Евгений Стерх

Бард

Выражаю благодарность барду Владимиру Высоцкому за песню «Солдаты группы Центр»

Хороший… Плохой… Главное – у кого ружье!

«Зловещие мертвецы», часть III «Армия Тьмы»

Пролог,

написанный Деометрией Жижикой, фельдъегерем на службе лорда Александера Питта, Порт-Хлост, графство Питица

Когда Жюльен Петит был уже легендарным бардом и бродячие кукольники давали представления, в которых он являлся одним из главных героев, а мамаши рассказывали малышам сказки на ночь, в которых Жюльен верхом на драконе освобождал прекрасную принцессу, я встретил старика-барда на ярмарке в Порт-Хлост. Двое мальчишек бежали к полосатому полотняному балагану, и один другому кричал на бегу:

– Жюльен приехал! Жюльен приехал! Он поет в балагане Одрика!

Я еще усмехнулся тогда – за Жюльена выдавал себя каждый второй бродячий бард на Северном тракте, хотя я сам вообще сильно сомневался в его существовании. Но поскольку письмо нотариусу, с которым лорд Александер послал меня в Хлост, я уже передал и заняться мне было нечем, из любопытства да еще из какого-то озорства я пошел за мальчишками. Хотелось взглянуть на того, кто с таким бесстыдством выдает себя за героя сказок, никогда не существовавшего на самом деле, как я думал.

Однако, уже подходя к балагану, я почувствовал будто бы укол в самое сердце – небольшой балаганчик Одрика был забит до отказа и не вмещал всех желающих послушать барда. Любители бардовской песни теснились на улице у входа и заглядывали за занавеску, пытаясь что-то там разглядеть. Из балагана доносились чистый, хотя и не выдающийся, голос и звуки мандолины.

В сказках и балладах о приключениях Жюльена мне, как и вам, наверное, приходилось слышать о неких волшебных вещах, которые делали его великим бардом, – мандолина эльфов, волшебный напиток парсикамских магов, пузырек с драконьей кровью и так далее. Забегая вперед, скажу, что отчасти все это правда – и мандолина Жюльена действительно была сделана руками эльфов, и напитки он тоже вкушал, самые разнообразные, хотя предпочитал сладкое красное вино, и насчет драконьей крови – не совсем выдумки. Но не это делало его великим бардом. Мне, конечно, не раз приходилось наблюдать выступления бродячих артистов, в том числе и тех, кто выдавал себя за Жюльена. У некоторых из них и инструменты были получше, и голоса – без всяких волшебных напитков – намного сильнее и красивее. Но, глядя на них, каждый сразу понимал – это подделка, не настоящий Жюльен. Не было в них ничего особенного, легендарного, чего-то такого, что непременно должно быть у легендарного барда.

Услышав голос в балагане, я сразу почувствовал – это голос настоящего Жюльена. Я отказывался в это верить, но ноги уже сами несли меня в балаган, я протискивался сквозь толпу, благо куртка графского фельдъегеря вызывала у собравшихся здесь крестьян бессознательное почтение и они расступались передо мной. Голос этот не был ни особенно звонок, ни удивительно красив или глубок – чистый, но не выдающийся. Между нами говоря, некоторые высокие ноты великий бард явно недотягивал, и я не уверен, что у него было так уж все хорошо с музыкальным слухом. Но как он пел! Сколько энергии, задора и веселья было в этом голосе! Какая волна радости и счастья шла от этого человека! Крестьяне в балагане стояли с блаженными улыбками на устах, словно улыбались невольно, как зачарованные, и пытались пританцовывать в такт незамысловатой в общем-то музыке. Стояли они плотно, так что танцевать не получалось, и толпа только покачивалась и задорно подрагивала в такт песне.

Ту песню теперь уже знают все – жюльеновская стилизация под крестьянскую плясовую, о том, как глупый хозяин продавал корову за медный грош. Любой крестьянин в первом попавшемся трактире на Северном тракте вам споет эту песенку после третьей кружки пива. Но тогда, в балагане старого Одрика, песня исполнялась чуть ли не впервые и имела особенный успех. Теперь уже мало кто помнит, что в те времена граф Николас Брэд, сюзерен моего лорда Александера Питта, или Рогатый Ники, как втихую называли его крестьяне, ввел дополнительный налог на крупный рогатый скот – как раз тот самый медный грош. Так что песенка была с подтекстом – Жюльен просто издевался над графом, и все в балагане это понимали. А кто не понял сразу, до того дошло чуть позже. Примерно месяц или два Жюльен бродил тогда по Северному тракту, распевая, среди прочих, и эту песенку. Через три месяца ее горланил уже каждый мальчишка в самой захолустной деревне, а над графом начали открыто насмехаться. Еще через три месяца, собравшись в графском замке, дворяне графства сместили графа Николаса и посадили на престол молодого графа Алекса, сына Ники и большого приятеля моего лорда Александера. Впрочем, прямого отношения к дальнейшему повествованию эта история не имеет.

Жюльен сидел прямо на стойке Одрика, на которую старикан выставлял пивные кружки, играл на той самой эльфийской мандолине и при этом широко, радостно улыбался. Вдобавок к тому он во время исполнения ухитрялся словно бы пританцовывать – пожимал плечами, покачивал торсом и елозил задом по стойке. Помимо этого великий бард еще и корчил рожи – подмигивал, кривил губы, хмурил брови и даже показывал язык. Но самое главное – он сам был захвачен своей песней. Видно было, что Жюльен получает удовольствие и веселится едва ли не больше всех. Веселье просто шло от него волной, оглушало стоявших в балагане и выкатывалось за его пределы, разнося по всей ярмарке невидимые флюиды и сигналы – Жюльен здесь, будет весело!

Да простят мне читатели мою самонадеянность, но, думаю, в этом и состоял весь секрет великого барда – он пел не ради куска хлеба, не ради сомнительной славы, а потому что ему это нравилось. Он хотел веселиться и веселился, источая свое веселье на все вокруг.

Впрочем, я забегаю вперед. В тот момент, войдя в балаган и увидев человека на стойке, я уже чувствовал, что это – настоящий Жюльен, но все еще отказывался в это верить. И как мне было верить в это, если единственное, более или менее ясное свидетельство о существовании Жюльена, которое попадалось мне на глаза в бумагах лорда Александера, относилось ко времени семидесятилетней давности! Причем, судя по бумагам, Жюльен в то время уже был совершеннолетним и состоял в гильдии бардов. То есть, если передо мной действительно сидел тот самый легендарный Жюльен, ему должно было бы быть лет около девяноста. А мужчина, распевавший во все горло песню верхом на пивной стойке, выглядел лет на пятьдесят, может быть, пятьдесят пять, не больше! Это просто не мог быть Жюльен.

Мужчина на стойке веселился, словно насмехаясь над моим неверием, и распевал:

За медный грош продам, а грош пропью!

На кой она, рогатая, нужна!

Пойду сегодня ночью к шинкарю —

Он мне за грош нальет стакан вина!

Я смотрел на него во все глаза. Сначала я видел как бы его всего сразу, не разбирая деталей, – веселый, озорной, подвижный, со смеющимися, прищуренными глазами моложавый старикан – короткие с обильной проседью волосы и глубокие морщины на лбу выдавали уже не юный возраст барда. А затем я обратил внимание на его куртку – потертую, но еще крепкую кожаную куртку с медными застежками в виде трилистника. Невзрачная в общем-то вещь, на такую не обратишь внимания и у старьевщика, если не знать одной детали. Такие невзрачные куртки с медными застежками-трилистниками делали на продажу подмастерья великих магов Парсикама. Я однажды уже видел такую на одном из гостей моего лорда. Он хвастался ею, как великим трофеем, и говорил, что заплатил за нее целую тысячу золотых. Ветхая на вид куртка была изготовлена с применением магических ритуалов и особых материалов. Прочность куртки практически равнялась прочности легкой кольчуги – она выдерживала удар обычного, без магических свойств, ножа и попадание стрелы со ста шагов. Но в отличие от кольчуги она весила гораздо меньше, ее можно было носить как самую обыкновенную одежду, не вызывая никаких подозрений. Очень удобная вещь для тех, кто не хочет привлекать к себе лишнего внимания, но опасается за свою жизнь, особенно в странствиях. Ни для кого не секрет, что одетый в кольчугу лорд в любой таверне вызовет интерес нечистых на руку людишек – если прикрыт броней, значит, имеет что-то ценное и опасается за свою жизнь. А старая потертая куртка не привлечет внимания даже самого неразборчивого грабителя.

Разглядев куртку барда, я невольно поднял глаза к его лицу и встретился взглядом с этим человеком. Его прищуренные глаза по-прежнему смеялись, словно бы он прочел мои мысли и теперь насмехается над моим «открытием». Не могу быть уверен, но мне и теперь кажется, что он тогда все прочел в моих глазах – и сомнение в его «подлинности», и удивление его видом, его возрастом, и узнавание магической вещи, которую мог себе позволить только очень богатый человек. Или тот, кто всю жизнь провел в странствиях и снял ее в качестве трофея с убитого врага. От этого взгляда меня бросило в жар, щеки мои запылали, а Жюльена, похоже, это развеселило еще больше.

Когда Жюльен допел, зрители стали хлопать, кричать и свистеть от восторга, а старый Одрик поднес Жюльену стакан из черного непрозрачного драконьего стекла. Бард отпил из него, кивнул Одрику. Со всех сторон послышались голоса:

– Давай, Жюль!

– Спой еще!

– Еще раз про корову!

– Что-нибудь еще спой!

Жюльен в ответ поднял свой стакан и весело подмигнул в толпу:

– Сейчас-сейчас! Только горлышко промочу!

И тут же толпа словно очнулась. Со всех сторон к стойке потянулись руки с монетами и раздались голоса:

– И мне горло промочить!

– Одрик, давай пива! Пива мне!

– Наливай, старик!

И Одрик на пару со своей дочкой Фридой стали метать на стойку кружки с пивом, едва поспевая собирать медяки. Что ж, подумал я, Жюльен это или нет, но бард авторитетный и уверенный в себе. Он не стал выставлять перед собой шляпу, как нищий для подаяния, он договорился с трактирщиком – петь в его заведении для привлечения клиентов. За определенную плату, конечно. И, похоже, у обоих сегодня будет удачный вечерок – торговля у Одрика шла бойко, как никогда. Я снова встретился глазами со старым бардом и снова увидел в этих глазах лукавую усмешку, будто он читал мои мысли и эти мысли его веселили. Словно подтверждая мою догадку, Жюльен подмигнул и сделал мне салют стаканом. Кто-то обернулся ко мне. Чувствуя, что краснею, я готов был выбежать на улицу от стыда, но неведомая сила прочно удерживала меня на месте.

А Жюльен тем временем отставил стакан, снова взял мандолину и запел:

Если горло не промочишь,

Может ссохнуться оно.

Потому с утра до ночи

В кабаке мы пьем вино!

А вино иссякнет в бочке —

Станем пиво выпивать!

Только жаль – шинкарь не хочет

Пену с пива обдувать!

И нестройный хор уже порядком захмелевших голосов изо всех углов балагана подхватил вместе с бардом припев:

Эй, хозяин! С кружки пену сдуй!

Да налей полнее, старый обалдуй!

Для просохших глоток влаги не жалей!

Пополнее в кружки пива нам налей!

Пополнее в кружки пива нам налей!

Даже старый Одрик, раскрасневшийся от усердной работы, улыбнулся в зал и сделал вид, что сдувает с пивной кружки пену. Незамысловатый этот жест вызвал в разгоряченной толпе дружный хохот и неподдельный восторг, близкий к экстазу.

В таком вот духе веселье продолжалось все дальше и дальше, набирая обороты. Я не слишком-то привык к крестьянским праздникам; в поместье моего лорда менестрели на торжествах больше пели рыцарские баллады. Но уже через какое-то время с удивлением ловил себя на том, что начинаю приплясывать под незамысловатые мелодии крестьянских песен, а однажды на мне даже повисла крупная крестьянская девушка, протискивавшаяся мимо, и с ошалевшими глазами попыталась протанцевать со мной несколько па в обступившей нас толпе. К собственному удивлению, я с радостью попытался подстроиться под ее разгоряченный галоп, но у нас, конечно, ничего не вышло. Пока я вместе со всеми хохотал над этим неуклюжим танцем, девушка протиснулась куда-то мимо, и я почти расстроился. Но тут снова поймал веселый взгляд барда и опять смутился.

Когда, казалось, веселье достигло предела, за которым начнутся неуправляемый разгул, разврат и погром, вошедшие в экстаз зрители уже готовы были сотворить что-то безумное, Жюльен вдруг поднял свой черный стакан, произнес:

– А теперь я хочу выпить за наших предков, павших в великих битвах прошлого! – и залпом выпил содержимое стакана. На секунду повисла неловкая тишина, а потом кто-то рявкнул:

– За предков! Одрик, наливай!

И снова потный Одрик с Фридой стали метать на стойку кружки, а Жюльен тем временем запел старую балладу о рыцаре Роланде, павшем на пути к Башне Тьмы:

Сокрыта на лоне туманных равнин

Высокая Тьмы Цитадель.

Но Роланд Отважный сквозь пепел и дым,

Благую преследуя цель,

Вступает во Мрак и на ощупь бредет,

Сжимая меча рукоять.

И светит ему, и чело его жжет

Проклятия злого печать…

Слушатели растерялись всего на секунду, а Жюльен тут же завладел их вниманием и увлек его подальше от опасных мыслей о разгуле и разрушении. Голос его звучал проникновенно и даже дрожал в особо трепетных местах вроде:

…Но башня пуста, лишь лоскутья Мечты,

В истлевшую ткань обратясь,

Зловонною кучей лежат у плиты…

– и так далее. Эльфийская мандолина наконец-то показала свой чарующий голос – извлекаемые из нее бардом звуки сплетались в ажурную вязь, словно тончайшее кружево паутины какого-нибудь магического паука. Паутина эта тонко, но все плотнее и плотнее окутывала сознание слушавших мандолину, похищая их разум, волю и погружая в мир волшебных видений. Я сам, сотни раз слышавший эту балладу в главной зале поместья, был зачарован исполнением Жюльена. Я словно бы перенесся на те самые туманные равнины и уже почти видел рваные клочья тумана, уже начал щурить глаза, высматривая шпиль темной башни вдали, но тут мелодия плавно угасла. С трудом вернувшись к реальности, я увидел, что все посетители балагана, так же как и я, застыли в каком-то трансе. Даже Одрик стоял не шевелясь, держа на весу полную пивную кружку. И только Жюльен по-прежнему усмехался своими прищуренными глазами.

– Ну, предками честь отдали! А теперь что? Еще разок про корову? – спросил он своих слушателей, вырывая их из объятий волшебного сна. И слушатели, медленно приходя в себя, лишь согласно кивали – давай, мол, что хочешь.

Угасшее было веселье снова начало разгораться, но опасный накал уже был снят. Жюльен снова пел, смеялся, шутил, рассказывал какие-то нелепые байки и корчил рожи. Где-то около полуночи, просидев на стойке часов пять, Жюльен отложил мандолину и лишь развел руками на протестующие крики:

– Завтра даже разговаривать не смогу, – и словно в подтверждение своих слов показал на горло. Недовольные еще какое-то время поныли, но Жюльен лишь улыбался им в ответ. Он слез со стойки, и народ постепенно начал расходиться, не забывая, впрочем, взять на посошок еще по кружке пива. Я неожиданно обнаружил себя стоящим посреди полупустого балагана с дрожащими от усталости ногами и в полном смятении чувств. Я ужасно устал, но одновременно чувствовал себя почти счастливым. Подняв глаза, я обвел ими заведение и обнаружил Жюльена за одним из столиков в дальнем углу балагана. Он жестом приглашал меня к себе за столик, указывая на свободный стул.

– Присаживайтесь, господин фельдъегерь, – скорее прочел по его губам, чем услышал я шепот барда. Послушно, словно автомат, я подошел и сел на указанное мне место. Рядом тут же появилась раскрасневшаяся, вся мокрая от пота и пива Фрида и поставила передо мной кружку пенного напитка:

– На здоровье.

Пробормотав благодарность, я поднял глаза на Жюльена и снова встретился с ним взглядом, уже совсем близко. Они по-прежнему улыбались, эти глаза, но теперь я видел – это глаза глубокого старика, пусть даже живет он в относительно молодом теле.

– Что вас так взволновало, господин фельдъегерь? – спросил меня Жюльен. – Я весь вечер приглядывал за вами – вы словно сам не свой. Ошалевший какой-то. Что вас беспокоит?

– Как? – только и смог выговорить я сразу. Жюльен изумленно приподнял бровь, ожидая продолжения. И я продолжил: – Как… вы здесь? По моим подсчетам, вам должно быть лет девяносто, может быть, чуть-чуть меньше! А вы выглядите на пятьдесят… – сказал я и увидел грустную улыбку барда. Правда, теперь он выглядел старше на целый десяток лет – концерт его вымотал. – Ну, на шестьдесят, – поправился я. – Как? Сколько вам лет на самом деле? И вы ли это? Я имею в виду, вы тот самый Жюльен Петит?

Какое-то время он помолчал. Его стакан черного драконьего стекла был с ним, и он отхлебнул из него, а затем сказал:

– Мне сто пятнадцать лет. Я так давно живу на свете, что начал путать события, отстоящие друг от друга на десяток-другой лет…

– Но как?! – снова задал я этот вопрос.

– О, это очень давняя история, – ответил Жюльен. – Время уже позднее, вы, я вижу, порядком устали… вы уверены, что хотите ее услышать?

Я лишь кивнул в ответ. В душе моей поднялось полнейшее смятение, и мысли понеслись в моей голове вскачь, обгоняя одна другую. Меня посетило чувство, что сейчас я прикоснусь к настоящей Тайне, стану свидетелем чего-то необычайного.

Дальнейший рассказ великого барда Жюльена Петита я привожу ниже, восстановив и записав его по памяти, в меру своих слабых литературных сил. Потому прошу простить мне недостатки моего литературного стиля и отнести их на отсутствие опыта литератора. Если же вы, мой благородный читатель, найдете ниже приведенное повествование захватывающим, прошу отнести это на счет выдающегося таланта рассказчика великого барда.

Писано – Порт-Хлост, 14-го числа летнего месяца Маргидора в год 3252 по летосчислению Файерана

Рассказ достойного Жюльена Петита, Великого Барда, магистра гильдии бардов, благородного рыцаря ордена дракона.

Глава первая,

повествующая о том, как достойный Жюльен узнает о злодействах на Северном берегу и известие это вызывает у него праведный гнев

История эта началась, дай бог памяти, году в пятьдесят втором – пятьдесят третьем (достойный бард имеет в виду год 3152 по летосчислению Файерана – здесь и далее примечания Диометрия Жижики, записавшего эту историю). Я уже целый год учился в академии гильдии бардов, которую мы в шутку называли «бардель», и даже успел несколько прославиться в этом заведении. Академия эта и по сей день размещается в городе Абадилле – центре графства Прокс.

В те времена ученики академии, будущие барды, каждый год, уходя на летний отдых, выбирали себе задание, которое должен был одобрить их наставник. Например, написать пьесу из современной жизни или исторический трактат, трактат о свойствах целебных трав, о нравах жителей какой-нибудь отдаленной местности и так далее. Изначально, как мне удалось установить из давних документов, академия задумывалась как школа странствующих бардов. В уставе гильдии бардов само понятие «бард» определяется так: «Странствующий менестрель, актер либо научный изыскатель, собирающий свидетельства об отдаленных местах и удивительных событиях, описывающий обычаи неведомых народов и замечательные подвиги героев». Другими словами, барды изначально были призваны стать хранителями знаний, собирать их и накапливать, как скупец складывает в ларчик медяки. Само собой, для сбора всевозможных сведений необходимо было постоянно странствовать – посещать отдаленные места, встречаться со свидетелями замечательных событий, «…а прежде всего – стремиться лично засвидетельствовать необычайные происшествия и подвиги героев» – так сказано в уставе. Устав предписывает барду «…при всякой возможности стремиться войти в товарищи к героям, задумавшим исключительное предприятие. А если такой возможности не представится – попытаться сопровождать героев тайно». Наша гильдия изначально была задумана как организация романтиков и авантюристов, при всякой возможности ищущих неприятностей на свою филейную часть, для того чтобы потом эти неприятности и сопровождающие их события детально описать. Форма описания приветствовалась тогда любая – рыцарская баллада, пьеса для уличного театра, научный трактат – как самому барду будет удобно. Главное – записать как можно больше событий, сохранить их для потомков.

Конечно, при таком образе жизни барду нужны были разнообразные знания и умения. В первую очередь, конечно, грамота – умение писать и читать тексты, причем не только на языке людей, но и высоким слогом, коим иногда пользовались эльфы, и на языке орков Восточных земель. Конечно же, музыкальная грамота, пение и актерство, ибо устав запрещает бардам «добывать себе пропитание иными способами, кроме как исполнение песен, представление пьес, наставничество в письменных науках, участие в опасных предприятиях на компанейских условиях, а также писание писем и прочих документов». Задумано все это было с благородной целью, дабы совместить приятное с полезным – предоставить возможность бардам добывать хлеб насущный и заставить их выполнять свое основное предназначение – собирать и хранить Знание. А для того чтобы бард мог уверенно чувствовать себя в походах и опасных предприятиях, ученикам преподавали фехтование, верховую езду, причем не только на лошадях, но и на единорогах, ящерах темных эльфов и волках восточных орков. Мы изучали основы травничества и то, что называют «магией бардов», хотя назвать эту науку «магией» с полным правом нельзя. На самом деле это что-то среднее между искусством музыканта, певца и настоящей магией. Но к этому предмету мы вернемся чуть попозже.

Многие из нас пошли в барды не только потому, что имели к нашему ремеслу какие-то склонности. Нас манил еще и дух романтики, авантюризма, тех самых опасных предприятий, которые были воспеты в сотнях бардовских песен. Мы мечтали о подвигах, дальних походах, боях с орками и морскими пиратами, о великих битвах с демонами Мрака. В академии у нас подобралась группа таких вот отъявленных романтиков и авантюристов, которые, собираясь по вечерам, строили планы будущих «опасных предприятий». В свою очередь, нам противостояла группа прагматиков, как сами они себя называли, хотя я бы счел их скорее циниками.

Со времен образования гильдии, да и самой академии, многое изменилось. Из разрозненных одиночек, небольших групп авантюристов барды превратились в огромную сеть, со своей иерархией, со своими магистрами и казначеями. В нашей гильдии, как, впрочем, и в любой организации, со временем началась борьба за власть, интриги, карьеризм, приспособленчество. Формально следуя букве устава, уже далеко не все барды следовали его Духу, основной цели, для которой была создана гильдия, – собирать и хранить Знание.

Вот и некоторые ученики в академии видели прежде всего теплое место, где совершенно бесплатно можно было получить сносный кров и кусок хлеба, а далее, приобретя кое-какие умения, устроиться на еще более теплое место. Например, смотрителем какой-нибудь библиотеки или архива, репетитором к деткам богатого лорда, менестрелем к такому же лорду или, на худой конец, писарем в нотариальную контору. Как я уже говорил, они называли себя «прагматиками» и противопоставляли себя нам, «романтикам». И это было бы еще ничего, но подобное положение сложилось гораздо ранее нашего прихода в академию. Из года в год в академии все яснее обозначались два этих лагеря, и мы лишь приняли эстафету от старших товарищей. Более того, к тому времени, когда мы стали учениками, некоторые из наших наставников уже были представителями того или иного лагеря – «романтиками» и «прагматиками». Понятно, что наставники-«романтики» были больше расположены к нам, таким же оболтусам, как и они в молодости, прощали нам мелкие пакости и гордились нашими успехами. Наставники-«прагматики» – наоборот, сочувствовали враждебному лагерю.

Когда пришло время первый раз выбирать себе задание на лето, мы, «романтики», бросились изобретать самые невероятные приключения – от похода к пиратским заводям Южных морей до объявления войны оркам, на востоке. Однако большинство наших планов разбилось в пух и прах о непробиваемый прагматизм нашего старшего наставника, барда Хуго, который наставлял нас в травничестве и магии бардов. Под каждое предприятие он требовал обоснование, расчет сил и средств. В Южные заводи? Прекрасно! Какое понадобится снаряжение? Где его взять? Сколько оно стоит? Сколько будет стоить аренда кораблей для предприятия? Сколько понадобится человек, чтобы его осуществить, чем их кормить и вооружать и, самое главное, какова причина и цель военного вторжения в заводи? Он просто разбивал нас своими вопросами вдребезги.

Что касается «прагматиков», они над нами здорово тогда поиздевались – разного рода шуточки, смешки, обидные клички, вроде «предводитель голозадого пиратства», – их сарказм мы оценили в полной мере. «Прагматики» в отличие от нас ничего грандиозного не выдумывали. Они задавали себе какие-нибудь научные изыскания в библиотеке академии, вроде анализа текстов древних баллад, составления географических карт малоизвестной местности по имеющимся схемам. Им, правда, тоже не всегда везло, поскольку на совете наставников «романтики» зачастую легко доказывали, что никакой практической пользы или серьезного значения такие работы иметь не могут. Особенно усердствовал в изобличении «этих архивных кротов», как он их называл, наставник Митко, который наставлял нас в фехтовании и верховой езде. Уж он-то был романтиком и авантюристом в полной мере, о чем свидетельствовали многочисленные шрамы на его лице, руках и на груди. Наставник Митко был твердо уверен, что место барда – на проезжем тракте, в пути, а не в архиве или канцелярии.

В конечном итоге, когда все сроки выбора задания проходили, наставник предлагал своим незадачливым подопечным два-три задания на выбор. Обычно это был сбор сведений, слухов и их проверка где-нибудь в не очень отдаленной местности, о чем-нибудь не слишком важном – падеж скота, массовые драки, иногда – засуха, голод, воровство местных чиновников. Выбирать, конечно, было особенно не из чего, но приходилось – задания определял магистрат, эти сведения были ему для чего-то нужны, а любой несогласный в пять минут покидал не только стены академии, но и гильдию вообще. Со всеми вытекающими последствиями – без охранного знака гильдии менестрель много не заработает, ему просто не дадут, да и ни в один приличный дом на службу не примут.

Таковы были нравы, царившие в академии в годы моего там обучения, из-за которых мы с товарищами и прозвали академию бардов «барделем».

В то первое лето, пережив разгром наших грандиозных планов наставником Хуго и издевательства со стороны «прагматиков», многие мои товарищи безропотно приняли задания, предложенные наставником, и на том успокоились. Но я успокоиться не мог – почувствовал себя оскорбленным до глубины души. Из упрямства и самолюбия – «Я им всем докажу, они еще узнают!» – я стал разрабатывать план самостоятельной экспедиции. Просиживал по ночам в библиотеке, ходил по городским тавернам, прислушивался к разговорам, выискивая какой-нибудь подходящий для себя слух, известие об опасных предприятиях. Время, проведенное тогда в библиотеке, не пропало даром. Во-первых, я неплохо изучил географию Файерана, а во-вторых, начал ориентироваться в том, где можно найти что-то по-настоящему опасное и неизведанное, а где все уже давно изведано.

Подходящий слух нашелся – экспедиция из двух кораблей в одном из южных портов собиралась направиться к легендарному острову Фрунжима, обители западных эльфов, который и неизвестно доподлинно существовал ли вообще. Единственная проблема состояла в том, что времени до экспедиции оставалось совсем немного – около месяца. И за это время мне необходимо было преодолеть около тысячи лиг в неблагоприятных условиях. К тому же нужно было составить грамотную записку для совета наставников и убедить их выделить мне немного денег на это путешествие – сам я не мог собрать нужной суммы, как ни рассчитывал свои затраты.

Записку я тогда составил и, несмотря на категорический отказ наставника Хуго одобрить мое задание, добился, чтобы его рассмотрели на совете. После жарких дебатов на этом самом совете, где наставник Митко едва не накинулся с кулаками на наставника Хуго, мое задание все же одобрили и выделили немного денег. Уже тогда, еще не отправившись в путь, я стал знаменитостью в академии: единственный со своего курса отправился в самостоятельную экспедицию – настоящую Экспедицию.

Я успел на корабль и попал на остров Фрунжима, и это стало первым в моей жизни настоящим опасным предприятием. Возможно, если судьба сведет нас снова, я расскажу вам эту историю. Сейчас нам важно другое – последствия той моей первой экспедиции. Я вернулся из нее с целой горой трофеев: привез первую свою магическую вещь – перчатки с особыми свойствами, длинный эльфийский нож, новые сапоги и плащ, да много чего еще, в том числе и первый свой боевой шрам – на правой руке. Но самое главное – я привез карту.

По ходу своего путешествия я, согласно плану экспедиции, утвержденному советом, делал записи о нравах и обычаях тех мест, где приходилось бывать, а также зарисовки местности, особенно береговой линии, мелей, кроме того, дорог, троп, горных перевалов. Эльфы, с которыми мне довелось пообщаться на острове, заинтересовались этими записями и предложили сделку. Они предложили сделать им подробные копии своих записей, возможно, дополнив их по памяти недостающими деталями, а они эти мои заметки-зарисовки наложат на свою, уже имеющуюся карту, подправят ее, если обнаружат неточности. И копию этой вот исправленной карты они передадут мне. Я удивился по глупости: «Зачем она мне?» Эльфы посмеялись надо мной и сказали, что любой капитан в Южных морях, не торгуясь, отдаст за такую карту как минимум сотню золотых. И оказались правы. Получив карту и кое-как сделав с нее копию, я легко продал ее капитану своего же судна за полсотни золотых. Это было удачной сделкой, поскольку еще полсотни капитан требовал с меня за проезд на его посудине.

По возвращении в академию меня ждали восторженный прием моих товарищей-«романтиков», теплый прием наставника Митко и холодная ненависть моего старшего наставника Хуго. И он, наверное, выжил бы меня из академии, не пойди я сразу по приезде к казначею академии – магистру Тибо. Тибо был не слишком известным бардом, может быть, одну-две его песенки и распевали на Северном тракте, но не более. Кроме того, я не уверен, что он и их-то написал. Зная Тибо, смело могу предполагать, что он мог их и купить у другого, более талантливого, но менее оборотистого барда.

У Тибо не было таланта барда, но у Тибо был талант торговца. Тибо умел выгодно продавать те Знания, которыми академия располагала в огромных количествах, но не умела реализовать. Тибо умел. Он продавал свитки с описанием ритуалов вызова дождя, трактаты по обнаружению руд, описания различных технических средств и прочее, прочее, прочее. У него буквально был нюх на покупателей, он умел предложить товар и убедить покупателя, что товар ему просто необходим. А поскольку штат академии постоянно увеличивался, медленно прибавлялось и число учеников, Тибо был нужен непрактичным бардам как воздух. Магистр Тибо обеспечивал расходы академии сначала как помощник верховного магистра, потом – как полноправный магистр. А со временем магистр Тибо приобрел право самостоятельно, без верховного магистра, рассматривать заявки магистрата на выделение средств, а с этим правом – огромное влияние. Фактически Тибо тогда был вторым человеком в академии, после верховного магистра Арилага.

Я еще мало разбирался в официальной и реальной иерархии академии, потому к Тибо зашел почти по-свойски, как к рядовому наставнику. Зашел и сказал:

– А у меня кое-что есть для вас! – и, показав ему карту, полученную от эльфов, предложил делать с нее копии и продавать капитанам. Тибо почуял выгоду сразу, едва только увидел карту у меня в руках. Глазки его сощурились, зубы обнажились в каком-то оскале, он стал рассматривать карту, слушал мои пояснения и приговаривал:

– Так-так, интересно… – А потом вдруг спросил: – Чего ты хочешь за это?

Я был молод, наивен, мне было неизвестно, что каждый стоящий трофей, принесенный из странствий, барды в нарушение устава передают Тибо не просто так, а за плату, и уже давно. Я искренне верил, что все, добытое мною в странствиях, принадлежит гильдии, так же как и я сам могу воспользоваться любым из трофеев любой экспедиции, если будет нужда. На самом деле, конечно, все обстояло совсем не так.

А тогда я лишь пожал плечами и сказал что-то вроде того, что добывать трофеи для гильдии – мой долг, мне ничего не надо и все такое. Тибо посмотрел на меня с недоумением, потом усмехнулся и сказал:

– Конечно, это так. Но заметь – ты один со всего курса отправился в настоящую экспедицию, да еще совершенно самостоятельно! И ведь добыл действительно ценный трофей! Разве тебя не нужно поощрить за это?

Я снова лишь пожал плечами. А Тибо, сообразив, что имеет дело с наивным мальчишкой, быстренько заключил со мной очень простой договор. Мы условились, что я буду согласовывать с Тибо планы всех своих последующих экспедиций и принимать во внимание его пожелания относительно трофеев. А он в благодарность за это будет оказывать мне определенную помощь.

– Ну вот, например, – сказал Магистр, – тебе же нужно будет писать отчет об экспедиции? И он будет объемным, этот отчет, займет не одну страницу, так? А где ты его будешь писать? В общей спальне, где кроме тебя еще девять горлопанов? – спросил магистр. Я растерялся, поскольку подумать об этом еще не успел. Но, подумав, сообразил, что Тибо прав – мы жили в комнатах по десять человек, и там не то что отчет писать, иногда разговаривать было невозможно – приходилось кричать, такой шум стоял. С удовольствием наблюдая мой растерянный вид, Тибо заключил: – Ну вот. А я смогу устроить тебе отдельное помещение. Квартиры магистра, конечно, не обещаю, но каморку на чердаке гарантировать могу. Как, по рукам?

Он еще спрашивал! В те времена отдельная каморка казалась мне непозволительной роскошью, пределом мечтаний. Пораженный щедростью магистра, я лишь кивнул в ответ.

– Отлично! – обрадовался Тибо. – Только маленькая просьба, – добавил он на прощание. – Когда закончишь отчет, покажи его сначала мне, ладно?

С того дня Тибо стал моим покровителем. И Хуго, как бы сильно он ни ненавидел меня, посрамившего «прагматиков», оставалось держать свое недовольство при себе.

Написание отчета действительно оказалось делом непростым, но очень увлекательным. Днем я проводил время на занятиях, а по вечерам в своей собственной «квартире» – малюсенькой каморе под крышей академии – писал отчет. Принявшись за этот труд, я обнаружил, что мне не хватает знаний для того, чтобы грамотно описать все увиденное и пережитое мной. Например, проходя через край, населенный скотоводами-дайками, я имел возможность наблюдать их свадебный обряд, который теперь и описывал. Но я не знал, как, например, называются жилища дайков, старшины их поселений, некоторые предметы быта, оружие. Через земли скотоводов я шел быстро – мне нужно было торопиться на отплывающий корабль, поэтому многого узнать просто не успел. А без этих знаний отчет выглядел убого; получалось что-то вроде: «Тот мужчина, который был в деревне самый главный, взял ту штуку, на которую был прикреплен тотем племени, и произвел ею круговое вращательное движение». Мне и без гадалки было ясно, что совет наставников разорвет меня за такой отчет. Приходилось восполнять пробелы в своих знаниях.

Старый книжный червь, хранитель библиотеки бард Серго Ажан, уже привык к моим ежевечерним визитам, даже стал благосклонен ко мне. А покровительство Тибо еще и добавило этой благосклонности, поскольку вызванный к казначею хранитель во время разговора о том, что «надо бы посодействовать этому резвому мальчику», то есть мне, ухитрился выпросить у нашего торговца какую-то сумму на ремонт библиотеки. Так что Ажан меня теперь встречал с распростертыми объятиями и даже позволял брать некоторые, не особо ценные книги к себе в каморку.

Каморка была моей особой гордостью, моим обиталищем, моим личным пространством. Здесь хранились мои вещи, на стене висел купленный у дайков охотничий лук, здесь за своим собственным письменным столом я проводил ночи напролет за чтением и писанием отчета. Стол этот со временем оказался завален бумагами, книгами, закапан свечным воском, кое-где присыпан хлебными крошками и залит вином – остатками поспешных трапез. Как выяснилось позже, это было его нормальное состояние.

Помимо необходимых мне знаний в своих изысканиях я открыл и множество других, не нужных мне на тот момент, но чрезвычайно увлекательных сведений. Порою, увлекшись чтением очередной книги, я совершенно забрасывал отчет и возвращался к нему лишь тогда, когда дочитывал эту книгу. Так, например, меня увлекли «Описание обычаев драконов Диких земель», «История некромантии», «Интриги королей орков», да и многое другое. Благодаря этим, вновь приобретенным знаниям я совершенно случайно получил небольшой заработок, который мне весьма пригодился.

В то время я был увлечен одной молодой особой, что служила в магической лавке в районе ремесленников. Несмотря на свою занятость отчетом, я то и дело сбегал в город, дабы повидаться с этой особой, даже ухитрялся писать ей восторженные стихи и передавать в небольших, но каллиграфически выписанных записках. Девица меня своим вниманием не баловала. Насколько я понимаю, она обладала кое-какими магическими способностями (иначе просто не могла бы работать в той лавке) и мечтала выйти замуж за дипломированного мага. А маги, как известно, к бардам относятся с легким презрением, как к несостоявшимся магам, магам-недоучкам, магам-неудачникам. Это, конечно, в корне неверно, но таково их расхожее мнение. Вот и девица хоть и принимала мои записки, маленькие подарки, но провожать домой себя не позволяла, а уж сходить со мной на танцы – и подавно не могла. В расстроенных чувствах после неудачного свидания я отправлялся в небольшую таверну неподалеку, где, если водились деньги, выпивал кружку-другую пива.

И как-то раз, сидя в таверне, я услышал разговор двоих ремесленников о магических городах Парсикама с их Серебряными башнями. Конечно, дела мне не было до этого разговора, но один из ремесленников столь невежественно рассуждал об этих городах, так лживо их описывал, что я, несмотря на смятение чувств, не удержался и встрял в разговор:

– Все это – полная чушь. Магические города Парсикама подробно описаны в книге барда Фловеля «Трактат о Серебряных башнях», и все там совершенно не так, как вы, любезнейший, рассказываете. Фловель провел около семи лет, странствуя по Парсикаму, и его описания очень подробны. Серебряные башни вовсе не отлиты целиком из серебра. Это каменные сооружения магического предназначения, покрытые как бы чешуей из серебра. А сделано это потому, что серебро очень хорошо воспринимает некоторые виды Тонких Энергий, и потому внутри здания возникают благоприятные условия для проведения магических процедур…

Не только ремесленник, которого я перебил, но и его собеседник, да и вообще все присутствовавшие в таверне, разом замолчали и с интересом начали слушать мой рассказ. Обнаружив такое внимание к себе, я забыл на время даже о своем разбитом сердце и, увлекшись, стал подробно пересказывать книгу Фловеля. На это ушел целый вечер, а благодарная аудитория в конце моего рассказа поднесла мне кружку пива и куриную ногу в качестве гонорара.

Вскоре я вновь оказался в той же таверне, где ко мне с порога обратился один из завсегдатаев:

– Слушай, бард, расскажи-ка что-нибудь!

Другие посетители его поддержали и даже сразу поднесли мне кружку пива в качестве аванса за интересный рассказ. Я согласился, начал увлеченно что-то рассказывать. Мне самому тогда было интересно поделиться только что прочитанными книгами с другими. Я снова целый вечер что-то рассказывал ремесленникам, а потом кто-то из них спросил:

– Ну а завтра ты придешь?

Не помню, что я ответил, помню только, что посещать таверну у меня выходило три-четыре раза в неделю. И очень скоро выяснилось, что количество посетителей в эти дни в таверне увеличивается. Я стал своего рода аттракционом для местных ремесленников, бесплатным развлечением по вечерам. Вскоре хозяин таверны сам предложил мне небольшую плату за то, что я буду три-четыре раза в неделю выступать в его заведении. Со временем я уже не только пересказывал книги, но и пел песни, читал байки и лицедействовал. Расположения той девушки, с которой все началось, я так и не добился, зато прошел хорошую школу выступлений на публике и подзаработал денег. В дальнейшем мне все это очень пригодилось. Да и вниманием девушек я тоже не остался обделен. Крутобедрые и грудастые – кровь с молоком – дочки ремесленников хоть и не были столь утонченны, как моя возлюбленная из магической лавки, зато были проще, сговорчивей и смотрели на меня с нескрываемым обожанием.

Однажды я зашел к Тибо показать еще одну главу своего отчета и похвастался своим заработком. Тибо внимательно выслушал, задал множество уточняющих вопросов, ласково улыбнулся. А затем спросил: не понадобятся ли мне в моих будущих путешествиях Сапоги Странника, из кожи подземной гидры? Конечно, я не мог отказаться от таких сапог: легкие, прочные, ноги не устают и не потеют в них – можно пройти на десятки лиг больше, чем в обычных сапогах. А еще через месяц наиболее толковые ученики уже выступали практически по всем тавернам города и округи, половину своего заработка передавая Тибо. На лето наш магистр-казначей собрал целую бригаду учеников, которых отправил с гастролью по захолустьям в качестве летнего задания.

Тем временем отчет, несмотря на все препятствия в его написании, подходил к концу, на дворе стоял уже конец зимы, и пора было выбирать себе новое задание на лето. В «своей» таверне я всегда прислушивался к разным разговорам, слухам, проявлял интерес к любой информации. И вскоре ремесленники сами стали обращаться ко мне, стремясь поделиться любыми, порой дурацкими сплетнями: в лесу неподалеку живет ведьма, которая обращается в черную кошку, маги наводят порчу на молоко – оно скисает, в сосудах из драконьего стекла крепкое вино может воспламениться и прочая чушь. Но иногда среди вороха небылиц попадались по-настоящему ценные сведения.

Как-то раз двое моих постоянных «информаторов» – сапожник Жюв и ткачиха Эдита, едва я зашел в таверну, бросились ко мне и наперебой затараторили:

– Ты слышал?! Слышал?! Отравили солдат на Северном берегу! Отравили каким-то ужасным ядом! Они почернели и обуглились все, а перед смертью страшно корчились и кричали! Нет, не корчились, они бились в судорогах!

Жюв с Эдитой стали выяснять друг с другом, какой же ужасной смертью все-таки умирали солдаты, привлекая к себе внимание всех присутствующих. Я присел за ближайший столик и, поскольку уже имел некоторый опыт в таких делах, начал осторожно задавать уточняющие вопросы:

– Когда это случилось? Сколько солдат погибло? Откуда известно, что они отравлены, а не заболели, например? Или укушены змеями?

– Ха! Какие змеи в это время?! – усмехнулся Жюв. – Тем более на Северном берегу! Да там еще месяца три снег лежать будет! Нет, отравили солдат, точно!

– В тех местах появился новый торговец рыбой, – перебила его Эдита, – который подрядился по дешевке снабжать рыбой гарнизон. А как только солдаты померли, торговец-то… – Эдита красноречиво развела руками и даже присела, – исчез! Точно, он потравил солдат!

– Много солдат умерло? – продолжать спрашивать я.

– Да весь гарнизон! – тут же ответил Жюв, но я, зная его, усомнился в подлинности этих слов. – Все как один! Человек сто, не меньше!

Жюв не мог знать, что такие большие гарнизоны сегодня существуют только в крупных городах, а в крупном городе едва ли станут связываться с сомнительным торговцем рыбой. Тем более на Северном берегу, где этих торговцев пруд пруди. То есть подробностей ни Жюв, ни Эдита не знали, да я и не ждал от них большего. Теперь пришло время задать самый важный вопрос:

– А откуда известие, кто принес?

Оказалось, с севера приехал торговец, который регулярно покупал у Жюва с Эдитой товар, он этой новостью с ними и поделился. Задав для приличия еще несколько вопросов, я пустился в рассуждения о ядовитых видах рыб, о которых знал, честно говоря, не так и много. Ремесленники слушали внимательно, то и дело восклицая что-то типа: «Ну надо же! Не буду больше рыбу есть!» А я между тем подумал, что неплохо бы повидаться с тем самым торговцем, порасспросить бы его. Потрепавшись еще немного, отработав, так сказать, свою обязательную программу, я спел еще пару песен и решил, что могу уже уходить. Жюв с готовностью взялся проводить меня на постоялый двор, где остановился торговец с Северного берега, еще пара парней увязались за компанию, заинтересовавшись историей отравления гарнизона. Эдита же заявила, что она тоже причастна к истории, поэтому просто обязана пойти с нами. Такой вот делегацией мы и направились на постоялый двор.

Но еще не дойдя до постоялого двора, мы услышали какой-то шум, возню и крик:

– Держи вора!

Всей своей компанией мы бросились вперед и за первым же поворотом увидели того самого вора – в черной накидке и с платком, закрывавшим до половины лицо. Вор, среднего роста крепкий парень, бежал нам навстречу, что-то сжимая в руке. За ним следом, безнадежно отставая, бежал толстяк в теплой шубе и, бестолково размахивая руками, кричал:

– Держи его! Стой, негодяй! Отдай кошелек!

Мы рассыпались по всей ширине улицы, практически перекрыв ее. Один из парней, увязавшихся за нами, кажется, его звали Боб, – подмастерье в кузнице, высокий плечистый парняга с огромными кулачищами, – стал демонстративно закатывать рукава. Вор остановился, окинул нас взглядом, задержал взор на Эдите, оказавшейся у стены здания. Та, почуяв, что вор может попытаться прорваться через нее как самое слабое звено в нашей цепи, выставила перед собой скрюченные пальцы и оскалила зубы, предупреждая вора:

– Исцарапаю и укушу!

А толстяк тем временем, увидев неожиданную помощь, прибавил ходу и стал уже приближаться к похитителю кошелька, крича на бегу:

– А, попался, мерзавец! Вот я тебе сейчас!

Вор, очевидно оценив по достоинству угрозу Эдиты, решил не искушать судьбу, резко развернулся и побежал назад, прямо на толстяка, который за ним гнался. Только что храбрившийся преследователь, похоже, струхнул, сделал несколько шагов, по инерции остановился и неуверенно проговорил:

– Э-эй, ты чего? Эй, стой, не приближайся! – а потом вдруг истерически завопил: – Помогите! – и бросился наутек от вора, которого только что сам преследовал и обещал проучить. Мы, давясь от смеха, погнались за этой парочкой, словно на спортивных состязаниях – вор и его жертва впереди, как лидеры, мы впятером – чуть подальше. Причем вор и толстяк словно состязались на самом деле – они мчались уже наперегонки, практически рядом, и толстый демонстрировал совсем неплохую скорость, особенно в сравнении с тем, как бежал недавно, преследуя вора. Они бежали рядом какое-то время, постоянно оглядываясь друг на друга, отталкивая друг друга руками, словно им важно было друг друга обогнать. Затем толстяк споткнулся и стал падать. То ли чтобы сохранить равновесие, то ли чтобы все-таки задержать преступника, но он вцепился в куртку вора двумя руками и увлек его за собой на мостовую. Они грохнулись на камни, вор стал пинать толстяка ногами, пытаясь освободиться, но тот намертво вцепился в одну из этих ног и стал орать вообще все подряд.

– Поймал! Поймал! – кричал он радостно, а затем почти панически: – Помогите! Помогите мне! – и после этого, обращаясь к вору, почти с мольбой: – Отдай кошелек! Отдай кошелек, добром прошу!

Оглянувшись на нас и заметив, что мы приближаемся, вор бросил толстяку кошелек, отчего тот сразу же отпустил его ногу и вцепился в свое добро. Вор вскочил на ноги и помчался по улице так быстро, что нам его было уже не догнать. Да никто и не думал за ним бежать. Мы едва сами не падали на землю от хохота, как на комическом спектакле.

– Благодарю, благодарю вас, добрые люди! – начал было толстяк, поднимаясь с мостовой и засовывая кошелек поглубже под шубу. И тут же осекся, взглянув на нас поближе: – Жюв! Эдита! Как я рад вас видеть! Ну, помогли старику, нечего сказать! И вам спасибо, молодые люди! – обратился он ко мне и парням-подмастерьям. – Позволите мне в виде благодарности предложить вам по стаканчику вина? – задал старик вопрос, очевидно уже зная на него ответ.

Как вы сами уже догадались, это и был тот самый торговец с севера, с которым вели дела Жюв и Эдита и который привез в город страшную весть о гибели гарнизона. Звали его Салазар, родом он был откуда-то с юга, но там, по его словам, торговцев хватало и без него. И Салазар подался на север, где люди больше склонны к промыслу и ремеслам, а торговлю как таковую, по словам купца, там вообще за серьезное занятие никто не считает. Зато на Северном берегу, по словам Салазара, были развиты пушной и рыбный промысел, добыча золота и драгоценных камней. И там, как говорил торговец, мечтательно закатывая глаза, настоящую цену золоту, камням и пушнине никто не знал. Салазар возил на север дорогую обувь из тонкой кожи, по которой как раз Жюв и был большим мастером, различные ткани и пряности. А с севера вез драгоценные камни и золото. Всю эту ценную информацию он достаточно неосторожно выболтал нам, пока мы сидели за чаркой вина на постоялом дворе, где он остановился.

Салазар мог бы еще долго расписывать достоинства торговли на Северном берегу, если бы его не перебил Жюв:

– Ну ладно, толстый, хватит трепаться! Наш бард хочет услышать историю отравления гарнизона, расскажи ему поподробнее! – И Жюв указал торговцу на меня.

Глаза Салазара загорелись, он обратил свой взор ко мне и спросил:

– Достойный юноша принадлежит к гильдии бардов? – Я кивнул, но Салазар ответил сам себе: – О! Я вижу на вашей груди охранный знак гильдии! – с таким восторгом, что я невольно коснулся медной цепочки, на которой висел медальон. – Я буду счастлив поведать вам эту историю, о достойный бард! – с дрожью в голосе сообщил мне Салазар. Но я вынужден был его разочаровать:

– Я пока еще не совсем бард. Я ученик академии.

– О! – Казалось, мой ответ восхитил Салазара еще больше. – Достойный юноша станет дипломированным бардом! Его произведения будут записаны на бумаге! Позвольте узнать, о достойнейший, не собираетесь ли вы перенести на бумагу ту историю, которую я готов вам теперь поведать?

– Вообще-то собираюсь, – признался я. – Честно говоря, у меня есть намерение отправиться на Северный берег где-то в начале лета, чтобы уточнить все подробности, разузнать детали. Но не все зависит от меня. Если будет на то воля магистрата…

– Ни слова более, о достойнейший из достойных бардов! – продолжал витийствовать Салазар, вскидывая руки. – Да продлят Молодые Боги ваши дни! Но не мог бы презренный купец Салазар в знак малейшей признательности за свой рассказ рассчитывать на небольшую любезность с вашей стороны, о достойный бард?

Я удивился, потому как не очень понимал, какую же любезность могу оказать Салазару, но на всякий случай ответил:

– Я сделаю все, что в моих силах, уважаемый.

– О, я и не ждал другого ответа от благородного юноши! – возопил Салазар, не обращая внимания на взгляды четверых моих спутников, сидевших с ним за столом; они смотрели на купца как на абсолютно сумасшедшего. – Нельзя ли будет в той истории, которую вы собираетесь изложить на бумаге, либо в какой-нибудь другой, гораздо менее значительной, в самом ничтожном из ваших трудов, упомянуть имя недостойного Салазара?

И купец взглянул на меня таким умоляющим взглядом, что я кивнул ему помимо воли. А затем вспомнил, как толстяк-купец гнался за грабителем, как потом от него же убегал, и вдруг подумал, что из толстяка Салазара получится неплохой комический персонаж для уличной пьесы. Пряча улыбку за стаканом вина, я снова кивнул и сказал:

– Хорошо, Салазар. Я обещаю тебе, что обязательно упомяну твое имя в одном из своих трудов. Не могу, правда, гарантировать, что это будет труд об отравлении гарнизона.

– О большем я не мог и мечтать! – вскинул руки Салазар. – Теперь старый торговец сможет спокойно умереть, зная, что его презренное имя не умрет вместе с ним!

– Да ты совсем сдурел, старый осел! – перебил его Жюв, которому наконец надоели витийства Салазара. – Хватит уже вензеля выводить, давай рассказывай, о чем просили! А то я в следующий раз тебе цену на башмаки вдвое подниму!

– Вдвое не поднимешь, я их тогда буду брать у твоего соседа Ричарда, – мгновенно деловым тоном отреагировал Салазар.

– В полтора раза подниму, будет на медяк дешевле, чем у Ричарда! – вспылил Жюв. – А тебе придется раскошелиться, старый жмот!

– Я уже приступаю к рассказу, уважаемый башмачник Жюв, – покорно поднял руки Салазар, – и смиренно надеюсь, что твоя угроза была всего лишь обидной шуткой.

И вот какую историю рассказал нам тогда Салазар.

Гарнизон небольшого поселения Гасенск был совсем не так велик, как рассказывал Жюв, – всего около пятидесяти воинов. Но! Все солдаты были набраны из драконьих мест, а значит, все как один были парни рослые, крепкие, мускулистые. Кроме того, парням этим неоднократно приходилось участвовать в различных стычках – с пиратами, орками, большими промышленными экспедициями с запада, которые намеревались совершить грабительские набеги на промыслы севера, так что все они были опытными воинами, умевшими держать в руках меч.

В течение последних трех—пяти лет жизнь в окрестностях Гасенска текла спокойно, серьезных столкновений не происходило, гарнизон не потерял ни одного воина. И старшина гарнизона, гигант Габровски, начал не то чтобы расслабляться, а интересоваться всяческими радостями жизни. Габровски был уже не молодой ветеран, весь в шрамах, его не особенно интересовал слабый пол; наибольшим его пристрастием были гастрономические изыски. Сам Габровски, по словам Салазара, мог приготовить только из рыбы более пятидесяти различных блюд, а кроме того, никогда не отказывался от оленины, грибов и ягод – всего, чем богата суровая природа Северного берега. И старшина просто стал нанимать двоих-троих помощников гарнизонному повару, дабы у того была возможность готовить всякие вкусности. Салазар стал постоянным поставщиком гарнизона, поскольку пряности, которыми он торговал, были гарнизонному повару просто необходимы.

Старшина Габровски отнюдь не забросил службу. Правда, он позволил нескольким ветеранам, успевшим обзавестись семьей, проживать не в казармах гарнизона, а отдельно, в городе. Но к семи утра они все равно являлись в гарнизон и несли службу наравне с остальными. Эти-то ветераны впоследствии и стали единственными живыми свидетелями трагедии, разыгравшейся в Гасенске.

Более молодым воинам, у которых в городе были подружки или по крайней мере они могли бы их завести, старшина позволял три раза в неделю уходить в город на ночь, но не более чем семь-восемь человек за один раз. Для молодых он составил график, с помощью которого поддерживал в гарнизоне дисциплину – за малейшую провинность старшина лишал воина увольнения в город. А тех, кого все-таки отпускал, время от времени тренировал – посреди ночи заставлял дежурную смену бить в набат, дабы воины из увольнения уже через полчаса были в гарнизоне. Стоило бойцу опоздать хоть на минуту, и старшина лишал его увольнения в город на целых полгода, а то и вовсе на год. Так что гастрономические чудачества старшины на службе гарнизона не очень отразились.

Габровски не особенно верил во всякие технические изыски вроде катапульт, самозарядных арбалетов и оптических прицелов. Он был воином старой школы и полагал, что главное оружие для солдата – его меч и владеть он этим мечом должен как продолжением своей руки, то есть несознательно, автоматически. Этой цели и были подчинены тренировки гарнизона – Габровски старательно отучал солдат думать и заставлял действовать рефлекторно, на инстинктах; уклонение – блок – удар, атака – блок – финт и так далее. Справедливости ради Салазар отметил, что такая подготовка неоднократно спасала солдатам жизнь, особенно в неожиданных стычках с врагом.

Погоняв своих подопечных на тренировках, видя неплохие результаты своей работы, довольный Габровски, как правило, шел обедать или ужинать. И с каждым днем ему хотелось чего-то все более и более изысканного. Он просто замордовал гарнизонного повара требованиями «приготовить что-нибудь этакое». Он использовал благосклонность к нему тех дворян города, у которых были свои повара, хоть на один день выпрашивая дворянского кулинара в гарнизон. И пришлые кулинары также изощрялись в приготовлении блюд для гурмана Габровски. Правда, Габровски не только сам ел изысканную пищу. Если приготовление блюда не требовало слишком изысканных ингредиентов и не занимало слишком много времени, старшина распоряжался готовить блюдо на весь гарнизон, чтобы и его воины могли насладиться кулинарным чудом. Воинам не всегда нравилось то, что подавали им к столу, в большинстве своем они были простые крестьянские парни и привыкли к простой, но сытной пище. Но гарнизон не роптал – по крайней мере голода в гарнизоне не случалось никогда. Несмотря на свои чудачества, Габровски был хорошим старшиной – его воины всегда были обеспечены и питанием, и теплой одеждой, и топливом на зиму, а лошадям всегда хватало овса.

Помимо местных дворян Габровски обложил своеобразной «данью» и все корабли, особенно иностранные, издалека заходившие в Гасенск. Встречая корабли по долгу службы – на гарнизон были возложены и функции охраны порядка, и погранично-таможенные функции, – Габровски первым делом интересовался, есть ли на корабле кок и умеет ли он готовить. Если кок имелся и готовил хорошо, Габровски предъявлял свое «право первой ночи» – один день или хотя бы одну ночь кок должен был готовить для него. И далее, в зависимости от ответа иностранцев, Габровски проводил досмотр содержимого судна. Такое понятие, как «контрабанда», старому солдату было неведомо. Его только одно беспокоило – за все ли уплачена пошлина? Причем в тех случаях, когда товар действительно был контрабандным и ни одно уложение не определяло размера пошлины на этот товар, Габровски назначал пошлину сам. Иногда размер пошлины превышал не только стоимость товара, но и стоимость судна вместе с экипажем. Старшина все это изымал и передавал графскому казначею, не слушая никаких доводов. И только наличие на корабле талантливого кулинара могло спасти контрабандистов от своеобразного понимания Габровски таможенных законов.

Деликатесы Габровски поглощал со страстью юного любовника, впервые вкусившего запретный плод. И когда в Гасенске появился новый торговец рыбой, Габровски сам отправился к нему нанести визит. Торговцев рыбой в портовом городе было, конечно же, немало, однако этот новоявленный был особенным. Он не просто торговал рыбой, он торговал редкими видами рыб, которых не ловил в море, а выращивал сам в бассейне своего дома. В этом бассейне, разделенном на несколько частей, жили рыбы и моллюски, головоногие со всего Файерана – из Южных морей, с запада и из Восточных озер, контролируемых орками. Так что каждая рыбина у нового торговца сама по себе была великой редкостью, стоила очень дорого и предназначалась только для весьма состоятельных покупателей. Кроме того, такую рыбу не всегда и знали как готовить – столь экзотична она была, – поэтому новый торговец вместе с рыбиной продавал своим клиентам и рецепты ее приготовления. А иногда за отдельную плату отправлялся к заказчику сам, чтобы приготовить что-нибудь особенное.

Салазар, по его словам, видел этого торговца лишь раз, столкнувшись с ним в доме градоначальника. И встреча эта оставила у моего знакомца самые неприятные воспоминания. «Он был… странным, – с некоторым усилием пытался описать торговца Салазар. – Он был высоким и худым, черноволосым – явно не из местных, поскольку северяне, все как один, имеют светлые, почти белые волосы, – но очень бледным. Так что скорее всего он происходил и не с юга, где я родился. У нас на юге практически у всех волосы черны от рождения, но южане имеют очень смуглую, иногда почти черную кожу. – И в подтверждение своих слов Салазар указал на свое смуглое лицо. – У этого же торговца кожа была бледной как мел». Кроме того, как заметил Салазар, торговец носил теплый халат, капюшон которого был наброшен на голову и почти надвинут на глаза. Так что верхней половины лица незнакомца Салазар не разглядел. Что еще бросилось в глаза нашему торговцу, так это длинные, тонкие пальцы незнакомца, сжимающие крепкий деревянный посох, и очень прямая спина. «Он шел так, словно палку проглотил», – сказал о нем Салазар. В общем, как показалось нашему рассказчику, новый торговец рыбой вовсе не походил на торговца. «Скорее он был похож на мага, чем на торговца, – говорил Салазар. – Впрочем, в нашем деле бывает всякое; не слишком удачливые или не слишком талантливые маги открывают магические лавки, и уже не поймешь, кто они больше – маги или торговцы. А бывает и так, что особенно нерасторопные маги открывают магазин мануфактуры или, скажем, рыбный магазин. Ничего удивительного в этом нет». Удивительным для Салазара было другое – если уж маг переквалифицировался в торговца, то он и привычки волей-неволей перенимает торгашеские. Этот же выглядел именно как маг, а на торговца не походил ни капли. И еще одна деталь. «От него веяло Злом, – округлив глаза от суеверного ужаса, говорил Салазар. – Когда он прошел мимо, мое сердце просто сжалось от страха. Я такое чувствовал только раз в жизни, когда по ошибке забрел в квартал темных магов, на юге. Я оказался рядом с их святилищем, и на меня дохнуло Злом. Тогда я в ужасе бежал не только из квартала, но и из города вообще». Чувство, которое испытал Салазар рядом со странным незнакомцем, было намного слабее, но очень похоже.

Так вот, Габровски направился с визитом к этому странному торговцу и по своему обыкновению намекнул, что не прочь отведать чего-нибудь эдакого. И тут же стал интересоваться оплатой пошлин за экзотическую рыбу. Торговец, не будь дурак, тут же предложил поставлять небольшое количество экзотической рыбы гарнизону по весьма умеренной цене. Более того, торговец брался лично обучить гарнизонного повара приготовлению особо экзотических блюд. На том они и сошлись. Теперь гарнизонный повар два-три раза в неделю отправлялся на учебу к странному торговцу и, по словам ветеранов, выживших после гибели товарищей, возвращался какой-то возбужденный, словно навеселе. Габровски даже пару раз заставлял его дыхнуть, но никакого подозрительного запаха не обнаружил. Зато повар как заведенный рассказывал старшине, сколь необычна может быть рыбная кухня, что он, оказывается, практически ничего ранее не знал о приготовлении рыбы и что в самое ближайшее время он порадует Габровски необыкновенными блюдами.

И действительно, кушанья, приготовленные гарнизонным поваром из экзотических рыб, становились раз от разу все изысканней, а Габровски пристрастился к ним, как курильщик опия к своему зелью. Обычно это бывали очень небольшие порции, для одного только Габровски, ну, может быть, еще для двоих-троих человек. Но иногда, если рыба или моллюск для очередного блюда были не слишком ценными, повар готовил на весь гарнизон. Даже самые неразборчивые в еде солдаты говорили потом, что не едали ничего более прекрасного в своей жизни. Удивительные кушанья словно таяли во рту, наполняя тело энергией и силой. Дело дошло до того, что старшина отказался есть вообще всякую пищу, кроме той, что готовилась из продуктов странного торговца. И вот тогда торговец предложил Габровски партию недорогой, но довольно странной, какой-то колючей рыбы. «На вид она, пожалуй, отвратительна и потому ценится недорого, – якобы сказал торговец. – Но из нее можно приготовить поистине необычайное блюдо. Если вам понравится, я мог бы поставлять эту рыбу для всего гарнизона, скажем, раз или два в неделю». Разумеется, Габровски согласился, и торговец в тот же день привез партию рыбы для всего гарнизона в крепость. Поскольку рыба была новая, еще не известная повару, а работы предстояло много – приготовить ее на пятьдесят человек, торговец остался сам, чтобы приготовить блюдо и научить этому повара.

Ужин в тот день затянулся – даже вдвоем, торговец с поваром, не успевали закончить сложнейший процесс приготовления необыкновенной рыбы. И ветераны, которые ночевали в городе со своими семьями, как им ни хотелось попробовать волшебной рыбы, отправились по домам, взяв с товарищей обещание оставить им на утро хотя бы по маленькому кусочку.

Утром самый хитрый из ветеранов, некто Хайдрик, пришел в крепость раньше остальных, едва ли не затемно, и первым делом обнаружил, что стража у ворот мертва. Его никто не окликнул, никто не отозвался на его крики, никто не помешал ему перелезть через частокол. И в сторожке у ворот он обнаружил двоих часовых в безвольных, словно оцепеневших позах и с искаженными ужасом лицами. Обнажив меч, Хайдрик бросился в казармы, но и там застал ту же жуткую картину – оцепеневшие тела товарищей с выражением дикого ужаса на лицах. Хайдрик бросился в покой старшины и наткнулся на тело Габровски на пороге его комнаты. Старшина лежал лицом вниз, изредка конвульсивно и тяжело вздыхал, рука его безвольно дергалась, очевидно, пытаясь нащупать меч, лежащий неподалеку. Хайдрик бросился к умирающему Габровски, перевернул его и едва не отшатнулся – таким нечеловеческим ужасом было искажено лицо старшины. Лицо это начало дергаться, Габровски немного приоткрыл рот и цепенеющим, непослушным языком со страхом спросил:

– Кто?! Кто здесь!

– Это я, Хайдрик! – отозвался верный ветеран. – Что случилось, старшина Габровски?! Кто это сделал?!

– Хайдрик! – почти радостно воскликнул старшина, глядя пред собой невидящими глазами. – Это… он! Рыба! Рыба! Убей его! Убей обязательно! Он… демон! – с таким ужасом воскликнул неустрашимый старшина, что у Хайдрика у самого от страха зашевелились волосы на голове. – Он… наслаждался… мучением! Смотрел… на нас! – хрипел старшина. – Он… впитывал Зло! Хуже… чем смерть! – выдохнул старшина и затрясся в какой-то судороге. Губы отказывались ему повиноваться, но он продолжал попытки произнести какое-то слово. Хайдрик наклонился к своему командиру и услышал отчаянный шепот, вылетевший из уст Габровски с последним выдохом: – Убей!

И с этим последним словом старшина испустил дух. Хайдрик, бережно опустив могучего гиганта на пол, вскочил с мечом наперевес и бросился вон из крепости – к дому торговца. Из бессвязной речи своего старшины он только и понял, что гарнизон был отравлен рыбой, отравлен странным торговцем, которого старшина приказал убить, что перед смертью воины долго мучились и пережили что-то очень страшное, «хуже, чем смерть». Однако, когда, взломав двери, Хайдрик ворвался в дом коварного торговца, дом был абсолютно пуст, лишь экзотические рыбы плавали в бассейне торговца. Собрав оставшихся в живых ветеранов, Хайдрик предпринял попытку разыскать торговца, но это ничего не дало – никто не видел его с тех пор, как он вошел в ворота крепости. Проклятый торговец словно провалился сквозь землю.

Не знаю, то ли Салазар обладал талантом рассказчика, то ли мое воображение сыграло со мной злую шутку, но я словно бы наяву увидел эту страшную картину – оцепеневший в смертельной судороге гарнизон, и меня будто бы коснулось дыхание того ужаса, что им пришлось пережить. Перед мысленным взором мелькнула худая, прямая фигура в капюшоне и меня охватил гнев. «Он… впитывал Зло!» – пронеслась у меня в голове фраза, сказанная умирающим старшиной, и я почувствовал, что меня неудержимо влечет на север. Причем не летом, а прямо сейчас. Я понял, что не смогу спокойно спать, если не найду хотя бы следа этого сволочного торговца, который, конечно же, не был торговцем и почти наверняка был темным магом.

– Ну, что, о достойнейший бард, – тем временем спросил Салазар, – заинтересовала ли вас история, рассказанная вашим покорным слугою?

– Да, очень, – кивнул я. – Я обязательно ее запишу и упомяну в ней твое имя, Салазар. – При этих словах толстяк прямо-таки расцвел. – И я обязательно отправлюсь на Северный берег, как только появится возможность. Этого торговца обязательно надо изловить.

И тут подмастерье Боб своим огромным кулачищем так грохнул по столу, что тяжелый дубовый стол подпрыгнул на целую пядь от пола, посуда с него разлетелась куда попало, а Боб рявкнул:

– И я отправлюсь на Северный берег с тобой, бард! И будь я проклят, если своими руками не сверну шею этому проклятому торговцу!

Глава вторая,

о приготовлениях достойного барда Жюльена к путешествию на Северный берег, которые решено было провести в строжайшей тайне, а также подробный его рассказ о Драконьих землях

Наученный горьким опытом прошлого года, о планах своей экспедиции на Северный берег я не стал сообщать наставнику Хуго, а сразу отправился к магистру-казначею Тибо. Застав его в кабинете, я сообщил, что нынешним летом намереваюсь отправиться в городок Гасенск, у Северного моря. Услышав «Северное море», Тибо даже прищурился от удовольствия, как старый кот на солнышке.

– Северный берег, – промурлыкал он. – Пушной промысел, добыча самоцветов, золота… Я знал, что на тебя можно рассчитывать, Жюль! Для своих предприятий ты выбираешь поистине достойные цели! Знаешь, было бы недурственно, если бы ты нанес на карту месторождения, которые тебе удастся посетить… И знаешь, что еще?! – вдруг оживился Тибо. – Где-то у нас был такой интересный трактат, не очень древний, но хорошо написанный, кажется, «Об обнаружении редких металлов» или что-то в этом духе. Ты бы взял его с собой, то есть я распоряжусь сделать для тебя копию, которую ты возьмешь с собой! – Глаза Тибо уже лихорадочно блестели. – В этом трактате бард Персифаль раскрывает секреты промысловиков по обнаружению руд – сумму признаков, которые всегда наблюдаются возле месторождения благородных металлов и драгоценных камней! Это разные виды почв, отдельные виды растительности, рельеф местности и так далее. Неплохо бы, чтобы ты нанес на карту такие места, которые по сумме признаков должны скрывать в себе месторождения, возможно, еще не открытые! Это было бы просто здорово, мой дорогой Жюльен! – прямо-таки в упоении воскликнул Тибо. И тут же словно опомнился: – Да, кстати, а по какой причине ты сам собрался на Северный берег?

Я пересказал Тибо историю, услышанную от Салазара, дополнив собственными соображениями и догадками, прибавив, что расследования злодеяний темного мага не только покроет славой гильдию, но и повысит ее авторитет, возможно, раскроет какие-либо секреты. Ведь непонятно же, с чего вдруг темный маг совершил такое преступление?

На этот раз Тибо слушал внимательно, очень сосредоточенно. Лихорадочный блеск в его глазах сменился выражением настороженности и, по-моему, страха. Чем далее я рассказывал эту историю, тем больше бледнел магистр-казначей, тем крепче сцеплял свои тонкие пальцы в замок на столе. Когда я закончил, Тибо сосредоточенно молчал, глядя в стол перед собой. Затем как-то опасливо поднял на меня глаза и спросил:

– А ты точно решил отправиться в это путешествие? Судя по всему, оно может быть весьма опасным.

– Разве устав гильдии не предписывает барду стремиться принять участие в опасных предприятиях? – с легкомысленной усмешкой ответил я.

– Да-да, конечно, – покивал Тибо. – Однако, знаешь, есть риск разумный и неразумный. Лично я не сторонник неразумного риска. Тебе нужно хотя бы взять с собой какого-нибудь товарища…

– Я уверен, магистр Тибо, что любой из моих товарищей-«романтиков» с радостью разделит со мной это приключение! – легкомысленно заявил я.

– Э-э-э… – протянул Тибо, размышляя и глядя в какую-то точку на стене. Затем он перевел взгляд на меня и закончил: – Нет. Никого из своих товарищей ты с собой брать не будешь. – И, видя изумление на моем лице, Тибо пояснил: – Ну, во-первых, не вижу причин, по которым в эту экспедицию должны были бы отправиться два барда или более – одного вполне достаточно, чтобы описать все события, а остальные лишь будут примазываться к его славе. А во-вторых, стоит лишь объявить во всеуслышание о подготовке к экспедиции в академии, как слух об этом разнесется по всему Северному тракту. И кто знает, не достигнет ли он ушей того самого мага, злодейство которого ты хочешь расследовать? И не успеет ли он к твоему приезду в этот городок, как его – Гасенск? – приготовить для тебя какую-нибудь ловушку? – Заметив теперь на моем лице неуверенность и, возможно, испуг, Тибо с удовольствием кивнул: – То-то! Нет, подготовку к экспедиции нужно провести тайно, не ставя в известность никого, даже наставников. Я скажу, что ты получил задание лично от меня, и это снимет все вопросы, – заявил Тибо. – Что же касается товарищей в столь опасном предприятии, то их лучше бы привлечь со стороны и без лишнего шума…

– Подмастерье кузнеца Боб вызывался идти со мной, – сказал я. – Он, конечно, может, и не очень умен, зато кулачищи у него – как кувалды. По-моему, ими гвозди забивать можно.

– Подмастерье? Отлично! – обрадовался Тибо. – Надо бы, чтобы ты его сегодня же, в крайнем случае завтра, привел ко мне для разговора. Это возможно?

– Ну, конечно, – кивнул я.

– Вот и отлично, – обрадовался Тибо. – Только, Жюль… – Тибо приложил палец к губам, – …никому ни слова! Договорились?

В некотором недоумении я кивнул и покинул кабинет магистра-казначея.

Было уже поздно, академия засыпала, и искать Боба я отправился только утром следующего дня, прямо с рассветом. Нашел я его быстро, в кузнице у ворот района ремесленников. Боб, узнав меня, улыбнулся и отправиться со мной в академию не отказался. Мы достаточно быстро вернулись во двор академии. И тут я допустил ошибку. Оставив Боба во дворе, я направился в кабинет магистра-казначея, доложить ему, что мой будущий спутник в опасном предприятии ждет неподалеку. А пока я ходил к Тибо, пока ожидал у него под дверью окончания совещания нескольких магистров, во дворе разыгралась следующая сцена.

Наставник Митко, проводя занятие по фехтованию, выгнал учеников из старшей группы во двор, где без дела слонялся Боб, разглядывая архитектуру нашей альма-матер. Наставник Митко собирался провести занятие по правилам нападения и в своей обычной манере стал издеваться над учениками:

– Эй, вы, изнеженные увальни! Смотрите внимательно, что вам будет показывать старый Митко, не то не одолеете в бою даже сонной коровы!

Однако ученики старшего курса чувствовали себя уже почти бардами, почти равными наставнику Митко, и один из них, скорее всего Лореллей, огрызнулся:

– Нам уже доводилось фехтовать по-настоящему, в серьезных стычках, так что ваш юмор, наставник, неуместен!

Естественно, Митко счел это дерзостью, которую необходимо наказать. Быстро оглянувшись, он заметил Боба и, оценив его комплекцию, подозвал к себе:

– Эй, молодой юноша! А ну-ка подойди ко мне!

Боб, простой работяга, принял хорошо одетого, важного Митко за богатого лорда, чуть ли не верховного магистра, потому немного опасливо подошел, вежливо снял шапку и поклонился:

– Слушаю вас, господин.

– Вот этот вот сопляк, – указывая на Лореллея, сказал Митко, – утверждает, что наденет тебя на клинок, как свинью на вертел.

Боб в некотором недоумении взглянул на ученика, который уже понял хитрость старого Митко, и принял боевую стойку. Молотобоец повернулся к наставнику и отрицательно закачал головой, не то возражая, что, мол, нет, не наденет, не то отказываясь от схватки.

– Вот он сейчас бросится на тебя, а ты его проучи! – сказал наставник Митко Бобу. Боб согласно кивнул, а Лореллей, не дожидаясь сигнала Митко, бросился к подмастерью с мечом наперевес. И тут Боб продемонстрировал такую ловкость, которой никто от него явно не ожидал при его мощном телосложении. Когда Лореллей был уже в шаге от него и занес руку для удара, Боб швырнул противнику в лицо шапку, от чего тот на секунду замер. Гигант-подмастерье сделал стремительный шаг в сторону, уходя с линии удара, клинок Лореллея пронзил пустоту, и сразу же после этого Боб нанес своему противнику сокрушительный удар кулаком в голову. Бедняга Лореллей рухнул на землю без чувств. Митко захохотал, а ученики просто отпрянули от Боба.

– Ха! – сказал тогда Митко. – Какие же вы, к черту, бойцы! Вы испуганные цыплята! Испугались простака-ремесленника! Да он даже не воин! Стыд и позор! – кричал Митко, раззадоривая учеников, и они постепенно стали подбираться к Бобу, держа перед собой мечи. Гигант-подмастерье, оценив ситуацию, осмотрелся по сторонам и заметил навес, который располагался по трем сторонам периметра двора. Навес этот служил для переходов по двору во время непогоды, а также и в качестве зрительской трибуны, если во дворе проводились состязания или давались представления. Повернувшись, Боб тяжело затрусил к навесу, прочь от наступающих на него учеников. Они это восприняли, конечно, как трусость и сначала медленно, а затем все быстрей погнались за Бобом. Кое-кто из них даже начал свистеть и улюлюкать, как на охоте, когда загоняют дичь. Боб приближался к навесу, а погоня неумолимо настигала его. И вот уже наиболее резвые ученики оказались в каких-то трех шагах от медлительного Боба, как раз в тот момент, когда он достиг навеса. Это, конечно, было большой ошибкой со стороны учеников, пусть даже в скором времени им предстояло стать бардами. Гигант Боб одним движением, словно сухую тростинку, вывернул стойку-брус, одну из тех, на которых навес держался, а вторым движением развернулся к преследователям и взмахнул этим брусом, описав им полукруг в воздухе. Человек шесть учеников, оказавшихся ближе всего к Бобу, разлетелись в разные стороны, словно брызги от мокрого весла. Схватив брус за один конец, Боб начал с огромной скоростью вращать его над головой, создавая вокруг себе неприступное пространство. Успевшие вовремя остановиться ученики начали пятиться, а поскольку Боб наступал, то вскоре бросились наутек. Наставник Митко хохотал как сумасшедший.

В опустевшем дворе Боб перестал вращать над собой деревяшку, положил ее на землю и оглядел следы разрушений, произведенных им. Как раз в этот момент я и появился на месте сражения с распоряжением от Тибо вести Боба немедленно к нему. Моим глазам открылась следующая картина: Боб, который с недоуменно-растерянным видом чешет в затылке, наставник Митко, который хохочет посреди двора, покосившийся навес и семь неподвижных тел на земле, еще влажной от только что растаявшего снега.

Сначала я испугался, но, увидев, что Митко ничуть не встревожен, а, наоборот, находится в прекрасном расположении духа, немного успокоился. К тому же на земле зашевелился Лореллей, начал стонать и вскоре попытался сесть, держась за голову.

– Молодец, парень, – похлопал Боба по плечу Митко, подойдя к нему вплотную, – здорово проучил этих салаг! Может, теперь они будут не столь самоуверенны и не полягут в первой же стычке с настоящим врагом! Фехтовали они в серьезных стычках! – возмутился Митко. – Ха! Знаю я ваши стычки – в кабаках с пьяными торговцами из-за баб! Тоже мне, воины! А ну, встать! – скомандовал Митко ученикам, которые начали приходить в себя. Воспользовавшись моментом, я подхватил Боба под руку и потащил со двора. Увлекаемый мною по коридорам академии, Боб нервно обернулся назад и спросил:

– Это что у вас, всегда так? Как же вы тут живы остаетесь?

– Да нет, – ответил я. – Митко просто приструнил особо самоуверенных учеников с твоей помощью. Вообще-то бард – не боец, ему не обязательно владеть приемами фехтования так же хорошо, как воину. Я, например, больше внимания уделял стрельбе из лука и метательным ножам, но в принципе работал с мечом и кинжалом. В любом случае главное правило рукопашного боя – не ввязываться в заведомо проигрышную драку. Если ты не знаешь противника, не представляешь, на что он способен, лучше не бросаться на него очертя голову. Этому Митко нас и учил все время.

– А-а-а, – протянул Боб, все еще оглядываясь, – так он, это… недоучил.

– Ты абсолютно прав, – тяжело вздохнув, согласился я.

Мы подошли к кабинету Тибо, я постучал и, услышав разрешение войти, толкнул дверь. Потом втолкнул в кабинет Боба, неуклюже переминавшегося с ноги на ногу в приемной, и вошел сам, плотно затворив за собой дверь. Тибо глядел на Боба не отрываясь, был прямо-таки зачарован им. Бедняга Боб даже покраснел от такого пристального взгляда и нахмурился.

– Вот это великолепный экземпляр! – воскликнул наконец Тибо, оценивая немалый рост Боба и его мускулатуру. – Тебе, наверное, приходилось и кулаками махать, а, братец?! – с усмешкой обратился он к подмастерью. Боб лишь неуверенно кивнул в ответ, а я сказал:

– Он только что уложил во дворе всю старшую группу.

– Да ты что?! – изумился Тибо. Он вскочил и бросился к окну. Несколько секунд понаблюдал и, похоже, остался крайне доволен увиденным, потому как захохотал, совершенно так же, как Митко. – Это пока мы здесь с тобой разговаривали? – обернувшись ко мне, спросил Тибо. Я кивнул, и магистр снова захохотал. – Отлично! – заключил Тибо и обратился к Бобу: – Ну, как тебя зовут, чем занимаешься?

– Боб Крейн, ваша светлость… – представился подмастерье, но Тибо его перебил:

– Я – не светлость. Так следует обращаться к дворянам-воинам, а я – бард. Обращайся ко мне «бард Тибо» или «господин магистр».

– Да, господин магистр, – согласился Боб и, подумав, добавил: – Подмастерье я. Молотобоец в кузне Хромого Шашика.

– Отлично-отлично, – проговорил Тибо. – Ученик Жюль говорит, что ты готов отправиться вместе с ним на Северный берег. Это так?

– Так, – кивнул Боб.

– А знаешь ли ты, что причина вашего путешествия – ужасное преступление? И что само ваше путешествие скорее всего будет очень опасным? Не думал ли ты об опасностях этой затеи? – продолжал спрашивать Тибо. Несколько вопросов подряд Боба явно озадачили. Он почесал в затылке, а потом сам спросил:

– Это вы спрашиваете, не сдрейфил ли я, что ли?

Тибо явно понравился этот вопрос, он заулыбался и усиленно закивал:

– Именно-именно!

Боб оглянулся на меня, окинул мою, щупленькую рядом с ним, фигурку взглядом и ответил:

– Ну, если ему не страшно, так мне-то чего бояться?

Тибо снова начал хохотать. Бобу это, похоже, не понравилось, но он промолчал и лишь пожал плечами. Магистр, однако, резко оборвал свой смех и заговорил совершенно серьезно:

– Значит, так. Раз вы оба твердо решили отправиться в это путешествие, зарубите себе на носу: самое главное – никому ни слова. Все, что будет касаться этой экспедиции, должно оставаться тайной за семью печатями, прежде всего ради вашей же безопасности. Теперь вот что. Экспедиция предстоит длительная и тяжелая, к ней необходимо как следует подготовиться. С сегодняшнего дня я каждый вечер буду ставить Жюльену задачи, и вы их вместе будете выполнять, а затем ученик Петит мне об этом отчитается. Найдите укромное место, где можно будет складывать снаряжение и держать лошадей. Хотя… – Тибо осекся, задумчиво смерил взглядом Боба, а затем спросил: – А скажи-ка мне, любезнейший господин Крейн… тебя хоть какая-нибудь лошадь выдерживает?

– А чего? – смутился Боб. – Я на тяжеловозах аж спокойно ездил!

– Ага, – кивнул Магистр, – и с какой скоростью? Нет, брат, тяжеловозы не годятся. Этак вы целый год будете до Северного берега добираться. Надо бы что-то другое придумать. Например… Ящеры! – воскликнул Тибо и даже радостно вскинул палец, не замечая, что Боб даже отшатнулся, услышав одно только слово «ящеры». – Конечно! Ящеры темных эльфов! Они не только с легкостью вынесут такого гиганта, но еще и будут вам подмогой в бою, если все-таки придется биться. Да-да-да, на этом и остановимся. Правда, ящеров из конюшни академии я вам отдать не смогу, ну, да что-нибудь придумаем… И еще раз напоминаю – никому ни слова.

– Теперь вот что, дорогой господин Крейн, – откинувшись в кресле, обратился к Бобу Тибо, – скажи-ка мне, а зачем тебе вообще все это нужно? Ты рассчитываешь прославиться в этом походе или заработать денег?

– Я рассчитываю свернуть шею поганому отравителю! – угрюмо ответил гигант-молотобоец.

– Отлично! – прихлопнул в ладоши Тибо. – Знаете, вы вдвоем очень друг другу подходите. Но, несмотря на твое бескорыстие, Боб, я хочу предложить тебе небольшую плату за то, что ты будешь помогать нашему ученику готовиться к поездке и сопровождать его в пути. Скажем… один золотой в неделю за твои услуги и… молчание! Молчание, мой дорогой друг! Идет?

Боб сумел только кивнуть в ответ.

– Вот и хорошо! – радовался магистр. – Теперь, Жюль, ты должен составить список снаряжения, необходимого вам в пути, а вместе вы подыщите себе место, где будете складывать это снаряжение. Не хочу, чтобы за этим наблюдала вся академия. Пока все, свободны. Вечером, Жюльен, доложишь о своих успехах.

Мы вышли в коридор, и Боб спросил меня:

– Слушай, а что, этот господин магистр, он всегда такой щедрый?

– Щедрый? – переспросил я.

– Ну да, – кивнул Боб. – Целый золотой в неделю! Да мне за эти деньги месяц надо кувалдой махать!

Я задумался. Будучи учеником и практически не имея забот о крове и питании, реальной цены деньгам я не знал. Впрочем, кое-что я соображал после своего путешествия на остров Фрунжима, но опять-таки часть денег мне тогда выделил магистрат, а еще часть я заработал благодаря эльфийской карте.

– Вообще-то нет, – поразмыслив, ответил я. – Знаешь, меня самого немного удивляет отношение Тибо к этой экспедиции, он как-то странно себя ведет. Но дело в том, что Северный берег – очень богатый край, и Тибо рассчитывает, что кое-какие из этих богатств мы сможем принести и ему. Отсюда, очевидно, и его щедрость. Кроме того, он может знать и о таких богатствах, о которых не знаю я, и пока молчит из соображений секретности. Это может быть старинный артефакт или очень ценная книга – не знаю. Возможно, он скажет об этом в последний день, перед нашим отъездом.

– А-а-а… – протянул Боб, и по его тону я догадался, что он понял далеко не все из сказанного мною. – Слушай, Жюль, а насчет этих… ящеров он серьезно говорил?

– Конечно! – теперь уже я удивился. – Ты же сам сказал, что никакая лошадь, кроме тяжеловоза, тебя не выдержит. Вывод сам собой напрашивается – нужно ехать на ящерах, они намного сильнее и выносливей. Кроме того, Тибо прав – в драке ящер намного полезнее лошади. Другой вопрос – где их взять, если не в конюшне академии? Никто, кроме темных эльфов, не выращивает ящеров, это их тайное ремесло, тайное оружие. Они продают уже взрослых, воспитанных и дрессированных зверей, но очень мало, а чаще просто сдают напрокат. Никто точно не знает, сколько у темных эльфов ящеров – возможно, сотня, возможно, тысячи. Правда, триста лет назад состоялась великая битва между кланом Жестоких Теней и армией графа Полтасара. Эльфы выставили тогда около трехсот всадников на ящерах, и они практически разметали двухтысячное войско графа. Правда, и сами полегли почти все. – Рассказывая Бобу о ящерах, я решил отвести его в конюшню и на первом этаже академии свернул в коридор, ведущий на задний двор. Там, под основным зданием конюшен, были устроены искусственные гроты, в которых и содержались ящеры академии. – Всадники на ящерах – страшная сила. Сам по себе ящер – очень сильное, выносливое и свирепое животное, у него почти шестьдесят острых как бритва зубов, мощные когти и шипы на хвосте, которыми он пробивает толстые доски и запросто перебивает хребет лошади. У ящеров толстая чешуйчатая шкура, а когда эльфы выступают на них в сражении, они еще и надевают им на морды и грудь броню, так что зверь становится почти неуязвим. Темные эльфы умеют не только управлять ящерами, но еще и направлять их ярость в нужное русло. Обученный всадник, который и сам по себе очень опасен, еще и умело руководит таким грозным зверем – такая парочка стоит как минимум троих человеческих всадников на лошадях или парочки обычных эльфов на единорогах.

Мы уже подошли к конюшне, но Боб, очевидно, не подозревал, куда я его веду. Поздоровавшись со старшим конюшим, я сказал:

– Нам нужно вниз, именем барда Тибо.

Конюший меня прекрасно знал в лицо, знал о моих особых отношениях с казначеем и потому только кивнул, тут же вернувшись к своим делам.

– Какие страшные твари! – с нотками ужаса и восторга одновременно воскликнул Боб. – Ни за что на таких не буду ездить!

– Я сказал то же самое, когда впервые увидел ящера, – сообщил я ему. – Однако Митко быстро меня переубедил.

Мы спустились по лестнице, я открыл тяжелую дубовую дверь в подземелье, пропустил Боба вперед и вошел сам. Прежде чем Боб успел понять, куда мы попали, я уже захлопнул дверь и закрыл ее на засов. И тут же Грейзер – мощный темно-красный самец с противным характером, сидевший в ближайшем от двери загоне, с рычанием бросился грудью на загородку.

– Ох! – только и выдохнул Боб в ужасе.

– Не бойся, – успокоил я его. – Грейзер – малый противный, но он не будет ни на кого нападать, пока не получит боевой команды или не подвергнется нападению сам. В этом весь фокус – темные эльфы продают ящеров уже обученными, они беспрекословно подчиняются людям, которые ими управляют. За одним только исключением – ящер никогда не нападет на темного эльфа. Как и почему – никто не знает. Ящеры не поддаются людской дрессуре. Их невозможно научить ничему, кроме того, что они уже знают. Очевидно, эльфийская магия. Не бойся его, он просто тебя дразнит. У Грейзера – отвратительный характер, он хулиган. Но ты пришел со мной, а меня он знает, потому не тронет тебя. Да, Грейзер? – спросил я и, просунув руку в загородку, почесал зверю морду, у ноздрей. Грейзер довольно сощурился и лукаво посмотрел на Боба, дескать, как я тебя напугал, а? Боб же, несмотря на мои объяснения, все равно жался к стене.

Чувствуя страх человека, Грейзер начал радостно помахивать хвостом и скалить зубы. Частокол этих грозных ножей произвел на молотобойца неизгладимое впечатление, а утыканный шипами хвост, со свистом и размеренностью маятника рассекающий воздух, Боба просто околдовал. Он смотрел на него не в силах отвести взгляд. Довольный Грейзер зарычал и растопырил когти на коротких передних лапах – четыре отточенные бритвы на каждой.

– Не наглей, Грейзер, старый баламут, – сказал я ему, и ящер тут же перевел на меня испытывающий взгляд своих желтых глаз. Митко, перед тем как первый раз подвести нас к ящерам, предупреждал:

– Перед тем как позволить вам сесть на себя, ящер заглянет вам в глаза. Если вы выдержите этот взгляд – сможете спокойно им управлять. Нет – он будет носить вас до поры до времени, постоянно устраивая вам мелкие пакости. А если, не дай бог, вам придется столкнуться в бою на ящере с темным эльфом – зверь просто сбросит вас и разорвет.

Мне тогда выпало ехать как раз на Грейзере, и он, так же как теперь, заглянул мне в глаза. Я упрямо нагнул голову, но взгляда не отвел. Мне тогда показалось, что Грейзер усмехнулся и позволил взобраться ему на спину. Вот и теперь, встретившись с моим взглядом, ящер, казалось, улыбался. Затем отвел глаза, развернулся и отошел от загородки, тяжело топая мощными задними лапами и вяло помахивая хвостом.

– Ну, видел? – повернулся я к Бобу. – Я даже погладил его по морде, и ничего – жив пока. Пока ты не встретился с ящером в бою – он не опасен.

– Может, я лучше пешком пойду? – спросил Боб.

Из конюшни мы отправились искать место, в котором можно будет складывать снаряжение. Рассудив по дороге, что нам скорее всего придется скрытно покидать город, мы решили, что это место должно быть где-то в глухом пригороде, чтобы наш выезд из него, тем более верхом на ящерах, никому не бросался в глаза. Боб, правда, с мыслью, что ему придется ехать на «этой твари», так и не смирился.

Наиболее подходящим для нашей затеи был, конечно, восточный пригород, со стороны трущоб. Малонаселенный, без всяких достопримечательностей и крупных хозяйств, со множеством заброшенных ферм. Для наших целей он вполне подходил. Боб вспомнил, что когда-то давно бывал на ферме некоего Ганса Светлого, расположенной далеко в стороне от проезжего тракта и потому почти заброшенной, еще при жизни ее старого хозяина. Теперь, по мнению Боба, там вообще должно было царить запустение, и едва ли случайный путник на эту ферму набредет. Именно туда мы первым делом и направились.

Наши надежды в общем-то оправдались – ферма была пуста и заброшена, однако по пути к ней мы миновали несколько старых хозяйств, которые, похоже, в последнее время обрели новых хозяев, и жизнь там кипела. В загонах мычала скотина, чернели прямоугольники возделанных угодий, слышались людские голоса, иногда смех или ругань. У одной из ферм нам помахала рукой девчонка – подросток с косичками, судя по формам, уже начинающая превращаться в девушку, мы помахали ей в ответ, но сочли это не слишком добрым знаком.

На ферме Ганса мы обнаружили уже готовый тайник, в погребе, за скотным сараем, правда, не очень больших размеров. Боб сказал, что сможет его расширить и укрепить кровлю над ним, чтобы не обвалилась, а на подступах наставить ловушек, для особо любопытных. Ловушек простецких и не особенно скрытных, не для того, чтобы кого-то поймать, а для того, чтобы отпугнуть. Но мне этого показалось недостаточно, я стал соображать, чем бы еще можно отпугнуть незваных визитеров, и придумал. Нашел кусок не слишком гнилой доски, в кармане – кусочек мела, написал на доске: «Изъято за долги. Собственность графского казначейства», – и приделал доску над воротами фермы. Боб, который за этими манипуляциями наблюдал с сомнением, решился спросить:

– Это чего будет?

Я прочитал ему надпись и пояснил, что теперь любой, кто залезет на ферму, будет считать, что он обворовывает графское казначейство, а с этим шутки плохи – можно и голову потерять. Боб, который, судя по всему, не умел ни читать, ни писать, теперь переводил с меня на доску восторженный взгляд, словно бы на его глазах случилось чудо – при помощи куска мела и обломка дерева на ферму словно было наброшено охранное заклинание. Похоже, Боб Крейн теперь воспринимал меня чуть ли не как мага или сельского колдуна, на худой конец. Я впервые подумал тогда, что в этом и коренится, наверное, восторженное отношение к бардам – они знают грамоту, что само по себе вызывало уважение у безграмотных крестьян. Но вдобавок к этому барды еще и делились своими знаниями с народом – пересказывали прочитанные ими книги, пели песни и баллады. Несмотря на явно не подходящую обстановку, я впервые в жизни испытал гордость за свою принадлежность к гильдии.

– Ладно, пошли назад, – сказал я, смущаясь от восторженных взглядов, которые бросал на меня Боб. Но тут же сам остановился, вернулся к доске и кое-как попытался нарисовать на ней герб казначейства. Вышло коряво, но, в общем, узнаваемо.

– А? – только и смог спросить Боб, в экстазе наблюдая за моими действиями.

– Это для тех, кто читать не умеет, – пояснил я. – Прочесть надпись они не смогут, но увидят герб и догадаются, что лезть сюда не стоит.

– Ага! – кивнул молотобоец, соглашаясь.

Солнце уже село, и мы возвращались в город в сумерках, когда Боб спросил меня:

– Слушай, Жюль, а что этот торговец Салазар говорил про Драконьи земли? Что-то насчет гарнизона, я не очень понял…

Все еще под впечатлением от мыслей, посетивших меня на ферме Ганса, чувствуя себя ответственным за народное просвещение, я начал подробно рассказывать своему товарищу-молотобойцу о Драконьих землях и тех странных обычаях, что царят в них:

– Драконьими землями называют территории, на которых обитают драконы. Обычно они селятся вдали от людей, но иногда – в населенных местах. И тогда эта местность становится Благословенной Драконом Землей, или просто Драконьей землей, процветающим краем. Жители этих мест считают драконов богами, поклоняются им, строят святилища и всячески ублажают дракона – приносят ему дары, посвящают обряды и праздники. Говорят, драконы очень любят вино, а в тех краях, где они живут, виноград произрастает просто гигантский, сладкий и сочный. Жители тех мест говорят, что жизненная сила дракона необыкновенно велика, и он может по своему желанию улучшить рост того или иного вида. Впрочем, там, где живут драконы, все культуры растут большими, чем в других местах, а скотина приносит больше приплода. Местные жители выпрашивают у драконов и потом используют в хозяйстве их навоз как удобрение. После такого удобрения можно несколько лет просто не ухаживать за деревьями и огородом – само расти будет, причем все крупное и сочное – фрукты, овощи, ягоды.

И люди там рождаются в большем количестве и более здоровые, чем в других местах. Жители Драконьих земель тщательно оберегают свои территории от чужаков. Драконы в общем-то не любят шумных соседей, так что численность жителей в их землях должна быть ограничена. Постороннему поселиться в тех краях практически невозможно – местные изгоняют чужаков и вообще живут своим умом, никому не подчиняясь. Они издавна завели такой обычай – половину всех детей отправлять из своих земель куда-нибудь подальше. Потому как плодится их слишком много, живут они дольше других людей, так что население этих земель может очень быстро расти. И чем быстрее оно будет расти, тем быстрее дракон может покинуть эти земли. Так вот, чтобы оно не росло слишком быстро, половину своих девочек они почти с рождения передают в отдаленные деревни, как бы в помощь по хозяйству, но там им обычно уже готов жених. Девочки подрастают, выходят замуж и остаются на чужбине. Любая община их принимает с радостью: крупные, здоровые, работящие, плодовитые – чего таких не брать?

А вот мальчиками жители Драконьих земель издавна откупаются от князей, графов и прочих властителей – отдают их на военную службу. Понятно, что все ребята из тех мест – здоровые, рослые, широкоплечие. Если их как следует выучивают, из них получаются непревзойденные бойцы. Потому-то сильные мира сего и не трогают Драконьи земли, поскольку регулярно получают оттуда пополнение для своих армий.

– Кстати, – обернулся я к Бобу, – а ты сам-то не из Драконьих земель? Уж очень похоже!

– Не, – помотал головой гигант-молотобоец, – я в городе и родился, и вырос. Как-то так получилось – родня вся маленькая, щупленькая, а я один – вон какой. Батя маманю частенько колотил, пока живой был. Как выпьет, так и к ней: признавайся, говорит, от кого этого громилу нагуляла. Ну, меня, значит. А мамка и не знает, чего сказать – не гуляла, мол. Ну, он аж пеной исходит – не может, говорит, такого быть! И – бац! По голове маманьку палкой. Ну, я смотрел-смотрел, потом палку отобрал, поломал и говорю: «Не дело вы, папаша, это делаете. Нельзя так». А он мне: «Вот теперь точно вижу, что ты не мой сын – нету у тебя к отцу почтения!» Я говорю: «Думайте, что хотите, а маманю больше не трогайте». Он посмотрел, плюнул и ушел. Правда, маманьку больше пальцем не трогал. А в прошлом году помер – по пьяному делу в реке утонул. Ну да примут Молодые Боги его душу…

Какое-то время мы шли молча, а затем Боб снова спросил:

– Так, а про драконов это правда, – что они боги? Или как?

Тут уже наступила моя очередь чесать затылок. Честно говоря, я не знал, что ответить, поэтому так и сказал:

– Не знаю. Может быть, и боги, а может быть, и нет. Драконы – удивительные существа. Все, что я о них слышал, вызывает восхищение. Они живут очень долго – некоторые считают, что до тысячи лет. Один ученый, с которым я познакомился во время своего путешествия на остров Фрунжима, профессор Бром, занимался проблемой воздушных полетов. Так вот, он старательно изучал все, что связано с полетами драконов, и говорил мне, что драконы едва ли являются уроженцами этого мира. У них совершенно отличное от всех других живых существ строение тела. Тело у дракона длинное и узкое, легкое и обтекаемое, как хорошая лодка, покрыто прочнейшей чешуей, испещренной едва заметными бороздками – чтобы увеличить обтекаемость. Пикируя, драконы развивают огромную скорость, превышающую все мыслимые пределы. Но для того чтобы набирать высоту и парить, они используют огромные перепончатые крылья, размах которых превышает длину их тела вместе с хвостом. Если длина тела дракона доходит до двадцати человеческих шагов, то размах крыльев – до двадцати пяти – двадцати семи. Так по крайней мере утверждает профессор Бром. Крылья получаются очень тонкими, хрупкими на вид, но выдерживают огромную нагрузку. Кости дракона прочнее стали, хотя профессор утверждает, что они полые внутри и очень легкие. Если бы люди не испытывали такой благоговейный трепет перед драконами, они могли бы использовать их кости в качестве оружия – ему не было бы равных. Кость дракона с легкостью пробьет любую человеческую броню. Впрочем, я читал, что наиболее отъявленные бандиты предпринимали экспедиции к местам захоронения драконов, пытаясь похитить драконьи кости. Насколько я знаю – ни одна из этих экспедиций не выжила; драконы считают ужасным грехом тревожить прах умерших, впадают в гнев от таких мыслей. А когда дракон впадает в гнев, у него в груди вырабатывается вещество, которое горит, смешиваясь с воздухом. Когда дракон выдыхает, это вещество у него в груди распыляется парами выдоха и вылетает наружу как бы струей мельчайших капель, этакой капельно-газовой смесью. Еще в пасти у дракона эта струя воспламеняется, но самая высокая температура – на кончике языка пламени. Температура этого пламени так высока, что оплавляет камни, а если дракон дыхнет огнем на песок, песок спекается в черное драконье стекло. О нем говорят, что оно очень прочно, но это не совсем так – все зависит от песка, который спекся. Если песок был мелким и чистым, а дракон дышал с довольно близкого расстояния – стекло действительно будет очень прочным. Если дракон дыхнул огнем более чем с тридцати шагов – а большими языки его пламени не бывают, – да еще и песок оказался с примесями – стекло получается хрупким и некрасивым, с зеленоватым оттенком. Вдобавок к этому стеклодувы по всему Файерану уже давно научились выдувать черное стекло, которое выдают за настоящее драконье. Так что большинство предметов на рынках из этого материала – подделка.

Кроме того, у драконов очень тонкие, но чрезвычайно сильные мышцы, как утверждает профессор Бром. Мышцы, которые управляют драконьими крыльями, в толщину не больше человеческой руки, ну, средних размеров, но машут такой громадиной – в двенадцать—тринадцать шагов длиной! Да еще ведь этим крыльям нужно преодолевать сопротивление воздуха, поднимать вес самого дракона. Бром утверждает, что, если бы из мышц дракона можно было бы сделать канат обычной толщины, вроде корабельных швартовых, он был бы прочнее стальной якорной цепи. Так что дракон мало того, что имеет невероятно прочные зубы, когти, шипы на хвосте, он может наносить ими повреждения с такой силой, что камни разлетаются во прах. Помнишь, я тебе рассказывал о ящерах и их боевых качествах? Кстати, некоторые считают, что драконы и ящеры – родственные виды, но Бром уверен, что это не так. Так вот, забудь о боевой мощи ящеров. Ящер против дракона – все равно что цыпленок против стервятника. Дракон с легкостью перекусит его пополам, с легкостью разметает и сожжет целую тысячу ящеров. Для того чтобы убить дракона, понадобилась бы целая армия. Но драконы разумны, более того – они очень мудры и, как говорят, умеют общаться друг с другом на очень больших расстояниях. За смерть своего товарища они будут мстить безжалостно. История знает пример, когда один идиот-граф решил украсить головой дракона стену своих охотничьих трофеев. Ему удалось убить молодого дракона, хотя при этом полегла почти вся его дружина. А на следующий день в его владения вторглись три десятка драконов, которые выжгли его земли дотла. Говорят, там до сих пор ничего не растет, и люди опасаются там селиться – проклятое драконами место.

Не знаю, боги ли они, но то, что ни люди, ни эльфы, ни орки, ни даже все расы, вместе взятые, не смогли бы их одолеть – это точно. Однако драконы миролюбивы или по крайней мере не агрессивны. Они живут на Файеране как бы параллельно с людьми, не вмешиваясь в их дела. Иногда они селятся в людских землях, если их это устраивает, но уходят оттуда, если там становится слишком шумно. Чаще они живут в Диких землях, в которых людям селиться не позволяют. Конечно, они удивительные существа, но в общем-то в них нет почти ничего сверхъестественного – они смертны, они стареют и умирают. Есть только одна странная вещь, которую никто толком не может объяснить, – в Драконьих землях встречаются летающие ящеры. Не драконы, но похожие на них, крылатые и свирепые создания. Больше нигде на Файеране они не живут, только рядом с драконами. И если дракон уходит из тех мест, постепенно пропадают и летающие ящеры.

Так вот, говорят, что эти ящеры – души погибших героев, которых драконы каким-то своим волшебством воплощают в летающих воинов и дают им шанс последний раз вступить в бой на стороне своей армии, восстановить справедливость. Я не знаю, правда ли это, но если правда, то драконы – почти боги. По крайней мере – полубоги.

Боб слушал мой рассказ словно завороженный, не перебивая и не задавая вопросов, широко раскрыв глаза, как малый ребенок, впервые услышавший волшебную сказку. Похоже, история драконов произвела на него неизгладимое впечатление.

– Да-а, – протянул он наконец после паузы, – а мне-то говорили, что драконы – тупые демоны, с толстым брюхом и маленькими крыльями…

Я засмеялся и сказал:

– О демонах я расскажу тебе в другой раз.

Боб бросил на меня быстрый взгляд и снова погрузился в свои раздумья. Через какое-то время он произнес:

– Все на свете отдал бы, чтобы увидеть живого дракона…

В этот день на доклад к Тибо я уже не успевал – вернувшись в академию, я обнаружил его окна темными. Что ж, решил я, доложу завтра утром, заодно и набросаю список необходимого снаряжения. Однако сделать это оказалось не так-то легко.

Во-первых, разложив перед собой карты Северных графств, я увидел, что добираться до Гасенска будет весьма неудобно. Он располагался не так уж и далеко от Абадиллы, в которой расположена академия бардов, по прямой – не более четырехсот лиг. Но эта прямая пролегала через Северные горы, а пройти через них в принципе нелегко. Кроме того, выступать нам придется где-то в конце весны, а в это время на перевалах еще может лежать снег, могут срываться лавины. Идти через горы в таких условиях – почти самоубийство, да и времени это займет очень много. Если дожидаться середины лета, можно будет пройти гораздо быстрее, но полтора-два месяца придется потерять в ожидании. Хоть так, хоть этак, выигрыша во времени не получается. Проще всего было бы преодолеть горную гряду по воздуху, так же как в прошлом году я преодолел Западные горы – на дирижабле профессора Брома. Но, во-первых, профессор живет далеко, в графстве Кронцмерг, в Западном предгорье, до него добираться тоже придется не один день, а затем преодолевать обратный путь. Во-вторых, полет на дирижабле уж точно не удастся сохранить в тайне, а в-третьих, единственный дирижабль, которым обладал профессор, геройски погиб в нашей прошлогодней экспедиции. Так что вопрос о перелете снимался как дурацкий.

Второй путь самый логичный: по Северному тракту до Порт-Хлоста, оттуда морем вдоль берега – до Гасенска. Но и тут возникало множество вопросов – во-первых, пока мы доберемся до Порт-Хлоста, весь Северный тракт будет говорить о двух всадниках на ящерах, и о секретности экспедиции опять-таки можно будет забыть. Во-вторых, плавание вдоль берега – очень долгое занятие, с заходом в каждую более или менее глубокую бухту. В общем-то небольшое расстояние – порядка семисот– восьмисот лиг – мы будем преодолевать месяц, если не больше. А в-третьих, еще нужно найти попутный корабль в Порт-Хлост, и не факт, что он нас будет там ждать.

Как ни странно, но наиболее простым мне показался самый длинный путь – через столицу Южного бароната Регентролл и далее по Восточному тракту в направлении восточного форпоста Северных графств – Сорезма. Где-то на полпути от Регентролла до Сорезма нужно будет свернуть с Восточного тракта на таежные дороги и по ним добираться до Гасенска. Дороги там, конечно, оставляют желать лучшего, да и места не самые спокойные, но был в этом плане ряд преимуществ. Во-первых, мы все время будем двигаться по суше, а значит, не будем так уж зависеть от погоды, попутного ветра и наличия плавсредств. Во-вторых, появление в столице Северных графств всадников на ящерах не только никого не удивит, но и вряд ли вообще будет замечено.

Некогда захудалая деревня на пересечении караванных путей, Регентролл еще за пятьдесят лет до описываемых событий славился в округе только своим базаром – не слишком большим, но довольно разнообразным. Но за пятьдесят лет до нашей истории в Регентролле родился барон Аштон – будущий правитель бароната и сюзерен Северных графств. Он был лишь одним из многих вероятных претендентов на престол своего маленького бароната, причем не самым вероятным, каким-то внучатым племянником тогдашнего барона. Баронат Регентролл представлял собой в то время небольшую территорию с двумя десятками деревень и единственным городом-столицей. Практически все дворяне в Регентролле были родственниками между собой, а значит, практически все могли претендовать на престол. Однако претендовать было особенно не на что – сонный деревенский край, где не было ни полезных ископаемых, ни каких-то иных богатств, вовсе не располагал к ярким интригам. Так и протекала жизнь в Регентролле – сонная, ленивая, в неспешных разговорах об урожае, пока молодой Аштон не принял решения захватить власть. Теперь легенды говорят о том, что судьба великого властителя была предсказана Аштону заранее каким-то заезжим магом с юга. Так это или нет, но вел себя юный барон очень решительно, словно ему и в самом деле было ведомо больше, чем простым смертным.

В девятнадцать лет оставшись сиротой, Аштон взял единственную ценную вещь, которая оставалась в семье, – золотое кольцо с изумрудом, и отправился на знаменитый базар Регентролла, в балаган, где играли в азартные игры. Юный дворянин уселся играть в кости с компанией каких-то проходимцев, которые тут же попытались его обмануть. Тогда будущий барон выхватил меч и заколол им главаря шайки прямо за игорным столом, а его деньги присвоил себе как компенсацию за попытку обмануть дворянина. Подручные убитого шулера, конечно, растерялись, но вполне могли бы прийти в себя и прибить нахального дворянчика, если бы он быстро не взял ситуацию в свои руки. Аштон нанял этих бродяг на службу – проще говоря, поставил их в известность, что теперь главарем их шайки будет он сам. С этими своими наемниками Аштон направился в окрестные леса и на Восточный тракт, собирать подобных им бродяг. Вскоре у юного дворянина в подчинении была уже небольшая дружина, человек в сто худо-бедно вооруженных бандитов. С этим войском он и явился в Регентролл, где явочным порядком взял власть, частично обезоружив, частично перебив гарнизон столицы, и быстро перевешав родственников, отказавшихся признать его бароном.

Я знаю, что на уроках истории в школе детям эту историю излагают несколько иначе, но в те времена были еще живы свидетели прихода Аштона к власти, которые утверждали, что все происходило именно так.

Захватив власть, Аштон потратил около пяти лет на то, чтобы навести в баронате порядок. Он снизил налоги, всячески поощрял крестьян развивать хозяйства и создал баронскую службу закупок, которая скупала продукты у крестьян оптом и монопольно продавала их в окрестных землях. Аштон ввел небольшие, но разнообразные пошлины для проезжих купцов – за количество вьючных животных, за отдельные виды товара, за оружие, которое они везли через баронат. До тех пор пустовавшая казна бароната начала постепенно наполняться. Эти деньги Аштон тратил очень разумно – на строительство дорог, мостов, водоводов, но более всего – на армию. Его дружина быстро перестала быть шайкой оборванцев с большой дороги. Те, кто что-то соображал, стали придерживаться строгих правил дисциплины, занялись тренировками, не допускали мародерства – в общем, добросовестно несли службу. Те, кто ничего не соображал, быстро оказались на виселице, где им и было самое место. Хорошая оплата, кормежка и снаряжение дружины делали свое дело – под знамена Аштона начали стекаться как парни из бедных крестьянских семей бароната, так и профессиональные наемники со всех Северных графств. Вскоре дружина Аштона стала напоминать уже небольшую армию. Причем молодой барон уделял особое внимание не только выучке войск, но и их оснащению – строил боевые машины, закупал лучшую сталь для изготовления оружия, посылал мастеров-оружейников учиться в другие земли. Через пять лет усиленной подготовки Аштон получил самую современную и хорошо обученную армию на всем юге, пусть и не самую многочисленную. Под предлогом искоренения набегов из Пиратских заводей на Северные графства Аштон предложил одному за другим нескольким соседям заведомо неприемлемый союз на своих условиях. Естественно, соседи отказались. Тогда Аштон под знаменем борьбы с «пиратской угрозой», против которой все средства хороши, вторгся сначала в одно сопредельное владение, затем во второе, третье и так далее. Уже через десять лет после первого вторжения огромная территория, именуемая сегодня Южным баронатом, пала к ногам амбициозного Аштона. Теперь его земли в сотни раз превосходили по размерам территорию государства, в котором он родился, у него было огромное количество ресурсов, людей, он контролировал стратегический перекресток на землях Северных графств – тот самый Регентролл, который стал теперь столицей могучей державы, невероятно разросся и утопал в роскоши. Но Аштон и на этом не успокоился.

Остальные Северные графства продолжали оставаться раздробленными и малоуправляемыми, местные дворяне грабили свои земли как хотели и тратили деньги на всякую ерунду, вроде строительства роскошных апартаментов и устройство пышных праздников.

Конечно, барон был не первым и, наверное, не последним амбициозным властителем, решившим создать империю. Далеко не всем властителям такие амбициозные планы удавалось реализовать, либо же властители не умели вовремя остановиться в их реализации. Но Аштон все рассчитал верно. Все Северные графства представляли собой некую единую территорию задолго до его рождения. Да, у нас было много князей, баронов, графов, но власть их была не так уж и велика, границы между маленькими государствами носили довольно символический характер. А самое главное, все Северные графства говорили на одном языке – языке севера, или языке людей, как его иногда называли. Потому и не отделяли себя друг от друга. Вот я, например, обеспокоился судьбой далекого северного гарнизона, который принадлежал соседнему с нашим графству – Ассукс. Вроде бы я и не должен был печалиться об иностранцах, но я воспринимал их как своих, как соплеменников. И нападение на незнакомых мне солдат воспринял как нападение на мой народ. И не я один – Боб чувствовал то же самое, я уверен. И Жюв с Эдитой, которые принесли мне эту весть, тоже были ею взволнованы. И даже Тибо, который планировал заработать на нашей экспедиции, тоже не удивился моему решению разбираться в делах далекого гарнизона. Мы были одним, но разрозненным народом, а Аштон планировал этот народ объединить.

Аштон разработал целую доктрину объединения северных земель. Он выбирал одного сильного феодала в окружении множества слабых и заключал с ним договор о взаимопомощи. При поддержке Аштона феодал поглощал земли соседей, создавая относительно крупное государство, но тут же должен был подтвердить договор с Аштоном о мире и взаимной выручке. Так, вместо десятков мелких уделов всего за десять лет на территории Северных графств осталось только семь государств – Южный баронат, Восточный каганат, Северное княжество и четыре графства – Ассукс, Питица, Кронцмерг и графство Прокс, столицей которого стал город Абадилла. Тот самый, в котором и располагалась академия бардов и где теперь я строил планы будущей экспедиции.

Как я уже сказал выше, Регентролл из захолустного городишки превратился в цветущую и шумную столицу, наполненную торговцами и послами со всего Файерана. Видали там виды и похлеще двоих всадников на ящерах. Так что, поразмыслив надо всем этим хорошенько, я окончательно пришел к выводу, что экспедицию нужно будет вести не на север, как того вроде бы требует ее логика, а на юг, к Регентроллу. Приняв решение, я повеселел и начал прикидывать, какое нам с Бобом понадобится снаряжение, исходя из южного сухопутного маршрута экспедиции.

И тут снова начались проблемы. Необходимо было предусмотреть и питание, и оружие, и научный инструментарий – книги, бумага для записей, инструменты для взятия проб горных пород, емкости для этих пород, инструменты для ремонта снаряжения и оружия, которые в столь долгой экспедиции понадобятся обязательно, и многое другое. Написав список, я понял, что весь этот хлам не то что два ящера, а целое стадо ящеров поднять не сможет. Тогда я начал составлять список снаряжения исходя из грузоподъемности ящеров. Выходило, что мы не сможем взять с собой некоторых необходимых вещей. Промучавшись до утра, я пришел к кое-какому компромиссу – написал список вещей, без которых мы не сможем обойтись ни в коем случае, пожертвовав немного научным оборудованием, немного оружием и броней. С этим списком и красными после бессонной ночи глазами я и отправился к Тибо.

Постучав в дверь и услышав какое-то рассеянное «Да-да!», я толкнул створки и вошел. В кабинете помимо самого Тибо находился еще и магистр Соренца, уже пожилой и какой-то малозаметный, я даже и не знал, на чем он специализируется. По-моему, что-то связанное с историей – раз или два он читал нам лекции, кажется, по истории темных эльфов или что-то еще, я уже не помнил. Соренца был невысок ростом, худой и сутулый, с вечно перепуганным выражением лица. Когда он говорил, а случалось это довольно редко, голос у него был тихий, но очень внятный. Чаще, как мне приходилось видеть, Соренца лишь таращился на все происходящее вокруг своими блестящими, черными, немного на выкате, широко раскрытыми глазами.

– А, Жюль, заходи, – устало сказал Тибо, и по его красным глазам я понял, что у магистра тоже была бессонная ночь. Странно, я мог бы поклясться, что, когда я вернулся из похода на ферму, окна кабинета Тибо были темны. Где же он провел эту ночь? Неужели у этого, похожего на испуганную мышь магистра? И словно в подтверждение моих мыслей, казначей указал на Соренцу и объявил:

– Можешь не стесняться магистра, мне пришлось привлечь его к обсуждению нашего плана как специалиста. Что ты принес? Ах да, список! Я же сам велел тебе его написать! – Тибо принял у меня бумагу, пробежал ее глазами и хмыкнул: – Немного. Ты уверен, что этого хватит?

– Конечно, это не все, – ответил я. – Но большего мы не сможем себе позволить – ящеры не смогут двигаться.

– Ах да… – взмахнул рукой Тибо, словно только что вспомнил, где он находится, для чего здесь я и куда вообще я собрался. Походив немного по кабинету, казначей небрежно бросил мой список себе на стол и сказал: – Я подумаю над этим. Возможно, мы сумеем заменить необходимые тебе инструменты более легкими или более универсальными, посмотрим. А пока… – Тибо указал рукой на Соренцу и развернулся ко мне лицом: – Магистр Соренца… Точнее, мы с магистром… впрочем, не важно. Вот что, Жюль. Независимо от исхода экспедиции, независимо от того, какие трофеи тебе удастся добыть, ты должен найти хоть какие-нибудь останки той рыбы, которой был отравлен гарнизон на севере. А лучше – найди живую рыбину и привези ее сюда. Только будь осторожен – эта рыба чрезвычайно ядовита. И смерть от ее яда э-э-э… болезненна. Очень болезненна. Поэтому тебе обязательно надо будет взять с собой эти инструменты. – Тибо указал на комод у стены, на котором лежали толстые перчатки, металлические щипцы и бутылка с широким горлом, заткнутым пробкой, из драконьего стекла. – Ни в коем случае этой рыбы нельзя касаться голыми руками и даже в перчатках – лучше не бери ее в руки, пользуйся щипцами. В самом крайнем случае попытайся точно установить, как она выглядела, эта рыба. Я распоряжусь, чтобы тебе сделали копию книги из нашей библиотеки о ядовитых рыбах, а особенно тщательно – копии гравюр с изображением рыб. Используй эту книгу, опроси очевидцев, возможно, они узнают одну из этих тварей на картинках. Если же нет – попытайся ее нарисовать. Все, что только возможно, узнай об этой рыбе. Как торговец получал товар? Кто его привозил, откуда? В каких условиях эта рыба содержалась? Чем питалась? В общем, абсолютно все. Ты понимаешь меня, Жюльен?

Пораженный таким неожиданным поворотом событий, я только кивнул в ответ.

Глава третья,

в которой достойный Жюльен с товарищем наконец отправляются в путь, Боб Крейн преодолевает эльфийскую магию, они встречают темного эльфа Риголана и знакомятся с историей эльфийского народа

Подготовка к экспедиции шла с трудностями. Тибо сдержал свое обещание и находил нам только первоклассное снаряжение – легкое, прочное и по возможности универсальное. Я получил два эльфийских клинка – охотничий нож и боевой меч, очень легкие, но заточенные как бритва, легкую эльфийскую кольчугу и магический плащ с повышенной способностью маскировки. Кроме того, Тибо нашел мне универсальный набор инструментов, который помещался в небольшом кожаном ящике и весил совсем немного. Второй ящик, поменьше, содержал походный кабинет – бумагу, писчие принадлежности и те книги, что Тибо приказал скопировать для меня. Что касается Боба, ему казначей тоже подобрал кольчугу, шлем, кое-что из одежды, но никак не мог выбрать подходящего оружия.

Стандартных размеров меч в руке молотобойца смотрелся как перочинный ножик. Взяв в руки широкий двуручный меч, Боб так широко им замахнулся, что Тибо едва успел отскочить, поскольку лезвие меча вращалось как раз на уровне его шеи. Схватившись за левую сторону груди, Тибо сдавленным голосом сообщил, что не рекомендует Бобу это оружие.

Мы перебрали множество вариантов, но ни один из них Бобу не подошел. В конце концов гигант-молотобоец сказал, что возьмет с собой свою большую кувалду с металлической ручкой из кузни.

– Уж чем-чем, а этой штукой я умею управляться! – заверил он магистра-казначея. Тибо пожелал удостовериться, и на следующий день Боб принес кувалду на ферму, где мы устраивали небольшие походные совещания. Когда приехал Тибо, здоровяк Крейн продемонстрировал ему свое искусство – огромным молотом он вращал как легкой саблей, могучими ударами разбивал в щепки толстые стойки навесов, а затем предложил мне метать в него ножи. Тибо категорически воспротивился этой затее, и ножи мы заменили камнями. Я стал швырять ими в Боба, а молотобоец на лету расшибал их своей кувалдой. Пораженный такой демонстрацией, магистр согласился, что «пожалуй, молота ему будет достаточно».

Затем Тибо выдал мне целую кипу метательных ножей, уложенных в своеобразные кожаные карманы на ремнях, чтобы их удобно было развесить по всему телу, и я почувствовал, что к экспедиции практически готов. Весна стремительно летела к финалу, пора было уже бы и выступать, а Тибо все тянул. И наконец, назначив нам с Бобом встречу на ферме у тайника, приехал и сообщил, что добыл для нас ящеров, но… за ними придется идти пешком около двадцати лиг, к отрогам Северных гор. Причем выступать необходимо немедленно. Мы с Бобом просто лишились дара речи, а Тибо, взглянув на наши изумленные лица, сказал:

– Да, я понимаю – вы даже не успели ни с кем попрощаться. Я и хотел, чтобы вы ни с кем не успели попрощаться, просто исчезли из города, и все. Без всяких лишних расспросов и долгих прощаний. Пусть лучше вас считают пропавшими без вести, чем убывшими в дальний поход, пусть даже на юг, а не на север, – сказал Тибо и, подумав, добавил: – Ради вашей же безопасности.

Конечно, разумное зерно в его размышлениях было. Но если раньше наше оснащение, такое совершенное, такое тщательно подобранное, казалось мне даже слишком легким, в расчете на двух ящеров, то теперь оно оказывалось почти неподъемным. И те двадцать лиг, которые мы должны были преодолеть до встречи с «транспортом» и которые для ящера – сущая ерунда, не более двух часов ходу, теперь оказывались серьезной проблемой. Я не был уверен, что мы пройдем их, даже если будем двигаться всю ночь. Что и говорить, экспедиция не обещала быть легкой.

– В том месте, где вы выйдете к отрогам гор, в сторону гряды ведет несколько троп. Вам нужно будет отыскать ту, двигаясь по которой вы прямо перед собой будете видеть остроконечную вершину, – давал нам последние наставления Тибо. – Выйдя к каменистой местности, увидите огромный валун, похожий на голову лошади. Вот возле этого валуна вы остановитесь и будете ждать. Там вас найдет темный эльф Риголан. У нас с ним давние деловые связи, именно он поставлял академии тех ящеров, что у нас в конюшне. Он передаст вам зверей. После этого – все в ваших руках. Я уже ничем помочь вам не смогу, – закончил магистр, как мне показалось, с какой-то тоской в голосе. Я с изумлением поднял глаза, встретился взглядом с казначеем. Взгляд Тибо был тревожным.

– Удачи вам, Жюльен, – с чувством сказал магистр, пожал мне ладонь, кивнул Бобу и вскочил на свою лошадь. Бросив на нас прощальный взгляд, Тибо приветственно поднял руку, как-то вымученно улыбнулся, развернул коня и ускакал.

– Какой-то он невеселый, – заметил Боб.

– Это уж точно, – согласился я. – Ну что, пошли?

И мы начали свой поход, нагруженные сверх всякой меры, с трудом переставляя ноги. В общем-то Боб держался неплохо. Навьючен он был не хуже любого ящера – большую часть снаряжения он взвалил на свои плечи, – но двигался хоть и не быстро, зато размеренно. Мне же было тяжеловато тащить даже свое личное оружие и снаряжение. Когда я надел на себя кольчугу, шлем, плащ, меч на один бок, на другой – нож, затем еще и обвешался метательными ножами, мне уже стало жарко и тяжеловато. Когда я еще взвалил на плечи сумку с инструментами, свой походный кабинет, сумку со съестными припасами и лечебными зельями, то понял, что далеко я не уйду. То есть даже совсем недалеко. А еще я трепетно прижимал к сердцу свою мандолину.

Мы прошли всего полторы-две лиги, я за это время выпил половину фляги воды и потребовал устроить привал. Едва Боб остановился, я свалился на землю как подкошенный.

Мы попили воды, пожевали лепешек, посидели еще какое-то время. Светило уже окончательно спустилось за горизонт, начали сгущаться сумерки. Тропа, по которой мы шли, петляла где-то в густом лиственном лесу и становилась все менее различимой с каждой секундой. «Что ж, веселая предстоит ночка!» – подумал я, после чего с усилием встал, и мы снова двинулись в путь.

Я не буду пересказывать всех подробностей того перехода – мы шли всю ночь, через одну-две лиги делая привал, с каждой новой остановкой все более долгий. Когда стало уже совсем темно, по кустам начали раздаваться шорохи и волчьи завывания, мы остановились и разожгли костер. На нем мы зажарили два куска солонины, я поел, начал дремать, и в полудреме мне почудились в темноте у тропы две пары горящих зеленых глаз. «Волки», – как-то отрешенно подумал я. Но в следующую секунду в эти глаза полетела горящая ветка, брошенная гигантом Бобом, а затем он сам, вскочив, с молотом в руках бросился в кусты, громко вопя:

– Зашибу, твари!

Из кустов послышались хрусткие удары и отчаянный визг, словно бы молодых щенят. А затем – стремительный шелест удирающей среди растительности стаи. Боб появился из кустов, держа в одной руке кувалду, а другой отирая забрызганное кровью лицо.

– Ты смотри, подлюки! – бормотал он. – К костру они подобрались! Совсем обнаглели!

Умиротворенный этим бормотанием, я забылся сном, но, как мне показалось, уже через секунду ощутил себя внутри какого-то страшного урагана – голова моя болталась из стороны в сторону так, словно должна была вот-вот оторваться. Весь сжавшись от ужаса, я открыл глаза и обнаружил, что это Боб всего-навсего пытается меня разбудить, встряхивая за плечи:

– Эй, Жюльен! Просыпайся, светает уже!

– Проснулся, проснулся я! – поспешил я заверить молотобойца и, выскользнув из его железных объятий, огляделся. Действительно, небо на востоке уже посерело, от нашего костра остались одни угли, и в предутренних сумерках наша тропа уже стала более или менее различимой. Хлебнув воды из фляг, мы двинулись дальше.

Продвигались мы так же – короткими переходами, подолгу отдыхая. Странно, но после ночного происшествия с волками я как-то успокоился и уже не торопился на встречу с темным эльфом, не думал о том, сколь долгий путь нам еще предстоит пройти. Мы сделали еще один большой привал, снова поели, а затем Боб заявил, что чувствует где-то поблизости воду. Забрав обе, почти пустые фляги, он отправился на поиски ключа или речушки, небольшого озерка; в предгорьях всегда мало было собственно родников, зато случалось довольно много ручьев, бежавших с гор. Ручьи образовывали небольшие озерца, вода в которых, отстоявшись, была даже чище, чем в лесном источнике. Это была талая вода горных ледников, которую маги считали самой чистой на Файеране и в своих магических операциях использовали только ее. Вернулся Боб где-то через час весь в грязи, но с десятком грибов в шлеме, который он держал перевернутым в руках, словно небольшое ведерко. Как бы отвечая на мой недоуменный взгляд, Боб пояснил:

– Поскользнулся и в овраг упал, – и добавил, протягивая мне шлем с грибами: – Прямо в грибницу.

Я бегло осмотрел грибы – все крепкие, белые, ядовитых среди них не было, и спросил:

– А что вода?

Боб молча снял с плеча и протянул мне две полные фляги.

Грибы мы нанизали на прутик, который Боб пристроил себе на спину словно торчащую из спины вверх стрелу. В таком виде он и двинулся дальше, обвешанный оружием и мешками со снаряжением и провизией.

К отрогам Северных гор мы вышли только к полудню. Солнце стояло в зените и пекло немилосердно, совсем не по-весеннему. Мы сбросили свою поклажу прямо на опушке леса, за которой начиналась каменистая открытая местность, решили немного передохнуть и лишь затем идти искать камень, похожий на голову лошади. Глотнув воды и с наслаждением расправив затекшие плечи, я уже было собрался достать из мешков провиант, когда услышал голос Боба:

– Да вот же он, этот камень!

И, взвалив на плечо свое боевое орудие, молотобоец направился вперед. Поднявшись и оглядевшись, я тоже увидел огромный валун размером с небольшую скалу, который и в самом деле немного напоминал по форме голову лошади. Отбросив мешок с провизией, я двинулся следом за Бобом, внимательно оглядываясь по сторонам. Нигде вокруг я не видел ни эльфов, ни ящеров, ни даже следов пребывания кого бы то ни было. Только однообразная каменистая почва, постепенно повышающаяся в направлении сверкающего снежной шапкой пика остроконечной вершины, да огромные валуны тут и там.

Казавшееся совсем небольшим расстояние до камня мы преодолели минут за двадцать. Оглянувшись назад, я прекрасно видел сброшенное в беспорядке наше снаряжение и ничего подозрительного вокруг – стройный ряд высоких деревьев, кустарник на опушке. Никого. Обернувшись к камню, я осмотрел каменное крошево под ногами – никаких следов, оглянулся вокруг – никого.

Где-то позади слева послышался шорох, и, стремительно обернувшись, я увидел шагах в двадцати от себя крупного, серого, в пятнах ящера в боевых доспехах. Оскалив зубы, ящер несся ко мне, не издавая никаких звуков, кроме шороха камней под лапами.

– Боб! – заорал я, выхватывая одновременно меч и кинжал и принимая боевую стойку. Бросив быстрый взгляд в сторону своего товарища, я увидел, что у него дела обстоят еще хуже – из-за «лошадиной головы» выскочил еще один ящер, совсем немногим мельче первого, темно-зеленого окраса и тоже в доспехах. Оскаленная его морда была уже в двух-трех шагах от Боба.

А дальше произошло почти невероятное. Так же как во дворе академии, Боб стремительно и плавно скользнул в сторону, уходя от оскаленной пасти ящера, зубы рептилии звонко клацнули в воздухе. Затем гигант-молотобоец, издав громкий звук «х-ха!» на выдохе, прямо с плеча махнул молотом, со всей своей недюжинной силой опуская его на закованную в броню голову ящера. В воздухе поплыл гулкий звон, словно бы голова зверя под пластиной была пуста. Резко остановившись, ящер замотал головой, попятился и, издав протяжный не то рев, не то стон, опустился на задние лапы, а затем завалился на бок.

Все произошедшее приковало мой взгляд на две-три секунды, не более, но когда я обернулся, атакующий меня ящер был прямо передо мной. Я вскинул руку с мечом, намереваясь воткнуть его зверю в глотку, но тут над каменистым плато раздался протяжный свист. Ящер передо мной застыл как вкопанный, пристально глядя мне в глаза. Налитый кровью взгляд животного вызывал невольную дрожь, но я не отводил глаз, гоня прочь всякие мысли о возможных финтах, уходах или бегстве. «Нет, – думал я, – только открытый бой. Пусть ты откусишь мне руку, тварь, но я вгоню тебе в глотку меч по самый пищевод!»

– А ну, пошел вон отсюда! – раздалось сбоку, и, скосив глаза, я увидел Боба, летящего ко мне стремительными прыжками и грозно размахивающего кувалдой. Ящер тоже скосил на молотобойца глаза, а затем попятился на шаг назад. Боб с молотом в руках приближался, и ящер отступил еще на два шага. Загородив меня своим телом, Боб встал перед ящером и, показав ему огромный молот, спросил:

– Во, видел? Только шаг сделай ко мне, я тебе все зубы вышибу, варан-переросток!

Зверь, вытянув вперед шею и пригнув голову к земле, недовольно заревел.

– Впервые в жизни вижу, чтобы человек остановил ящера, – вдруг раздался голос справа, с той стороны, где остался оглушенный Бобом зверь. Разом повернув головы, мы увидели рядом с мотающим головой ящером всадника. Это был темный эльф на очень крупном багрово-красном ящере, закованном в красную же, в тон его шкуре, броню. Насколько я понимал, это означало, что животное не продается и не сдается в аренду; оно служит вырастившему его эльфу, как его собственное продолжение, как часть его «я». Эльф был невысок и худощав, как и большинство эльфов, – в книгах бардов было написано, что такая конституция, а также особое питание продлевают срок жизни эльфов до ста двадцати – ста пятидесяти лет, – но сложен атлетически, подтянут и как-то невнятно опасен. Хотя в данный момент он сидел на своем звере, не проявляя никакой враждебности, несколько даже расслабленно. Только глаза его – цепкие черные глаза, прямо-таки горящие на бледном лице подземного жителя, – ощупывали нас с головы до ног. Одет он был в кожаную, клепанную стальными чешуйками, броню, в руке сжимал рукоять прямого эльфийского меча, и кроме того, с обеих сторон к поясу эльфа было прикреплено еще три разных клинка – что-то похожее на изогнутый ятаган, охотничий кинжал и легкий, возможно, метательный нож. К седлу со спинкой (именно со спинкой, поскольку удержаться в седле иной конструкции на ящере, бегущем на задних лапах, представлялось почти невозможным) был прикреплен довольно массивный, даже грубоватый арбалет необычной конструкции. Я еще подумал, что скорее всего это орочья работа, и меня это удивило – взаимная неприязнь между эльфами и орками давно стала притчей во языцех. Узкое, бледное и жесткое лицо эльфа не выражало враждебности и, казалось, не выражало вообще ничего, кроме, может быть, суровой сосредоточенности. И естественно, верхние края его ушей были заострены.

– Ты меня удивил, юный воин, – обращаясь к Бобу, сказал эльф. – Видимо, я знаю о ящерах гораздо меньше, чем думал ранее.

– Я не воин, – исподлобья глядя на эльфа, ответил гигант-молотобоец своим самым суровым голосом. – Я подмастерье кузнеца.

– Не может быть! – сказал эльф, и губы его дрогнули в подобии улыбки; похоже, суровый голос Боба не произвел на него впечатления. – Я не мог так сильно ошибиться, – заявил всадник и, прищурившись, впился глазами в фигуру Боба, словно бы пытаясь разглядеть на нем некое невидимое клеймо с указанием его Предназначения. – Нет, ты воин, – через пару секунд подвел он итог своим изысканиям, – хотя, возможно, еще и сам не знаешь об этом. Итак, юный воин и… – взгляд эльфа переместился на меня, и я буквально кожей ощутил, как этот странный всадник вглядывается в мое лицо, – …и юный бард. Пройдоха Тибо послал вместо себя двоих юношей, – сделал вывод темный эльф. И добавил: – Что ж, на человека, который начинал карманным воришкой в Регентролле, это очень похоже.

Затем, легко спрыгнув с ящера, темный эльф, не повышая голоса, подозвал зверя, все еще стоявшего прямо перед нами:

– Рэглер, ко мне! – и, не дожидаясь исполнения приказа, обернулся к пострадавшему в схватке с Бобом ящеру: – Оррил, девочка моя, как ты?

Зверюга, которая вдобавок оказалась еще и «девочкой», жалобно проревела в ответ. Она уже встала на ноги, но как-то неуверенно покачивалась на них, словно бы с трудом удерживая равновесие. Эльф похлопал себя по бедру, словно бы подзывая собаку, и «девочка» послушно поплелась к нему осторожной и неуверенной походкой. Самец Рэглер уже был рядом и встал сбоку от верхового животного эльфа – самого крупного в этой троице.

– Я приношу свои извинения юному воину и юному барду за свою неудачную шутку, – с легким наклоном головы, однако без тени раскаяния в голосе сообщил нам темный эльф. – Я ожидал здесь… других людей. Принимаются ли мои извинения?

Боб смотрел на церемонного эльфа с сомнением и удивлением одновременно, но своего молота из боевого положения так и не опустил. Последний вопрос явно затруднил моего товарища, и он обернулся ко мне с короткой фразой:

– А?

– Мы принимаем твои извинения, Сын Тени, – ответил я эльфу, как того требовал церемониал, вычитанный мною в одной из книг.

– Могу ли я узнать ваши имена? – снова обратился к нам с ритуальной фразой эльф.

– Боб Крейн, молотобоец, и Жюльен Петит, ученик академии бардов, – ответил я и сам задал ритуальный вопрос: – Назови и ты свое имя, Сын Тени.

– Я Риголан, воин из клана Танцующих Теней, – вновь слегка склонив голову, представился темный эльф. Затем губы его вновь слегка изогнулись, что, похоже, означало у Сына Тени, как именовали себя темные эльфы, улыбку, и он произнес: – Значит, бард Жюльен и Боб-молотобоец. Так-так! Не могли бы вы теперь объяснить мне, господа, для чего господину Тибо столь срочно понадобились два обученных ящера? Поскольку вы, возможно, не в курсе наших с ним отношений, – добавил Риголан, – и едва не пострадали от моей глупой шутки, предназначенной не вам, могу пояснить – мой договор об отношениях с Тибо не предусматривает столь неожиданных заказов. Думаю, я вправе знать, чем вызвана такая спешка, раз уж я здесь и оба ящера со мной.

– Вообще-то звери нужны именно нам, а не магистру Тибо, – выступая из-за спины Боба, пояснил я, а молотобоец наконец опустил свою кувалду. И я продолжил: – Я ничего не знаю о вашем договоре с магистром, не могу отвечать по его обязательствам, но готов заключить с воином Риголаном свой собственный договор… если мы сумеем договориться о рассрочке платежа. Нам необходимы эти звери для выполнения нашей миссии, – добавил я, кажется, с просительными интонациями в голосе.

Пока я говорил, Риголан не отрываясь смотрел мне в глаза. Когда я закончил, он отвел взгляд, и губы его снова начали кривиться в усмешке.

– Ага! Значит, юный бард выбрал себе задание на лето, – скорее утверждая, чем спрашивая, произнес Риголан, но я на всякий случай кивнул. А эльф продолжал: – И это задание столь серьезно, что старый скряга Тибо готов рискнуть своими отношениями с кланом Танцующих Теней, без всяких предварительных условий срочно заказывая двух ящеров и оплачивая их по совершенно немыслимой цене… – Мы с Бобом переглянулись, и молотобоец выпятил губу, словно бы говоря: «Ничего себе!» – Нет, теперь я во что бы то ни стало должен узнать все о вашей миссии, – подвел итог своим рассуждениям темный эльф и обратился к нам: – Кстати, не хотите ли вы устроить привал после ночного перехода?

Конечно, мы хотели отдохнуть, и не только после перехода, но и после стычки с ящерами, которая взвинтила нам нервное напряжение до предела. Но тут выяснилось, что организовать привал не так-то просто – все наше снаряжение осталось довольно далеко от того места, где мы находились. Нагружаться им и тащить на себе нам не просто не хотелось – мы опасались, что, нагруженные, станем легкой добычей для темного эльфа и трех ящеров, если они захотят напасть. И хотя вслух ни я, ни Боб не высказали такого опасения, лишь взглянув друг на друга, мы поняли все без слов. Да и наш новый знакомец, Сын Тени Риголан, похоже, также все понимал. Именно он и предложил:

– Укажите мне, где находится ваше снаряжение, я съезжу за ним вместе с Рэглером и привезу.

На том и порешили. Правда, едва наш остроухий знакомец отъехал на безопасное расстояние, Боб пробормотал, с хрустом ломая сухой кустарник на топливо для костра:

– Вот сейчас погрузит наше барахлишко на своего ящера – и поминай как звали!

– Нет, – покачал я головой. – Он оставил здесь самку, которую ты оглушил, а значит, вернется. Темные эльфы никогда не бросают своих ящеров.

Боб посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. Затем подозрительно покосился на оглушенную им самку Оррил, от чего та нервно затопталась на месте, затем отвернулась, и, похоже, удовлетворенный, вернулся к работе.

Уже через полчаса мы сидели вокруг костра, все втроем, трое ящеров отдыхали, разлегшись на солнце у огромного камня-головы лошади, Боб жарил солонину, а я пересказывал Риголану историю отравления гарнизона в далеком Гасенске. Сын Тени слушал внимательно, ловя каждое слово. Когда я закончил, он долго молчал, уставившись в огонь. Наконец поднял на меня прищуренные глаза, какое-то время пристально смотрел, так, что мне пришлось приложить усилие, чтобы выдержать этот взгляд.

– Что ж, юный бард, – сказал наконец Риголан, – ты и в самом деле выбрал себе достойное задание. Настолько достойное, что, боюсь, тебе оно может оказаться не по силам даже в компании с твоим удивительным товарищем, – кивнул он в сторону Боба, от чего тот подозрительно покосился на эльфа. После этого укротитель ящеров встал, принял официальную позу, заставив тем самым поспешно вскочить и меня. – Бард Жюльен, – снова обратился ко мне Риголан ритуальным голосом, – как вдохновитель и глава этого опасного предприятия принимаешь ли ты мое предложение сопровождать тебя до самой конечной цели твоего путешествия?

Предложение было столь неожиданное, а определение «вдохновитель и глава» настолько поразило меня, что я не нашелся с ответом. В растерянности я обратил свой взор к Бобу, но тот, похоже, был удивлен не меньше моего – сидел раскрыв рот и только пожал плечами в ответ на мой взгляд. Растерявшись, вместо ответа я произнес:

– Мне казалось, эльфы не вмешиваются в дела людей…

– Лесные эльфы не вмешиваются в дела людей, – поправил меня Сын Тени Риголан, – да еще эти высокомерные выродки с запада. Или, как их еще называете вы, люди, светлые эльфы не вмешиваются в ваши дела. Сыны Тени живут рядом с людьми и не могут не вмешиваться в их дела. Но мы всегда стремимся получить согласие людей на это вмешательство, как я сейчас пытаюсь получить твое. Я снова повторяю свой вопрос, бард Жюльен: принимаешь ли ты мою помощь, помощь моего оружия и моих ящеров в этой опасной экспедиции?

– Насколько я понимаю, поход может оказаться очень опасным, – ответил я. – Магистр Тибо даже полагал, что мы с Бобом рискуем жизнями, отправляясь в него. Если Сын Тени присоединится к нам, он будет рисковать своей жизнью тоже.

– Поверь мне, юный бард, я прекрасно понимаю, насколько опасно это предприятие, – снова скривив губы в усмешке, ответил эльф с нажимом на слове «насколько». – Принимаешь ли ты мое предложение?

Я снова взглянул на Боба, и тот опять пожал плечами, но произнес:

– Все равно ящеры мне не нравятся…

– Я принимаю твое предложение, Сын Тени Риголан, – обернувшись к эльфу, ответил я. Риголан чуть склонил голову в ответ на это и снова опустился на свое место у костра. Я тоже присел. Покачав головой, я заметил: – Ты меня очень удивил, Риголан. Во-первых, своим предложением – я так и не понял, чем оно вызвано и какое тебе дело до далекого северного гарнизона людей. А во-вторых, я не знал, что эльфы могут испытывать друг к другу столь неприязненные чувства. Как ты назвал жителей Фрунжимы – «эти высокомерные выродки». Тем более что я не заметил в них особого высокомерия.

Риголан удивленно вскинул бровь и медленно поднял на меня глаза:

– Юный бард посещал остров Фрунжима?

– Я был там в прошлом году, – ответил я. – Мое первое летнее задание.

Риголан смотрел на меня в упор, его бесстрастное лицо почти выражало удивление. Наконец он произнес:

– Юный бард добьется очень многого, если его первым заданием было путешествие на Фрунжиму. Ты благороден и смел, юный бард. Не понятно мне только, почему ты остаешься в подчинении у таких, как Тибо? Будь ты Сыном Тени, тебя бы выгнали из клана – для того чтобы ты основал свой собственный клан.

Я лишь пожал плечами в ответ на это; у эльфов свои порядки, у нас – свои. Риголан, похоже, этот мой жест истолковал верно и примирительно поднял руку:

– Нет, я не пытаюсь навязать людям законы Сынов Тени. Просто меня многое удивляет в вас.

– А меня – в вас, – в свою очередь заметил я.

– Да! – с энтузиазмом поддержал меня Боб.

– Ты недолюбливаешь светлых эльфов, ты возишь с собой арбалет орков, хотя эльфы считают орков заклятыми врагами… – продолжал я.

– Лесные эльфы, – снова поправил меня Риголан, – и эти… с запада. Сынам Тени существование орков не мешает. К тому же они прекрасные специалисты в механике, и мой арбалет – яркое тому подтверждение. Его механизм позволяет одним движением натягивать сразу две тетивы и одновременно подавать на ложу четыре стрелы, по две на каждую взведенную тетиву. Внутри ложа арбалета устроен барабан, наполненный стрелами, который проворачивается после каждого выстрела. Такое только орки могли придумать – совершенный механизм для убийства. Поэтому мы ведем с ними торговлю. Хотя, конечно, иногда случаются и недоразумения, стычки. Но это не страшно, – заверил нас Риголан, – орки свирепы, но не злопамятны. К тому же наивны, как дети. Стоит им поднести какой-нибудь необыкновенный дар, и они забывают любую обиду.

Риголан продолжал меня удивлять. Об орках бардам было известно мало – они просто боялись ходить в орочьи земли, в лапы к свирепым варварам со звериными лицами. О темных эльфах люди не знали почти ничего, поскольку народ этот, живя в подземельях Западных и Северных гор, в непосредственной близости от людей, тщательно скрывал любую информацию о себе. Несколько книг, написанных Высоким Слогом, темные эльфы передали людям, но это были в основном художественные произведения – стихотворные баллады, повествующие о возвышенной любви. О своем быте, клановом устройстве и порядках Сыны Тени людям рассказывали мало, лишь при крайней необходимости. Более того, в обиходе они даже не пользовались Высоким Слогом, единым для всех эльфийских племен, – говорили на своем особом наречии. На свою территорию Сыны Тени людей не пускали, а воевать с ними в пещерах было делом безнадежным – они видели в темноте, а их ящеры могли висеть в засадах, на стенах пещер, целыми сутками, чтобы затем обрушиться прямо на голову агрессора. Кроме того, рассказывали, что в подземельях жил какой-то особо безжалостный и смертоносный вид драконов – черные, или подземные, драконы, огненное дыхание которых в закрытом пространстве пещер было особенно опасно. Некоторые феодалы иногда пытались ловить и допрашивать Сынов Тени, выходящих из подземелий на поверхность для торговли, обмена и сбора сведений. Но это никогда ничего не давало – под любыми пытками темные эльфы молчали и умирали, так ничего и не рассказав. Зато потом клан убитого всегда мстил за его смерть – невидимые убийцы могли проникнуть даже в замок феодала, чтобы выпустить в него отравленную стрелу или ударить ножом. В конце концов люди в большинстве своем перестали интересоваться жизнью темных эльфов. Их просто терпели рядом с собой, а со временем обнаружили, что такое соседство может приносить даже пользу – как, например, Тибо, которому Сыны Тени продавали ящеров. Поэтому любая информация о жизни этого странного племени была для барда просто сокровищем.

– Сыны Тени уже давно отошли от своих заблудших собратьев, – продолжал свои пояснения Риголан. – Об этом есть старинная легенда… – Эльф замолчал, словно раздумывая, стоит ли нам доверять эту легенду, а я даже чуть подался вперед в нетерпеливом ожидании. Подумав, Риголан все же продолжил: – Ты благороден и смел, юный бард, кроме того – ты теперь мой товарищ. Думаю, я могу доверить тебе эту легенду, и Тень не прогневается на меня…

И далее Риголан рассказал нам легенду, до тех пор практически никому из людей не известную, – легенду разделения племени эльфов на эльфов запада, лесных эльфов и Сынов Тени.

Легенда о Сынах Тени

В незапамятные времена эльфы были единым народом, который стремительно множился и расселялся по островам Западного архипелага – помимо острова Фрунжима в нем было еще три крупных острова и с десяток небольших. Постепенно эльфы стали добираться и до Южных заводей, устраивать поселения на побережье. Их дух был молод и силен, их сила была в единстве кланов. Четыре раза в год главы всех кланов собирались в Логиноре – столице островного государства эльфов – на большой праздник Смены Времен Года. И все они были равны, все сидели за круглым столом и каждый по очереди провозглашал тост, за который все кланы поднимали кубки.

Государство эльфов процветало. В нем развивалась утонченная магия, неразрывно связанная в понимании эльфов с Красотой и Гармонией, совершенствовались науки и ремесла. Изделия эльфов славились по всем Южным морям, сколько их было ведомо эльфийским кланам. И вот в год, который выдался для

эльфов наиболее благодатным, когда земля и охота принесли своих даров в изобилии, торговля процветала, а рыболовные сети эльфов ни разу не оставались пустыми, на большом празднике в Логиноре встал самый старший, самый уважаемый глава клана Абохаас, который повел непривычную для эльфов речь. Он заговорил о том, что эльфам нужен общий Закон, общий Порядок, общий Клан. Он говорил, что чем дальше на восток продвигаются эльфийские владения, тем больше опасность Большой Войны, в которой победить эльфы смогут только единым народом, единым Кланом. Он говорил, что все они дети одной Матери, что несправедливо, когда одни дети питаются лишь рыбой и изготавливают челны, а другие – едят только овощи и куют клинки. Нужно сделать так, чтобы каждый клан мог пользоваться богатством всех кланов, так говорил Абохаас. И вожди кланов внимали ему, и речь эта им нравилась, ибо каждый думал о том, что сможет бесплатно получить товар, за который ранее приходилось платить цену. И видя их радость, вождь Абохаас сказал, что вожди должны выбрать Великого Вождя, Вождя над Вождями, из тех, кто сидел в том зале. И сделать это надо для того, чтобы Великий Вождь объединил эльфов, чтобы он судил их споры и разделял их богатства честно, поровну всем.

Вожди кивали и соглашались с Абохаасом, поскольку каждый из них уже чуял запах наживы вблизи, а в отдалении – видел себя Великим Вождем, главой надо всеми. Недолго посовещавшись, вожди приняли решение избрать Великим Вождем Абохааса, того, кто им это и предложил. Того, кто соблазнил их льстивой речью и в сердце своем предугадал заранее, кто станет тем самым Великим Вождем. Абохаас встал пред ними, поклонился им и, подняв руку свою, поклялся служить эльфийским кланам до своего последнего вздоха.

И когда все были объяты радостью и подняли кубки, провозглашая здравие Великого Вождя, поднялся вождь клана Танцующих Клинков Ирригал, единственный, кто молчал до той поры и кто не выбирал себе Великого Вождя. Храбрый вождь Ирригал поклонился вождям и сказал, что почитает их как старших братьев своих, но с решением их согласиться не может.

– Я вождь своему клану, но я не Бог и не Закон своим воинам, – сказал Ирригал, – Закон и Боги – выше вождей. Я могу послать своих воинов в битву, но я не могу приказать им нарушить Закон либо отвратить лицо свое от Богов. Закон моего племени не позволяет мне одному решить судьбу моих воинов, не только сегодня держащих меч, но еще и не рожденных. Я не могу принять волю вождей, я могу лишь принять волю своего клана. И клан мой едва ли согласится с решением совета. Никогда Танцующие Клинки ничего не делили поровну – самый храбрый воин получал большую часть добычи, а самый искусный кузнец – большую плату за свои клинки. Тем же, кто проявил малодушие на поле битвы и убоялся смерти, тем, кто не преуспел в ремеслах и науках, Танцующие Клинки не оставляли ничего. Трус и лентяй недостойны большего, чем горсти воздуха в ладони! – так говорил храбрый вождь клана Танцующих Клинков, достойный Ирригал, не убоявшийся гнева всех эльфийских вождей.

И далее говорил он:

– И если даже народ мой примет волю совета, если согласится склонить голову пред Великим Вождем, кто скажет мне – кому этот Вождь будет ответственен? Богам? Но каждый наш клан молится своему Богу, а если Великий Вождь оставит нам лишь одного Бога, то это будет Бог самого Великого Вождя, он сам станет Богом. Закону будет ответственен Великий Вождь? Но у каждого клана – свой Закон, а если Великий Вождь установит единый Закон, то это будет его Закон, он сам будет Законом. Кто сядет по правую руку от Великого Вождя и кто удержит эту руку, если поднимется она на неправое дело? Об этом не подумали вы, вожди эльфийских кланов, – сказал им Ирригал, – ибо корыстолюбие обуяло вас и жажда власти затмила взор ваш.

Услышав такие речи, вожди эльфийских кланов воспылали ненавистью к храбрецу Ирригалу, а особенно возненавидели его за то, что прочел он тайные их замыслы. И стали они всячески поносить Ирригала, и стали ругать его, и винить его в том, что сам он замыслил сесть по правую руку от Великого Вождя. И тогда достойный Ирригал поднялся со своего места и сказал:

– Слышу я, что вожди кланов обвиняют меня в коварном замысле. Не буду я оправдываться пред ними, как виновный пре-

ступник. Я ухожу из этого места, в земли своего клана возвращаюсь я. И расскажу я своим воинам все, что рассказал вождям кланов, и буду ждать их решения. И буду ждать решения вождей три дня. А что после будет – пусть решат Боги.

И с этими словами Ирригал покинул большой праздник и отправился в земли клана Танцующих Клинков. Он собрал своих воинов и рассказал им, что говорил вождям, не утаив ни единого слова из сказанных за круглым столом. И просил своих воинов решить судьбу клана.

Посовещавшись меж собою, Танцующие Клинки так сказали своему вождю Ирригалу:

– Ты вождь наш, Ирригал, ты водил нас в битвы и судил нас, и нет среди нас таких, что сказали бы – он нарушил Закон или он не почитает Богов наших. Речь твоя среди вождей нам близка и приятна, ибо слышим мы в ней голос предков наших, наших славных Богов и нашего Закона. Не склоним мы голову ни пред каким вождем, ибо ты – единственный вождь наш. Будем жить, как жили всегда, а придется сразиться, хоть со всеми кланами, – веди нас в битву! Ни один из Танцующих Клинков не выпустит меча, не предаст Богов своих, Закона и вождя, даже если всем нам уйти придется в Тень навеки.

Три дня Танцующие Клинки ждали ответа кланов. А на четвертый день в их земли вторглась огромная армия, собранная из всех эльфийских кланов, ибо вожди их единогласно решили расправиться с инакомыслием Танцующих Клинков, чтобы не допустить распространения опасной заразы противящихся единению. Армия кланов сжигала на своем пути города и деревни Танцующих Клинков, истребляя непокорный клан поголовно – до детей и стариков. И тогда Ирригал, опытный воин, собрал свой клан, приказал старикам и детям идти в глубь земель Танцующих Клинков, а бойцам – готовиться к битве. Он не стал выступать открыто против армии кланов, ибо понимал, что много не достигнет в такой битве. Он разбил своих воинов на небольшие отряды и приказал им тайно, из засад, нападать на армию кланов, убивать их ночью. Убивать и уходить, терзая врага постоянными налетами.

Более месяца шла армия кланов, сжигая все на своем пути, по землям Танцующих Клинков. Все дальше и дальше отступали старики и дети клана, пока не дошли до берега острова, за которым уже не было земли, а простиралось лишь бескрайнее море. И тогда Ирригал приказал Танцующим Клинкам собрать все корабли, какие возможно, посадить в них стариков и детей и отправить на восток, к еще неизведанным землям. А воинам вождь приказал готовиться к последней битве. И вот когда армия кланов дошла до берега острова, на котором лежали земли Танцующих Клинков, воины Ирригала выстроились для битвы, спиной к морю, так, что отступать им было некуда. Армия кланов тоже выстроилась для битвы, хоть и поредев за последний месяц от налетов Танцующих Клинков, но все еще превосходя их по силе. И началась великая битва, последняя битва клана Танцующих Клинков.

И продолжалась та битва от рассвета солнца до его заката, и в ней полегли почти все воины клана Танцующих Клинков, а те, что остались живы, были жестоко изранены, и было их совсем немного. Однако армия кланов хоть и победила в той битве, но победила страшной ценой, потеряв две трети своих воинов. И так оставшиеся воины были изрублены и измотаны битвой, что не помышляли уже о дальнейшем сражении с Танцующими Клинками. Армия кланов отступила, чтобы похоронить мертвых и дать отдых живым.

На последнем, самом утлом из своих кораблей тринадцать воинов Танцующих Клинков – все, что выжили после битвы и не умерли от ран, отплыли от земель эльфов на восток, на поиски стариков и детей своего племени, поклявшись когда-нибудь вернуться и отомстить тем, кто изгнал их с родной земли. На руках внесли они на борт корабля умирающего вождя Ирригала, жестоко изрубленного в битве. Воины охраняли его сон и подавали ему воду, но все же силы покинули вождя, и едва корабль пристал к берегу Восточных земель, он почувствовал, что пришел его последний час. И последним заветом вождя клану было затаиться, чтобы набраться сил:

– Уйдите в Тень… на время, – сказал он, уходя в Тень навсегда.

Тайно пройдя через земли людей, Танцующие Клинки добрались до Западных гор, где ушли в Тень – поселились в пещерах под горами. С того времени прошло уже более тысячи лет, как не стало клана Танцующих Клинков, а явились кланы Тени – большие кланы Танцующих Теней, Жестоких Теней, Таящихся в Тени и еще несколько мелких. Танцующие Клинки взяли себе новое имя, но сохранили заветы своих Богов и свой древний Закон. По мнению кланов Тени, не они, а эльфы запада отступили от Закона и предали своих Богов. Так гласит легенда о Сынах Тени.

Что же касается эльфов запада, то, как и предсказывал Ирригал, Абохаас объединил их в единый клан, установил служение единому Богу и единый Закон, который сам же и написал. А затем понемногу начал уничтожать вождей кланов либо добиваться того, чтобы клан возглавил слабый вождь. Абохаас был уже стар и вскоре ушел в Тень навсегда, но пришедший на его место вождь клана Огненных Стрел Фариидал продолжил начатое первым из великих дело. Вскоре острова запада достигли небывалых ранее успехов в магии, науках и ремеслах. Но самое главное – благодаря магическим процедурам, питанию, особому климату островов и регулярным занятиям эльфы Запада стали жить намного дольше – до двухсот, а то и до двухсот пятидесяти лет. Эльфы запада теперь нагоняли суеверный ужас на людей Востока, те склонялись пред ними, словно это были боги. У эльфов запада теперь были лучшие земли на востоке, лучшие руды, лучшее оружие, лучшие инструменты и корабли. Эльфы стремительно распространялись по Восточным землям и начали уже говорить о том, что когда-нибудь заполнят весь мир Файерана, вытеснив либо поработив иные расы. И вот тогда их подстерегла беда – на их победоносном пути встали орки.

Свирепые, могучие воины, с грубыми, звероподобными лицами, не ведающие страха и не поклоняющиеся никаким богам, кроме своих кровожадных варварских богов, они не желали видеть эльфов на своих землях. Они воспринимали эльфов не как сверхъестественных существ, а как наглых захватчиков, пришедших на их землю, и им плевать было, как долго эльфы живут на свете. В отличие от эльфов орки не стремились жить долго. Орки стремились жить недолго, но весело. У орков не было совершенного оружия эльфов, у них не было такой развитой военной науки и такой строгой дисциплины, как у эльфов. Зато орки оказались очень способными к инженерному делу, о чем, похоже, они и сами не знали до войны с эльфами. Кроме того, среди орков встречались очень сильные маги. Магия орков была грубой и жестокой – полной противоположностью магии эльфов, утонченной и изысканной. Магия орков чем-то была сродни варварской магии ведьм у людей. Орки строили смертоносные боевые машины, которых не было у эльфов, они умели управлять дикими зверями, которые бросались на захватчиков-эльфов в самых неожиданных местах. Катапульты эльфов с удивительной точностью поражали небольшие суда орков, и тогда орки начали строить свои Разрушители – огромные суда с установленными на них гигантскими машинами смерти, – один залп катапульт Разрушителя сметал едва ли не половину эскадры эльфов. А дикие орки при этом радостно визжали и улюлюкали.

Война с орками сильно сокращала жизнь эльфов в Восточных землях. К тому же вскоре выяснилось, что поселения в Восточных землях, лишенные магических сооружений западных эльфов и климата островов, не в состоянии продлевать жизнь эльфов до двухсот лет. Количество желающих покинуть острова резко сократилось. Теперь уже не так просто было поддерживать связь с восточными поселениями, расширять там захваченные территории и тем более вести войну с орками. Постепенно жители островов замкнулись в себе, вообще отказавшись покидать такое уютное и безопасное жилище, предпочитая долгую и устроенную жизнь путешествиям и приключениям. Западные эльфы стали развивать торговлю, причем такую, чтобы руды и необходимые им материалы торговцы везли на острова сами, в обмен на искусно сделанное оружие, инструменты, магические предметы. Поселения в Восточных землях вскоре остались без управления, а потом о них вообще забыли, предоставив собственной судьбе.

Эльфы на востоке были вынуждены объединяться, чтобы противостоять натиску орков. Свирепые орки со временем разрушили все их поселения и вытеснили эльфов в леса. Только тогда, решив, что они «проучили этих нахалов», орки, в общем, оставили эльфов в покое. А выжившие эльфы стали обустраивать свои поселения в лесах, постепенно превратившись в лесных эльфов, как называют их люди, или в восточный народ, как зовут они себя сами.

Что же касается темных эльфов, или Сынов Тени, они к тому времени, когда разгорелась война эльфов с орками, еще не могли принять в ней активного участия. Кланы Тени в то время только-только начали вставать на ноги, лишь налаживали кое-как свое хозяйство, среди них начали подрастать молодые воины. Но вообще-то в той войне кланы Тени были на стороне орков, по принципу «враг моего врага – мой друг». Они не принимали участия в битвах, но умели лучше орков вести разведку и поставляли разведданные своим свирепым союзникам, делились информацией об обычаях и технике эльфов, что помогало оркам в сражениях. В свою очередь, у орков Сыны Тени переняли магию призыва – умение управлять дикими зверями. Помноженная на собственную, эльфийскую магию, с использованием магических особенностей подземного мира, магия призыва позволила Сынам Тени со временем приручать ящеров – свирепых созданий, которых опасались даже орки. Используя машины орков, кланы Тени научились строить тоннели и подземные города, использовать энергию минералов и подземных вод, более сложную в освоении, но куда более мощную, чем магия верхнего мира, или поверхности, как они называли мир людей. Кланы Тени заключили договор с драконами, и со временем некоторые драконы начали селиться у них под землей, создав даже особенный вид – черных драконов. Драконы никогда не подчинялись никому, в том числе и Сынам Тени, но в случае враждебного вторжения в пещеры выступали на стороне Теней.

После сотен лет, проведенных под землей, кланы Теней, даже окрепнув и имея возможность посостязаться в силе с людьми, отказались выходить на поверхность. Они стали расширять свои владения под землей, изрыв катакомбами практически все Западные горы, а затем переселившись и в Северные. С правителями людей они, как правило, заключали договора о ненападении. Но даже если и не заключали – их это не беспокоило; вторгаться в людские владения они не собирались, а вторжения в свои всегда отбивали. Кроме привычки к подземному миру, у темных эльфов была и еще одна причина не торопиться с выходом на поверхность. Когда-то их предки поклялись отомстить эльфам запада за разорение земель Танцующих Клинков. И теперь, тысячу лет спустя, Сыны Тени все еще копили силы и готовили планы осуществления этой мести. Заветы предков и память о павших героях для Сынов Тени были святы.

– А я-то думал, что эльфы запада – хорошие ребята, – разочарованно сообщил нам Боб, когда Риголан завершил свой рассказ. – А они, оказывается, те еще!..

Боб сокрушенно покачал головой и принялся раскладывать на импровизированный стол перед нами куски жареной солонины. Я полез в один из наших мешков, достал бурдюк с вином, припасенным мною на случай холодной погоды, ну и вообще на всякий случай. Темный эльф Риголан свистом подозвал своего ящера и достал из своей седельной сумки кусок сыра. Затем снова свистнул, и ящер Риголана не спеша затрусил в сторону, где лежали на щебне его собратья. Трапеза неожиданно получилась довольно сытной и разнообразной, почти праздничной. Боб разломил над плащом, который служил нам столом в походе, хлеб и раздал по куску каждому. Я разлил вино по чаркам: у Боба это был раскладной металлический стакан, у меня – металлическая кружка, а у Риголана оказался небольшой кубок из драконьего стекла. Произнеся тост за встречу, мы выпили и принялись за трапезу.

– Прошу прощения, Сын Тени, – с наполовину набитым ртом обратился я к Риголану, – но в рассказе твоем меня немного удивила одна деталь… – Риголан, степенно пережевывавший пищу, вдруг остановил челюсти и с интересом посмотрел на меня, явно ожидая вопроса. – Ты неоднократно упомянул о том, что вождь Танцующих Клинков Ирригал спасал жизни стариков и детей, но вел в бой воинов. И ни разу не упомянул о женщинах. Прости, Риголан, возможно, я не все понял, но у меня сложилось такое впечатление, будто женщин в клане Танцующих Клинков вовсе не было…

– Верно! – хохотнул Боб с набитым ртом. – Я-то сразу и не сообразил, но верно!

Риголан, старательно дожевал и проглотил пищу и лишь после этого стал отвечать на мой вопрос, снова чуть скривив губы в подобии усмешки:

– Юный бард, похоже, учился не только рассказывать истории сам, но и слушать чужие истории. Да, это так, я ни разу не упомянул в своем рассказе женщин по той простой причине, что в отличие от людей в клане Тени, как и в клане Танцующих Клинков, воин не обязательно должен быть мужчиной. Более того, я встречал женщин-воинов среди кланов Тени, которые превосходили мощью многих мужчин. Правда, в понимании Теней, воин – не обязательно боец с клинками. Это у людей существует подробное деление – боевой маг, стрелок, собственно воин. У нас воином называется любой, кто принимает участие в битве. А в битве, если возникает необходимость, принимают участие все, кроме стариков и детей. Среди Теней есть женщины-воины, которых вы бы назвали боевыми магами или ведьмами, хотя они не то и не другое. Есть женщины-воины, которые среди людей назывались бы ворами или лазутчиками. И есть собственно воины – исполняющие боевой танец с клинками. Они не менее развиты физически, чем танцующие с клинками мужчины, человеку даже внешне будет трудно отличить Танцующего-женщину, от Танцующего-мужчины.

При этих словах темного эльфа Боб перестал жевать и бросил на него быстрый взгляд. Затем встретился взглядом со мной, и я прочел в его взоре нарастающую панику. Словно прочитав мысли моего товарища, Риголан произнес:

– Можешь не сомневаться, Боб-молотобоец, я – мужчина. – Услышав это, Боб густо-густо покраснел, опустил глаза и принялся остервенело терзать зубами солонину. – Кроме того, – продолжал Риголан, – по вашему разделению, сегодня я – почти боевой маг или что-то вроде этого. Хотя когда-то давно я был и Танцующим с клинками, то есть, по-вашему, воином.

– Благодарю тебя, благородный Риголан, за столь подробный рассказ о твоем народе, – склонил я голову перед эльфом. – Подобных сведений нет ни в одном из документов бардов, насколько мне известно, и ты оказал мне великую честь, доверив это Знание. – Эльф склонил голову в ответном жесте вежливости, и я продолжил: – Но объясни нам все же свое желание присоединиться к нашей экспедиции и свое мнение относительно того, что нам она может оказаться не по силам.

– Да! – обиженно вставил Боб, который, по-моему, был готов хоть сейчас сразиться и с боевым магом Риголаном, и со всеми тремя его ящерами сразу, чтобы доказать – в экспедиции мы обойдемся и без него.

– Очень просто, юный бард, – отозвался эльф. – Когда-то очень давно, может быть, лет сто пятьдесят назад, вождь клана пришел за советом к дракону-прорицателю Лореанне, которая живет на территории Танцующих Теней. Среди прочего она напророчила тогда, что «…когда восстанет из праха Империя людей, с запада придет юноша, что принесет весть о смертельной угрозе с севера. Пусть падут немногие, чтобы многие были живы». Наверное, я должен был бы исполнить некий магический ритуал либо еще что-нибудь, столь же театральное, но я предпочел отметить это великое событие дружеской трапезой с тобою, юный бард, и с тобой, Боб-молотобоец.

– Какое событие? – не понял Боб.

– Когда сбывается пророчество дракона, для моего народа это великое событие, ибо влечет за собой великие перемены, – терпеливо пояснил Риголан. – Так уже бывало не раз в нашей истории. Сегодня сбылось еще одно пророчество дракона – в год, когда сила барона Аштона достигла своего пика, юный бард принес весть о гибели людей на севере. И это означает, что нечто важное для моего народа сокрыто в этой истории. Как Сын Тени, верный долгу, я обязан теперь выяснить, чем происшествие на севере может грозить моему народу, и идти с вами до самого конца. Даже если на этом пути мне придется уйти в Тень навсегда.

– Почему вы говорите так – «уйти в Тень»? – спросил я тогда темного эльфа Риголана. – Разве сами вы – не Тени? Разве не проходит вся ваша жизнь в вечной тени подземелий?

И снова губы Риголана слегка дрогнули в подобии усмешки:

– Ты прав, юный бард. Как гласят священные книги Сынов Тени – «Жизнь – всего лишь Тень от Божьей свечи, пляшущая на стене Бытия короткий танец Смерти».

Глава четвертая,

в которой достойный Жюльен с товарищами попадает в столицу Северных графств Регентролл, где встречает бездомного мага Джонатана, а также с подробным рассказом о магии бардов

Дальнейшее наше путешествие до Регентролла хотя и было более продолжительным, чем переход до отрогов Северных гор, но практически никакими неожиданностями или приключениями не ознаменовалось. Во-первых, нам теперь не приходилось тащить на себе снаряжение – мы ехали на ящерах, которые и везли всю нашу кладь. Сын Тени Риголан, естественно, восседал на своем огромном багровом звере, которого, как оказалось, звали Шроттер, что на языке Теней означало «кусающий», или «кусака». Я этого слова не знал, хотя и учил в академии Высокий Слог. Я открыл для себя, что язык темных эльфов весьма отличается от Высокого Слога, на котором были написаны некоторые книги эльфов. Похоже было, что Высокий Слог – либо специально придуманный для общения с людьми язык, либо некое древнее средство общения, одинаково знакомое как людям, так и эльфам. Как такое могло быть – я не понимал. Одно мне стало ясно – сегодня темные эльфы говорят на другом наречии, которое я сам, без переводчика, понять не смогу.

Самка Оррил, чье имя переводилось как «нежная», досталась мне, поскольку Боба она пугалась и при его приближении начинала реветь. Риголан, похоже, наблюдал эту картину с недоумением, но все же пытался приказать Оррил нести молотобойца. Однако самку выручил сам Боб. Он сказал:

– Да ладно, чего скотину мучить? – и уверенной походкой направился к серому в пятнах Рэглеру, на которого Риголан к тому времени уже успел водрузить седло. Увидев приближающегося молотобойца, Рэглер глухо заворчал, но Риголан крикнул ему: «Стоять, Рэглер!», а Боб показал свой огромный кулак и предупредил:

– Во, видел? Только выкинь мне какую-нибудь штуку – как дам по башке, мало не покажется!

Рэглер снова недовольно заворчал, но стоял смирно и позволил Бобу забраться в седло. Поворочавшись в этом седле, явно не рассчитанном на его крупную фигуру, устроившись поудобнее, Боб хмыкнул и сказал:

– Тесновато как-то, но ничего, пойдет.

Я обернулся к самке, которая осталась мне, заглянул ей в глаза. Мне ответил настороженный, угрюмый взгляд.

– Стоять, Оррил! – скомандовал Риголан. Я положил руку на морду самки и прошептал:

– Не бойся, девочка! Я не сделаю тебе больно.

Словно бы поняв мои слова, самка вздохнула, как мне показалось, с облегчением и попыталась ткнуться ноздрями мне в ладонь. Забравшись в седло, я вдруг вспомнил, что хотел задать Риголану вопрос:

– Эй, Риголан! А что означает имя «Грейзер»? – Если мой достойный слушатель помнит, именно так звали самца-ящера в конюшне академии, на котором я учился ездить и которого, как теперь выяснилось, Тибо купил у Риголана.

Губы эльфа слегка дрогнули в подобии усмешки, и он ответил:

– В вашем языке нет точного перевода. Это слово можно перевести как «несдержанный» или «сумасбродный». А можно просто – «дурак».

– «Баламут», – предложил я, и, подумав, Риголан согласил, что, пожалуй, это слово подойдет. Я усмехнулся и покачал головой: – Именно так я и называл этого паршивца!

До Регентролла, куда мы должны были теперь попасть, согласно плану экспедиции, предстояло преодолеть где-то около четырехсот пятидесяти лиг. В нормальном темпе, не напрягаясь, ящеры двигались десять—двенадцать часов в сутки, проходя по сто—сто двадцать лиг в день. В принципе мы могли бы передвигаться и быстрее, но после многочасового сидения в седле тяжело было даже пошевелиться. Все тело, а особенно филейная часть, к концу дня просто раскалывались от боли. Мне начало казаться, что на этом самом месте у меня нарастает мозоль, и даже привычный к езде на ящере Риголан явно уставал в эти дни.

Большую часть пути мы ехали по местности, где народ был не слишком привычен к ящерам. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, мы двигались по лесным тропам вдоль Северного тракта, не выезжая на большую дорогу. И все это время наблюдали вокруг себя однообразную, порядком надоевшую картину – низкорослые деревья, каменистая почва да чахлый кустарник на ней.

Единственным развлечением в пути было пропитание наших ящеров, точнее, добывание ими этого пропитания. Несмотря на то что мы теперь использовали их как верховых животных, вроде лошадей или ослов, ящеры были хищниками. Собственно, они и не могли быть никем другим, эти обитатели подземелий, ибо в пещерах с растительностью туго и травоядные животные там не обитают. Прямо на ходу ящеры добывали себе пищу, иногда просто совершая стремительный выпад головой, чтобы схватить зубастой пастью зазевавшегося суслика, глухаря, а то и волчонка – ящеры ели всех. Иногда, если поводья всадником были отпущены и ящер не получал жестких указаний к действию, один из зверей позволял себе метнуться с тропы в сторону, чтобы схватить что-нибудь шевелящееся – птицу, крысу, енота и даже ежа. Колючая шкурка ежей ящеров не смущала – они разрывали и пережевывали ее так, словно это был нежнейший мех ценной породы, лишь изредка сплевывая обрывки шкуры. Схватив добычу, ящер возвращался на тропу и догонял остальных. Вот моменты таких погонь и стали для нас с Бобом своеобразным развлечением в однообразной поездке. Особенно веселился Боб, который даже «болел» за своего ящера и подбадривал его криками:

– Держи, держи! Взять его, Рэглер! – а затем, если зверю удавалось схватить добычу, похлопывал его по загривку и одобрительно говорил: – Молодец, Рэглер! Хорошая ящерка!

Риголан эти наши развлечения наблюдал со снисходительным подобием улыбки. Однажды, взглянув на эту его мину, я не удержался и задал вопрос:

– Прости меня, Сын Тени, если нарушаю обычай твоего народа, о котором я не осведомлен, но все же – сколько тебе лет?

– Лет? – опять скривив губы, переспросил Риголан. – Ты спрашиваешь о моем возрасте, не так ли? Так кто же меряет возраст летами? Пережить лето может любой дурак, в этом нет ничего значительного. Мотыльки-однодневки – и те живут летом. Мы меряем срок своей жизни зимами, поскольку зиму пережить намного труднее, а в пещерах зимой бывает… тяжело, – запнувшись, пояснил эльф. – Тот, кто пережил зиму, приобретает ценный опыт, и чем больше у тебя зим за спиной, тем мудрее и опытнее ты становишься. По меркам моего народа я нахожусь в самом расцвете сил, по меркам твоего – я уже старик. Я пережил шестьдесят две зимы, юный бард.

После этого разговора я стал смотреть на Риголана совсем другими глазами. Да, он выглядел не старше тридцати пяти– сорока лет на людской взгляд и среди своего народа не считался пожилым. Но все же шестьдесят два – это не восемнадцать. Как говорится, пожил, повидал.

На четвертый день, когда по нашим подсчетам до Регентролла оставалось уже не более сотни лиг, ближе к полудню мы осмелились выехать на Северный тракт. В такой близости от столицы наши ящеры уже никого не должны были удивлять. И действительно, какого-то особо пристального внимания наша экспедиция не вызвала. Пару раз, когда мы проезжали через небольшие деревушки, вдоль дороги рядом с нами бежали дети и кричали, указывая на зверей:

– Смотрите, ящер! Ящер! Ящер темных эльфов!

Но какого-то особого воодушевления в жителях деревни это не вызвало. В первый раз дети раздразнили Рэглера, который начал коситься на них, нервничать и в конце концов рыкнул, повернув к детям оскаленную пасть и пригнув голову. Риголан тут же издал резкий, как щелчок кнута, свист, а Боб рявкнул на зверя:

– А ну, цыц! – Но дети уже с визгом разбегались кто куда. Впрочем, даже и тогда это не вызвало резкой реакции крестьян. Какая-то мамаша, оторвавшись от своей возни в огороде, выпрямилась, приложив ладонь ко лбу козырьком, и позвала свое чадо:

– Игорь, домой! – Вот, пожалуй, и все. Во второй деревне дети тоже какое-то время бежали рядом с нами, указывая пальцами на ящеров, но Рэглер теперь уже не реагировал на них, однажды одернутый и хозяином, и своим всадником. К тому же навстречу нам попался какой-то богатый южанин, судя по его одеждам, маг, верхом на элефантусе. Огромное невозмутимое животное с хоботом тут же переключило на себя внимание ребятишек, и они перебежали на другую сторону дороги, чтобы теперь сопровождать уже элефантуса своими воплями. Как я и предполагал, и сама столица, и ее предместья были привычны ко всему.

К вечеру мы приблизились к Регентроллу вплотную – из деревни, в которой мы остановились, были видны башни замка Аштона, величественного сооружения, построенного по приказу барона в рекордные сроки – лет за десять, не больше. Впрочем, как я слышал, отделочные работы в замке все еще продолжались и их должно было хватить еще на десять лет. По замыслу барона, замок его должен будет поражать не только размерами и мощью стен, но и роскошным внутренним убранством как друзей, так и врагов. До столицы оставалось не более часа езды, но, во-первых, мы уже порядком вымотались, а во-вторых, мы могли и не успеть попасть в баронский городок – за первую стену крепости Аштона, где располагались наиболее приличные постоялые дворы и рынки. Крепость, естественно, на ночь закрывалась, и нужно было иметь какие-то совсем уж чрезвычайные полномочия, чтобы ее ворота открылись перед вами ночью. У нас таких полномочий не было, а значит, если мы опоздаем и ворота окажутся закрытыми, придется ночевать в каком-нибудь воровском притоне или хуже того – прямо на улице. Ночевать на улицах большого города нам не хотелось, а потому мы решили остановиться в таверне деревеньки, в которую занесла нас судьба.

Едва я вошел в двери таверны, с порога ощутив знакомую атмосферу пивного разгула, какой-то крестьянин за дальним столиком у стойки ткнул в меня пальцем и заорал:

– А вот и бард явился! Бард, спой нам «Крошку Джуд»!

На секунду меня посетило чувство, будто я никуда не уезжал из Абадиллы, что у меня снова свободный вечер и я пришел подзаработать в «свою» таверну в районе ремесленников. А в следующую секунду я уже достал из-за спины висящую на ремне мандолину, ударил по струнам и запел:

Эй, хоп, крошка Джуд! Не гляди сурово!

Для тебя, жизнь моя, целый день тружусь.

Вот принес я тебе целых две обновы —

Воротник из ежа и стеклянных бус!

И крестьяне, как по команде, подхватили припев:

Эй, Джуд, не балуй!

Лучше в щечку поцелуй!

Эй, Джуд, не балуй!

Лучше в щечку поцелуй!

Простецкая эта крестьянская песня, которую я знал еще в босоногом детстве даже в деревне, не подозревая, что когда-нибудь стану бардом, неизменно пользовалась успехом у простого люда. Важно было только исполнять ее по-настоящему весело, в кураже – и крестьяне, ремесленники, иногда солдаты подхватывали первый же припев, начинали стучать пивными кружками по столу, отбивая ритм песни. Поначалу меня это просто удивляло, а потом я привык и даже стал использовать эту песенку для того, чтобы самого себя привести в бодрое расположение духа.

Вот и сейчас, допев песню, я почувствовал, что усталость утомительного путешествия отступила куда-то на задний план, организм взбодрился и я уже готов к долгому выступлению в таверне.

– Эй, хозяин! Пива и мяса барду и его товарищам! – заорал тот крестьянин, что заказал мне «Крошку Джуд» и успел заметить Боба с Риголаном, вошедших следом за мной. – Я плачу!

– Благодарю, уважаемый! – поклонился я крестьянину, затем разогнулся, подмигнул и запел «Если горло не промочишь». Как обычно, моя «простолюдная» аудитория с благодарностью приняла и эту песню, с ходу подхватив припев. После исполнения этой песни другой голос откуда-то у меня из-за спины прокричал:

– Эй, хозяин! Насыпь овса лошадям барда и его друзей! Скотину, поди, тоже угостить надо, что довезла до нас такого голосистого!

Таверна весело стала хохотать над этой незамысловатой шуткой, а я, обернувшись, произнес:

– Благодарю вас, уважаемый, но, боюсь, овес здесь ни к чему – мы на ящерах путешествуем.

– Ну, тогда кинь ящерам мяса, хозяин! – крикнул полнеющий мужчина средних лет, что собирался угостить нашу скотину. – Брось им своего повара Гика, все равно от него никакого толку! – посоветовал он. Таверна снова взорвалась хохотом, а я заиграл «Не кормит меня моя ненагляда». В общем, вечер пошел по накатанной колее, и это меня как-то успокаивало, хотя я и понимал, что угощение придется отрабатывать.

Пел я часа два, с удивлением обнаружив, что просто-напросто соскучился по мандолине, которую практически не брал в руки в последнюю неделю. Уже почти все мои слушатели разошлись по домам или начали засыпать прямо за столами, и за ними стали приходить жены, чтобы отвести домой, а я все пел. Допел «У моей подружки глазки, словно два огня» и с некоторым сожалением отложил мандолину. Уселся за стол к своим товарищам и жадно набросился на еду. Хозяин таверны принес и поставил передо мной еще одну кружку пива и тарелку с чем-то мясным, обильно политым острым соусом:

– За счет заведения!

Я лишь благодарно кивнул в ответ, не имея возможности разговаривать плотно набитым ртом. Риголан, который давно уже откушал и теперь лишь наблюдал за моей торопливой трапезой, вдруг сказал:

– По-моему, юный бард, ты не только вдохновитель нашей экспедиции, но и вообще самый ценный член отряда. Благодаря твоему искусству мы никогда не умрем с голоду.

Боб, отставив пустую кружку, согласно закивал:

– А сколько он разных историй знает – ужас! Слушать не переслушать!

Проглотив пищу, я пожал плечами и произнес:

– Зато благодаря Бобу мы никогда не умрем от волчьих зубов – он прекрасно делает из волков отбивные. Благодаря тебе, Риголан, нам не придется умирать от переутомления, таща на себе наше снаряжение, да и вообще с тобой и ящерами мы превратились просто в маленькую армию. Каждому – свое. Этому учат на первом курсе академии – бард не должен искать идеальной судьбы. Все судьбы интересны по-своему, и все играют свою роль в Высшем Замысле. И еще неизвестно, кому отведена главная роль в этом спектакле, который мы называем жизнью.

И снова тень улыбки коснулась губ Риголана, когда он произнес:

– Так мог сказать только бард!

– Да, – кивнул я, соглашаясь, – именно бард это и сказал. Но не я. Когда-то давно жил такой толстяк и пропойца, бард Билли, который писал неплохие пьесы для уличных театров. Вот он это и сказал.

Комнат в небольшой таверне не было, так что хозяин отвел и нам, и ящерам загородку в почти пустой конюшне. Он бросил на пол две охапки сена, на котором мы и расположились. Звери улеглись на землю рядом с нами, а Оррил даже подсунула мне под бок голову, словно бы ласкаясь. Я потрепал ее по морде, но Риголан посоветовал самку отогнать:

– Температура ее тела намного ниже человеческой. Она будет греться от тебя, бард, а ты к утру можешь заболеть.

Услышав эти слова, Боб тут же вскочил и рявкнул на Рэглера:

– А ну, отодвинься от меня, сукин ты сын!

Рэглер недовольно заворчал, но от соломенной постели молотобойца отодвинулся, отвернул от него морду и стал дразнить лошадь в другом конце стойла. Вытянув вперед длинную шею, Рэглер тихонько, но довольно грозно рычал, не раскрывая пасти, от чего лошадь начинала биться в стойле и испуганно ржать. Мы с Бобом поначалу просто не поняли, что происходит, но Риголан разобрался сразу. Он коротко свистнул, словно бы щелкнул плетью, и я почувствовал, как дернулась морда Оррил под моим боком. Рэглер издал недовольный звук, зашевелился всей своей огромной тушей, вывернул шею, пряча голову под передние лапы, и затих.

Наутро мы поднялись довольно поздно, поскольку торопиться нам было некуда – мы решили кое-что прикупить в Регентролле, пополнить запас продуктов, затем переночевать в городе и только утром следующего дня продолжать путь. Времени на все дела у нас было более чем достаточно, так что мы не спеша позавтракали, собрались и тронули своих ящеров вперед легкой рысцой.

Регентролл, как и всякий большой город, встретил нас шумом, людской суетой и абсолютно беспардонным поведением своих обитателей. Что больше всего поразило меня, так это дисциплинированное поведение наших ящеров. Они беспрекословно слушались поводьев, хотя обстановка была для них незнакомая и нервная – столичные жители, ничуть не робея рядом с ящерами, задевали их бока коромыслами с прохладительными напитками, тащили мимо своих волов, запряженных в крестьянские телеги, и нахально орали: «Посторонись!» Путь наш к воротам баронского городка пролегал через самый большой рынок Нижнего города – района мастеровых, перекупщиков, воров и всякой сволочи, вроде беглых арестантов. Мало того что на этом рынке было шумно, здесь было дымно от открытых печей торговцев всякой снедью да еще и воняло – разлагающимися фруктами, тухлыми мясом и рыбой, человеческими испражнениями и бычьей мочой. Рэглер, наиболее нервный из всех ящеров, уже начал волноваться. Он по-прежнему был послушен малейшему движению руки своего наездника, но уже настороженно косил по сторонам ошалелыми глазами, а по его телу то и дело пробегала нервная дрожь. Самка Оррил, которой управлял я, тоже, наверное, переживала, но у нее это выражалось по-другому – она тихонько вздыхала и вытягивала вперед шею.

Какой-то в конец обнаглевший воришка попытался срезать у Риголана сумку прямо с седла, воспользовавшись царившей вокруг нас суетой и делая вид, что вообще в нашу сторону не смотрит. Риголан молниеносно схватил его за руку с ножом и сжал ее так, что воришка вскрикнул. Нож шлепнулся на землю, куда-то в коровий помет.

– В следующий раз отсеку руку по самый локоть, – предупредил Риголан перепуганного малого и отшвырнул так, что тот пролетел шагов пять, сшибая на своем пути прохожих и лотки с товаром. Взбешенные торговцы, не смея связываться с вооруженным эльфом на ящере, от души пинали ногами незадачливого воришку.

В конце концов дорогу нам перегородила повозка с глиняной посудой, запряженная двумя здоровенными волами. На козлах повозки сидел рослый упитанный дядька, а рядом с повозкой проталкивались двое таких же рослых парней, похоже, его сыновья.

– Эй, ты, на драконе! – задиристо заорал гончар Бобу, который оказался в авангарде нашей процессии. – А ну, уступи дорогу!

Боб лениво потянулся и взглянул на гончара так, словно бы не расслышал его слов.

– Давай-давай, проваливай! – продолжал тем временем горлопанить гончар. – А то не посмотрю и на твоего крокодила, сейчас скажу сыновьям, от вас обоих перья полетят! Смотри, их двое у меня – во какие бугаи!

– Между прочим, мой «крокодил» еще не завтракал, – спокойным голосом сообщил Боб своему визави. – Смотри, как бы двоим твоим сыновьям не попасть к нему на завтрак: одному на первое блюдо, а другому – на второе.

И тут Рэглер, то ли разобравшись в ситуации, то ли почувствовав, что его наездник пытается кого-то запугать, присел в боевую стойку, взмахнул хвостом, разбрасывая окрестные прилавки, вытянул вперед шею и издал боевой рев.

Зрелище, конечно, было устрашающее. Даже флегматичные волы, запряженные в повозку гончара, в страхе начали пятиться, беспрерывно мыча. От резкого толчка гончар, не удержавшись, слетел с козел, а его бугаи-сыновья в ужасе забежали за повозку, прячась за ее высокими бортами. Где-то рядом вскрикнули, ойкнули, потом на секунду повисла тишина, а затем та часть базара, что наблюдала эту сцену, начала хохотать.

– Бугаи-то твои с изъяном, братец! – крикнул кто-то гончару.

– Смотри-ка, бугаи ящерки испугались! – добавил другой голос.

– Эй, гончар! Чего под телегой потерял?! Помочь поискать?! – поддел незадачливого ремесленника третий. Базар развлекался – такова была их повседневность: если сегодня смеются не над тобой – смеешься вместе со всеми, если над тобой – в одиночку плачешь.

Но меня гончар и его сыновья уже не интересовали – проход они освободили, и можно было проезжать. Мы двинулись вперед и вскоре выбрались из этого шумного и зловонного места. В сотне шагов впереди, где начиналась уже каменная мостовая, видны были ворота в баронский городок.

Когда мы подъехали к воротам, сержант из стражи, не глядя в нашу сторону, прокричал:

– Эльфу нельзя, он не подданный его сиятельства! – И трое воинов с копьями встали на дороге, подтверждая серьезность сержантского предупреждения.

– У моего клана договор с бароном Аштоном о взаимном ненападении и обмене послами, – с каменным лицом проговорил Риголан. – Я имею право въехать в этот город.

– А я говорю – нельзя! – нахально заявил сержант с высокомерностью столичного чиновника. – На этих воротах я поставлен, и тут никаких договоров, кроме моих собственных, не действует!

Риголан лишь вскинул бровь и словно бы замкнулся в себе, не отвечая сержанту. А я, подъехав к сержанту и склонившись к нему из седла, подмигнул и вполголоса спросил:

– Так, может, заключим договор, господин начальник, а?

– Может, и заключим, – выпячивая нижнюю губу и едва только не увеличиваясь в размерах от самодовольства, ответил сержант, – но вам это будет дорого стоить…

– Сколько? – быстро спросил я.

– Двадцать золотых! – чуть ли не с гордостью заявил сержант и стал медленно поднимать глаза, довольный собою, словно бы говоря: «Ну, как я вас припечатал?!» За пару секунд, пока я смотрел на сержанта, в голове моей пронеслось многое – и что двадцать золотых, это почти все, что у меня есть, и что Риголан наверняка будет оскорблен, если я его выкуплю у сержанта, как какую-то скотину, и что затевать драку смысла не имеет – наша экспедиция закончится, практически не начавшись.

– Договорились! – весело воскликнул я, встретившись взглядом с глазами сержанта. Затем выпрямился в седле, рванул из-за спины мандолину и, сразу взяв на ней резвый мотивчик, заорал во все горло, нисколько не утруждая себя гармоничностью исполнения:

А скотинка моя – на дороге живет

И пасется в карманах проезжих!

Уж и медь она жрет, да и золото жрет,

Хоть чего-то, но с каждого срежет!

Бедняга сержант едва не скончался на месте. Бросив на него косой взгляд, я видел, как у него сначала отвисла челюсть и выкатились из орбит глаза, затем лицо побагровело, и сержант начал воровато озираться по сторонам. Увидев что-то за воротами, в городке, бравый воин мертвенно побледнел и обратился ко мне с испуганным лицом:

– Эй, эй, бард, не ори так, не надо! – отчаянно зашептал сержант, но я сделал вид, что его не услышал, и продолжал вопить:

Не простая скотинка моя, ты поверь!

Хоть бы кто ее взял да и сглазил!

И кольчуга на ней, и копьишко при ней,

И печать благородного князя!

Бросив взгляд в сторону ворот, я увидел спешащего к нам «серого плаща» – агента тайной полиции барона Аштона. Тайная полиция была глазами и ушами барона, а также его карающей десницей. Собственно, «серые плащи» – агенты в серых плащах – как раз и были палачами; надзирателями за порядком, в том числе и за порядком в дружине, среди чиновников, в органах власти. С каждым годом мощь тайной полиции барона лишь усиливалась, а власть гражданских чиновников, особенно в союзных графствах, постоянно ослабевала. У «серых плащей», насколько я знал, в баронате Аштона была даже власть выносить приговоры по мелким делам, не сходя с места преступления. Мздоимство городской стражи как раз и относилось к таким мелким делам.

Помимо «серого плаща», моя песня привлекла еще и внимание обывателей, спешащих по своим делам. Многие из них останавливались и прислушивались, кое-кто злорадно улыбался, кивая в такт песне, словно бы подтверждая ее правоту. Песенка эта вообще-то всегда считалась крамольной, но это не мешало ей быть всенародно известной – солдаты властителей всех мастей, лишь за редким исключением, не сдирали по три шкуры всегда, когда была к этому хоть малейшая возможность. Обыватели, что прислушивались к песне, очевидно, неплохо знали сержанта, который стоял теперь передо мной, кто-то из них довольно громко выкрикнул:

– Шкуродер!

Сержант завертел головой, выискивая глазами крикуна, но найти не смог. «Серый плащ» спешным шагом подошел к нам, поднял руку и произнес:

– Именем барона Аштона! – так, что мне пришлось оборвать песню на середине. – Я вижу на шее молодого человека охранный медальон гильдии бардов, – сказал «серый плащ». – А потому не стану спрашивать, по какому праву он распевает песни посреди улицы. Позвольте лишь узнать, господин бард, что за странный выбор темы для вашей песни? Не связан ли этот выбор с действиями должностных лиц бароната? – И «серый „плащ“ так выразительно взглянул на сержанта, что тот чуть ли не вдвое сжался под его взглядом.

– Что вы, что вы, господин чиновник! – воскликнул я и нарочито театрально подмигнул сержанту, от чего тот побледнел еще более и закатил глаза, словно собираясь падать в обморок. – Вот поспорили с господином сержантом, есть ли у народа Теней договор о взаимном ненападении с баронатом или нет? Не рассудите ли наш спор, господин чиновник?

Само собой, «серый плащ» все сразу понял. Он обернулся к сержанту и угрожающе процедил сквозь зубы:

– Я тебя предупреждал! – Затем обернулся ко мне и нарочито официальным тоном заявил: – Безусловно, у бароната есть договор с кланами Тени, это не подлежит никаким сомнениям. Любой из членов клана Теней может войти в земли бароната, в любой из городов бароната, если поднимет правую руку и произнесет: «Помыслы мои чисты, намерения мои мирны, я не враг барону Аштону и народу бароната». – Затем чиновник повернулся к Риголану и не менее официально добавил: – Если спор этих двух господ либо какие-то другие действия нанесли оскорбление благородному Сыну Тени, он может обратиться с жалобой, будь то устно либо в письменном виде, к властям бароната, вплоть до его сиятельства барона Аштона лично.

– Благодарю тебя, чиновник, у меня нет жалоб, – бесцветным голосом сообщил Риголан. Затем поднял руку и произнес: – Помыслы мои чисты, намерения мои мирны, я не враг барону Аштону и народу бароната. Я могу войти в город?

– Безусловно, – склонил голову чиновник и демонстративно отступил в сторону, словно бы освобождая дорогу Риголану, хотя он и так не мешал. Мы проехали на своих зверях мимо стражи ворот, и я в последний раз подмигнул сержанту, который стоял, держась рукой за левую сторону груди, и имел весьма печальное выражение лица. На мой сигнал он никак не прореагировал.

Мы углубились в баронский городок, и Риголан, поровняв своего зверя с моим, благо широкие и полупустые улицы городка это позволяли, сказал:

– Ты снова выручил меня, юный бард. Ты защитил мою честь. Обещаю тебе, что отблагодарю тебя тем же при первой же возможности либо по первому твоему требованию.

Я собрался было ответить, что, дескать, ерунда, не стоит благодарности, но тут из-за поворота прямо на нас выступила странная процессия, которая тут же завладела нашим вниманием. Во главе этого необычного шествия быстрым шагом двигался высокий седой мужчина с посохом в руках и в изодранном, запачканном халате мага. Мужчина был не просто худ, он был истощенным и изможденным, вокруг его глаз темнели круги, свидетельствующие о регулярном недосыпании, волосы его были всклокочены и пучками торчали во все стороны. Следом за этим странным магом, на расстоянии пяти—семи шагов, двигалась целая группа крестьян и ремесленников, которые свистели, улюлюкали, иногда даже швыряли магу в спину гнилые помидоры и кричали:

– Шарлатан! Шарлатан! Убийца!

А следом за простолюдинами шли старцы с посохами и в магических халатах, но в чистых халатах и вполне ухоженные на вид. Они не кричали и не бросались предметами, лишь изредка кто-то из них догонял одного из простолюдинов и что-то шептал ему на ухо.

Оборванный маг, казалось, не слышал криков и не замечал помидоров, которые в него бросали. Он шел, глядя прямо перед собой, очень ровно, с достоинством держа спину, и шевелил губами, будто разговаривая с самим собой. Неожиданно он остановился и резко обернулся. Крики словно бы оборвало на полуслове – повисла тишина. Преследователи мага тоже резко остановились, от чего в их рядах произошла сумятица – задние напирали на передних.

– Я вам еще раз говорю, безграмотные вы люди! – обратился маг к своим преследователям высоким, едва ли не дрожащим нервным голосом. – Я не лекарь, у меня другая специализация. Я в принципе не мог помочь вашему умирающему ребенку, хотя и пытался. Да, мне не стоило этого делать, и вы сами знаете, что я долго отказывался. Но вы же и уговорили меня попытаться его спасти! Тем более что, по вашим же словам, уже никто не брался его лечить, все махнули на него рукой! Чем же вы недовольны? Я сделал все что мог!

Несколько секунд магу никто не отвечал. Затем из задних рядов послышалось:

– Ты просто никакой не маг, а шарлатан!

– Шарлатан! Шарлатан! – тут же подхватили это слово простолюдины.

– Какая такая «специализация»?! Ты или маг, или не маг! – выкрикнул кто-то.

– Ах, вы хотите знать о моей специализации в магии?! – вдруг выкрикнул маг срывающимся фальцетом. – Вы этого хотите?! Вы ради этого преследуете меня?! Ну, хорошо же!

Толпа разом затихла, и уже никто не смел что-либо выкрикивать из задних рядов. Маг поднял к небу руки, высоко воздев свой посох, словно бы протыкая им воздух над собой, и запрокинул голову. Толпа попятилась назад.

Маг начал медленно вращать посохом, а из горла его понеслись странные гортанные звуки, отдаленно напоминающие человеческую речь на каком-то чужом языке. Старцы с посохами потихоньку стали отделяться от толпы и быстро семенить назад, за поворот, откуда вся эта процессия и появилась.

– Боевой маг, – уверенно заявил Риголан, наблюдающий все происходящее рядом со мной. А вокруг посоха мага тем временем начало возникать призрачное свечение, мерцающая струйка голубого дыма, что спиралью закручивалась следом за движениями посоха, словно бы наматывалась на него. Толпа стояла не шевелясь, раскрыв рты. В гортанных звуках, произносимых магом, стал отчетливо прослеживаться ритм, и маг начал слегка покачиваться в такт этому ритму. Свечение вокруг посоха приобрело вид сферы, что продолжала вращаться, постепенно уменьшаясь в размерах. По мере уменьшения сфера становилась все ярче и ярче, разбрасывая вокруг призрачный голубоватый свет. Кто-то в толпе шумно выпустил ветры, но люди по-прежнему стояли не шевелясь, словно зачарованные небывалым зрелищем.

Когда свечение сферы стало почти нестерпимо ярким и начало резать глаза, маг резко выкрикнул:

– Эльмохаммет! – или что-то вроде этого, дернул посохом, направляя его вершину вниз, и опустил голову. Светящаяся сфера сорвалась с посоха и ударила в мостовую, прямо перед толпой. Во все стороны от места удара брызнули голубоватые искры и мелкие осколки камня. На ком-то задымилась одежда. Послышались крики. И уже через секунду, истошно вопя, толпа начала разбегаться.

– Огни святого Эльма, – авторитетно заявил Риголан, – концентрация атмосферного электричества. Камень на мостовой будет оплавленным.

– Вот это да! – восхищенно прошептал за моей спиной Боб.

Никого из преследователей мага на улице теперь не осталось, но, на мой взгляд, удирали они зря. Во-первых, как оказалось, на такой фокус требуется некоторое время, вполне достаточное для того, чтобы перерезать магу горло. А во-вторых, маг едва ли сумел бы повторить подобное – даже со спины было видно, что эта демонстрация вымотала его донельзя. Плечи его поникли, голова опустилась, ноги мага, похоже, дрожали. Когда он повернулся к нам лицом, через пять—семь шагов, разделявших нас, я увидел, как посерело от изнеможения его лицо. Маг сделал шаг в нашу сторону и едва удержался на ногах – его качало от усталости.

Риголан тронул своего зверя и подъехал к магу.

– Примет ли мой собрат по магическим наукам помощь от Сына Тени? – обратился он к изможденному магу с ритуальной фразой. Подъехав поближе, я увидел мутный взгляд мага, обращенный к Риголану, услышал его хриплый шепот:

– Я всего лишь хотел заработать на кусок хлеба… О, подлый мир, подлый, подлый мир!.. Невежды и завистники…

У меня возникло чувство, что маг не отдает себе отчета, где он и что с ним. Однако, увидев протянутую Риголаном руку, маг тут же вцепился в нее, словно утопающий, хватающийся за подручное плавсредство. Риголан без видимого усилия, рывком втащил мага в седло перед собой и обернулся ко мне:

– Бедняга совсем измотан. Нам нужен постоялый двор, где будет сносный стол и хоть какая-то постель.

– Только где-нибудь подальше отсюда, – ответил я, и мы отправились искать подходящий постоялый двор. Два квартала мы проехали по абсолютно пустой улице. Иногда я замечал лица, выглядывающие в окна, но стоило повернуть голову в их сторону, как лица тут же исчезали. Похоже, измотанный маг все-таки успел порядком напугать жителей баронского городка.

По пути нам попалось как минимум три вывески «Стол и ночлег», но мы решились заехать в такое заведение лишь кварталов за пять от места стычки мага с простолюдинами. Но даже и здесь хозяин недовольно скривился, завидев нашу компанию, и заломил за ночь постоя вдвое более высокую цену, чем обычно. На мой вопрос, почему так дорого, хозяин, отведя глаза, пробормотал что-то о наплыве посетителей.

– А ваших зверюг куда я дену? – резко переходя в наступление, спросил хозяин. – Вы же мне всю конюшню займете!

– Да ладно, хозяин, не надо волноваться! – примирительно поднял я руку. – Просто спросил.

Мы заняли комнату на втором этаже гостиницы, заказали хозяину обед для измотанного мага, за который трактирщик снова заломил неимоверную цену. Риголан остался в комнате с магом, а мы с Бобом отправились на рынок, пополнять запасы провизии.

На территории городка рынок выглядел совсем не так, как за его стенами. Это было огороженное и аккуратно распланированное пространство с ровными рядами каменных прилавков, покрытых одинаковыми полосатыми навесами. У входа стояли солдаты, патруль прохаживался по рядам, торговцы были одеты в чистые одежды, а какой-то чиновник внимательно осматривал прилавки, задавал вопросы торговцам и что-то записывал в тетрадь. Насколько я понимал, в городке мы имели возможность лицезреть будущее идеальной империи барона Аштона, которую он теперь активно сколачивал. Что ж, мне это будущее показалось не таким уж и ужасным.

Но несмотря на порядок и надзор стражи, и на этом рынке попадались сомнительного вида личности, одна из которых попыталась срезать у Боба кошелек. Молотобоец, не останавливаясь, двинул карманника кулаком в зубы с такой силой, что тот буквально сделал сальто на месте и, упав на мостовую, остался лежать неподвижно. Патруль за два ряда от нас взбодрился и загремел доспехами, но тут воришка застонал и попытался сесть, держась за голову. Патруль сразу потерял к нему всякий интерес, опять расслабился и вальяжно двинулся дальше по рядам. А Боб даже не задержался, двигаясь вдоль прилавков и высматривая подходящий кусок солонины. По-моему, Бобу нравилось торговаться, и вообще на базаре он чувствовал себя вполне комфортно, чего не скажешь обо мне.

– Подумать только! – улыбнувшись, сказал я. – Ты, возможно, только что заехал в зубы будущему казначею академии бардов!

Боб остановился и секунду смотрел на меня озадаченно, а затем заулыбался.

– Слушай, а магистр Тибо, что, на самом деле был карманником? – вдруг, оживившись, с неподдельным интересом спросил Боб.

Я пожал плечами:

– Откуда же я знаю? Если и был, то это было давно, когда меня еще на свете не было. Но ты особенно не удивляйся – бардами не рождаются. Я вот, например, родился в обычной крестьянской семье. Нас было семеро у родителей, и когда зашедший в деревню бард предложил отцу взять меня с собой, вроде как в подмастерья, тот с радостью согласился – одним ртом меньше.

Боб покачал головой:

– Да, натерпелся ты, видать…

– Нет, – улыбнулся я, – не натерпелся. Старина Григор – тот самый бард, да примут Молодые Боги его душу и обласкают ее, первым делом научил меня двум вещам. «Никогда не жалуйся на судьбу, – говорил он, – как бы ни было тебе худо, всегда найдутся те, кому еще хуже. И никогда не унывай – возможно, тот момент, который кажется тебе самым худшим в твоей жизни, сделает тебя впоследствии счастливым. Радуйся тому, что ты жив, что ты видишь мир и можешь его осознавать». Так что я никогда особенно не страдал; а когда становилось действительно туго, старина Григор брал мандолину и запевал какую-нибудь забавную песенку.

– А-а, – протянул Боб, – вот откуда ты их столько знаешь!

– Да, – кивнул я. – Старина Григор говорил, что петь тоскливые баллады, которыми промышляют менестрели у богатых лордов, это ерунда, халтура. Высший класс – спеть на крестьянской свадьбе, да так, чтобы вся деревня плясала, себя не помня. Мы десять лет шлялись с ним по всем Северным графствам, от Сорезма до Порт-Хлоста. Но Григор был уже стар, и когда почувствовал, что осталось ему недолго, привел меня в академию. Только тогда я и узнал, что он – один из магистров гильдии бардов. Как таких называют, бродячий магистр. Он договорился с верховным магистром академии Арилагом, что меня возьмут на обучение, и прожил всего три дня после того, как я стал учеником. Он простудился в дороге и весь последний месяц был плох… – Я помолчал немного и добавил: – Самая большая потеря в моей жизни. После этого уже ничего не страшно.

Боб открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я перебил его:

– Ну, ты солонину выбрал?

Боб кивнул и обернулся к торговцу, чтобы поторговаться. Минут через пять, после азартных препирательств, которые, по-моему, доставили удовольствие обоим – и Бобу, и торговцу, – он расплатился, взял кусок солонины и сунул его в мешок.

– Слушай, так этот твой Григор, он был магистр, как Тибо? – снова вернувшись к нашему разговору, спросил Боб.

– Нет, ты не понял, – покачал головой я. – Тибо – магистр академии, а Григор был магистром гильдии. Разница примерно как между сельским старостой и министром бароната. – Боб присвистнул. – Честно говоря, не очень понимаю, зачем он отдал меня в академию. Единственное, чему я там научился, – это фехтованию и езде на ящерах. Григор оружие не любил, хотя и носил с собой короткий кинжал, потом купил такой же мне и показал пару финтов. Он же учил меня грамоте, игре на мандолине и на скрипке, разучивал со мной песни, тренировал память – заставлял заучивать наизусть целые трактаты. Ничего нового в этом отношении в академии я не узнал. А что касается магии бардов, так наставник Хуго, который нам ее преподает, вообще, по-моему, ни черта в ней не смыслит. То, чему он учит учеников последнего курса, Григор показал мне еще в первый год наших скитаний.

– Да ты что?! – искренне изумился Боб. Я даже улыбнулся – так меня веселила его наивная непосредственность. Глаза Боба загорелись, и он, пригнувшись ко мне, вполголоса попросил: – Слушай, а покажи чего-нибудь, а?

– Чего-нибудь вроде огней святого Эльма? – улыбаясь, спросил я, и Боб с готовностью кивнул. Я покачал головой: – Нет, Боб, дружище, магия бардов – это совсем не то, что боевая магия. Может быть, даже это и не магия вовсе. Некоторым штукам я и тебя могу научить.

– Да ты что?! – в восхищении прошептал Боб, округлив глаза от восторга. – А ну-ка, научи!

– Ну… – протянул я, оглядываясь по сторонам, – ну, например, какие девушки тебе нравятся?

– Ну, какие… – смутился Боб, – ну, такие, знаешь… – И Боб начал своими огромными ручищами изображать, какие девушки ему нравятся. Выходило что-то среднее между примитивной фигурой Великой Матери восточных орков и коровенкой средних размеров.

– Ну а худышки, стройненькие, с тонкими чертами лица, как тебе? – спросил я, не спеша перетаскивая мандолину из-за спины на грудь.

– Не-е! – Боб даже скривился с отвращением. – Не, ты что?! Да там даже смотреть не на что, не то чтобы взяться за нее!

Тем временем я стал перебирать струны и негромко запел:

И стан ее тонок, и кожа бела,

Шажок ее легок и тих.

И лебедью белой она уплыла

От взглядов влюбленных моих.

Дышала теплом ее стройная стать,

И голос негромкий ее

Напомнил ту песню, что пела мне мать,

В далекое детство мое.

Боб внимательно прислушивался к моему голосу, а я тем временем с легкой полуулыбкой поглядывал на молоденькую худенькую девушку, судя по одежде – служанку в богатом доме, которая приближалась к нам по торговому ряду с плетеной корзинкой в руках. Почувствовав мой взгляд, девушка подняла глаза и остановилась. Постояла, пока я допел куплет, услышала слова и ужасно смутилась. Лицо ее стал заливать нежный стыдливый румянец, она опустила голову и поспешила пройти мимо нас. Я прервал песню и кивнул, указывая Бобу на девушку. Молотобоец стремительно развернулся и оказался с девушкой лицом к лицу, так что теперь закрывал ей проход. Девушка на секунду замешкалась, подняла глаза, бросив короткий взгляд на моего гиганта, и проскользнула мимо него. Боб проводил ее глазами, да так и остался стоять раскрыв рот, глядя во след девушке.

– Ну вот, а ты говорил, что тебе худышки не нравятся! – хохотнул я.

– А? – спросил Боб, не отрывая взгляда от удаляющейся девушки.

– Вот это и есть магия бардов, – пояснил я. – Здесь что важно? Важно определить болевую точку человека, уметь чувствовать его природу, его тайную сущность. Старина Григор часами заставлял меня вглядываться в людей, пока под их личинами не начинали проступать их подлинные сущности, уж не знаю, на самом ли деле или это были галлюцинации от переутомления. Я видел в дряхлых стариках могучих воинов и грязных свиней в благородных лордах – призрачные, полупрозрачные лики, которые словно бы просвечивались сквозь их лица. А затем нужно подобрать подходящую приманку для каждого человека. Для воина – азарт битвы и слава победителя, для свиньи – сытная жратва, деньги, золото. Для каждого – своя песня, для каждой песни – свой мотив, который задевает самые глубокие струны души человека. Воин в перезвоне струн должен слышать звон мечей, а купец – звон золотых монет. Мелодия оплетает слушателя, словно бы просачивается в его мозги, и вот, когда глаза у него уже загорелись, он услышал вожделенные звуки, ты вплетаешь в песню приказ. Он не должен звучать как приказ, но восприниматься должен именно так. Вот взять тебя… Эй, Боб, да ты меня совсем не слушаешь!

Боб наконец повернул лицо ко мне, но мысленно, похоже, был очень далеко. Секунду он смотрел на меня непонимающими глазами, затем тряхнул головой и спросил:

– Как ты это сделал?

– Я тебе как раз и объясняю, – сказал я и обратил внимание, что к нашей беседе прислушиваются и стоящие поблизости торговцы, и кое-кто из покупателей. Некоторые из них снисходительно улыбались, поглядывая на Боба, за спиной я услышал шепот: «Бард зачаровал… Проняло парня!» – Ты сам говорил, что очень хорошо относился к маме, а значит, все, что с ней связано, для тебя хорошо. Вот я и сплел воедино: худенькую девочку, постаравшись подчеркнуть ее достоинства – стройная, изящная, – и что-то связанное с твоей мамой – материнский голос. Мелодия плавная, убаюкивающая, похожая на колыбельную, на такую не реагируют только очень тупые люди или отпетые негодяи, а ты – не то и не другое. И как бы между прочим, речь в песне идет о «взглядах влюбленных моих», вот ты и впился в нее глазами.

Боб снова встряхнул головой:

– Ну, ты даешь! Хоть бы предупредил, что ли!

– Да ладно, пойдем! – усмехнулся я. – Будет на твоем веку еще много девчонок! Я тебе такую зачарую, что только пальчики оближешь!

– Меня ему зачаруй! – крикнула толстая торговка, в годах, но с игривыми огоньками в глазах за прилавком напротив. – Вон какой парень! Я его до смерти заласкаю!

Боб при этих словах густо покраснел, насупился и начал шумно дышать через нос.

– Эй, бард! – крикнул торговец, у которого Боб купил солонину. – Ты куда? А песню допеть?!

– А-а! – засмеялся я. – Конечно! Только я вам лучше другую спою. – И скосив глаза на толстуху-торговку, запел:

Ой, огня во мне немало,

Пусть и рано отцвела!

Обожгу тебя пожаром,

Оставайся до утра!

Буду нежной, как голубка,

Буду хитрой, как змея!

Припади ко мне на грудки,

Радость грешная моя!

Торговцы начали ржать, поглядывая на толстуху, а та, демонстративно подбоченясь, сделала театрально независимое лицо. Народ веселился, мы потихоньку продвигались к выходу, на ходу кто-то из торговцев передал Бобу пару яблок, еще кто-то – каравай хлеба. Закончив песню, я вернул мандолину в ее походное положение – за спину, и подмигнул Бобу:

– Пускай бабуля сегодня своего старичка порадует!

Боб в ответ понимающе ухмыльнулся и вдруг стал серьезным:

– Слушай, Жюль, а та девушка… Ты никак узнать не можешь, где она живет?

Я только вздохнул в ответ.

Когда мы вернулись в свою комнату в гостинице, постоялый двор и улица перед ним были как-то подозрительно пусты. Риголан стоял у окна, скрестив руки на груди, на столе стояла грязная посуда с остатками трапезы, а на лавке у стены, застеленной ковром, глубоким сном спал встреченный нами сегодня маг.

– Его зовут Джонатан, – указывая взглядом на спящего, сказал Риголан. – Он самый настоящий парсикамский маг. И у нас из-за него будут проблемы.

Глава пятая,

в которой Жюльен и его спутники снова встречаются с агентом тайной полиции бароната, наконец покидают Регентролл и узнают историю бездомного мага Джонатана

Риголан рассказал, как после нашего ухода в комнату принесли обед, и оборванный маг прямо-таки набросился на еду. Риголан не был голоден, но в любом случае просто не успел съесть много – маг метал пищу с такой скоростью, так жадно, будто его год не кормили. С набитым ртом он пытался благодарить Сына Тени, пытался представиться – Риголан разобрал только, что зовут мага Джонатан. Лицо мага после сытного обеда немного посветлело, но глаза тут же начали слипаться от усталости. Вроде бы обращаясь к Риголану, но называя его почему-то то Освальдом, то Зихером, маг бормотал что-то себе под нос. Темный эльф понял не многое из этого бормотания, но было похоже, что несколько месяцев назад маг покинул Парсикам «из-за этих завистников» и отправился в скитания по свету. Но будучи абсолютно неприспособленным к реальной жизни, маг очень быстро потерял все деньги, что у него были, по дешевке продал все ценные вещи, которыми обладал и с которыми мог расстаться; например, свой магический посох даже в крайней нужде маг ни за что не выпускал из рук. Зарабатывать ярмарочными чудесами и исцелением страждущих маг Джонатан не мог – как мы уже знали, у него была другая специализация. Наняться к какому-нибудь властителю, ведущему войну, маг либо не смог, либо даже не пытался. А просить милостыню ему не позволяла гордость. В результате боевой маг Джонатан к тому времени, как пешком дошел от границ Парсикама до Регентролла, обнищал, истощал и обтрепался.

– Крайне непрактичный человек, – высказал свое мнение Риголан. – Просто на удивление.

Бормотания сытого мага становились все тише и бессвязнее, он все глубже клевал носом, и Риголан уложил его на лавку, укрыв своим походным плащом. Маг заснул глубоким сном уставшего человека.

– Я знаю, что это такое, – сказал нам Риголан. – Магические операции отнимают очень много сил и требуют жесточайшей концентрации. Если не иметь возможности нормально отдыхать и питаться, становишься раздражительным, нервным, начинаешь путать сновидения и реальность, разговаривать вслух с самим собой. «Магический психоз» – по-моему, так это называют люди. А когда наконец появляется возможность отдохнуть и поесть, просыпается жестокий голод – целую неделю ешь так, будто ты всю жизнь прожил впроголодь. А спишь – сутками, как убитый. У меня пару раз бывали такие ситуации. Когда засыпал, я видел очень странные сны, понимал, что сплю, но не имел сил проснуться. Так что, если наш друг начнет кричать во сне – не пугайтесь. Магия выворачивает человека наизнанку, это очень опасная игрушка.

И далее Риголан поведал нам, что почти сразу после того, как заснул маг Джонатан, в дверь постучали, и, открыв дверь, Сын Тени обнаружил на пороге двоих стражников. Они заявили, что у них есть приказ командира арестовать бродячего мага, который покушался на жизни жителей Регентролла. Риголан сказал солдатам, что он был свидетелем стычки мага с простолюдинами и дает слово Сына Тени – маг не собирался никого убивать и никому не нанес вреда. Кроме того, Риголан объяснил солдатам, что Джонатан спит особым сном истощенного мага и разбудить его просто невозможно.

Солдаты пригрозили было, что заберут мага силой, но Риголан охладил их пыл. Он сказал, что войти в комнату они смогут только через его труп, а если он погибнет, клан Танцующих Теней будет жестоко мстить за это убийство. И в первую очередь – непосредственным исполнителям, то есть этим самым солдатам.

– Если, конечно, власти Регентролла до этого сами вас не повесят за убийство ни в чем не повинного Сына Тени, – добавил Риголан.

Солдаты засомневались, начали топтаться на месте, потом что-то пробормотали и ушли.

– По-моему, они пошли к тому чиновнику, что вмешался в наш конфликт с сержантом у ворот, – высказал свое предположение темный эльф.

– Да, к «серому плащу», – кивнул я, – в тайную полицию. К тому же агенту либо к такому же.

– Похоже, я снова стал причиной неприятностей для тебя, юный бард, и возможно, для тебя, Боб-молотобоец, – склонив голову, заметил Риголан. – Если ты, бард Жюльен, или ты, Бобмолотобоец, считаете меня обузой в своем предприятии, вам нужно лишь сказать об этом, и вы продолжите свой путь без меня. Все, что связано с магом Джонатаном, я берусь уладить сам.

– Нет, – покачал я головой, – не пойдет. Мы уже вместе – ты знаешь о цели нашего похода, а мы едем на твоих ящерах, которых ты не должен был нам отдавать. Мне твое отношение к этому магу не кажется странным, хотя я не уверен, что сам помог бы ему, если бы он не просил об этом. С другой стороны, мое предназначение в том, чтобы собирать Знание. Я готов выслушать любого, кто расскажет мне что-нибудь новое. В том числе и этого безумного мага. Что же касается неприятностей… – я пожал плечами, – не думаю, что нас арестуют из-за этого мага. Насколько я понял, он никого не убивал – лишь попытался вылечить какого-то ребенка. Помочь не смог, но это не преступление. Ну а то, что толпу на мага натравили другие маги, очевидно, местные, ты и без меня видел. Так что не думаю, что нас ожидают такие уж крупные неприятности из-за него.

– Вот-вот, – ввернул свое слово и Боб, – мы еще посмотрим, у кого будут неприятности! Сейчас возьму свою кувалду и прибью любого, кто переступит порог этой комнаты без моего разрешения!

Губы Риголана дрогнули в подобии улыбки, а затем он чуть склонил голову:

– Я признаю за тобой, бард Жюльен, и за тобой, Боб-молотобоец, необычайное для людей благородство души.

– Да ладно, – смутился Боб и, опустив глаза, присел на лавку.

– Кроме того, – продолжал я свои рассуждения, – я, конечно, не могу судить о квалификации мага, но судя по тому, что я увидел утром на улице, – я кивнул в сторону мирно спящего Джонатана, – маг он не слабый. Во всяком случае, раньше мне такого видеть не доводилось. Возможно, если он действительно бездомный, стоит пригласить его в нашу компанию? – сказал я и обвел взглядом своих товарищей. Риголан чуть приподнял бровь, словно бы удивившись, Боб, как обычно, лишь пожал плечами. – Мне все уши прожужжали, в том числе и ты, Риголан, о том, что экспедиция наша намного опасней, чем я думаю. Хотя я и сам не идиот и прекрасно понимаю, что наш торговец рыбой вовсе не отставной темный маг, а самый что ни на есть действующий. Можно ли иметь лучшее оружие против темного мага, чем другой, боевой маг? Как ты думаешь, Риголан, он – светлый? – кивнул я в сторону спящего.

– Конечно, светлый, что тут думать, – ответил Риголан. – Будь он темным, он, во-первых, не дошел бы до такого состояния, а во-вторых, не стал бы целиться в мостовую, там, на улице. Он запустил бы шар прямо в толпу и уложил бы человек семь-восемь на месте.

– Отлично! – подвел я итог. – Значит, дожидаемся, когда спящий проснется, делаем ему предложение, от которого он не сможет отказаться, и выступаем в путь. Он ведь не сможет отказаться, Риголан? Сражаться с темными – его долг, не так ли?

– Не совсем так, – ответил Риголан. – Он скорее всего боевой маг, а значит, его долг – сражаться. Сражаться вообще, не важно с кем. В том числе и с темными магами.

Я присвистнул:

– Ничего себе! Интересная получается философия у магов!

– Я не могу передать тебе, юный бард, те секреты своей магии, которыми обладаю, даже под страхом смерти, – спокойно сказал Риголан, – уж прости мне. А о его философии ты можешь спросить его самого, когда проснется, – указал он глазами на спящего мага. Затем резко обернулся к окну, выглянул на улицу и произнес: – А вот и наш знакомый чиновник. «Серый плащ», не так ли?

И минуту спустя в двери нашей комнаты постучали. Когда двери отворились, у «серого плаща», нацепившего было на лицо безразличное выражение, помимо воли отвисла челюсть. На пороге комнаты его встречали громадный молотобоец с молотом наперевес, молодой бард, опирающийся на рукоять тонкого меча, и темный эльф с двумя клинками в руках. Двое стражников за спиной «серого плаща», очевидно, те самые, что приходили в наше отсутствие, загремели оружием, подбираясь.

– Чем мы заслужили великую честь вашего визита? – изобразив сладчайшую улыбку, спросил я чиновника. Еще секунду тот недоуменно таращился на нас, а затем обернулся и сделал солдатам знак опустить оружие. Повернувшись к нам, чиновник спросил:

– Вы позволите мне войти, именем барона Аштона? – И снова взглянув на солдат, «серый плащ» уточнил: – Мне одному?

– Именем барона – безусловно! – заверил я его. Мы посторонились, чиновник вошел и затворил за собой дверь.

– Насколько я понимаю, в вашей группе, несмотря на ваш юный возраст, старшим являетесь именно вы, господин бард, не так ли? – спросил «серый плащ».

Я недовольно поморщился – роль лидера меня не слишком привлекала, но все-таки кивнул:

– В общем, да, хотя у нас и не столь непререкаемое единоначалие, как у вас, в баронате.

– В таком случае, может быть, присядем? – неожиданно предложил чиновник. С любезной улыбкой я указал ему на один из табуретов. Два других заняли я и Риголан, Боб с грохотом подтащил к столу свободную лавку и уселся на нее.

– Для начала давайте уж познакомимся, раз судьба сводит нас вторично за столь короткое время, – предложил чиновник, и я напрягся. Старина Григор, мой старый учитель, магистр гильдии бардов, учил меня: «Самое мощное оружие – самообладание. Как бы ни превосходил противник тебя силой, пока ты не потерял самообладания – ты еще не проиграл. И наоборот, едва только ты позволил страху, сомнениям или беспокойству взять над собой верх, ты уже проиграл, даже если за твоей спиной стоит тысяча солдат. А потому никогда не теряй присутствия духа и всегда держись веселей. Если даже тебе суждено умереть, твоя смерть не станет легче от твоих рыданий и воплей». Чиновник, который теперь сидел передо мной, присутствия духа не потерял, несмотря на численное превосходство с нашей стороны. А значит – он опасный противник. Я лучезарно улыбнулся чиновнику в ответ и согласно кивнул. «Серый плащ» продолжил: – Я – агент тайной полиции барона Аштона Корнелиус Брамп, государственный советник третьего класса.

Я представился сам и представил своих спутников. Чиновник вежливо покивал, на секунду задержав взгляд на каждом. Проследив этот взгляд, словно фиксирующий каждого из нас на мгновение, я понял, что господин Брамп теперь не забудет нас до самой смерти.

– Давайте спокойно рассмотрим сложившуюся ситуацию, – снова предложил чиновник, и я заверил его, что мы только к этому и стремимся. Чиновник удовлетворенно кивнул и продолжил: – Если я правильно помню, вы, господин бард, и ваши спутники сегодня утром не имели никаких враждебных намерений относительно бароната, не так ли?

– Не так, – не удержался я от того, чтобы съязвить, – не правильно вы помните, господин чиновник. Один только Сын Тени Риголан поклялся, что не имеет враждебных намерений, а мы с Бобом ничего такого не говорили. Хотя по существу вы правы – мы действительно не имели утром никаких враждебных намерений относительно бароната, нет их у нас и теперь.

– Великолепно, – кивнул чиновник. – Вы не враги барону Аштону и его народу, но в вашей комнате скрывается преступник, разыскиваемый властями. Довольно странная ситуация, вы не находите?

– Даю вам слово чести, господин государственный советник, – нарочито витиевато и с самой своей разлюбезной улыбкой заговорил я, – что незамедлительно выдам вам любого из находящихся в этой комнате людей, включая и себя самого, если вы предоставите мне доказательства его виновности в преступлении.

Теперь чиновник задумался, впрочем, ненадолго.

– Насколько я понимаю, господа, вы сами были свидетелями его преступления, – обведя всех нас взглядом, сообщил чиновник. – Этот человек на ваших же глазах покушался на жизни жителей Регентролла.

– Вынужден вас разочаровать, господин чиновник, – промурлыкал я, – ничего подобного мы не видели. На наших глазах этот человек устроил для жителей вашего гостеприимного города небольшую демонстрацию. Что-то вроде представления, там, фокусы, фейерверк – в таком духе. Насколько я знаю – никто при этом не пострадал, я лично раненых и убитых не видел. Хотя, если хотите знать мое мнение, гостеприимные жители вашего города настойчиво провоцировали мага на неосторожные действия. Более того, могу вас заверить, господин Корнелиус Брамп, что, если бы этот маг хотел кого-то убить, на улице лежало бы с десяток трупов, не меньше.

– Вы готовы повторить эти слова под присягой? – быстро спросил Брамп, пристально глядя мне в глаза. Не отводя взгляда, я ответил:

– Конечно.

– Вы хорошо разбираетесь в магии, господин бард? – снова спросил чиновник с нажимом.

– Сам – не очень хорошо, но со мной путешествует отличный специалист – Сын Тени Риголан, – не моргнув глазом, заявил я, хотя не имел никакого представления о магических способностях темного эльфа.

– Ладно, – вдруг покладисто сказал Брамп, – допустим, вы говорите правду. А что прикажете мне делать с десятком свидетелей, которые утверждают обратное?

– Позвольте уточнить, господин чиновник, – улыбнулся я, – не заинтересованных свидетелей?

– Черт! – выругался «серый плащ». – Чего вы так держитесь за этого мага, он что – ваш родственник?!

– Нет.

– Вы были знакомы ранее?

– Нет.

– Так зачем вы его защищаете? – недоуменно повторил свой вопрос чиновник.

– Очень просто, – ответил я. – В нашем путешествии нам очень нужен квалифицированный маг, а нанять его мы не имеем возможности. Вот мы и собираемся предложить магу Джонатану, учитывая сложившиеся обстоятельства, присоединиться к нам.

– Какова цель вашего путешествия? – как бы между прочим спросил Брамп, на что я улыбнулся ему во весь рот:

– Выполнение поручения академии бардов.

– И что это за поручение? – сделал чиновник еще одну попытку, впрочем, без нажима.

– Вы можете уточнить это в магистрате академии, – продолжая улыбаться, ответил я. «Улыбайся людям, улыбайся!» – учил меня старина Григор. Теперь я следовал его заветам.

– Хорошо, поставим вопрос по-другому, – уступил Корнелиус Брамп. – Как долго вы собираетесь пробыть в Регентролле и вообще на землях бароната?

– Завтра утром мы выступаем, господин чиновник, – ответил я, – на Восточный тракт. Мы будем стараться как можно быстрее достичь границы Восточного каганата. Как только это произойдет, мы покинем земли Южного бароната.

Это была почти правда – мы должны были свернуть на таежные тропы всего за одну-две лиги до границы каганата. Впрочем, я не думал, что чиновник станет проверять, появились мы на границе или нет, так что врал спокойно.

– Очень хорошо! – воскликнул Корнелиус Брамп и достал из кармана записную книжку с привязанным к ней карандашом. – И когда вы планируете достичь границ Восточного каганата?

– Если ничто не задержит нас – вечером второго дня пути, – ответил я. – В крайнем случае утром третьего дня.

Чиновник что-то быстро записал в книжку, затем снова обратился ко мне:

– Что ж, я думаю, все устраивается само собой как нельзя лучше. Раз вы завтра выезжаете и увозите с собой этого мага, инцидент можно считать практически исчерпанным. Осталась одна маленькая формальность – я должен досмотреть ваш багаж. Предупреждая любые возражения, хочу заверить – я имею такие полномочия согласно уложению о тайной полиции. И никакие договоры это уложение не отменяли.

Крыть было нечем, да, в общем, мне и не хотелось спорить. Ничего запрещенного в нашем багаже не было, ничего, что могло бы указать на цель нашей миссии – тоже. Так что я без всяких возражений пригласил Брампа к нашей клади, раскрыл свои ящики, расшнуровал мешки. Корнелиус Брамп молча и сноровисто осматривал наши вещи, быстро что-то записывая в свою книжку. Лишь один раз он позволил себе прокомментировать этот процесс, когда осматривал мой походный кабинет. Быстро пролистав копии книг, которые приказал сделать для меня Тибо, «серый плащ» заметил:

– Интересный подбор литературы.

Завершив осмотр, чиновник захлопнул свою книжку, спрятал ее в карман и сказал:

– Что ж, будем считать, что наше дело закончилось. Я совершенно искренне желаю вам удачи и надеюсь, что нам не придется больше увидеться. Прощайте, господа.

С этими словами, государственный советник третьего класса Корнелиус Брамп покинул нашу комнату.

Светило уже клонилось к закату, и дальше этот день протекал уже без приключений, если не считать приключением настойчивую просьбу Боба разузнать для него, где живет та худенькая девушка, что мы встретили на базаре. Я отнекивался, вздыхал, предложил сыграть Бобу песенку, чтобы развеселить его, но молотобоец поспешно выставил перед собой руку:

– Не надо! – нервно заявил он. В конце концов мне пришлось спуститься вниз, поболтать с кухарками, затем пройтись по улице до дома одной из торговок, чтобы по возвращении сообщить Бобу, что предмет его воздыханий служит на соседней улице в доме одного из лордов Аштона и что зовут этот предмет Оленой. Получив эти сведения, Боб моментально исчез из комнаты. Я вздохнул и сказал Риголану:

– Ну вот, провел показательное выступление на свою голову. Теперь я понимаю, почему уставы магов, бардов и всех прочих, кто связан с магией, запрещают использование магии без крайней на то нужды. Я сыграл Бобу одну песенку и, возможно, поломал ему судьбу; маг продемонстрировал толпе свои умения – и едва не попал за решетку. Ну и денек!

Губы Риголана дрогнули в усмешке, и он ответил:

– Ты подарил молодому сердцу любовь, юный бард, так стоит ли сожалеть о таком поступке? Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе о своих ошибках в применении магии – ты поймешь, что в жизни своей не сделал ничего дурного. А что касается судьбы… Она написана богами, и смертный сломать ее не может. Немного подтолкнуть – да, немного осложнить – да, но сломать… Это под силу только Богу.

Боб вернулся глубокой ночью и стал топать осторожно, как юный элефантус, так, что я едва не подпрыгивал на лавке. Насколько я понял, он не хотел никого разбудить, хотя ему это, конечно, не удалось. Единственным, кто продолжал мирно спать, был маг Джонатан, который, впрочем, не просыпался и во время нашей эмоциональной беседы с чиновником Брампом. Улегшись прямо на голый пол, Боб шумно вздохнул и перекатился на бок. Здание слегка вздрогнуло, стекла в окнах запотели. Полежав на боку с минуту, Боб снова вздохнул и стал перекатываться на другой бок. Насколько я понимал, у юноши началась пора любовного томления, что в общем-то было делом обычным. Но в отличие от многих других юношей у Боба это выходило как-то очень уж шумно. Проклиная свой несдержанный язык, я накрылся плащом с головой и попытался уснуть на прыгающей лавке.

Под самое утро я забылся неглубоким сном, и мне привиделось, что я лежу в гамаке в трюме торгового корабля, направляющегося к легендарному острову Фрунжима. На море жестокий шторм, корабль немилосердно болтает, меня слегка тошнит от этой болтанки. Корабельный кок Игорь засовывает свою толстую морду в трюмный люк и орет:

– Что, никто, кроме меня, жрать не хочет?!

Я рывком сел на лавке, едва не свалившись с нее, и только потом открыл глаза. Меня действительно немного подташнивало, но находился я не в трюме корабля, а в комнате гостиницы, где Боб с лихорадочным блеском в глазах осматривал комнату и в который уж раз задавал вопрос:

– Так будет кто-нибудь жрать или нет?!

Что ж, симптомы любовной лихорадки у каждого свои. Кто-то вообще теряет аппетит от любовных мук, а у Боба, наоборот, аппетит разыгрался. Я спустил ноги с лавки и проворчал:

– От твоих воплей и у ящеров несварение начнется…

Риголан, уже одетый и подпоясанный ремнем с оружием, лишь отрицательно покачал головой, а затем лукаво взглянул на меня. И тут неожиданно подал голос маг:

– Если вы не возражаете, добрый господин, я бы составил вам компанию.

Мы разом, как по команде, повернулись на этот голос. Маг Джонатан сидел на лавке весь помятый, всклокоченный – Риголан уложил его спать прямо в одежде – и смущенно улыбался. Лицо его против вчерашнего выглядело абсолютно здоровым и даже жизнерадостным.

– Прошу прощения, если злоупотребил вашим гостеприимством, добрые господа, – все так же улыбаясь, говорил маг. – Вам стоит только сказать, да, сказать мне, и я сразу уйду, да, уйду отсюда.

И маг начал переводить глаза с одного на другого, резко перемещая свой взор, без всякой очередности и системы. Вот он внимательно всматривается в меня, потом переводит взгляд на Риголана, а после этого глаза его резко возвращаются ко мне, словно он что-то забыл, не успел рассмотреть. Секунду он снова смотрит на меня, а затем переходит уже к Бобу. Похоже, окончательно маг в себя так и не пришел.

Бобу, однако, крайне польстило обращение «добрый господин», а может, в связи с внезапно вспыхнувшим чувством к девушке его накрыл приступ всеобъемлющего человеколюбия. Во всяком случае он расплылся в улыбке, широко раскинул руки и пошел к магу:

– Да вы чего, папаша?! Какие такие «добрые господа»? Несолидно даже звучит от вас! – Боб присел на лавку рядом с магом и приобнял его за плечи. Краем глаза я увидел, как начало в изумлении вытягиваться лицо у Риголана. А Боб рокотал над исхудавшим магом: – Как это «уйду»?! Куда это «уйду»?! Папаша, мы теперь с вами – не разлей вода, последнюю краюху хлеба делить будем! А то небось всякие штукенции выделывать… – Боб покрутил рукой над головой, очевидно, имитируя движения мага посохом, – силенок много требуется, а?! Так и кушать же надо тогда, папаша! Силенки накапливать! Хорошо надо кушать! Сейчас пойду накостыляю хозяину по шее, и мы с вами, папаша, хорошенько врежем по кишке, да?!

Неадекватный маг лишь смущенно улыбался, не смея перечить шумному Бобу. Тогда удовлетворенный молотобоец встал и широкими шагами направился к выходу. Едва за ним закрылась дверь, я с облегчением вздохнул. Насколько я знал, парсикамские маги не очень приветствовали панибратство по отношению к себе. На мой взгляд, Боб ходил по краю – маг Джонатан, рассерди его Боб, мог бы просто убить нашего силача на месте. Я взглянул на Риголана и, встретившись с ним взглядом, понял, что его посетили похожие мысли.

– Но если я все-таки стесняю вас… – начал маг неуверенным голосом и тут же повторился, словно бы сомневаясь в собственных словах: – Да, стесняю…

– Не-не-не! – поспешил я прервать мага. – Вы нас вовсе не стесняете, благородный маг из Парсикама. Насколько я знаю, вас зовут Джонатан. – Маг кивнул, и я продолжил: – Я – ученик барда Жюльен, это – Сын Тени Риголан. Тот здоровяк, что вышел, – Боб-молотобоец, молодой воин, и я прошу покорнейше простить за его поведение…

– Простить? – переспросил маг, по-прежнему смущенно улыбаясь. – Простить, да, вы просите простить. Прости его, Джонатан, что он пошел добывать тебе кусок хлеба, да, безумный маг, не приспособленный ты к жизни человек. Прости, да прости. Да-да, конечно! – выдал маг и замолчал, продолжая, однако, шевелить губами. Я взглянул на Риголана, тот немного поднял бровь, выражая недоумение.

– Достойный маг Джонатан, – все же решил я продолжить, несмотря на очевидную неадекватность мага, – ваша специализация – боевая магия?

Когда я произнес слова «боевая магия», глаза Джонатана вспыхнули яростью, улыбку сдуло с лица, спина его распрямилась. В одно мгновение маг превратился из слюнявого полоумного старца в грозного чародея – от него так и веяло силой и опасностью.

– Я – боевой маг Джонатан Хлыст, преуспевший в тайных приемах боя благодаря регулярной практике! – сильным, звенящим голосом отчеканил маг. – Покажите мне достойного противника, и я сотру его в пыль либо погибну!

Я даже отшатнулся назад от такой речи, затем глянул на Риголана. Тот отвел взгляд от лица мага и кивнул мне, словно бы говоря: «Это правда. Он именно такой, как говорит». Что ж, нечего сказать, повезло, подумал я. Оставались сущие пустяки – убедить не вполне здорового мага отправиться в экспедицию вместе с нами.

– О, я вижу! – опасливо проговорил я. Но маг, услышав, что его слова никто не подвергает сомнению, расслабился и даже снова улыбнулся. Воодушевленный, я продолжал: – Дело в том, что мы трое держим путь на север, по очень важному и опасному делу. И нам как раз не хватает такого опытного боевого мага, как вы, уважаемый Джонатан. Не согласились бы вы присоединиться к нашему отряду?

И снова маг в одно мгновение преобразился, превратившись из сентиментального старикана в грозного бойца.

– Предстоит схватка?! – с какой-то даже радостью спросил он.

– Похоже, что да, – опасливо ответил я.

– Кто враг? – задал новый вопрос Джонатан.

– Темный маг, – ответил я, поражаясь, насколько точными, деловыми и короткими были вопросы мага, который несколько минут назад повторял каждое слово дважды.

– Насколько силен? – задал маг очередной вопрос.

– Точно не известно, – честно ответил я. – Возможно, он слаб. А может быть, очень силен. Мы не знаем. Поэтому нам и нужен сильный боевой маг.

– Отлично! – радостно воскликнул Джонатан Хлыст. – Я чую в этом деле очень интересную схватку! Я присоединяюсь к вашему отряду без всяких предварительных условий!

– Вот и хорошо, – выдохнул я с облегчением.

Когда Боб ногой распахнул дверь, неся перед собой блюдо со всякой снедью, Джонатан Хлыст снова выглядел довольно безобидно.

– А вот и Бобби! – радостно заорал молотобоец. – Принес папаше кушаньки! Сейчас будем сильно кушать много всяких вкусняшек!

Город мы покинули без всяких проблем и приключений, даже стража у ворот не задавала нам никаких вопросов. Поскольку нас теперь было четверо, а зверей всего трое, мы перераспределили груз – всю поклажу навьючили на Рэглера и Оррил, Шроттер повез Риголана и Джонатана. Скорость продвижения от этого практически не уменьшилась, однако замедлить продвижение нам все-таки пришлось. Наш новый спутник – боевой маг Джонатан Хлыст – засыпал, едва усевшись на ящера. Как ему это удавалось – для меня до сих пор остается загадкой, ибо езда на ящере не такое уж комфортное занятие. Но, очевидно, организм мага измотан был настолько, что, чуть усевшись на краешек седла перед Риголаном, маг тут же начинал клевать носом, и Сыну Тени приходилось поддерживать его, чтобы он не вывалился из седла. Просыпался Джонатан только для того, чтобы поесть. Трижды в день мы останавливались у какой-нибудь придорожной харчевни, чтобы накормить ненасытного мага и что-то съесть самим. Боб сам возложил на себя обязанности по уходу за беспомощным в житейских вопросах магом, заказывал ему обильную еду и с восторгом наблюдал, как худощавый Джонатан поглощает неимоверное количество продуктов. Маг тоже проникся к Бобу симпатией и позволял ему столь панибратское обхождение, включая и обращение «папаша», за которое любого другого наверняка испепелил бы на месте. Может быть, это и ненужная подробность, но для особо любопытных хочу отметить, что Джонатан Хлыст после столь обильного питания почти не справлял естественную нужду, во всяком случае не больше нашего – все в нем переваривалось практически без остатка.

Я как-то спросил Риголана: как долго Джонатан может находиться в таком состоянии? Эльф ответил, что не меньше недели, а учитывая то обстоятельство, что Джонатан был уже немолод – с виду ему было лет пятьдесят пять – шестьдесят (хотя внешность мага обманчива, на самом деле ему могло быть и восемьдесят, и сорок пять), – дней десять – пятнадцать. Я произвел мысленный подсчет. Неделя у нас в запасе была наверняка, десять дней – возможно. Двух недель у нас не было почти с гарантией. Оставалось лишь надеяться, что в критической ситуации маг сумеет использовать свои боевые качества. Ни Риголан, ни тем более я сам – никто из нас не имел понятия, как «работает» организм мага. Либо он сможет сражаться достаточно серьезно, даже не восстановившись до конца, и за это предположение говорило то, что в Регентролле почти обессиленный маг все же смог сотворить боевое заклинание. Либо он впадет в кому после двух-трех магических действий – этого мы тоже не могли исключить, поскольку после своего выступления в столице бароната Джонатан чуть не свалился с ног. Поговорить же с магом обстоятельно, обсудить все эти тонкости возможности пока не представлялось.

В те недолгие минуты, пока Джонатан только заканчивал трапезу и был бодр, даже весел, и до тех пор, пока он не начинал засыпать, маг короткими отрывками рассказывал нам свою историю. Поскольку в изложении Джонатана ее воспроизвести невозможно – он постоянно повторял слова, путался, сбивался, переходил на бормотание и вообще делал массу ненужных отступлений, я перескажу эту историю вкратце от себя.

История королевства Парсикам и мага Джонатана

Древняя легенда гласит, что однажды много веков назад в рыбацкое поселение на берегу теплого моря пришел безымянный Странник. Он назвался последним сыном великой расы иктэхов, о которой ранее никто не слыхал, и сказал, что пришел обучить рыбаков тайной премудрости своего народа. Так в мире Файерана появилась магия. Пробыв с рыбаками три года и обучив их умению использовать силу стихий, Странник ушел так же неожиданно, как и пришел, словно бы растаяв в утреннем тумане.

Рыбацкое поселение, в которое пришел Странник, располагалось на побережье полуострова Парсикам. Полуостров этот, по мнению большинства обитателей Файерана, был наделен богами куда более щедро, чем любые другие земли. Располагался он на самом юге известных нам земель, в теплом благодатном климате. Там практически не бывает зимы, лето длительное, но не изнурительно жаркое, воздух влажный, морской. Большая часть поселений находится на побережье Южных морей, поскольку Парсикамский полуостров со всех сторон этими морями омывается. В его благодатном климате произрастают восхитительного вкуса фрукты, а урожай хлеба там собирают два раза в год. В море у берегов Парсикама – огромное количество вкуснейшей рыбы и моллюсков, на территории полуострова имеются богатейшие залежи серебра, небольшие месторождения золота и в одном месте – алмазные трубки, из которых извлекают чистейшей воды камни. И тем не менее большая часть жителей полуострова до прихода Странника прозябала в нищете. В те времена земли полуострова были разделены на множество мелких племенных владений, и племена Парсикама постоянно враждовали меж собой. Воины разных племен то и дело совершали опустошительные набеги на соседские земли, уничтожая урожай хлебов, изводя скотину и сжигая рыбацкие лодки. Как упорно ни трудились обитатели Парсикама, а год от года не могли вырваться из удушающей нищеты.

И вот среди рыбаков появились люди, владеющие силой, которых потом стали называть просто магами. Их поселениям стали не страшны набеги соседей – маги уничтожали налетчиков еще до того, как те успевали хоть раз взмахнуть своим оружием. Рыбацкому поселку теперь не грозил голод от неурожая или отсутствия рыбы в море – маги и урожаю помогали расти, и рыбу в сети своих лодок загоняли исправно. Поселение начало богатеть, и слух о нем распространялся по всему Парсикаму. Жители окрестных поселений стали приходить в деревню и умолять хотя бы одному из магов поселиться и в их деревне тоже, чтобы и она была благословенна, чтобы и она выбралась из нужды. И маги уходили в соседние поселения, каждый по своей причине. Одни шли потому, что искренне жалели своих соседей и хотели помочь,

а другие – чтобы получить лучший дом в поселке, богатые дары и преклонение. Магов было мало, поселков, что желали их заполучить к себе, – гораздо больше. Одни стали выбирать, где бы лучше устроиться, другие набирали себе учеников из тех, кто способен был к тайной премудрости иктэхов. Третьи, самые хитрые, перебирались во все более богатые поселения, но в тех, где побывали, оставляли вместо себя учеников своих, через которых повелевали селениями. И вскоре на Парсикаме стали появляться племенные земли, полностью захваченные тем или иным магом. Маги переставали быть просто чародеями, заклинателями вод – они становились властителями. И каждый из них стремился создать что-нибудь этакое – удивительную диковинку, чудо из чудес.

Слава о магах и деяниях их стала расползаться по всему Файерану. Люди из отдаленных земель являлись в парсикамские земли, чтобы своими глазами увидеть великих чародеев и плоды их удивительного ремесла – чудесные фонтаны, дворцы и минареты, в которых маги совершали самые главные свои таинства. Парсикам быстро богател и укреплялся. Многих властителей стали охватывать зависть и тревога из-за усиления южного соседа. Они посылали лазутчиков в парсикамские земли, чтобы выведать магические секреты либо же соблазнить кого-то из магов богатыми посулами и привлечь их к себе на службу. Многие тогда покинули родину ради служения иноземным властителям.

Но и остались многие. И те, что остались, видели, как много становится магов, но требуется их еще больше. Каждая деревня молила о том, чтобы иметь у себя хоть самого захудалого, самого неумелого мага, а послы и лазутчики из дальних стран ехали в Парсикам с богатыми дарами, приглашая на службу к своему государю лучших магов. И собрались тогда старшие маги на совет, и постановили принять свой закон, чтобы каждый, кто обучен тайной премудрости, следовал ему. И устанавливал этот закон только совет, который маги теперь назвали Кругом, ибо сидели они по кругу в одной большой зале, и каждый из них право имел сказать свое слово в круге.

И решили маги открыть школы свои в городах Парсикама, которые богатели и росли с каждым годом. И решил Круг, что не

нужны магам заботы мирские – управлять землями да подати собирать, и что нужно объединить все земли парсикамские под властью одного короля из простых людей, который и будет этими землями управлять. Короля маги сами выбирали из наиболее достойных, но неспособных к тайной премудрости, сами и решения принимали – что должно королю в первую очередь делать. В остальном же все дела по обустройству государства и по управлению хозяйством его маги оставили на усмотрение короля. Он должен был и стражу подбирать, и чиновников себе выискивать, собирать налоги и строить города. Но прежде всего должен он был изыскивать средства на строительство магических школ и минаретов.

В минаретах магам проще всего было проводить наиболее сложные из магических операций – минареты представляли собой словно бы огромный посох, на котором накапливалась сила. Даже непосвященному в тайную премудрость иктэхов нетрудно заметить, что на любых шпилях, торчащих в небо, скапливается самая различная сила – во время грозы они иногда даже светятся бледно-голубым светом. Вот эти огромные сооружения, получившие со временем название магических гильдий, и стали для парсикамских магов накопителями энергии. Чем более постигали маги магическую премудрость, тем совершеннее становились их башни. Со временем их начали обшивать серебряной чешуей, поскольку серебро лучше воспринимало силу, чем голый камень. Так возникли знаменитые Серебряные башни Парсикама. Вокруг этих башен, служивших как бы полигоном для проникновения в глубины тайных знаний, возникали школы, университеты и храмы магов. Одни из них строились по стихийному принципу – посвящались воде, воздуху или силе растений; другие по принципу Света-Тени – башни светлых либо темных магов. Позже появились и такие, что строились по принципу магической специализации – башни боевых магов, магов-целителей, башни магии перемещения. Между магами не произошло окончательного разрыва – темные не отделились от светлых, а светлые не объявили врагами темных. Магией стихий они занимались вместе, магию исцеления или боевую магию тоже изучали сообща. Но были и такие, что не принимали своих темных собратьев, были и

такие, что отвергали своих светлых побратимов. Иногда между ними вспыхивали стычки. Не было мира между магами, но и война между светлыми и темными так и не началась.

А короли и придворные Парсикама тем временем наслаждались мирской властью, плели интриги, заговоры, боролись за трон разными способами. Были среди них и искренние радетели за народ, были и такие, что разоряли казну и погрязали в роскоши и разврате. Простой же люд из века в век гнул спину, добывая пропитание себе и собирая подати в казну. Благоденствие для всего народа Парсикама так и не наступило, но и слишком уж тяжких лет было немного. Любой простолюдин, когда жить становилось уж совсем невмоготу, мог пожаловаться на мздоимство чиновников и произвол сборщиков податей ближайшему магу. А иногда – бывали в истории Парсикама и такие случаи – делегации от целых областей приходили на Круг магов с жалобой на самого короля. Рассмотрев жалобу, маги делали монарху внушение, а иногда просто смещали его и усаживали на трон нового властителя. Так и тянулась жизнь для простолюдинов в Парсикаме – без особенных благ, но и без великих горестей. Маги оберегали этот край и от произвола властителей, и от голода, и от вторжения иноземцев – ни одна армия не выстояла против армии магов.

Но годы шли, и, миновав свой расцвет, Парсикамское королевство вступило в пору пусть медленного и изобильного, но все же заката. Привыкшие к благополучию крестьяне уже не торопились оставлять после себя потомство, как раньше – чем более в семье детей, тем надежней продолжение рода. Теперь же вместо пятерых—семерых рыбаки и крестьяне заводили троих—четверых детей, не более, а то и вовсе по одному – родили наследника, и ладно. Давно уже никто не умирал с голоду в Парсикаме, давно здесь не свирепствовали эпидемии, давно никто не нападал на эту страну. И парсикамские маги тоже обленились, стали беспечней и безответственней. Давно они не строили новых башен – да и старые порой пустовали – хватало магов в королевстве, даже, пожалуй, многовато было. Во всех других государствах уже давно появились свои гильдии, и они не торопились призывать на помощь парсикамских магов. Давно никто не прихо-

дил к парсикамским магам с жалобами на короля, давно они не смещали властителя, вот уже несколько столетий власть в королевстве передавалась по наследству; короли Парсикама стали осторожны, хитры и опасливы. Они не вступали в конфликты с магами, они не мордовали простой люд непомерными податями, они постепенно копили богатства и обзаводились связями за границей.

Все маги проходили обучение в магических школах. Когда-то давно по мере обучения и проявления способностей маги отсеивались – наиболее слабые, получив начальное образование, отправлялись служить гильдии в глухие деревни и на дальние рубежи, более способные – доучивались семь лет и шли служить в крупных городах, в магической армии, а самые талантливые поступали в университет. Там, проявив себя необыкновенно способными, они становились магистрами, входили в Круг и управляли гильдией либо же преподавали в университете, обучая молодых магов. Со временем все изменилось. Место в Круге зачастую наследовалось от отца (матери) к сыну или дочери, место профессора можно было купить или же просто получить благодаря родственным связям. В среде магов начали процветать семейственность и мздоимство. Вот такой и была гильдия к моменту рождения нашего боевого мага Джонатана.

Джонатан, как и я сам, родился в самой простой рыбацкой семье. У него было самое обыкновенное детство – с ползанием по прибрежному песку, с играми в королей и воров, с лазанием по соседским садам. Хотя магические способности у Джонатана проявились рано – уже в три года, по его словам, он слышал, как звала его вода в ручье. В семь лет он услышал голодное урчание костра и сказал об этом отцу:

– Папа, он есть хочет! – испуганно прошептал Джонатан, указывая на костер. Отец, который чинил сети на берегу, сразу понял, в чем дело, отложил сеть и потрепал сына по голове.

– Ну так накормим его! – подбросил дров в костер и снова потрепал сына, радостно говоря: – Молодец, сынок! Слушай, слушай, что он еще скажет!

Отец Джонатана был доволен: родной сын – маг, это было самое лучшее, что могло бы с его семьей произойти в Парсикам-

ском королевстве. Это означало, что семья никогда больше не будет бедствовать, как только сын получит образование и назначение. В Парсикаме маги стояли выше мирской власти и могли позаботиться о своих родных куда больше, чем королевские чиновники. Уже на следующий день он отвел сына к деревенскому магу, чтобы тот проверил мальчика на наличие магических способностей. Молодой маг принялся за дело с энтузиазмом, задал Джонатану несколько вопросов и провел несколько испытаний; он заставлял волноваться Силу вокруг Джонатана и спрашивал, что мальчик чувствует. Закончив, он сказал:

– Безусловно, он станет сильным магом. Я сегодня же напишу сопроводительное письмо в магическую школу, а завтра прямо с утра советую вам отвезти ребенка к учителям. Но… – молодой маг замешкался, – …по-моему, он боевой маг. А это значит, что ему придется служить в армии, а вы можете не увидеть его много-много лет.

Отца Джонатана не испугала такая перспектива. Да, ему это нравилось меньше, чем если бы его сын стал бы присматривать за соседней деревней, но армия – тоже неплохо. Платили боевым магам приличное жалованье, кроме того, они находились на полном королевском содержании. Так что, будучи боевым магом, Джонатан мог бы не только себя обеспечивать, но и семье помогать. А в семье, кроме Джонатана, было еще четверо детей, так что уже одно то, что маленький мальчик поступит в школу, на государственное обеспечение, стало бы облегчением для семьи.

– Что ж, Джонатан, – сказал тогда отец, – кто-то должен и в армии служить.

На следующий день Джонатан отправился в Кашну – столицу Парсикамского королевства, в которой находилась ближайшая к деревне магическая школа. Отец посадил его на тележку соседа-торговца, что вез в столицу рыбу на продажу, мама поцеловала в лоб, не умея сдержать слез, а молодой маг вложил в сумку Джонатана сопроводительное письмо. Тележка тронулась, и мальчик, сидя у заднего ее борта, еще долго смотрел на родную деревню, на удаляющиеся фигуры отца и матери, что махали руками ему вслед. Больше он никогда их не ви-

дел – летом следующего года, как раз в то время, когда молодой маг-хранитель покинул свою деревню по делам, на нее налетел шторм, разметал все хижины и унес в море все лодки, разбив их о скалы. В одной из этих лодок был и отец Джонатана, а под обломками хижины погибла мать. У мальчика оставалось еще двое братьев и две сестры, но как сложилась их судьба, что с ними стало, Джонатан так и не узнал. Первые три года он вообще не выезжал из школы, а затем, когда его способности оценили высоко и оставили для дальнейшего обучения, что для сироты в то время было редкостью, он с головой погрузился в учебу. Много лет спустя, будучи уже опытным магом, участвовавшим не в одном бою, Джонатан вернулся в родные места. На месте своей деревушки он обнаружил лишь занесенные песком развалины. Люди покинули это место. О своих родственниках Джонатан так ничего и не узнал. Впрочем, он почти ничего и не знал о них и ранее: помнил плохо, а большую часть своей жизни провел вдали от родных – в школе, затем в университете, а после – на службе в армии.

Еще в начальной школе Джонатан понял – ему не на кого надеяться. Уважаемые, занимающие высокое положение маги переводили своих детей из класса в класс, не слишком вникая, есть ли у них вообще способности к магии. Джонатану, для того чтобы остаться в школе, нужно было проявить в себе просто выдающиеся способности. Впрочем, уж очень высовываться тоже было нельзя, ибо тогда на его фоне совсем плохо выглядели бы бездарные дети известных магов. И Джонатан старался. Он просиживал за учебниками, в то время когда остальные ученики – и совсем дети, и более старшие – шли играть и развлекаться. Собственно, ему и идти-то было некуда – родственников в столице он не имел, денег на развлечения тоже. Ехать домой на каникулы ему тоже было некуда. Вот и зубрил Джонатан книги, вместо того чтобы играть с мальчишками.

Его не особенно любили, считали зубрилой и занудой, но он и не нуждался в чьем-то обществе, ему достаточно было общества книг. Зато из его класса всего трое продолжили образование после начальной школы – двое детей уважаемых родителей и он, безродный сирота Джонатан.

Он учился лучше многих и следующие семь лет. Официально он был четвертым в своем выпуске, но на самом деле лишь Освальд – самый талантливый из всех школяров – мог бы превзойти его в магии, а двое других были те самые, с которыми он пришел из начальной школы, – Зихер и Паду. Все вместе они попали и в университет, но далее их пути разошлись. Еще в последнем классе школы ученики выбирали себе специализацию. Судьба Джонатана в этом смысле была предрешена заранее – у него были великолепные способности к боевой магии, но не было никаких способностей к целительству или магии перемещений. Они разошлись по разным классам – Джонатан стал учиться искусству магического боя, Освальд – магии превращений, а Зихер и Паду – целительству. Конечно, толку от них как от целителей много быть не могло, но зато любой успех бросался бы в глаза, а именно это и нужно было их родителям.

В университете все уже было не так, как в школе. Да, одноклассники Джонатана были детьми влиятельных родителей, но преподавали в университете не менее влиятельные маги. Так что родителям мальчиков приходилось прилагать усилия лишь для того, чтобы детей не выгнали из стен учебного заведения. Джонатан преуспевал, но боевой маг по законам гильдии не может быть аттестован, пока не поучаствует в настоящем сражении. Один только Освальд из всей их школьной компании после университета стал кандидатом в магистры. Зихера и Паду отправили в дальние провинции, работать при гильдиях, а Джонатан пошел служить в армию.

У него никогда не было друзей, не было девушки, на которой он мог бы жениться. Вся его жизнь была подчинена одной цели – войти в Круг. Доказать всем, что он, сын рыбака Джонатан, не хуже их, потомственных магов. И когда правитель Сорезма прислал просьбу о помощи и армейское руководство стало искать добровольцев, Джонатан вызвался первым.

Магическая армия здорово отличается от любой другой. Наверное, потому, что маг здесь – и оружие, и воин. К каждому боевому магу был приставлен простолюдин, который помогал ему, ухаживал за ним. Отсюда и непрактичность Джонатана в бытовых вопросах – он никогда о них не задумывался. Пока учил-

ся, его обеспечивала гильдия, когда служил – армия. Он даже не представлял себе, что и сколько стоит на самом деле.

Более пяти лет Джонатан провел в Сорезме в постоянных стычках с орками Восточных земель, отражая налеты орочьих рейдеров и самых обычных бандитов. Он многое понял за это время, многому научился. И стал действительно сильным, опытным боевым магом. Со временем налетчики стали обходить Сорезм стороной – слишком дорого обходился грабеж города и его пригородов. Однажды Джонатан получил депешу от своего армейского руководства. В ней ему выражалась благодарность за доблестную службу и предписывалось немедленно направляться в земли Южного бароната для борьбы с пиратскими набегами из Южных заводей.

Так и протекала его дальнейшая служба – он выполнял очередную задачу, получал письмо с благодарностью и новым назначением. Ему было двадцать четыре года, когда он приехал к месту первого назначения – в Сорезм. Ему было сорок пять, когда в университете Кашну, столицы Парсикама, умер преподаватель боевой магии и Джонатана пригласили на его место.

В тот момент Джонатан ощутил торжество – наконец-то! Это был его звездный час, его наивысшее достижение в жизни – он, сын обыкновенного рыбака, стал равен детям потомственных магов, более того, превзошел многих из них. В столицу он прибыл как триумфатор – на белом скакуне, в дорогом халате, вышитом золотом, на который потратил остаток своего жалованья. Увы, на въезде в город его никто не встречал. Не было торжественной процессии и у стен университета. Спешившись и пройдя в здание, Джонатан выяснил, что его никто не ждет – верховного магистра, который должен был принять его документы, вовсе не было в университете.

Лишь три дня спустя Джонатану удалось предстать перед Кругом и вручить свои грамоты. Его приняли прохладно – без насмешек, но и без всякого восторга. Поручили класс, который он должен был обучать боевой магии. И Джонатан снова решил доказывать, что он лучший, как когда-то в стенах этого же университета, будучи безусым студиозусом. Он безжалостно третировал своих учеников, требуя от них досконального знания закли-

наний и постоянной практики. Он беспощадно карал отстающих и без оглядки поощрял успевающих. Очень скоро по университету разнесся слух – Джонатан не смотрит на происхождение мага и взяток не берет. Дети из уважаемых семей получали от него трепку, а никому не известные мальчишки становились лучшими в классе.

Неоднократно Джонатану намекали и студенты, и коллеги-преподаватели, и даже магистры Круга – нужно быть лояльнее, не стоит так строго наказывать потомков благородных родителей, не нужно так усердно выделять безродных учеников. Дескать, от лояльности Джонатана может зависеть его будущее, его благополучие в столице. Джонатан не воспринимал этих намеков. В слишком тонких ему недосуг было разбираться, а более грубые он резко обрывал.

– По старинному обычаю боевых магов, да, боевых магов, – говорил он наушнику, – спор решается в магическом поединке! Да-да, в поединке! Если кто-то считает меня неправым, да, неправым, пусть вызовет на бой!

Действительно, такой обычай когда-то бытовал в Парсикаме, но к тому времени его благополучно забыли. Это на границах Северных графств, где Джонатан провел половину жизни, такое правило было еще в ходу. В Парсикаме же отношения уже давно выясняли с помощью интриг и тонко наложенных проклятий, а вовсе не в бою.

Что касается бытовых условий, то, привыкший к не слишком устроенной жизни в боевых гарнизонах, Джонатан довольствовался малым, для мага, во всяком случае; у него был единственный старый слуга Беллал, который сопровождал его с самого первого назначения в Сорезм. Старик заботился о Джонатане, вел его убогую квартирку за три квартала от университета и тихонько вздыхал, поражаясь непрактичности своего господина. Беллал был стар и понимал, что вскоре покинет этот мир. Он желал найти для своего господина терпеливого и мудрого слугу, но не успел – как раз к тому времени, как исполнилось пять лет службе Джонатана в университете, Беллал вдруг подхватил воспаление легких и в три дня сгорел.

Джонатан искренне горевал по нему, чувствовал себя осиротевшим во второй раз. Нужно было заниматься организацией похорон, но непрактичный Джонатан не знал, за что хвататься. Он пригласил свою квартирную хозяйку и отдал ей все деньги, что были у него, для того чтобы она организовала погребение. Денег у мага было много – сам он их никогда не тратил, а Беллал вел хозяйство экономно, зная небольшие потребности своего господина. Джонатан отдал хозяйке все, что у него было, но совестливая женщина не взяла всех денег, а лишь столько, сколько было необходимо на проведение обряда погребения.

И вот когда совершенно разбитый Джонатан горевал в своем жилище, посыльный из университета принес ему грамоту и довольно толстый кошелек. В грамоте было сказано, что университет более не нуждается в услугах мага Джонатана Хлыста, ибо один из его учеников, вернувшись из пограничного района и проведя там несколько магических боев, готов принять пост преподавателя боевой магии. В кошельке, который прилагался к грамоте, находилось последнее жалованье Джонатана и его выходное пособие.

Старый маг воспринял это так, что завистники сговорились против него, нарочно извели слугу Беллала, а теперь хотят извести и самого Джонатана, ибо без верного слуги и жалованья Джонатан мог долго и не прожить. Так рассуждал тогда Джонатан и, собственно, был недалек от истины, надо полагать. Возможно, его коллеги по университету, которым он порядком надоел, рассуждали примерно так же, кто знает? В гневе Джонатан схватил свой боевой посох и направился прямиком в магистрат. Его появление в стенах университета вызвало настоящее смятение – решительным шагом двигался Джонатан по коридорам, а его намерения были написаны у него на лице. Джонатана, возможно, считали странным, чудаковатым, но в том, что он прекрасный боевой маг, никто не сомневался. Весть о его появлении быстро распространилась по университету, и к тому времени, когда наш маг достиг магистрата, там никого уже не оказалось. Джонатан стоял посреди круглой залы, в которой проходил Совет Круга, и, потрясая посохом, кричал:

– Я вызываю вас на поединок, да, на поединок! Всех, всех вызываю, до одного!

Но ответом ему была тишина. Ни один из магистров, включая и блестящего школьного товарища Джонатана – Освальда, не вышел на битву со старым магом. Тогда, прокляв стены университета навсегда, Джонатан развернулся и ушел из этого храма магической науки, ушел из столицы и в конце концов из Парсикама. Ушел для того, чтобы полгода спустя встретиться с нашим небольшим отрядом и присоединиться к нему.

Глава шестая,

в которой погибает государственный советник третьего класса Корнепиус Брамп, а достойный бард Жюльен наконец-то понимает истинные цепи своей экспедиции

Утром третьего дня нашего пути от Регентролла, двигаясь по Восточному тракту, мы выехали на холм, с которого уже была видна застава Восточного каганата впереди. Правда, заставу проезжать мы не собирались. Спустившись с холма, мы намеревались свернуть на север, по грунтовой дороге, которая ровной линией пересекала лощину, углублялась в редколесье, а где-то через сотню лиг шла уже сквозь настоящую тайгу. Я еще успел подумать что-то вроде: «Ну, вот мы и приближаемся к цели нашего путешествия», как вдруг услышал решительный голос фанфары. Резко обернувшись, я увидел, что по Восточному тракту, где-то около лиги позади нас, мчится группа всадников. Возглавлял группу человек в сером плаще, который решительно махал рукой, похоже, приказывая нам остановиться. Хотя я и не мог видеть его лица с такого расстояния, не вызывало никаких сомнений, что это не кто иной, как Корнелиус Брамп, государственный советник третьего класса. Рядом с Брампом скакал горнист, который и трубил в фанфару, привлекая наше внимание.

То, что появление Брампа не сулит нам ничего хорошего, мне и без гадалки было ясно. Кроме того, с Брампом скакали еще и с дюжину солдат, включая горниста, а это могло означать только одно – тайная полиция барона Аштона готова заставить нас повиноваться силой. Брамп мчался за нами от самого Регентролла, он поспешил остановить нас, едва только заметив, даже не учитывая того обстоятельства, что мы теперь находимся на возвышенности, а он с солдатами – в низине. То есть в случае схватки мы получали преимущество. Похоже, господин Брамп торопился и готов был остановить нас любой ценой. Можно было бы, конечно, попытаться просто удрать, но что это будет за экспедиция, с «серым плащом» наступающим на пятки?

– Я думаю, нам предстоит драться, – сказал я и оглядел товарищей. Боб, сидящий на Рэглере справа от меня, одним движением снял с седла и нахлобучил на голову шлем, взял в руку молот. Шроттер по левую руку от меня, на котором сидели Риголан и Джонатан, затоптался на месте и слегка присел, нагнув голову к земле, выставив вперед передние лапы с растопыренными когтями – похоже, ящер был опытным и сам почуял приближающийся бой. Темный эльф в ответ на мои слова лишь утвердительно кивнул головой, а Джонатан, проснувшись, обрадовался:

– Схватка?! – радостно воскликнул он, легко спрыгивая с ящера и разминая плечи. – Отлично! Давненько я уже не бывал в настоящей драке!

Маг полностью преобразился. Лицо его исказила гримаса какой-то зловещей радости, улыбка превратилась в злобный оскал. Он начал покачиваться, произнося гортанным голосом свои ритмичные заклинания и медленно вращая посохом. Я почувствовал движение воздуха у своего лица, и на секунду мне показалось, что вокруг Джонатана начинает закручиваться небольшое торнадо. Но уже через мгновение торнадо пропало, и я засомневался – а было ли оно?

Риголан достал из седельной сумки серебряное ожерелье с огромным хрусталем, надел его на шею и сжал камень двумя руками. Он прикрыл глаза, губы его беззвучно зашевелились, и камень у него в руках начал тускло светиться. Затем свечение пропало, Риголан отпустил камень и открыл глаза. Одной рукой он выхватил из ножен меч, другой поднял арбалет, взвел его и положил на шею Шроттеру.

– Маджихиим! – выкрикнул Джонатан, и я почувствовал, как в спину мне ударил порыв ветра. Ветер словно бы прошел сквозь меня, ворвался в мои внутренности, и у меня возникло чувство, что меня куда-то несет ураганом. Оглядевшись, я с удивлением обнаружил, что остаюсь на месте, однако чувство стремительного полета не проходило. Более того, поворачивая голову, я заметил, что все вокруг меня движется как бы стремительными рывками. Подчинившись внезапному импульсу, я выхватил из ножен меч и сделал им несколько взмахов – лезвие так и замелькало вокруг меня с невероятной скоростью. Скосив глаза на Джонатана, я увидел, что маг сосредоточенно выполняет какие-то процедуры – камни тракта у его ног, казалось, тонко подрагивали, вершина посоха светилась темно-красным, а в воздухе перед магом клубился небольшой сгусток фиолетового тумана. Похоже, Джонатан «раскладывал» вокруг себя свои магические снаряды, чтобы удобнее было их использовать в бою. И одним из них было заклинание ускорения, которое он набросил на нас всех.

А отряд Корнелиуса Брампа тем временем приближался. Я уже мог различить лицо «серого плаща», и сомнений у меня не осталось – это он, наш знакомец из Регентролла. Но что заставило его пуститься в погоню за нами? Какие-то новые обстоятельства по делу Джонатана? Или это как-то связано с нашей экспедицией? Смутные предчувствия чего-то очень нехорошего терзали меня. Отложив меч, я вынул из ножен один из метательных ножей, вложил его в правый рукав.

– Я полагаю, нам не стоит стремиться их убить, – сказал я товарищам. – Достаточно вывести из строя. Сделаем один залп, все, кроме Боба, если их это не успокоит, вступим врукопашную. Тогда уж… – Я недоговорил, но всем и так было ясно, что случится тогда. Мы пленных брать не будем, не собираемся и сдаваться в плен, а значит, либо мы перебьем всех и уйдем, либо перебьют нас.

Отряд Брампа приблизился к нам вплотную – чиновник остановил свою лошадь всего в десяти шагах от нас, но ниже по склону. Теперь, рассмотрев наконец, как сложилась диспозиция, «серый плащ», похоже, пожалел о том, что поторопился нас остановить. Но отступать было поздно. Солдаты Брампа, увидев, что мы уже готовы к бою, стали поспешно вынимать мечи, пятеро достали армейские арбалеты бароната – тяжелые и мощные.

– Доброе утро, господин бард, – слегка задыхаясь от быстрой скачки, сказал Брамп, пытаясь делать вид, что ничего особенного не происходит. – Насилу догнал вас.

– Что же заставило господина чиновника так торопиться? – с легкой усмешкой спросил я.

– У меня срочное поручение лично от барона Аштона, – заявил Брамп, и я даже присвистнул от неожиданности. А чиновник продолжал: – Вашей группе предписано немедленно вернуться в Регентролл! – Похоже, Брамп решил отбросить всякие дипломатические изыски и идти напролом.

– Предписание самого Аштона? – переспросил я. – Позвольте вам не поверить, господин чиновник. Какое дело такому могущественному человеку, как барон Аштон, до какого-то барда и его спутников? Не по собственной ли инициативе вы преследуете нас, господин Брамп?

– Я государственный чиновник! – с долей высокомерия и одновременно с раздражением ответил «серый плащ». – Я не могу позволить себе подобное самоуправство! И потом, как по-вашему, кто мне даст дюжину солдат для удовлетворения моих амбиций?

– Кстати, о солдатах! – подхватил я. – А зачем они здесь?

– Если вы откажетесь повиноваться, мне придется доставить вас в Регентролл силой, – честно признался Брамп. Действительно, он решил идти напролом.

– Придется ли, господин чиновник? – усмехнулся я. – Согласитесь, у нас более выгодная позиция, чем у вас, и если начнется драка, у вас не так уж много шансов победить в ней. Может быть, разойдемся по-хорошему?

– Я так понимаю, что вы отказываетесь возвращаться со мной в Регентролл? – решительно спросил Брамп, и его солдаты подняли оружие. – Вы очень рискуете, господин бард.

Даже если вы перебьете всех моих солдат, на вас будет охотиться вся тайная полиция, вся армия бароната. Вы обречете себя на жизнь в изгнании, в вечном страхе. Вам это нужно?

– Не переоценивайте свою службу, господин Брамп, – усмехнулся я. – Я не знаю, что нужно от нас Аштону, однако уверен – ничего хорошего нас в Регентролле не ждет. Возможно, если вы сумеете переубедить меня, мы и вернемся в вашу столицу.

– Мне самому не известно, по какой причине хочет видеть вас его сиятельство, – ответил Брамп и, кажется, не врал. – Мне не объясняют приказов, мне их отдают, а я их выполняю.

– В таком случае – нет, – ответил я и вскинул правую руку. Помню, меня еще удивило, как быстро я это сделал и как медленно реагировали солдаты. Нож уже вылетел из моего рукава, и я выхватил из набедренной кобуры еще один, такой же, а они еще только целились из своих арбалетов. Но еще до того, как мой нож оказался в воздухе, целых четыре стрелы выпустил Риголан, а Джонатан гортанно выкрикнул:

– Ииджахт! Зиммехмаа! – И сгусток тумана рванулся вперед, теряя на лету клочья. Достигнув Брампа, туман выбросил щупальце, заплетая им ноги коня и самого Брампа, а сгусток полетел дальше, цепляясь за лошадей, солдат и оплетая их щупальцами. Кони в страхе начали ржать. Они пытались биться, вставать на дыбы, но движения их были вялыми, словно бы сонными. То же самое происходило и с солдатами – они едва шевелились, пытаясь послать своих коней вперед; прицелившись из арбалетов, они выпускали стрелы, когда нас уже не было там, куда они целились.

Один только Брамп оказался неподвластен магии Джонатана. Едва я вскинул руку, он схватился за свой пояс, сжал его, с хрустом что-то раздавив. От пояса чиновника поднялось зеленоватое облачко, странным образом приобретая форму сферы, полностью скрывшей фигуру Брампа. Мой нож, брошенный в чиновника, скользнул по краю этой сферы, неестественным образом изменил траекторию и полетел дальше, а затем воткнулся в горло горниста, стоявшего слева от Брампа.

Сейчас мне уже трудно воспроизвести в точной последовательности все события той схватки. Все происходило слишком быстро, на маленьком кусочке пространства собралось довольно много людей, и все они действовали. Точнее, действовали в основном мы – Риголан успел выпустить штук десять стрел, Джонатан швырнул в солдат «Огненный хлыст», и длинный багровый язык посшибал с лошадей человек пять всадников, я бросил три ножа. В нашу сторону выпустили всего пять или шесть стрел, да еще один солдат успел метнуть копье в Боба, который практически не участвовал в схватке, поскольку метательного оружия у него не было. Боб от копья легко увернулся и в конце концов вступил в схватку.

Корнелиус Брамп не только не испытывал на себе магических воздействий Джонатана, единственный из всех наших противников, только он, по-моему из всех не потерял головы. В общем, Брамп рассудил верно, что первым делом нужно сокрушить мага. Хотя в тот момент, когда он выхватил из-за пояса зеленый стеклянный шар и бросил его в Джонатана, едва ли даже смерть нашего мага могла бы переломить схватку в пользу Брампа. Практически все его солдаты к тому времени лежали на земле, раненые или убитые. Мне до сих пор иногда снится эта картина – первый мой бой вот так, лицом к лицу. Во время путешествия на остров Фрунжима мне приходилось участвовать в стычке с пиратами, но там два корабля разделяли десятки метров, мы стреляли друг в друга из луков, швыряли дротики, я – ножи, но результатов этого практически не видели. А теперь я почти непроизвольно делал взмах рукой, нож впивался в человеческую плоть, и человек падал на землю, разбрызгивая кровь во все стороны. За несколько секунд десяток здоровых мужчин превратились в груду мяса.

Так вот, Брамп метнул в Джонатана стеклянный шар, как оказалось – бомбу. Шар ударился о невидимую сферу, окружавшую Джонатана, и взорвался, разбрасывая стеклянные осколки во все стороны – один из них рассек мне руку, Риголану осколок впился в щеку, а Джонатана силой взрыва просто швырнуло на землю, хотя он-то как раз и не пострадал. Вот тут Боб и вступил в схватку, увидев, что его приятеля, опекаемого им мага, как он подумал, убили – сверкнула вспышка, раздался взрыв, и Джонатан упал на землю. У Боба метательного оружия, в моем понимании, не было, у него было его единственное оружие – кузнечный молот, который стал для него боевым. Его-то Боб и метнул прямо в голову Брампу. Я уже говорил – чиновник был окружен некой защитной сферой, которая отклоняла стрелы и ножи, брошенные в него, но, видимо, ей не хватило мощности отклонить тяжелый кузнечный молот. Молот ударил в эту сферу, как бы замедлил свое движение, так что Брамп успел обернуться к нему, и я еще увидел его искаженное ужасом лицо. В следующую секунду тяжелый кузнечный инструмент с противным хрустом смял лицо Брампа в лепешку и выбросил чиновника из седла. Сразу же после этого схватка как-то резко оборвалась. Секунду все стояли неподвижно, затем Боб слез с Рэглера, степенно подошел к телу Брампа, взглянул на то, что осталось от его лица, и сказал:

– Готов!

После этого он поднял свой молот, лежащий неподалеку, оглядел лежащих на земле солдат. Четверо из них еще были живы, трое ранены, а один просто оглушен. Он сидел на земле, держался за голову и изумленно смотрел перед собой. Убедившись, что никто из солдат не угрожает ему, Боб повернулся к ним спиной и пошел к Джонатану, поднимающемуся с земли. Риголан в это время выдергивал из щеки осколок стекла. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся:

– Вот стеклянным оружием мне еще никогда ранений не наносили!

– Надо бы спросить солдат, что Аштону от нас нужно, – сказал я.

Эльф с сомнением покачал головой:

– Едва ли солдаты знают хоть что-нибудь. По-моему, даже сам этот Брамп точно не знал, зачем мы барону.

Он, конечно, оказался прав. Опрос оставшихся в живых солдат ничего не дал, они получили приказ доставить наш отряд в Регентролл, и это все, что они знали. Боб, пока мы с Риголаном вели допрос, разламывал тяжелые солдатские арбалеты и, несмотря на свою невероятную силу, несколько напрягался. Это, пожалуй, была единственная мера предосторожности, которую мы предприняли: тащить оружие с собой нам было тяжеловато, оставлять солдатам – боязно; что им стоит выпустить с десяток стрел нам в спину, едва мы немного отъедем? Хотя, конечно, арбалеты было жалко – каждый из них стоил весьма приличных денег. Затем, оставив солдат на дороге, мы продолжили свой путь. Теперь нам нужно было торопиться, как никогда. Через день-два солдаты вернутся в Регентролл, и Аштон узнает о гибели Брампа. Тогда на нас и в самом деле станет охотиться вся его тайная полиция вкупе с армией. Нам просто необходимо было как можно быстрее сворачивать на север, к отрогам Северных гор, а там уж затеряться в тайге, где и целой армии найти нас будет нелегко.

Мы двигались весь день, сделав только один привал вскоре после полудня, чтобы перекусить. Затем снова тронулись в путь, стремясь еще до наступления темноты достигнуть густого леса, в котором проще затеряться. Все это время я не мог отделаться от навязчивого ощущения, что я что-то упустил во всем этом деле. Как-то не вязалось между собой все происходящее. Что-то такое особенное знал об этом деле Тибо – оно его пугало, он постоянно говорил об опасности, об осторожности, о секретности миссии. Может быть, это «что-то» стало известно и Аштону? Но каким образом? Тибо продал? Даже если он и в самом деле был когда-то карманным воришкой в Регентролле, как говорит Риголан, едва ли он стал бы меня продавать Аштону. Будь у него такая мысль, он бы изначально не поддержал моих планов похода в Гасенск и уже десять раз успел бы связаться с Аштоном, пока мы готовили экспедицию. Правда, перед самым нашим походом Тибо посвятил в наши планы магистра Соренцу. Мог ли меня сдать Соренца? А кто же его знает – Соренца замкнутый тип, никому в целом свете не известно, о чем он думает. То есть в принципе мог. Одно можно утверждать наверняка – Аштон точно знал, куда мы идем, иначе зачем ему путники, которые направляются куда-то на восток?

Кроме того, до Аштона информация о событиях в Гасенске могла дойти и помимо академии бардов, каким-то иным путем. И что-то в этой информации имеет значение для Аштона. Хорошо, но если так – чем я могу ему помочь? Рассказать больше, чем он уже знает? Скорее всего он знает столько же, сколько и я. Дать нам какое-то особое поручение? Да, в его распоряжении целая армия вкупе с тайной полицией, что, больше некому выполнить это поручение? Выходит, Аштону просто нужно задержать наш отряд, а то и вовсе принудить нас не идти на север. О, как интересно! Что же за тайна сокрыта в смерти далекого северного гарнизона, что самый могущественный монарх Файерана препятствует ее раскрытию?

Я долго ломал над этим голову, так, что она в конце концов разболелась. Я даже вздохнул и посмотрел на спину Риголана, ехавшего впереди – отроги Северных гор ему были знакомы хотя бы по карте, потому он вел нас. Поговорить бы с темным эльфом – у него светлая голова. Но в пути мы предпочитали молчать, чтобы лучше слышать происходящее вокруг.

Когда светило село, мы продолжали двигаться, стремясь достигнуть таежных лесов хотя бы до утра. Каменистая почва под ногами ящеров потрескивала, чахлые деревья на ней в неверном свете сумерек начинали приобретать странные и страшноватые очертания. Тут меня догнал Боб и сказал:

– Какая-то жутковатая местность. Так и кажется, что откуда-нибудь выскочит злобная ночная тварь – вампир какой-нибудь, обращенный в летучую мышь, или десяток скелетов с копьями. Выйдут и скажут: «Кто потревожил наш поко-ой!» – провыл Боб низким басом, так, что я, несмотря на усталость, расхохотался. – Не люблю мертвяков, ужас! – поежился Боб.

– Вампиры не обращаются летучими мышами, а скелеты-воины – это вообще сказки для маленьких, – все еще улыбаясь, ответил я. – Сам подумай, какая от скелета польза? Какой из него воин? Одни косточки. Даже если бы кто-то и поднял его из могилы, такой воин от первого же удара рассыплется на отдельные кости. Кто будет на такого вояку силы тратить?

– А вот я слышал, что некроманты из любого мертвяка могут воина сделать! – заявил Боб.

– Ерунда это, – снова улыбнулся я. – Ничего из мертвого сделать нельзя. Смерть, она и есть смерть, это не игрушки. Некроманты в основном используют зомби. А никаких не скелетов. А зомби по большому счету вообще не мертвые. Они в общем-то живые, хотя большая часть функций мозга у них не работает. Мышление как таковое отсутствует, навыки остаются. Человеку вводят яд… – И тут я дернул повод, да так, что уставшая Оррил даже взвизгнула, но покорно остановилась. Я застыл с открытым ртом.

Боб тоже остановился и уставился на меня как на ненормального. Услышав шум за спиной, остановился и Риголан, обернулся взглянуть, что случилось.

– Ты чего? – почему-то шепотом спросил Боб.

– Черт! – Я даже скрипнул зубами от злости. – Черт! Я же с самого начала все знал! Отгадка была у меня под носом! Какой же я идиот!

Я спрыгнул с ящера, отцепил от седла ящик с походным кабинетом, грохнул на землю и раскрыл его. Выхватил оттуда книгу о ядовитых рыбах, которую приказал скопировать для меня Тибо:

– Вот! Вот кто меня предал! А я, дурак, ломал себе голову – кто сдал нас Аштону?!

Теперь уже все мои спутники, спешившись, изумленно смотрели на меня. Я начал быстро листать книгу и вскоре нашел интересовавший меня рисунок.

– Боб! – обратился я к молотобойцу. – Ты помнишь, что Салазар рассказывал нам о рыбе, которой отравили солдат?!

– Ну-у… – неуверенно протянул Боб, почесав затылок.

Я нетерпеливо перебил его:

– Он говорил, что рыба эта отвратительная на вид, что она колючая, помнишь?

– Ну, да, – опять неуверенно протянул Боб, и я сунул ему в руки книгу:

– Посмотри на нее – вот она.

На рисунке, на перекопированной гравюре из оригинальной книги, была изображена рыба хлокхан – ужасное создание, с глазами навыкате, утыканная колючками, раздутая, как шар. Боб придвинулся к книге, чтобы рассмотреть рисунок в сумерках получше, а затем с омерзением отшатнулся:

– Фу, какая гадость! Как ее вообще можно было есть?! Какой бы она вкусной ни была – как можно жрать такую гадость?!

Ко мне приблизились Риголан и Джонатан. Риголан бросил беглый взгляд на рыбу. Поднял настороженные глаза на меня. Джонатан, прищурившись, всмотрелся в рисунок.

– А-а-а! – радостно протянул он, словно встретил старого знакомого. – Рыба хлокхан! Слушайте, если эта рыбка замешана в нашем деле, оно мне все больше и больше нравится, да, нравится! – радостно сообщил нам Джонатан. Боб и Риголан смотрели на него с недоумением. Потом перевели взгляды на меня, словно бы требуя пояснений.

– Рыба хлокхан – невероятно ядовитая рыба, – пояснил я. – Считается, что малейший укол одной из ее иголок убивает человека, но это не совсем так. Яд этой рыбы не убивает, он вгоняет человека в кому, парализуя большую часть мозга. И применив особый ритуал, человека можно вывести из комы, только он после этого уже не будет человеком. Он станет зомби. Эта рыбка – любимая тварь некромантов, – сказал я, и Джонатан радостно закивал, подтверждая мои слова. – Вот о чем Тибо догадался с самого начала, но мне, сволочь, так ничего и не сказал! Он и Соренцу пригласил именно для того, чтобы уточнить насчет колючей рыбы, наверняка! И перчатки со щипцами они мне дали, чтобы я эту рыбу им добыл, а я, идиот, не задался вопросом – что они о ней знают! – бушевал я в запоздалой ярости.

– Стало быть, наш темный маг – некромант? – уточнил Риголан.

– Вне всяких сомнений! – решительно заявил я.

– И отравленный гарнизон?.. – начал было Риголан, но не закончил фразу. Я договорил за него:

– …Теперь превратился в зомби – сохранивших навыки воинов, здоровенных и сильных. И, похоже, нам с ними еще предстоит встретиться.

– Именно! – воскликнул радостно Джонатан. – Я же говорю – дело принимает все более интересный оборот!

– Мама дорогая! – только и смог сказать побледневший Боб.

– Лореанна не зря предупреждала, – кивнул Риголан. – Драконы не беспокоят людей по пустякам. «Страшная угроза придет с севера…» – так оно и есть. Я пошлю сообщение всем Сынам Тени о том, что мы узнали…

– Каким образом? – изумился я. И тогда Риголан молча прошел к своему Шроттеру, вынул из своей седельной сумки небольшую клетку. В сгущающихся сумерках я едва разглядел, что в клетке сидит огромная летучая мышь, дремлющая, сложив крылья.

– Вот он отнесет, – пояснил Риголан. – Я дам ему зелье, от которого он не будет спать трое суток, постоянно находясь в пути. Он вернется в город моего клана и передаст сообщение.

– Тогда не торопись, – сказал я. – Есть и еще кое-что. Мне теперь понятно, почему Аштон препятствует нашему продвижению на север. И я ни секунды не сомневаюсь, что он снарядит за нами целую армию, если понадобится.

– Аштон – некромант? – изумился Риголан. Я даже хохотнул, настолько растерянным было его лицо.

– Нет, Сын Тени, не думаю. Но властители всегда желали прибрать к рукам секреты некромантов, – пояснил я. – Собственно говоря, некромантия как наука и особый вид магии появилась только благодаря властителям, которые требовали от колдунов найти способ использовать мертвых воинов. Вот они его и нашли…

История некромантии относительно невелика – из всех видов магии этот, пожалуй, самый молодой. И тем не менее один из самых мощных, самых опасных и самых темных, даже скорее омерзительных. Магическое искусство развивалось в основном в благополучных государствах, так же как искусства, науки и творчество бардов. А вот некромантия с самого начала оказалась уделом слабых. Легенды гласят, что много лет назад жил такой король Джакоб где-то на побережье Западного моря в небольшом своем королевстве, который вел непрерывные войны со своими соседями. Джакоб был одним из самых слабых феодалов среди своих соседей, а потому подвергался набегам более других. Увы, но такова природа власти и человеческая природа вообще – пока ты силен, тебя все обходят стороной, но стоит тебе оступиться и упасть – на тебя набрасываются, словно стая голодных крыс, и начинают рвать на части. Слабому королю соседи предъявляли какие-то надуманные претензии, требовали к оплате несуществующие долги, а иногда совершали набеги вообще без всякого повода и объяснений. И отчаявшийся Джакоб стал искать спасения там, где никогда бы не решился искать ранее, – в пристанище темных сил, ибо светлые от него, как он понял, отвернулись.

И в государстве Джакоба появился придворный колдун, естественно, темный. Однако даже для темного, как говорят, он был слишком… грязен. Поговаривали, что он мог употреблять в пищу крыс и опарышей, не мылся месяцами, а иногда мочился и гадил прямо в своем рабочем кабинете и даже под себя, не желая отвлекаться от своих магических экспериментов. Он был омерзителен, но на другого колдуна у Джакоба просто не хватало денег. А королю необходимо было некое магическое средство для борьбы с соседями, ибо на обычные средства он уже не полагался. Солдаты короля гибли как мухи, крестьяне, которых король пытался загнать в ополчение, разбегались при малейшей опасности. Король платил колдуну деньги, но король еще и умолял его сделать хоть что-нибудь. «Чего именно хочет мой король?» – обнажив гнилые зубы в притворном подобострастии, спросил некромант. «Ах, если бы я мог поднять из могилы своих умерших воинов!» – говорят, воскликнул тогда король, и эта фраза решила дело. Колдун на секунду задумался, а затем воскликнул: «Отличная идея, ваше величество!». И придворный колдун Джакоба занялся изучением возможности воскрешения умерших воинов.

Колдун (а время не сохранило его имени, хотя некоторые называют его Отцом Некромантов и Тем, Чье Имя Должно Быть Забыто), приложив некоторые усилия, добился от короля права раскапывать могилы погибших воинов, чтобы проводить над ними эксперименты. Разумеется, оживить трупы не удалось, но легенда гласит, что колдун получал удовольствие от самого процесса копания в полусгнивших внутренностях воинов. Он приводил в ужас короля своим бесцеремонным обращением с прахом его лучших воинов – рубил его на части, подогревал и воздействовал на отсеченные конечности различными заклинаниями. Да, вдохнуть жизнь в мертвую материю колдуну не удалось, однако он научился выделять из останков концентрированный трупный яд. Отравленные этим ядом стрелы лучников Джакоба уже через месяц вселяли ужас в солдат его соседей – раненный этой стрелой воин умирал в страшных мучениях, его тело начинало гнить еще заживо. Это оружие несколько утешало Джакоба, но до решительного перелома в его положении было еще далеко. Более того, узнав, что Джакоб пригласил к себе на службу чернокнижника, соседи, забыв свои прежние распри, начали сговариваться о совместной операции против нищего королевства. И Джакоб вновь и вновь торопил колдуна с созданием Оружия, настоящего Оружия, могучего Оружия.

Путем довольно сложных манипуляций чернокнижник мог заставить не совсем еще разложившийся труп как-то шевелиться. А если он вставлял в пищевод такому покойнику ленту китового уса, то мог даже заставить его сесть. Правда, к битве такое тело все равно было не способно, но колдун решил использовать свое изобретение другим способом. Когда войска двух соседних государств объединенной колонной подошли к границам Джакоба, колдун собрал десятка два относительно свежих тел и, подготовив их соответствующим образом, велел уложить вдоль дороги, едва присыпав землей, но установив в ногах покойников могильные камни. Когда колонна вражеских солдат шла мимо такого импровизированного кладбища, чернокнижник воздействовал на трупы специальными заклинаниями, от чего покойники начали подниматься из своих «могил» и шевелить конечностями.

Вражеская колонна была полностью деморализована. Солдат и офицеров обуял такой суеверный ужас, что они в панике, ломая строй и давя друг друга, бросились в разные стороны, лишь бы подальше от этого ужасного кладбища с ожившими мертвецами. Вот тут их и подстерегали смертоносные стрелы лучников Джакоба – те, кто не погиб в давке, потом мучительно умирали от отравления трупным ядом. Ужасные рассказы об этом походе, обрастая невероятными подробностями, мигом облетели все окрестные земли, вселяя если не страх, то хотя бы сомнения в сердца соседей короля Джакоба. Теперь уже никто не торопился нападать на его земли, и измотанное государство наконец получило долгожданную передышку.

Джакоб торжествовал и, преодолевая страх и отвращение, тискал руку своему придворному колдуну, обещал ему всевозможные богатства и утехи, хотя в разоренном государстве никаких богатств уже давно не осталось. В общем, на этом история некромантии могла бы и закончиться, если бы не случайность и не омерзительные наклонности чернокнижника. Прекрасно зная, что королю нечем с ним расплатиться, чернокнижник потребовал в уплату за свои услуги… кладбище. Самое настоящее солдатское кладбище, на котором были похоронены воины, павшие в последних битвах. Независимо от интересов короля колдун увлекся темой воскрешения покойных и желал продолжить свои эксперименты.

Джакоб с удовольствием выгнал бы колдуна, а еще лучше – прибил бы его на месте. Но король боялся. Боялся колдуна даже мертвым, ибо тот сказал однажды, что «предпринял меры к тому, чтобы не умереть совсем». Кто знает, а если убитый колдун вернется после своей смерти, чтобы страшно отомстить королю? Джакоб решил не рисковать и скрепя сердце позволил чернокнижнику продолжить его эксперименты. И вот тут-то и вмешалась случайность. Один из солдат, которого выкопал колдун, не был мертв. На нем не было никаких следов разложения, и, наблюдая за ним, чернокнижник обнаружил, что он даже дышит, хотя и с большими интервалами. Солдат просто находился в коме, рана, из-за которой его сочли мертвым, была пустяковой – рассечена кожа на голове. Крови много, выглядел солдат, очевидно, ужасно, но умереть от такой раны было невозможно. И чернокнижник стал искать способ вернуть солдата к жизни. Он втыкал в него иголки, жег его пятки огнем, произносил заклинания. Что-то давало некоторый эффект, что-то нет. Но со временем колдун разработал целый ритуал, в котором сочетались магия, особое звуковое сопровождение и температурное воздействие – покойный был окружен горящими факелами. И проведя этот ритуал трижды, с разными вариациями, чернокнижник сумел вернуть воина к жизни. Правда, полноценной жизни не получилось – за время, проведенное в коме, воин потерял способность разумно мыслить. Что-то случилось с его мозгом за это время. Однако он слышал, когда к нему обращались, и даже мог выполнять простейшие приказы – «стоять», «сидеть», «идти». Толку от такого воина не было никакого, но его появление среди живых произвело на людей неизгладимое впечатление. Оживший труп вселял дикий ужас во всех, кто его видел. Даже мать и жена восставшего воина в ужасе бросились бежать от него. Говорят, жена этого зомби впоследствии сошла с ума от пережитого ужаса.

Все свои опыты чернокнижник аккуратно записывал в книгу, в легендарную книгу, которая среди некромантов считалась священной и которая положила начало их ремеслу. В книгу, название которой вселяло суеверный ужас во всех остальных, не принадлежащих к ордену некромантов людей, – ужасное слово «Некрономикон», «Книга мертвых», или «Черная книга». Книга, которой суждено было прожить отдельную от своего создателя и гораздо более длительную жизнь.

Весть о том, что чернокнижник оживил мертвого воина, распространилась по всем известным тогда пределам Файерана и взволновала уже не только соседей Джакоба, но и самых отдаленных властителей. Даже самые сильные из них дрогнули, ибо поняли – армия, состоящая из павших воинов, всегда будет больше, чем армия живых, а любая война с такой армией только пополнит ее ряды. Это была бы абсолютная, совершенная, непобедимая армия, о которой мечтает каждый властитель, как бы могуч он ни был. И властители Файерана стали задумывать поход в земли Джакоба, теперь уже не за жалкой поживой в отару овец, как неразборчивые соседи этого монарха, а за бесценным Знанием чернокнижника. И когда эти армии выдвинулись в путь и весть об этом долетела до Джакоба, он проклял тот день, когда призвал к себе чернокнижника, когда продал душу Тьме, и, хорошенько напившись, чтобы преодолеть страх, взял свой меч и направился в лабораторию колдуна, чтобы навсегда покончить и с ним, и с его Книгой.

Легенда гласит, что восставший из могилы воин по приказу чернокнижника убил короля, хотя в комментариях барда Иксена к этой легенде приведена более реальная версия. Чернокнижник приказал воину: «Иди и убей», дал ему в руки меч. Воин неуверенно, словно сомнамбула, двинулся в сторону короля, а тот, вместо того чтобы действовать, начал кричать: «Я твой король! Я приказываю тебе остановиться!» Но воин не слышал его приказов – как ни ужасно это прозвучит, но мозг зомби чем-то сродни мозгу ребенка, который слышит и доверяет лишь голосу матери. Так вот, такой «матерью» для зомби становится колдун, который вырывает его из небытия, возвращает к неполноценной, но жизни, будто бы заставляет родиться вторично. И пока король тратил драгоценное время на бессмысленные вопли, чернокнижник схватил со стены меч, обошел отвлекшегося короля сзади и ударил в спину. А затем уже взял зомби за руку и вложил в эту руку меч. Ворвавшиеся в лабораторию солдаты застали мертвого короля на полу, а над ним – воскресшего своего товарища с окровавленным мечом в руках. В ужасе они бежали прочь из замка, крича на ходу: «Восставший убил короля! Восставший убил короля!», что и стало причиной заблуждений на этот счет в дальнейшем.

Чернокнижник, вдоволь посмеявшись над своей шуткой, вернулся к своим занятиям. До нас дошли сведения, что именно он первым додумался, как создавать зомби специально, не полагаясь на случайности. Он придумал, что человека необходимо отравить особым ядом, который не убьет его окончательно, но сделает не вполне человеком – чем-то вроде живого автомата. Чернокнижник же и предположил, какие именно могут это быть яды. Среди перечисленных вариантов были яды нескольких змей, два или три вида растительных ядов и яд рыбы хлокхан. Хотя считается, что сам чернокнижник на яд этой рыбы особых надежд не возлагал.

В ту же ночь, когда произошло убийство короля, колдун тайно покинул замок Джакоба. Впрочем, таиться было особенно не от кого – обитатели замка либо разбежались, либо прятались в ужасе по углам. А тем временем в ближайшей деревне крестьяне, встревоженные слухами о смерти короля и о том, что к их землям с разных сторон идут сразу две большие армии из отдаленных государств, собрались на сход. Проспорив почти всю ночь, подогревая себя крепкими напитками, под утро крестьяне решили, что единственный выход в их ситуации – уничтожить и чернокнижника, и его зомби. Собравшись в приличную толпу, вооружившись вилами и кольями, освещая себе дорогу факелами, крестьяне бросились в замок. Не встретив никакого сопротивления, они ворвались внутрь и стали обшаривать залы замка, попутно воруя все, что можно было утащить, и круша все, что утащить было нельзя. Когда в подвальной лаборатории они нашли безучастного ко всему зомби, верхние этажи замка уже занимались пламенем – не то по небрежности, не то по злому умыслу подожженные кем-то из крестьян. Подбадривая друг друга и не встречая сопротивления со стороны ожившего трупа, крестьяне сначала пару раз ткнули его вилами, а когда солдат упал, набросились на него и буквально разорвали на части. Самого же чернокнижника они так и не нашли и бежали из замка, уже охваченного пламенем.

Чернокнижник нашел свою смерть совершенно случайно, наткнувшись на ночной дороге на каких-то отчаявшихся разбойников. Не спросив у него и имени, они долбанули его дубиной по голове, раскроив череп. Затем сняли с тела кошелек, а магический посох и бесценную книгу просто швырнули в грязь, как ненужный хлам. Там она могла бы и остаться, никогда не дойдя до потомков, постепенно размокнув под дождем. Но судьба распорядилась иначе. Уже наутро, всего через несколько часов после смерти чернокнижника, мимо того места проезжал некий купец, по совместительству – тайный агент одного из государей, что шел теперь со своей армией к державе Джакоба. Этот купец сразу понял, чей труп лежит перед ним на дороге и что за книга брошена в грязь рядом с трупом. Превозмогая суеверный страх, купец осторожно приблизился к трупу, схватил «Некрономикон», вскочил на своего осла и бросился наутек, нещадно погоняя бедное животное. Уже через три дня он был в лагере своего повелителя – короля Бракса, который тут же прекратил поход, приказал снимать лагерь и выступать назад, в родные земли.

Именно колдуны Бракса сделали из некромантии отдельную ветвь магии, проведя огромное количество магических опытов и использовав все имевшееся в наличии магическое знание. Именно они определили, что для создания зомби наиболее подходящим является яд рыбы хлокхан, именно им удалось «вывести» боевых зомби, которые могли реально участвовать в боевых действиях и убивать противников, именно они разработали критерии подбора кандидатов на роль боевых зомби. Затратив более десяти лет на всю эту работу, они создали довольно большой – около ста «единиц» – отряд боевых зомби, который затем и опробовали в деле. Именно они дописали «Некрономикон», превратив его из любопытного, но не слишком ценного исследовательского дневника в настоящую священную книгу некромантов.

На самом деле боевая эффективность зомби была не слишком высока. В бою воина зачастую спасают находчивость, умение быстро принимать решения. Зомби мыслить вообще не умели, они лишь выполняли приказы. Но сам факт, что в бой идут ожившие мертвецы, что они пускают в противника стрелы и прикрываются щитами сами, не реагируют на устрашающие вопли и многие виды магии, двигаются вперед молча, неуклонно, словно бы автоматы, наводил на живых воинов дикий ужас. Многие армии, с которыми встречался этот отряд, просто разбегались в панике, даже не вступив с зомби в настоящую битву. Бракс торжествовал, как некогда торжествовал Джакоб, – он получил непобедимую армию. Его королевство располагалось на Восточных землях нынешнего бароната Аштона, как раз там, где находились мы, когда меня посетила догадка о некроманте. История словно бы возвращалась на то место, по которому уже прошла однажды, но уже на новом витке спирали.

Бракс начал вторжение в окрестные земли, в основном на восток и на север, как раз туда, куда мы теперь держали свой путь. Его армия во главе с непобедимым отрядом зомби совершала триумфальный марш по соседним государствам, нагнетая на врагов тем больший ужас, чем больше было ею одержано побед. И так продолжалось до тех пор, пока Бракс, совсем уже потеряв голову от успехов, не надумал напасть на орков.

Оркам было абсолютно наплевать, кто перед ними – живые или покойники и сколько побед одержала эта армия. Они знали только одно – враг топчет их землю, а значит, врага нужно уничтожить. У орков вообще не было понятия «победить», «выиграть битву» или какого-нибудь другого понятия, которое обозначало бы победу без тотального уничтожения врага. Орки понимали только одно: хороший враг – мертвый враг. Единственное условие, которое оркам поставили их колдуны, или «дикие маги», – не жрать сердца убитых зомби, поскольку для орка сожрать сердце убитого врага примерно то же самое, что для человека получить награду за храбрость в битве.

Оркам плевать было на то, что враг идет на них молча – они орали так, что не слышали ничего вокруг. С диким ревом они набросились на отряд зомби и, не обращая внимания на потери, просто изорвали в клочья оживших мертвецов. Впрочем, потерь было не так уж и много – как уже было сказано, зомби не хватает боевой смекалки, их легко перехитрить в бою. А орки пусть и дикие, но вполне разумные и иногда даже хитрые воины.

Когда с зомби было покончено, вождь орков, предводительствовавший в битве, заорал своим диким воинам:

– Ребята! Теперь нас ждет свежее мясо! – имея в виду, что у живых воинов армии Бракса в отличие от зомби можно будет вырвать и сожрать сердца. И орки с новым ожесточением и ревом бросились в атаку.

Для Бракса это был Судный день – орки не успокоились, пока не перебили всех его воинов, которых поймали на своих землях. Они вырывали у этих воинов сердца, складывали их кучами в своих деревнях, жарили и кормили ими своих жен, своих детей и даже своих верховых волков – так много было этих сердец. Они пили свои отвратительные хмельные напитки из скисшего волчьего молока и предавались буйному веселью. Их собственные потери орков не смущали – примитивная религия этих диких воинов учила их, что нет для орка большего счастья, чем пасть в бою за родную землю.

Бежавший от своей разгромленной армии, Бракс собрал воедино всех своих некромантов и повесил их, обвинив в провале битвы с орками. Это, однако, Бракса не спасло – орки не стали его преследовать вне своих земель, но соседи, чьи территории он захватил, едва услышав о разгроме отряда зомби, набросились на Бракса со всех сторон. Всего за полгода огромная держава Бракса вновь рассыпалась на удельные княжества, а его собственные земли были разграблены. Мстительные соседи сожгли столицу Бракса, а его самого повесили на ярмарочном столбе вниз головой. Искали они и знаменитую книгу, с которой все началось, – то ли для того, чтобы предать огню, то ли для того, чтобы самим воспользоваться ее премудростями. Но поиски не увенчались успехом.

Легенда гласит, что старший из некромантов Бракса, магистр Мрокс, предчувствуя свою смерть, призвал к себе своего юного сына Мортимера, которого наспех посвятил в таинства некромантии и передал ему книгу. Хотя, конечно, достоверных сведений об этом обстоятельстве нигде не имеется. Якобы Мортимер бежал из государства Бракса не то на юг, не то на запад, где втайне стал изучать таинства темного ремесла некромантов. В легендах говорится даже о том, что Мортимер основал тайный орден некромантов, цель которого – завоевать для этого вида магии равное с другими положение и отомстить за гибель некромантов Бракса. Хотя кому теперь, спустя триста лет, могут мстить некроманты? Государства Бракса давно уже не существует – разве что барону Аштону, чья держава возникла на землях той страны?

Так или иначе, но то, что знания некромантов не исчезли бесследно, установленный факт. За прошедшие с тех пор триста лет трижды появлялись упоминания о существовании зомби. И всякий раз за этим стояли властители – короли и князья, графы и каганы, которые желали получить для себя непобедимую армию. Они тайно проводили опыты по созданию зомби, хотя точно неизвестно – при участии неких некромантов либо же своими силами.

В первый раз в землях пиратского князя Элса, в Южных заводях, около двухсот пятидесяти лет назад пиратская шхуна была взята на абордаж кораблем, управляемым зомби. И хотя пиратам удалось отбиться и удрать, сам факт, что зомби могут быть настолько разумны, что управляют кораблем, взбудоражил тогда Файеран. И сами пираты, и даже маги Парсикама, и графы севера высылали экспедиции на поиск корабля призраков, однако не добились успеха. Корабль словно в воду канул, что вызвало подозрения в искренности пиратов, якобы столкнувшихся с ним. Правда, было тут одно «но». Пиратский князь Элс незадолго до упомянутого происшествия собрал целую гору денег и драгоценностей, которую, по свидетельствам очевидцев, передал некоему магу, скорее всего темному; очевидцы описывали этого мага примерно так же, как Салазар описывал нашего торговца рыбой, – от него исходило Зло. Передача эта произошла в открытом море, где два корабля стали борт в борт, и пираты перегрузили сокровища на судно мага. Что их тогда удивило – на палубе не было никого, кроме загадочной фигуры в капюшоне. Элс долго о чем-то шептался с магом, а затем вернулся на свой корабль очень довольный. Однако после того, как в Южные заводи нагрянули поисковые экспедиции, пиратский князь крайне расстроился. Это и стало поводом для предположений, что некий некромант проводил свои опыты на деньги князя, а нападение на пиратский корабль подданных Элса стало своеобразным испытанием результатов этих опытов.

Второй раз, около ста семидесяти лет назад, один зомби был убит в Западных землях. В то время шла очередная война между враждующими соседями, и когда одна из армий приступом взяла город противника, в одном из подвалов замка победители обнаружили магическую лабораторию, а в ней – охранника-зомби. Оживший мертвец вступил тогда в бой с вторгшимися в лабораторию солдатами, и хотя они, имея численное превосходство, легко убили этого «мертвяка», маги всего Файерана снова были встревожены. До этого случая считалось, что зомби могут вступать в бой только по приказу своего хозяина, находящегося поблизости. Когда же солдаты ворвались в лабораторию, там не было никого, кроме мертвеца.

Властитель, в чьем замке обнаружили зомби, ту войну проиграл. В своем Капитолии он и его солдаты дрались с отчаянием обреченных, поскольку еще перед битвой противник обвинил их в чернокнижничестве и заранее приговорил к виселице. Атакующим пришлось поджечь замок, и он выгорел дотла. До последнего момента из замка в наступающих летели стрелы, а затем обрушилась прогоревшая кровля, погребая под собой и тела защитников замка, и тайну ожившего мертвеца в магической лаборатории.

Более ста лет после этого случая о зомби ничего не было слышно, но около пятидесяти лет назад неподалеку от Горконта, теперешней столицы графства Кронцмерг, крестьяне одной из деревень обвинили местного знахаря в раскапывании могил.

Собравшись толпой, они пошли с факелами к его дому и уже собирались его поджечь, когда из дома выбежал здоровенный воин в боевом снаряжении – в доспехах, с мечом и щитом. Он набросился на крестьян и стал сражаться с ними. Воин был молчалив и бледен, но никто и не подумал тогда, что это зомби – воин дрался вполне по-человечески. Он уклонялся от ударов, использовал финты, рубил крестьян направо и налево. Половина мужского населения деревни полегла в той схватке, пока удалось сбить воина с ног и заколоть вилами. И только сняв с воина шлем, крестьяне обнаружили, что это их знакомец, не то Эд, не то Пит, умерший около года назад. В ужасе крестьяне разбежались, а знахарь тем временем исчез. Когда слухи достигли Горконта, дворянское собрание потребовало от тогдашнего графа провести тщательное расследование этого дела. Но граф под разными предлогами тянул и откладывал расследование, пока его не спросили в лоб – не причастен ли он к этому делу? Тогда граф Кронцмерг все-таки назначил следствие, но поставил на него не лучших своих полицейских. Тем не менее полицейские через какое-то время докопались, что к знахарю как минимум дважды приезжал фельдъегерь графа. Дворяне стали наседать на графа: какие у него были дела с подозрительным знахарем и знахарь ли это вообще? Но властитель ответил, что посылал фельдъегеря за лекарствами от ревматизма, а где тот их брал, графу было все равно. Дворяне не слишком уверовали в такую версию и потребовали предъявить им того самого фельдъегеря, однако оказалось, что бедняга как раз накануне утонул в реке.

Дворяне всерьез заподозрили графа в том, что он якшался с некромантом втайне от них. Они решили собрать специальное дворянское собрание, на котором провести дознание графа. Уже была известна и дата этого собрания, но всего лишь за день до своего дознания граф скоропостижно скончался от сердечного приступа. Тайна его отношений со «знахарем» так и осталась тайной.

Такова была история некромантии, с которой я был на тот момент знаком. Рассказав ее своим товарищам у костра, я замолчал, чтобы отдохнуть от долгого повествования и собраться с мыслями. Джонатан по своему обыкновению сидя дремал, Боб жарил солонину, а Риголан в задумчивости смотрел в огонь.

– Если я правильно понимаю, – наконец подал он голос, – барон Аштон, как и упомянутые тобой, бард, властители прошлого, собирается использовать некроманта для создания непобедимой армии?

– Скорее всего, – кивнул я. – И в этой ситуации – он союзник некроманта, а не наш с вами. Если наш поход каким-то образом может помешать его планам, ему во что бы то ни стало нужно нас остановить.

– Кроме того, – продолжал Риголан, – насколько я понял из твоего рассказа, за последние триста лет некромантия не стояла на месте. Если армия Бракса состояла из примитивных зомби-автоматов, то теперь это могут оказаться полноценные воины, не ведающие страха и неуязвимые для многих магических воздействий.

– Никто не знает наверняка, – пожал я плечами. – Это возможно, но я не могу утверждать, что это так. Беда в том, что за последние триста лет никто не видел ни одного живого некроманта. В смысле, не знали точно, что это некромант. Может быть, их вообще нет – есть темные маги-одиночки, которые пытаются восстановить «Некрономикон» по обрывочным сведениям. А может быть, существует целый орден, небольшой, но отлично организованный и тщательно сокрытый. И «Некрономикон» они не теряли никогда и за триста лет сумели развить то знание, которое получили от Мортимера. И тогда их сегодняшние зомби могут оказаться действительно очень опасными. Хотя… – я почесал затылок, – если все так, как я думаю, и нам придется встретиться с отравленным гарнизоном в бою – нам все равно мало не покажется. Пятьдесят воинов, все крупные, с отличными рефлексами, которые могли сохраниться и у зомби. Даже с учетом Джонатана и его боевой мощи, которую мы видели сегодня, положить такой гарнизон будет нелегко. О капитуляции или отступлении с их стороны, как вы понимаете, речь не идет. А еще этот маг… на что он способен? Черт, действительно миссия оказалась намного сложнее, чем я предполагал! – воскликнул я и отшвырнул в сторону ветку, которой ковырял в костре.

– Не переживай, юный бард, – коснувшись моей руки, сказал Риголан, – ты и так сделал великое дело. Ты обнаружил опасность, сумел ее распознать и предупредить о ней. Твой поход – уже не напрасен. Я посылаю сообщение своему народу и думаю, что мы получим подкрепление через какое-то время.

– Подкрепление – это хорошо, – пробормотал Боб, суеверно оглядывающийся по сторонам. Известие о том, что нам придется сражаться с ожившими мертвецами, молотобойца здорово выбило из колеи.

– Ты что-то сказал о подкреплении? – подал голос Джонатан. – Неужели пора приступать к трапезе?

Я улыбнулся и подумал: «Кто о чем, а нашему Джонатану лишь бы покушать». Боб вздохнул и, подавая своему подопечному кусок жареного мяса, проговорил:

– Эх, папаша! Мне бы ваши заботы!

– И какие же заботы одолевают тебя, мой юный друг? – вгрызаясь в мясо, с набитым ртом спросил Джонатан Боба.

– Как это – какие?! – едва не выронил мясо молотобоец. – Нам с зомби воевать придется, с целым гарнизоном здоровенных зомби!

– А, это! – пережевывая пищу, усмехнулся маг. – Ну, это пустяки! Зомби на самом деле не так уж и страшны, мой юный друг! Есть вещи и пострашнее!

– Ну, знаете, папаша! – возмущенно воскликнул Боб. – Тоже мне, утешили называется!

Глава седьмая,

в которой отряд барда Жюльена пополняется молодой ведьмой Шебой, а самые худшие опасения барда получают подтверждение

Ночной привал получился довольно нервным. Еще до рассвета, когда небо на востоке только-только начало сереть, а наш костер уже прогорел, я проснулся и более не мог сомкнуть глаз. Усевшись возле кострища, я принялся разгребать золу, размышляя о том, что же мне дальше делать. По всему выходило, что дальнейшее расследование отравления солдат приведет к столкновению по крайней мере с двумя сильными противниками – с некромантом, у которого около пятидесяти мечей, и с Аштоном, у которого… нет, бойцов Аштона лучше было не считать. Оставалась, правда, надежда, что темные эльфы откликнутся на послание Риголана и успеют выслать нам подкрепление. И словно услышав мои мысли, Риголан заворочался в своем плаще неподалеку.

– Не спишь, Сын Тени? – тихо спросил я.

– Нет, – отозвался Риголан и высунул голову из плаща. – Постоянно вспоминаю текст сообщения, которое передал кланам Тени, – все ли написал? Клочок бумаги маленький, многого не впишешь, а больший кусок использовать нельзя – нетопырь не полетит с ним, будет сдирать.

– Что же ты написал? – спросил я.

– «Пророчество Лореанны исполнилось. Идем в Гасенск, ожидаем схватки с некромантом – минимум пятьдесят зомби. По пятам идет Аштон. Буду ждать десятую ночь лета у камня Скроу», – наизусть прочитал Риголан свое письмо. Я в этот момент только вспомнил, что мы в пути всего одиннадцать дней и десятая ночь лета – еще через три дня. А мне уже стало казаться, будто бы я всю жизнь знаю не только Боба Крейна, но и Сына Тени Риголана, и даже полоумного мага Джонатана и что мы уже целую вечность находимся в пути.

– А что такое «камень Скроу»? – спросил я.

– Что-то вроде «камня Сиу» – улыбнувшись, ответил темный эльф, выбираясь из плаща и усаживаясь перед костром. Расковыряв несколько угольков, я бросил в кострище травы, тонких веточек, и они уже занялись огнем. – Это тот приметный валун в форме лошадиной головы, у которого мы встретились, – камень Сиу, – пояснил Риголан. – Камень Скроу – тоже большой валун, похожий скорее на голову ящера, но по эту, восточную сторону гор.

– И когда мы будем возле этого камня? – снова спросил я.

– Самое большее – через два дня, – ответил Риголан. – От камня идет прямая тропа до Гасенска. То есть не совсем, конечно, прямая… – усмехнулся Риголан. – Там уже начинается Великая северная топь – сплошные болота. Так что дорога там петляет. Но все равно более короткого пути нет.

– Доходим до камня, устраиваем привал до утра, – покивал я. – А если твои соплеменники не подойдут утром?

Риголан лишь пожал плечами:

– Нетопырь летел всю ночь и еще как минимум сутки будет лететь, не останавливаясь. К исходу этого срока он должен быть уже в подземельях. Еще сутки – на то, чтобы прислать хоть какой-то отряд, какую-нибудь весть, этого вполне достаточно… Я не вождь и не могу заставить кланы делать то, что я считаю нужным. Я сделал свой выбор и пойду с тобой, юный бард, до конца. А кланы… – Риголан лишь развел руками.

– Да нечего рассчитывать на кланы! – вдруг подал голос Боб, который, оказывается, тоже не спал. Выбравшись из своего плаща, он поднялся, отошел в сторону и приволок сухую ветку. С треском разломив ее на части об колено, Боб стал бросать дрова в костер. И только тогда продолжил свою мысль: – Надо рассчитывать на свои силы. Ну, пятьдесят зомби, ну и что? С десяток, а то и штук пятнадцать я беру на себя!

– Ну, это ты загнул, дружище! – усмехнулся я, однако Риголан меня не поддержал. Я пожал плечами, а Боб, поглядев на меня свысока, продолжал:

– Еще штук пятнадцать—двадцать возьмет на себя Джонатан. А то и все двадцать пять!

– Вот, черта лысого, неправильно ты считаешь! – уже разозлился я. – А сам некромант?! Его ты что, со счетов сбросил?! И кто тебе сказал, что он слабее Джонатана?! А Аштон, который висит у нас на хвосте?! Допустим, еще день он будет ждать Брампа, а затем отправит за нами погоню. И погоня эта будет идти быстро. Пускай на территорию графства Ассукс он не пошлет целую армию, но еще с полсотни солдат – легко! А если он узнает, что с нами боевой маг, так он этому отряду еще и боевых магов придаст, и, может быть, не одного, а штуки три! Вот теперь и считай – минимум два мага против Джонатана да еще сотня бойцов против нас троих! Как ты их теперь делить будешь?!

Боб, казалось, задумался, даже наморщил лоб, беззвучно зашевелил губами. Затем чело его разгладилось и он радостно воскликнул:

– Получается, по тридцать три целых и одной трети на каждого! Но эти трети, так уж и быть, я возьму на себя, пускай будет тридцать четыре!

Секунду я молчал, недоуменно глядя на молотобойца, а затем расхохотался. Риголан также скривил губы в усмешке. И в это время Джонатан, который последние пару дней выглядел все свежее, разбуженный нашим весельем, подал голос:

– А что, завтрак уже готов?

Ответом ему был новый взрыв хохота.

Позавтракав и определившись с дальнейшим планом действий, мы выдвинулись в сторону камня Скроу вдоль Северного хребта. Где-то в том месте, где мы находились теперь, проходила граница между Южным баронатом и графством Ассукс, так что с минуты на минуту мы должны были покинуть земли барона Аштона. На местности никаких пограничных знаков установлено не было – каменистое плато с чахлой растительностью слева, таежные заросли – справа, больше ничего.

Поскольку свободное пространство позволяло, мы ехали с Бобом рядом, и я, чтобы скоротать время, спросил его:

– Ну и как сложились твои отношения с прекрасной дамой?

– Нормально сложились, – ответил Боб. – Пришел, вызвал ее на улицу, на задний дворик. Потом взглянул в ее глаза – и все, пропал. Чувствую – жить без нее не могу. Так и сказал ей: «Жить, говорю, не могу без тебя. Как взгляну в твои глаза, так сердце и заходится, и заходится!»

– А она что? – спросил я, как-то не ожидавший от увальня Боба таких нежных признаний.

– А что она? – удивился в свою очередь, Боб. – Стоит, глазки опустила и говорит: «Это ты нарочно так говоришь, чтобы засмущать меня и воспользоваться! Грех это, говорит, с девичьим сердцем играть!»

– Да ты что?! – восхитился я. – Какой красивый диалог! Ну а ты что?!

– А я говорю: «Ты про меня такого даже не думай! У меня намерения самые серьезные, говорю же – жить без тебя не могу! Вот только одно дело закончу – и сразу свататься… Если живой останусь».

– Чего, так и сказал? – засомневался я.

– Так и сказал.

– Ну, ты даешь! А она чего?!..

В таком примерно духе разговаривали мы с Бобом где-то около часа. Он подробно пересказал мне свою беседу с девушкой Оленой, те нежные обещания, которые давали они друг другу, чувствуя, как в их юных сердцах разгорается доселе неведомое чувство. Впрочем, Боб был не таким уж и юным, пожалуй, даже старше меня года на два-три. Только в отличие от молотобойца, прожившего всю жизнь в Абадилле, я успел побродить по свету, повидать кое-что, в том числе и девушек, и уже не однажды влюблялся. Так что огонь волшебного чувства любви уже не был для меня в диковинку, переживать отношения с дамой столь сильно и полно, как переживал их теперь Боб, я уже не мог. Кроме того, устав гильдии бардов запрещал члену гильдии иметь семью. Точнее, женатый бард не мог претендовать на звание магистра, что для меня в то время было равнозначно запрету. Уже завершая нашу беседу, я тяжко вздохнул и сказал:

– Эх, Бобби! Завидую я тебе, немного! Ты вот воспылал чистым возвышенным чувством к юной девушке, а я… Мне это уже не грозит. Мои подружки теперь до конца дней – книги да проститутки.

– Да ладно тебе! – отозвался Боб. – Будет и на твоей улице праздник! Встретишь какую-нибудь… девушку-барда! Бывают девушки-барды?

– Бывают, – кивнул я, – но крайне редко. И уж точно – упаси боже на такой жениться. Карьеристки поганые, злобные интриганки! – выругался я. – Лучше уж сразу повеситься!

– Ну, не барда, там, магессу какую-нибудь встретишь! – не унимался Боб.

– Ага, встречу! – продолжал ворчать я. – Вот станет нас Аштон по лесам гонять до самой смерти – своей или нашей, – где я ее встречу? Здесь, в лесу, что ли?!

И словно бы в ответ на мой вопрос, впереди раздался сильный женский голос:

– Стойте, путники! Далее – ни шагу без моего разрешения!

Боб наклонился вправо в своем седле, чтобы разглядеть обладателя голоса за спинами Риголана и Джонатана, ехавших впереди. Я соответственно отклонился влево с той же целью. На тропе стояла высокая, черноволосая девушка, или скорее молодая женщина, широкобедрая, с большой грудью, одетая в длинное льняное платье, но со шкурой зверя, наброшенной на плечи. В руках женщина держала посох – не такой декоративный, с резьбой, как у Джонатана, а простую ветку, узловатую, загнутую на конце, отполированную до блеска. Волосы на голове женщины были схвачены тонким кожаным ремешком.

– А что? – хитро глянув на меня, сказал Боб. – Она очень даже ничего. Если, конечно, тебе нравятся… – И Боб стал изображать руками, будто бы он водит по широким бедрам незнакомки.

– А, ну тебя! – отмахнулся я. А женщина тем временем качнула посохом в сторону Джонатана и угрожающе произнесла:

– Предупреждаю тебя, маг! Едва ты коснешься посоха, я буду считать это нападением!

– Кто ты? – спросил женщину Риголан. – Назови свое имя.

– Я Шеба, дитя природы, и вы сейчас вступаете на мою землю, – ответила женщина.

– Другими словами, ты – местная ведьма! – вдруг выпалил я. Иногда у меня такое бывает – словно бы черт дернет за язык, и я говорю такое, что еще секунду назад и не подумал бы сказать.

– Попридержи свой язык, бард! – бросив на меня взгляд исподлобья, сказала ведьма. – Для пользы самого же языка в первую очередь!

– Одну секундочку, девушка! – взвился я, сам не зная почему. Я соскочил с ящера и направился прямиком к ведьме, как-то не задумываясь о последствиях. – Мы едем себе тихо-мирно, никого не трогаем, по землям графства Ассукс! И нам никто не говорил, что помимо графских стражников мы должны еще и перед ведьмой отчитываться! Вы кто, девушка, графиня? Нет? Или, может быть, у вас здесь новое государство образовалось, пока еще не нанесенное на карты?

Риголан даже обернулся и посмотрел на меня, в изумлении приподняв бровь. Конечно, он знал, да и я знал, что ведьмы не подчиняются светским властям. Они живут в глуши, не занимая пригодных для хозяйства земель, платят хозяевам земли откуп, а те их просто не трогают. Но небольшой участок земли, на котором ведьма промышляет, заботится о природе и собирает свои целебные травы, жабьи головы и прочую дрянь, для посторонних – табу. Туда только графские стражники могут въехать, и то лишь в строго определенное время. Нарушитель же спокойствия ведьмы рискует нарваться на серьезные неприятности. Магия ведьм черпает силы в окружающей природе, в растениях и животных, и если в городе она не слишком сильна, то здесь, в лесу, да еще и на ведьмином собственном участке эта «девушка» нам могла устроить такое, что мало не показалось бы. Вдобавок к ее собственной магии все окрестное зверье вступится за ведьму. И словно бы в ответ на мои мысли, в зарослях послышались хруст веток, грозный рев, и на открытое пространство рядом с ведьмой вывалился из кустов огромный бурый медведь. Оглядев нас недовольным взором, медведь снова заревел. Однако я уже не мог остановиться.

– Обожаю цирк! – зачем-то заорал я. – Особенно номера с животными!

– Знаешь, бард, ты либо очень глуп, либо редкий наглец, – сказала ведьма. – Ты прекрасно знаешь, что у меня есть право спросить вас, с какой целью вы вступаете на мою землю, и отказать вам в этом, если ваши цели меня не устроят. Если ты, конечно, настоящий бард, – взглянув на меня свысока, добавила ведьма, – а не какой-нибудь бродяга, который снял с мертвого медальон и мандолину. Кроме того, я назвала вам свое имя, а ты пока еще не назвал мне своего, хотя уже грубишь. Может, ты и бард, но вести себя с дамами ты все равно не умеешь! – заявила ведьма и гордо вскинула подбородок, отведя от меня взгляд.

– Ах, простите, мадам! – с придыханием воскликнул я и изогнулся в поклоне: – Жюльен Петит, ученик академии бардов, к вашим услугам, моя госпожа!

– А-а! – злорадно протянула ведьма. – Всего лишь ученик! Что ж, может, ты и спутников своих мне представишь, ученик? – язвительным голосом спросила ведьма.

– С большой охотой, уважаемая госпожа ведьма! – так же язвительно ответил я ей. – Кстати, все хочу спросить – существует ли среди ведьм аристократия и как в этом случае к таким аристократам положено обращаться? Ваше ведьмачество? Ваша непревзойденная лягушатноголовость? Или, может быть, ваша ведьмаческая мрачность? Ну, да бог с ней, с вашей аристократией. Мои спутники – маг Джонатан из Парсикама, Сын Тени Риголан и Боб-молотобоец, ваше ведьмачество! – язвил я, представляя своих друзей и расшаркиваясь. Риголан по-прежнему смотрел на меня с недоумением, Джонатан посмеивался в свою жиденькую бороденку, а Боба я не видел, поскольку он остался у меня за спиной.

– Не напрягайся, бард, – презрительно скривив губки, сказала ведьма, – я не буду платить за твое представление. Из принципа не подаю попрошайкам.

– Не очень-то и хотелось! – тут же нашелся я. – Что ты мне можешь подать? Горстку засушенных головок чертополоха? Или связку копченых лягушек? Мое искусство стоит дороже!

Но ведьма словно бы и не услышала меня. Она обернулась к нашему магу и спросила его:

– Джонатан из Парсикама… Где я могла слышать твое имя?

– Ну… – засмущался маг, – я написал пару книг по некоторым магическим проблемам… Может быть, ты и читала одну из них.

– О-о-о! – закатил я глаза. – Она умеет читать?! О-о-о! Какое достижение! Какое невероятное для ведьмы упорство в постижении Знания! Я поражен!

– Уж, конечно! – съязвила ведьма. – Безграмотному ученику каждый, кто умеет писать, кажется почти профессором! – И пока я собирался с мыслями, чтобы ответить ведьме что-нибудь столь же ехидное, она успела задать вопрос: – А теперь скажите мне, с какой целью вы вступаете на мою землю?

– Я же говорю – гуляем себе тихо-мирно, – продолжал я валять дурака, уже и сам себе удивляясь. – Встреча у нас тут неподалеку назначена с приятелями.

– А-а-а! – протянула ведьма. – Встреча у камня Скроу, не так ли?

Я с изумлением взглянул на Риголана, а Сын Тени – тоже с изумлением, которое выражалось у него особо крутым изгибом брови, посмотрел на меня. Я уже начал предполагать, что за нашей спиной идет герольд, нанятый не то Тибо, не то бароном Аштоном, который трубит в свою трубу, привлекая всеобщее внимание, а затем подробно рассказывает сбежавшимся обывателям, куда и зачем направляется наш небольшой отряд. Однако ведьма, заметив наше изумление, лишь усмехнулась:

– Не стоит волноваться, уважаемые. Я веду небольшую торговлю с кланами Тени, и они всегда назначают мне встречу у камня Скроу. – Ведьма посмотрела на меня смеющимися глазами, но с нескрываемым превосходством. Затем она положила руку на холку медведю, который топтался у ее ног, и продолжила, кивнув в сторону Риголана: – Среди вас есть один из Сынов Тени, так что логично предположить – вы идете к камню Скроу. Я не слишком сложно объясняю, бард? – съязвила ведьма. – Слово «логика», надеюсь, тебе знакомо?

Честно говоря, я не нашелся, что бы такое умное сказать ведьме, поэтому, как обычно в затруднительных ситуациях, полез за спину, достал мандолину и стал перебирать струны.

– Но насколько я понимаю, – продолжала ведьма, почесывая медведя за ухом, от чего тот стал довольно урчать, – камень Скроу – не окончательная цель вашего путешествия. По крайней мере для троих людей – им нет пути в подземелье, не так ли, Сын Тени?

Это было правдой – в подземелья кланов Тени мог войти только человек, которому кланы обязаны чем-то невероятным, можно сказать, почетный эльф. Мы трое такой чести пока что не удостоились, а значит, сунься мы в подземелья, нас ждала бы почти мгновенная смерть от рук Сынов Тени. Так что Риголан просто кивнул ведьме, подтверждая ее слова.

– Стало быть, – продолжала ведьма развивать свою мысль, – этот невоспитанный бард снова пройдет по моей земле – уже в обратную сторону?

– Можете не переживать, девушка, я сюда больше никогда не вернусь, – съязвил я, – даже если умолять будете!

– Ага! – Ведьма даже пальцами прищелкнула от удовольствия. – Значит, вы пойдете дальше, на север! Что может привлечь такую разношерстную компанию на севере? – задала вопрос ведьма и, поскольку никто на него не спешил отвечать, все лишь настороженно наблюдали за ее рассуждениями, сама же и сказала: – Разве что последние события в Гасенске…

От досады я даже струны рванул, от чего мандолина издала испуганный стон.

– Черт! – воскликнул я. – Что за ерунда творится с этим миром?! Это кто, я не пойму, порядочная ведьма или дознаватель барона Аштона, а?! Девушка, вы в тайной полиции никогда не служили, нет?! – психовал я. – Мне уже надоело, что эта история постоянно преподносит какие-то сюрпризы! И кстати, напоминаю всем, – зачем-то сказал я, – никогда меня не привлекала должность командира отряда, я ее с удовольствием уступлю любому из вас! И еще одно – я никого из вас с собой не звал, вы сами вызвались!

– Нет, меня ты пригласил, юный бард, да, пригласил! – счел уместным вставить Джонатан.

– Но насильно я тебя не волок – мое дело предложить, твое дело – отказаться! – огрызнулся я. – Кому не нравится эта затея, вообще может возвращаться домой, я никого не держу!

Немного успокоившись, я оглянулся вокруг и заметил, что все четверо, нет, все восьмеро, включая четверых животных, медведя и трех ящеров, смотрят на меня как на идиота в припадке. Что же касается ведьмы, так та вообще торжествовала, кривя губы в презрительной ухмылке.

– Не надо аплодисментов! – сказал я и пошел к Оррил, снова вернувшись к мандолине.

– Ты должна простить нашего друга, дитя природы Шеба, – обратился к ведьме Риголан. – На его плечи свалилось сразу слишком много ответственности. Но это именно благодаря ему мы сейчас движемся на север…

– А вот в этом, – сказала ведьма ехидно, – я не сомневалась с самого начала. Хорошо, бард прощен. Любой, кто выступит против некроманта, получит мое прощение и за больший грех.

– Ты что-то знаешь об этом, женщина? – оживился Джонатан.

– Кое-что знаю, – кивнула ведьма. – Но разговор, я думаю, лучше продолжить в более уютном месте. Следуйте за мной, и я проведу вас в свое жилище.

С этими словами ведьма взобралась на спину медведя и слегка стукнула его пятками по бокам. Медведь степенно развернулся и двинулся по лесной тропе, неся на себе ведьму, сияющую от самодовольства. Риголан обернулся ко мне и покачал головой, словно бы говоря: «Ты ходил по краю, бард! Ты просто чудом остался жив!» – на что я лишь досадливо взмахнул рукой в ответ. А тут на плечо мне легла тяжелая пятерня, и, обернувшись, я встретился глазами с Бобом. Боб улыбался во все свои целые зубы:

– Она тебе понравилась!

– Да ну тебя! – разозлился я. – Ерунда какая!

И вскочив в седло, я запел, подыгрывая себе на мандолине:

Улыбнись мне, родная, устало!

Я уже ухожу, ухожу!

Но тебе уж и этого мало —

Озверела, как я погляжу!

Да и странно, чтоб было иначе —

Все в лесу, со зверьем, со зверьем.

Что ж, и я по тебе не заплачу,

Ненавистное счастье мое.

Что ж, умчусь в неизвестные дали —

Оставайся одна, со зверьем,

Озлобленно меня вспоминая

И от злости грызя чернозем!

У бардов так бывает иногда: ловишь мелодию – и строки как-то сами складываются в голове, особенно если мелодия находится подходящая, нашептывающая ритм. Вот и со мной теперь происходило именно это – вдохновение накатило. И я вдохновенно орал с таким расчетом, чтобы ведьма меня отчетливо слышала и разбирала каждое слово. Встревоженные лесные обитатели недовольно стрекотали и верещали в зарослях, заслышав мой нежный напев.

Жилище ведьмы представляло собой нечто среднее между избушкой и берлогой и снаружи выглядело не слишком презентабельно. Зато внутри оказалось довольно просторным и чистым. В этом жилище были устроены две комнаты, по крайней мере из основного помещения выходила самая настоящая деревянная дверь куда-то внутрь хижины. Но дверь эта была закрыта на тяжелый бронзовый замок. Основная же комната, в которой мы все теперь оказались, представляла собой почти правильной формы прямоугольное помещение с очагом в центре. Пол в комнате был насыпан каменной крошкой, утрамбованной до прочности настоящего камня, и чисто выметен. Но самое поразительное – над очагом висела настоящая вытяжка, склепанная из медных листов и надраенная до блеска. Не говоря уже о том, что само по себе такое устройство было дорогим удовольствием, его ведь нужно было еще как-то доставить в эту глушь. А я точно знал, что даже и в городе далеко не у каждого было что-то подобное; многие лачуги топились «по-черному», то есть без дымохода, когда дым выходил в небольшое отверстие над входной дверью. От удивления я даже присвистнул:

– Ничего себе живут скромные отшельницы!

В дальней от входа стене было устроено окошко со сложной рамой, скорее даже застекленной решеткой с небольшими ячейками, в которые были вставлены разноцветные кусочки стекла. Проходя через этот своеобразный витраж, лучи света играли всеми красками, создавая в жилище довольно веселенькую атмосферу. Под окном стояло ведьмино ложе, застеленное звериными шкурами, еще несколько шкур лежало на полу. Вдоль длинных стен рядом с постелью стояли два деревянных не то сундука, не то комода с медными ручками, пара тяжелых стульев из потемневшего от времени дерева. Очаг же в центре комнаты был сложен из грубо обтесанных камней, а сверху перекрыт толстой металлической решеткой для готовки. В общем, никаких излишеств, конечно, в жилище ведьмы не было, но похоже было, что живет здесь человек не слишком бедный и довольно опрятный. И это совсем не походило на жилища ведьм, описанные в книгах – затянутые паутиной, закопченные стены, медные котлы, в которых варятся жабьи головы и прочее, – здесь ничего этого не было и в помине.

– Эй, здоровяк! – обратилась ведьма к Бобу. – Давай-ка переставим комод от стены, чтобы можно было сесть вокруг него. А то, боюсь, кое-кого ноги могут подвести – болтовня тоже отнимает силы, даже если это единственное, что человек умеет!

– Ой, кто бы еще обо мне позаботился, если не ты?! – съязвил я, подходя к ведьме и перехватывая из ее рук ручку комода. – Подвинься! Так уж и быть, помогу!

– Ах, какое благородство! – картинно всплеснула руками ведьма. – Никогда этого не забуду!

При всей своей вредности ведьма оказалась гостеприимной хозяйкой – когда мы расселись вокруг комода, она подала нам густое пахучее варево и по куску черного хлеба, а затем еще дурманящий настой на травах. Отхлебнув этого настоя, я почувствовал, как проходит боль в моем отсиженном седалище, как проясняется голова, тело наполняется силой. «Ого! – подумал я. – Непростая водичка, однако!» А ведьма, пока мы закусывали, рассказала нам последние новости из Гасенска.

Гарнизон Гасенска был отравлен уже довольно давно – около четырех месяцев назад, даже чуть больше, но новость эта все еще продолжала расходиться как относительно свежая. Это в Регентролле Аштон ввел в обиход новинку – вывешивать бюллетень с новостями каждую неделю по всему городу, так что столица узнавала новости чуть ли не раньше всех. Хотя, конечно, тайная полиция тщательно просеивала информацию, прежде чем поместить ее в бюллетень: сведения, которые признавались вредными для распространения, к обнародованию не допускались. А там, где информация распространялась по тавернам и базарам, новости расходились долго, месяцами, пока охватывали значительную массу жителей. Так что история отравления гарнизона для многих оставалась довольно свежей, и действительно свежие подробности зачастую перепутывались с более ранними домыслами. Поэтому, когда один из промысловиков-охотников, проходя мимо ведьминой земли, рассказал ей о том, что в Гасенске пропали трупы убитых солдат, Шеба решила, что он просто приукрашивает первоначальные события. Но охотник стоял на своем: в городе раскопано солдатское кладбище и тела убитых пропали. Заинтригованная этим рассказом, ведьма отправилась на торговую тропу, ведущую к Гасенску. Первый же купец, встретившийся ей на этой дороге, подтвердил рассказ охотника.

Со времени гибели старшины Габровски и его воинов город обрел новый гарнизон. Старшиной в нем назначили Хайдрика – того самого, что закрыл Габровски глаза, как наиболее опытного и решительного ветерана. Но если прежний гарнизон набран был из отборных воинов, уроженцев драконьих мест, то теперь людей подбирали наспех, сразу большое количество, а потому набрали, кого смогли. Как утверждал купец, в новом гарнизоне попадались даже беглые каторжники, не говоря уже о наемниках и просто личностях с темным прошлым. Кроме того, гарнизон этот был плохо вооружен и обеспечен снаряжением. То, что Хайдрик смог оставить от своих прежних товарищей, он спрятал в старшинской каморе, но обычай требует хоронить воина с его мечом в руке, дабы и после смерти он мог его использовать в случае необходимости. Благородный обычай, но мы в нем теперь усматривали лишь горькую насмешку – гарнизон не просто снабдил некроманта воинами, он получил этот отряд сразу вооруженным и обученным.

Потратив некоторое время на подбор людей, на то, чтобы разобраться с порядком ведения хозяйства в крепости, Хайдрик задумался: чем вооружать своих солдат? Взвесив и рассчитав разные варианты, Хайдрик решил купить необходимое оружие и снаряжение у нескольких знакомых ремесленников, благо в тайниках Габровски, два из которых удалось обнаружить Хайдрику, нашлось кое-что ценное из конфискованной старшиной контрабанды. Большая часть ремесленников, выбранных новым старшиной, жила в самом Гасенске, а вот кузнец, которому ветеран заказал как раз самое главное – мечи, кинжалы, боевые топоры и наконечники для стрел, – обитал на собственном хуторе недалеко от города. Навестив кузнеца, Хайдрик договорился о цене и отправился назад в крепость, заниматься своими делами.

Заказ он оставил довольно большой, и кузнецу понадобилось около месяца, чтобы его выполнить. Когда же мастер дал знать, что все готово, Хайдрик послал за оружием тех, кому доверял, – своих старых товарищей-ветеранов, оставшихся в живых после отравления гарнизона. Все-таки солдатам предстояло везти оружие, на которое могут покуситься разные люди, да и стоило оно довольно дорого. Хайдрик опасался, как бы кто-нибудь из его новых бойцов просто-напросто не украл этот товар, чтобы перепродать его на сторону, а то еще хуже – вооружить шайку грабителей.

Поездка на хутор и обратно, даже не торопясь, не могла занимать больше одного дня. Однако группа, отправленная Хайдриком, к концу дня так и не вернулась. Уже понимая, что случилось что-то очень плохое, старшина приказал усилить посты, солдатам быть настороже, а к утру – выступать на хутор большим отрядом. Но среди ночи в ворота постучали. Выглянув наружу, в неверном свете факелов солдаты рассмотрели одного из ветеранов, что отправили с обозом. Ветеран был ранен – из плеча у него торчала стрела, кольчуга в нескольких местах рассечена, из всего своего снаряжения он не потерял только меч, который крепко сжимал в руках. Ветерана впустили, и, переступив порог крепости, он буквально рухнул на руки солдат, обессилев от потери крови. Солдата принесли к Хайдрику, и он, глядя в бледное, изможденное лицо своего воина, задал лишь один вопрос:

– Кто?

Ответ, который услышал Хайдрик, заставил зашевелиться волосы на его голове:

– Габровски… – прошептал раненый. – Это был Габровски!

Хайдрик, понятно, сначала подумал, что его ветерана сильно ударили по голове и он не понимает, что говорит. Затем ему пришло в голову, что ветеран, возможно, сам причастен к случившемуся. Однако, взглянув в его глаза, ставшие почти безумными, он понял, что этого видавшего виды воина что-то действительно напугало. Сильно напугало.

– Послушай, – сказал ему Хайдрик, – Габровски мертв, ты это сам знаешь. Возможно, это был человек, очень похожий на Габровски?

Но ветеран отрицательно замотал головой с такой силой, словно хотел ее открутить:

– Нет, это был Габровски! Это точно был он – его шрамы на лице, на руках! Не может быть у другого человека точно таких же шрамов, как у Габровски! И это был мертвый Габровски – в его глазах не было жизни! Они напали из засады, троих застрелили из луков, потом Габровски выскочил из кустов с огромным топором в руках и снес головы Шнедеку и Саабу. Не издал ни единого звука – все молча. Я отбивался, а потом бросился бежать. Кажется… – начал было воин, но запнулся. – Кажется, с ним были еще двое… тоже мертвых.

Слушая сбивчивый рассказ ветерана, Хайдрик почувствовал, как по спине у него бегут крупные мурашки, а руки начинают непроизвольно дрожать. Он вспомнил то последнее утро, когда пришел в казарму и застал умирающего старшину. Габровски умирал, слова давались ему с трудом, он не мог внятно объяснить то, что хотел, но успел сказать: «Хуже… чем смерть!» И потом он все пытался что-то выговорить, и Хайдрик склонился к нему – теперь от этого воспоминания бывалого воина бил озноб. Умирающий почти беззвучно прошептал: «Убей!» Хайдрик решил тогда, что это был приказ уничтожить проклятого отравителя, но теперь его вдруг озарило – старшина требовал смерти для себя! Простой, человеческой смерти, после которой он уже не восстанет из могилы.

Хайдрик объявил тревогу и велел гарнизону до утра не смыкать глаз. В народе бытует мнение, что творения некромантов якобы более активны ночью. Это возможно, но только если так хочет некромант. Вообще-то для зомби нет физических ограничений, чтобы действовать днем. Но Хайдрику, похоже, это было неведомо, и он решил, что главное для него – дождаться утра.

А утром новый старшина гарнизона, взяв с собой большую часть своих воинов, отправился на кладбище, где своими руками опускал в могилы тела отравленных товарищей. Он приказал солдатам раскапывать могилы отравленных, всех по очереди, одного за другим. Разумеется, все могилы были пусты.

Вот тогда Хайдрик по-настоящему испугался. Он отправил морем гонца в Порт-Фраст, столицу графства Ассукс, с донесением обо всем случившемся, он объявил в городе чрезвычайное положение и предложил жителям покинуть Гасенск, хотя бы тем, у кого была такая возможность. Естественно, жители не могли не знать уже о раскопках на кладбище, а потому город стал наполняться самыми невероятными слухами. Началась паника. Многие уплывали на первом же судне, заходившем в порт, многие перебрались жить в крепость, оставив свои дома. Самые храбрые и стойкие стали укреплять свои жилища и готовиться к битве с силами Тьмы. А из Порт-Фраста не было ни помощи, ни ответа, по крайней мере к тому времени, как Гасенск покинул купец, поведавший Шебе эту историю. Город перешел на осадное положение, хотя противник, кроме того налета на обоз с оружием, никак себя больше не проявлял.

Выслушав рассказ ведьмы, мы молча сидели вокруг комода, заменившего нам кухонный стол. Никто не торопился высказываться, и я понял, что все ждут этого от меня. Подняв глаза на товарищей, я увидел, что все они уже давно выжидательно наблюдают за мной. Что ж, я заговорил:

– Итак, наши предположения подтвердились – полсотни крупных, хорошо вооруженных зомби с отличными рефлексами и выучкой будут с нетерпением ожидать нашего визита в Гасенск, – мрачно пошутил я. – И не забывайте о маге, который, похоже, сам по себе – немалая сила, даже без своих мертвых воинов. Если мы… – Я запнулся, не зная, как продолжать, но все-таки продолжил: – Если мы намереваемся выступить против этого мага… Я хочу сказать, что кто-то должен против него выступить, иначе его войско может разрастись до невероятных размеров… Что тогда случится с нами… С графствами… Со всем Файераном – лучше даже не думать. Лучше выступить сейчас, пока этот маг и его армия не так уж сильны… Точнее, я думаю, что они не так уж сильны, раз не ведут активных боевых действий. Налет на обоз с оружием – не в счет, это была для них крайняя необходимость. Нас всего четверо, плюс ящеры, – рассуждал я, – возможно, по пути нам попадется несколько селений, в которых мы можем завербовать с десяток крестьян, хотя вряд ли. Возможно, кланы Тени послезавтра утром пришлют нам какое-нибудь подкрепление… И я еще раз повторяю, что не рвался вами командовать и что в любой момент каждый из вас…

– Да-да, мы знаем, Жюль, знаем! – перебил меня Боб.

– …Если у кого-то есть предложения о том, как нам нужно действовать, я готов их выслушать, – продолжил я. – Мое мнение – нужно сначала найти некроманта, а затем уже решать, что делать дальше.

– Правильно! – кивнул Боб. – По ситуации! Будут эльфы – одна ситуация, будут еще и люди-ополченцы – уже другая! Не будет вообще никого – совсем третья! Поживем – увидим.

– Да, – кивнул Риголан, – думаю, это правильно. Не стоит строить планов, не представляя себе реальной ситуации. В каком виде застанем мы Гасенск, как быстро найдем некроманта, какой силой он обладает – сначала нужно все это выяснить, а потом уже планировать.

– Я могу использовать абсолютное зрение для ведения разведки! – с энтузиазмом заявил Джонатан, но оговорился: – Правда, когда мы будем где-то рядом с некромантом.

– Что ж, – подвел я итог, – будем считать…

– Один момент, бард! – перебила меня ведьма. – Я, конечно, понимаю, что хорошим манерам ты не научишься уже никогда, но хотя бы элементарные правила вежливости ты в состоянии усвоить?

Секунду поразмышляв над этим вопросом, я отозвался:

– Да простит меня высоколобое дитя природы Шеба, но я что-то не очень понял – чего тебе надо?

– Ты находишься в моем доме, – внешне спокойно, но дрожащим от возмущения голосом заговорила ведьма, – ты сидишь за моим столом…

– Это комод! – вставил я, но ведьма сделала вид, что не услышала, и продолжала:

– …Ты сожрал все, что я тебе дала, и даже не поблагодарил, а теперь…

– Спасибо! – снова вклинился я в ее монолог.

– Поздно! – отрезала ведьма и продолжила ранее начатую фразу: – …А теперь ты еще и игнорируешь меня, словно пустое место!

От возмущения у ведьмы на щеках даже проступил румянец, который, надо признать, не то чтобы делал ее привлекательной, но как-то так освежал. Посмотрев на ведьму с недоумением, я спросил:

– Женщина, в своем ли ты уме? О чем ты вообще говоришь?

– Только что, – ткнув в меня своим длинным тонким перстом, голосом государственного обвинителя проговорила ведьма, – только что ты сказал: «Нас – всего четверо, плюс ящеры»! Меня ты вообще не счел нужным упомянуть! И это в моем доме?!

На какое-то время я задумался, а затем во избежание кровопролития обратился к Риголану:

– Эта женщина что, хочет сказать, что она идет с нами? – И когда эльф кивнул, я отрицательно замотал головой: – Не-не-не, это абсолютно исключено! Во-первых, – стал загибать я пальцы, – если она отправится в это путешествие вместе со мной, то уж одному из нас точно не суждено будет вернуться назад. А это неправильно, выступать в поход, заранее зная, что кто-то обречен. Во-вторых, у нас и так перегруз – не хватает верховых животных. Предупреждая глупые вопросы, сразу скажу – я ее к себе в седло не возьму по уже указанной выше причине. В-третьих… – начал было я и чуть было не произнес: «Я хочу, чтобы она осталась жива», но вовремя остановился. Лицо мое почему-то начало заливать краской, и я почувствовал, что щеки мои пылают. – Не важно, что в-третьих. Сказанного, по-моему, достаточно. Так что, девушка… – обратился я к ведьме, но она не дала мне закончить.

– Во-первых, я не собираюсь покушаться на твою, трижды мне ненужную жизнь… – заявила мне ведьма, а когда я открыл рот, чтобы возразить, мол, может быть, я на твою покушусь, она добавила: – …А если ты покусишься на мою, я сумею за себя постоять…

– Вот этого я и боюсь, – пробормотал я.

– Во-вторых, – продолжала ведьма, – мое животное – мой медведь, мой ближний. Кстати, зовут его Бартоламью. Реджинальд Элиас Бартоламью-младший. Мой транспорт – не твоя забота. И в-третьих, ты просто не можешь мне запретить идти с вами. Этого достаточно?

– Знаешь, – ответил я ей на это, – ты когда-нибудь выйдешь замуж, у тебя будут муж и трое ребятишек, которые будут тебя бояться и показывать тебе всякие гадости у тебя за спиной.

– Я очень на это надеюсь, – заявила Шеба, и я понял, что разговор окончен.

* * *

Ведьма собралась в дорогу основательно. Она закрыла свою хижину и повесила на дверь некий предмет на цепочке, отдаленно напоминающий металлического паука. Насколько я понял – охранная ведьмовская магия. Она собрала две седельные сумки, которые одела сверху на медведя, а еще одну, поменьше, повесила себе на бок. Она обула походные сапоги и надела на шею два каких-то амулета, нацепила на запястья браслеты, по-моему, серебряные, но что-то мне подсказывало, что сделала это ведьма не из-за любви к украшениям. Ее плечи по-прежнему покрывала шкура зверя, но теперь она схватила ее широким поясом на талии, к которому были привешены ножны с охотничьим ножом. И, естественно, она взяла свой посох. После этого объявила:

– Я готова. Если предводитель этого отряда мне доверяет, я могу провести вас к камню Скроу короткой дорогой.

– Ты все равно идешь с нами, так что веди, – рассудил я. – Хуже все равно уже не будет.

Из-за остановки у ведьмы мы потеряли какое-то время, но торопиться нам было особенно некуда – в запасе оставалось еще больше суток. По всем расчетам, к камню мы успевали вовремя. Тем более что теперь мы двигались короткой дорогой, тайными тропами, известными только ведьме да лесному зверью. Можно было немного расслабиться и не гнать животных, делать привалы чаще, чем раньше. Мы, конечно, этой возможностью воспользовались. Единственное, что меня смущало, – возможные преследователи из воинов барона Аштона. На одном из привалов, когда ведьма решила сварить на костре чай из целебных трав, чтобы поддержать наши силы, я попросил Джонатана:

– Ты не мог бы посмотреть вокруг, так далеко как сможешь, нет ли поблизости солдат Аштона?

Маг кивнул, поднялся и отошел от костра. Остановившись в стороне, он воздел руку с посохом к небу и стал что-то бормотать, постепенно начиная раскачиваться из стороны в сторону. Когда голос его уже почти срывался на крик, а раскачивания достигли амплитуды в полтора шага, он резко выкрикнул:

– Оррозайт! – и замер. На вершине посоха загорелся светло-желтый шар, который вдруг ярко вспыхнул и словно бы разлетелся во все стороны яркими лучами. Я даже глаза ладонью прикрыл, наблюдая эту вспышку. Примерно минуту маг стоял неподвижно, затем обернулся и пошел к костру. Выглядел он бодрым, даже слегка улыбался, только на лбу проступило несколько капелек пота.

– Ну что? – спросил я, когда Джонатан уселся на свое место у костра.

– Солдат не видно, – ответил маг. – Примерно лигах в десяти на север отсюда по какой-то заросшей тропе идет небольшой караван – то ли бедные торговцы, то ли беженцы. Идут с севера на юг, может быть, из того же Гасенска. Но мне кажется, мы с ними не встретимся, если только не выйдем им навстречу специально. И еще: далеко на востоке, может быть, двадцать, а может, и тридцать лиг – какая-то группа. Возможно, еще один караван, возможно, охотники или старатели. Может быть, бандиты. Но не солдаты Аштона, точно.

– А это не может быть наш некромант со своими зомби? – встревоженно спросил я, неожиданно ощутив, как часто забилось сердце.

– Что? – удивился Джонатан. – Нет-нет! Зомби оставляют совсем другой след, если вообще оставляют! Их можно перепутать с растениями, в крайнем случае – с животными, но с людьми – нет, это исключено!

– Хорошо, – кивнул я, успокаиваясь. – Что-нибудь еще?

– Ничего особенного, – пожал плечами маг. – Самка лося, кажется, собирается разродиться малышом…

– Да, Эхтил, – встряла вдруг ведьма, – сегодня ночью.

– …И, кажется, барсук, какой-то ошалевший от радости, – продолжил маг и обратился к Шебе: – Я не знаю, может, у него брачный период?

Ведьма с сомнением посмотрела на старого мага:

– Да нет, барсукам не время… Может, это какой-нибудь другой зверь?

– Может, – легко согласился маг. – Но небольшой и очень жизнерадостный.

– Очень содержательная беседа, – покивал я головой. – Я, конечно, понимаю, что для дитя природы нет ничего интереснее, чем обсудить с кем-нибудь обстоятельства личной жизни всех знакомых барсуков, лосей, дятлов, а также бабочек и тараканов. Но мне кажется…

– А мне кажется, – перебила меня Шеба, протягивая кружку с ароматным настоем, – что тебе лучше выпить чаю, так будет лучше и для тебя, и для окружающих.

– Это почему? – с подозрением спросил я, принимая у ведьмы кружку. Осторожно отхлебнув из нее, я почувствовал, что напиток немного терпкий, чуть-чуть горчит, но, в общем, довольно вкусный.

– Это потому, – ответила ведьма, – что тебе напиток придаст сил, а окружающих избавит от твоей болтовни, поскольку пасть у тебя будет занята.

Боб прыснул от смеха и, пряча улыбку, встал.

– Пойду дров пособираю, – отворачиваясь от меня, проговорил молотобоец.

– Предатель! – проворчал я.

Когда мы уже собрались тронуться дальше в путь, я заметил, что Риголан продолжает сидеть, задумавшись, на своем месте, хотя остальные уже встали.

– Эй, Сын Тени! – позвал я. – Ты остаешься или едешь с нами?

Эльф взглянул на меня прищуренными внимательными глазами, поднялся и, не торопясь, подошел ко мне.

– Надо поговорить, – негромко сказал Риголан, и я, собравшийся было уже влезть на Оррил, остановился. Внимательно посмотрел на эльфа и молча отошел к краю полянки, на которой мы остановились. Похоже было, что Сын Тени собирается сказать мне что-то важное и одновременно опасное, а значит, не уверен – стоит ли посвящать в это остальных. Подойдя ко мне, Риголан вполголоса проговорил:

– Я, кажется, знаю, отчего ошалел тот барсук.

У меня даже челюсть отвисла от этой фразы, и я округлившимися глазами уставился на эльфа.

– Ты что, издеваешься? – спросил я. – Ты ради этого меня отозвал? Мало мне двоих натуралистов в отряде, так и ты туда же?!

– Погоди, юный бард, – усмехнулся Риголан, – выслушай меня. Я видел нечто похожее под землей. Там нет барсуков, но встречаются довольно крупные крысы и кроты. Так вот, когда у Лореанны, дракона, что живет на наших территориях, случалось хорошее настроение… точнее, очень хорошее настроение – а бывало это крайне редко, – даже мы, Сыны Тени, испытывали эйфорию, душевный подъем – пели песни, устраивали праздники. А вся вот эта мелкая живность – крысы, кроты, летучие мыши, – они просто с ума сходили от счастья. Лезли прямо в руки эльфам, только что не терлись об ноги. Кувыркались по земле, пищали, в общем – сходили с ума от счастья.

– Ты хочешь сказать, – подумав, решил я, – что где-то в окрестностях бродит дракон с хорошим настроением?

– Ну, – усмехнулся Риголан, – что-то вроде этого.

– Хорошо, – кивнул я, – допустим. Что это нам дает?

– Я тут подумал, – неуверенно проговорил Риголан, – может быть, это и не очень мудрая мысль, но все же… Вряд ли дракон любит некромантов…

– Завербовать дракона в наш отряд?! – чуть не заорал я. – Дружище, ты хоть понял, что сказал?! И кто этим займется? Может быть, ведьме предложим? Если дракон ее сожрет, по крайней мере будет не так жалко – изначально мы на нее не рассчитывали.

– Эй, бард! – подала голос Шеба, которая, похоже, что-то услышала из нашего разговора. – Ты ничего не хочешь нам всем рассказать?

– Да! – поддержал вдруг ведьму Боб. – Чего вы там шепчетесь?!

– Хорошо, – сказал я Риголану, – давай спросим ведьму. Если в окрестностях есть дракон, она должна об этом знать.

Мы вернулись к остальным, и я спросил Шебу:

– Девушка, вы случайно не знаете, обитает где-нибудь поблизости дракон или нет?

– Поблизости – точно нет, – ответила ведьма, не задумываясь. – До самого Гасенска на севере и до Сорезма на востоке драконы здесь не живут. На юге, на землях бароната, они вообще никогда не селились – слишком шумно для них, – а что творится под Северными горами, лучше спроси у Сына Тени. Правда, я слышала, что когда-то давно, лет пятьдесят назад, здесь жил дракон. Тогда это были пустынные места, тут всего несколько постоянных деревенек было. Но точно ничего рассказать не могу, меня тогда еще и на свете не было.

– Может быть, какой-нибудь дракон-путешественник? – предположил я. – Такие бывают?

– Конечно, – пожала плечами Шеба, – они постоянно путешествуют. Но если бы он хотя бы пролетел надо мной где-то в вышине, я бы его почувствовала. Если он и появлялся в этих краях, то довольно далеко от моего жилища.

– Хорошо, – покивал я. – Ну а если мы все-таки встретимся с драконом – велика ли возможность пообщаться с ним?

– Об этом знает только сам дракон, – улыбнувшись, ответила Шеба.

Мы двигались весь день без приключений и устроились на ночь, едва только начали сгущаться сумерки. Ведьма сварила зелье, после которого мы спали словно убитые, а наутро чувствовали себя посвежевшими и сильными, как никогда. Боб даже начал насвистывать какую-то песенку. Когда я возмутился и начал выговаривать ведьме, что она нас опоила и оставила наш небольшой лагерь без охраны, что мы в любой момент могли подвергнуться нападению и нас бы передушили, как сонных котят, Шеба возразила:

– Бартоламью стоял на страже. Но ты прав, этой ночью я не буду давать вам этот отвар – я напою им своего медведя, а ты, бард, постоишь на страже. – И, разведя руки в стороны, ведьма добавила: – Раз уж ты так переживаешь о нашей безопасности.

Боб снова начал хихикать, а я только махнул рукой:

– А, ну вас! Тоже мне, команда по спасению мира! Шайка анархистов, вот вы кто. Сами думайте, как лагерь охранять, раз вы такие умные!

И снова почти целый день мы провели в пути без всяких приключений. Я дважды просил Джонатана осмотреть местность вокруг – перед тем как выступить утром и вечером, когда мы расположились уже на ночлег рядом с камнем Скроу. Оба раза маг не заметил ничего подозрительного. Утром он увидел лишь одного охотника, что промышлял где-то неподалеку, а вечером засек в горах патруль Сынов Тени. Мы подумали даже, не попытаться ли их догнать, чтобы узнать о судьбе донесения Риголана, но вскоре успокоились. Во-первых, лезть в горы на ночь глядя – самоубийство, а во-вторых, те несколько лиг, что нас разделяли, – небольшое расстояние на равнине, а в горах может понадобиться целый день, чтобы их пройти. Так что мы остались у камня ожидать утра, а с ним, возможно, подкрепления для нашего отряда.

Ведьма, сдержав свое обещание, напоила своим пойлом медведя, и он всю ночь оглушительно храпел, не давая заснуть не только нам, но и Рэглеру – самому нервному из ящеров. Рэглер пытался рычать на медведя, призывая его к порядку. Но ведьмовская скотина, не просыпаясь, лишь перевернулась на другой бок, что-то проворчала во сне и снова оглушительно захрапела. Мои спутники наблюдали эту сценку словно забавное представление, весело хохотали и не могли заснуть еще очень долго. Однако усталость прошедшего дня все же взяла свое, и в конце концов один за другим они засопели в своих импровизированных постелях: Боб и Риголан – в плащах, ведьма – в шкуре зверя, а Джонатан – закутавшись в наши походные одеяла. Мне же по-прежнему не спалось, я даже подумал: уж не наложила ли ведьма на меня какое-то заклятие? Но все же решил, что ведьма здесь ни при чем.

Меня не оставляли в покое мысли о дальнейшей судьбе нашего предприятия и о том, как оно вообще сложилось. «Почему я? – задавал я себе снова и снова этот вопрос. – Никому не известный бард, совершенно незначительный человек и уж точно – не воин. И вот я веду этих людей в далекий северный город на битву с неизвестным нам некромантом. Они спокойно признали меня своим предводителем, хотя каждый понимает, что я веду их, возможно, на верную смерть. Зачем мне все это? Почему я, а не кто-то другой, более достойный, более мудрый оказался во главе этого предприятия?» Ответов на свои вопросы я не находил, а потому беспокойно ворочался, не смыкая глаз. Лишь к утру я забылся коротким, беспокойным сном, решив для себя, что мучиться вопросами нет никакого смысла. Пути назад у меня уже все равно не было.

Глава восьмая,

в которой достойный бард Жюльен со своими товарищами наконец достигают цепи своего путешествия – города Гасенска, обнаруживают его объятым страхом, встречают знакомого торговца Сапазара и понимают, в каком тяжепом положении они оказались

Камень Скроу оказался примерно такой же по размеру глыбой, как и камень Сиу, у которого мы встретились с Риголаном, возможно, даже чуть большей. Не знаю, кто решил, что он похож на голову ящера – просто продолговатая глыба, немного как бы сплюснутая с одной стороны. У этого чертова камня мы проторчали почти сутки.

Мы ожидали подкрепления от кланов Тени до самого утра. Затем начали неторопливо собираться, понимая, что больше уже ждать нечего. Каждый еще надеялся на чудо – все мы находили предлоги еще хоть на несколько минут задержаться у камня Скроу: Боб срочно решил отремонтировать покосивший каблук на сапоге, Риголан тщательно проверял сбрую и седла на ящерах, а Шебе оказались жизненно необходимы какие-то травы. В конце концов все мыслимые и немыслимые предлоги были исчерпаны, светило уже поднялось в зенит, так что дальше оттягивать наше выступление смысла не имело. Риголан, несмотря на свою обычную невозмутимость, с каждой секундой заметно мрачнел. Когда мы уже собрались тронуться в путь, я не выдержал и сказал:

– Да брось, Сын Тени Риголан, не волнуйся из-за этого. В конце концов, может, нетопырь не долетел до места назначения, и они просто не получили твое письмо. Может быть, есть смысл спуститься в подземелья и передать сообщение самому?

– Да! – радостно поддержал меня Боб. – Как это ты раньше до этого не додумался?! Конечно, нужно!..

– Нет! – резко, даже грубо оборвал его Риголан звенящим от гнева голосом. Затем взял себя в руки и проговорил уже мягче: – Нет, с нетопырем все в порядке… Вы, конечно, не можете этого знать, но такого зверя невозможно поймать в подземельях, его нужно вырастить самому с использованием магических ритуалов. А для того чтобы он вырос крупным, сильным, чтобы научился искать дорогу к дому, его необходимо подпитывать собственной жизненной силой. Ты словно бы отдаешь ему часть себя, как мать производит ребенка из своего тела. Я чувствую его, – сказал Риголан и замолчал. Повисла неловкая тишина, так что я решил поторопить эльфа:

– И что?

– Он жив. С ним все в порядке – он сыт и спокоен, – сказал Риголан. – Сейчас он отдыхает. Это значит, что он достиг пункта назначения и передал письмо. И если бы нам хотели прислать подкрепление, оно бы уже было здесь.

Риголан снова замолчал, а мы – вместе с ним. Каждый прятал глаза, так, будто бы это была наша вина, что темные эльфы не пришли нам на помощь. Меня даже встревожило падение боевого духа в моем небольшом отряде.

– Ну хватит! – сказал я. – Нечего из-за этого теперь переживать. Каждый из нас сделал свой выбор: ты, Риголан, – идти с нами, они – дожидаться смерти. Это каждый сам решает для себя, и нечего об этом думать. Все, выступаем. Мы и так много времени потеряли, того и гляди, Аштон догонит.

Эта речь, похоже, слегка взбодрила моих спутников, и мы двинулись в путь. Однако, несмотря на внешнее спокойствие, чувствовал я себя отвратительно. Впятером, даже с учетом боевых зверей и способностей Джонатана, мы явно оказывались в проигрыше. Да, с нами теперь еще ведьма, и не совсем понятно, на что она способна. Пока мы видели только ее лечебные умения, а вот как она себя покажет в бою – трудно сказать. Впрочем, если она сумеет хотя бы отвлечь на время темного мага, мы вполне могли бы справиться с полусотней зомби, а затем уж навалиться и на самого мага. Так что все не так уж и плохо даже без подмоги темных эльфов, рассуждал я. Пускай призрачный, но шанс на победу у нас есть. И потом, как говорил старина Григор, пока ты не потерял самообладания, битва еще не проиграна. Да, я чувствовал себя неуютно, но в панику еще не впал, так что не все потеряно. «Эх, старина Григор! – думал я. – Как мне тебя сейчас не хватает! У тебя всегда для меня находился мудрый совет, а в крайнем случае – веселая песня!»

Вспомнив о веселых песнях Григора, я невольно потянулся к мандолине, взял ее в руки и стал потихоньку перебирать струны. Неплохо бы сейчас сыграть что-нибудь веселенькое, чтобы взбодрить товарищей, решил я и заиграл «Крошку Джуд»:

– Эй, хоп, крошка Джуд! Не гляди сурово!..

Начав довольно унылым голосом, я, как обычно, втянулся и вскоре уже перебирал струны витиеватым перебором, залихватски горланя:

– Эй, Джуд, не балуй! Лучше в щечку поцелуй!

Постепенно лица моих спутников начали светлеть. Боб, как всегда, расслабился первым и вскоре уже подпевал мне, Риголан кривил губы в своей малозаметной ухмылке, Джонатан посмеивался в свою жиденькую бороденку. Даже ведьма и та улыбнулась, слушая мою песню. Когда я закончил, она, смеясь, сказала мне:

– Надо же! Сколько раз слышала эту песенку, но мне и в голову не приходило, что от нее может быть хоть какая-то польза!

– Мой старый учитель говорил, что спеть на деревенской свадьбе куда трудней, чем в доме богатого лорда, – ответил я и снова мысленно обратился к Григору: «Эх, старина! Уж ты бы нашел, что сказать мне теперь!» И словно бы в ответ на мои слова, в голове всплыло давнее воспоминание.

Мы с Григором шли по пыльной грунтовой дороге, таща на себе весь свой небольшой скарб – инструменты, несколько книг, плащи на случай непогоды и немного еды. Дорога нам предстояла долгая, и, как обычно в таких ситуациях, Григор занимался моим образованием – разучивал со мной новые песни, рассказывал мне различные истории. Вот и в этот раз старый бард рассказал мне историю о жадном сборщике налогов, который драл с крестьян налоги в три шкуры, а однажды стребовал недоимку с собственного отца. Естественно, все это происходило при попустительстве государственных чиновников, с которыми сборщик делился излишками собранных денег. Я стал возмущаться:

– Куда это годится?! С такими нужно бороться! Вплоть до того, что идти на большую дорогу и грабить их, устраивать на них засады!

Старина Григор тяжко вздохнул тогда и сказал:

– Сколько раз я буду тебе повторять одно и то же? Каждому – свое, запомни это наконец. Разве ты разбойник, Жюльен? Нет, ты не разбойник, ты – бард. Или по крайней мере скоро станешь им. Вот пусть разбойники грабят на больших дорогах, а твое дело – петь песни, рассказывать людям истории и самому запоминать истории, которые рассказывают тебе люди.

И потом Григор научил меня новой песне – «Скотинка моя», как раз о сборщиках податей, не брезгующих брать мзду. Помимо случая у ворот в Регентролле, мне еще несколько раз приходилось исполнять эту песню в аналогичных ситуациях. И всегда неправедные солдаты или чиновники пугались этой песни как огня, а смех, который песня неизменно вызывала у крестьян и ремесленников, действовал на них как крепкая затрещина. Старина Григор был уверен – бороться с несправедливостью можно и нашим ремеслом, не обязательно брать в руки оружие.

«Ты – бард! – снова услышал я в своей голове голос учителя. – Твое дело – петь песни!» Черт! Как же я сразу не подумал?! Я не смогу одолеть некроманта в бою силой магии или силой оружия, но я могу написать песню, которая позовет на битву других! Пусть я даже погибну, встретившись с темным магом, но песня-то моя останется! И будет звать людей в битву даже после моей смерти!

От этих мыслей я даже повеселел, чело мое разгладилось, и, ударив по струнам, я запел:

Что ж она меня терзает,

Спать мне ночью не дает?!

На кровать с трудом влезаю,

А не то что на нее!

Ненасытная ты баба,

Ты меня не тереби!

Мне часок поспать хотя бы,

Мне совсем не до любви!

Боб громко, заливисто заржал, ведьма посмотрела на меня с легким укором, Джонатан хохотнул, а Риголан изумленно вскинул бровь – эльфы посвящали любви, во всех ее проявлениях, только очень возвышенные, красивые тексты. Но я веселился сам и вскоре заразил своим весельем даже слегка смущенную ведьму и изумленного темного эльфа.

На привалах я отходил от товарищей в сторонку и, перебирая струны, искал подходящий мотив для песни, которую намеревался написать. Хотелось создать что-нибудь сильное, зовущее в бой, так что во всех мелодиях, что приходили в голову, мне чего-то не хватало. По ходу творческого процесса, размышляя о чем попало, я вдруг вспомнил о боевых барабанах орков. В одной из книг я читал, что орки идут в бой под ритмичный грохот барабанов. Почти бессознательно я начал отбивать ногой ритм, словно бы бил в орочий наступательный барабан, и дело пошло.

Далее уже на ходу я все наигрывал на мандолине, мысленно заучивая текст, который успел написать. Мои товарищи стали на меня коситься, и первым не выдержал, конечно, Боб:

– Что, опять магия бардов? Что ты там колдуешь?

Я улыбнулся Бобу и кивнул:

– В общем, да, магия бардов. Но направлена она не на тебя, не волнуйся. Это для крестьян, которые могут встретиться по дороге.

На нашем пути в Гасенск лежали всего две небольшие деревеньки. Я в общем-то не рассчитывал собрать там армию против некроманта, но для меня было важно опробовать песню на людях, посмотреть, как она на них действует. Однако в первой же деревне, которой мы достигли к вечеру, мне сразу стало ясно, что мое искусство здесь не поможет. Деревня встретила нас пустыми улицами – ее жители прятались в своих лачугах, исподтишка за нами наблюдая. То и дело мне удавалось заметить краем глаза быстрое движение у углов зданий, в окошках лачуг. Только в центре поселения на небольшой площадке, предназначенной, очевидно, для общих сборов, стоял рослый плечистый мужчина, подпоясанный широким ремнем, к которому был приторочен тяжелый, грубой работы меч. Когда мы приблизились, он внимательно оглядел нас – без особого любопытства, но с некоторой тревогой во взгляде.

– Я – сельский староста, Хван, – представился мужчина. – Могу ли я узнать, что за путники посетили нашу деревню?

– Я – Жюльен Петит, ученик академии бардов и, так случилось, предводитель этого небольшого отряда, – представился я. – Мы направляемся в Гасенск, где, по нашим сведениям, появился некромант, для того, чтобы сразиться с ним.

У старосты от неожиданности даже челюсть отвисла. Несколько секунд он с изумлением смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого и забыв закрыть рот. Воспользовавшись паузой, я добавил:

– Мы ищем добровольцев, которые пошли бы с нами. Дело очень опасное, но благородное, и касается оно всех обитателей Файерана.

– Нас оно не касается! – поспешно заявил староста. – Мы, конечно, желаем вам удачи, но мы не воины, мы простые крестьяне! Сражаться с некромантами – не наше дело!

– Ошибаетесь, уважаемый! – возразил я. – Это и ваше дело тоже! Потому что, если некромант наберет силу и доберется до вашей деревни, он заберет тех из вас, кого сочтет нужным, – самых сильных и выносливых. И в этом случае судьба их ожидает еще худшая, чем смерть!

– Все равно мы не воины! – отчаянно воскликнул староста. – Какой вам толк от того, что рядом с вами будет стоять ни на что не способный крестьянин?! Мои люди для вас бесполезны!

– Позвольте мне хотя бы обратиться к ним, – сказал я.

– А вы что, здесь видите кого-нибудь, кроме меня? – вымученно улыбнулся староста. – К кому вы собираетесь обращаться?

Тогда, не дожидаясь разрешения старосты, я встал ногами на седло и заговорил так громко, как только мог, обращаясь в пространство вокруг:

– Жители деревни! Я знаю, что вы слышите меня, хотя и боитесь выходить наружу из своих укрытий! Я – бард Жюльен из Абадиллы и со своими товарищами иду в Гасенск, чтобы сразиться с некромантом, который там объявился! Это очень опасный поход, мы все можем погибнуть в этой битве. Но куда опасней просто отсиживаться в своих домах!

Из-за ближайшей хижины выглянул седовласый старик, посмотрел на меня, затем вышел из-за строения полностью, прислушиваясь к моим словам. В другой лачуге в одном из окон показалось чье-то лицо. Воодушевленный этим первым успехом, я продолжал:

– Не думайте, что вы можете спокойно отсидеться в своих лачугах! Если погибнем мы и остановить чернокнижника будет больше некому, он придет сюда! И тогда он возьмет самых сильных, самых здоровых из вас, чтобы сделать их живыми мертвецами и заставить сражаться в его армии! И тогда вы, те, кто сегодня решил отсидеться дома, завтра станете бездушными автоматами, которые будут разрушать собственные дома и убивать своих близких по приказу некроманта!

– Прекратите! Прекратите это говорить! – воскликнул староста, но я его не слушал. Изо всех строений начали выходить люди и самые смелые из них медленно приближались к нам. Я продолжал, опьяненный чувством какого-то восторга, чувством почти что всемогущества:

– Я знаю, что вам страшно, так же как страшно и мне! Но подумайте о том, что ждет вас, если некромант победит! Эта участь – гораздо страшнее! Пусть этот страх заставит вас преодолеть страх перед некромантом! Мы ищем добровольцев для нашего похода. Если кто-то из вас решит пойти с нами, мы примем в свой отряд любого!

И охваченный эйфорией от собственной речи, я схватил в руки мандолину и запел свою новую песню:

Когда ночи покров

Сокрыл его дела,

Мой недруг из гробов

Поднимет мертвые тела.

И двинет равнодушно

Движением руки,

Безмолвных и послушных

Полумертвые полки.

Без жалости, без муки,

Ведомы злом,

Они поднимут руку

На свой вчерашний дом,

На брата, отца или мать —

Им наплевать!

Хозяин велит убивать —

Им наплевать!

Приказы просты,

Глаза их пусты,

Вчера умер он,

А нынче – и ты!

Души – мертвы,

В них навсегда —

Власть Темноты!

И, скованные ужасом,

Сдадутся города,

Их пепел ветер вскружит и

Развеет без следа.

Лишь те не сгинут без вести,

Кто, не забыв отцов,

Сразится против мерзости

Оживших мертвецов!

Без жалости, без муки,

Ведомы злом,

Они поднимут руку

На свой вчерашний дом.

На брата, отца или мать —

Им наплевать!

Хозяин велит убивать —

Им наплевать!

Приказы просты,

Глаза их пусты,

Вчера умер он,

А нынче – и ты!

Души – мертвы,

В них навсегда —

Власть Темноты!

Крестьян собралось уже человек около тридцати, наверное, все население деревушки, и они слушали, затаив дыхание. Глядя в их лица, я видел, что одни стыдливо опускают голову, пряча глаза, а в глазах других загораются огоньки гнева, может быть, гордости. Едва я закончил, раздвинув крестьян, стоявших впереди, к нам шагнул здоровенный парень и обратился к старосте Хвану:

– Я пойду с ними, отец!

«Премьера удалась!» – радостно подумал я.

– Нет! – истерично закричал староста. – Никуда ты не пойдешь!

По рядам крестьян прошло шевеление, какой-то тихий ропот, и староста испуганно обернулся.

– Что?! – закричал он, обращаясь к своим людям. – Что?! А кто из вас отпустит с ними своего сына?!

– А кто остановит твоего сына, если он станет зомби?! – выкрикнул кто-то из задних рядов. Староста начал вертеть головой, выискивая взглядом крикуна. Предчувствуя назревающие неприятности, я спрыгнул со спины Оррил на землю и сказал:

– Так, давайте поговорим спокойно!..

Крестьяне так и не договорились, отпускать с нами своих парней или нет, хотя спорили ожесточенно, чуть ли не до драки. Видя такое дело, я сказал, что не тороплю их, пускай подумают по крайней мере до утра. А пока неплохо бы устроиться на ночлег. Обитатели деревни хотя бы перестали нас бояться, завели наших зверей под навес и пригласили нас за стол. Точнее, староста пригласил нас за стол в своем доме – самом просторном из всех жилищ в деревне, где не только мы смогли разместиться за столом, но и несколько крестьян стали у стен, а другие заглядывали в окна. Странная это была трапеза – на виду у всей деревни.

– Вы не подумайте, что я поддерживаю некроманта, – прикладывая руки к груди, говорил староста. – Я ненавижу этих гробокопателей всем сердцем! Но Итон – еще совсем мальчик! Он – мой единственный сын. Если я его потеряю, как мне дальше жить?

– А если он станет живым мертвяком, ты его не потеряешь?! – запальчиво спросил главный оппонент Хвана – высокий худой мужчина в годах, но с огненно-рыжими волосами, такого же цвета бровями, усами и бородой.

– Замолчи, Александер! – прикрикнул на него староста, но Александер огрызнулся:

– Ты мне рот не затыкай! Всю жизнь ты не во что не влазил, всегда был в стороне от всего! И теперь думаешь отсидеться!

– Да, думаю! – с чувством выкрикнул Хван. – Некромант здесь задерживаться не будет, придет и уйдет – можно будет в лесу отсидеться!

– Всю жизнь будешь прятаться?! И нас, как зайцев, по лесам гонять?! – возмутился Александер, и его поддержало еще несколько голосов. – Ты совсем уже всякую совесть потерял, Хван! Ты забыл лицо своего отца! А наши предки здесь удержались не просто так – им много раз приходилось за оружие браться!

Послышалось еще несколько одобрительных голосов. Им возражали. Дискуссия набирала обороты, а мы тем временем спешили быстрее закончить эту странную трапезу на фоне выяснения отношений с крестьянами. Проглотив последнюю ложку похлебки, я встал, поклонился Хвану, поблагодарил его за ужин. А затем сказал:

– Решение принимать вам, но я хочу, чтобы вы поняли – сегодня мы можем победить некроманта, он еще слаб. У него только около пятидесяти зомби, и с ними мы можем справиться. Если мы сегодня проиграем эту битву, завтра у него может оказаться сто, двести, тысяча воинов – и тогда его уже никто не остановит. Лично я считаю, что для любого из нас лучше пасть в этой битве, чем увидеть то, что будет после победы некроманта. Я понимаю ваши чувства к своим детям, но подумайте хорошенько, что будет большим милосердием для них – смерть в бою или жизнь после смерти?

Вокруг воцарилась тишина. Хван отводил от меня взгляд и нервно кусал губы, Александер торжествующе смотрел на него, скрестив руки на груди.

– Завтра утром мы уйдем в Гасенск и скорее всего разместимся там в крепости, – продолжил я. – Если кто-то из вас захочет к нам присоединиться – вы будете знать, где нас найти. А сейчас извините, но нам нужно отдохнуть перед дорогой.

Хван молча кивнул и повел нас во внутреннюю комнату, где для нашего отряда был устроен ночлег. Пол здесь застилали мохнатые звериные шкуры, на которых должны были расположиться мы, мужчины, вчетвером, а для Шебы Хван застелил ложе. Пожелав нам спокойной ночи, староста ушел, и, едва за ним закрылась дверь, спор между крестьянами возобновился. Я вздохнул и улегся на шкуры.

– Во всяком случае, – потягиваясь и закрывая глаза, пробормотал я, – песня мне удалась!

– Да уж! – буркнул Боб.

– А среди магов бытует мнение, что магия бардов – самая беспомощная, да беспомощная, – задумчиво проговорил Джонатан, усаживаясь рядом со мной. – А ведь ни один маг не может сделать того, что сегодня сделал ты, юный бард!

– Правда? – уже погружаясь в сон, спросил я удовлетворенно.

– Правда, – подтвердил Джонатан, – да, правда. Маг может подавить волю человека, может одурманить его и заставить выполнять свои приказы. Но зажечь сердце, да, зажечь, так, чтобы человек сам пожелал помочь, маг не может. Не может, нет, – укладываясь рядом со мной, бормотал Джонатан.

– Каждому – свое, – засыпая, проговорил я или подумал, что проговорил, потому что в следующую минуту я уже провалился в темноту, в беспокойное царство сна.

Сон, который приснился мне в эту ночь, был и страшным, и странным одновременно. Я шел по какой-то долине в форме чаши, окруженной лесом, ставшей в недавнем прошлом полем брани. На этом поле лежали десятки, если не сотни тел, пробитых стрелами, изрубленных мечами, изорванных когтями и клыками – люди, эльфы, орки, – все они были здесь мертвые. Я брел по этому полю, смотрел на мертвые тела и узнавал их. Вон лежит староста Хван, а там – рыжий Александер. Я хотел подойти к ним, закрыть их глаза, смотрящие в голубое небо над полем битвы, но не мог. Какая-то сила гнала меня дальше и дальше, ко все новым телам, в которых я снова и снова узнавал знакомых мне людей. Могучее тело Боба, изрубленное, словно в лавке мясника, а далее – тело, лежащее лицом вниз, завернутое в магический халат Джонатана, с судорожно сжатой на магическом посохе рукой. Я хочу подойти к Бобу, но не могу, словно бы мощный порыв ветра толкает меня в спину, и я иду дальше.

Риголан. Придавленный телом гиганта Шроттера, изрубленного боевой секирой, Сын Тени лежит с неестественно вывернутым торсом. Мужественное бледное лицо темного эльфа обезображено – из левого глаза торчит обломок толстой арбалетной стрелы. И еще дальше – Шеба. Она лежит навзничь, раскинув руки, ветер треплет волоски шкуры на ее плечах, а на горле ведьмы зияет страшная рана, словно бы гортань вырвана острыми зубами. И вдруг мой взгляд помимо моей воли резко перемещается вверх, и на холмике впереди я вижу худощавую, высокую фигуру в черном камзоле и с серебряной цепью на груди. Я не могу разобрать черт лица этого человека, они словно бы плывут перед глазами. Я вижу лишь его огромные и печальные голубые глаза.

– Видишь, что ты наделал? – негромко произносит глубокий сильный голос.

Я проснулся от собственного крика. Страх удушающими волнами накатывал на мой мозг. Мои товарищи повскакивали, зажгли свечу, Джонатан стал трясти меня за плечо, повторяя:

– Что случилось, бард? Что случилось?

Сердце бешено колотилось, самым первым моим побуждением было вскочить и выбежать в дверь, бежать куда глаза глядят. «Григор! – мысленно закричал я, словно бы призывая на помощь дух своего учителя. – Григор! Помоги мне!» И почти сразу перед глазами промелькнуло лицо старого барда, который, улыбаясь, говорил: «Пока ты не потерял самообладания, битва не проиграна!»

Эти слова подействовали словно бочонок холодной воды, опрокинутый мне на голову. Стоп. Успокоиться, взять себя в руки. Мои товарищи рядом со мной, я в безопасности. Бояться мне нечего. Это мой враг хочет, чтобы я испытывал страх! Мой враг? Конечно! Мой враг!

– Что случилось? Что случи… – теребя меня за плечо, продолжал спрашивать Джонатан, когда я развернулся, схватил его за плечи и заглянул ему в глаза, резко оборвав его вопрос.

– Нет, ты боевой маг! – тут же отпуская Джонатана, с сожалением сказал я и осмотрелся. Надо мной стояли, склонившись, Боб, Риголан и Шеба. На их лицах без труда читалось убеждение, что бард в конце концов сошел с ума. – Шеба! – воскликнул я. – Ты можешь заглянуть в мое сознание?!

– Что? – удивилась ведьма.

– Ты можешь заглянуть в мое сознание? – повторил я вопрос. – Ты можешь определить, входил кто-то в мой разум или нет?

Шеба поняла, бросилась к своей сумке и стала в ней что-то быстро искать. Затем вернулась с каким-то растением в руке.

– Дайте свечу! – сказала она, и Боб поднес ей свечку. Шеба подожгла полузасохший стебелек, но гореть он не хотел, тут же погас и начал коптить. Ведьме только этого и надо было.

– Сейчас будет щипать глаза, – сказала она, – но старайся держать их открытыми. Смотри на меня. – И с этими словами ведьма подула на тлеющий стебелек. Дым от ее дыхания полетел прямо мне в глаза, от чего они тут же наполнились слезами. Изо всех сил я старался не смыкать век, хотя это было трудно. Шеба начала шептать какой-то заговор, что-то непонятное: «Склонись, вражья сила, куда б ни носило, следы покажи, про все расскажи», – или что-то в этом духе. Секунд десять, которые длились, казалось, целую вечность, я ничего не слышал, кроме этого бормотания. Затем и вовсе повисла тягостная тишина. Выждав еще несколько секунд, я нетерпеливо спросил:

– Ну?!

– Да, он был в тебе, – тихо проговорила ведьма. – Нашептал сон?

– Нашептал? – переспросил я. – Не знаю, что он там делал, но сон мне приснился – тот еще сон. Бр-р! Страшилка! – проговорил я, растирая глаза кулаками.

– Эй, у вас там все в порядке?! – послышался из-за стены голос Хвана.

– Все нормально, господин староста! – прокричал я. – Извините, что побеспокоили!

На рассвете мы ушли из деревни, и провожать нас снова вышли почти все ее жители, может быть, за исключением детей. Они все еще не приняли решения – отправлять с нами своих парней или нет, но обещали определиться в течение двух дней. Из деревеньки послали гонца в другое селение неподалеку, для того чтобы провести совместный совет двух поселений. Крестьяне договорились, что решение, которое примет этот большой совет, и будет окончательным.

На нашем пути к Гасенску лежала еще одна деревня, и я готовился дать в ней представление вроде вчерашнего. Ночной кошмар было выбил меня из колеи, и я сначала решил не петь – довольно тоскливо себя чувствовал. Но потом передумал.

– Раз он может входить в мое сознание, значит, он и наблюдать за нами может! – вдруг осенило меня. Прямо на ходу, верхом на Оррил, я начал рассуждать вслух, так, чтобы мои товарищи слышали меня: – А раз может наблюдать, вполне вероятно, что он видел, какое впечатление песня произвела вчера на крестьян. И испугался! Вот почему он вчера ночью «нашептал» мне этот сон! Он хотел выбить меня из колеи, испугать, заставить отступиться! – едва не кричал я в озарении, чувствуя себя так, словно бы открыл по меньшей мере фундаментальный закон природы. – А значит, я должен во что бы то ни стало продолжать петь! Значит, я все сделал правильно!

«Эх, старина Григор! – подумал я. – Что бы я без тебя делал?! В который уж раз ты спасаешь мою шкуру, даже теперь, когда тебя нет рядом!» Но вслух сказал совсем другое:

– Кстати, Шеба, ты не могла бы определить, откуда он пришел? С какой стороны он «нашептал» мне этот сон?

– Я думала об этом, – кивнула ведьма. – Точно определить это невозможно, но по ощущениям – откуда-то с востока.

Я задумался. Направление на Гасенск, которого мы теперь и придерживались, – северо-восток. В принципе ведьма могла и ошибиться, не так уж велика разница, тем более в таком тонком деле. А с другой стороны, некромант не мог разместиться в самом Гасенске – где он там будет прятать своих зомби? Нет, его база скорее всего довольно далеко от города, чтобы спокойно можно было проводить магические ритуалы где-нибудь в глуши. Если, конечно, он еще не выступил на Гасенск и не взял его штурмом. Будем надеяться, еще не взял.

Вторая деревня оказалась еще меньше первой и еще более напуганной. Мы пробыли здесь недолго – я снова произнес примерно ту же речь, что и в деревне Хвана, спел свою новую песню и рассказал о нашей первой встрече с крестьянами, ничего не утаивая. Постепенно люди и здесь немного отошли, как-то оживились и решили принять участие в большом совете двух деревень, о котором я им рассказал. Прямо при нас они начали торопливые сборы, собирая в узлы свой небогатый скарб и готовясь к выступлению в деревню Хвана. Происходило это настолько поспешно, что больше напоминало бегство, чем плановую экспедицию. Мы не стали дожидаться окончания этого действа и пошли дальше, рассчитывая еще до заката достигнуть Гасенска.

– Во всяком случае, планы некроманта мы уже поломали – ему не удалось сохранить свое существование в тайне! – радостно заявлял я, обращаясь прежде всего к ведьме, которая ехала передо мной. – Шеба, скажи, ведь я молодец?!

– Ты хвастун, бард, – высокомерно заявила ведьма. – Ты хвастун и болтун. И вообще – пустой ты человек. Не могу понять, почему боги именно тебя выбрали для этой миссии? Наверное, у них такое своеобразное чувство юмора.

– Да уж с чувством юмора у них все в порядке! – горячился я. – Особенно они похохотали, когда писали твою судьбу, охотница за жабами! Это ж додуматься еще надо – верхом на медведе лягушек ловить! Обхохочешься!

Ведьма презрительно надула губы, глянула на меня свысока, бросила короткое:

– Холоп! – и отвернулась. До самого Гасенска мы с ней больше не разговаривали.

Гасенск в лучах заходящего светила в тот день, когда мы наконец достигли этого городка, представлял собой место скорби. На улицах не было ни единой живой души, даже бродячих собак не было видно. Ветер с моря гнал по улицам маленькие смерчики пыли и хлопал отвязанными ставнями, незакрытыми калитками дворов. Лишь очень немногие дома стояли наглухо запертыми, и, возможно, в них скрывались люди. Во всех же остальных двери были раскрыты нараспашку, и ветер теребил разбросанные повсюду следы поспешного бегства людей из жилищ: обрывки одежд, всяческую утварь, постельные принадлежности – все, что люди бросили прямо на улице, спасая свои жизни.

Мы двигались по единственной улице Гасенска, в которую перешла лесная дорога, и некому было нас окликнуть, остановить. Мне уже начало казаться, что мы опоздали и город уже захвачен и разорен некромантом и его ордой. Однако когда в конце улицы показался частокол крепости, очевидно, часовой, заметивший наше приближение, ударил в гонг, и где-то за частоколом послышался звук трубы, играющей тревогу.

– По крайней мере хоть кто-то выжил, – философски заметил я.

Мы приблизились к стенам крепости и остановились в некотором отдалении. Над частоколом показалась голова в шлеме, потом еще одна и еще. Человек семь-восемь воинов рассматривали нас какое-то время, а затем один из них спросил:

– Кто такие?

– Бард, молотобоец, Сын Тени, маг и ведьма, – коротко представил я всех членов отряда. – Мы пришли сразиться с некромантом, который появился в ваших местах. Но сначала хотели бы увидеть вашего старшину Хайдрика.

Несколько секунд висела абсолютная тишина, и мы имели возможность наблюдать, как разом округляются глаза сразу семерых человек. Затем один из них обернулся и прокричал куда-то за спину:

– Хайдрик! Здесь какие-то сумасшедшие пришли убить некроманта! Говорят, что ты им нужен!

Уже через минуту над частоколом торчало как минимум десятка три голов, и все эти головы откровенно разглядывали нас, будто мы были какие-то особенно диковинные уроды в кунсткамере.

– И чего вы хотите от меня? – спросил Хайдрик, после того как позволил нам войти в крепость и проводил в свою комнату.

– Помощи, – пожав плечами, ответил я, – чего еще мы можем хотеть от вас?

– Хотите, чтобы я вывел своих людей против мертвяков? – переспросил бородач-Хайдрик. – Чтобы они полегли все до единого?

– Если некромант придет сюда… – начал я, но потом поправился: – Когда некромант придет сюда, вы и так поляжете все до единого. Причем без всякой пользы. Более того, некоторые из вас наверняка пополнят армию некроманта, – снова, как и крестьянам, начал объяснять я ветерану положение вещей. – А так по крайней мере ваши люди упокоятся с миром.

– Ага, упокоятся! – воскликнул в раздражении Хайдрик. – Я уже упокоил с миром целый гарнизон! А они восстали из мертвых и напали на своих же товарищей!

Хайдрик был невысок ростом, но коренаст, с небольшим брюшком и слегка кривоватыми ногами. Лицо его украшал лиловый шрам, рассекавший правую бровь наискосок – от лба и до щеки. Этот человек не был похож на труса, но сейчас он боялся, и это было заметно.

– Кроме того, вы еще не все знаете! – продолжал Хайдрик, все больше волнуясь. Теперь он нервно вышагивал от стены и до стены своей комнаты, заложив руки за спину. – Вчера мои люди видели нечто странное… Человек… – начал Хайдрик, запнулся и махнул рукой, – какой там человек – мертвец! С открытой раной на шее, но шел спокойно, словно у него все было в порядке. Когда в него выпустили стрелу, он так быстро отскочил в сторону, что часовой даже толком не разглядел его движения. Часовой этого… этого знал – местный ремесленник, пьяница, никчемный, но тихий был человек. А теперь, когда в него пустили стрелу, он дико захохотал и крикнул: «Не попал!» А затем одним махом с середины улицы перепрыгнул забор ближайшего дома и исчез! Я бы сам в это ни за что не поверил, – горячился Хайдрик, – и посадил бы солдата на гауптвахту за такой рассказ! Но кроме него все это видели еще трое, и они повторили его рассказ слово в слово! Знаете, за последние месяцы я здесь увидел столько необычного и страшного, сколько не видел за всю прежнюю жизнь. Так что я верю своим солдатам! А этот мертвяк, он похуже даже мертвого Габровски будет!

У меня в животе сделалось как-то нехорошо. Это новое обстоятельство, о котором теперь рассказывал Хайдрик, никак не входило в мои расчеты. Все еще надеясь, что я чего-то не понял, я обернулся по сторонам и встретился глазами с Риголаном. Сердце мое упало.

– Вампир, – сказал Риголан, подтверждая ужасную догадку, посетившую меня.

– Они что, существуют? – тупо спросил я эльфа. С учетом только что рассказанного Хайдриком вопрос, конечно, был дурацкий.

– Выходит, что да, – кивнул головой Сын Тени.

– Я же тебе говорил, Боб-молотобоец, – вдруг подал голос Джонатан, – что зомби – это еще не самое страшное.

Легенда о существовании вампиров – часть истории некромантов, но столь темная и неподтвержденная, что я даже не стал о ней упоминать, когда рассказывал историю некромантии своим товарищам. Считалось, что, когда колдуны короля Бракса начали проводить эксперименты, в соответствии с описаниями и советами «Некрономикона», они попытались использовать для создания зомби не только яды, как предлагал Чернокнижник, но и болезни. Якобы некромант Мрокс, на котором впоследствии оборвался след «Некрономикона», предположил, что в зомби можно превратить человека, заболевшего болезнью, поражающей мозг и вгоняющей человека в кому. Ни тогда, ни теперь о природе болезней лекари и колдуны не знали многого. Но Мрокс предполагал, что человека можно специально заразить болезнью, если ввести ему в сосуды кровь больного человека. Якобы Мрокс начал эксперименты над людьми, пытаясь вызвать у них воспаление мозга. И вот в ходе этих экспериментов будто бы после множества неудач и гибели десятков пленников, с которыми экспериментировал некромант, один из подопытных показал странный результат. Он выжил, но с ним стало что-то происходить. Его охватывали приступы беспокойства, во время которых он начинал прыгать и биться в кровати с нечеловеческой силой. Успокоить больного можно было только одним способом – вколов ему дозу свежей человеческой крови. Якобы так, в ходе неудачного эксперимента, был создан первый вампир. Однако единственное место, где эта легенда упоминается, – это комментарии барда Иксена к истории некромантов. Сам же бард и писал, что ни один письменный источник о вампирах не упоминает, что это всего лишь устная легенда, живущая на востоке Северных графств. То есть как раз там, где мы теперь находились.

Я почувствовал, как меня охватывает паника. Некромант был готов к встрече с нами. Помимо зомби он располагал еще и вампирами, которых я еще пять минут назад считал не более чем страшноватой легендой. Похоже, ситуация ухудшается с каждым часом. И если раньше помощь темных эльфов, на которую мы так рассчитывали, казалась мне весьма желательной, но не обязательной для выполнения нашей миссии, то теперь выходило, что без помощи нам просто крышка. Сколько у нашего врага вампиров? Один? Пятеро? Десяток? Если они действительно прыгают с места на двадцать шагов, как рассказывает Хайдрик, нам и с одним-то управиться будет нелегко, не говоря уже о целом отряде вампиров.

– Ты что-то знаешь о вампирах, Джонатан? – обернулся я к старому магу. – Ты знал, что нам с ними придется встретиться, когда я заговорил о рыбе хлокхан?

– Один из знакомых магов уверял меня, да, уверял, – в своей обычной манере заговорил Джонатан, – что однажды столкнулся с вампиром. Он говорил, что сумел его победить, хотя тот был физически очень силен и мог с легкостью перепрыгнуть через всадника на элефантусе. Мой знакомый маг сковал вампира особо сильным заклинанием «Оцепенение», но тот все равно бился, хотя с места сдвинуться не мог. Маг начал задавать ему вопросы, и вампир стал торговаться – согласился ответить на некоторые, если потом маг его отпустит, да, отпустит. Маг согласился…

Вампир поведал магу, что он – плод неудачного эксперимента: что-то произошло с его кровью, и теперь она уже не греет вампира, она стала бледно-фиолетовой, что только выпив живой крови – человека ли, зверя, – вампир на какое-то время обретает покой. А затем он снова начинает мерзнуть, беспокоиться и слабеть, если долгое время не удается выпить крови. Вампир утверждал, что живет на свете уже более ста лет – почти пятьдесят он прожил еще человеком, а затем еще столько же – вампиром. За пятьдесят лет до встречи с магом его укусил другой вампир, выпил из него довольно много крови. Вместо того чтобы в мучениях умереть, укушенный более месяца провалялся в бреду, а затем, очнувшись в одно утро, почувствовал, что мир изменился. По словам вампира, лишь один из ста—ста пятидесяти человек, укушенных им, становился вампиром. Остальные в мучениях умирали. Чтобы не привлекать к себе внимания, вампиры постоянно путешествовали, не задерживаясь на одном месте, не убивая в одном месте более двух-трех человек. К счастью вампиров, укушенный почти сразу, в течение получаса-часа, впадал в болезненный бред и уже не выходил из него до самой смерти или перерождения. Так что рассказать о них было некому.

Впрочем, вампиры вполне могли питаться и кровью зверей, чем и занимались. Кровь им требовалась примерно три-четыре раза в год, когда ее употребление становилось необходимым, иначе кровососы начинали слабеть. И тогда они предпочитали именно людскую кровь – она давала больше сил. Если же регулярно пить кровь животных, особенно свиней, вампир не только не слабел, он постоянно находился в отличной форме.

Напившись крови, он чувствовал невероятный прилив сил и готов был прыгать по стенам зданий – в нем просыпалась нечеловеческая сила. Поэтому вампиры охотились за кровью постоянно – она делала их сильнее. По словам пойманного вампира, кровососов было немного – всего пять—семь, известных ему. О троих рассказывал тот, кто сам сделал его вампиром, еще двое «переродились» благодаря самому пленнику. Вампиры не держались друг за друга, предпочитали путешествовать поодиночке. Но по возможности предупреждали друг друга об опасности. Одной из опасностей был Хозяин.

Хозяин, по всей видимости, некромант, преследовал вампиров, чтобы поставить их перед выбором – либо повиноваться ему, либо умереть. Вампиры не желали никому повиноваться, поэтому бежали от Хозяина. Сражаться с ним вампиры не смели – у Хозяина была некая плеть, которая мгновенно сбивала вампира с ног и лишала его сил.

Маг хотел было еще порасспросить вампира, но тот сказал, что и так уже многое поведал, так что пора его отпустить. Едва маг снял с вампира чары, тот бросился на мага. Чародею пришлось испепелить вампира. В результате у него не осталось никаких доказательств своего рассказа, и он боялся делиться им хоть с кем-то, дабы не стать посмешищем среди магов. Однако Джонатану он открылся. Старый маг выслушал его с сомнением, но насмехаться не стал. А еще через какое-то время Джонатан узнал, что маг, поведавший ему эту историю, погиб от странной болезни, промучавшись в бреду около месяца. Кроме того, на шее сзади у мага была рваная рана, будто его укусил зверь. Джонатан понял, что история мага была правдивой.

– Я пытался их искать, да, искать, – покивал сам себе Джонатан, – но мои поиски не увенчались успехом. Ни одного вампира я так и не встретил. Зато теперь, похоже, удастся с ними познакомиться! – радостно потер ручки наш боевой маг.

– Во всяком случае, их не должно быть много, – подвел итог Риголан. – Если только один из сотни укушенных становится вампиром, едва ли они плодятся быстрее, чем люди. Пусть триста лет назад появился первый вампир, за это время он мог создать не больше десятка себе подобных. Затем еще каждый из них какое-то количество создал… Едва ли их было больше сотни, даже если допустить, что они живут по триста лет. В чем я лично сомневаюсь. Даже если Хозяин, о котором говорил вампир, – это наш некромант, сколько он мог собрать вампиров? С десяток? Два десятка? При условии, что они рассеяны по всему Файерану и, насколько я понимаю, не горят желанием ему служить. Кроме того, – продолжал Сын Тени, – судя по всему, они подчиняются магическим воздействиям почти так же, как люди. А это значит, что мы сможем их уничтожить.

– О чем вы здесь говорите?! – изумился Хайдрик, все это время находившийся рядом с нами и слушавший историю вампиров. – Вампиры?! Настоящие вампиры?! Два десятка вампиров?! И вы собираетесь с ними сражаться?! И вы собираетесь позвать с собой моих людей?! Да вы точно сумасшедшие!

– Спокойно, старшина! – похлопал его по плечу Боб. – Ты разве не слышал? Их можно убить.

– Если вам недороги ваши жизни, идите и сражайтесь с этими мертвецами! – кипятился Хайдрик. – А мои люди останутся в крепости и будут молиться!

– Ха! – громко выкрикнула ведьма, язвительно улыбаясь. – Два раза – ха! Молитва – это как раз то самое, что тебя теперь спасет, Хайдрик! Ха! Воин, который собирается молиться вместо того, чтобы взять в руки меч, это действительно забавно! Ты меня развеселил, воин! Ха-ха!

Хайдрик смутился под насмешливым взглядом Шебы, отвел глаза. Не глядя на нас, он произнес:

– Я не могу приказать своим людям идти с вами. Хотите попробовать их уговорить – что ж, попробуйте! Только сначала расскажите им всю правду о вампирах!

С этими словами, так и не обернувшись к нам, Хайдрик вышел из своей комнаты, оставив нас одних.

– Что будем делать? – спросил Риголан, обращаясь будто бы ко всем сразу, но глядя на меня. Вскоре и все остальные обратили ко мне свои взоры. Секунду поколебавшись, я ответил:

– Будем говорить с его людьми, – и, перевесив мандолину со спины на грудь, вышел из комнаты. Мои товарищи двинулись за мной. Едва мы вышли из здания казармы, я сразу понял, что Хайдрик успел что-то сказать своим людям, подготовить наше выступление. Воины и просто горожане, которые укрывались в крепости от опасности, стояли полукругом и выжидающе смотрели на дверь, из которой мы теперь появились. Едва я ступил во двор крепости, как всей кожей ощутил на себе взгляды этих людей – нахмуренные, неприветливые. Без всякого вступления я ударил по струнам и запел:

Когда ночи покров

Сокрыл его дела,

Мой недруг из гробов

Поднимет мертвые тела…

Люди слушали настороженно, кто-то презрительно кривил губы, кто-то прятался за спинами товарищей. Но были и такие, что крепче сжимали кулаки и клали руки на рукояти своих мечей. Впрочем, когда я закончил, аплодисментов не последовало. Люди по-прежнему настороженно молчали.

– Мы пришли сюда остановить некроманта, – сказал я тогда. – Мы с самого начала знали, что это будет непросто, но теперь мы знаем, что это будет очень тяжело. Помимо зомби, о которых мы догадывались уже давно, у некроманта, похоже, есть

еще и вампиры, убить которых намного тяжелее. Когда мы шли сюда, мы знали, что некроманта нужно остановить, пока он не набрался сил и не превратил весь Файеран в царство мертвых. Теперь мы знаем, что у нас осталось совсем немного времени – может быть, всего несколько дней – до тех пор, когда его уже никто остановить не сможет… Вы можете сидеть здесь и ждать, когда он придет за вами, чтобы сделать вас солдатами своей армии. Можете пойти с нами, чтобы сразиться с ним и победить. Или умереть – с мечом в руках, обычной человеческой смертью…

В общем, я говорил им почти все то же самое, что уже дважды рассказывал крестьянам. Пока я выступал со своей речью, мне в голову пришла мысль, что скоро я ее выучу наизусть и буду произносить не задумываясь, словно какую-нибудь балладу. Люди, которые слушали меня, не торопились отвечать. Я, впрочем, ничего другого от них и не ожидал. Дадут ли какой-то результат мои речи, не дадут – я сделал все, что мог. И если завтра-послезавтра мне придется сложить голову в бою с этим поганым некромантом, я закрою глаза спокойно.

– …Я понимаю, что еще несколько часов назад вы и не помышляли о таком, – продолжал я. – Мы не будем вас торопить. На рассвете мы уйдем искать логово некроманта. У вас есть время определиться – идти с нами или нет.

Мы попросились у Хайдрика устроиться на ночлег. Отводя глаза, ветеран сказал, что казармы у него забиты до отказа и что ночлег он может нам предоставить только в одной из конюшен, ныне пустующих. Причем только вместе с нашими животными – размещать ящеров и медведя рядом с лошадьми Хайдрик отказался наотрез. Что ж, мы не стали вступать в дискуссию со старшиной, поблагодарив его и за это. Как мне представлялось, мы внесли смятение в его солдатскую душу. Да, он был испуган, он жил с ощущением тяжести в груди – страх гнал его вон из города, но долг заставлял оставаться в Гасенске. Он нашел было решение – запереться в крепости и пережидать. А тут явились мы и предложили выйти, чтобы встретиться с врагом в поле. Хайдрик, похоже, просто растерялся.

Нам не привыкать было ночевать в походных условиях. Разведя зверей по разным углам и собрав себе постели из соломы, мы улеглись спать, завернувшись в плащи. А наутро, хотя солнце было уже высоко, мы проснулись от странной тишины – со двора не было слышно никаких звуков. Риголан выглянул из ворот конюшни и вернулся к нам, кривя губы в саркастической усмешке:

– Только двое постовых у ворот и более – ни души. Похоже, торжественных проводов на битву не будет.

Действительно, крепость словно вымерла. Все время, пока мы седлали своих зверей и собирались в путь, никто так и не показался во дворе крепости. Лишь часовые у ворот старательно делали вид, будто бы что-то высматривают на улице. Я лишь пожал плечами и направился к воротам крепости, ведя в поводу Оррил.

– Постойте! – услышал я и, обернувшись, увидел Хайдрика, спешащего к нам от казармы. Я остановился. – Не держите зла на меня, – подойдя ближе и протянув руку, сказал старшина. – Я всю ночь не сомкнул глаз, размышляя о ваших словах. Поймите, я не могу приказать своим людям идти с вами. Но я даю вам слово – если хотя бы два-три добровольца решатся идти за вами, я пойду вместе с ними!

Хайдрик действительно выглядел уставшим и осунувшимся, под глазами залегли круги, но сами глаза горели решимостью – он принял решение. Я пожал протянутую руку и сказал:

– Спасибо старшина. Хотя бы за надежду.

– Куда вы отправитесь? – спросил Хайдрик.

– На восток, – ответил я. – Некромант где-то там среди болот. Я уверен в этом.

Мы вышли из города и направились на восток по петляющей среди болотцев и луж грунтовой дороге. С каждой сотней пройденных шагов становилось все ясней – направление выбрано верно. То и дело попадались нам навстречу следы разорения, оставленные армией мертвых, – разграбленные и изломанные повозки, трупы животных, иногда трупы людей. Из всего увиденного я сделал вывод, что некромант стремится брать людей в плен, а не убивать. Достигнув какого-то хуторка, мы увидели сгоревшие строения, посреди одного из пепелищ торчала в небо толстая каменная труба кузнечной печи. Я догадался, что это тот самый хутор, где жил кузнец, которому Хайдрик заказал то злополучное оружие.

На вершине трубы находилось что-то, напоминающее темный ком не то из перьев, не то из тряпок. Приблизившись, я разглядел, что это некое живое существо – то ли птица, то ли какая-то горгулья. Я вынул меч, Риголан поднял арбалет, ведьма и Джонатан – посохи, а Боб взмахнул своим молотом, легко, словно бы разминая руку.

Оказавшись у сгоревшей кузницы совсем рядом, я увидел, что на трубе на корточках, поместив руки меж расставленных ног, сидит человек. Знакомый мне человек. Этим человеком был не кто иной, как торговец Салазар, с которого и начался этот поход в Гасенск. Салазар улыбнулся мне как старому знакомому и сказал:

– Приветствую тебя, о достойный бард!

Глава девятая,

в которой отряд достойного барда Жюльена вновь обретает надежду и встречает дракона Фархилоаноэна, чье имя на драконьем языке означает «яркая звезда, сияющая во мраке ночи»

– Салазар! – воскликнул я удивленно. – Что ты там делаешь?!

Словно бы и не слыша моего вопроса, продолжая улыбаться, Салазар заговорил каким-то журчащим голосом, словно бы мурлыкая как довольный кот:

– Достойный бард сдержал свое обещание! Достойный бард обещал отправиться в Гасенск, и он дошел до Гасенска! Более того, он пошел дальше и встретил на своем пути Салазара! Салазар должен бы радоваться тому, что встретил барда, но сердце Салазара преисполнено печали! Слишком долго бард собирался в дорогу, слишком долго бард находился в пути! А бедный Салазар за это время успел переродиться и стать рабом Хозяина!

– Он – вампир! Вампир! – пронзительно закричала Шеба, вскидывая свой посох, хотя и без этого крика всем уже стало очевидно, что Салазар перестал быть человеком. Риголан вскинул арбалет и выстрелил, Джонатан начал раскачиваться и бормотать заклинание, а Боб взмахнул кувалдой и прошептал:

– Ну-ка, иди сюда, кровосос!

С невероятной для его тучного тела ловкостью Салазар соскользнул с трубы, повис на ней, зацепившись руками за край, стрелы Риголана просвистели над ним, и купец-вампир тут же занял прежнее положение на трубе.

– Да, Салазар теперь – Живущий во Тьме! – прокричал он, продолжая улыбаться. – Хозяин даст Салазару вечную жизнь и позволит пить кровь! Салазар выпьет кровь барда и станет таким же веселым и смелым, как бард! Ха!

Посох ведьмы произвел какой-то звук, словно бы лопнула туго натянутая струна – «бамс!» – и из трубы выскочили три обезумевшие летучие мыши. Они метнулись в одну сторону, в другую, а затем набросились на Салазара, пытаясь выгрызть ему глаза. Вампир без всякой подготовки совершил немыслимый прыжок – одним движением он перепрыгнул с трубы на остаток стены кузни шагах в десяти слева от него, а оттуда – еще один прыжок на крышу чудом уцелевшего сеновала. Тут же летучие мыши погнались за ним следом, огненный шар, выпущенный Джонатаном, снес верхушку трубы на целый локоть, а стрелы Риголана проследили путь вампира – две пронеслись над трубой, еще две вонзились в стену, на которой он сидел, еще две – в крышу сеновала. Боб, стукнув Рэглера пятками по бокам, размахивая над головой молотом словно легкой саблей с криком «Бей кровососов!» помчался к сеновалу. Я опустил руку с уже занесенным для броска ножом.

– Стой, Боб, стой! – закричал я, понимая, что, если Боб окажется между нами и Салазаром, мы не сможем стрелять в вампира. Но было поздно.

Боб с разгону ударил молотом по одной из подпорок сеновала, подпорка сломалась, словно спичка, и крыша, на которой сидел на корточках Салазар, покосилась. Вампир тут же прыгнул вниз, целясь Бобу на спину, но промахнулся и лишь задел молотобойца руками. Боб тут же, словно бы играя в чехарду, оперся руками на шею Рэглера и перемахнул через голову ящера, оказавшись с вампиром лицом к лицу. Он махнул кувалдой, но Салазар отпрыгнул, и удар пришелся по второй подпорке сеновала. Боб стал преследовать вампира, нанося удары наотмашь, но Салазар успевал отпрыгивать, хоть и на небольшие расстояния. Тяжелый молот Боба опускался на все, что попадалось ему по пути – остатки стен, раскуроченная мебель, какая-то каменная кладка, – все это разрушалось, оставляя позади молотобойца тропу из хаоса и праха. Следом за Бобом по этой тропе несся Рэглер, опьяненный горячкой боя, бешено вращая глазами и ожесточенно щелкая зубами. Они метались и кружили перед нами, то и дело закрывая друг друга и не давая прицелиться. Салазар отпрыгивал в разные стороны, отступая, а Боб его преследовал. Рэглер, скользя на поворотах по влажной почве, повторял их маневры и попискивал от нетерпения, не имея возможности вцепиться в вампира зубами.

– Обходи его, Рэглер, обходи справа! – орал Боб и для верности одной рукой показывал ящеру, откуда нужно обойти вампира. – Нет, слева, слева обходи! – уже через секунду кричал Боб, перебрасывая молот в другую руку и указывая Рэглеру новый курс. Бедный ящер, метнувшись туда-сюда, в конце концов отпрыгнул в сторону и, оказавшись сбоку от Боба, бросился к Салазару по кратчайшему пути. Завидев угрозу, вампир прыгнул вбок, но тут же нарвался на Боба, который размахивал кувалдой. Салазар резко присел и стремительно бросился наутек на четвереньках. Однако скорость его была недостаточно велика. В два огромных прыжка, двигаясь синхронно, Боб с воплем «Не уйдешь, гнида!», а Рэглер – с победным рыком, переходящим в визг, настигли его. Рэглер сомкнул свои челюсти на заднице вампира, а Боб с придыханием опустил на его голову свой молот. Салазар дернулся и замер, не издав ни звука, но, охваченные горячкой битвы, ни Боб, ни Рэглер этого не заметили. Ящер начал мотать головой, вырывая мясо из плоти Салазара и заодно волоча его зигзагообразно по земле. А Боб стал преследовать удаляющееся от него тело вампира, нанося по нему удары и через раз промахиваясь. Рэглер обиженно рычал, не разжимая челюстей, Боб чертыхался. Мы наблюдали эту картину молча, словно какой-то абсурдный сон, пока Шеба вдруг не начала истерично хохотать.

– Оставь его, Боб! – крикнул Риголан. – Он уже готов!

– Ящер! Ящер жрет его мясо! – закричал Джонатан, спрыгивая со спины Шроттера. – Больное мясо! Больное мясо! Он заразится! – кричал маг, размахивая руками, и бежал к Бобу с Рэглером. Боб остановился, тяжело дыша и изумленно глядя на Джонатана. До него, видимо, не сразу дошел смысл слов мага, а когда дошел, молотобоец устало сказал своему ящеру:

– Фу, Рэглер! Выплюнь эту дрянь!

Но Рэглер, очевидно, полагая, что тело поверженного врага – его законный трофей в схватке, отпускать Салазара не захотел. Он перестал теребить останки бедного вампира, но пасть не разжал, лишь пригнул голову, искоса глядя на Боба одним глазом.

– Выплюнь! – сказал Боб и начал показывать Рэглеру, как это сделать: – Тьфу! Тьфу!

Рэглер в ответ недовольно промычал, по-прежнему не разжимая пасть. Подбежавший Джонатан стал размахивать у Рэглера перед мордой руками и посохом, крича:

– Брось! Брось! Это отрава!

Рэглер искоса хитро глянул на Джонатана и, не разжимая пасти, развернулся к нему хвостом. Джонатан попытался обежать Рэглера, чтобы снова оказаться перед ним, но ящер, довольно урча и по-прежнему не выпуская тела из пасти, стал опять отворачиваться от мага.

– А ну брось мертвяка, тупое животное! – оглушительно заорал Боб, да так, что Джонатан даже присел от этого крика. Рэглер остановился, еще раз искоса взглянул на Боба и, видимо, убедившись, что молотобоец не шутит, выплюнул тело. Секунду ящер еще стоял спокойно, а затем все его тело сотрясла судорога, он дугой выгнул шею и, распахнув пасть, начал блевать, издавая при этом громкие, отвратительные звуки.

Риголан рядом со мной хмыкнул. Я обернулся и увидел, что Сын Тени улыбается. Перехватив мой взгляд, эльф пояснил:

– У ящеров невероятно крепкое здоровье и чутье на всякую отраву. Не думаю, что Рэглер может заразиться от крови вампира. Сейчас проблюется, возможно, погрустит до вечера, а потом отойдет.

Прогноз Риголана оправдался. Проблевавшись, Рэглер как-то осунулся и выглядел почти жалким, так что растрогал Боба чуть не до слез. Молотобоец снял с него сумки с поклажей, взвалил на себя и пошел пешком, ведя ящера в поводу. Разумеется, далеко мы так уйти не могли, поэтому вскоре решили сделать привал до утра, хотя светило еще довольно высоко стояло в небе. Мы остановились на небольшой возвышенности, поросшей чахлыми хвойными деревьями, стоявшими вокруг сухой полянки. Рэглер сразу же улегся на землю и, тяжело вздохнув, прикрыл глаза.

– Бедная ты скотина! – пожалел ящера Боб, присел рядом с ним и, положив морду Рэглера себе на колени, стал чесать зверюгу за ухом. Рэглер снова вздохнул, на сей раз удовлетворенно, и, казалось, задремал. Боб так и остался сидеть с мордой своего ящера на руках, а мы тем временем собирали хворост, разводили костер и готовились к ночлегу.

Шеба взялась готовить ужин из тех продуктов, что у нас оставались, начала вытаскивать их из мешка и раскладывать у костра, который я только что развел. Вдруг Шеба замерла и, словно оцепенев, уставилась неподвижным взглядом куда-то в пространство. Несколько секунд она простояла так неподвижно, что я даже испугался. Потом вдруг так же неожиданно ведьма пришла в себя, выронила обратно в мешок кусок лепешки и обхватила себя руками за плечи. Тело ведьмы сотрясала крупная дрожь.

– В чем дело? – встревоженно спросил я.

– Что-то приближается! – прошептала ведьма нервно. – Что-то очень большое!

– Большое? – удивился я, но тут же опомнился: времени на расспросы не было. Я обернулся и крикнул: – Джонатан! Нужно быстро посмотреть вокруг!

Маг, который помогал Риголану разгружать зверей, тут же кивнул, взял свой посох, прислоненный к мешкам, отошел в сторону и воздел руки к небу. Какое-то время он молчал, затем начал бормотать свое заклинание и раскачиваться.

– Оррозайт! – как обычно, выкрикнул маг финальную формулу, и вершина его посоха загорелась желтым. Затем что-то пошло не так. Желтый шар на вершине посоха ярко вспыхнул, и лучи от него полетели во все стороны, но тут же вернулись назад и ударили в посох. Инструмент вылетел из рук мага, а самого его швырнуло на землю. Все замерли.

А затем свет дня померк, на поляну упала тень и сильный порыв ветра едва не сбил нас с ног. Я поднял лицо к небу и онемел – плавно взмахивая гигантскими крыльями шагов по десять—пятнадцать в длину, на поляну опускался дракон. Его узкое змеиное тело было выгнуто двойной дугой, задняя часть, переходящая в хвост, почти стелилась над землей, задние лапы с растопыренными когтями словно бы целились в землю, готовясь к посадке, а длинная шея, изгибаясь коромыслом, заканчивалась заостренной головой. Голова эта теперь была обращена к нам, огромные умные глаза смотрели на нас с интересом.

Ведьма опустилась на колени, воздев к дракону лицо и руки, Риголан встал на одно колено, опустив голову, Джонатан остался лежать, как лежал. Ящеры легли на брюхо и замерли, медведь упал на бок и закрыл голову лапами. Боб, сидя и продолжая держать на коленях морду притихшего Рэглера, смотрел на дракона восторженным взглядом, затем обратил свой сияющий взор ко мне и сквозь порывы ветра прокричал:

– Теперь можно и умереть!

Я смотрел на дракона, настоящего живого дракона! Его темно-зеленая чешуя матово поблескивала в лучах заходящего светила, его мышцы пребывали в непрерывном движении, и тело его струилось, словно жидкость. От дракона шла волна жизни, волна силы, которая захлестывала и переполняла, опьяняя и лишая разума. Он был прекрасен и неподражаем. Он был совершенен. Мысли покинули мой разум, я смотрел на дракона и чувствовал один только восторг, а душа моя пела самую прекрасную песню в моей жизни, волшебную песню восторга без слов!

Дракон мягко опустился на задние лапы и хвост его, стремительно взлетев, щелкнул, как пастуший хлыст. Затем он опустился на передние лапы и сложил крылья, сделав ими напоследок один мощный, резкий взмах. Поток воздуха от этого взмаха сшиб меня с ног. Оррил, лежа на земле с закрытыми глазами, тихонько застонала. Приземлившись на пятую точку, я поднял голову и встретился взглядом с драконом.

Его глаза были почти человечьими: белки с красными прожилками сосудов, а на них – огромные радужки желто-зеленого цвета. Радужка драконьих глаз как будто мерцала, и от этого казалось, будто в глазах этого полубога вращаются две спирали. Я вглядывался в них, с восторгом и ужасом ощущая, что начинаю растворяться в глазах дракона, что меня уносит по этим спиралям все дальше и дальше от реальности. Я уже не слышал треска костра, я уже не чувствовал движения воздуха на своем лице, я уже не видел ничего вокруг, кроме двух желто-зеленых мерцающих спиралей. Я начал слышать какой-то ритм, какую-то замысловатую мелодию, я начал угадывать в этой мелодии какой-то сложный драконий танец. И тут услышал в голове глубокий, словно бы немного дрожащий, переливающийся голос:

– Ну и кто же ты, редкий наглец, не опустившийся передо мной на колени? Судя по твоему внешнему виду, ты человек. Ты человек?

– Да, я человек, – ответил я, но при этом не ощутил движения своих губ. Я вообще не чувствовал теперь своего тела. Я чувствовал только ужас и восторг. И слышал музыку. – Я – человек, бард, – сказал я.

– Бард? – спросил дракон, ибо чей еще голос мог теперь оказаться в моей голове? – Я не слышал о твоем племени. Что это за племя? Вы великие воины? Настолько обнаглевшие, что не испытываете почтения даже перед драконами?

– Нет, мы не воины… – ответил я. – Мы… – Я замялся с ответом, думая, как бы попроще объяснить дракону, что такое бард. Перед моим мысленным взором замелькали мои занятия в библиотеке, уроки наставника Хуго, таверны, в которых я пел песни, и вдруг мелодия, которую я слышал, загремела и резко ускорила темп.

– Артисты! – радостно зазвенел в моей голове голос дракона, из чего я сделал вывод, что он читает все, что творится в моей голове, как открытую книгу. – Вы – племя артистов! Ты умеешь петь песни, человек-бард? – спросил дракон.

– Да, я умею петь, – ответил я.

– Ну тогда спой мне что-нибудь! – окатив меня просто-таки осязаемой волной радостного ожидания, попросил дракон. И я словно отодвинулся от него или вышел из его разума. Я видел перед собой мор… нет, лицо дракона, с внимательными, умными и озорными глазами, я видел Шебу, у которой лицо расплывалось в улыбке, будто она не могла себя контролировать. Я сразу же видел и Риголана, который поднял голову и смотрел на дракона хмурясь, как бы стараясь расслышать какой-то очень тонкий голос. Я видел Боба, лицо которого светилось счастьем, он не отрывал взгляда от дракона, а Рэглер у него на руках поднял свою морду и стал морщить ноздри. Я видел Джонатана, который поднимался с земли, тряся головой, потом разглядел перед собой дракона и рухнул опять навзничь. Я видел медведя Шебы, Бартоламью, который пересел на задницу и – честное слово! – глупо улыбался. Я видел самого себя, стоящего перед драконом с мандолиной в руках. Я начал играть, но вместо скупого звука струн мандолины услышал перезвон сотни колокольчиков, струнок и погремушек, тихий рокот барабанов и пение труб – абсолютно неземная музыка зазвучала во мне, повторяя мелодию моей песни:

Я слышу, как в небе родилась звезда

И начала путь с высоты.

Я слышу, как шепчет ночная вода

О дивных чертогах мечты,

Небесную гостью тихонько маня,

В объятия сонных озер.

Как ты, улыбаясь, манила меня

В расшитый звездами шатер…

Я много раз пел эту песню, я знал ее наизусть еще лет семь назад и мог бы сыграть с закрытыми глазами, но еще ни разу она не звучала так глубокомысленно и не пробуждала во мне таких глубоких чувств. Я весь дрожал от ощущения таин-

ственности туманных озер, словно предвкушая встречу со своей неведомой возлюбленной, переполненный чувством всеобщей любви, любви ко всему живому. Дракон, который не отрываясь все это время смотрел в мои глаза, стал плавно раскачиваться на своих мощных лапах в такт песне. И наблюдая покачивания этого грациозного змеиного тела, я чувствовал, будто бы передо мной слегка подрагивает весь мир, само пространство, пританцовывая под мою песню. Больше всего это было похоже на волшебный детский сон, когда, просто раскинув руки, ты ложишься на воздух и взмываешь в небо.

Я допел песню и перестал играть, но мелодия не умерла сразу. Она еще какое-то время звучала во мне, постепенно затихая. Когда же она затихла окончательно, дракон нетерпеливо щелкнул хвостом, и я услышал его слегка взволнованный голос в своей голове:

– Да-да-да, замечательная песня! Но, может быть, ты знаешь и другие, а? Попроще, вроде тех, что поют крестьяне на сельских праздниках?!

Мягко говоря, я был удивлен таким вопросом, но уже слышал в своей голове отдаленный наигрыш скрипки, словно бы деревенский скрипач навеселе где-то вдалеке исполнял вступление к деревенской плясовой. Я подхватил эту мелодию на мандолине и запел:

У моей гнедой кобылы —

Два копыта без подков!

Каблуки на них прибил я

От сапог, и был таков!

И теперь моя красотка

От зари и до зари

Каблуками бьет чечетку

И стихами говорит:

«Я лошаденка крепкая,

А нравом я игривая!

Ой, дайте мне жеребчика,

Чтоб с ним тряхнула гривою!»

С первыми аккордами мандолины музыка в моей голове просто взорвалась каким-то звуковым фейерверком. Это было сплошное неистовство, сумасшедшая энергетика, которой я на этой песне никогда не выдавал. Теперь меня просто разрывало от радости и веселья, ноги просто не могли стоять на месте, и я начал выделывать ими какие-то кренделя.

Но это еще была сущая ерунда. Дракон передо мной стал пританцовывать на всех четырех лапах под эту незамысловатую песенку, его хвост отбивал о землю бешеный ритм песни, и это существо, по-моему, начало улыбаться. Затем стремительно и плавно его тело взвилось вверх, вставая на дыбы, и дракон продолжил танец уже на задних лапах, запахнувшись в свои крылья, как в плащ. Тело его вибрировало в воздухе, создавая вокруг себя ритмичные порывы ветра, дракон совершал своим змеиным торсом колебательные движения, одновременно закручивая его в штопор. И когда восторг священного существа дошел уже до наивысшей точки, музыка в моей голове достигла невероятной скорости и напряжения, дракон просто швырнул свое тело в воздух и буквально ввинтился в небо. Где-то на огромной высоте, зрительно уменьшившись уже в десять раз, он словно бы на секунду завис и издал пронзительный клич, от которого, по-моему, вздрогнула даже почва под ногами. А затем дракон кувыркнулся в небе и, сложив крылья, понесся к земле. Спикировав до высоты в три-четыре человеческих роста, он широко раскинул свои крылья, замер, а затем плавно опустился на землю передо мной.

– С ума сойти, на этом самом месте! – услышал я в своей голове голос дракона. – Давай еще что-нибудь!

Взвинченный восторгом дракона, я снова ударил по струнам мандолины, и вновь в моей голове понеслась неистовая музыка драконьего веселья.

– И-и-их! – тоненько прокричал дракон, вставая на задние лапы и начиная свой невероятный танец.

– Эй, хоп, крошка Джуд! Не гляди сурово!.. – начал исполнять я свой коронный номер и снова был поражен богатством музыки в моей голове. Даже на танцах в академии, когда мы, ученики, приглашали девушек из города на свои вечеринки и собирали импровизированный ансамбль из пяти-шести инструментов, нам не удавалось добиться ничего подобного. В голове у дракона звучал целый оркестр, инструментов на пятьдесят, и я слышал этот оркестр, слегка ему подыгрывая на мандолине.

Пляска дракона произвела неизгладимое впечатление не только на меня, но и на всех моих товарищей, включая наших животных. Даже Рэглер отошел от отравления вампиром и приплясывал на своих мощных задних ногах, подражая дракону, Боб пустился в пляс, высоко подбрасывая ноги и похлопывая себя ладонями по груди и бедрам. Уже позже я выспрашивал у своих товарищей, что они слышали в это время, и оказалось, что каждый слышал свой собственный набор инструментов, но драконий восторг ощущали все. Шеба пританцовывала на месте, обхватив себя руками за плечи и покачивая бедрами, Риголан исполнял ритуальный эльфийский танец, описывая сложным танцующим шагом небольшой круг по поляне, а Джонатан сидя раскачивался, словно бы собирался наложить заклинание.

Не знаю, сколько это продолжалось, но после «Джуд» дракон плясал еще под «Если горло не промочишь» и еще какие-то песни. Наконец я, совершенно счастливый и измотанный до предела, рухнул на землю, чтобы отдышаться. Дракон замер неподалеку от меня, затем приблизился на шаг и, изогнув шею, заглянул мне в лицо. Он улыбался.

– У тебя великолепное племя, бард! – услышал я его голос. – Жаль, что я не знал о нем раньше! Поселился бы где-нибудь поблизости от одной из ваших деревень! Ты устал?

– Есть немного, – ответил я, тяжело дыша.

– Хорошо, давай отдохнем, – кивнул дракон и улегся на брюхо рядом со мной. – Как тебя зовут, бард?

– Жюльен, – ответил я, – Жюльен Петит. Но друзья зовут меня просто Жюль. А как твое имя, дракон? Могу я его узнать?

– О! – довольно промурлыкал дракон. – У меня замечательное имя – я сам его выбрал себе! Меня зовут Фархилоаноэн, что на драконьем языке означает «яркая звезда, сияющая во мраке ночи»! Впрочем, тебе, наверное, трудно будет выговаривать мое имя, – предположил Фархилоаноэн. – Поэтому ты можешь называть меня просто Фархи.

– Это сон, – сказал я, на секунду закрыв глаза и чувствуя, как мир вокруг меня начинает кружиться, словно бы я был пьян. Я тут же открыл глаза и повторил: – Сумасшедший, волшебный сон!

– Я поразил твое воображение, бард Жюльен? – спросил дракон. И добавил: – Да, я могу поразить воображение! Неправда ли, я невероятен? Точнее, невероятно прекрасен, не правда ли?!

В голосе дракона звучало столько искренней радости и неподдельного восторга перед самим собой, что я просто обомлел на секунду, а потом захохотал. Дракон склонил голову набок, заглядывая сверху в мое лицо, а затем я услышал:

– Рад, что развеселил тебя, бард Жюльен. Но что-то мне подсказывает, что мои слова тебя несколько смутили.

– Ну… – протянул я, – у нас как-то не принято столь откровенно хвалить себя!

Дракон все так же внимательно вглядывался в меня какое-то время, а потом я услышал:

– Похоже, у вас вообще не принято быть откровенными, бард Жюльен.

Я рассмеялся и подтвердил:

– Твоя правда, дракон Фархи!

Впоследствии мои товарищи рассказывали мне, как странно выглядел этот диалог со стороны – молчаливый дракон и бард, который хохочет и отвечает на неслышные вопросы. Но это было еще ничего. Конечно, танец дракона и его веселье, которое передалось всем живым существам в радиусе нескольких лиг, утомили и моих спутников тоже, не только меня. Однако утомили не настолько, чтобы они потеряли всякий интерес к необыкновенному зрелищу – беседе человека и дракона, пусть даже они слышали только половину этой беседы. И внимательно наблюдая за нашим разговором, они успели вовремя побеспокоиться о своей безопасности. В отличие от меня, поскольку я выдохся и мало что соображал, отвечая на вопросы почти автоматически.

– Скажи мне, бард Жюльен, – спрашивал Фархи, – как тебя занесло в эту местность? Ведь это не твое обиталище?

– Мы отправились в поход, чтобы раскрыть преступление, – ответил я. – А во время путешествия выяснили, что преступление это намного ужаснее, чем нам казалось сначала. И теперь опасность угрожает всему Файерану.

– Всему этому миру? – удивился дракон. – Что, и мне она тоже угрожает?

Этим вопросом он поставил меня в тупик. Я задумался, пытаясь представить себе, сможет ли десяток вампиров справиться с драконом. Фархи вдруг резко присел и поднес свою голову вплотную к моему лицу. Теперь его взгляд словно пронизывал меня насквозь, и что-то недоброе появилось в этом взгляде.

– Кто твой враг, бард?! – услышал я в своей голове столь мощный, звенящий голос, что от него, казалось, череп мой готов был разлететься на куски. – Скажи мне, кто твой враг?! – гремел Фархи в моей голове.

– Некромант, – ответил я и увидел мелькнувшее во взгляде дракона недоумение. Перед моим мысленным взором замелькали связанные с некромантом картинки – рыба хлокхан, видение худого человека в черном камзоле, вампир Салазар, еще что-то. Увлекшись формулированием ответа – кто же такой некромант, – я как-то упустил из виду самого Фархи. А зря.

Меня буквально придавило к земле ужасом, когда я ощутил гнев дракона. От Фархи шла горячая, злобная, смертельно опасная волна гнева. Глаза его теперь уже не мерцали волшебным светом, они горели злобным огнем, наливались кровью. Пасть его оскалилась, обнажив огромные, зловеще сверкающие клыки, его когти впились в землю, рассекая камень словно вязкую глину. Дракон шумно вдохнул, и из ноздрей его вырвались струйки дыма. Как зачарованный я смотрел на него, понимая, что сейчас Фархи дохнет на меня огнем, но не имея сил бежать, спасаться.

Дракон резко выгнул шею, вытянув ее вперед, как раз надо мной вздымая голову к небу, и выдохнул. Из его пасти шагах в пяти от меня вырвался длинный язык испепеляющего пламени. И хотя я находился довольно далеко от этого огня, меня обдало жаром, в лицо мне полетели искры от горящих деревьев и кустарников. Я закрыл лицо руками и перекатился на живот. Мои товарищи, как я потом узнал, бросились врассыпную кто куда. «Вот и побеседовали!» – с тоской подумал я. Что-то я не то подумал, но что?!

Стояла тишина. Прошло десять секунд, тридцать, пятьдесят, но никаких звуков, кроме треска горящих деревьев, я не слышал. Никаких голосов не звучало в моей голове. Пауза явно затягивалась. Я осторожно поднял голову, осмотрелся. Дракон лежал рядом со мной, сложив над собой крылья, словно палатку, и спрятав под них голову. Моих спутников на обозримом пространстве не было видно.

– Фархи! – осторожно позвал я.

– Я рядом с тобой, бард Жюльен, – услышал я в своей голове.

– Это я вижу, – стараясь не задеть чувства дракона, как можно мягче произнес я. – Ты… в какой-то странной позе лежишь.

– Мне стыдно! – ответил дракон. – Я спрятал лицо свое от стыда.

– Ага! – только и смог произнести я. Приподнявшись с земли, я встал на колени и принялся отряхивать одежду. Из-за естественных укрытий – кочек и обгорелых пней – выглядывали мои спутники. Боб взмахнул головой, словно бы спрашивая: «Ну как?», но я в ответ лишь пожал плечами. – Позволь узнать, за что тебе стыдно – за то, что ты дохнул огнем на нашу стоянку, или за то, что ни в кого не попал?

– Ха-ха! – услышал я в своей голове смешок дракона, и тут же Фархи высунул голову из-под крыла, глянув на меня озорными глазами. – А ты остроумен, бард Жюльен! Это значит, что ты по-настоящему разумен! – заявил дракон и продолжил: – Мой учитель, Морхотоамоос, что значит «черная глыба», именно так учил меня – если у какого-либо существа есть чувство юмора, его можно считать разумным. И наоборот – если чувства юмора нет, существо разумным считаться не может!

– Что-то в этом есть! – кивнул я.

– Конечно, мне было стыдно за то, что я поддался гневу, – пояснил Фархи свои чувства. – Но, между прочим, бард Жюльен, в этом есть и твоя вина!

– Так и знал, что ты это скажешь! – вздохнул я.

– Да, есть твоя вина, не иронизируй, – назидательно сказал дракон. – Ты мне что-то страшное показал в своем сознании, бард. Твой помутившийся разум меня и сбил с толку, я разгневался и не смог удержать огненное дыхание!

– Вот как раз с моим разумом, насколько я могу судить, все в порядке! – заявил я.

– Как раз не можешь! – возразил дракон.

– Что же это во мне помутилось и испугало тебя? – спросил я.

– Не испугало, а разгневало! – гордо возразил дракон. – Фархилоаноэн ничего не боится!

– Прости, оговорился, – покорно согласился я. – Что тебя разгневало?

– Ты думал о человеке, который до половины убивает других людей, чтобы сделать их рабами! – заявил дракон. – Это самое ужасное преступление, которое только можно совершить! Нет ничего более страшного, чем разрушить целостность жизненной энергии! Ты просто не понимаешь, бард Жюльен, что ты мне показал. Это надругательство над природой! Это самое ужасное кощунство, какое только может быть. Это меня и возмутило.

– Ага! – кивнул я. – Ну а моя вина в чем заключается?

– Как это в чем?! – изумился дракон. – Зачем ты выдумываешь такие невозможные, возмутительные вещи?! Именно твоя фантазия и разгневала меня! Ты и виноват в том, что я не сдержал свое огненное дыхание!

– А по-моему, ты просто ищешь кого-нибудь, на кого можно свалить свою несдержанность, – сказал я.

– Нет! – гордо вскинув голову, возразил дракон.

– Ищешь-ищешь! – настаивал я.

– Вот еще! – упрямился дракон.

– Ищешь! – стоял я на своем, и дракон сдался:

– Ну ладно, ищу! – Но тут же добавил обиженно: – А ты мог бы и согласиться!

– Да я уж и не знаю, что мне делать теперь! – развел я руками. – Согласиться с тобой – ввести тебя в заблуждение, и как бы тебя потом это тоже не разгневало. А сказать правду – боюсь, ты тут вообще все испепелишь на две лиги вокруг…

Снова повисла тишина. Дракон вперил в меня свой изумленный взгляд, словно бы не веря моим словам. Несколько секунд он неподвижно вглядывался в меня, а затем я услышал его тихий, безжизненный голос:

– Это… правда?

– Некромант, – ответил я. – Ты спросил, кто мой враг. Мы его называем некромантом.

Фархи опустил голову и прикрыл глаза. Я больше не слышал его голоса, но почувствовал, что в его душе происходит что-то очень неприятное. Дракон словно бы погружался в Опустошение, в неведомое пространство, в котором не было ничего, кроме праха и смерти. Дракон испытывал боль, настоящую физическую боль от тоски, и эта боль передавалась мне – словно бы тяжелая плита давила на грудь.

– Фархи!.. – хрипло воскликнул я, и дракон вскинул голову, посмотрел на меня. Боль начала проходить.

– Прости, бард, – услышал я голос дракона, – я не хотел сделать тебе больно. Просто я очень расстроился.

Дракон отряхнулся, расправил крылья, взмахнул ими и снова сложил. А затем опять обратился ко мне:

– Но раз уж это правда, раз такой человек на самом деле существует, необходимо его изловить и уничтожить!

– Ты не поверишь! – тяжело дыша и постепенно приходя в себя, ответил я. – Именно для этого мы и здесь!

Фархи бросил на меня косой взгляд и хохотнул:

– Ты опять пошутил, человек-бард! Слушай, ты мне точно нравишься – у тебя легкий характер!

– Не все так думают, – ответил я и поискал глазами Шебу. Обняв своего Бартоламью за шею, она стояла в сторонке, так, что возвышенность, на которой мы разбили лагерь, находилась между ней и драконом. Дракон перехватил мой взгляд, а может быть, просто прочел мои мысли и спросил:

– Это твоя самочка?

Теперь уже расхохотался я – мне понравилось определение «самочка».

– У нас это называют «девушка», «женщина» или «жена», – пояснил я дракону. – И она – не моя, слава Молодым Богам! У нее, между прочим, отвратительный характер.

– Какая разница, как называть свою самочку, ее сущность от этого не изменится, – заявил Фархи. – Она как была самочкой, так ею и останется. И почему это она не твоя, если ты испытываешь к ней симпатию, а она испытывает симпатию к тебе?

– Что?! – изумился я. – Я к ней – симпатию?! Чушь какая! Она ко мне – симпатию?! Да я скорее поверю в то, что она в Джонатана влюбилась!

Шеба, которая услышала мою реплику, нахмурила брови и уперла руки в бока. Похоже, она уже готова была выяснять со мной отношения, несмотря даже на близость огнедышащего дракона. Я поспешно развернулся к ней спиной.

– Странные у вас, у людей, обычаи, – сказал мне Фархи. – А Джонатан это тот старик с посохом, что бросил в меня светом? – задал он вопрос, и я кивнул в ответ. Дракон продолжил: – Я ему вернул его свет, зачем он мне? Но, по-моему, он какой-то нервный, этот старик, а?

– Все маги немного нервные, – пожал я плечами. – У них работа такая – требует напряжения, концентрации сил. Слушай, а у тебя самочка есть? – неожиданно для самого себя спросил я, вдруг ощутив прилив чисто бардовского энтузиазма – я узнаю нечто новое, подробности из жизни драконов!

– О-о-о! – Фархи закатил глаза и стал раскачивать шеей, словно бы входя в транс. В его мыслях зазвучала нежная тихая мелодия. – Она самая прекрасная самочка на свете! Ее утонченный стан струится в небе, словно лунная дорожка на ночной глади моря! Ее пепельная чешуя играет в лучах солнца, как живое серебро! Ее глаза глубоки и туманны, в них кроются тайна и жар любовного огня! – мурлыкал дракон, и вдруг тихая мелодия в его разуме оборвалась и сразу же сменилась рокочущим наступательным ритмом. Дракон свирепо прорычал: – Она самая последняя дура изо всех драконов, которых я видел!

Семью, видите ли, ей создавать рано! Она, видите ли, хочет еще повидать мир, самореализоваться! Тьфу! – плюнул дракон в сторону кипящей слюной и заключил свою тираду: – Дура!

– Н-да! – произнес я. – Похоже, не так уж и велика разница между характерами драконов и характерами людей.

– Послушай, бард Жюльен, – обратился ко мне дракон. – Ты бы успокоил своих товарищей, сказал бы им, что я больше не собираюсь выбрасывать огненное дыхание. И кстати, мог бы упомянуть, что твоя вина в этом тоже есть.

– Нету! – замотал я головой.

– Ну, какая разница? – спросил Фархи. – Есть, нету – мне одному будет неудобно отвечать за содеянное, а ты мог бы разделить со мной ответственность!

Я расхохотался, но возражать не стал. Дракон, которому такой ответ понравился, тем временем продолжал:

– А то некрасиво получается – мы с тобой ведем светскую беседу, а твои товарищи прячутся в укрытиях! Скажи им, что я хотел бы примириться с ними и отпраздновать наше примирение торжественным ужином!

– Секундочку! – испугался я. – Кого ты собрался съесть на ужин?!

– Я собрался отловить парочку диких свиней в окрестностях, – миролюбиво ответил Фархи. – Или вы не едите жареной свинины?

– Едим, конечно, – с облегчением вздохнул я.

– А пока я буду охотиться, вы могли бы развести пару костров и приготовиться к зажариванию животных, – рассуждал дракон. – Кроме того, вы могли бы изучить содержимое своих сумок и найти в них немного красного вина. У вас же есть немного красного вина?

– Немного есть, – согласился я. – Не думаю, правда, что тебе этого хватит, чтобы захмелеть…

– От красного вина не обязательно хмелеть, – заявил Фархи, – им можно просто наслаждаться!

И с этими словами дракон подпрыгнул в воздух, на секунду завис, распахнув крылья, затем описал над поляной круг и улетел куда-то на юг. Я только покачал головой – ну и ну! Я все что угодно мог представить, но что общение с драконом будет вот таким вот – мне бы и во сне не приснилось. Обернувшись к своим товарищам, которые стали уже выбираться из своих укрытий, я крикнул:

– Выходите! Дракон Фархи приносит свои извинения за досадное недоразумение с его огненным дыханием, обращает ваше внимание, что это я его спровоцировал на такой печальный поступок, и предлагает организовать торжественный ужин в знак примирения.

Мои товарищи обступили меня, я поднялся с земли, встал перед ними во весь рост.

– Что-то я не совсем поняла… – проговорила Шеба, поглядывая на меня прищуренными глазами.

– Он что, на стороне некроманта? – спросил Риголан встревоженно.

– Он рассердился на то, что я послал в него заклинание? – нервно спросил Джонатан.

– А из чего мы ужин-то делать будем? – единственный из всех, задал Боб практичный вопрос. – Дракона мы своей солониной не накормим, это точно!

– Вот! – радостно хлопнул я Боба по плечу. – Хоть один сохранил здравый рассудок в этой заварухе! Отвечаю всем по порядку! – объявил я и начал загибать пальцы: – Во-первых, дракон полетел поймать на ужин парочку диких свиней, и он очень надеялся, что к его возвращению мы разведем костер или два, приготовимся разделывать животных…

– Ха! Да тут вся поляна – один большой костер! – саркастично усмехнулась Шеба. Я сделал вид, что не расслышал, и продолжал:

– …Во-вторых, дракон рассчитывает на глоток красного вина. В-третьих, Джонатан, он на тебя не рассердился, он сказал, что вернул тебе твой свет. То, что ты после этого валялся на травке, – твои проблемы. В-четвертых, Риголан, ему совсем не понравился некромант и он решил присоединиться к нашему отряду, чтобы некроманта наказать. – Я перевел дыхание и спросил: – Я всем ответил?

Мои спутники разразились общим воплем восторга:

– Ур-ра!

– Дракон на нашей стороне! Невероятно! – воскликнул Риголан.

– Я буду биться рядом с драконом! Рядом с драконом! – орал в упоении Боб.

– Да он сожжет всю армию некроманта одним выдохом! – радостно заявил Джонатан.

Одна только Шеба промолчала, искоса поглядывая на меня. А когда мужчины разошлись собирать дрова для костра, она, гордо вскинув голову и уперев руки в бока, наконец обратилась ко мне:

– Ну, так что вы там говорили по поводу самочек?!

– Знаешь что, – возмутился я, – во-первых, подслушивать чужие разговоры нехорошо, а во-вторых, обычаи и обиходные понятия у драконов здорово отличаются от обычаев людей!

– Ага! – угрожающе кивнула головой Шеба. – Обиходные понятия, да?

Я решил, что продолжение данной дискуссии не имеет никакого смысла, и счел за лучшее покинуть место нашего словесного поединка. Однако ведьма была иного мнения, и едва я только сделал два шага в сторону, она стремительно сорвала с талии свой пояс и занесла его для удара. Не дожидаясь последствий, я резко увеличил скорость.

– Стоять, паразит! – выкрикнула ведьма, но я, разумеется, не стал ее слушаться. Отбежав подальше, я бросил на нее косой взгляд и увидел, что ведьма мне грозит кулаком. Мои товарищи, собирающие обгорелую древесину для костра, тихо посмеивались.

Дракон вернулся минут через сорок, когда светило уже коснулось своим диском горизонта. В передних лапах у него было зажато по довольно крупному кабану. С высоты примерно в два человеческих роста он бросил их на поляну и следом приземлился сам. На поляне уже пылали два костра, Боб установил возле каждого из них по две рогатины, а вместо вертелов взял у меня и Риголана мечи.

– Я принес мясо, бард! – услышал я голос Фархи. – А ты нашел вино?

– Да я его и не терял, – пожал я плечами.

– Хорошо! – довольно промурлыкал дракон. – Тогда, может быть, самое время представить мне твоих товарищей? Раз уж я решил продолжать свой путь вместе с вами, неплохо бы знать, с кем имею дело, да?

– Да, – согласился я. Мои товарищи, снова наблюдая странный, «односторонний» диалог с драконом, настороженно замерли. Но когда я обернулся к ним и начал представлять их дракону, все заметно расслабились: – Сын Тени Риголан, – указал я на эльфа, оказавшегося ближе всех ко мне, – из клана Танцующих Теней, что живет под Северными горами.

Риголан вновь опустился на одно колено перед драконом и склонил голову.

– Темный эльф, не так ли? – спросил дракон. – Они славные ребята, может быть, лучшие из всех вас, двуногих. Ну, конечно, не считая твоего веселого племени, бард! – тут же добавил дракон. – Скажи Риголану, пусть не становится на колено – я не Бог, как они полагают, я самый обычный дракон. И скажи ему, что он мне нравится!

– Фархи говорит, что ему нравятся темные эльфы и лично ты, Риголан, – передал я слова дракона Сыну Тени, – и он просит тебя не становиться перед ним на колено, поскольку он не Бог, как ты ошибочно полагаешь.

Риголан как минимум был удивлен. Он вскинул бровь, очевидно, ожидая, что дракон сейчас же испепелит меня за мою наглость, затем перевел взгляд на дракона. Поскольку Фархи вел себя вполне миролюбиво, Риголан с некоторым сомнением повел головой и поднялся с колена.

– Боб-молотобоец… – указал я рукой на Боба, который с умилением смотрел на Фархи, хотел добавить еще что-нибудь, но не нашелся и просто повторил: – Боб-молотобоец!

Фархи посмотрел на Боба и вдруг хитро подмигнул ему. Боб, улыбка которого, казалось, и так уже растянута до ушей, расплылся еще шире и подмигнул дракону в ответ.

– Этот молотобоец – самый искренний и незамысловатый из всех вас, – услышал я голос дракона. – Жаль, что он меня не слышит – приятно было бы поболтать!

– Дракон Фархи сожалеет, что ты не слышишь его голоса, Боб, – перевел я, – он хотел бы с тобой пообщаться.

– Мне тоже жаль! – радостно отозвался Боб, продолжая улыбаться во все лицо.

Далее я хотел было представить Джонатана, но тут Шеба подошла к Фархи, опустилась перед ним на колени и, воздев к нему руки, произнесла:

– Приветствую тебя, Дарующий Жизнь! Я – дитя природы Шеба, великий, перед твоим лицом!

– Слушай, какая замечательная самочка! – услышал я восхищенный голос дракона. – Самое главное – вежливая, не то что ты! Скажи ей, что она мне очень нравится, твоя самочка, и будет нравиться еще больше, когда родит от тебя маленького детеныша! Ей очень это пойдет!

– Я ей такого говорить не буду! – наотрез отказался я.

– В чем дело? – с подозрением обернулась ко мне Шеба.

– Скажи ей, что она хорошая самочка, что ты ценишь ее заботу обо всем живом вокруг нее! – настаивал дракон.

– Сам скажи! – огрызнулся я. – И ей вовсе не нравится слово «самочка»!

– Бард, я тебе сейчас морду расцарапаю! – поднимаясь с колен и опуская руки в боевое положение, заявила ведьма.

– О-о-о, какой темперамент! – восхитился Фархи. – Не будь дураком, бард Жюльен, когда ты еще встретишь такую темпераментную самочку?! Как можно быстрее ты должен зачать с ней маленького детеныша, слившись воедино в экстазе страсти!

– Не буду! – упрямо стоял я на своем. – У нее характер отвратительный!

Мои товарищи недоуменно слушали мои реплики, не очень, похоже, понимая, как это все может сопрягаться с официальной церемонией представления полубогу-дракону. Одна только Шеба, похоже, что-то чувствовала, возможно, угадывала какие-то части разговора по моим репликам. После моей последней фразы она решительно направилась ко мне, занося руку для удара. Не дожидаясь оплеухи, я сорвался с места. В голове моей по-прежнему звучал голос дракона:

– Обернись, бард! Смотри, как она стремится к тебе, как она хочет к тебе прикоснуться! Ее охватила страсть, не теряй времени даром!

Но, бросив косой взгляд через плечо, на раскрасневшееся лицо ведьмы, на ее сверкающие яростью глаза, я решил, что дракон все-таки не прав, и отбежал подальше. Фархи, вытянув шею вверх, стал издавать какие-то звуки, очевидно, означающие у него смех, а затем завалился на спину и стал перекатываться с боку на бок, создавая небольшое местное землетрясение. Шеба, увидев это, остановилась, в недоумении пожала плечами и, обиженная, с гордо поднятой головой, пошла свежевать кабаньи туши. Осторожно приблизившись к дракону, я сообщил ему:

– Ну вот почти и все. Осталось только представить тебе Джонатана из Парсикама – нашего боевого мага.

– Боевого?! – вскочил Фархи. – Это те, кто пускает огонь, дым и молнии?!

– Ну да, – не очень уверенно ответил я.

– Слушай, а он может сделать в небе разноцветные огни?! – с радостным нетерпением спросил дракон.

– Слушай Фархи, а сколько тебе лет? – не удержался я от вопроса.

– Не знаю! – беспечно ответил дракон. – Где-то далеко на юге есть континент, где живет большая часть моего племени. Там на одной из скал папа записал день, в который я родился. Лет двести назад, я думаю. Или около того. А что?

– Наверное, это не очень большой возраст для дракона, – осторожно заметил я. – Мне говорили, что драконы живут по тысяче лет.

– Ха! Дракон может жить вечно, если будет пить кровь других драконов! – сообщил Фархи. – Только кто ж ему даст? Его самого за такие фокусы быстренько на жаркое пустят! Да и надоест жить так долго – надо же когда-то и в другие миры переселяться, посмотреть, как там живут. Только я не пойму, – удивился дракон, – какое это все отношение имеет к огням в небе? Будет представление или нет?

– Сейчас спрошу, – сказал я и обернулся к Джонатану, который в волнении ожидал реакции дракона на свое имя. – Дракон Фархи просит тебя, Джонатан, расцветить небо разноцветными огнями, если возможно.

– С радостью! – после недоуменной секундной паузы с придыханием выпалил Джонатан. Затем он поднял руки и начал бормотать, постепенно раскачиваясь из стороны в сторону все больше и больше.

– Химре! – выкрикнул Джонатан, и лиловый светящийся шар сорвался с его посоха, понесся ввысь и там, словно ударившись о невидимую преграду, взорвался, брызнув в стороны десятками огненных струй. Джонатан снова начал раскачиваться и через какое-то время выпустил темно-красный, затем лимонно-желтый, а потом ядовито-зеленый шары. Они взрывались в небе фейерверком, и Фархи, опрокинувшись на спину, наблюдал это буйство красок, взмахивая лапами и крыльями, время от времени издавая восторженные вопли. И Риголан, и Боб, и я тоже следили за этим огненным праздником как дети, как будто видели нечто подобное впервые. Собственно, это и было впервые – таким волшебным способом.

Одна только Шеба остервенело терзала ножом кабанью тушу, повернувшись к нам спиной. Я осторожно подошел к ней, коснулся ее плеча кончиками пальцев.

– Пошел вон! – грозно произнесла ведьма.

– Давай помогу, – предложил я, – тебе же тяжело.

– Я сказала – пошел вон! – повторила ведьма и швырнула своему медведю что-то из кабаньих внутренностей.

– Да ладно тебе! – примирительно сказал я. – Ну, у дракона собственные представления о жизни, об отношениях между… – запнулся я, чуть было не произнеся «между самочками и самцами», но вовремя сдержался, – …между людьми. Ты, кстати, ему понравилась… Даже очень. Он вообще порекомендовал мне на тебе жениться.

Шеба с пылающим от бешенства взором вскочила, держа охотничий нож наперевес. Не теряя времени даром, я перехватил ее руку с ножом и сжал ее.

– Отпусти немедленно! – пытаясь вырвать руку и отпихивая меня свободной рукой, пропыхтела Шеба.

– Ага, конечно! – кивнул я, пытаясь перехватить и вторую ее руку. В процессе борьбы мы оказались плотно прижаты друг к другу, и я ощутил на своей груди прикосновение большой груди Шебы, глаза наши встретились, губы оказались совсем близко друг от друга. Мы оба, пораженные этим обстоятельством, внезапно замерли.

– Он что, правда так сказал? – тихим, хриплым голосом спросила ведьма.

– Да, честное слово! – поклялся я.

И тут совсем рядом с нами раздался требовательный медвежий рев. Реджинальд Элиас Бартоламью-младший, раскрыв свою медвежью пасть, решительно требовал свою долю от кабаньей туши.

Глава десятая,

в которой отряд барда Жюльена продолжает двигаться на восток, натыкается на засаду некроманта, а дракон Фархи открывает барду тайну происхождения различных рас Файерана

Приготовление свинины и сама трапеза затянулись до глубокой ночи. Небольшое количество вина, что у нас было, мы разделили пополам: половину дракону, половину всем остальным. К моему удивлению, Фархи не вылакал вино одним глотком. Он опускал в тарелку, куда мы вылили его долю, свой длинный и тонкий черный язык, затем возвращал его в пасть и, прикрыв глаза, лежал неподвижно, наслаждаясь. Я что-то тихонько тренькал на мандолине, так, для поддержания шумового фона, Шеба уже не злилась на меня и даже пыталась за мной ухаживать, накладывая мне мяса в тарелку. Боб по своему обыкновению ухаживал за Джонатаном, а старый маг трескал мясо, запивая его вином, и мычал что-то благодарное с набитым ртом. Риголан обошел всех ящеров, оцепеневших от присутствия дракона, разговаривая с ними и успокаивая. Затем он вернулся на свое место у костра и просто сидел, внимательно наблюдая за происходящим, иногда улыбаясь краешком губ. Ящеры вскоре успокоились и даже стали бродить в окрестностях, пытаясь изловить себе что-нибудь на ужин. Рэглер, самый веселый наш ящер, освоился настолько, что стал кружить рядом с Фархи, а затем приблизился и ткнулся мордой дракону в живот. Отступив на шаг, Рэглер искоса наблюдал за реакцией дракона. Мы замерли в ужасе, ожидая этой самой реакции.

Разлепив веки своих немного уже помутневших глаз, Фархи неторопливо повернул голову к Рэглеру.

– Это что? – услышал я голос дракона.

– Это Рэглер, ящер, – объяснил я. – Ездовое животное, боевой зверь. Некоторые считают, что вы с ним принадлежите к родственным видам.

– Да? – удивился Фархи и приблизил лицо вплотную к Рэглеру. Тот ткнулся мордой дракону в нос и немного потанцевал на задних лапах, затем издал некий звук, словно бы призывая Фархи потанцевать вместе с ним. Дракон шевельнул хвостом, и Рэглер опрокинулся на спину, сбитый с ног. Тут же вскочив, с радостным рычанием ящер бросился за драконьим хвостом. Фархи лениво повел им из стороны в сторону, и Рэглер, тяжело топоча, стал носиться по поляне, пытаясь схватить хвост зубами.

– Нет, это не мой родственник, бард, – сонным, умиротворенным голосом сказал дракон. – Он местный, а драконы прибыли сюда из другого мира. Но этот забавный зверек мне нравится. Если бы я жил оседлой жизнью, то завел бы себе такое домашнее животное.

Фархи перестал шевелить хвостом, и Рэглер с утробным урчанием набросился на этот, утыканный роговыми пластинами длинный хлыст. Очевидно, прокусить кожу дракона ящеру было не под силу, да он и не старался, так что просто обслюнявил Фархи хвост, улегся рядом с ним и начал теребить его лапами. Дракон слегка шевельнул хвостом, и Рэглер кувыркнулся через голову, а затем с новой энергией набросился на свою «добычу». Фархи хохотнул:

– Забавный, забавный!

Мясо мы, так же как и вино, разделили пополам: одного кабана нам всем, одного – дракону. Отгрызая куски от туши, Фархи не спеша их пережевывал, затем смачивал язык в вине и снова закрывал глаза, блаженствуя.

– Фархи, а ты разве предпочитаешь жареное мясо? – осторожно спросил я. Все, что было связано с жизнедеятельностью дракона, меня очень интересовало, поскольку то, что я читал о драконах прежде, не соответствовало действительности. Во всяком случае не все, если говорить конкретно о Фархи.

– Интересно! – отозвался дракон. – А сам ты что, больше сырое предпочитаешь?

– Нет, ну я – человек, у нас есть две руки для приготовления пищи, – ответил я. – А как драконы жарят мясо, я не представляю!

– Драконы мясо в основном пекут, – ответил Фархи. – Складывают большой костер из деревьев, поджигают его, а когда прогорает – бросают в угли мясо. Вы что, никогда так не делаете?

– Мы – делаем! – отозвался я. – Но, знаешь, представление о драконах у меня было иным.

– Каким? – лениво полюбопытствовал Фархи.

– Ну, свирепые крылатые рептилии, которые сырое мя… – начал было я, но Фархи меня перебил:

– Сам ты – рептилия, бард. Мы – живородящие и теплокровные. Я тебе больше скажу – рептилия вообще не может стать разумной, в полном смысле слова, у нее скорость жизни для этого слишком низкая, понял? И вообще, – лениво произнес дракон, – давай-ка медленно и плавно отбывать в царство снов. А то у тебя уже ум за разум заходит, ты порешь всякую чушь.

Так, собственно, и получилось – медленно и плавно мы погрузились в сон. Причем Шеба уснула, уткнувшись носом в мое плечо, а Рэглер задремал верхом на драконьем хвосте.

Утром мы поняли, что самодисциплина не относится к сильным качествам нашего нового товарища. Мы проснулись, умылись, поели мяса, что осталось от вчерашней трапезы, собрали свою кладь, а Фархи продолжал спать. Светило уже довольно высоко поднялось над горизонтом, так что давно пора было выступать, но наш дракон проснуться не соизволил.

Мы молча стояли в ряд и, все как один скрестив руки на груди, смотрели на дракона. Через некоторое время я почувствовал, что на Фархи смотрю уже в одиночестве. Все остальные выжидательно пялились на меня.

– И чего же вы от меня ждете? – оглянувшись на товарищей, спросил я.

– Ты один можешь с ним разговаривать, – пожал плечами Риголан. – А кто-то должен ему сказать, что пора выступать на восток.

– Ошибаешься, Сын Тени! – улыбнулся я эльфу натянутой улыбкой. – Он прекрасно слышит все, что ему говорят и ты, и все остальные! Это вы его услышать не можете!

Губы Риголана дрогнули в полуусмешке, и он произнес:

– Невежливо обращаться к полубогу в одностороннем порядке. А потому именно ты, юный бард, должен обратиться к уважаемому дракону со всем подобающим церемониалом. А мы пока что в сторонке постоим.

Я оглянулся по сторонам, ища поддержки, и понял, что не найду ее. Боб пожал плечами и сказал:

– Нет, ты не думай, я бы попробовал! Но я в драконьем церемониале, правда, ничего не понимаю. Мое дело – кувалдой махать.

Джонатан молча отступил в сторонку, а Шеба примирительно погладила меня по плечу:

– Ну давай, Жюль!

Они поспешно отступили подальше от дракона по дороге на восток. Я начал злиться. Конечно, Фархи оказался совсем не таким, каким я представлял себе дракона, более простым, что ли. Но все же он был драконом, и какая-то наша дисциплина, какие-то наши планы его явно не интересовали. Кроме того, я ведь не знал: может, это нормальный ритм жизни дракона – сутки спать, а затем сутки бодрствовать. Что было делать? Осторожно приблизившись к драконьей голове и потянувшись вперед, я дотронулся рукой до кончика носа Фархи. Никакой реакции. Дракон как ни в чем не бывало продолжал спать.

Тогда я подошел к голове дракона вплотную и похлопал своего спящего приятеля по носу уже довольно ощутимо.

– Фархи! – позвал я. Но дракон продолжал спать, мерно вдыхая-выдыхая воздух. – Эй, Фархи, проснись! – закричал я и начал стучать дракону по носу кулаком. И снова это не произвело никакого впечатления на моего теплокровного друга. В отчаянии я пнул дракона сапогом в скулу: – Да проснись же ты, крокодил летающий!

– Я сплю! – услышал я в своей голове голос дракона, а вместе с ним – тихое журчание какой-то призрачной мелодии, возможно, сопровождавшей сновидения дракона.

– Я вижу, что ты спишь! – закричал я. – А мне нужно, чтобы ты проснулся!

– Зачем это? – спросил дракон в моей голове таким же отдаленным и тихим голосом, как и мелодия в его разуме.

– Фархи, ты вообще-то помнишь меня? – начал нервничать я. – Я бард Жюльен, мы вчера познакомились! Мы идем биться с некромантом, и ты вызвался нам помочь!

– Помню, помню, не волнуйся, человек-бард! – все таким же ленивым, далеким голосом отозвался дракон. – Но к чему спешить? Куда он денется, этот некромант? Поймаем и съедим… Вчера был прекрасный ужин, я выпил вина, я наслаждался жизнью… – мечтательно бормотал дракон. – К чему торопиться сегодня? Давай как следует отдохнем, поспим, посмотрим волшебные сны… А затем уж пойдем сражаться.

– Да нам его еще найти надо! И вообще!.. – возмутился я. – Может, он чего-то еще натворит!..

– Найдем, всех найдем, поймаем и съедим, – бормотал дракон все более отдаленно, очевидно, погружаясь в сон. – Вот только поспим немного…

– Да ты!.. Да я!.. – Я заметался на месте, не находя слов для выражения своих эмоций. – В общем, так! Мы выступаем на восток, навстречу некроманту! – заявил я дракону. – А ты можешь оставаться здесь и спать! Но если мы погибнем в неравной борьбе, пусть тебе станет стыдно, дракон!

– Хорошо, – откуда-то совсем издалека донесся до меня голос Фархи, – я за вас отомщу…

И после этого я перестал слышать музыку драконьих снов, полностью потеряв контакт со спящим драконом. Возмущенный, я решительным шагом направился к своим спутникам.

– Все, без него выступаем! – заявил я своим товарищам, вскакивая на Оррил. И мы тронулись в путь.

Я буквально кипел от возмущения – разве это достойное поведение – обнадежить людей, а затем отнестись к этой экспедиции как к какой-то детской игре?! Дракон ведь сам говорил что-то о жизненной энергии, о том, что действия некроманта – величайшее преступление, и вот пожалуйста! Мы продолжаем свой путь без него! Но через некоторое время, проехав уже с десяток лиг, я немного успокоился. В конце концов, дракон по-своему прав, и с его точки зрения все выглядит несколько иначе. Во-первых, он, очевидно, не воспринимает некроманта как серьезную угрозу. Это для нас полсотни зомби, вампиры – настоящая опасность, а для дракона – сущая ерунда. Он одним выдохом, как сказал Джонатан, испепелит эту армию. Во-вторых, куда ему спешить – практически бессмертному? Это мы торопимся жить, поскольку наше время в этом мире ограничено, а Фархи торопиться некуда – у него столетия впереди. Так что напрасно я волновался. Самым правильным решением было бы оставаться рядом с драконом – и нам не страшна была бы любая опасность. А наткнулся бы на нас некромант со своим отрядом, там бы на месте все бы и закончилось.

Додумавшись до таких мыслей, я даже загрустил слегка.

– Ты расстроился из-за него? – услышал я справа голос Шебы. Оглянулся – ведьма приноровила шаг своего медведя к размеренному шагу Оррил и ехала рядом, мерно покачиваясь на спине своего зверя. Ее грудь ритмично вздымалась и опускалась перед моими глазами, и я впервые подумал, что Фархи, возможно, не так уж и не прав насчет «самочки».

– Не из-за него, – отводя взгляд от прелестей Шебы, ответил я. – Похоже, я сам сделал глупость. Нам действительно нужно было остаться рядом с ним. Дракон теперь – наша главная ударная сила.

– Еще не поздно все исправить, – пожала плечами Шеба. – Давай остановимся и подождем его.

Прямо на ходу мы посовещались. Местность, по которой мы двигались, находилась как раз на границе Великой северной топи и таежных лесов. Так что холмистые полянки с частыми лужами и болотцами постепенно сменялись массивчиками низкорослой, корявой хвои. Осмотревшись, мы решили пройти еще немного на восток, чтобы найти место посуше с более густой растительностью, среди которой должно быть больше дров для костра на привале. Светило уже перевалило зенит, когда мы нашли подходящее место – целый лесок относительно высоких елочек, сухая почва, несколько засохших елок, пригодных на дрова. Мы решили, что именно здесь лучше всего было организовать привал.

И вот как раз в тот момент, когда мы остановились и начали слезать со своих животных, можно сказать, находились одной ногой в седле, на нас и напали. Очень красиво, из-за верхушек деревьев, словно выстрелянные из катапульты, по широкой дуге на нас вылетели три вампира – все одетые в одинаковые темные плащи, что развевались на лету словно крылья. Из зарослей ельника, легонько позвякивая оружием, к нам рванулись около десятка зомби. И все это – абсолютно молча, что делало атаку еще более неожиданной, зловещей и пугающей.

Признаюсь честно, я растерялся. Нужно было либо окончательно сползти с ящера и вступить в бой пешим, либо, наоборот, взобраться на ящера и вступить в бой верхом, используя еще и Оррил против мертвяков. Надо было либо хвататься за метательные ножи и швырять их в противника издалека, либо выхватывать меч и кинжал и бросаться врукопашную. Я замешкался.

Ведьма тоже потеряла несколько драгоценных мгновений. Она как раз быстро решила взобраться назад, на своего медведя Бартоламью, но тот, увидев противника, сразу с ревом бросился вперед – защищать хозяйку. Ведьма попыталась его вернуть, но зверь уже вступил в схватку сразу с двумя зомби, так что она сочла за лучшее его не отвлекать.

Кто не растерялся, так это Боб и Риголан. Боб был уже на земле рядом с Рэглером, когда обнаружил, что нас атакуют. Ни секунды не раздумывая, он схватил привешенный к седлу молот и, размахивая им над головой, бросился навстречу врагам с криком:

– Рэглер, за мной!

Рэглер, как послушная собачонка, бросился следом за Бобом. Риголан тоже успел спрыгнуть на землю, когда над верхушками деревьев вспорхнули вампиры, но мгновенно сориентировался, сорвал с шеи какой-то шнурок с кристаллом и запрыгнул обратно в седло.

– Икстлекстлакт! – выкрикнул Риголан нечто непроизносимое, и брошенный им кристалл вспыхнул ярким светом. Зомби шарахнулись назад. Риголан вытолкнул из седла Джонатана, который все еще копошился, тоже, наверное, колеблясь – драться в седле или пешим. Сын Тени успел послать в зомби несколько стрел, затем отбросил арбалет, выхватил меч одной рукой, ятаган – другой и ударил Шроттера пятками в бока.

Они ворвались в ряды наступающих как ураган: ящер расталкивал зомби, драл когтями и кусал зубами, да еще и норовил лягнуть задней ногой. Его хвост размеренно летал из стороны в сторону, сметая все на своем пути. А Риголан, сидя на этом звере, вращал два своих клинка с такой скоростью, что они почти сливались в единую сверкающую сферу вокруг него. Трое зомби погибли в первые же секунды: одного рассек когтями Шроттер, второго – Риголан своим кривым ятаганом, а третий угодил под ноги ящеру, пытаясь увернуться от клинков Сына Тени, так что зверь его просто затоптал.

Боб снес голову одному из зомби, отшвырнул рукой другого, когда на спину ему запрыгнул вампир и вцепился зубами в плечо. Прокусить кольчугу, надетую на Боба, вампиру не удалось, но он сковал движения молотобойца. Боб схватил вампира свободной рукой за шиворот, словно котенка, и бросил вперед через свою голову. Пока еще вампир находился в полете, Боб махнул молотом, и череп вампира с треском сложился, словно опустевший винный мех.

Пока я рассуждал, что мне делать, Оррил бросилась на выручку своему приятелю Рэглеру, который крутился, как юла, в окружении зомби и вампиров, ожесточенно щелкая зубами, вырывая из тел куски плоти и сшибая врагов с ног хвостом. Лишенный выбора, я выхватил меч, кинжал и бросился следом за Оррил, но тут услышал встревоженный вопль ведьмы. Обернувшись, я увидел, что нас окружили: по дороге с запада, откуда мы и пришли, гигантскими скачками неслись еще три вампира, а следом за ними легкой рысью, звеня доспехами и оружием, еще с десяток зомби.

Я тут же воткнул меч в землю, одним движением вернул в ножны кинжал, другим движением выхватил из кобуры метательный нож. Бросив первый нож, я тут же выхватил второй и стал не останавливаясь метать ножи в вампиров и зомби, подступающих с запада. Шеба в это время вскинула свой посох и начала что-то бормотать. Мелкая травка по обочинам дороги, мимо которой теперь бежали зомби, вдруг стремительно удлинилась, превращаясь в какой-то гигантский плющ, и метнулась к ногам мертвяков. Запутавшись в этой ловушке, трое зомби впереди с размаху полетели на землю, еще несколько, бегущих за ними следом, навалились на них сверху, не успев обежать упавших. Плети плюща стремительно рвались к их конечностям, оплетая руки, ноги, протягиваясь к шее и затягиваясь на ней. Зомби рвались из ловушки, но освободиться им не удавалось.

Джонатан, который наконец тоже вступил в схватку, со снайперской точностью послал огненный шар в вампира, поймав его как раз на подскоке. Шар срезал вампиру голову словно гильотиной. Один из моих ножей все же угодил в цель – точно в глаз одному из вампиров; тот рухнул на землю и с воплями покатился по ней. Не обращая на него внимания, я продолжал бросать ножи в третьего, но два клинка просвистели мимо цели. Опытный, очевидно, вампир теперь петлял, совершая бессистемные прыжки из стороны в сторону и с каждым прыжком приближаясь ко мне. В конце концов, метнув очередной клинок, я схватился за охотничий нож и за рукоять меча. Но меч я поднять не успел – приблизившийся вампир прыгнул прямо на меня, сбил с ног, и мы с ним кувырком покатились по земле. Не особенно различая, где мое тело, а где его, я начал наносить удары вслепую охотничьим ножом. Вампир в ответ начал наотмашь махать руками, которые заканчивались металлическими когтями, надетыми на пальцы. По меньшей мере два удара я почувствовал – в плечо и вскользь по голове. В очередной раз взмахнув ножом, я лягнулся обеими ногами и неожиданно удачно – вампир куда-то отлетел. Я вскочил, оглянулся.

Нас согнали всех вместе на небольшое пространство, со всех сторон окруженное мертвыми воинами некроманта – вампирами и зомби. Зомби тупо ломились вперед, размахивая оружием, вампиры кружили вокруг, выжидая удобного момента. Несмотря на то что многих мы успели положить, нас окружала еще приличная толпа – не менее пятнадцати—двадцати зомби и штук пять вампиров. Очевидно, пока я катался по земле, к мертвякам подтянулось пополнение.

Мы были окружены, мертвяки как-то ослабили натиск, и в бою возникла пауза. Возможно, и нам, и даже им нужно было просто отдышаться. Мы топтались друг против друга, выбирая момент для смертельного удара, когда жалкая хвойная растительность с треском начала разлетаться в разные стороны и над полем боя загремел ужасающий рык. Буквально разбрасывая хвойный лесок во все стороны, из чащи на поляну, словно гигантская ящерица, изгибаясь и стелясь по земле, скользнул дракон.

Разумеется, это был Фархи. Он с такой скоростью метнулся вперед, что даже вампиры не успели вовремя на него среагировать. Огибая нашу окруженную группу, дракон сделал два смертельных выпада пастью – клац! клац! – и двое вампиров рухнули на землю уже по частям, перекушенные нашим боевым товарищем. Дракон с оттягом, как пастух-виртуоз кнутом, нанес своим хвостом скользящий удар по целому ряду зомби, окруживших нас. Двое крайних, по которым прошел кончик хвоста, оказались перерубленными почти полностью, еще четверо – переломлены пополам.

Тут уж и мы бросились вперед, стараясь достать еще кого-нибудь из противников. Мгновенно получив численное превосходство, мы в несколько ударов закончили битву. Боб опустил свой молот на голову одному из зомби, Шеба вогнала свой посох прямо в пасть раненному мною вампиру, Риголан со Шроттером просто разорвали в клочья еще одного. Оррил схватила зомби зубами за плечо, а я вогнал ему нож в горло чуть выше кольчуги, Джонатан метал свои огненные шары в мертвяков, сбивая их с ног и рассекая на части. Тех, что еще были живы, тут же добивали Бартоламью и Рэглер.

Последний вампир бросился бежать, но Фархи дыхнул ему в спину огнем. Только что выйдя из тяжелейшей схватки, я от этого зрелища похолодел. Более стремительной кремации я еще не видел. Вампир даже пикнуть не успел – вспыхнул как свечка и через пару секунд осыпался на землю горсткой пепла. О том, что то же самое могло случиться вчера со мной, со всеми нами, не хотелось и думать.

Фархи пару раз стремительно развернулся на месте, щелкая хвостом. Заметив, что боеспособных противников не осталось, он уже спокойно, с достоинством обернулся ко мне, и я услышал его голос:

– Ну? Видел, как я их?

– О да! – ответил я. – Ты был неподражаем, Фархи!

– Я услышал твой страх, твою ярость, бард! – говорил дракон. – Вашу общую ярость услышал я и понял, что началась битва! Я мгновенно взлетел и помчался на восток, куда ты собирался идти. Я еще издалека увидел битву, осторожно приземлился и, прижимаясь к почве, заскользил к этому лесочку! Я крался как темно-зеленая бесшумная молния! – упивался дракон своим подвигом. – Я был невидим и смертельно опасен! А затем, подкравшись вплотную, неожиданно напал с устрашающим кличем! Видел, как я двоих рассек хвостом?! – в восторге спрашивал меня дракон.

– О да! – кивнул я. – Прекрасный удар!

– Скажи – отличный прием?! Я сам его придумал! – гордо заявил Фархи. – А как я сжег этого беглеца огненным дыханием, а?! Скажи – я был великолепен, не правда ли?!

– Святая правда, Фархи! – согласился я.

– Да! – подтвердил дракон. – Я – страшная боевая машина!

Я хотел сказать еще что-то приятное нашей «страшной боевой машине», но вдруг почувствовал острую боль в плече и головокружение. Я пошатнулся и с удивлением посмотрел на свое правое плечо. Кольчугу я сегодня не стал одевать и теперь поплатился за это: кожаная куртка была рассечена металлическими когтями вампира – три рваные полоски, из которых текла кровь. И вытекло крови уже довольно много – весь рукав куртки стал мокрым и тяжелым.

– Ух ты! – удивленно произнес я и осторожно, чтобы не упасть, присел на землю. Огляделся по сторонам. Неподалеку, тяжело дыша, стояли мои боевые товарищи, абсолютно все – в крови, своей или чужой.

– Что с тобой, бард Жюльен? – услышал я встревоженный голос дракона. – Ты ранен?

– Пустяки… – отмахнулся я и как настоящий герой уже собирался сказать «Просто царапина!», но вместо этого провалился в небытие.

Когда я пришел в себя, в небе сверкали огромные звезды, рядом со мной ворочался и вздыхал огромный дракон. Приложив некоторое усилие, я вспомнил, что дракона зовут Фархи. «Привет, Фархи!» – подумал я.

– Ты очнулся, бард?! – услышал я в своей голове голос дракона.

– Кажется, да, – пробормотал я еле слышно, но дракон, похоже, слышал меня отчетливо. – Долго я был без сознания?

– Несколько часов, – ответил дракон. – Сначала ты утратил память от потери крови, а затем твоя самочка влила тебе в горло какой-то отвар, и ты уснул. Сейчас уже ночь. Все спят, а я охраняю их сон.

– Кто-то еще пострадал, кроме меня? – спросил я мысленно, чтобы не раскрывать рта, не тратить на это силы. Дракон меня услышал и ответил:

– Все пострадали. Твоя самочка несколько часов занималась исцелением их ран. Всех заставила работать – собирать какие-то травы, разводить костер, искать воду. А от меня потребовала мою слюну. Ты не знаешь, слюна дракона помогает при ранениях людей?

– Не знаю, – ответил я опять же мысленно. – Однако считается, что все продукты жизнедеятельности дракона – даже помет – очень полезны.

– Правда? – удивился дракон. – Ну, я ей целое озерко наплевал – пускай использует. У всех твоих товарищей небольшие ранения. А зверь, который со мной играл, помнишь?..

– Рэглер, – ответил я, – ящер.

– …Да, – согласился дракон. – У него сильно разорвано плечо. Твоя самочка заштопала его сапожным шилом. Это что, люди всегда так делают?

– Не знаю, – мысленно пожал я плечами, – она не из моего племени, слава Молодым Богам!

– Почему ты все время говоришь так: «Слава Молодым Богам»? – спросил дракон. – Это что, магическая формула?

– Нет, это религиозная формула, – ответил я. – Мы поклоняемся Молодым Богам в отличие от некоторых других народов, как людей, так и эльфов, которые поклоняются Древним Богам.

– Глупость какая-то! – фыркнул Фархи. – Как это можно поклоняться Молодым Богам и не поклоняться Древним Богам?! Это все равно что Сын Тени Риголан встал бы передо мной на одно колено, а моему папе показал бы оголенный зад! Я сам тогда сожрал бы этого эльфа! – эмоционально воскликнул дракон, в его сознании зазвенели невидимые струны гнева. Впрочем, он тут же успокоился: – Это я так, к примеру, говорю. Я, конечно, не думаю, что Сын Тени настолько глуп.

– Что-то я тебя не понял, – устало подумал я. Плечо все еще ныло, голова была какая-то тяжелая и соображала плохо. – При чем тут ты и твой папа? Молодые Боги восстали против тирании Древних Богов, отвоевали у них мир Файерана, а Древних изгнали отсюда. Так гласят наши легенды.

– Ну, ваши легенды все преувеличивают! – хохотнул Фархи. – Тоже мне, «восстали»! Дети всегда возражают родителям в определенном возрасте – иначе они не смогут повзрослеть. Но «восстали» – это слишком громко сказано! – веселился дракон. – А уж «отвоевали», «изгнали», это и вовсе – обхохочешься! Просто детки начали капризничать, выпрашивать у родителей новую игрушку в безраздельное пользование. Вот родители и подарили им на утеху Файеран, только и всего!

– Погоди-ка… – Услышав такое, я резко сел, от чего голова снова закружилась. – Ты хочешь сказать, что Молодые Боги – это дети Древних Богов?

– Конечно! – изумился дракон – А откуда они, по-твоему, взялись?! Они, конечно, Боги, но ведь и Боги когда-то рождаются, когда-то умирают! От кого они родились, по-твоему? Из чего произошли?

– Из Небесного Яйца… – проговорил я как бы автоматически, уже понимая, что этот ответ дракона не удовлетворит. Дракон, услышав про Небесное Яйцо, расхохотался:

– Из чего?! Из яйца?! А почему не из личинки или куколки?! – стал ехидничать Фархи. – Кстати, мой учитель говорил мне, будто есть такие существа, что размножаются делением – разрываясь пополам, и из каждой половинки вырастает потом отдельное полноценное существо! Интересно, почему это ваши Боги родились из Яйца, а не размножились делением, а?!

– Чего ты издеваешься?! – огрызнулся я. – Между прочим, не я это придумал! И уже тысячи лет люди верят в это, просят Молодых Богов о помощи и иногда получают ее! Так почему им и дальше не верить, что Молодые Боги родились из Небесного Яйца?!

– Потому что они не рождались из какого-то там Яйца! – заявил дракон. – Они родились почти так же, как я и ты, от мамы с папой, которых вы называете Древними Богами!

– Да ты это откуда знаешь?! – в запале закричал я.

– Как – откуда? – удивился Фархи. – Я сам с ними разговаривал! И Учитель мне рассказывал об этом!

Несколько секунд я пытался осознать услышанное. В конце концов пришел к выводу, что либо у меня в голове помутилось после ранения, либо я чего-то не расслышал. А потому я решил уточнить:

– С кем ты разговаривал? С Молодыми Богами?

– Ну да! – радостно отозвался дракон, так, словно бы он уже давно что-то мне объяснял, а я, дурак, только-только начал понимать его объяснения. Похоже, так оно и было на самом деле. – Но, между нами говоря, – добавил дракон заговорщицки, – Боги из них – так себе. Зеленые еще, несолидные. Так, оболтусы малолетние, а не Боги.

Я просто не мог поверить своим ушам, или чем я там слышал дракона. На всякий случай я попытался тряхнуть головой, чтобы отогнать галлюцинации или сновидения, но движение сразу же отозвалось болью в плече. Приходилось смириться с тем, что слова дракона так же реальны, как и он сам.

– Я чувствую в тебе смятение, бард Жюльен, – тем временем заявил Фархи. – Ты чем-то обеспокоен?

– Как тебе сказать?! – с чувством произнес я. – Ты только что полностью разрушил всю картину мироздания, в которую я верил!

– Да ты что?! – искренне изумился дракон. – Ну, извини, я не хотел!

– Ты что, в самом деле встречался с Молодыми Богами? – снова спросил я.

– Да, было один раз, встречался, – недовольно подтвердил дракон. – Ты что, сомневаешься в моей правдивости? Да будет тебе известно, бард, драконы никогда не врут! – торжественно заявил Фархи. А потом тихонько добавил: – Они недоговаривают. Иногда.

– И ты можешь рассказать мне о своей встрече с Молодыми Богами? – затаив дыхание, спросил я.

– Конечно, могу! – гордо заявил дракон. – Вообще я – великолепный рассказчик! Слушай, бард, эту историю…

И вот что поведал мне Фархи.

Все драконы по своей природе – бродяги и непоседы. Однако старшие строго следят за тем, чтобы совсем юные драконы не покидали родительского гнезда до тех пор, пока не научатся хотя бы самому основному, не достигнут совершеннолетия. До трехсот лет дракон считается молодым, до пятидесяти он еще растет, заметно увеличиваясь в размерах и линяя каждые три—пять лет. Драконы редко приводят потомство, у них редко рождается больше одного «малыша». Период беременности у самки дракона – около пяти лет, но, кроме того, не менее десяти—пятнадцати лет у драконов длится период ухаживания и любовных игр. Затем еще около пятидесяти лет пара драконов занимается исключительно воспитанием своего потомства. Обычно, достигнув совершеннолетия, каждый дракон отправляется скитаться по свету, и родители больше не вмешиваются в его жизнь. Таким образом, потомство у драконов появляется не чаще чем раз в семьдесят—восемьдесят лет. Кроме того, по словам Фархи, драконы не так уж и часто создают прочные брачные союзы – на всю жизнь. Нередко бывает так, что, воспитав одного детеныша, следующего драконы заводят уже с другим партнером. А потому драконов на Файеране не так уж и много – около пятисот, по мнению Фархи. Большая часть из них живет на неведомом нам континенте, практически не заселенном людьми, если не считать нескольких диких племен где-то на юге. Однако молодые драконы, к числу которых относил себя и наш теперешний товарищ, зачастую стремятся забраться как можно дальше, осмотреть все самые глухие уголки Файерана. Фархи утверждал, что Файеран – огромный шар, висящий в пространстве, и если лететь над нашим миром, скажем, на восток, не сворачивая, рано или поздно можно вернуться в то же место, откуда начал свое путешествие. Я уже слышал эту теорию от матросов, с которыми путешествовал на остров Фрунжима, да и среди магистров-бардов иногда велись дискуссии на эту тему. Однако среди людей хватало как сторонников, так и противников этой теории, а вот драконы знали наверняка, что наш мир имеет форму сферы.

Более того, Фархи утверждал, что драконы прибыли на Файеран из другого мира, висящего где-то немыслимо далеко в пространстве и такого же шарообразного, как и наш Файеран. Драконы были созданы в том далеком мире неведомым нам Богом – могучим и еще более Древним, чем Древние Боги Файерана. Он создал драконов мудрыми, сильными и благородными, а потому между ними почти не было войн и борьбы за власть, в нашем понимании. Они размножились в том далеком мире, им стало не хватать пищи, и часть драконов решила покинуть свой родной мир. Драконы сотворили особый ритуал, обращаясь к своему Создателю и призывая его на помощь.

Как пояснил мне Фархи, мир Богов, тело Богов очень отличаются от мира драконов, от природы Файерана, от тела людей или других известных нам существ. Там все иначе. Боги не бесплотны, но увидеть их обычным зрением невозможно. Они способны в один миг преодолевать огромные расстояния, они видят мысли людей и драконов, словно бы это твердые предметы, они черпают, словно жидкость, невидимые глазом силы, которые составляют основу магии и атмосферного электричества, они пьют на завтрак звездный свет. Для того чтобы увидеть Бога и получить от него силу, нужно хоть немного уподобиться Богу, стать таким, как он. Вот для этого и служил древний ритуал драконов.

Они призвали своего Создателя и смогли лицезреть Его. Они обратились к своему Создателю с просьбой перенести часть из них в другой мир, и он согласился сделать это, но предупредил – в новом мире может быть гораздо тяжелее, чем в родном. Однако драконы не ведали страха, а потому настояли на своем. И Создатель своею силой почти половину из них уподобил Себе и в таком виде перенес чрез пространство на Файеран. Здесь Создатель вернул драконам их прежний облик и отдал им новый мир в полноправное распоряжение.

По преданиям драконов, первые из них, кто увидел Файеран, решили было, что Создатель перенес их в рай. По сравнению с их родным миром, суровым и не прощающим ошибок, в котором драконы росли бесстрастными воинами, Файеран был мягким, нежным, лишенным какой бы то ни было угрозы. Но так лишь казалось. Воздух Файерана отличался от воздуха, которым привыкли дышать драконы. Через некоторое время они начали задыхаться, и чтобы выжить, им приходилось дышать часто-часто. А еще через некоторое время дали о себе знать болезни, которых ранее у драконов не было. В их суровом мире мало было растений, воды, животных и насекомых; здесь же все это было в изобилии. И каждый цветок, каждая самая мелкая тварь таили в себе угрозу для драконов. Они болели от здешнего воздуха, от здешней воды, от здешней пищи. Многие умерли в первый же год своей жизни на Файеране. Другие прожили долго, но так и не смогли дать потомства. Третьи, которых было совсем мало, родили детенышей, и эти детеныши чувствовали себя в новом мире совершенно свободно. Они не болели, легко дышали воздухом Файерана, быстро набирали силу. Они так и не стали столь суровыми, могучими воинами, как их предки, зато научились радоваться своей жизни так, как их предки никогда не умели. Они устраивали праздники, от которых даже старики, прибывшие из другого мира, молодели. Но самое главное – драконы, родившиеся на Файеране, потомки уподобленных Богам путешественников, получили от рождения дар ощущать невидимое. Они теперь могли беззвучно разговаривать друг с другом, а еще – без всяких ритуалов обращаться и к своему Создателю.

Теперь драконы часто обращались к своему Создателю. Создатель радовался этому обстоятельству и говорил, что сам не ожидал такого от переселения драконов на Файеран. Драконы расспрашивали своего Создателя о мире Богов, и Он им подробно о нем рассказывал. Он говорил, что Боги не всегда были Богами. Когда-то они были просто расой разумных существ, которая жила в одном из миров вроде Файерана. Создатель сказал, что в те времена его раса не была похожа ни на драконов, ни на двуногих существ. Он не стал углубляться в подробности, просто сказал, что внешний вид Его расы в те времена мог бы удивить и даже напугать дракона. Они прошли очень долгий путь, столь долгий, что история драконьей расы по сравнению с ним – все равно что один час в сравнении с целым десятилетием. Они постигли великие тайны бытия и познали самую важную из них – всему свое время и место. Все имеет свое начало и свой конец. Если есть жизнь, значит, должна быть и смерть, ибо жизнь без смерти ничем не отличается от смерти без жизни.

И познала раса будущих Богов, что пришел ее час, что великий путь этой расы достиг своего конца. И могли они либо уйти в небытие, просто раствориться во времени, либо же изменить свое естество. Уничтожить самих себя, чтобы восстать из праха уже совсем другими – Богами, Всемогущими Творцами, которым подчиняется пространство и время.

Вот только совершить это можно было лишь одним способом – будущим Богам нужно было взорвать вселенную вместе со своими собственными Богами, вместе с теми, кто создал Их расу. Невозможно было изменить закон уже существующей вселенной, невозможно было отстранить от дел, отправить куда-нибудь в изгнание уже существующих Богов. Нужно было взрывать вселенную, чтобы из ее осколков создать новую. Раса Создателя и ее Боги не видели в этом великого зла – если пришло время обновления, обновление должно произойти. Все имеет свое начало и свой конец, даже вселенная, даже жизнь Бога. Одни Боги дряхлеют и умирают, а на смену им, перерождаясь из разумных рас, приходят другие Боги. И Создатель драконов со своими соплеменниками уничтожили прежнюю вселенную, для того чтобы из хаоса родилась новая вселенная, в которой уже не стало прежних Богов, где они сами стали Богами.

Создатель говорил драконам, что такова судьба всех Богов, а также наиболее разумных рас, живущих во вселенной. «Придет время, – говорил Создатель, – когда вы, мои творения, станете столь же мудры, как мы тогда, и захотите занять наше место. И если наша раса к тому времени достаточно одряхлеет, она уже не сможет вас остановить. И тогда вы, крылатые мои дети, взорвете эту вселенную, созданную нами, чтобы из хаоса создать обновленный мир, возможно, лучше того, что создали мы. И вы будете Богами в этой новой вселенной, а мы останемся в ней лишь потоками невидимых сил».

Создатель говорил, что для Богов создание миров – детская забава. Что лишь юные, любопытные и не умудренные опытом Боги забавляются подобными опытами. Те, что несколько старше, но все еще не слишком зрелые, создают различные расы, которые могут стать разумными. Богам нравится наблюдать за своими творениями, они с любопытством изучают их поведение. Ибо предсказать поведение разумного существа с абсолютной точностью сложно даже Богу. Нередко наблюдение за разумными расами превращалось для Богов в своеобразную игру, а самые азартные даже делали ставки на исход каких-либо событий, катаклизмов и прочего. Ставками в таких пари служили обычно созданные Богами миры, а иногда – расы разумных существ или любопытные виды животных.

Боги могут размножаться, однако у них это происходит не столь примитивным образом, как у их созданий в видимом мире. Боги рождаются от любви и вызванного любовью вдохновения. Рождение Бога – творческий акт, когда потоки невидимых сил вдруг обретают разум под воздействием любви и вдохновения, является новое существо – молодой Бог. У Богов нет разделения на два пола – они сочетают в себе черты обоих полов, могут выбрать для себя один из полов по своему усмотрению. Возникновение любви между Богами не зависит от их половых предпочтений. Это существам видимого мира столь возвышенные отношения недоступны, а потому Боги, дабы роды этих существ продлевались, разделили их на два разных пола. И помимо любви, к которой не всякая тварь способна, дали им еще и похоть.

Однажды один из юных Богов создал собственную расу, которая ему, как и всякому Создателю, казалась лучше всех других. Однако сотворить для этой расы подходящего мира юный Создатель не успел. Он горел нетерпением увидеть свои творения в самостоятельном действии, в развитии и обратился к Создателю драконов с просьбой поместить свои творения на Файеран. Созданные им существа были слишком слабы, чтобы причинить вред драконам, скорее драконы могли бы их легко уничтожить. И юный Бог попросил Создателя драконов: «Позволь им обитать в этом месте. Запрети драконам их убивать, по крайней мере до тех пор, пока они сами не станут угрожать драконам». Создатель драконов обратился к своим творениям и спросил их: готовы ли они соседствовать с маленькими, бескрылыми, двуногими созданиями с тонкой кожей? Драконы согласились разделить Файеран с этими созданиями, и тогда в этом мире появились люди.

Поначалу драконы с интересом наблюдали за людьми, даже опекали их иногда, но им это быстро надоело. Люди жили недолго, зато плодились очень быстро, были беззащитными и бестолковыми. Они поклонялись своему Создателю, хотя так и не смогли точно определиться кто он: для них Создатель иногда был мужчиной, иногда женщиной, а иногда они вообще изображали его в виде рыбы или какого-нибудь козла. Они поклонялись и драконам, как Богам, что драконов очень забавляло, Создателю драконов и даже тому, кто когда-то очень давно создал сам Файеран. Имя этого Бога не было известно драконам, они знали лишь, что их Создатель выменял у него Файеран на какие-то другие миры, им созданные. Но люди придумали ему имя сами – Сахту и постоянно путали его со своим Отцом.

Их Создатель заботился о них – он создал для них корову, чтобы она кормила их молоком, лошадь, чтобы она носила их. Он создал волков, которые уничтожали больных животных и не допускали распространения заразы. Он создавал для них вкусные фрукты и овощи и в конце концов создал злаки, из которых люди могли печь хлеб. Драконы не возражали, ибо сами пользовались творениями чужого Создателя: ели фрукты, принимали от людей подношения – молоко и хлеб. А бестолковые люди постоянно жаловались на свою судьбу – то волки сожрали корову, то дождь не вовремя пошел, то деревня вымерла от голода. Драконов это поначалу удивляло. Они понимали, что смерть – неотъемлемая часть жизни, а смерть слабых – благо, ибо, умирая, они не смогут передать свою слабую кровь потомкам, а значит, племя будет оставаться сильным. Люди никак не могли этого понять, и драконы махнули на них крыльями, предоставив их самим себе.

А тем временем Создатель людей встретил другого Бога (или Богиню), между ними возникла великая, яркая, очень сильная любовь, и на время он позабыл о своих творениях. У Создателя людей и его любимого стало появляться потомство – те, кого люди потом назвали Молодыми Богами. Со временем своего Создателя и его Любимого (Любимую) люди стали называть Древними Богами, стали поклоняться им все меньше и меньше, а потом и вовсе забыли. Несколько племен все еще поклонялись Древним Богам, однако я считал, что лучше бы они этого не делали – племена эти были закостеневшие, остановившиеся в развитии, и их поклонение Древним вовсе не делало Богам чести.

Создатель людей был по-юношески сильно увлечен своей любовью. Конечно, он был древнее любого из драконов, но по меркам Богов он оставался еще юношей. А его дети и вовсе были еще младенцами в понимании Богов, хотя теперь на Файеране уже не было ни одного дракона, помнящего их рождение. Родители этих младенцев были увлечены своим чувством, они обожали своих детей и позволяли им всякие шалости. Время от времени они позволяли Молодым Богам поиграть с Файераном, с людьми, с одним лишь условием – не трогать драконов. Дети, конечно, не слушались и пару раз попытались поиграть и с драконами, но крылатые существа быстро их отучили от этого. Драконы не могли сражаться с Богами, пусть даже с младенцами, силой своих зубов и когтей, но могли обратить на них свою ярость, а в крайнем случае – призвать своего Создателя. Молодые Боги были напуганы яростью драконов и более их не трогали, а со временем у некоторых из них сложились почти приятельские отношения с крылатым народом.

Файеран стал любимой игрушкой Молодых Богов. Они передвигали континенты, изменяли ландшафты, выращивали леса и создавали озера. Но самым интересным, конечно, было играть с людьми. Столь активная их деятельность на Файеране и послужила тому, что люди стали забывать Древних Богов, своего Создателя, и все более почитали Молодых.

Молодых Богов, как и считали люди, было четверо. Имен у них в человеческом понимании вообще не было, но люди придумали им имена, против которых Молодые Боги не возражали. Самого старшего из них люди нарекли именем Склаар и почитали как Бога Солнца, а также грома и молний. В человеческом пантеоне он занимал верховное положение, изображался могучим, суровым гигантом, с мечом в руках, на огненной колеснице. На самом же деле тот, кого люди нарекли именем Склаар, по словам Фархи, был очень добрым и покладистым, светилом и молниями не интересовался вообще, а более всего любил возиться с растениями. Те фрукты, что создал его Отец, он делал крупнее и слаще, ради любопытства выращивал огромные деревья, из которых можно было бы вырубить дом для дракона. Во всяком случае, именно таким увидел его Фархи, ибо в божественном мире видно сразу многое – прошлое и даже будущее существа, а вовсе не одна его внешность. Собственно, внешности как таковой в том мире вообще нет, а Боги чаще всего предстают в виде сферы – идеальной фигуры, светящейся мягким живым светом.

Второго отпрыска своего Создателя люди нарекли Шарвайтом и почитали его как повелителя вод – морей, озер, океанов и рек. По мнению людей, Шарвайт был добрым и веселым и лишь в том случае, когда ему не приносили жертвы, мог рассердиться. Изображали его этаким улыбающимся бородатым великаном, с мускулистым торсом и рыбьим хвостом. В руках обычно он держал рыбацкую сеть и рожок ветров, из которого, как считали люди, выпускал ветры в море. На самом же деле у этого существа был не то чтобы злобный, а скорее замкнутый характер, людей этот Бог несколько недолюбливал, хотя в самом деле очень любил водную стихию и ее обитателей. А вот рыболовецкому промыслу Молодой Бог не только не покровительствовал, но и с трудом его терпел, поскольку ему не нравилось, что люди едят его любимых морских тварей. И кроме того, хотя у Богов и нет ярко выраженных половых признаков, но по складу своего ума и характера Шарвайт скорее всего был женщиной, а не мужчиной. Или, точнее, ему нравилось быть женщиной.

Единственным более или менее точным попаданием был третий потомок Древних Богов – Ханжу, Бог плодородия и виноделия. Впрочем, здесь не было ничего удивительного, ибо Ханжу был единственным, кто искренне любил людей и поддерживал с ними регулярный контакт разными способами. Собственно говоря, свое имя – Ханжу – он придумал сам и подсказал его людям. Свой образ он тоже нашептал человеческим богомазам – веселый мужичок крестьянского вида с небольшим животиком и чашей вина в руке. Кроме того, Ханжу настаивал, чтобы люди изображали его улыбающимся, а также в окружении прекрасных дев, поскольку он именно таким и был – веселым, жизнерадостным, поощряющим деторождение, любящим смех, веселье и разные праздники. Именно Ханжу научил людей готовить вино из винограда, подсказал, как изготовить некоторые музыкальные инструменты. Фархи не был уверен, но ему казалось, что мандолина, которую я постоянно носил с собой, как раз и была выдумана Ханжу. Ничего удивительного не было в том, что именно Ханжу барды считали своим покровителем. Другой вопрос – обратил ли сам Молодой Бог внимание на существование нашей гильдии? В любом случае деятельность таких, как я, он поощрял независимо от наших профессиональных объединений.

Четвертым из Молодых Богов был Кармарайн – Бог справедливости и повелитель подземного царства. Ничуть не страшась богохульства, Фархи назвал Кармарайна «сволочью» и с отвращением сплюнул. Кармарайн никакого отношения к подземному царству не имел – он вообще не хотел отвечать ни за какой конкретный участок, ни за одну из стихий. И, понятное дело, его мало интересовала справедливость, тем более в человеческом понимании. Ему вообще было на все наплевать, по мнению Фархи. Он был несколько отстраненным от всех остальных Богов, надменным и гордым. Во всяком случае, именно таким увидел его дракон. Кармарайн более всего любил критиковать идеи и дела своих братьев. Если Склаар создавал для людей новый сорт винограда, то Кармарайн посылал в ту область, где произрастал этот виноград, заморозки – и виноград вымерзал. «Что ж ты его не сделал морозостойким? – спрашивал Кармарайн своего брата. – Ленишься, братец, халтуришь!» Если Шарвайт старательно опекала какое-нибудь лежбище морских зверей, Кармарайн посылал туда шторм и хищных рыб – звери разбегались. «Что ж они у тебя такие пугливые?» – спрашивал он сестру. Если Ханжу посылал людям богатый урожай в надежде на то, что они устроят грандиозный праздник, Кармарайн посылал на этот урожай тучи насекомых, и они уничтожали посевы. «Ну, чего они теперь не веселятся?» – спрашивал Кармарайн у Ханжу. Ханжу, правда, был единственным, кого выходки братца мало трогали. На все эти хулиганства Бог плодородия только улыбался и называл Кармарайна дураком. А затем что-нибудь придумывал – вдохновлял людей на благородные поступки, когда более зажиточные делились с бедными запасами зерна, нашептывал им веселые песни, устраивал обильный приплод у домашней скотины и цветение кормовых трав в конце лета. Люди мало что в этом понимали, произнося сентенции вроде «Нет худа без добра», «Где-то убавится, где-то прибавится» и прочее. В чем-то они были правы, ибо, направив насекомых в одну местность, Кармарайн неизбежно должен был выгнать ее из другой. Ибо даже Богу невозможно извлечь нечто из небытия – ничто не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда, а для любого действия нужно затратить силу. Даже Богу проще всего было насекомых всего Файерана направить в одно место, а не извлекать их из другого мира.

Склаар и Шарвайт не могли так спокойно, как Ханжу, переносить выходки братца, обижались на него, жаловались родителям. Кармарайн всегда отвечал на это одним и тем же: «Ваши затеи не были совершенными, а потому разваливались от малейшей помехи. Я только помогаю вам, указывая на ваши недостатки». Разумеется, между Богами не происходило диалогов в человеческом понимании. Но если бы Боги общались так же, как люди, эти диалоги были бы именно такими.

Древние Боги одинаково любили всех своих детей, а потому старались их примирить. Даже когда Кармарайн попытался доказать несовершенство затеи своего родителя – Создателя людей. Он заявил своим братьям, что люди – не совершенные создания и что их можно улучшить. Братья, надеясь, что своей новой выходкой младший все-таки достанет родителей, стали его провоцировать: «Ну-ка, ну-ка, улучши людей!» И Кармарайн взялся за эту непростую задачу. Он целое племя людей переселил на отдаленный остров в Западном море, стер этому племени память и вложил новую – якобы оно прибыло на Файеран из другого мира. Он стал улучшать породу людей, стараясь сделать их здоровее, красивее, умнее, изящнее, и ему это удалось. В результате на Файеране появились эльфы, а остров, где они появились, впоследствии стал называться Фрунжимой. Драконы не особенно переживали, наблюдая опыты Молодого Бога над людьми, поскольку их интересы это не затрагивало. Но они на всякий случай запоминали все выходки Молодых Богов и хранили память о них, передавая из поколения в поколение, чтобы однажды при необходимости предъявить Богам счет за все их пакости.

Братья пожаловались своему Отцу на Кармарайна, на то, что он изменил породу людей одного племени так, что другим племенам теперь не по силам будет с ним тягаться. Создатель людей очень любил своих детей, а потому лишь приласкал их и сказал: «Ну, что ж такого?! Возьмите и вы измените какое-нибудь племя!» И тогда Ханжу взял еще одно племя, отнес его в Восточные земли, к прозрачным и чистым Великим озерам. Он сделал из этих людей свирепых воинов, веселых и бесстрашных, смекалистых и хитрых, которые не боялись никого и ничего и вполне могли одолеть эльфов. Так на Файеране появились орки. Ханжу дал им свирепый нрав и устрашающую внешность, но сделал их сердца добрыми и отходчивыми. Кармарайн поначалу насмехался над Ханжу, над его творениями, но после первой же схватки между эльфами и орками успокоился. У орков не было совершенно оружия эльфов, зато у них были неудержимая ярость в битве и полное отсутствие страха. Эльфов они разгромили, не считаясь с собственными потерями.

Фархи встретился с Молодыми Богами лишь раз, в одно из их посещений Файерана. Молодые Боги собирались изменить местность, на которой тогда проживал Фархи, – ту самую, где теперь жила Шеба. Боги примерялись к ландшафту и спорили, отчего в этих местах началось землетрясение. Разбуженный буйством стихии, совсем тогда еще молодой Фархи, лишь недавно покинувший родительское гнездо, почувствовал присутствие Богов. Он взмыл в небо и погрузился насколько смог в бесплотный божественный мир. Заслышав голоса Богов, их спор о том, что лучше устроить на месте таежных зарослей озеро или гору, дракон вмешался:

– Между прочим, я здесь живу! И мне не нужны ни гора, ни озеро!

– Ну, не волнуйся, крылатый! – весело сказал Ханжу. – Если здесь появится озеро, люди смогут ловить в нем рыбу! И ты, дракон, тоже сможешь!

– Я не люблю рыбу, – заявил Фархи. – И кстати, ваши все эти игры с Файераном это великая наглость – вам здесь только люди принадлежат. А земля, леса и горы принадлежат нашему Создателю. Так что давайте займитесь чем-нибудь другим!

– Ты не понимаешь, дракон! – вмешалась Шарвайт. – Вода по Файерану распределена неравномерно, здесь как раз безводный район. Если здесь появится озеро, мир станет более гармоничным! А если ты не любишь рыбу, я специально для тебя здесь поселю морских зверей!

– Мне как-то все равно, гармоничный он для вас или нет! – заявил Фархи. – Я до водопоя долетаю легко. Так что озеро мне здесь не нужно. Хотел бы я жить возле озера – поселился бы в Восточных землях! И что это за манера, каждый век переустраивать этот мир? Вы бы хоть о своих людях подумали – им-то каково? Вечером заснул – есть озеро, утром проснулся – нет! У людей разум слабый, может и надломиться от такого испытания!

– Ты слишком многое себе позволяешь, дракон! – вмешался тут в разговор Кармарайн. – Может, мы здесь и не полноправные хозяева, но ты вообще не Бог, так что не тебе нам перечить!

Фархи разозлился и рявкнул:

– А вот ты воплотись в дракона, Бог! Я тебе тогда задам трепку, гаденыш! Есть соглашение между вашим Отцом и нашим Создателем, и я о нем знаю! А вы его нарушаете! Бог я или не Бог, а правда – на моей стороне! Хотите со мной сразиться – воплощайтесь! Я буду с вами драться!

Фархи орал на Молодых Богов, с каждой секундой все более впадая в ярость, выбрасывая в божественный мир испепеляющие волны ненависти. Когда он наконец замолчал, то обнаружил, что присутствия Молодых Богов больше не ощущает. Либо они признали его правоту и потихоньку ретировались, не обостряя конфликт, либо ненависть дракона причинила Молодым Богам такую боль, которую они не смогли вынести. В любом случае Молодые Боги ушли, и больше Фархи с ними не встречался.

Глава одиннадцатая,

в которой достойный бард Жюльен и его товарищи подсчитывают потери, снова приходят к выводу, что опять недооценили своего врага, а также натыкаются на отряд всадников-орков

Беседа с драконом измотала меня окончательно. Едва Фархи закончил свое повествование, я пробормотал нечто невнятное и тут же уснул. А проснувшись, увидел, что светило уже стоит высоко в небе, Боб разделывает оленью тушу, а Шеба колдует у котла, подвешенного над костром. Я оглянулся, поискал глазами Риголана – темный эльф сосредоточенно правил лезвие своего ятагана заточным камнем. Бартоламью сидел рядом с Бобом, всем своим видом давая понять молотобойцу, что он – несчастное животное, умирающее без кусочка оленьих потрохов. Ящеры дремали на солнце, а Фархи не было видно вообще. Пестрый халат Джонатана виднелся у края поляны из-за сваленных в кучу вьюков – похоже, старый маг не нашел себе применения в нашем походном лагере и снова спал, набираясь сил.

Присмотревшись к этим идиллическим сценкам повнимательнее, я заметил на своих боевых товарищах следы вчерашнего побоища. Сквозь расстегнутую куртку Риголана белели бинты, намотанные на его торс, у Боба была перебинтована левая нога с закатанной выше голенища штаниной, а у Шебы бинты украшали кисти рук. Заметил я и ту самую рваную рану на плече у Рэглера, о которой мне ночью говорил Фархи, а Бартоламью весь был разукрашен клоками зализанной шерсти, под которой угадывались боевые отметины – на голове, на боках, на лапах. Даже гигант Шроттер и тот держал подогнутой правую переднюю лапу, очевидно, пораненную. У моей Оррил отметины от мечей зомби виднелись на хвосте и вдоль хребта. Похоже было, что в засаде некроманта нас все-таки здорово потрепали. Если наш враг выбрал тактику такой вот партизанской войны, то она вполне могла принести ему некоторый успех. Правда, засады не помогли бы ему справиться с драконом, но вот с нами, со всеми остальными, он вполне мог покончить таким способом. Во всяком случае, я себя чувствовал совершенно не готовым к бою – все тело ломало от боли, а уж плечо просто разламывалось пополам и горело огнем. Не хотелось не то что оружие в руки брать, даже шевелиться не хотелось. Если бы на нас сейчас снова неожиданно напали, от меня бы толку точно не было. И Фархи, как назло, опять где-то путешествует!

Превозмогая боль в плече, я все-таки поднялся и поплелся к костру. Мои товарищи довольно вяло приветствовали меня. Я помахал им в ответ здоровой левой рукой и, подойдя к Бобу, спросил:

– Тут дракон не пролетал? Большой такой, темно-зеленого цвета?

– Пролетал! – кивнул Боб. – Полетел пропитание искать для себя. Оленя он нам пожертвовал по доброте душевной, а для себя решил поймать еще что-нибудь.

– Не волнуйся, Жюльен, – улыбнулась мне Шеба. – Он совсем близко, я его чувствую. Если что-то случится, он будет здесь через минуту.

Боб бросил хитрый взгляд на ведьму, затем на меня, но промолчал и снова вернулся к разделке оленя. Я вяло взмахнул здоровой рукой, не желая вступать в дискуссию, и поплелся к Риголану. Заметив мое приближение, Сын Тени прекратил точить ятаган и поднял ко мне глаза. Похоже, темный эльф был так же встревожен, как и я.

Приблизившись к нему вплотную, я очень осторожно опустился на землю.

– Как ты себя чувствуешь? – бесстрастно спросил Риголан.

– Отвратительно! – честно признался я. – А ты? Здорово досталось? – спросил я, кивком головы указывая на его забинтованную грудь.

– Не слишком, – спокойно ответил Риголан. – Пара небольших надрезов на груди и животе, да одно ребро, кажется, сломано. Опасности для жизни – никакой, но сражаться в таком состоянии… – Эльф не закончил фразу, лишь недовольно покачал головой. И он, и я, не сговариваясь, говорили тихо, вполголоса, чтобы наши слова трудно было разобрать за десять шагов, что отделяли нас от костра.

– Что с Бобом? – спросил я.

– Тоже ничего серьезного – икра порезана, – тихо отвечал Сын Тени. – Ведьма давала лечебное питье всем нам. Даже тебе в горло залила, когда ты был без сознания, – сказал Риголан, и я молча кивнул, мол, знаю. – Раны затягиваются хорошо, нагноений нет, самочувствие вроде бы неплохое. Но Боб теперь хромает, я не могу взмахнуть клинком в полную силу. Ты… Ты как?

– Ножи бросать уже не смогу, – ответил я. – Джонатан не пострадал?

– Почти не пострадал, – ответил эльф. – Ему разбили кожу на голове, но это пустяки – крови много, а угрозы никакой. Но он устал – еще не окончательно восстановился после своих скитаний, а тут такой напряженный бой. Сейчас он, по-моему, ни на что не способен.

– Н-да-а! – протянул я. – Итоги не утешительные. Из засады мы выскочили, да и то благодаря Фархи. Не подоспей дракон вовремя, еще не известно, чем бы все закончилось! – сказал я и тяжело вздохнул. – Но мы практически потеряли боеготовность. Если на нас еще раз внезапно нападут, мы уже не сможем как следует защищаться.

– И это еще не все, – подхватил Риголан. Я встревоженно взглянул на него, но эльф продолжал в своей обычной бесстрастной манере: – По нашим расчетам, у некроманта должно было быть около пятидесяти зомби и с десяток вампиров. Если это так, то мы вчера положили большую часть его армии. Вот только мне в это не верится, – спокойно сказал эльф. – Нет смысла посылать в засаду почти всю армию. Если это был его последний шанс разделаться с нами, он бы бросил сюда все свои силы и сам бы их повел. Во всяком случае, я бы так сделал на его месте.

– И половину армии посылать тоже не имеет смысла, – подхватил я мысль Риголана, – зачем ослаблять войска перед решающим сражением? А это значит…

– …А это значит, что мы вчера имели дело всего лишь с небольшим отрядом, – закончил вместо меня Риголан. – Очевидно, мы многого не знаем, и его армия гораздо больше, чем нам представлялось вначале.

Возразить на это было абсолютно нечего, оставалось только согласиться. И все-таки это как-то не укладывалось в голове.

– Как такое может быть? – спросил я. – Любой властитель уже давно загонял бы некроманта по лесам, если бы некромант перетравил часть его гарнизонов.

– Я думал об этом, – кивнул Риголан. – Вот уже несколько часов я не сплю и думаю об этом. Ты прав – загонял бы по лесам. Если только… – Риголан замолчал, с сомнением глядя на свой клинок, словно бы размышляя – доверять ему свои мысли или нет.

– Что? – нетерпеливо спросил я.

– …Если только властитель сам не заинтересован в его деятельности, – закончил фразу Риголан и взглянул на меня прищуренными глазами.

– Аштон! – выдохнул я. – Черт, как же я сразу не подумал! Конечно, Аштон! Не будь он на стороне некроманта, он давно бы уже отправил в Гасенск экспедицию сам! И гораздо более серьезную экспедицию, чем наша! А он обо всем знал с самого начала и поэтому ничего не предпринял!

– Зато выслал за нами агента тайной полиции, едва заподозрил, что нам может быть что-то известно, – добавил Сын Тени.

Я покачал головой. Отличная получается ситуация – впереди нас ждет встреча с некромантом, у которого неизвестно еще, сколько мечей в строю, а в затылок дышит Аштон, который, похоже, с некромантом заодно. Мы в ловушке, которая вот-вот захлопнется. Если раньше мы опережали Аштона на два, а то и на три дня – в зависимости от того, когда он выслал за нами погоню, то теперь после суток ожидания у камня Скроу, после вынужденных привалов уже после Гасенска у нас осталось в запасе не более суток, а то и несколько часов. А затем нам все равно придется вступить в битву – либо с некромантом, либо с Аштоном, а то и с обоими сразу.

– Черт! – воскликнул я. – Но неужели ему не жаль воинов, что сражались с ним бок о бок?! Неужели он отдал их некроманту?

– И об этом я думал! – усмехнулся Риголан краешком губ. – Конечно, он не отдавал своих воинов некроманту – это слишком рискованно. Пока они обычные люди – они служат Аштону. Как только они превратятся в зомби, они будут служить некроманту, и больше никому. Аштон не станет так рисковать. Тем более что его человеческие ресурсы уже на пределе, – сказал Риголан и, видя мое недоумение, пояснил: – Он ведет захватнические войны уже не один год и за это время понес немало потерь. В своем баронате он уже поставил в строй критическое количество мужчин – больше нельзя, иначе в поле некому будет работать. Кроме того, у него в армии служат наемники из всех Северных графств. Их довольно много, и больше графы ему не дадут, ибо сами останутся беззащитными перед его войском. Нет, никого из своих воинов он некроманту не отдаст.

– Так откуда же тогда у некроманта армия, в которой тридцать покойников не делают погоды? – спросил я.

– Пленные! – пояснил Риголан. – Все эти годы, что Аштон воюет, он постоянно брал в плен каких-то воинов. А поскольку воюет он давно, то пленных набралось, надо полагать, довольно много. Их нужно хоть как-то кормить, их нужно охранять – затрачивать на них ресурсы. Передавая пленных некроманту, Аштон решает сразу две проблемы – избавляется от ненужных расходов и получает новых воинов. И самое главное, пленных никто не хватится. Для своих родных они давно уже мертвы, а для жителей бароната, в котором они теперь живут… жили, – поправился эльф, – они просто балласт, побежденные враги. О них никто сожалеть не будет.

– Сколько же их может быть?! – ужаснулся я.

– Не знаю, – пожал плечами Риголан. – Может быть – сотня, а может быть – тысячи. Аштон давно воюет.

На этой неутешительной ноте нам пришлось прерваться – Шеба направилась к нам от костра с двумя дымящимися кружками в руках. Подойдя поближе, она сказала суровым голосом:

– Ну-ка быстренько выпейте вот этот отвар, так, чтобы я видела! – и протянула нам кружки.

Отвар был темным, практически черного цвета, от него шел столь дурманящий терпкий запах, что кружилась голова. Я взял кружку в руки, понюхал и с сомнением посмотрел на ведьму.

– Пей-пей! – скомандовала она. – Это придаст тебе сил.

Вкус у отвара был еще хуже, чем запах, – горький, вяжущий во рту, так что и языком трудно становилось ворочать. К тому же отвар был очень горячим. Отхлебнув первый глоток, я с отвращением скривился.

– До дна, бард! – с угрожающими нотками в голосе произнесла ведьма. – Так, чтобы я видела!

– Какая редкая гадость! – пробормотал я, но все-таки отхлебнул отвара еще. Риголан рядом со мной пил отвар маленькими глотками с абсолютно непроницаемым лицом. Дабы не выглядеть рядом со своим товарищем каким-то капризным мальчишкой, я тяжело вздохнул и, сделав над собой усилие, принялся поглощать ведьмовское варево. Шеба стояла над нами, пока мы не опустошили кружки до дна.

– Вот и хорошо! – сказала ведьма, принимая у нас посуду. – Сейчас у вас начнут чесаться раны – не вздумайте срывать бинты! Вообще к ним не прикасайтесь! – сурово предупредила ведьма. – Если будете себя хорошо вести, то к завтрашнему утру уже сможете выступить в путь.

Я бросил взгляд на руки ведьмы, замотанные бинтами:

– А сама ты пила уже свой отвар? Как твои руки?

– С моими руками будет все в порядке, – уверенно сказала Шеба. – А этот отвар мне пить нельзя.

– Почему это? – подозрительно спросил я и заметил, что Риголан тоже удивленно вскинул бровь. – Значит, нас ты поишь этой дрянью, а тебе ее пить нельзя?!

– Нельзя, – подтвердила ведьма, – потому что я – женщина, а вы – мужчины. Для вас – одно лекарство, а для меня – другое. Не волнуйся, бард, на вкус оно еще противнее, чем ваше!

И с этими словами ведьма пошла назад к костру.

Предупредила она нас не зря – уже через несколько минут раны начали чесаться со страшной силой. Правда, ведьма забыла нам сказать, что помимо этого ее пойло вызывает еще головокружение и тошноту. Я чувствовал себя так, словно бы подхватил лихорадку, – меня качало из стороны в сторону, глаза слезились от дневного света, мне казалось, что меня вот-вот вырвет. К этому прибавлялось еще и нестерпимое желание сорвать бинты с плеча и разодрать рану ногтями. Судя по бледным, осунувшимся лицам моих товарищей, они испытывали то же самое. На сочные куски жареной оленины никто даже и не взглянул. Единственный, у кого не было серьезных ранений и кому ведьма не стала давать свое пойло, был Джонатан. Уж он-то с удовольствием угощался оленинкой, да еще и причмокивал, пережевывая мясо. Несколько раз он переспросил:

– Точно, никто больше не хочет мяса?

На что Боб, такой же бледный и измученный, как и мы с Риголаном, в конце концов ответил:

– Вы, папаша, не отвлекайтесь, кушайте. А то сейчас прилетит большой темно-зеленый дракон, и вам вообще ничего не достанется!

Это замечание возымело действие. Джонатан начал сосредоточенно поглощать мясо, уже не отвлекаясь на разговоры. Тем более что темно-зеленый дракон и в самом деле скоро прилетел. Джонатан торопливо стал запихивать в рот кусок оленины, который держал в руках.

– Все-таки этот маг – очень нервный человек, – услышал я голос Фархи, который теперь укладывал на землю двух небольших поросят, зажатых в передних лапах. – Ты не находишь, бард?

– У нас у всех теперь есть повод для волнений, – ответил я. – Похоже, ситуация значительно хуже, чем нам казалось сначала. Нужно как можно быстрее найти некроманта и покончить с ним. Кстати, когда охотился, ты не заметил ничего подозрительного?

– Нет, – ответил дракон, – если бы мне встретились эти полуживые люди, я бы их сразу засек.

– Каким образом? – удивился я. – Если они уже знают, что ты на нашей стороне, они не будут ходить открыто, они станут прятаться, чтобы ты их не заметил сверху.

– Ха! – усмехнулся дракон. – А ты думаешь, звери от меня не прячутся? Они начинают забиваться в свои норы задолго до того, как я оказываюсь над ними – они чувствуют мое приближение. Только это им мало помогает – я могу видеть тепло, исходящее от их тел, когда захочу! – гордо заявил дракон, и я попытался осмыслить сказанное Фархи.

– То есть, – задумчиво произнес я, – если я спрячусь среди листвы деревьев, например, ты все равно меня увидишь?

– Конечно! – уверенно заявил дракон. – Ты гораздо теплее, чем листья дерева, а потому ты будешь светиться для меня словно факел во мраке ночи. Я даже контуры твоего тела смогу увидеть! Звери, кстати, еще более теплые, чем люди, и светятся еще ярче, – добавил дракон. – Эти воины, что вчера напали на вас, уж я не знаю, насколько они живые, но точно не мертвые, хоть вы их так и называете. И тепла от них исходит только чуть-чуть меньше, чем от вас. Я их вижу точно так же – светящимися силуэтами, может быть, немного более бледными, чем ваши. А вот те попрыгунчики, один из которых пытался вчера от меня убежать, – говорил дракон, и я понял, что он имеет в виду вампиров, – те намного холоднее. Я их вижу, но довольно плохо – словно бы тени. Я заметил это вчера, когда вы уже спали, а я решил сжечь тела мертвых, – сказал дракон, и я невольно оглянулся. Только теперь я обратил внимание на то, что на поляне, где вчера произошла стычка с воинами некроманта, почти не осталось следов битвы – все тела куда-то исчезли. Теперь стало понятно куда – Фархи их просто испепелил, а пепел развеял по ветру. – Мертвые, конечно, уже остыли, но там было несколько тяжело раненных, – продолжал дракон. – Я их придушил, чтоб не мучались, но перед этим успел заметить разницу – попрыгунчики намного холоднее тех, других.

– То есть ты мог бы их пропустить на охоте? – уточнил я.

– Конечно, нет! – возмутился дракон. – Я внимательно рассматривал местность, выискивал добычу. Любую странность, какую-то необычную тень я заметил бы сразу. Не волнуйся, бард, этих попрыгунчиков рядом нет. Вообще я думаю, что мне лучше искать их ночью. В темноте, да еще когда земля остынет, они будут более заметными.

– Нам необходимо найти некроманта в течение завтрашнего дня, – сказал я. – Уж не знаю, будем ли мы способны с ним сражаться, но потом может быть уже поздно. Наш людской властитель Аштон, похоже, спешит на помощь некроманту.

– Ну и что же? – усмехнулся Фархи. – По-твоему, я должен испугаться человека, пусть даже и, как ты его назвал, властителя?

– Нет, конечно, – замотал я головой. – Но скажи, Фархи, если ты нападешь на него без всяких видимых причин, твое племя придет тебе на помощь?

– А что, может понадобиться помощь? – удивился дракон. – Ты считаешь, что я могу не справиться с одним человеком?

– Да нет же! – начал нервничать я. – Аштон сам не будет с тобой драться! Он приведет с собой сотни воинов, которые обрушат на тебя град стрел, копий, дротиков, может быть, камней из катапульты! Ты, конечно, страшная боевая машина, но боюсь, что против такой атаки и ты не выстоишь! Вот я и спрашиваю: если ты нападешь на Аштона, а его солдаты тебя, скажем, поранят, твое племя вмешается?

Фархи, похоже, задумался. Во всяком случае, с ответом он не спешил. Я лишь вздохнул и опустил голову. Она и так уже болела от тяжких дум, к тому же меня по-прежнему тошнило, а плечо продолжало чесаться. Я понял, что самостоятельно принимать решения просто не в силах и нужно устроить небольшой совет.

К тому времени, как Боб с Шебой при моем и Риголана скромном участии зажарили поросят, тошнота у меня прошла, и я почувствовал, что здорово проголодался. То же самое происходило и с Риголаном, и с Бобом. Мы просто набросились на оленину, которой Джонатан съел довольно много, но со всей тушей, конечно, управиться не мог. С каждым съеденным куском мяса я чувствовал, как тело наполняется силой. И хотя плечо все еще болело и чесалось, но уже не так сильно, как раньше. Наевшись, я взял в руки мандолину и попробовал играть. Рана в плече чувствовалась, но пальцами я шевелил свободно.

– Эй, не увлекайся, Жюльен! – поспешила предупредить меня ведьма. – У тебя повреждена мышца. Если сейчас перенапряжешь ее, завтра она будет болеть еще сильнее, чем раньше, а плечо распухнет. Ты даже шевельнуть рукой не сможешь!

Краем глаза я заметил, как слегка поникли Боб и Риголан – очевидно, они тоже чувствовали прилив сил и им не терпелось попробовать себя в деле. Ведьма объявила, что сделает нам всем перевязки, и велела выстраиваться в очередь. Из своей сумки она достала горшок с отвратительно пахнущей зеленоватой мазью. Заметив выражение отвращения на моем лице, она улыбнулась:

– Между прочим, на основе слюны твоего друга. – Она кивнула на дракона. – Как ты его зовешь – Фархи? Очень действенное средство. Без него вы бы еще неделю в бреду валялись, все трое.

– Я очень рад, – пробормотал я и стал расстегивать куртку. Когда ведьма сняла повязку, я с изумлением обнаружил, что рана моя подсохла, покрылась струпьями и начала затягиваться. Обычно в таком состоянии рана бывает через неделю после ее появления, не раньше. Похоже, и мазь, и вонючие отвары ведьмы все-таки делали свое доброе дело.

– Ладно, – вздохнул я, – намазывай.

После перевязки ведьма снова напоила нас своим лечебным варевом, которое мы безропотно выпили. Впрочем, надо отметить, что во второй раз пить его было уже не так и противно. И только после этого, когда светило уже висело над самым горизонтом, собираясь скрыться за него, мы устроили военный совет.

Обрисовав своим товарищам то положение, в котором мы оказались, я предложил выступать немедленно, несмотря на то что приближалась ночь. Во-первых, Фархи согласился лететь впереди, осматривая местность, так что внезапная засада нам была не страшна – дракон ее сразу обнаружил бы. А во-вторых, и Джонатан, и Шеба могли засветить свои посохи, пусть и не слишком ярким светом, чтобы рассеять тьму вокруг нашего небольшого каравана.

Никто не возражал против того, чтобы двигаться ночью, и мы стали быстро собираться в путь. Наших зверей Шеба тоже подлечила, и они чувствовали себя даже лучше, чем мы, – не секрет, что на животных раны затягиваются быстрее, чем на людях. Тем не менее ведьма посоветовала не гнать зверей, поскольку до полного их выздоровления было еще далеко.

Как и предполагалось, Фархи летел впереди, осматривая местность. Время от времени он возвращался и мысленно беседовал со мной. Так, уже в сумерках дракон заметил свежую стоянку со следами костра и, подлетев поближе, рассмотрел на ней обескровленное тело старика с рваными ранами на шее и руках. Стало ясно, что здесь совсем недавно останавливался какой-то отряд некроманта, в который входило по крайней мере три вампира – если бы вампир был один, ему хватило бы только одного укуса на шее, и всю кровь из человека он выпить просто не смог бы.

Стоянка лежала немного в стороне от нашего маршрута, мы решили свернуть к ней, забирая немного на юг. И вскоре поняли, что сделали правильно – Фархи обнаружил отряд мертвяков, стремительно удиравший в этом направлении – на юго-восток.

– Оставайтесь здесь, а я их догоню! – послал мне дракон мысленный сигнал и умчался в погоню за вампирами.

Мы остановились. Посовещавшись, решили лагерь не разбивать, поскольку Фархи, похоже, собирался вскоре вернуться. Даже животных разгружать не стали, просто положили их на землю навьюченными, как были. У меня тут же возникло желание опорожнить мочевой пузырь – очевидно, напитки ведьмы просились наружу. Мне нужно было отойти в сторонку за деревце, благо мы снова ехали через небольшой еловый лесочек. Но памятуя о нашей беспечности вчера днем, я не решился идти один – мало ли что. Да, Фархи не заметил поблизости мертвяков, но полной уверенности в его особом зрении, позволяющем видеть тепло живого тела, у меня не было.

– Отойдем в кустики? – предложил я Риголану. Тот кивнул, и мы двинулись в сторону с тропы. Сумерки уже сгустились, и посохи наших колдунов, освещавшие отряд, – у Джонатана – бледно-голубым, у Шебы – темно-красным светом, – сюда уже не доставали. Я зашел за елку, принялся расстегивать штаны, а Риголан остался на тропе, оглядываясь вокруг, прислушиваясь к окружавшему нас лесу. И вот едва я только почувствовал облегчение в своем организме, неподалеку раздался подозрительный шорох, Риголан напрягся и выхватил из ножен свой ятаган. Скрытый за елью, я видел, как на тропу из леса выпрыгнул огромных размеров волк, верхом на котором сидел широкоплечий воин. В сумерках я не мог рассмотреть его лица во всех подробностях, но то, что воин не был красавцем, – это точно. Зубы выдавались у него далеко вперед и были прикрыты губами лишь до половины, так, что воин выглядел постоянно оскаленным. Все в нем было грубым и крупным, словно бы вырезанным неподходящим инструментом, – мясистый нос, оттопыренные уши, нависающие над лицом брови. Разумеется, это был орк – знаменитый волчий всадник, воин овеянной легендами, вселяющей в сердца людей и эльфов страх, кавалерии орков.

Увидев Риголана, волк присел на лапах и угрожающе зарычал. А орк, заметив эльфа, весело воскликнул:

– О, закуска! – и кривляясь, нарочно неправильно выговаривая слова, произнес: – Сейтшас плёхой дядья орк будет ням-ням кароший эльфийский малтшик!

– Подавишься! – спокойно ответил ему Риголан. – Если ты воин, орк, назови мне свое имя, а я назову тебе свое, перед тем как отправить твою душу к предкам!

– Однако наглец, – качнув головой, сказал орк. – Я – капитан волчьих всадников Джоурба! И я так думаю, что моей душе еще найдется место здесь, на Файеране. А вот ты, наглый эльф, явно здесь задержался! Говори мне свое имя, пока еще можешь его произнести!

– Я – Сын Тени Риголан из клана Танцующих Теней, – ответил темный эльф. – И я готов принять твой вызов!

– А, так ты – темный… – разочарованно протянул орк. – Не везет мне сегодня!

И с этими словами орк заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул. В лесу послышался ответный свист, и вскоре казалось, что все пространство вокруг нас наполнилось шорохами, воплями и рычанием. Не оставалось никаких сомнений – воины капитана Джоурбы спешат к нему на помощь. На всякий случай я вынул из ножен меч и вышел из-за елки.

– О! – изумился орк, увидев меня. – Еще один эльф! – Но тут же, всмотревшись в меня повнимательнее, поправился: – Э, нет! Ты же человек! Интересная вы парочка!

И в это время, привлеченные шумом, наконец-то подъехали Боб, Джонатан и Шеба. Шроттер мгновенно оскалился на волка и бросился вперед, загораживая собой Риголана. Рэглер и Оррил грозно зарычали, поддерживая своего собрата, а медведь Бартоламью оглушительно заревел. Риголан одним махом вскочил в седло, готовый к бою. Огромный волк орка скалился и рычал на всех, прижимаясь к земле, готовый вступить в схватку. И тут же из леса начали выскакивать волчьи всадники – орки верхом на таких же крупных зверях, что и волк Джоурбы. Я не собирался их пересчитывать, но думаю, их было не менее пятнадцати, а то и двадцати. На лесной тропе сразу же стало тесно, как на самом шумном базаре Регентролла.

Орки, заметив нас, стали подтягиваться к своему капитану, еще более усиливая давку на узком пространстве. При этом волчьи всадники громогласно выкрикивали свой боевой клич:

– Хар-рама!

Их волки рычали и скалили зубы, Боб уже размахивал своим молотом и кричал: «Зашибу, собаки дикие!», Джонатан начал раскачиваться, произнося заклинание, а Шеба вращала своим посохом, накладывая заговор на орочьих хищников. В ее сторону волки боялись даже посмотреть и как-то опасливо отступали перед ведьмой, но тем не менее продолжали показывать зубы. Я наблюдал за всем этим с каким-то странным, отстраненным чувством, явственно ощущая неестественность ситуации.

– А ну, тихо все! – вдруг рявкнул капитан Джоурба, и я понял, в чем состояла неестественность – никто так и не бросился в атаку, несмотря на явно агрессивное настроение с обеих сторон.

Орки сразу же затихли, принялись успокаивать своих волков. Риголан присвистнул, успокаивая ящеров. Те отступили на шаг назад, но все еще сохраняли боевые стойки и недовольно порыкивали. Ведьма погладила по голове Бартоламью, а Джонатан так и замер с распростертыми руками, не закончив заклинание. Боб остался стоять с молотом в руках, угрюмо глядя на орков исподлобья.

– Что это у вас за сборище? – презрительно оглядывая наш отряд, спросил капитан орков. – Вы вообще кто такие – бродячий цирк? – спросил Джоурба, и его орки весело заржали над незамысловатой шуткой своего командира. – Кто у вас старший?

Мои товарищи оглянулись на меня, и Джоурба, проследив их взгляды, тоже обратил лицо свое ко мне. Я шагнул вперед. Теперь на меня смотрели все, кто в этот поздний час оказался на лесной тропе.

– Что ж, человек, ты не слишком похож на великого воина, способного вести за собой других, – окинув меня пренебрежительным взглядом, сделал вывод капитан орков. Его подчиненные снова заржали. Подождав, пока они успокоятся, Джоурба продолжил: – Но раз уж твои люди признают тебя как командира, скажи мне свое имя и с какой целью ты прибыл в эту местность.

Несколько секунд я размышлял – стоит ли обострять конфликт, а затем решил не напрягаться – будь что будет. И заявил:

– Еще чего! Ты здесь не хозяин, орк, это не твоя земля! Это ты мне должен отчитаться – какие черти занесли тебя в Северные графства?!

Орки тихо, но грозно заворчали, явно недовольные таким ответом. Джоурба пошевелил плечами и как-то сгорбился, словно бы готовясь принять на себя удар. Выставив вперед и так выдающуюся челюсть, он издал какой-то звук, похожий на хрюканье, затем повернул голову туда-сюда, так, что захрустели шейные позвонки.

– Чего молчишь? – продолжал я, краем глаза улавливая изумленные взгляды моих спутников. – Что, я неправду говорю? До границы орочьих земель отсюда – сотни лиг! Что вы тут делаете? Шпионите? Собираетесь начать войну с бароном Аштоном?!

– Ты кто такой, человек? – сердито сопя, тихим, угрожающим голосом спросил Джоурба. – Ты не воин, это я вижу. Может, ты шаман? За что тебя выбрали предводителем эти люди – за твой длинный язык?!

– Можно сказать и так, – подумав, согласился я. – Я – бард, рассказываю истории и пою песни по тавернам.

– Ха! – хохотнул орк, и его воины дружно хохотнули вслед за ним. – Совсем глупы стали люди, если выбирают музыканта себе в вожди! Вы слышите, орки?! – обернулся капитан к своим воинам. – Вы хотите, чтобы барабанщик Храбба был вашим вождем?!

Вместо ответа орки начали дружно ржать, а барабанщик, которого я не видел за спинами его товарищей, стал лупить в барабан, рассыпая затейливую дробь.

– И тем не менее, – подал я голос, – ты не на своей земле, орк. И если ты пришел без злого умысла, скажи – зачем?

Орк снова насупился и сердито засопел.

– Я не буду отчитываться какому-то барабанщику! – прорычал Джоурба. Орки в ответ на этот рык дружно вскинули свои изломанной формы мечи и заревели:

– Хар-рама!

– Я не барабанщик, – неожиданно обретя спокойствие, ответил я. – Меня учили играть на мандолине, на скрипке, совсем немного – на флейте. К барабану я вообще никогда не прикасался.

– Мне все рано, на чем ты играешь! – рычал Джоурба. – Я не буду разговаривать с музыкантом, это ниже моего достоинства! Я – воин и разговаривать буду только с воином!

– Во-первых, я не музыкант, я – бард, хранитель знаний, – сунув меч в ножны и скрестив руки на груди, ответил я орку.

– А во-вторых, это ниже моего достоинства разговаривать с безграмотным орком, который даже не знает, в какой местности он находится!

– Я знаю, в какой местности я нахожусь! – громыхал Джоурба.

– Тогда почему ты меня пытаешься допрашивать на моей земле? – тут же спросил я. – Тебе хотелось бы, чтобы я допрашивал тебя на твоей?

– Тебе никогда не попасть на мою землю! Ты никого не будешь там допрашивать, потому что я тебе отрежу твой длинный язык и скормлю его своему волку! – свирепо прокричал орк.

– А! Так, значит, ты все-таки пришел сюда со злым умыслом! – хитро прищурившись, воскликнул я. – Что, собираете сведения о гарнизонах Северных графств?!

И орки, и мои товарищи со все возрастающим недоумением наблюдали эту перепалку. Собственно, именно это мне и нужно было – из противостояния двух вооруженных отрядов конфликт превратился в перебранку двух отдельных личностей. Теперь можно было потихоньку сводить эту беседу к более спокойным тонам. Но не тут-то было. Орк соскочил со своего волка, выхватил из-за пояса огромный нож и швырнул его в землю. Нож воткнулся в почву как раз между нами.

– Хватит с меня твоей болтовни, человек! – прорычал Джоурба. – Я вызываю тебя на поединок! Выбирай оружие!

Ни секунды не размышляя, я достал из-за спины мандолину и пробежался пальцами по струнам. Орк нахмурил брови:

– Ты что, издеваешься надо мной?! Это не оружие!

– Еще какое оружие! – воскликнул я. – Разит в самое сердце!

– Хватит болтовни, человек! – выкатывая налитые кровью глаза, неистовствовал орк. – Если это оружие – срази им меня! – И с этими словами он выхватил из-за спины тяжелый топор, встал в боевую стойку и закричал: – Хар-рама!

Я улыбнулся, ударил по струнам и запел:

У моей гнедой кобылы —

Два копыта без подков!

Каблуки на них прибил я

От сапог, и был таков!..

Это было одно из самых ярких выступлений в моей жизни, я выложился до конца. Я пританцовывал, даже пытался бить чечетку прямо на лесной тропе, подмигивал орку и извлекал переливистые трели из мандолины со всем искусством, на которое только был способен. Я пел так, словно это был последний концерт в моей жизни. В общем-то в какой-то степени так оно и было – если бы мой замысел не сработал, это действительно могло бы стать последним моим выступлением.

Первым на песню среагировал невидимый мной барабанщик Храбба, который начал отбивать на своем барабане ритм песни, пересыпая его залихватской дробью. Затем начали улыбаться Боб и Риголан, а следом за ними и орки-всадники. Даже ведьма и Джонатан постепенно расслабились и улыбнулись. Один только Джоурба держался до последнего, бросая косые взгляды по сторонам. Когда ему стало ясно, что вокруг него уже все улыбаются, а он один стоит на тропе со свирепым лицом и топором в руках, улыбнулся и Джоурба. Когда я допел, он весело захохотал, вернул топор за спину и махнул рукой:

– Ладно, человек-бард! Видно, Молодые Боги создали тебя не для серьезных разговоров! Ты меня убедил – это оружие, – сказал капитан и, подумав, добавил: – В твоих руках.

– Меня зовут Жюльен, – решил представиться я, чтобы окончательно снять напряжение. – Жюльен Петит из Абадиллы. Тебя, я уже знаю, зовут Джоурба. Но я никогда не слышал, чтобы орки заходили так далеко на запад.

– Так и быть! – вздохнул Джоурба. – Хоть ты не воин, расскажу тебе, зачем мы сюда пришли. Мы ищем своих пропавших товарищей. Они… – Орк замешкался, сдвинул брови, похоже, подбирая подходящие слова, а может быть, рассуждая, что мне можно говорить, а что не стоит. – …В общем, они ушли из нашей земли. Их следы привели нас сюда, вот и все.

Неприятное смутное подозрение зародилось в моей душе. Я собрался было уже задать капитану орков вопрос, когда над нами послышалось хлопанье гигантских крыльев и в голове моей зазвучал голос Фархи:

– Радуйся, бард! Ужасная боевая машина – дракон Фархи – настигла твоих врагов и испепелила их! Они пытались улизнуть от меня, но им это не удалось!

Появление дракона вызвало неоднозначную реакцию. Уже привыкшие к Фархи члены нашего отряда стали расступаться, чтобы освободить дракону место для посадки. Орки, которые Фархи видели впервые, сначала смотрели на дракона с изумлением, а затем один за другим стали падать на колени. Их огромные волки ложились на брюхо и прижимали уши, тихонько поскуливая, когда дракон опускался на тропу.

– У меня к тебе вопрос, Фархи, – мысленно произнес я. – Когда ты осматривал местность, ты своим особым зрением не заметил случайно группы воинов, мечей в двадцать, верхом на волках?

– Конечно, заметил! – удивился Фархи. – Еще до того, как увидел этих, полуживых. Это же орки! У них температура тела даже выше, чем у людей! Их отлично видно даже в ясный солнечный день!

– Тогда какого черта ты мне не сказал об этом?! – заорал я вслух. – Мы же опять попали в засаду, уже думали, что тут сейчас мясорубка начнется, из которой мы не выйдем!..

– Да какая мясорубка? – удивился дракон, осторожно опускаюсь на тесную для него лесную дорогу. – Это же орки! Они нормальные ребята, с ними всегда можно договориться! Ну, бывает, вспылят иногда, отрежут пару-тройку ушей, но зато и отходят быстро! Нет, бард, я думаю, никакой угрозы для вас орки не представляли. Или я ошибся? – вытянув шею и с высоты своего немалого роста оглядываясь вокруг, спросил Фархи. – Неужели кто-то пострадал?

– Никто не пострадал, – недовольно ответил я. – Но только…

– Ну, вот видишь! – радостно воскликнул дракон. – Я же тебе говорю – нормальные они ребята! И вот еще что, бард. Давайте-ка пройдите немного вперед, там есть полянка, на которой я хотя бы крылья раскинуть смогу. А то тут мне как-то неуютно.

После этой фразы Фархи взмахнул крыльями, подняв на лесной тропе небольшую бурю, и взлетел в воздух. Я тяжело вздохнул. Дракон буквально все воспринимал совсем не так, как мы, люди. Удивляться тут было нечему, но меня это несколько настораживало: а не передумает ли Фархи в последний момент идти вместе с нами? Может быть, ему просто надоест эта экспедиция и он улетит так же неожиданно, как и прилетел?

Орки, поднявшие головы после отлета Фархи, опустили их снова к земле, едва я обернулся к ним. Джоурба, стоя на коленях, протянул ко мне руки и произнес:

– О величайший из великих, говорящий с драконами! Клинки волчьих всадников готовы служить тебе!

Так из бесполезного болтуна в глазах капитана орков я за несколько минут превратился в «величайшего из великих» – особого шамана, который, по преданиям орков, способен разговаривать с драконами и уговаривать их помочь. Предания орков утверждали, что таких шаманов было несколько в истории свирепого народа, но живьем Джоурба и его всадники таких никогда не видели. Потому-то моя беседа с Фархи, половину которой они могли слышать, произвела на них неизгладимое впечатление. Орки не считали драконов богами, они считали их теми, кем драконы и были на самом деле – могучим и мудрым народом. Будучи не злобными по сути своей, орки всегда искали с драконами искренней дружбы и, прежде чем попросить их об услуге, всегда предлагали сами помочь. По представлениям орков оказать услугу дракону считалось практически священным долгом каждого сына сурового народа.

Мы переместились на полянку, о которой сказал Фархи, – она располагалась через две сотни шагов от места нашей встречи с орками. Здесь мои спутники и воины Джоурбы присели отдохнуть, а мы с капитаном отошли в сторону, туда, где на земле лежал Фархи, лениво шевеля хвостом.

– Ты так и не сказал мне, бард, какой я молодец, что расправился с твоими врагами! – заявил Фархи, как только я к нему приблизился.

– Ты – страшная боевая машина, Фархи, и я счастлив, что ты на нашей стороне, – совершенно искренне сказал я.

– Да! – радостно согласился дракон.

– Уверен, ты налетел на них словно темно-зеленый смерч, словно крылатое торнадо!.. – говорил я, и Фархи с удовольствием со мной соглашался:

– Именно так!

– …И испепелил их своим огненным дыханием! – закончил я фразу. – А в это время мы столкнулись с группой волчьих всадников и едва не перебили друг друга!

– Да ну тебя, бард! Опять ты за свое! – разочарованно протянул дракон. – Какой ты все-таки зануда! Вместо того чтобы думать о хорошем, о приятном, ты произносишь всякие гадости! – И тут же без всякого перехода Фархи с интересом спросил: – Кстати, а что здесь делают орки? Я бывал в орочьих землях – это довольно далеко отсюда, на востоке. Как их сюда занесло?

– Джоурба говорит, что они шли по следам своих пропавших товарищей, – сказал я и посмотрел на орка. Тот кивнул в подтверждение моих слов.

– Если товарищи оставляли следы, значит, они не совсем пропали, – резонно заметил дракон. – Нельзя ли рассказать поподробнее эту историю?

– Фархи хочет услышать подробности о твоих пропавших товарищах, – передал я орку. – Что именно с ними случилось?

Услышав вопрос, орк сдвинул брови и шумно засопел, глядя на нас с Фархи исподлобья.

– Что это с ним? – изумился дракон. – Ему не хватает воздуха?

– Я не знаю, могу ли рассказать вам, – произнес Джоурба прежде, чем я ответил дракону. – Мой вождь взял с меня страшную клятву, что я никому не открою этой тайны. Даже если мне будут вырезать сердце.

Когда капитан волчьих всадников стал произносить эти слова, у меня тупо заныло сердце в нехорошем предчувствии. Орки действительно не особенно доверяют людям, но они никогда не боялись людей, а потому и не скрывали своих мыслей. Если вождь взял с капитана такую клятву, значит, орки подозревают людей в чем-то особенно отвратительном.

– Наши предания учат нас служить драконам, – продолжал Джоурба тем временем, – но там ничего не сказано о том, можно ли открывать драконам тайны. Я просто не знаю, могу ли я нарушить свое обещание, данное вождю…

Чем больше говорил орк, тем отчетливей становилось у меня убеждение, что я правильно догадался о причинах появления здесь орков. Какие-то мысли, очевидно, мелькали у меня в голове, а может быть, дракон улавливал мое состояние, потому что начал коситься на меня, а потом спросил:

– Ты чем-то встревожен, бард?

– Кажется, да, – ответил я и обернулся к капитану волчьих всадников: – Ладно, Джоурба, не нужно нарушать свое слово, ответь мне только на один вопрос. В каком виде ушли твои товарищи – живые или мертвые?

У орка буквально отвисла челюсть после этого вопроса, и я понял, что угадал. Сердце заныло еще сильней. И пока капитан стоял с открытым ртом, я присел прямо на землю и принялся осторожно растирать раненой рукой левую сторону груди.

– Ты думаешь, этот некромант и орков сделал полуживыми? – спросил Фархи. Джоурба не слышал этого вопроса, тем невероятнее для него прозвучал мой ответ:

– Я уверен в этом. Ему все равно, кого превращать в зомби, людей или орков, – они одинаково будут ему покорны. Орки – хорошие воины, они с детства учатся сидеть в седле и держать меч. Это именно то, что ему надо для его живых автоматов.

– О величайший из великих! – снова воскликнул Джоурба и грохнулся на колени. – Тебе ведомы все тайны! Прости глупому орку его скрытность!

– «Величайший из великих»?! – хохотнул у меня в голове дракон. – По-моему, он тебя с кем-то путает, бард! И самое главное – ты не торопишься развеять его заблуждение! Что, нравится быть великим, да?! – ехидно спросил дракон.

– Поднимись с колен, Джоурба, – сказал я. – А то дракона Фархи обуяла ревность. Ты называешь меня «Великим» в его присутствии, и ему становится обидно. Он хотел бы, чтобы в его присутствии «Великим» называли только его одного.

– Ну, я такого не говорил!.. – начал было Фархи, но Джоурба уже развернулся на коленях к нему лицом и склонился в поклоне:

– О величайший из великих!

– Что, нравится быть великим, да? – мысленно спросил я дракона.

– Какой ты неприятный тип, бард, – вздохнул Фархи в моей голове. – Если бы не твоя благородная миссия, я бы никогда даже и не посмотрел в твою сторону!

– Вставай, Джоурба, – сказал я. – Дракон Фархи удовлетворен оказанным ему уважением и теперь хочет продолжить беседу.

– Нет, ну какой негодяй! – возмутился Фархи. – «Удовлетворен»! Мало того что ты даже не похвалил меня за уничтожение твоих врагов, так…

– Похвалил! – возразил я.

– Нет, не похвалил! – упрямился дракон. – Ты сказал мне одну-единственную приятную фразу, и то только после того, как я ее у тебя выпросил. Так что это не считается. Так ты еще и орку не даешь сказать мне что-нибудь приятное! Какой ты отвратительный человек, бард! Мне просто неприятно рядом с тобой находиться! – подвел итог своим рассуждениям дракон.

– И все-таки давайте перейдем к делу, – сказал я вслух. – Скажи, Джоурба, твои товарищи ели перед смертью колючую рыбу? Они умирали в ужасных мучениях? Человек в черном плаще, похожий на шамана, перед этим появлялся в ваших местах?

Капитан орков таращился на меня, как на великое чудо.

– Человек проезжал – продавал вино, которым воины и отравились, – наконец заговорил орк. – И выглядел он именно так – в черном плаще, с посохом в руках, больше похож на шамана, чем на торговца. Воины умирали в мучениях, это так. А вот колючей рыбы мы не едим – в наших Великих озерах вдоволь хорошей, гладкой рыбы.

– Понятно, – кивнул я. – Он добавил яд рыбы хлокхан в вино. Ну и что же было потом? Вы похоронили воинов, а затем обнаружили их могилы разрытыми?

Вконец изумленный, Джоурба только молча кивнул.

– Скажи мне, Джоурба, – попросил я, – это очень важно! Сколько воинов вы похоронили?

– Тридцать восемь, – ответил орк.

– А в других селениях, племенах ничего похожего не случалось? – спросил я. Вместо одного обещанного вопроса я задал орку уже штук десять, но он отвечал на них словно зачарованный моей осведомленностью в его страшной тайне. – Ничего подобного ты больше не слышал?

– Слышал, – кивнул Джоурба. – Еще в двух селениях был этот торговец.

– Сколько? – задал я последний вопрос. – Сколько орков он отравил?

– Больше сотни, – последовал ответ.

Что ж, теперь становилось ясно, почему некромант пожертвовал тремя десятками воинов ради засады. В его распоряжении как минимум пара сотен бойцов, а вовсе не только гасенский гарнизон, как мы думали раньше. Впрочем, когда я только задался целью отправиться в эту экспедицию, я еще и понятия не имел, с чем столкнусь. Мне казалось, что я всего лишь буду участвовать в расследовании массового убийства. Одно время я даже сожалел, что не нашлось ничего более интересного, поскольку убийство, пусть даже массовое, – далеко не самая интересная тема исследования для барда. Что ж, теперь по крайней мере мне не приходится жаловаться на скуку.

От моих размышлений меня оторвал все еще ошарашенный Джоурба:

– Но откуда тебе известно об отравлениях, Ве… бард? – спросил он. Я тяжело вздохнул и ответил:

– Он отравил, а затем поднял из могилы не одних только орков, Джоурба. Мы здесь по той же причине, что и ты. Началось все с отравления гарнизона в Гасенске – около пятидесяти воинов. А затем мы столкнулись еще и с вампирами – тоже им созданными монстрами, но куда более опасными, чем зомби. Кроме того, мы считаем, что один из наших властителей – барон Аштон – поставляет ему людей для создания зомби. Возможно, они заключили союз ради завоевания всех Северных графств.

– Я так и знал! – стукнул себя кулаком по колену орк. – Князья людей опять затевают войну против орков руками полумертвых воинов! – Джоурба сцепил руки в кулаки и заскрежетал зубами от гнева. – Но ничего! Мы однажды уже побеждали армию мертвых, победим и в этот раз!

– Да, я знаю, – кивнул я. – Я читал в книгах о той битве. Но ты должен знать, Джоурба, что люди не все такие, как Аштон. Мы здесь как раз для того, чтобы остановить некроманта, пока он еще не вошел в полную силу. Мы ищем его лагерь, чтобы вступить с ним в битву.

– И мои всадники пойдут с тобой, бард! – выхватив свой топор, рявкнул Джоурба. – Хар-рама! Орки не боятся мертвых! Орки не боятся погибнуть в бою! Для орка честь – умереть с оружием в руках! Хар-рама! – заорал Джоурба оглушительно, вскидывая топор вверх. И его всадники, вскочив на своих зверей, тоже подняли оружие и разразились воплем:

– Хар-рама!

– Орки! Мы идем на битву! – проревел капитан волчьих всадников, и его воины ответили ему гиканьем, воплями и звоном клинков. – Мы пойдем в битву под крыльями дракона, орки! Если нам суждено погибнуть, это будет самая славная смерть, какая может быть у орка! – прокричал Джоурба, и его воины ответили ему оглушительными кличами: «Хар-рама! Харрама!», а барабанщик Храбба начал выколачивать из своего инструмента стремительную, атакующую дробь. Орки стали гарцевать по поляне, размахивая оружием. Похоже, им не терпелось броситься в битву хоть сию секунду. Я еще подумал тогда, что в данной ситуации орки очень даже подходящие союзники. Тем более что выбирать нам не приходилось.

– Думаю, нам не стоит терять время, – сказал я вслух. – Выступать нужно немедленно.

Глава двенадцатая,

в которой достойный бард Жюльен наконец встречается со своим врагом, становится ясно, что сражения уже не избежать, и начинается подготовка к великой битве живых и мертвых

Мы выступили на юго-восток по направлению к поляне, на которой Фархи обнаружил стоянку полумертвых. В голове нашего отряда двигались я и Джоурба, сразу за нами – Риголан с Джонатаном на Шроттере и один из всадников-орков, затем Шеба и еще один всадник, потом Боб рядом с барабанщиком Храббой и далее – волчьи наездники попарно. Посохи Джонатана и Шебы освещали нам путь, хотя и не слишком ярким светом, а замыкающие орки вообще ехали во мраке. Их это, правда, не смущало – они и во тьме видели неплохо, а уж их ездовые волки – и того лучше. Джоурба, который ехал рядом со мной, начал расспрашивать, куда мы двигаемся, каковы наши дальнейшие планы. Я рассказал ему о том, как некромант вторгался в мой сон, благодаря чему мы и обнаружили направление, где его нужно искать. Я рассказал о следах, которые мы находили по дороге сюда, о поляне, на которой Фархи нашел обескровленное тело, о группе вампиров и зомби, которую он преследовал и испепелил. Капитан орков расспрашивал так подробно, что я в конце концов не выдержал и спросил:

– Джоурба, что именно ты хочешь узнать? Скажи мне точно, чтобы я мог удовлетворить твое любопытство.

– Я хочу знать, где искать этого подлого человека, что отравил наших воинов, – ответил Джоурба. – Я буду читать следы.

Я лишь пожал плечами – мне и самому хотелось бы знать, где точно прячется некромант. Пока что мы предполагали идти по следам отряда, уничтоженного Фархи. Вполне возможно, что дракон настиг вампиров совсем недалеко от их логова.

Примерно через час, уже глубокой ночью, мы достигли поляны, о которой говорил Фархи, и обнаружили тело несчастного, растерзанного вампирами. Тело уже окоченело, отсутствие крови сделало его особенно бледным, и от этого мертвец выглядел более похожим на куклу, муляж, чем на настоящего покойника. Раны на шее и на руках прямо-таки бросались в глаза и, казалось, были нанесены демонстративно, показательно. Судя по одежде, это был какой-то торговец с юга, возможно, из Сорезма. Лежал он прямо посреди поляны, уложенный правильным крестом – ноги вместе, руки разведены в стороны перпендикулярно телу. Я снова подумал, что вампиры, похоже, не лишены некоторой театральности – слишком неестественно и устрашающе выглядела эта сцена.

Фархи, который кружил над нами, осматривая местность, завис над поляной, и я услышал его голос:

– Никогда не любил черный юмор. Мне еще тогда сразу бросилось в глаза – зачем так издеваться над мертвым телом? Это что, кому-то кажется забавным?

Сзади я услышал голос Риголана:

– Ничего тебя не настораживает, Жюльен?

– Неестественно как-то, – пожал я плечами, – театрально. Фархи тоже это не нравится.

– Это военная хитрость! – уверенно сказал Джоурба. – Это какая-то ловушка, я нюхом чую! – заявил орк и спрыгнул со своего волка. Словно бы в подтверждение своих слов о том, что он «нюхом чует», орк подошел к телу, присел на корточки, осматривая его, а затем припал к земле, обнюхивая траву вокруг покойного. Покружившись вокруг тела, Джоурба потрогал почву, растер в руках комочек земли, снова понюхал.

– Что там делает орк? – спросил Фархи.

– След ищет, – мысленно, чтобы не отвлекать Джоурбу, ответил я.

– Зачем? – изумился дракон. – Я и так прекрасно помню, где я догнал тех полумертвых. Мы ведь туда направляемся?

– Джоурба считает, что это ловушка, – снова мысленно ответил я дракону. – Да и меня что-то во всей этой театральной постановке смущает. Пускай поищет – хуже от этого не будет.

Фархи будто бы фыркнул, недовольно взмахнул крыльями и отлетел куда-то в сторону. Как раз в это время Джоурба поднялся с колен, отряхивая ладони.

– Их было шестеро, – сказал орк. – Они пришли оттуда, – сказал орк и указал рукой на северо-восток, – а ушли вон туда. – И Джоурба указал на юго-восток, в том направлении, где Фархи догнал и испепелил маленький отряд некроманта.

– Похоже, нас пытаются сбить с верного пути, – произнес за моей спиной Риголан.

– Да, – согласился я, – так оно и есть. Я еще удивился – как-то бестолково получилось с этой группой. Они будто бы специально пришли умереть от драконьего огня без всякой пользы для некроманта.

– Они и пришли умереть, – согласился Риголан, – но с пользой. Сбили бы нас со следа, а там, глядишь, и Аштон подоспел бы.

– Ха! – хрюкнул капитан орков. – Джоурба – опытный следопыт! Какие-то полумертвые его не обманут!

– Значит, двигаемся по их следу, на северо-восток, – подвел я итог нашим изысканиям. Капитан орков запрыгнул на своего волка и издал боевой клич:

– Хар-рама! – который тут же подхватили его воины. Я попытался мысленно обратиться к Фархи:

– Эй, величайший дракон! Ты слышишь меня?

– Очень плохо, – словно бы прошелестело в моей голове. – Подожди, я приближусь…

Далее мы двигались медленно. Когда вернулся Фархи, я рассказал ему о том, что мы обнаружили на поляне. Я ожидал, что дракон расстроится, начнет ревновать – до этого момента он прокладывал нам дорогу. Но Фархи совершенно не смутило то, что орк увидел больше, чем он. Дракон принял все как есть – пусть будет северо-восток – и снова улетел, теперь уже в новом направлении выискивать следы и врагов. Впереди теперь ехали Риголан с Джонатаном, чтобы освещать почву под ногами для Джоурбы. А капитан орков склонился со своего волка чуть ли не до земли и буквально вынюхивал след.

Оррил шла мерным шагом, спокойно опустив голову, словно бы дремала. Меня покачивало на ней, как малыша в люльке, и я решил последовать примеру своего зверя, тем более что в поиске следов не участвовал. Я смежил веки и практически сразу же провалился в сон.

Я стоял на бескрайнем плато, над которым висело какое-то чужое, непривычно низкое небо, затянутое рваными облаками, ветер бил мне в лицо и трепал мою одежду. Земля под ногами была сухой, растрескавшейся от жары, кроваво-красное светило в небе уже до половины скрылось за горизонтом, заливая выжженную равнину тревожным багровым светом.

– Что же, пришло время поговорить! – услышал я знакомый голос и обернулся. Некромант, что уже являлся мне во сне, стоял передо мной как наяву, я видел его совершенно отчетливо. На нем был черный костюм – камзол и брюки, на шее – тяжелая серебряная цепь с лежащим на груди медальоном. На медальоне было изображено грозное лицо, до половины истлевшее, до половины живое, человеческое; на истлевшей половине из глазницы таращился дурной, горящий злобой и сумасшествием глаз. Глазница же на живой половине лица была пуста.

Лицо некроманта было бледным, иссохшим, словно бы неживым – сухая кожа, обтягивающая череп так плотно, что можно было разглядеть все мельчайшие косточки. В правой руке некромант держал посох – абсолютно ровный, покрытый продольной насечкой жезл вровень с его ростом, увенчанный вырезанным из кости небольшим черепом тончайшей работы. В этом несуществующем месте некромант смотрелся почти естественно, но мне он больше всего напоминал привидение, чью-то страшную фантазию. И только голос некроманта оставался молодым и сильным.

– Я вызываю у тебя отвращение, бард? – спросил некромант. – Что ж, неудивительно. Я знаю, что похож на оживший труп куда больше, чем любое из моих созданий. И это справедливо – ведь я уже более двухсот лет мертв.

– Ты – вампир? – задал я вопрос, который первым пришел мне в голову. Некромант засмеялся глубоким утробным смехом.

– Нет, бард, я не вампир. Ты немного знаешь о некромантии, не так ли? Твои глупые книги о ней почти ничего не рассказывают! – Некромант вздохнул и заговорил суровым, жестким голосом. – Я – Мортимер, сын магистра Мрокса, того, кто сделал из некромантии науку! Я Мортимер, сын Мрокса – того, что был предан смерти за преданную службу и верность графу Браксу! Я – сын Мрокса, Мортимер, который поклялся отомстить за подлое убийство своего отца триста лет назад! Я – Мортимер, пожертвовавший самым дорогим, что у меня было, – своей бессмертной душой, ради справедливой мести!

– Как такое может быть?! – изумился я.

– Может, бард, – уже более спокойно произнес Мортимер. – Ты ведь ничего не знаешь о некромантии, не так ли? В этой экспедиции ты узнал о Темном Ремесле более, чем любой из бардов, да, Жюльен? – задал некромант вопрос, явно не нуждаясь в ответе. Я и не стал отвечать, а Мортимер продолжил: – Мой отец нащупал новые пути в некромантии, о которых этот психопат чернокнижник даже не подозревал. Но он не успел провести необходимых исследований – Бракс повесил его вместе со всеми остальными магистрами!

– Я слышал эту историю… – начал было я, но Мортимер меня перебил:

– Конечно, ты слышал эту историю, бард, или читал о ней. Но ты не слышал, как твой отец кричит своему повелителю с эшафота: «Я честно служил вам, господин! Я ни разу вас не предал! За что же?! За что?!» Ты не слышал, как он шепчет с петлей, наброшенной на шею: «Будьте прокляты! Будь проклят ты, Бракс, и все твои потомки до двенадцатого колена! Мортимер, сынок! Да будут они прокляты!» Ты не слышал, бард, как хрустнула шея твоего отца, когда петля сломала ему шейные позвонки! Ты не знаешь, что это такое – когда родной отец в свой смертный час обращается со своими проклятиями не к Темным Богам, не к демонам или драконам, а к тебе, своему единственному сыну! О бард, ты не знаешь, что это такое!

Голос некроманта, преисполненный болью, звучал громко, сильно, но его иссохшие губы едва шевелились. На его безжизненном лице не двигалась ни одна черточка, кроме губ. Впечатление это производило устрашающее.

– Ты поклялся отомстить, я понимаю… – начал я снова, и некромант опять прервал меня:

– Нет, бард, ты не понимаешь! Я не просто поклялся отомстить. Весь мир, жизнь и смерть, великие тайны бытия и могущество Богов потеряли для меня смысл. Все потеряло для меня смысл, кроме одного – исполнить предсмертную волю отца, обращенную ко мне, словно к демону Мрака. И я поклялся исполнить эту волю, даже если для этого мне придется стать демоном Мрака или еще чем-нибудь похуже.

Некромант пристукнул своим посохом и переступил ногами, расставляя их пошире:

– Я потратил более пятидесяти лет на исследования, которые проводил втайне, скрываясь от посторонних глаз, переезжая с места на место. Мне приходилось просить милостыню и грабить на дорогах, травить благородных дам и соблазнять благородных кавалеров для того, чтобы раздобыть деньги на свои исследования, на оборудование, реактивы и просто на еду! Я прошел все круги ада, бард, прежде чем достиг вожделенной цели. Я был стар и дряхл, от смерти меня и так уже отделяли считанные дни, когда я стал Личем. Я умер, но я продолжал существовать уже мертвым! Мое тело начало усыхать, превращаясь в мумию. Когда-нибудь это обязательно случится, но это долгий процесс; может быть, еще сто, а может, двести лет пройдет, прежде чем я мумифицируюсь окончательно. Если твое существование поддерживает энергия жизни, которая сжигает твое тело, то мое существование поддерживает энергия смерти, в которой моя душа медленно гниет и разлагается! Я постиг и смог совершить ритуал гниющего сердца, обретя этот невидимый глазом орган. Я могу существовать долго, очень долго, бард! Но для этого мне нужны смерти. Чужие смерти, регулярно, чтобы я мог впитывать ту энергию, что выделяется из умирающего тела!

Лицо некроманта оставалось столь же безжизненным, как и прежде. Но его голос выражал огромную гамму эмоций. Он терзался неизбывной болью, он горел гневным пламенем, он язвил ядом сарказма и презрения, он плескался пеной самолюбования! Никогда в жизни я не слышал ничего подобного, такого смешения чувств и переживаний, как услышал тогда от этого мертвого существа. Он понимал, что должен вызывать омерзение, и сам испытывал это омерзение к себе, но одновременно и упивался им: «Да, я грязный, грязный, я испачкан дальше некуда, я грязнее всех на свете! Я грязное совершенство, я – самое грязное существо во вселенной!» – слышалось мне в его голосе. Он наслаждался своим падением и терзался им одновременно, он пребывал в том отчаянном безумии, когда уже абсолютно нечего терять.

– Какая же ты вонючка, Мортимер! – спокойно сказал я.

– О, конечно-конечно, мой юный, благородный бард, мое неискушенное совершенство! – саркастически пророкотал Мортимер. – Я грязен для тебя, я падший, я – воплощение зла! Ты глуп, неискушен и ленив, в поисках искушений ты предпочитаешь пребывать в наивности и чистоте! А много ли стоит твоя чистота, если ради нее ты отказываешься от Знания, которое призван хранить?! – торжествующим голосом обвинял меня некромант.

– Знание знанию – рознь, – ответил я. – Твое знание я с удовольствием похороню вместе с тобой.

– О да! – захохотал Мортимер. – Конечно! Барды – рыцари света, несущие просвещение самым темным! Я для тебя – воплощенное зло! Только ведь свет, добро, не могут существовать без зла. Жизнь без смерти – все равно что смерть без жизни, тебе это никогда не приходило в голову?!

Вот тут Мортимер меня смутил. Он слово в слово повторил то, что говорил мне дракон Фархи – представитель могучего и мудрого народа, в котором, я был уверен, зла не было. Я растерялся, и некромант мгновенно это почувствовал, стал напирать, развивая успех:

– Что есть добро, а что есть зло, а, бард? То, что принесет радость тебе, убийство моих созданий и меня самого, например, крайне огорчит меня. И наоборот. Для одного из нас это будет добро, а для другого – зло.

– Ты сам – зло, – ответил я на это.

– Да ну?! – изобразил удивление в голосе некромант. – Это кто решил? Ты? Ты у нас Бог, бард? Может, тебе ведомы тайны замыслы Богов и ты легко читаешь в книге судеб?! Может быть, ты знаешь уже, какие последствия принесут Файерану моя деятельность и моя смерть?! – торжествующим голосом уже почти кричал Мортимер. – Ты уже взвесил эти последствия?!

– Твоя деятельность, как ты говоришь, приведет к полному вымиранию Файерана, если тебя не остановить, – секунду подумав, ответил я. – Это – абсолютное зло, потому что оно уничтожит этот мир. Уничтожит, не породив ничего взамен. Это – абсолютное зло, – повторил я.

– А кто тебе сказал, что я собираюсь захватывать весь Файеран? – снова будто бы удивился Мортимер. – В конце концов, даже если собираюсь, кто тебе сказал, что мне удастся это сделать? Может быть, моя миссия в том, чтобы противопоставить, как ты говоришь, моему абсолютному злу некое абсолютное добро? – вдруг выдал некромант нечто неожиданное. – Ведь зла не станет меньше в мире, со мной ли, без меня, – каждая жизнь рано или поздно заканчивается смертью, а на каждый добрый поступок приходится хотя бы по одному плохому. Добро и зло рассеяны в пространстве и времени, они одинаково пускают корни в душах одних и тех же людей. Люди понемногу творят зло, иногда делают добро. Все это мелко, малозаметно и практически незначительно. Великое зло вызовет появление великого добра, о котором потом будут слагать мифы и легенды! – воскликнул некромант, но после паузы добавил: – …Если оно победит, конечно.

– Вот именно! – кивнул я. – Ну тебя к черту, с твоей софистикой! Пускай лучше все останется как есть – добро и зло рассеяны в пространстве и времени, нет великого добра, но и великого зла не будет.

– А если я скажу тебе, что моя цель – только отомстить потомкам Бракса? – вдруг поменял тактику некромант. – Если я скажу тебе, что не причиню вреда ни тебе, ни одному из твоих товарищей, где бы вы ни были, сколько бы времени ни прошло с момента нашего договора? Если я уничтожу всего семь человек и после этого прекращу свои опыты?

– Какие наследники? – удивился я. – У Бракса не осталось наследников – монархи-соседи их всех истребили после гибели твоего отца!

– Духовные наследники, мой дорогой бард! – почти проворковал Мортимер. – Те властители, что продолжают его дело! Те, что готовы использовать знания некроманта для завоевания соседних земель, но готовы уничтожить некроманта, допустив ошибку из-за собственной жадности!

– Семерых? Ты сказал «семь человек»? – переспросил я. – Но если ты хотел убить только их, зачем тебе армия? Нанял бы десяток убийц-профессионалов, и дело с концом!

– Если бы это было так просто, я бы так и сделал! – воскликнул некромант. – Но каждого из них отлично охраняют!

– Ты говоришь о властителях Северных графств? – опять спросил я. – Это они готовы использовать твои знания для завоевания всего севера? Ты что же, встречался со всеми с ними?! Не только с одним Аштоном?!

– О да! – захохотал Мортимер. – Я видел их всех! И каждый из них мечтает иметь непобедимую армию мертвых! Наконец-то ты прозреваешь, юный бард! Скажи мне теперь – кто же носитель абсолютного зла? Я или ваши человеческие властители? Вы, люди, сами?! А если я уничтожу этих негодяев, их могут сменить те, кто не будет задаваться столь амбициозными планами!

– То есть ты хочешь обезглавить все Северные графства? – с улыбкой спросил я. И, подражая некроманту, саркастически произнес: – О дорогой Мортимер! Кто же тебя тогда остановит, если наши земли охватит анархия?!

– Ты просто тупой упрямец, бард, – после паузы произнес Мортимер. – Я не хотел твоей смерти, ты мне симпатичен, хотя и дурак. Я честно пытался открыть тебе глаза на действительное положение вещей. Но ты, похоже, слишком самоуверен. Как же – ведь в твоем отряде теперь есть дракон! Тебе кажется, что теперь вы непобедимы! Ты очень ошибаешься, бард, – сказал Мортимер и откуда-то из-за спины извлек полу плаща. Он взмахнул ею, как дешевый фокусник на ярмарке, пола плаща взлетела вверх, на некоторое время закрыв для меня все обозримое пространство. А когда она опустилась, я увидел за спиной Мортимера его армию.

Их было гораздо больше, чем я предполагал. Сразу за спиной Мортимера длинной шеренгой стояли вампиры – я сразу узнал их по осмысленным и голодным взглядам. Затянутые в матовую кожаную броню, вооруженные экзотическими клинками мужчины и женщины – лезвия были закреплены у них на пальцах, на локтях, поверх кистей рук. У одной девицы на грудь свисала длинная коса, в которую была вплетена причудливой формы звезда-цветок с режущими гранями. Все они были относительно молодыми, физически развитыми и буквально источали опасность. И было их много – не менее полусотни, а может, и более, и выглядели они куда более серьезными противниками, чем те вампиры, с которыми нам уже приходилось сражаться.

Следом за вампирами стояли три колонны по шесть существ – люди, орки и… темные эльфы. Колонны тянулись куда-то вдаль, в каждой из них стояло не менее полутора-двух сотен бойцов. Рослых, мускулистых, отлично вооруженных. В первом ряду людей я заметил ветерана огромного роста и невероятно массивного, лицо которого было изрезано шрамами. Я никогда не видел его прежде, но почему-то был уверен, что это Габровски – бывший старшина гасенского гарнизона. Глаза его были безжизненны и пусты.

– Но это еще не все! – торжествующе произнес Мортимер. – Сейчас ты увидишь мой главный сюрприз!

Некромант воздел кверху посох и что-то беззвучно зашептал. Из-за колонн воинов, тяжело взмахивая крыльями, поднялись один за другим пять драконов тускло-черного цвета. Низко, над самыми головами солдат, они полетели к нам. Глаза их горели зловещим красным огнем, из ноздрей вырывались клубы пара, свидетельствующие о том, что драконы готовы выдыхать пламя.

– Это сумеречные драконы! – с гордостью произнес Мортимер, когда пять туш одна за другой опустились справа и слева немного позади него. – Драконы-зомби и драконы-вампиры одновременно! Они не столь разговорчивы, как обычные драконы, зато они намного свирепее и продуктивнее! Они могут приносить потомство каждые два-три года и не тратят время на эти дурацкие ритуалы ухаживания, как обычные драконы! Уже через год у меня будет первое потомство!

– Ты убил пять драконов, Мортимер! – заорал я. – Ты сумасшедший! Теперь тебе точно – хана! Драконы никогда тебе этого не простят!

– Правда? – удивился некромант. – А откуда они об этом узнают? Уж не ты ли им об этом расскажешь?

Я уловил угрожающие нотки в голосе Мортимера, но не успел уловить его движения – в один миг он оказался рядом со мной. Безумные глаза некроманта закрыли от меня весь мир.

– Я выпью твою душу, бард! – прошептал некромант, и я почувствовал его железную хватку на своем горле. Не успев ничего сообразить, повинуясь какому-то внезапному порыву, я рванулся вперед и вцепился зубами в иссушенный нос мертвеца. Что-то хрустнуло под моими челюстями, и я провалился в темноту.

Первое, что я увидел, открыв глаза, было лицо Шебы. Встревоженное, даже испуганное, склоненное надо мной прекрасное женское лицо. Мое сознание плыло в каком-то липком черном пространстве, которое никак не хотело меня отпускать, и я чувствовал, как мой разум распадается на части, превращается в груду обрывков, отдельных мыслей, фраз.

– Как хорошо!.. – прошептал я, не узнавая свой голос. Он был хриплым и безжизненным, напрочь лишенным интонаций. И тут же без всякого перехода я позвал: – Фархи! Фархи, назад! Там – опасность! Назад, там засада на тебя! Ты погибнешь! Шеба, какое у тебя прекрасное лицо, – тут же я обратился уже к ведьме без паузы. – Живое…

– Ты бредишь, Жюльен? – встревоженно спросила Шеба. Рядом с ее лицом появились лица Боба и Риголана.

– О да, я брежу! – бормотал я, не узнавая своего хриплого голоса и чувствуя, что язык и губы отказываются повиноваться мне, словно бы я и в самом деле, укусив некроманта, прикоснулся к ужасно ядовитой твари. – Я брежу твоим прекрасным лицом, твоим голосом, твоим телом! Пусть именно ты встретишь меня в царстве мертвых, когда придет срок, а не этот ублюдок Мортимер!

– Ему плохо! – обернувшись к Риголану, взволнованным голосом произнесла Шеба.

– О нет! – возразил я. – Мне очень хорошо! Я сейчас впервые в жизни понял, как это хорошо – быть живым и умереть собственной смертью в определенный тебе судьбой час! – И снова без всякого перехода я стал звать Фархи: – Фархи! Фархи, самодовольный дракон, да где же ты есть?! У некроманта пять сумеречных драконов! Драконов-вампиров, драконов-зомби! Ты не выстоишь против них! Возвращайся немедленно!

Мои товарищи испуганно переглянулись. Где-то, словно бы очень далеко, я услышал встревоженные возгласы Джонатана, Джоурбы и других орков. Лицо Риголана придвинулась ко мне, заслоняя весь остальной мир:

– Скажи мне, бард, – произнес Риголан, – что ты видел?

– Я видел некроманта – Мортимера, сына Мрокса, мертвого вот уже более двухсот лет! – поспешно, словно в горячке, зашептал я. – Он стал Личем, он обрел гниющее сердце, он превращается в мумию! Он пытался уговорить меня отказаться от битвы, сказал, что мы все погибнем, и показал мне свою армию! Их много, Сын Тени Риголан, очень много! Среди них есть и люди, и орки, и даже темные эльфы! Всего – около пятисот—семисот зомби и полсотни вампиров! – Глаза Риголана расширились от удивления, и я схватил его за плечо, вдруг испугавшись, что он мне не поверит и сейчас уйдет, не дослушав до конца. – А еще у него пять сумеречных драконов! Отравленных драконов, которые жаждут разрушения!

Я отпустил Риголана, и он отпрянул, будто бы в испуге. Где-то надо мной послышалось хлопанье гигантских крыльев, и я услышал в своем сознании голос дракона:

– Бард! Бард, что с тобой?! Твой разум превратился в какую-то кашу! Ты слышишь меня?!

– Фархи! – прохрипел я и, рванувшись вперед, уселся на земле. Голова кружилась. – Фархи, некромант отравил пять драконов, я видел их! У него пять драконов!

Волна гнева из драконьего разума заставила меня замереть, даже головокружение прекратилось. Я понял, как этот дракон мог напугать Молодых Богов. То, что он испытывал, не было простым желанием мстить, что-то разрушить или кого-то убить. Это была маниакальная, всепоглощающая страсть к разрушению всего сущего – вплоть до разрушения вселенной. В ужасе я вскинул голову, краем глаза успев заметить, как мои товарищи падают на землю, закрывая головы руками, и только Шеба, ухватив меня за воротник куртки, пытается волочь мое тело.

Дракон бил крыльями и извивал свой змеиный стан в каком-то конвульсивном танце. Его шея лихорадочно изгибалась в нескольких плоскостях, пока он наконец не вскинул голову. Из его пасти прямо в небо ударил столб огня, заливая поляну, на которой мы теперь находились, багровым страшным светом. На секунду мне показалось, будто я вернулся в свой сон, на свидание с Мортимером. Я лихорадочно оглянулся по сторонам – некроманта не было видно. Только Шеба, вцепившись в мой воротник, стояла, подняв голову и раскрыв рот, как завороженная, наблюдая за драконом.

– Отпусти меня, – попросил я. Шеба обратила ко мне свой потусторонний, лишенный разума взор, секунду смотрела, не понимая, затем отпустила воротник. Дракон над нами крутнулся на месте, все еще извиваясь телом, затем снова поднял голову и выпустил пламя, а после этого издал протяжный, устрашающий не то рык, не то вой.

Фархи сделал над поляной несколько стремительных кругов, а затем стал опускаться, часто хлопая крыльями и поднимая под собой настоящую бурю – в лицо мне уже летели трава с комьями земли, сухие веточки, горсти хвои. Тяжело спрыгнув на землю, дракон раздраженно хлопнул крыльями еще раз и наконец сложил их. Фархи нервно дернул головой и выпустил из ноздрей пар.

– Прости, бард! – услышал я голос дракона сквозь грохочущий гневный рокот музыки в его разуме. – Я очень рассержен! Ублюдок! Маленький жалкий человечек поднял руку на драконов! Я его испепелю! – ревел Фархи.

Я смотрел на нервно подрагивающего, пританцовывающего дракона, задрав голову, охваченный ужасом и восторгом одновременно, как в нашу первую встречу. Он был грозен, он был ужасен в стремительной подвижности своего тела, в своих порывистых, нервных движениях, но как он был грациозен и красив в этот момент! Я любовался им, откинув голову назад, когда вдруг сердце мое сжалось от страха.

Над поляной, плавно взмахивая крыльями, почти бесшумно появился черный дракон. Дракон был невелик, чуть ли не вдвое меньше Фархи, но я знал, что он не единственный. В одну секунду в моем сознании пронеслось и то, что некромант решил не откладывать часа нашей смерти, послал своих драконов убить нас, и то, что наша миссия оказалась все-таки бесполезной, и то, что можно еще попытаться предупредить товарищей, чтобы они бежали и сумели передать страшную новость живым драконам. Единственное, что я успел сделать, так это выкрикнуть, сдавленным голосом:

– Фархи!

Но дракон уже и сам услышал, а может, почувствовал своего собрата и поднял голову. Он стоял не шевелясь, оцепенев в странной позе – тело на полусогнутых лапах стелится к земле, крылья слегка растопырены, а шея поднята вверх, голова вывернута вправо, к вновь прибывшему дракону. Он прекрасно видел черного дракона, но не сделал ни малейшего движения, ни малейшей попытки защититься или напасть самому. А черный дракон, плавно взмахивая крыльями, медленно опускался на поляну. И вот уже его лапы коснулись земли, он грациозно и по-прежнему тихо приземлился, повел шеей, оглядывая поляну. Фархи как-то робко протянул к черному дракону голову и зашевелил ноздрями, словно принюхиваясь. Я наблюдал за этой картиной словно в кошмарном сне – враг стоял рядом, смерть была близка, но единственный воин, который мог бы ее предотвратить – наш дракон, – просто бездействовал.

И тут я услышал его мысли. Рокот гнева в них сменился нежной переливчатой трелью, тихим перезвоном струн и колокольчиков, отдаленным журчанием воды. И необычайно восторженным голосом не проговорил, а выдохнул Фархи в восхищении:

– Какая самочка!

Далее произошло нечто еще более странное. Откуда-то из-за моей спины к черному дракону подошел Сын Тени Риголан, опустился перед ним на одно колено и, склонив голову, произнес:

– Приветствую тебя, Великая Мать Лореанна, защитница темных эльфов!

Еще несколько секунд я ничего не мог понять, разум просто отказывался воспринимать происходящее, скованный мертвящим ужасом. Затем я наконец понял, что произошло, страх отпустил меня, и я почувствовал, как мелко дрожат мышцы у меня на руках и ногах. Преодолевая нахлынувшую слабость, я начал подниматься, и Шеба подхватила меня под руку, пытаясь помочь.

Лореанна, подземный дракон-прорицательница, очевидно, узнав о том, что свершилось ее пророчество, прилетела на помощь темному эльфу Риголану, а значит, и всем нам. Страх в моей душе уступил место какой-то усталой радости, дескать, ну вот, силы почти уравнялись. Конечно, даже двух драконов против пяти было маловато, но радовало уже то, что хоть кто-то пришел на помощь, откликнулся на призыв Риголана.

Дракониха осторожно дохнула на Риголана, и я услышал ее голос у себя в голове – глубокий, мелодичный, наполненный переливами, сопровождаемый сдержанной, но очень красивой плавной мелодией:

– Ты все правильно сделал, Сын Тени Риголан! Ты – лучший из Сынов Тени!

Риголан стоял не шевелясь, очевидно, не слыша свою прорицательницу.

– Она сказала, что ты все сделал правильно и ты – лучший из Сынов Тени, – перевел я Риголану слова Лореанны. Самка дракона стремительно, но плавно повернула свою голову ко мне, и я почувствовал ее взгляд, хотя и не видел во мраке ее глаз – пристальный, проникающий, прощупывающий меня взор.

– Юноша-бард! – услышал я голос Лореанны. – Это ты привел их сюда! Я рада, что ты еще жив. Но твой разум затуманен. Что с тобой случилось?

Мелодия из разума Лореанны растеклась во мне, и я почувствовал, что растворяюсь в ней. Я закрыл глаза и полетел. Я увидел цветущие долины, возделанные поля и крестьянские дворы с высоты драконьего полета. Я видел, как переливается отражение дневного светила в струящейся реке, как по реке скользит лодка с маленьким парусом и какой-то крохотный человечек в ней приветственно машет мне рукой. Я почувствовал, как в лицо мне ударил свежий ветер, напоенный запахами моря и трав, выдувая из моего разума липкую черноту, делая его ясным и чистым. Я открыл глаза.

Лореанна дышала на меня так же, как перед этим на Риголана. Теперь ее голова была совсем близко, и я даже во мраке смог рассмотреть ее глаза – черные, умные, пристальные. И тут услышал голос Фархи:

– О, как ты прекрасна, самка дракона! Как ты грациозна и изящна! Как плавны и завораживающи твои движения! Как восхитительна музыка твоего сердца! Ты – самое совершенное создание из всех существующих во вселенной!

– Ты слышишь тот бред, который несет этот птенец дракона, юный бард? – своим глубоким играющим голосом спросила меня Лореанна. Я лишь кивнул в ответ. Самка дракона продолжила: – Тогда скажи ему, что я не желаю слышать бормотание зеленого сопляка! Скажи ему, что я родила своего первого детеныша, еще когда его родители беспомощными птенцами ползали по родному гнезду!

– О, как ты прекрасна, совершенная Лореанна! – воскликнул Фархи, похоже, не обращая никакого внимания на тираду драконихи. – Твой гнев, твой сердечный порыв, твое возмущение мною – все в тебе великолепно и манит меня как звездный свет во мраке ночи!

– Я прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу интимную беседу, – с некоторым страхом подумал я, – однако мы здесь для того, чтобы сразиться с некромантом, в распоряжении которого пять отравленных драконов…

– А, ну его, этого некроманта! – беспечно отозвался Фархи. – Еще успеем свернуть ему шею! Я чувствую твой мускусный аромат, восхитительная Лореанна! – пропел дракон.

– Если бы я знала, что встречу здесь этого юного, невоздержанного и бестолкового дракона, я бы десять раз подумала – стоит ли отправляться в путь! – фыркнула Лореанна. – Но я должна была отправиться, и я пришла не одна, бард. Со мной пришли темные эльфы, которые не стали дожидаться решения совета кланов, – юные и отчаянные, те, что готовы создать новый клан. Я повела их за собой.

– О! – воскликнул я. – Это великолепная новость, Лореанна!

– О! Великолепная Лореанна! – пропел Фархи. – Твой стан подобен струям ночной реки, манящей и пугающей скитальца! Твой голос завораживает нежно, сулит мне негу из волшебных ласк!

– Этот дракон глуп и болтлив, бард, – играя интонациями своего голоса, проворковала Лореанна, – он – не лучший представитель нашего народа! К тому же ужасно похотлив! Но я еще не все тебе сообщила. Ты молодец, юный бард. Ты хорошо потрудился по пути сюда, разжигая праведный гнев в сердцах людей. В дороге к нам присоединилась группа крестьян из нескольких деревень на болоте, а в городе людей к нам пристали еще и солдаты. Они говорили, что ты пел им, призывая на битву, боевые песни, которые до сих пор звучат у них в ушах. Хорошо бы и мне услышать эти песни, как только я отделаюсь от этого навязчивого птенца! – с вызовом произнесла Лореанна.

– О мудрая, манящая, нежная и коварная Лореанна! – стонал Фархи. – Подари мне один лишь взгляд, одно движение стана своего, которое запомню я навеки!

– Твоя армия, бард, спешит к тебе! – воскликнула Лореанна. – Они всего лишь в одном часе перехода отсюда! Встречай же их, о юный рыцарь! А я же улизну от этого нахала! – почти пропела Лореанна и вдруг взметнулась в небо без всякой подготовки в вихре воздуха. Словно огромная черная тень, она вкрутилась в ночное небо по спирали, и Фархи тут же взлетел следом, в точности повторяя ее восходящий путь. Меня буквально обдало волной страсти, волной похоти, я на мгновение ощутил себя драконихой, готовой раскрыть свое лоно для юного, горячего дракона, принять его в себя и слиться с ним воедино в диком танце среди облаков. Меня даже качнуло, как от удара. Я отступил назад, взмахнув руками, и вцепился пальцами в куртку Шебы, все еще стоящей рядом. Оглянувшись на ведьму, я даже в темноте увидел ее раскрасневшееся лицо, услышал ее тяжелое дыхание и повлек к себе. Ведьма покорно сделала шаг ко мне, но вдруг уперлась ладонью в мою грудь:

– Нет! Не надо! – воскликнула она. – Это все драконы! Это их страсть, а не твоя.

Еще несколько мгновений мы стояли очень близко друг от друга, а затем, испытав внезапный прилив стыда, быстро отпрянули в разные стороны. Ошалевшими глазами я обвел поляну и увидел Риголана, который наблюдал за мной в полном недоумении. Встретившись со мной взглядом, он лишь покачал головой, не то осуждая, не то сочувствуя неуправляемому порыву, внезапно охватившему меня. Отчего-то захотелось спрятать глаза, и я отвел взгляд в сторону. Глядя на Боба, который делал вид, что отряхивает штаны, я сказал:

– Лореанна привела помощь, Риголан. Твоих соплеменников, крестьян и солдат из Гасенска. Они уже близко. Скоро у нас здесь будет своя армия.

– Да ты что?! – отозвался Боб вместо Риголана. – Мы сможем драться на равных с некромантом?! Мы все-таки свернем шею этому уроду?! Ха! – заорал Боб и начал прыгать по поляне, хлопая себя по бокам. Затем он подскочил к Джонатану, сгреб его в охапку и поднял над землей. – Папаша! – закричал молотобоец. – Мы еще потанцуем!

Орки, услышавшие радостную новость, снова разразились своим боевым кличем «Хар-рама!», Храбба начал лупить в свой барабан, а несколько воинов зашлись в дикой пляске, размахивая мечами. Риголан приблизился ко мне, тронул за плечо, и когда я обернулся, то впервые увидел Сына Тени по-настоящему улыбающимся.

– Они все-таки пришли! – тихо, но с явным торжеством в голосе произнес темный эльф. – Они не уподобились жалким трусам и мелочным торгашам – они вышли на битву! Мой народ еще жив, бард!

– Да, – кивнул я, – твой народ – храбрый народ, Риголан. Лореанна сказала, что пришли юные эльфы, те, что не стали дожидаться решения совета кланов и хотели бы основать новый клан.

– Они созвали совет?! – сияя глазами, спросил Сын Тени. Я кивнул, и Риголан второй раз подряд широко улыбнулся мне. – Значит, я был услышан! Я исполнил свой долг до конца, бард! Могу ли я желать большего?! Я прошел весь путь, что должен был пройти!

– Да, пожалуй, – кивнул я, хотя и не все из сказанного понял. Очевидно, для темного эльфа вопросы долга и уважения среди эльфов значили гораздо больше, чем для меня. Риголан тем временем, скрестив руки на груди, в нетерпении прошелся передо мной туда-сюда.

– Как ты думаешь, может быть, нужно выступить им навстречу? – спросил он.

– Не уверен, – покачал я головой. – Сейчас ночь, если мы неожиданно столкнемся в лесу, это может закончиться и перестрелкой. Они ведь не на прогулку идут.

– Да-да, ты прав! – поспешно согласился темный эльф. – Вот что, нужно разложить большие сигнальные костры, чтобы наше расположение было видно издалека! – озаренный, заявил Риголан. – Возможно, мы будем заметны не только своим, но и врагам, однако, по-моему, стоит рискнуть, а? – взволнованно спросил эльф.

– Думаю, некроманту и так отлично известно, где мы находимся, – пожал я плечами. – Так что риск не так уж и велик. Давай разведем костры.

Мы принялись собирать хворост в темноте. Затем Шеба на одном краю поляны недалеко от меня, а потом и Джонатан на другом краю засветили свои посохи, и стало попроще. Через несколько минут затрещали сухие ветки, охваченные огнем в одном кострище, затем во втором и в третьем. Мы бросали хворост в огонь до тех пор, пока пламя не поднялось в человеческий рост и к кострам нельзя было уже близко подойти. Мы стояли вокруг поляны, освещенные ярким светом трех костров, и я по очереди оглядывал своих спутников, словно бы стараясь всех их запомнить. Несколько человек, несколько орков, еще совсем недавно мне совершенно неизвестных, волею судьбы собранных на этом островке пространства для борьбы с абсолютным злом. Могучий молотобоец Боб, простецкий парень, который первым вызвался идти со мной, повинуясь такому же простому, как он сам, душевному порыву. Темный эльф, Сын Тени Риголан, укротитель ящеров, дитя сурового, сумрачного народа, которого в дорогу позвал долг. Джонатан, рассеянный и непрактичный маг, который не раздумывая пошел сражаться на стороне людей, накормивших его ужином. Ведьма Шеба – дитя природы, сдержанная и порывистая одновременно, заботящаяся обо всем живом, уверенная, что необходимо покончить с полумертвыми раз и навсегда. Капитан волчьих всадников Джоурба, преданный своему племени, пришедший убить врага или умереть со своими орками, потому что так ему приказал вождь. Причуда судьбы, игра Богов свела столь разных существ в одном месте для выполнения общей задачи. Странная, почти невозможная история.

Пополнение, если можно так сказать, поскольку воинов в нем было намного больше, чем в нашем небольшом отряде, подоспело даже раньше чем через час. Я услышал знакомый голос:

– Эй, бард! Если это ты, назови свое имя! – обернулся и увидел Хайдрика в сопровождении нескольких солдат. Они крались через лес, заходя мне точно за спину. Я улыбнулся и ответил:

– Жюльен Петит, старшина Хайдрик! Я очень рад тебя видеть!

Ветеран с облегчением вздохнул и опустил меч. Его солдаты радостно приветствовали нас, подняв мечи:

– Виват, охотники за трупами!

Хайдрик, обернувшись назад, прокричал:

– Все нормально! Это они!

И тут же лес наполнился шорохами, на дороге, ведущей на поляну, послышался топот. Выходили прямо из леса и подъезжали по дороге эльфы на ящерах, воины на лошадях и даже крестьяне на телеге, запряженной гнедой кобылкой. С удивлением я обнаружил, что среди темных эльфов довольно много женщин, пожалуй, меньше половины, но весьма заметная часть. Так же как и мужчины, они были одеты в брюки и куртки, иногда – в кольчуги поверх одежды, иногда – в кожаные доспехи. Вот только ни у одной из эльфиек не было на голове шлема – их заменяло нечто вроде диадемы с ажурным куполом над макушкой. И абсолютно у всех у них было одно и то же оружие – хлысты, наконечники которых были увенчаны металлическими звездами, и кинжалы на поясе.

Еще я увидел рыжего Александера, старосту Хвана и его громилу-сына. Внезапно меня охватила гордость за этих почти незнакомых мне людей, за их храбрость и готовность умереть ради правого дела. Повинуясь этому порыву, я крепко обнял подошедшего ко мне Хайдрика, а затем и старосту Хвана.

– Вы – настоящие герои! – сказал я тогда. – Если завтра я останусь жив, обязательно напишу балладу о вашем великом подвиге!

Староста Хван смущенно опустил голову, а Хайдрик лишь улыбнулся и сказал:

– Ну, только ради этого стоило прийти сюда! Хоть память от нас останется, когда уйдем…

Через некоторое время, заполненное объятиями, рукопожатиями и взаимными приветствиями, у края поляны собрался этакий военный совет – Хван, Хайдрик, мы с Бобом, Джонатан, Шеба, капитан Джоурба, а затем подошел еще и Риголан в сопровождении юного эльфа. Вполне возможно, конечно, что этот по эльфийским меркам юноша был старше даже Джонатана, но выглядел он действительно молодо.

– Это Шарграйн, Сын Тени, который возглавил отряд моих соплеменников, – представил нам своего спутника Риголан.

Мы, не знакомые с Шарграйном, по очереди представились юному эльфу, и он перед каждым из нас почтительно склонил голову:

– Для меня честь сражаться рядом с вами! – произнес юный эльф, когда церемония знакомства завершилась.

Перед началом этого совета я попросил Джонатана посмотреть вокруг, и он выбросил свое следящее заклинание. На северо-востоке, как мы и предполагали, Джонатан заметил движение войск – несколько небольших отрядов, копошащихся на краю довольно обширной долины. Похоже было, что это какие-то передовые части, ведущие подготовку к сражению. От долины этой нас отделяло не более восьми—десяти лиг, так что с рассветом мы могли бы достичь ее в течение часа-двух. Очевидно, именно там нам и предстояло встретиться с войском некроманта Мортимера и попытаться его одолеть. Все это я теперь и рассказывал участникам нашего небольшого совета.

Рассказал я им и о том, какова армия у некроманта, о драконах, которые есть в его распоряжении, о том, что собой представляют вампиры.

– Для всех нас – неожиданность, что некромант располагает такими крупными силами, – сказал я. – Мы знали, в его армии есть люди… бывшие люди по крайней мере, – поправился я, – волчьи всадники Джоурбы сообщили нам, что некромант отравил орков. Присутствие в его армии темных эльфов меня удивило – не ожидал.

– Год назад небольшой отряд отправлялся в опасную экспедицию, к северным отрогам гор, – сказал Риголан. – Отряд не вернулся, и его сочли погибшим в Топи или по пути к ней.

Впрочем, подземелья вообще не очень гостеприимное место, и время от времени Сыны Тени исчезали бесследно, – пожал плечами Риголан. – Так было всегда. Иногда мы находили тела, под завалами например, иногда – нет. Мы привыкли к смерти. Возможно, кто-то из этих пропавших теперь стоит в армии некроманта.

– Какая теперь разница? – спросил Боб. – Теперь это уже все равно, как он собрал свою армию. Как с ним драться?

– Да, – кивнул я, – Боб прав. Нужно набросать хоть какую-то тактику битвы. Сколько у нас вообще воинов?

– Моих – семьдесят два человека, – ответил Хайдрик. – Практически весь мой гарнизон и некоторые из тех, кто укрывался в крепости.

– Нас – девяносто четыре вместе со мной, – сказал Хван и добавил: – Все мужики из трех деревень.

– Со мной – сто двенадцать воинов, – чуть склонив голову, сообщил Шарграйн.

– Кстати, Шарграйн, – спросил я, – не могу не поинтересоваться: женщины с хлыстами в вашем отряде – кто они? Если они собираются сечь кнутами сумеречных драконов…

– Это повелительницы Тени, – пояснил молодой эльф. – Они используют в бою энергию подземелий… – Юный эльф бросил взгляд на Риголана, но тот стоял с непроницаемым лицом, скрестив руки на груди. Шарграйн поспешно завершил свою мысль: – Это сложно объяснить, но кнут играет для них роль магического посоха магов. Они поражают противника не на расстоянии длины кнута, а гораздо дальше.

– Ага! – обрадовался я. – То есть у нас прибавилось боевых магов. Сколько у вас вот этих симпатичных повелительниц?

– Сорок три, – коротко ответил молодой эльф.

– Значит, вместе с Джонатаном и Шебой у нас сорок пять боевых магов, – подвел я итог. – Это почти столько же, сколько у Мортимера вампиров. Вывод напрашивается сам собой – Джонатан, Шеба и повелительницы должны взять на себя вампиров Мортимера, тем более что примерно равны с ними по силе, – сказал я, затем, подумав, добавил: – Во всяком случае, рядовой воин один на один против вампира не выстоит. Возражений нет?

Участники совета лишь отрицательно покачали головами. Я кивнул и продолжил:

– Далее, мы имеем около шестисот зомби против примерно двухсотпятидесяти воинов с нашей стороны. Численное превосходство – на стороне противника, но зомби менее сообразительны, чем живые. Кроме того, у нас есть кавалерия – волчьи всадники, Сыны Тени на ящерах и несколько кавалеристов Хайдрика. Это преимущество. Но у нас больше полусотни крестьян, которые легко вооружены и никогда не участвовали в сражениях. Это недостаток. В общем, мне кажется, что силы примерно равны, однако минимальное преимущество все-таки на стороне некроманта. – Кроме того, – продолжал я, – на нашей стороне два дракона, против которых некромант выставит пять своих, сумеречных. Если наши крылатые друзья в состоянии сражаться при таком раскладе сил, можно считать, что силы уравнялись и мы имеем реальный шанс на победу. Если наши драконы погибнут и нам придется сражаться еще и с сумеречными драконами… – Я замолчал и обвел присутствующих взглядом. Продолжать не требовалось, все и так понимали, что будет, если мы потеряем драконов.

– Насколько я понимаю, – подал голос Риголан, – исход битвы будет зависеть от правильной расстановки войск и своевременного маневрирования ими. В основном мы можем определить силы своих отрядов, расставить их нужным образом и прикинуть тактику ведения боя. Но нужно определить еще возможности драконов, чтобы понять, на что мы можем рассчитывать…

– …А наши драконы тем временем заняты любовными играми, – закончил я мысль темного эльфа. И видя, как вытягиваются от изумления лица стоявших рядом, поспешил добавить: – Будем надеяться, что они появятся здесь с минуты на минуту.

И словно бы в ответ на мое пожелание, над нашими головами раздалось хлопанье крыльев. Лореанна спикировала на поляну, мягко приземлилась на лапы и свернулась кольцом, спрятав голову под крыло. Рядом с ней тяжело опустился на землю Фархи и тут же затанцевал, перебирая ногами, рядом с самкой.

– Фархи! – мысленно позвал я. – Прости меня, ужасная боевая машина Фархи, что отвлекаю тебя от твоих важных дел, но нам нужна твоя помощь для планирования завтрашнего сражения.

Фархи продолжал свой танец, развернувшись лицом ко мне, запахиваясь в крылья, как в плащ. Я услышал его музыку в своем разуме – ликующую, стремительную, почти безумную мелодию, наполненную щебетом птиц и звуками литавр.

– О Лореанна! Идеальное, совершенное создание, утонченное до кончиков крыльев! – пропел дракон. – О моя волшебная повелительница! Ради нее готов лететь я на край света, совершать великие подвиги, уничтожать миры и самое пространство! Я всемогущ! Я всемогущ и неудержим – дракон, скользящий на крыльях любви! – пел Фархи, продолжая свой эротический танец рядом с Лореанной.

– О, я так рад за тебя! – почти искренне подумал я. – Однако не мог бы ты мне ответить на один вопрос? Мы пытаемся понять, в состоянии ли вы с Лореанной сразиться с пятью сумрачными драконами? И желательно победить?

– Мне все теперь под силу! – пел Фархи. – Все могу я! Могучий никакой не страшен враг! Пусть сотнями набросятся драконы! О, как я буду их уничтожать!

Глава тринадцатая,

в которой происходит великая битва между живыми и полумертвыми, а также раскрывается тайна долголетия достойного барда Жюльена

Остаток ночи мы потратили на то, чтобы составить хоть какой-то план действий на поле боя. И тут инициативу в свои руки взяли Хайдрик и Риголан. Оба имели какое-то образование и опыт боевых действий. Так что даже капитан орков Джоурба, послушав несколько первых замечаний Риголана, лишь хмыкнул, но не стал перечить и далее только внимательно слушал. Хайдрик, однако, был скорее тактиком. Он предложил разбить наше войско на отряды по принципу вооружения – отряд магов, отряд всадников, отряд пехотинцев. Риголан же мыслил шире, стратегически, и к утру со всеобщего молчаливого одобрения именно темный эльф был признан руководителем сражения.

Риголан предложил разделить пехотинцев на два отряда: один – легковооруженных, практически не имеющих доспехов крестьян, некоторых пеших эльфов, второй – латников Хайдрика, придав им Сынов Тени в достаточно тяжелых доспехах. Легкую пехоту наш полководец определил вооружить метательным оружием и поставить вперед, перед войском. Этот отряд Риголан брался возглавить сам.

Тяжелые пехотинцы попадали в распоряжение Хайдрика и должны были стоять сразу за стрелками, прикрывая своими щитами и доспехами магов, у которых никакой защиты, кроме их чародейства, не было. Отряд магов Риголан неожиданно предложил возглавить Шебе, а не Джонатану, как я того ожидал. Я испугался, что старый маг может рассердиться по этому поводу, осторожно взглянул на него. Джонатан улыбался. Похоже, роль рядового воина его устраивала гораздо больше, чем роль полководца.

Маги должны были прятаться за спинами тяжелых латников, а уже за магами, по бокам и позади войска, Риголан решил расположить кавалерию. Кавалеристов эльф разделил на два отряда: правый, в котором находились все его орки, возглавил Джоурба, левый – Шарграйн. Мне предстояло сражаться в отряде Шарграйна, Бобу – в отряде Джоурбы рядовыми воинами.

Затем Хайдрик с Риголаном затеяли было спор, как правильнее разместить драконов, но в разговор вмешалась Лореанна. Своим красивым, но довольно суровым голосом она сказала мне:

– Передай им, юный бард, что драконы – не их забота. Пусть планируют битву остальными силами!

Естественно, я передал замечание самки дракона слово в слово, и наши полководцы сразу успокоились. Далее начались сборы, формирование отрядов и их перевооружение. На это ушло довольно много времени, пока каждый из воинов разобрался, где ему надлежит стоять, кто будет его непосредственным командиром и на кого он должен смотреть в бою. Еще какое-то время ушло на то, чтобы перераспределить метательное оружие, доспехи и щиты. Всадникам они были не нужны, но не все сразу понимали, зачем кому-то понадобилось их снаряжение. В конце концов сдержанным, но жестким голосом Риголан построил наше войско. На востоке к этому времени уже разгоралась утренняя заря.

Мы выступили к предполагаемому месту битвы длинной колонной. Впереди шел отряд Джоурбы, затем – отряд Шарграйна, в котором ехал и я, сразу за нами – стрелки под предводительством Риголана, а за ними – Шеба с Джонатаном и повелительницами Тени. Я поймал себя на мысли, что даже не представляю себе, что это такое – магия подземелий, которую должны использовать повелительницы. Но тут же и успокоился – Риголан, который планировал битву, об этом должен знать наверняка. Замыкали колонну латники во главе с Хайдриком.

Джоурба по согласованию с Риголаном выслал вперед и по бокам от тропы дозорных высматривать возможные засады и ловушки. Волчьи всадники бесшумно исчезли в зарослях, а колонна продолжала свой путь. До лагеря некроманта оставалось всего несколько лиг.

Орки Джоурбы регулярно появлялись из зарослей, донося, что впереди путь свободен, и войско шаг за шагом приближалось к месту битвы. Когда в очередной раз дозорный, ехавший впереди, вернулся к Джоурбе и сообщил, что выехал на край долины, в которой увидел войска некроманта, Риголан объявил привал. Теперь до поля боя оставалось не более одной лиги.

Люди, эльфы и орки расселись по обочинам лесной дороги, поправляя портянки и лапти, попивая воду из фляг. Разговоров почти не было слышно, лишь кое-где звучали короткие негромкие фразы. На всех без исключения лицах читалось тревожное напряжение, ожидание битвы.

Затем Риголан велел перестроить колонну так, как войска должны были стоять на поле битвы. Вперед вышли стрелки, и Риголан теперь возглавлял колонну, за ними стали латники Хайдрика, маги с Шебой во главе, потом отряд Джоурбы и наш – замыкающим. Направляя Оррил к хвосту колонны, я вдруг оказался рядом с Бобом. Молотобоец весело подмигнул мне:

– Ну что? Повеселимся сегодня?!

Я попытался улыбнуться ему в ответ, но получилось у меня довольно натянуто. И тут Боб неожиданно для меня снял с шеи медальон на серебряной цепочке и, продолжая улыбаться, протянул его мне.

– На всякий случай, Жюльен, – сказал гигант-молотобоец. – Если… ну, со мной что-то случится, передай его Олене, хорошо? – и тут же врезал Рэглеру пятками по бокам, направляя его вперед. Я просто не успел ничего ответить. Посмотрел Бобу вслед, затем на медальон, пожал плечами и сунул цепочку с металлической пряжкой за пазуху.

– Идем скорым шагом! – скомандовал Риголан, едва только колонна сформировалась, и первым шагнул по дороге, задавая темп. Двигались мы теперь действительно быстрее. И с каждым шагом долина, в которой должна была произойти битва, становилась все ближе, и с каждым шагом среди воинов нарастало напряжение. Послышались какие-то разговоры, нервные смешки. Вскоре все это переросло в мерный, непрерывный гул.

Я поднял голову к небу. Когда мы покинули поляну, на которой проходил наш военный совет, драконы все еще оставались там. «Мы прибудем к началу сражения, бард», – сказала мне Лореанна. Но пока что ни она, ни Фархи не появлялись в небе над нами. К счастью, не было там и сумеречных драконов некроманта.

Когда мы вышли на опушку леса и взорам нашим открылась долина – широкая пологая впадина, окруженная со всех сторон низкорослой хвоей, – войско некроманта уже строилось на противоположном от нас крае. Нас разделяло шагов триста—четыреста: недостаточно для прицельного выстрела, даже из арбалета Риголана, но вполне достаточно, чтобы рассмотреть вражеское войско. У меня болезненно сжалось сердце и заныло в животе – я узнал и долину, и войско, которое теперь строилось перед нами. Все было точно так же, как в тех снах, что нашептывал мне некромант, – и долина та же, и кожаные доспехи вампиров, и все прочие детали. До этого момента я старательно гнал от себя эти мысли, предпочитал надеяться, что все мною увиденное во сне может оказаться просто мороком, наваждением – и количество воинов во вражеской армии, и место сражения, и погибшие товарищи, которых я увидел во сне. Но пока что все сбывалось до мельчайших подробностей.

На опушке леса, позади боевых порядков войска полумертвых, виднелась палатка, в которой, очевидно, и располагался Мортимер. По обе стороны от палатки, сидя на задних лапах и приподняв шеи кверху, возвышались по два дракона, еще один лежал на земле прямо перед входом в палатку.

Зомби строились в каре, примерно по сотне воинов в каждом, на склоне ложбины, все как один хорошо вооруженные, одетые в доспехи, с луками за спиной. Отряды полумертвых воинов незамысловато расположились в ряд: некоторые уже в идеальном порядке, с четким равнением воинов в затылок друг другу, так что мне отчетливо была видна каждая колонна в строю. Зомби в этих отрядах стояли не шевелясь, опустив на землю перед собой щиты. Другие отряды все еще находились в движении, выстраиваясь и выравниваясь. Я пересчитал отряды зомби – их было шесть. Если в каждом – по сотне воинов, то преимущество более чем двукратное, подумал я. Впрочем, зомби все-таки не вполне полноценные бойцы. Между отрядами зомби неторопливо двигались вампиры, медленно приближаясь к переднему краю своего войска.

Риголан торопил воинов, выстраивая их в боевой порядок. Он выстроил в две шеренги стрелков, за ними латников. Короткими, жесткими командами, словно ударами бича, эльф подгонял солдат:

– Разомкнитесь во второй шеренге! Латники, щиты к бою! Стрелки, приготовить оружие! Шарграйн, выстраивай отряд!

Мы поспешно занимали свои места на поле боя, словно бы фигурки на шахматной доске. Риголан шел вдоль строя, выравнивая бойцов в шеренгах. Шарграйн строил наш отряд, Джоурба – свой, по другую сторону войска. Выровнявшись в колоннах, мы обнажили оружие.

В какой-то миг над долиной вдруг повисла невероятная, звенящая тишина, так что стали слышны напевы пташек где-то в зарослях, осторожные звуки насекомых. «Затишье перед бурей», как называют такие моменты. Полумертвые выстроились по одну сторону долины в идеальном порядке, мы – по другую, выровнявшись, насколько смогли. Более необходимости в движении пока не было. Все замерло. И тогда, повинуясь внезапному порыву, я достал из-за спины мандолину и коснулся струн, разрушая эту зловещую тишину. Практически одновременно с этим полог палатки некроманта дрогнул, и Мортимер показался снаружи.

Он выглядел точно так же, как в моем сне-видении, когда предлагал обойтись без боя, – в черном камзоле с серебряной цепью на груди. В руках он сжимал все тот же посох. Дракон, что лежал перед входом в палатку, тяжело зашевелился и привстал, приветствуя своего господина. Резкими, скупыми движениями вырывая аккорды из мандолины, я запел:

Когда ночи покров

Сокрыл его дела,

Мой недруг из гробов

Поднимет мертвые тела!..

Мортимер на секунду замер, глядя в нашу сторону, а затем медленно, словно во сне, стал поднимать свой посох. Рука некроманта распрямилась, посох замер. Замерли люди, драконы, живые и полумертвые, по обе стороны долины.

…И двинет равнодушно

Движением руки,

Безмолвных и послушных

Полумертвые полки!

пел я и вдруг услышал, как барабанщик Храбба, подхватив ритм песни, начал выбивать его из своих барабанов. Мортимер сделал посохом круговое движение, от чего череп на его вершине засветился ядовито-зеленым светом. Все так же медленно, словно во сне, посох качнулся вперед и замер. Теперь он

указывал на нас. Сумеречные драконы расправили крылья. Битва началась.

…Без жалости, без муки,

Ведомы злом,

Они поднимут руку

На свой вчерашний дом!

наращивая темп, кричал я, а тяжелые туши сумеречных драконов уже висели в воздухе, медленно, словно бы лениво, помахивая крыльями. Вампиры, выстроившиеся в одну шеренгу перед войском некроманта, сделали первые несколько шагов – грациозных и плавных. Словно бы единый монолит, словно гигантская машина, синхронно подняли щиты и сделали шаг зомби. По рядам стрелков в авангарде нашего войска прошло движение.

– Стоять на месте! – рявкнул Риголан. – Без команды не стрелять!

…На брата, отца или мать —

Им наплевать!

Хозяин велит убивать —

Им наплевать!

терзая мандолину, уже во всю глотку кричал я, улавливая дикий ритм орочьего барабана. Рядом со мной молодой эльф хрустнул костяшками пальцев, сжимая крепче рукоять меча. Сумеречные драконы медленно плыли сквозь пространство, плавно ударяя крыльями, и я видел, как багровым светом наливаются их глаза, как из ноздрей драконов вырываются первые струйки пара. Вампиры пошли чуть быстрее, слегка наклонив туловища вперед. Зомби шагали размеренно и абсолютно синхронно, как соединенные невидимой нитью детальки единого механизма. Так же синхронно они стали вынимать из-за спины луки и стрелы, готовясь к стрельбе.

…Приказы просты,

Глаза их пусты,

Вчера умер он,

А нынче – и ты!

Души – мертвы,

В них навсегда —

Власть Темноты!

прокричал я последнюю фразу и рванул струну так, что она с гулким звоном – «дзинь!» – лопнула и ожгла мне правую кисть. С удивлением взглянув на красную полосу, возникшую вокруг запястья, я отшвырнул в сторону более не нужный инструмент. Рана в плече немного ныла, но я чувствовал себя вполне способным держать в руке меч. На другом конце войска Храбба колошматил свои барабаны, заставляя их грохотать в наступательном, все возрастающем темпе. Сумеречные драконы были всего в нескольких десятках шагов от первой шеренги стрелков. Шеренга дрогнула.

– Стоять! – звенящим от гнева голосом выкрикнул приказ Сын Тени Риголан. – Ни шагу назад!

Сумеречные драконы зависли перед строем людей и начали запрокидывать шеи, чтобы обдать стрелков своим огненным дыханием. Именно в этот миг над головами воинов мелькнула зеленая тень, стремительно атакуя черных драконов. Темно-зеленый дракон, словно выпущенный из катапульты снаряд, метнулся к сумеречным тварям и резко взмыл вверх перед самыми их мордами. От столь скоростного виража тело дракона занесло и крутануло вокруг оси. Его хвост, утыканный костяными шипами, мелькнул в воздухе, словно молния, влекомый силой инерции движения да еще и ускоренный усилием дракона. Кончик хвоста с такой силой рубанул по носу переднего, самого крупного из сумеречных драконов, что рассек его невероятно прочную шкуру, а огромный драконий глаз просто высек – словно бы брызнул фонтанчик жидкости, от упавшего в нее камня. Подчиняясь силе инерции, следуя вращению своего змеиного тела после виража, Фархи, словно штопор, вкрутился в небо. Сумеречные драконы, собравшиеся было испепелить стрелков, поспешно подняли морды кверху, выдыхая пламя вслед темно-зеленому дракону, но уже не успевая его обжечь. Один за другим четверо из них взмыли вверх, преследуя стремительного налетчика. И только самый крупный, лишившийся глаза дракон издал болезненный вой и, запрокинув голову, стал рывками двигаться назад, конвульсивно ударяя крыльями.

Длинное, узкое и слишком быстрое тело промелькнуло рядом со мной, так, что наш отряд обдало волной воздуха от этого движения. Словно гигантская ящерица, черный подземный дракон Лореанна скользила по земле, зигзагообразно извиваясь. Крылья ее были прижаты к спине, голова опущена к земле, тело устремлено вперед. Оказавшись уже почти под раненым драконом, Лореанна прыгнула вперед и вверх, не раскрывая крыльев, выстреливая себя в противника только силой своих лап и хвоста. С глухим лязгающим звуком кошмарные зубы драконихи сомкнулись на брюхе сумеречного самца, а тело ее обвилось вокруг его лап. Дракон вновь заревел, еще более отчаянно, чем прежде, рванулся вверх, но не смог сохранить равновесия и стал падать. Стремительная, невероятно быстрая Лореанна, оплетая его тело, словно плющ, в один миг взобралась на плечи дракону и впилась зубами ему в шею. С болезненным ревом дракон рухнул на землю прямо перед шеренгой вампиров. Вампиры огромными скачками бросились врассыпную.

Уже зависшая в воздухе, Лореанна послала в сумеречного дракона струю пламени, короткую, но куда более горячую, чем у Фархи – земля вокруг дракона стала кипеть и булькать, словно колдовское варево, а сам дракон, объятый пламенем, вопящим громадным комом покатился поперек долины. Дракониха развернулась было к некроманту, и тот торопливо вскинул посох, вызывая вокруг себя полупрозрачную защитную сферу. Но с неба в этот миг раздался отчаянный, призывный клич, и Лореанна, ни секунды не колеблясь, рванулась ввысь. В небе стремительно падал шар из дерущихся драконьих тел. Темно-зеленые крылья Фархи едва мелькали из-под черных туш сумеречных драконов, облепивших его. Лореанна рванула одного из них зубами за шею, другого хлестнула по спине хвостом, третьему вцепилась в брюхо когтями – все это в несколько мгновений точными, быстрыми движениями.

У самой земли клубок драконьих тел распался, из него вынырнул и рванулся вверх темно-зеленый Фархи, на теле которого были видны рваные раны, из них струилась багровая кровь. Двое сумеречных бросились следом за Фархи, двое устремились за Лореанной. Один пытался догнать ее и бросался огненным дыханием, не успевая поразить юркую самку, второй метнулся Лореанне наперерез. Выписывая восьмерки и петли, дракониха вела за собой преследователя, и когда, казалось, он уже должен был испепелить ее, второй сумрачный дракон завис прямо на пути Лореанны, готовясь вцепиться ей в шею. Преследователь, висящий на хвосте у самки, выпустил длинный язык пламени, Лореанна резко вильнула в сторону, и адское пламя дракона охватило его же товарища, что собирался перехватить самку. С отчаянным воплем в языках пламени сумеречный дракон, кувыркаясь, полетел к земле и рухнул прямо на отряд зомби, подмяв под себя добрую его треть. Раздался глухой удар, послышался отвратительный хруст. Зомби даже не сбились с шага, продолжая свое размеренное движение.

– Хар-рама! – завопили орки, приветствуя победу Лореанны.

– Ур-ра! – заорали люди, задрав головы и таращась в небо.

– Ор-рас! – вскинули свои клинки темные эльфы.

– К бою! – рявкнул Риголан, возвращая воинов к реальности.

Вампиры, поломав строй, длинными скачками приближались к шеренге стрелков. Зомби, подойдя на расстояние выстрела, остановились и подняли луки. Стрелки в авангардных шеренгах стали торопливо поднимать оружие.

– Пли! – скомандовал Риголан, и в наступающих вампиров полетели стрелы, дротики и хлесткие звуки заклинаний. Повелительницы Тени, взмахивая своими бичами, посылали их разрушительные удары на десятки шагов вперед. Те из вампиров, в кого они попали, падали с рассеченными кожаными доспехами, с разрезанной ударами кожей на лицах, руках, ногах.

Одним движением по неслышной команде зомби выпустили стрелы, целый рой разящих жал. И тут же стали заряжать луки снова.

– Щиты! – скомандовал Риголан, и латники подняли щиты, прикрываясь сами и прикрывая магов. Стрелы обрушились смертоносным ливнем на наш боевой порядок. Упали несколько стрелков, двое-трое латников, повелительница Тени. Стрела впилась в шею ящеру в первой шеренге нашего отряда, и зверь отчаянно заревел.

– Сомкнуть ряды! – рявкнул Риголан. – Стоять на месте! К бою!

Вампиры быстро сокращали расстояние до первой шеренги стрелков длинными, высокими прыжками, словно собираясь обрушиться на наших стрелков сверху. Зомби заряжали свои луки и синхронными, безжизненными движениями поднимали их вверх.

– Пли! – скомандовал Риголан, и в вампиров снова полетели метательные снаряды, удары хлыстов и огненные шары из посоха Джонатана. Трава под ногами вампиров вдруг превратилась в острые бритвы, и несколько кровососов покатились по ней, визжа и все больше раня себя. Шеба посылала им новые заклинания, оплетая их удушающими объятиями плющей. Зомби дали новый залп. Стрелы тучей понеслись к нашему войску.

– Маги, сбивайте стрелы! – скомандовал Риголан, и воздух наполнился щелканьем невидимых бичей. – Щиты! – скомандовал Риголан, и латники снова вскинули над головой защитные диски. Стрелы разлетались в разные стороны, их облако редело, но часть его все же достигла цели. И снова упали стрелки, один латник, рухнул пронзенный стрелой орк в отряде Джоурбы. И почти сразу десятка полтора-два вампиров, достигших первой шеренги стрелков, перепрыгнули через нее, падая сверху на повелительниц Тени. Зомби опустили луки и двинулись вперед. Взмахнув посохом, как дубиной, Шеба влет проломила голову одному из вампиров, и он рухнул к ногам Бартоламью, тут же разорвавшему его горло.

– Маги – вампиров в кольцо! – прокричал Риголан. – Уничтожить кровососов! Стрелки – в стороны! Латники – вперед! Сомкнуть ряды! – чеканил темный эльф команды. Стрелки бросились в стороны, расступаясь перед латниками, маги, в основном повелительницы Тени, размахивая кнутами, стали окружать вампиров. Джонатан дрался сразу с двумя, вращая посохом, как заправский боец на палках, Шеба крутила посох над головой, шептала заговор. Латники пошли вперед, смыкая ряды там, где стояли павшие, те, кому не довелось нанести ни одного удара в этой битве.

– Стрелки – построиться за латниками! – продолжал командовать Риголан. – Вперед!

Темный эльф протяжно свистнул, и откуда-то из задних рядов, громко топоча лапами, к нему прибежал Шроттер. Вскочив на ящера, Риголан обнажил два своих клинка – ятаган и узкий меч. Зомби размеренно шагали по долине, забросив луки за спину, закрывшись щитами и обнажив мечи. Первые ряды каждого из отрядов еще и ощетинились длинными копьями. Шесть каре, одно из которых было заметно прорежено упавшим на него драконом, наступали широким полукругом, напротив центра которого как раз и находился отряд наших пехотинцев.

– Стрелки, к бою! – скомандовал Риголан, двигаясь чуть позади отряда пехотинцев. – Пли!

Стрелы и дротики полетели теперь уже в зомби. Те прикрывались щитами, вполне разумно и даже умело, но некоторые из них все же падали. Расстояние между латниками и зомби быстро таяло.

– Вперед, бегом марш! – резко увеличив скорость и оказавшись во главе отряда пехотинцев, скомандовал Риголан. Латники и стрелки бросились в атаку бегом. Фланги наступающего войска зомби рванулись вперед, охватывая отряд наших пехотинцев и стремясь замкнуть кольцо. И тогда Риголан пронзительно засвистел, Шроттер поднялся на дыбы, и наш полководец несколько раз взмахнул над головой ятаганом.

– Вперед! – вскидывая меч, выкрикнул Шарграйн во главе нашего отряда.

– Орки! Вырвем им сердца! – заорал Джоурба, поднимая над головой свой огромный топор. – Хар-рама!

И мы бросились вперед, оставляя в своем тылу свалку из вампиров и магов, забыв о воздушной битве драконов. Как задумал Риголан, мы должны были теперь ударить с флангов, рассекая войско зомби пополам.

Галопом несясь к войску зомби, наш отряд на ходу перестроился этаким клином, на самом острие которого оказался Шарграйн, а я – в его правом крыле. В руках у меня были меч и охотничий нож, я уже видел бесстрастные лица полумертвых воинов, обращенные в нашу сторону. Зомби начали поспешно разворачиваться нам навстречу, их идеальный строй сломался. К тому же главное преимущество каре – длинные копья, которые должны были остановить всадников, оказались внутри кольца, охватившего наших пехотинцев, где были почти бесполезны. Приблизившись к рядам зомби, ящер Шарграйна подпрыгнул и обрушился на одного из полумертвых сверху. Эльф, сидящий на нем верхом, размахивал двумя изогнутыми мечами, нанося смертоносные удары воинам некроманта направо и налево. Клин всадников на ящерах рассек строй зомби пополам и ринулся вперед, отделяя одну часть полумертвого войска от другой.

Дикие орки Джоурбы с воинственным кличем ворвались в ряды зомби, с такой яростью нанося удары, что даже отсеченные части тел полумертвых взлетали над полем битвы. Боевые волки орков в деле оказались не хуже, чем ящеры темных эльфов, – они рвали зубами все, что попадалось им на пути. Джоурба, который мчался во главе отряда, своим огромным топором размахивал, как косарь на созревшей ниве. И его яростные движения швыряли зомби на землю сразу по несколько штук.

Риголан, оказавшись во главе окруженного отряда, первым делом заставил Шроттера подпрыгнуть и своим немалым весом приземлиться на длинные копья полумертвых. Копья под ударом ящеровой туши переломились, словно сухие веточки.

– Подныривайте под копья! – кричал Риголан своим воинам. – Прижимайте их к земле! Сокращайте дистанцию! В ближнем бою у них не будет преимущества!

Латники, которые бросились вперед следом за Риголаном, смяли передние ряды зомби, оказавшихся сразу перед ними, но тут же были вынуждены обороняться от наседающих сзади и с флангов полумертвых. Стрелки, находясь в тылу окруженного отряда, против копий со своими стрелами и дротиками, сначала пытались стрелять, но вскоре вступили в рукопашную схватку. Они от длинных копий зомби пострадали больше всего – у них не было ни доспехов, ни тяжелого оружия, которое можно было бы копьям противопоставить.

Вампиры, попав в окружение наших магов, дрались отчаянно. Помимо страха или ненависти их в битву гнала еще и жажда крови – на поле боя они могли выпить крови сколько влезет, становясь при этом только сильнее. Вооруженные экзотическими клинками на локтях, кистях рук и даже на ногах, они наносили ранения повелительницам Тени самими своими движениями. Перепрыгивая через противника, вампиру достаточно было зацепить его ногой, чтобы оставить глубокий разрез. Однако, пытаясь выпрыгнуть из кольца окружения, вампиры то и дело попадали под удары бичей, которые и на расстоянии были опасны, а в рукопашной просто рубили плоть не хуже меча. Плети повелительниц Тени секли вампиров, словно мясо на бойне, а кровососы рвались вперед, уже не думая о своих клинках, а стремясь только вцепиться противнику в артерию на шее, чтобы хоть напоследок глотнуть свежей крови. Согнанные в плотную группу, окруженные со всех сторон, вампиры сумели схватить и втащить в свою толпу нескольких повелительниц, со всех сторон впиваясь в них зубами. Один из кровососов, высоко подпрыгнув, налетел на Шебу, приземлившись задом на голову Бартоламью, схватил руками посох Шебы и рванул на себя, заставляя ведьму податься к нему всем телом. Ведьма, повинуясь этому порыву, качнулась вперед и ударила вампира головой в нос, так, что тот свалился на землю прямо под ноги медведю. Бартоламью мгновенно откусил вампиру лицо, и тот начал захлебываться собственной кровью.

Идеальное построение зомби окончательно разрушилось. Сражение распалось на небольшие схватки один на один или группа на группу. План Риголана, в общем, сработал – Мортимер уже не мог управлять своими войсками как слаженным механизмом. И тогда некромант сам вступил в битву.

Поначалу, когда еще кавалерия не вступила в сражение, зомби окружили отряд Риголана и, несмотря на отчаянное сопротивление, начали его уничтожать. Затем всадники ударили во фланги войска полумертвых, рассекая его на две части и разрывая окружение пехотинцев Риголана. Теперь пехотинцы смогли развернуться и обратить свое оружие на тех, кто зашел им в тыл, наседая на фланги зомби и выравнивая фронт сражения.

Получились как бы две линии боя: первая – пехотинцы, обращенные лицом к нашему лагерю (где маги с большими потерями, но все же добивали вампиров), против одной половины войска полумертвых. И вторая линия боя – мы, всадники, лицом к лагерю некроманта, против второй половины войска зомби, спина к спине с латниками. Причем преимущество здесь было явно на нашей стороне, поскольку в бою участвовали не только мы, всадники, но и наши звери. Даже лошади, на которых сражались воины Хайдрика, и те лупили полумертвых копытами и кусались. Ряды зомби начали быстро таять.

И вот тогда Мортимер обратил против нас свою магию. Зарубленные, а иногда и рассеченные зомби под воздействием его заклинаний начинали ползти и слепо цепляться за ноги животных. Из земли вдруг вырастали острые каменные шипы, пронзая лапы зверей, облака вонючего, дурманящего газа стали опускаться на поле боя. Верховые животные стали спотыкаться, а всадники – падать на землю, превращаясь в легкую добычу для зомби.

Именно так произошло со мной. Острые шипы, стремительно выскользнувшие из земли, поранили лапу Оррил, и мой ящер резко рванулся в сторону. Я не удержал равновесия и вылетел из седла, грохнувшись на землю в непосредственной близости от этих шипов. Тут же в меня вцепились три руки уже мертвых, убитых нами зомби, и я стал размахивать клинками, пытаясь их отсечь, вопя от ярости и страха. Освободившись и вскочив на ноги, прямо перед собой я увидел уже знакомого мне гиганта-зомби – бывшего старшину Габровски. Габровски сжимал в руках здоровенный боевой топор и как раз заносил его, чтобы рассечь меня пополам. Не дожидаясь этого печального момента, я бросился вперед, нанося удары мечом и ножом, а затем тараня полумертвого гиганта головой. Удар о туловище Габровски был такой силы, что я даже почувствовал себя оглушенным, будто бы врезался головой в стену. Бывший старшина покачнулся, я нанес ему еще два удара своими клинками, очевидно, довольно слабых – лишь подтолкнул его. Габровски начал заваливаться на спину, успел отшвырнуть топор и схватить меня за кольчугу, увлекая за собой. Я продолжал наносить удары, уже падая, но тут огромные ручищи бывшего старшины сомкнулись у меня на шее. Последнее, что я помню, – это полураскрытый рот Габровски прямо перед моим лицом и то, что я решил воткнуть в эту пасть свой охотничий нож. Я взмахнул рукой, но увидеть больше ничего не успел – свет померк в моих глазах. Все, что происходило дальше, я знаю лишь по рассказам моих товарищей, оставшихся в живых.

Основная тяжесть битвы легла, конечно, на плечи Риголана и его пехотинцев. Оказавшись в окружении, они яростно сражались, но все же их позиция была слишком невыгодной, а крестьянам, которые в полном составе вошли в этот отряд, явно не хватало боевого опыта. Риголан метался по полю битвы, постоянно оказываясь в самых жарких местах схватки и расчищая путь своим воинам, но повсюду он не успевал. К тому моменту, когда всадники разрезали армию зомби пополам, отряд Риголана заметно поредел. Полумертвые тоже несли серьезные потери, но все еще сохраняли численное преимущество. Теперь отряд Риголана сражался одним фронтом, не заботясь о тыле, но зомби все равно теснили наших пехотинцев своим количеством. И когда возникла угроза окружения небольшой группы крестьян, которую зомби с легкостью могли бы потом уничтожить, Риголан бросился на выручку своим воинам. Он влетел в группу зомби, вращая свои клинки как крылья мельницы, обрушивая удары на полумертвых сверху. Шроттер рвал зомби зубами и когтями, топтал и разбрасывал хвостом, но их было слишком много. Уже маги добили последних вампиров и бросились на помощь Риголану, ударив зомби в тыл. Уже в рядах полумертвых начиналась давка и бестолковая суета, вот-вот их отряды должны были быть смяты. Но Риголан этого уже не увидел. Зомби навалились на Шроттера кучей, словно бы пытаясь забросать ящера своими телами. Его били мечами по хвосту, по бокам, по голове, пытались уколоть клинком или стащить руками его наездника. Риголан рубил во все стороны, когда ящер под ним с протяжным ревом упал на брюхо. Уже почти мертвый, с множеством ранений, Шроттер продолжал клацать зубами, пытаясь достать мертвяков вокруг себя, вырывая из них куски мяса. Несколько рук одновременно схватили Риголана и поволокли со спины Шроттера. Сын Тени рубил эти руки, отбивал удары, сыпавшиеся на него со всех сторон, но среагировать на все он просто не успевал. Один клинок рассек ему левое бедро, другой опустился на правое плечо, третий самым кончиком прошелся по лицу, оставляя на нем кровавый след. Окруженный пятью крупными зомби, Риголан продолжал сражаться, несмотря на раны и потерю крови. Он не видел, что Джонатан уже прокладывает себе путь сквозь толпу полумертвых, разбрасывая их огненными шарами. Риголан успел зарубить троих из своих противников, когда здоровенный зомби-орк бросился на него, выставив вперед меч. Клинок вошел Сыну Тени в живот, но, падая, он еще успел взмахнуть своим ятаганом, вгоняя его врагу под ребра. Джонатан так и нашел его – лежащим под телом мертвого орка с клинком в животе. Маг хотел вынуть меч, но Риголан его остановил:

– Не нужно! Иди сражайся! Победа еще не так близка!

– Но жизнь покидает тебя, мой друг! – не умея сдержать слез, воскликнул старый маг. – Я могу вынести тебя с поля боя!

– Жизнь – всего лишь тень от Божьей свечи, – прерывающимся голосом, заговорил Риголан, – пляшущая на стене Бытия короткий танец… Смерти! Надеюсь… я хорошо танцевал! – воскликнул эльф. И, напрягая последние силы, взмахнул рукой: – Иди! Убей некроманта!

Но Джонатану не удалось выполнить последней воли своего павшего друга.

Когда Мортимер обратил на нас свою магию, Боб, видя, какие мы несем потери, бросился в самую гущу напирающих зомби, размахивая своим молотом. И стал прокладывать себе прямую, как стрела, дорогу – кратчайший путь к некроманту. Мертвые тела зомби валились под ноги Рэглеру, зверь рвал и отбрасывал тех, кого не успевал забить Боб, и за ними оставалось лишь пространство, усеянное трупами. Молотобоец проломил уже две трети войска полумертвых, ему оставалось еще несколько взмахов своим страшным оружием, чтобы вырваться на открытое пространство и уже по нему добраться до Мортимера, когда некромант обратил на него внимание. И испугался.

Мортимер забыл обо всех остальных всадниках и сосредоточился только на Бобе-молотобойце. Он направлял на него каменные шипы и мертвые тела, а затем отдал приказ всем своим зомби наброситься на одного Боба. Вдруг в разгар битвы зомби обернулись спиной к своему противнику и ринулись к молотобойцу, расталкивая друг друга. На какое-то мгновение мои товарищи даже растерялись, но затем стали преследовать полумертвых, нанося им смертельные удары.

Зомби окружили Рэглера так плотно, что, даже убивая их, ящер не мог продвинуться вперед – мешали мертвые тела. Тогда Боб встал в полный рост на спине ящера и просто перепрыгнул через головы зомби на открытое пространство. Держа молот наперевес, он побежал по прямой – к палатке некроманта. Полумертвые бросились за ним, всадники – за мертвяками. Завязалось несколько схваток. Рэглер, лишившись наездника, продолжал драться сам, все еще окруженный десятком зомби.

Мортимер вызвал перед Бобом каменные шипы из земли, но молотобоец их перепрыгнул. Некромант уже собирался швырнуть в него другое заклинание, но в этот момент в него в самого полетел огненный шар Джонатана. Мортимеру пришлось защищаться. А Боб продолжал бежать. Теперь его отделяло от некроманта не более сотни шагов.

Однако некоторые из зомби бежали быстрее молотобойца. Они настигли Боба, попытались ударить его клинками в спину, но громила Боб развернулся и двумя взмахами молота разбросал полумертвых в стороны. Он тут же повернулся, чтобы бежать дальше, но преимущество было уже потеряно – целая толпа мертвяков настигала кузнеца. Он бежал, время от времени отражая удары, отбиваясь от наседающих преследователей и неумолимо приближаясь к некроманту. Когда до цели оставалось уже не более тридцати шагов, удар в спину все же настиг Боба. Достаточно мелкий зомби-эльф ударил молотобойца клинком в поясницу. Меч рассек кольчугу Боба, но глубоко не проник. Могучий молотобоец покачнулся, но удержался на ногах и продолжал бежать. А тем временем всадники уже настигали преследователей Боба и рубили их, рассеивая эту группу. Бобу оставалось до Мортимера не больше десяти шагов.

Один из зомби прыгнул молотобойцу на плечи, второй бросился в ноги. Боб упал, но, еще падая, успел стянуть мертвяка со спины и захватить шею зомби в изгиб руки. Он лишь согнул локоть, и шея мертвеца затрещала, тело безвольно повисло. Отбиваясь ногами от тех, кто цеплялся за его ступни, Боб на четвереньках продолжал свой путь к некроманту. Мортимер парировал брошенные в него Джонатаном заклинания, но постоянно косился на Боба и кричал:

– Остановите его! Остановите его!

На Боба сверху навалились сначала трое, потом еще четверо зомби. Они хватали его за руки, наносили удары мечами в спину, по шее, но могучий молотобоец, истекая кровью, разбрасывал их и продолжал ползти. От некроманта его уже отделяло не более четырех шагов. Мортимер не выдержал этого ужаса и повернулся, чтобы бежать. И в этот момент Боб бросил в него свой молот. Потом Джоурба сказал мне, что молот перебил Мортимеру обе ноги. Колдун упал и закричал от ужаса.

Боб-молотобоец, обвешанный суетящимися зомби, полз к Мортимеру, оставляя за собой мокрый красный след на земле. Полумертвые уже изрезали в клочья его кольчугу на спине, пробили его тело несколько раз, раскроили голову и выбили один глаз. А он все продолжал ползти, уже практически мертвый, более мертвый, чем все зомби Мортимера, вместе взятые. Сделав последний рывок, он схватил некроманта за ногу и дернул его легкое, полуистлевшее тело к себе. Мортимер, захлебываясь, заходился в крике:

– Остановите, остановите его! – но зомби уже ничего не могли сделать. Боб-молотобоец нащупал тонкую шею некроманта и прохрипел:

– Ты пойдешь со мной, дружище!

Шея некроманта хрустнула под могучими руками Боба, как сухая ветка.

Со смертью Мортимера битва не прекратилась. Более того, она даже стала яростнее на какое-то время. Некромант больше не призывал зомби к себе на помощь, и каждый из них теперь просто сражался, стремясь уничтожить противника. Правда, осталось полумертвых не так уж и много – слишком большое их число полегло во время погони за Бобом. Джоурба потом сказал мне, что это Боб выиграл битву, и, пожалуй, он был прав.

И вот когда два войска были поглощены яростью битвы, практически сравнявшись уже в силах, наша сторона вдруг получила неожиданных союзников. Джонатан потом сказал, что никто не заметил, как они появились, никто сразу и не понял, что они вступили в битву. Просто зомби вдруг начали исчезать, словно бы рука невидимого гиганта вырывала их из строя, разрывала их тела и швыряла, бездыханными, на землю. Лишь через некоторое время кое-кто из наших бойцов, подняв голову, обнаружил этих странных союзников. Словно бы два маленьких дракона вступили в битву – два летающих ящера, раскрыв продолговатые, усеянные острыми зубами пасти, с пронзительным криком падали на зомби, хватали их лапами и вскидывали в воздух. Уже на лету они наносили полумертвым смертельные удары – в голову, в грудь, в живот, так что на землю зомби валились окончательно мертвыми.

Пепельно-серые, с горящими яростью глазами, устрашающего вида существа кружились над схваткой, а затем резко пикировали, выбрав очередную жертву. Тела зомби взлетали вверх, чтобы испытать на себе острые зубы ящеров, и замертво падали. Джонатан потом сказал, что несколько бесконечных мгновений наблюдал за летающими воинами как зачарованный, забыв даже о драке, благо живых противников поблизости не оказалось. Один из ящеров был заметно крупнее и сильнее, он подбрасывал полумертвых словно играючи – мощный, могучий зверь с огромными крыльями, почти что дракон. Второй – заметно мельче, но куда более проворный и злой, подбрасывая зомби в воздух, он успевал нанести им несколько смертельных ран – пастью, лапами и острыми когтями на перепончатых, словно у дракона или нетопыря, крыльях.

Наше поредевшее войско получило неожиданное преимущество и, собрав остатки сил, ринулось в последнюю атаку. Никто не собирался просто рассеять противника, обратить его в бегство, как это бывает в обычных сражениях. Здесь исход мог быть только один – тотальное уничтожение. Либо мы их, либо они нас. Впрочем, как я уже говорил, сам я в этот момент в битве уже не участвовал. Я лежал на краю долины сверху на убиенном мною бывшем старшине, приваленный мертвым телом своего верхового ящера – самки Оррил, чье имя на языке темных эльфов означало «нежная».

Мы еще не знали тогда, чем закончилась битва драконов. Много позже Фархи рассказал мне, что происходило в небе над нами. Лореанна, расправившись с одним из своих преследователей, сцепилась со вторым. Они носились в небе, то сходясь в яростной борьбе, то отлетая друг от друга, чтобы выбрать наиболее удачную позицию. Противник, точнее, противница Лореанны, весьма крупная самка, превосходила подземного дракона силой и скоростью, но Лореанна была много старше, опытнее и куда более юркой из-за своих относительно небольших габаритов. В то время когда сумеречный дракон наносил удар, Лореанна успевала уйти в сторону и ударить сама – в лапу, в брюхо, в шею. Вскоре сумеречная дракониха уже истекала кровью, а Лореанна все еще не понесла никаких серьезных потерь. И тогда дракониха-вампир рванулась к Лореанне в последней, отчаянной попытке покончить с нею. Она, очевидно, рассчитывала вцепиться Лореанне в шею мертвой хваткой, однако подземная дракониха успела увернуться, и зубы сумеречной твари сомкнулись на ее левой передней лапе. Лореанна, вскрикнув от невыносимой боли, стала рвать зубами и когтями перепончатые крылья врага. Кружась и кувыркаясь, они планировали к земле с огромной высоты. Но когда крылья сумеречного дракона уже перестали его держать, изорванные прорицательницей, Лореанна рванулась, оставляя в пасти врага кусок своего тела, и отпрянула в сторону. В пылу битвы драконы залетели уже довольно далеко от той долины, в которой сражались мы, и теперь кружили над бескрайним лесным массивом. С ревом, исполненным боли и отчаяния, противница Лореанны понеслась к земле и рухнула на верхушки елей, ломая и сминая их. Лореанна не стала полагаться на удачу, вернулась к поверженному врагу и добила его своим огненным дыханием. После этого, правда, прорицательнице пришлось крыльями тушить пожар, ею же и устроенный.

Фархи повезло меньше. Он уже был изранен в битве с четырьмя драконами, и два из них все еще гнались за ним. Темно-зеленый дракон петлял, кружил, уворачивался, но более свежие, не растерявшие сил сумеречные драконы не отставали и уже несколько раз опалили Фархи своим огненным дыханием. И тогда зеленый дракон резко спикировал вниз, с невероятной высоты. Он просто падал, сложив крылья и набирая скорость. Так же как и Лореанна со своей противницей, Фархи уже довольно далеко отлетел от поля битвы, только в другую сторону. Теперь под ним была поляна, на которой мы встретились с Лореанной и приведенным ею подкреплением. Именно на эту поляну и падал дракон.

Его сумеречные преследователи бросились за ним следом, сложив крылья так же, как и он. Они неслись к земле, с каждой секундой развивая все большую скорость, а поскольку были толще и чуть тяжелее Фархи, с каждой секундой приближались к нему. И вот когда до земли оставалось уже совсем немного, а сумеречные драконы уже готовы были опалить Фархи своим огненным дыханием, он снова повторил им же и придуманный прием. Он резко отвернул от земли, от чего его змееподобное тело закрутило вокруг оси. И тяжелый, усеянный смертоносными пластинами хвост дракона, со свистом рассекая воздух, описал широкую дугу. Как раз на пересечении с этой дугой оказалась шея одного из сумеречных драконов, у самого основания черепа. Преследователи уже поняли, что задумал их враг, но было поздно что-либо сделать. Смертоносный хвост Фархи отсек сумеречному дракону голову, словно бы срезав бритвой. Фархи потом хвастался, что никто и никогда не убивал драконов таким образом, он стал первым.

Однако Фархи был уже слишком близко от земли – даже изменив траекторию полета, он не смог сразу же остановить падение, так высока была скорость пикирования. Второй уцелевший дракон-преследователь вцепился передними лапами Фархи в крыло, они оба потеряли маневренность и рухнули на землю. Первым упал на поляну нашей встречи перед битвой Фархи, а сумеречный дракон рухнул на него сверху. Сила удара о землю была так велика, что ее не выдержали даже прочнейшие кости дракона – Фархи сломал крыло. На несколько мгновений оба дракона замерли: Фархи – на земле, а сумеречный дракон – сверху на нем, оглушенный ударом. А затем между ними началась яростная схватка. Они тянулись друг к другу оскаленными пастями, рвали друг друга когтями, хлестали хвостами и катались, сцепившись, по земле. Фархи потом сказал, что кататься было особенно болезненно – приходилось перекатываться через поломанное крыло. Однако вскоре темно-зеленый дракон почувствовал, что силы оставляют его – он потерял слишком много крови, затратил слишком много сил в битве. Сумеречный дракон уже придавил его к земле и тянулся зубами к его горлу. В отчаянии Фархи решился на, как он потом сказал, «крайне дурацкий поступок». Он закрыл глаза и дохнул сумеречному дракону в морду огненным дыханием.

Пламя, вышедшее из его же собственной пасти, обожгло Фархи голову, шею и грудь, но самое главное – открытые раны. Боль была такой невыносимой, что Фархи конвульсивно рванулся вперед со страшной силой, сбрасывая с себя сумеречного дракона. Впрочем, тот и так уже пытался бежать – огненное дыхание Фархи выжгло ему глаза. Прокатившись по земле и сбив с себя пламя, темно-зеленый дракон обернулся к вопящему, скачущему по поляне ослепшему дракону, еще раз обдал его огненным дыханием и тихонько пополз с поляны.

Шеба нашла меня на поле битвы, когда светило уже пересекло середину небесного свода и начало клониться к закату. Обрызгав меня одним из своих отваров и произнеся какой-то заговор, ведьма стала хлестать меня по щекам. Я открыл глаза, возвращаясь к жизни, но еще не соображая – что со мной случилось и где я нахожусь. Лицо Шебы плыло перед моими глазами. Вспомнилось мое пробуждение после встречи с некромантом во сне, но почему-то казалось, что это происходило когда-то очень давно. На самом же деле, еще и суток не прошло с тех пор.

– Мы уже в царстве мертвых, Шеба? – шепотом спросил я, ибо горло мое ужасно болело. – Ты решила встретить меня, как я и просил?

– Чтоб у тебя язык отсох, бард, за такие слова! – всплеснула руками ведьма и сплюнула. Я понял, что все еще жив. Напрягшись, я попытался сесть, и Шеба тут же подхватила меня сзади под руки, помогая. Я сел, закрыл глаза от косых лучей солнца, бивших мне в лицо, но тут же почувствовал сильное головокружение, будто бы был изрядно пьян. Я разлепил веки, но мир передо мною плыл. Сделав над собой усилие, глядя на свои руки, я сумел удержать взгляд. Когда руки стали отчетливо видны, я медленно поднял глаза, чтобы осмотреться вокруг.

Поначалу я просто не понял, что я вижу. Я решил встать на ноги, чтобы разглядеть все это с высоты своего роста. Опираясь на руки Шебы, я поднялся. И вот тогда меня охватил ужас и стыд за то, что я сделал.

Долина была усеяна мертвыми телами – людей, орков, эльфов, ящеров и лошадей, ездовых волков. Двумя отдельными холмами лежали тела драконов. Огромное пространство было просто завалено мертвецами. Около тысячи трупов лежало тогда в долине. Я смотрел на эти груды тел и просто не мог поверить, что вижу все это на самом деле – настолько невероятной была картина смерти, царившей вокруг. Когда же я наконец поверил, что вижу это все на самом деле, в голове моей появилась только одна мысль – я виноват в этом побоище. Это я привел сюда людей, готовых сражаться. Это я не использовал последний шанс уклониться от битвы.

Зрелище, что предстало теперь перед моими глазами, походило на тот самый первый сон, нашептанный мне некромантом Мортимером, и одновременно резко от него отличалось. В моем мозгу стремительно пронеслась мысль, принесшая короткое облегчение, – то не была реальная картина будущего, что каким-то образом показал мне некромант. То был просто морок, наваждение, направленное на меня врагом, чтобы посеять страх и сомнение в моей душе. Но облегчение было недолгим.

В том видении погибали все мои товарищи, а теперь я точно знал, что Шеба, которая поддерживала меня под руку, осталась жива. Выжил и Джонатан, хотя тогда я еще и не знал об этом. Однако мертвых тел на поле брани оказалось больше, гораздо больше, чем в том моем видении. Там их было всего лишь несколько десятков, здесь – несколько сот хладных трупов. Они лежали вповалку, друг на друге, с искаженными яростью и страхом лицами, иногда с выражением удивления в чертах, мол, как это так – меня и вдруг убили. Лица мертвых зомби вообще были лишены всякого выражения. Что бы ни говорили мне до той памятной битвы и много раз после нее, в смерти нет величия, пусть даже мрачного. Смерть более всего ужасна своей обыденностью – в одну секунду живой, здоровый, полный сил воин превращается в вещь, в неодушевленный предмет, сраженный стрелой или ударом меча. Раз – и нет в нем больше жизни.

Рядом с тем местом, где мы теперь стояли с Шебой, лежало изувеченное тело моей Оррил. Ее мощная шея была выгнута в предсмертной агонии, лапы – изранены магическими шипами, а грудь рядом с защитной пластиной покрыта глубокими ранами. Очевидно, моя самка ящера упала на землю, сраженная заклинанием Мортимера, где и стала легкой добычей для зомби.

– Лучше бы это было царство мертвых, – прошептал я.

– Ну-ну! – похлопала меня по плечу Шеба. – Туда ты еще успеешь. Сам-то ты жив, это главное. Пошли к нашим. Осторожно.

Ведьма развернула меня лицом к склону, на котором утром этого дня мы строились перед битвой. Тогда нас было три сотни. Теперь на склоне, разложив несколько костров, расположились жалкие остатки нашей армии. Уже утром я узнал, что из трехсот воинов, вступивших в битву, уцелело только сорок шесть. Почти полностью полегли крестьяне, Хайдрик второй раз за этот год потерял почти весь свой гарнизон, орков осталось трое из восемнадцати. Я ковылял, опираясь на Шебу, и растерянным взором смотрел по сторонам. Я видел тело старосты Хвана, но лежало оно вовсе не так, как в моем сне – навзничь, раскинув руки, а на боку, видел и рыжего Александера, которого узнал лишь по его яркой шевелюре. Александер лежал ничком с клинком, торчащим в спине. В моем сне такого тоже не было. Утешение было слабым, но где-то в глубине души я чувствовал нечто, похожее на гордость от того, что чары некроманта оказались бессильны против меня. С другой стороны, та победа, что досталась нам в этой битве, была немногим и лучше поражения.

На самой вершине холма, там, где лесная дорога выходила в долину, лежал, вытянувшись во всю длину и раскинув поломанное крыло, дракон Фархи. Медленно, опираясь на Шебу, я шел к склону. Еще издали я услышал протяжные мысли дракона Фархи, сопровождаемые печальной музыкой:

– О, я бедный, несчастный дракон, вступивший в неравную битву! О Боги мои, Боги! Мое крыло сломано, мое тело покрыто ранами, мои раны обожжены огнем! И никто – никто! – не придет утешить израненного дракона, победившего в неравном бою! Силы покидают мое израненное тело! Ах! Я умираю! Лореанна, прекраснейшая и самая жестокосердная из драконов! Помни же имя дракона Фархи!

Дракон ныл, не переставая, в его разуме звучала тоскливая мелодия из тех, что исполняют на тризнах героев. Еще задолго до того, как я приблизился к нему, я уже еле сдерживал слезы от печали и жалости к темно-зеленому дракону. Взобравшись же по склону, я опустился пред ним на колени, обнял его за шею и склонил свою голову на покатый лоб дракона.

– Не печалься, Фархи! – подумал я. – Твоя печаль разрывает мне сердце! Мы и так потеряли слишком многих.

Пока я добирался до Фархи, поддерживаемый Шебой, она успела рассказать мне о подвиге Боба и о геройской гибели Риголана. Сердце мое было преисполнено скорби.

– Не жалей его, юный бард! – услышал я вдруг голос Лореанны. – Этот дракон проживет еще долго. Так долго, что успеет всем надоесть – и людям, и драконам!

Я поднял голову и увидел прямо перед собой глубокие, умные глаза драконихи-прорицательницы.

– Вот, пейте! – сказала Лореанна и занесла над нами свою левую переднюю лапу, согнутую в локте. Она разогнула ее, и из ужасного вида рваной раны на нас упали горячие капли драконьей крови. Я раскрыл рот, ловя эти капли на язык, Фархи вывернул шею и тоже раскрыл пасть, слизывая языком кровь Лореанны. – Пейте! – снова сказала прорицательница. – Нет в этом мире лучшего лекарства, чем кровь дракона!

Кровь капала из ее раны, я сделал еще два или три глотка и почувствовал, как мутится мой разум. Во мне что-то происходило: я чувствовал себя так, будто бы кто-то другой, гораздо более сильный и здоровый, проник в мое тело. В голове несся вихрь смутных видений и мыслей, частично моих собственных, а частично – чужих. «Вышел на битву с вампирами, а теперь сам пьешь кровь!» – подумал я, с каким-то стыдливым восторгом распираемый чужой силой. Этой новой силы было так много, что от нее кружилась голова и жгло тело. Я покачнулся и упал бы, если бы не сильная рука Шебы, которая подхватила меня. Ведьма оттащила меня в сторону и, опустившись передо мной на колени, сказала, глядя мне в глаза:

– У тебя все лицо измазано кровью дракона. Позволишь ли ты мне омыть его?

Вместо ответа я притянул женщину к себе и крепко поцеловал в губы. Если уж на то пошло, крови дракона Шеба заслуживала, пожалуй, даже больше, чем я.

– Ну все, хватит с тебя! – услышал я голос Лореанны. И тут же снова заныл Фархи:

– О блистательная моя! О восхитительная Лореанна! Почему тебя так долго не было?! Зачем ты покинула Фархи, о разжигающая в моем сердце огонь любви?!

– Перестань валять дурака, дракон! – суровым, но одновременно и взволнованным голосом проговорила предсказательница. – Я искала книгу некроманта. В палатке по ту сторону долины ее не было, пришлось вынюхивать след.

– Твои поиски увенчались успехом, о непобедимая?! – с пробудившимся вдруг интересом спросил Фархи.

– Да, – отозвалась Лореанна, – я нашла ее. Дальше, на северо-востоке, я обнаружила вырытую кем-то в земле пещеру, которую охраняли с десяток зомби. Совершенно безмозглые твари – пытались со мной сражаться в подземелье! – презрительно воскликнула прорицательница. – Там, в глубине пещеры, на алтаре из черного камня и лежала книга некроманта. Я прикоснулась к ней – это была именно она, без сомнения. Все смерти, все полужизни, к которым она имела отношение, оставили на ней свой след. Я сожгла ее, – просто сказала Лореанна, – и обрушила пещеру. Я прислушивалась к ветрам времени и больше не слышу в них той угрозы, что была еще недавно. Так что можешь спокойно лечить свое крыло, глупый дракон!

– О, я не могу лечить свое крыло в одиночестве! – опять заскулил Фархи. – А вдруг оно неправильно срастется? Нужно, чтобы кто-то очень мудрый и очень нежный был рядом со мной!

– Брось молоть чепуху, дракон! – засмеялась Лореанна. – Дети нашего народа очень редко ломали крылья, но всякий раз, когда это происходило, крылья срастались правильно и без всякой посторонней помощи!

– Но мне будет так одиноко!.. – опять затянул свою песню Фархи, но я уже больше не мог его слушать.

Я встал, держась за руку Шебы, и огляделся по сторонам. В отдалении, справа от входа в долину, в окружении четырех костров лежали два тела, завернутые в походные плащи – единственный саван, что достается воину, павшему на поле битвы. Я уже догадался, чьи это были тела.

Немного в отдалении от костров, на ветвях елей, что выступали из леса в долину, сидели, сложив крылья, два пепельно-серых ящера. Один из них был прямо-таки гигантом, словно бы птенец дракона, а второй сильно уступал ему размером, однако держался словно бы с большим достоинством, более сдержанно, что ли. Ящеры смотрели на тела, завернутые в плащи, словно бы прощаясь с ними. Затем почти одновременно расправили крылья и соскользнули с деревьев. Буквально стелясь над землей, ящеры описали прощальный круг над ритуальными кострами и, издав воинственный клич, развернулись к солнцу. Они полетели навстречу небесному светилу, сползавшему с небесного свода, уменьшаясь в едва различимые точки, исчезая из виду, изредка взмахивая крыльями и не оглядываясь назад. Люди, уставшие после битвы, неподвижно сидели у костров и молча наблюдали за удаляющимися силуэтами, пока они не скрылись совсем.

– Это… – отрывая взгляд от горизонта, начала Шеба, но я прервал ее:

– Да, я знаю. Они сделали здесь все, что могли. И теперь ушли туда, где смогут отдохнуть от битвы.

Я отвернулся от горизонта и, держа ведьму за руку, поплелся к одному из костров. Люди, сидевшие у костра, молча потеснились, освобождая нам место. Я сел к огню, рядом уселась женщина. Напротив меня, за кострищем, сидел Хайдрик, слегка покачиваясь из стороны в сторону и что-то невнятно бормоча. Прислушавшись, я уловил обрывки фразы:

– Второй раз… второй раз за один год… Молодые, сильные, могли бы еще жить… лучше бы я сам сложил голову…

– Прости меня, Хайдрик, – тихо сказал я. – Это я призвал вас на битву. Моя вина, что полегли твои воины.

Хайдрик словно бы очнулся, услышав мои слова. Секунду он смотрел на меня непонимающе, а затем горько усмехнулся:

– Нет, бард, какая твоя вина? Судьбы людей определяют Боги!

– После общения с драконом я в этом больше не уверен, – сказал я. Хайдрик, похоже, опять не понял, снова пристально посмотрел на меня, а затем сказал:

– Далеко не все они были хорошие люди. Так, искатели приключений, даже разбойники были среди них. Если бы не эта битва, им никогда бы не совершить ничего хорошего в своей трижды никчемной жизни. Ты спас их души, бард. Теперь, когда они пали в битве со злом, в царстве мертвых их встречают как героев! – Хайдрик усмехнулся шире, а затем улыбка погасла на его лице, и он тяжко вздохнул. – Мне другое не дает покоя – для чего Боги сохранили мою жизнь? Разве мало в ней было испытаний? Разве не заслужил я чести умереть достойно, с мечом в руке?

Я промолчал, поскольку ответить на это мне было нечего. Молчали и все остальные, сидевшие у костра. Хайдрик, так и не дождавшись от меня ответа, снова вздохнул и добавил:

– Иногда мне хочется думать, что Боги приготовили для меня особую судьбу, и не весь еще путь в ней пройден до конца. Мне хочется думать, что Боги берегут меня для очень важного дела. А порой мне приходит на ум, что я большой грешник и эта жизнь, в которой я вижу смерть своих воинов, просто-напросто мое наказание.

Глава четырнадцатая,

в которой достойный бард Жюльен встречается с бароном Аштоном и на которой повествование Жюльена заканчивается

Я забылся горячечным не то сном, не то бредом, в котором видел странные картины. Мне виделось, будто бы я нахожусь посреди холодного пространства, покрытого снегом, скованного льдом, вокруг меня бушует снежная буря, и яростный, обжигающий морозом ветер бьет мне в лицо. Я лечу сквозь снежную бурю, сильными взмахами крыльев преодолевая ветер, и смеюсь. Смеюсь от своей силы, от беспомощности ветра, от восторга – я жив! Я живой, я сильный, я счастливый дракон, которому не страшны ураганы, снежные бури и коварные враги. И в сердце моем рождается торжественная музыка триумфа жизни, песня непобедимого драконьего естества.

Проснулся я от того, что кто-то сильно теребил меня за здоровое плечо. Еще не открыв глаз, не отойдя ото сна, я пробормотал:

– Боб, успокойся, ты мне голову оторвешь!

Потом вдруг вспомнил – Боба больше нет. От этой мысли я окончательно проснулся и открыл глаза. Разбудила меня Шеба. Я лежал все у того же костра, рядом с которым заснул вечером, небо было серым, только на востоке начала появляться полоска розового цвета. Воины вокруг костра медленно просыпались, будили друг друга, двигаясь неторопливо, словно бы в вязкой, неподатливой среде.

– Что случилось? – спросил я ведьму.

– Солдаты, – ответила Шеба. – По лесной дороге идет войско. Джонатан осматривал местность по моей просьбе и заметил их. Они выйдут в долину через несколько минут.

Поспешно насколько мог, преодолевая боль во всем теле, я встал на ноги, поискал глазами свой меч и обнаружил его в ножнах у себя на поясе. Огляделся вокруг, увидел чью-то флягу на земле, подобрал и протянул Шебе:

– Плесни на руки, я попробую умыться.

Во фляге оставалось совсем мало воды, так что я только смочил лицо. Но и это хоть как-то освежило. Я потряс лицом, словно собака, отряхиваясь от воды. Развернулся и пошел к тому месту, где лесная дорога выходила в долину. Шеба отбросила флягу и пошла за мной следом.

– Это Аштон, – сказал я на ходу. – Больше тут ожидать некого.

– Думаешь, придется драться? – взволнованно спросила ведьма.

– Не исключено, – пожал я плечами, – хотя вряд ли. Аштон – практик. Что толку ему теперь драться с нами – некромант мертв, его книга уничтожена. Пользы от этой драки Аштону никакой. Кроме того, мне есть что ему сказать…

Мы встали там, где заканчивалась лесная дорога, ожидая появления воинов. За нашей спиной лагерь все больше оживал, слышались голоса, позвякивание оружия, еще какие-то странные звуки. Я обернулся и увидел, что к нам приближаются Хайдрик и Джоурба. Странные звуки, похожие на бульканье и постанывание, издавал Фархи, ворочаясь во сне. Пробуждение в лагере, шум и суета его абсолютно не трогали. Лореанна, дремавшая, свернувшись клубком, в отдалении, у самой кромки леса, никаких звуков во сне не издавала. Фархи шагах в десяти слева от края лесной дороги пожевал губами, поерзал шеей и затих.

– Войско приближается? – подходя ближе, спросил Хайдрик.

– Барон Аштон, да? – уточнил Джоурба.

Я пожал плечами.

– Скорее всего. Сейчас узнаем, – ответил я.

Буквально через минуту на лесной дороге показались двое дозорных на лошадях. Заметив их, к нам поспешили Джонатан и Шарграйн, на ходу заправляя одежду и ощупывая оружие. Дозорные в хороших доспехах, поверх которых были надеты белые накидки с гербом Аштона, гарцующим шагом приблизились к нам. Один из них стукнул древком копья о землю и торжественным голосом произнес:

– Склонитесь перед силой барона Аштона!

– Ага, сейчас! – скрестив руки на груди, ответила Шеба. У Сына Тени Шарграйна брови поползи вверх от удивления. Джоурба вынул из-за спины топор и, перехватив его двумя руками, издал звук, похожий на рычание зверя. Хайдрик обернулся к лагерю и взмахнул рукой, подавая знак воинам. Бойцы начали собираться в единую группу.

– Уважаемый, среди присутствующих здесь только вы и являетесь подданными его сиятельства, – сказал я. – Именно вам и следует склониться перед силой барона. А мы уж как-нибудь без этого…

– Барон Аштон – сюзерен всех Северных графств! – храбро возразил второй дозорный, поддерживая древко копья на весу, будто бы готовый вступить в бой. В этот момент Фархи, которому, очевидно, что-то приснилось, всхрапнул во сне и перекатился с брюха на спину. Его длинный хвост, описав в воздухе дугу, обрушился на низкорослые елки на опушке леса, сминая и переламывая их. Лошади под дозорными вздрогнули, шарахнулись, а сами дозорные, только теперь заметив дракона, заметно побледнели.

– Конечно-конечно, – покивал я. – А также его сиятельство сюзерен темных эльфов, орков Восточных земель и драконов Файерана, да?

Дозорные не нашлись что ответить. Я оглянулся, окидывая взглядом угрюмых бойцов, стоявших плотной группой у прогоревших костров с готовым к бою оружием. Уцелевшие всадники уже сидели верхом на своих животных. Похоже, они готовы были принять и еще один бой.

– Вот что, уважаемый, – обратившись к дозорному, сказал я. – Возвращайтесь и передайте его сиятельству, что, если он пришел как друг, мы рады будем его видеть. – В этом месте Джоурба фыркнул и с отвращением сплюнул, но я все-таки продолжил: – А если он придет как господин… скажи ему, что многим здесь это может не понравиться.

Дозорные молча развернулись и двинулись по лесной дороге назад, туда, откуда прибыли. Я обернулся к своим товарищам:

– Идите к воинам. Не думаю, что Аштон решится вступить в битву, но на всякий случай – будьте готовы ко всему. А я попытаюсь с ним поговорить.

Джоурба молча кивнул и снова с отвращением сплюнул. Шарграйн секунду внимательно смотрел на меня, затем кивнул и пошел к своим эльфам. Хайдрик спросил:

– Как ты думаешь, бард, Аштон теперь просто уйдет назад?

– Нет, – отрицательно покачал я головой. – Этот переход ему обошелся в кучу денег, вряд ли он их выбросит на ветер. А там – посмотрим.

Хайдрик кивнул, будто бы услышал именно то, что хотел услышать, развернулся и пошел к людям. Шеба тронула меня за руку и тихо сказала:

– Будь осторожен, – и тоже отошла. Джонатан остался стоять, переминаясь с ноги на ногу. Наконец спросил и он:

– Может, мне постоять у тебя за спиной, Жюльен? Может… – начал было маг, но я поднял руку, обрывая его:

– Все будет хорошо, Джонатан. Мы просто поговорим с его сиятельством, и все.

Джонатан как-то неуверенно кивнул и поплелся следом за ведьмой.

Прошло еще около получаса, прежде чем на лесной дороге снова показались всадники. Все это время я бродил туда-сюда, срывая и покусывая травинки, размышляя, как правильно построить разговор с бароном. Воины за моей спиной снова разбились на несколько маленьких групп, приготовили оружие. Некоторые стояли, некоторые сидели, как ни в чем не бывало, но все были готовы вступить в схватку при необходимости. Схватки же мне хотелось избежать любой ценой. Слишком многие и так уже полегли в этой долине.

Теперь по лесной дороге ехал сам Аштон и его свита. Барон на белом, тонкокостном, нервном жеребце в блестящих доспехах, в шлеме с перьями, а рядом с ним – оруженосец, тоже весь блестящий, со штандартом барона в руках. Следом за его сиятельством ехали человек пять придворных, возможно, старших военачальников или советников – не знаю. Все они также были наряжены в сверкающие доспехи, в шлемы с перьями, хотя многие из них никак не производили впечатления воинов – толстые, одышливые, с раскрасневшимися от скачки рожами. Сам Аштон был аскетично худ, имел продолговатое, жесткое лицо, тонкие губы на котором были плотно сжаты. Когда барон и его свита приблизились на расстояние в пять-шесть шагов и осадили лошадей, я разглядел, что Аштон невысок ростом – ниже меня, во всяком случае. Я слышал когда-то, что рост властителей всегда разочаровывает людей, ибо из-за их положения люди всегда представляют князей великанами. Тем не менее рост Аштона меня немного удивил.

Остановившись передо мной, барон внимательно посмотрел мне в глаза. Взгляд у него был тяжелый, цепкий, внимательный, но глаз я отводить не стал. Тогда барон спрыгнул с коня, перебросив поводья оруженосцу, и сделал шаг ко мне. Я открыл было рот, чтобы произнести заготовленную приветственную фразу, но не успел этого сделать.

Фархи, который до этого, казалось, мирно дремал, вдруг поднялся на лапы и побежал к делегации, прибывшей по лесной дороге. И я сам, и воины у меня за спиной на дракона смотрели с недоумением – он бежал трусцой, явно не торопясь, волоча по земле поломанное крыло, и, задрав шею, громогласно ревел. Это не было похоже ни на его радостный танец, ни тем более на боевую атаку. Это вообще ни на что не было похоже из того, что мы уже видели от дракона. Отведя взгляд от дракона, я обернулся к барону Аштону и его свите и был изумлен еще больше. Свита, побелев от ужаса, глядя на дракона расширившимися глазами, бросилась бежать. Вельможи, или военачальники, торопливо разворачивали своих перепуганных лошадей, какой-то толстяк и вовсе вывалился из седла и теперь удирал на четвереньках, высоко задирая свою толстую задницу. Один только Аштон остался стоять неподвижно, неотрывно глядя на дракона. К тому времени когда дракон приблизился к его сиятельству вплотную, барон стоял перед ним совершенно один. Даже его оруженосец и тот покинул барона. Фархи подбежал к Аштону и вдруг остановился. Изогнув шею, он заглянул барону в глаза. Примерно с полминуты он пристально вглядывался в барона, а затем повернул свою лукавую морду ко мне, и я услышал его голос:

– А здорово я их напугал, правда?! Видел, как они удирали?!

– Да уж, было очень весело, – так же мысленно ответил я. – Только зачем тебе это было нужно?

– Что, несчастному раненому дракону уже и поразвлечься никак нельзя?! – обиженно воскликнул Фархи и демонстративно фыркнул. – Я что, кому-то увечья нанес? Я никого даже не коснулся! Кстати, а вот этот человек не испугался, – показал Фархи глазами на Аштона. – То есть он боится, я чувствую в нем страх, но он его преодолевает. Кто это?

– Это тот самый властитель, о котором я тебе говорил, – все так же беззвучно отвечал я Фархи. – Тот, что, возможно, торопился на выручку некроманту.

– Да-а?! – удивился дракон. – Так, может, мне его съесть?

– Не думаю, что теперь это нужно делать, – сказал я. – На помощь некроманту он не успел, и сейчас у него, кажется, мирные намерения.

– Может, все-таки съесть? – упорствовал дракон, но я вновь стал его отговаривать. – Ну, как хочешь! – сказал тогда Фархи. – Если что-то пойдет не так, как ты рассчитывал, не говори потом, что я тебе не предлагал его съесть! Оставайся с этим властителем, а я пойду поймаю что-нибудь съедобное для своей несравненной Лореанны!

– Ты же тяжело раненный, глубоко несчастный дракон! – изумился я. – Как ты можешь охотиться в таком состоянии?!

– Конечно, раненый! Конечно, несчастный! – подтвердил дракон. – И стану еще несчастнее, если моя возлюбленная, не дождавшись от меня знаков внимания, покинет меня навсегда!

И с этими словами дракон повернулся и потрусил в ельник, круша могучими лапами низкорослые деревья. Где-то на лесной дороге в ужасе заржала лошадь. Дракон ответил ей устрашающим ревом.

– Прошу простить нас за эту неудачную шутку, ваше сиятельство, – обратился я наконец к Аштону. – Но вы же знаете – драконы не подчиняются воле Молодых Богов и у них собственные представления о вежливости.

Аштон повернул ко мне свое жесткое, словно окаменевшее лицо и в знак удивления поднял бровь.

– Вот это вот, – указывая вслед ушедшему дракону, произнес барон, – была шутка?

– Да, – кивнул я. – Проявление своеобразного драконьего чувства юмора. Только не спрашивайте, чем оно было вызвано. Возможно, Фархи не понравился кто-то из вашей свиты.

– Фархи? – переспросил Аштон. – Ты знаешь имя этого дракона? Откуда?

– Он сам мне его назвал, – пожал я плечами. Аштон теперь уже поднял обе брови в знак крайнего удивления.

– Ты умеешь слышать драконов, бард? – спросил барон, и я просто кивнул в ответ. Аштон снова пристально посмотрел мне в глаза, а затем покачал головой: – Очень жаль, что нам не пришлось встретиться раньше.

– Да, очень жаль, – подтвердил я. – Очень жаль, что так вышло с господином Корнелиусом Брампом, который столь настойчиво приглашал нас на встречу с вами, ваше сиятельство. Увы, нам пришлось отказаться – мы очень спешили.

– Успели? – снова вперившись в меня своим тяжелым взглядом, отрывисто спросил Аштон.

– Успели, – не отводя взгляда, ответил я.

– За твоей спиной я вижу сотни мертвых тел, бард, – переводя взгляд на поле боя, проговорил Аштон, – но не могу разобрать, есть ли там тело человека в черном?

– Мортимера? – уточнил я и увидел, как Аштон едва заметно вздрогнул. Его взгляд снова прыгнул ко мне. И тогда я сказал то, что собирался сказать с самого начала: – Ваше сиятельство, если вы рассчитывали найти некроманта живым или хотя бы захватить «Некрономикон», я вынужден вас разочаровать – Мортимер мертв, Книга уничтожена. И потому я вас очень прошу, ваше сиятельство, давайте обойдемся без глупых конфликтов. Драка все равно ничего вам не даст.

Аштон еще несколько секунд пристально смотрел на меня, потом сделал несколько шагов ко мне и, приблизив свое лицо вплотную к моему, зашептал:

– Допустим, некроманта тебе велели убить твои магистры! Хорошо! Но как ты мог уничтожить книгу?! Ты же – бард! Хранитель Знаний!

Теперь пришла моя очередь удивляться. Я отстранился от Аштона и заглянул в его лицо. На жестком, замкнутом лице барона сейчас без труда читались гнев и разочарование.

– Ваше сиятельство, право, не утруждайте себя! – чуть улыбнувшись, хотя и заметно волнуясь, сказал я. – Простите меня, но после Мортимера, который просто виртуозно соблазнял меня, уговаривая отказаться от битвы, вы вряд ли произведете на меня впечатление. Все это я уже слышал.

Аштон отступил на шаг и нахмурился:

– Ты и с Мортимером успел пообщаться? Когда?

– За день до битвы, – ответил я. – Не удивляйтесь. Не знаю, каким образом общались с ним вы, но ко мне он вторгался прямо в сознание, в мои сны. И едва не убил меня в этом сне.

– С чего ты взял, что я с ним общался? – быстро спросил Аштон.

– Он сам мне сказал об этом! – усмехнулся я. – А еще он сказал, что общался не только с вами – со всеми властителями Северных графств. И все властители готовы были с ним сотрудничать, все хотели иметь непобедимую армию мертвых. А еще он говорил, что играет с вами, что всех вас убьет, как только добьется своих целей.

Несколько секунд Аштон молчал, пристально меня разглядывая. Затем сжал кулаки и с откровенной злостью процедил сквозь зубы:

– Вот гаденыш! Ну, никому верить нельзя!

– Да, что вы, ваше сиятельство! – усмехнулся я. – Только что вас покинула вся ваша свита, которая, я уверен, присягала вам на верность! О каком доверии вы говорите?!

– А, эти! – махнул рукой Аштон. – Об этих я вообще не говорю. Сегодня же к вечеру всех перевешаю – пора обновить свое ближайшее окружение, а то зажрались уже, прихлебатели! Я о некроманте говорю, – несколько успокоившись, произнес барон. – Конечно, я ему не верил полностью с самого начала. Но он так убедительно рассказывал о смерти своего отца, о том, что Ассукс и Прокс являются наследниками Бракса…

– Неужели вы не знали, ваше сиятельство, что у Бракса не осталось наследников? – удивился я. Аштон отрицательно покачал головой. – Все это подробно описано в «Истории некромантии», упоминается в других источниках. Вы не знали? Мортимер считал духовными наследниками всех властителей, которые хотели бы использовать его армию мертвых в своих целях.

– Ну, ничего, – кивнул барон, – раз уж мои соседи такие ловкие ребята, придется поговорить с ними по-иному! Не зря же я привел свое войско сюда, а, бард?! Ах, этот негодяй, Поксор, граф Ассукс! Ему ведь из Гасенска донесения слали, просьбы, мольбы о помощи, а он, подлый человек, даже не ответил на них! – начал возмущаться Аштон вполне искренне на первый взгляд. – Нет, такой человек недостоин быть правителем! Завтра же выступлю на Порт-Фраст, возьму его штурмом и казню Поксора принародно! Этой провинции нужен настоящий хозяин, а не такой трусливый, подлый лжец, как нынешний граф! – метал барон громы и молнии.

– Например, вы, ваше сиятельство! – улыбнулся я.

– Конечно, я! – сказал Аштон. – Разве есть другие кандидатуры? Графству Ассукс давно пора присоединиться к моему баронату! Влиться, так сказать, в дружную семью народов! Кстати, бард, – снова склонившись ко мне, зашептал барон, – а Мортимер ничего не рассказывал о… ну, о том, как он создавал своих воинов?

– Ваше сиятельство! – устало вздохнул я. – Вы, похоже, так ничего и не поняли, уж простите меня, пожалуйста. Мортимер ради своих экспериментов фактически убил пять драконов. Он нарушил не только человеческие законы, он нарушил правила, установленные Богами: драконы не вмешиваются в дела людей, а люди – в дела драконов. У драконов теперь есть право вообще всех нас, двуногих, уничтожить! И поверьте мне, они могут это сделать. Если драконам станет известно, что дело некроманта не умерло вместе с ним, продолжатель этого дела будет рисковать не только своей шкурой, но и судьбой всего Файерана.

Аштон посмотрел на меня с недоверием. Затем переспросил:

– Ты уверен?

– Абсолютно, – ответил я. – Кстати, «Некрономикон» нашла и уничтожила самка дракона Лореанна, вон она отдыхает, – указал я на предсказательницу. – Если хотите, можете высказать ей свои соображения, претензии, предложения. Я берусь обеспечить диалог между вами. Если он, конечно, состоится.

– Нет, спасибо, я никаких претензий не имею, – быстро среагировал барон. И снова перешел на заговорщицкий шепот: – Послушай, бард, если у тебя так хорошо выходит общаться с драконами, может быть, ты смог бы их… привлечь для, скажем, решения некоторых задач? Я готов взять тебя на службу, обеспечить тебе условия для любых научных занятий, или чем вы там еще занимаетесь? Все, что захочешь – деньги, лошади, женщины, дома, – все будет принадлежать тебе, если ты сможешь склонить драконов к сотрудничеству!

Я снова вздохнул и отрицательно покачал головой:

– Нет, ваше сиятельство, это невозможно. Во-первых, я не могу состоять на вашей службе, иначе перестану быть бардом. И вы об этом прекрасно знаете.

– Десятки выпускников вашей академии состоят у меня на службе! – фыркнул Аштон. – Да, они перестали быть бардами, но поверь мне, их это вполне устраивает!

– Но не меня! – отрезал я. – Кроме того, все равно нам не о чем договариваться – драконы не будут служить людям. Ни под каким видом. В случае с некромантом они вмешались потому, что Мортимер, как я уже сказал, нарушил слишком много законов. Он нарушил равновесие, которое существовало тысячелетиями. Так что драконы защищали свои интересы, а не интересы людей, – подвел я итог. – Вмешиваться в отношения между людьми они не будут – им это не интересно. Вообще у драконов совершенно другая шкала ценностей, чем у людей. То, что нам кажется важным, они вообще не замечают.

Аштон снова стал пристально меня рассматривать. Затем отвел глаза и уставился на поле боя. На востоке горизонт уже сиял ярким светом, предвещая восход светила.

– Что ж, нет так нет, – задумчиво проговорил барон. – Кстати, а кто будет убирать все эти трупы? Или вы решили оставить их на съедение зверям лесным?

– Думаю, мы бы занялись этим прямо сейчас, если бы не ожидали вашего прибытия, – ответил я, также оглянувшись на поле боя. Картина действительно была устрашающая.

– Что, и воинов некроманта тоже будете хоронить? – спросил Аштон. Я резко обернулся, встретился со взглядом хитрых, прищуренных глаз и расхохотался.

– Ваше сиятельство! Если кто-нибудь меня однажды спросит, достоин ли барон Аштон занимать свой трон, я отвечу – достоин более, чем кто-либо другой! – улыбаясь, проговорил я.

– Благодарю! – скупо улыбнувшись мне в ответ и сделав головой движение, намекающее на поклон, произнес Аштон.

– Вы – самый упрямый и хитрый человек из всех, кого я только знаю! – с восхищением произнес я. – Что, надеетесь найти что-либо ценное среди этих тел? Ваше сиятельство, оставьте некромантию, говорю я вам, это добром не кончится!

– При чем тут некромантия?! – изумленно вскинул брови Аштон. – На трупах могут быть какие-то новые, до сих пор мне не известные виды оружия, доспехи из особенной стали, какие-нибудь приспособления для ведения боя… Все это представляет для меня ценность как для полководца! – заявил Аштон и совершенно спокойно посмотрел мне в глаза. Безусловно, этот человек умел врать, не моргая.

– Ну, хорошо, ваше сиятельство, – согласился я, отводя взгляд. – Пусть будет по-вашему. Но я вас предупредил…

– Конечно, конечно! – быстро сказал Аштон и замер, прислушиваясь. На лесной дороге теперь отчетливо был слышен топот копыт приближающихся всадников. Барон обернулся, принял горделивую позу и скрестил руки на груди. Через несколько секунд на лесной тропе показались всадники, среди которых был и оруженосец Аштона, и один из вельмож в красивых доспехах. Остальные же, судя по их обычному снаряжению и грубым лицам, были простыми солдатами. Впрочем, нет, впереди скакал крупный воин на гнедом жеребце с длинным копьем в руках, который, похоже, возглавлял отряд. Этот был, пожалуй, сержантом.

– Ваше сиятельство! – приближаясь к барону и спрыгивая с лошади, выкрикнул сержант. – Вы не ранены?! Генерал Кромвух сказал, что на вас напал дракон!

Тут сержант оглянулся в поисках дракона и заметил мирно дремлющую Лореанну. Не раздумывая, воин изобразил на лице зверскую мину и потянулся к ножнам, за мечом.

– Но-но-но! – строгим голосом сказал Аштон. – Оставь свой меч, сержант! Разве ты не видишь – я жив, со мной все в порядке. Разве ты не знаешь, что Боги запретили драконам вмешиваться в дела людей? А мы не должны вмешиваться в дела драконов, не так ли?

– Так, ваше сиятельство! – возвращая меч на место, ответил обескураженный сержант.

– Генерал Кромвух, говоришь? – задумчиво переспросил барон сержанта. – А где же он сам?

– Он послал меня вместо себя! – уверенно заявил сержант. – Чтобы спасти жизнь вашего сиятельства!

– Вместо себя-а?! – удивленно протянул Аштон. Затем, прищурившись, взглянул на воина: – Ну, что ж… Как тебя зовут, сержант?

– Мирчо, ваше сиятельство! – вытянувшись перед бароном в струну, доложил плечистый сержант.

– Что ж, раз так хочет Кромвух, – развел руками Аштон, – теперь генералом вместо него будешь ты, Мирчо. Генерал Мирчо – звучит, а?! – весело проговорил барон и похлопал новопроизведенного в генералы по плечу. Генерал Мирчо на секунду онемел, затем схватился за меч, бросил его, сжал кулаки и опять вытянулся:

– Я!.. Ваше сиятельство!.. Это ведь!.. – прерывисто рявкал Мирчо. – Рад стараться, ваше сиятельство! Да я за вас любого!.. Только скажите! – И кряжистый Мирчо изобразил двумя руками, как он этому любому что-то откручивает. Аштон снова похлопал Мирчо по плечу:

– Спокойно, спокойно! Еще успеешь! – и тут же обратился к своему оруженосцу: – Эй, Дакстер! А где же мое копье?! Мне так его не хватало, когда дракон мчался ко мне, раскрыв пасть!

Оруженосец, не спускаясь с коня, подъехал к Аштону и подал ему копье древком вперед:

– Вот ваше копье, господин барон… – упавшим голосом, стыдливо опустив глаза, произнес оруженосец. Аштон вдруг быстрым, резким движением схватил оружие и с силой воткнул острие копья прямо в горло своему оруженосцу. Дакстер вскинул голову – на миг в его глазах мелькнуло изумление – и завалился с коня навзничь. Животное заржало, дернулось, но осталось стоять на месте. Тогда вельможа, что был с Аштоном, когда Фархи решил их попугать, издавая стонущие звуки, сполз с лошади и на коленях пополз к барону, протягивая к нему руки:

– Простите, ваше сиятельство! Я жалкий, жалкий трус! Простите меня, во имя Богов!

Мирчо, который, похоже, начал осваиваться с ролью генерала, подскочил к вельможе, ухватил его за воротник куртки, выглядывающий из-под доспехов, и поволок к Аштону. Бросив рыдающего вельможу к ногам своего господина, Мирчо еще и пнул поверженного сапогом в зад.

– Сейчас я тебе голову отрублю, если его сиятельство прикажет! – рявкнул Мирчо.

– Не сейчас, Мирчо, – на удивление спокойным, даже умиротворенным голосом произнес барон. – Посади этого поганца под стражу, и всех, кто вместе с ним удрал отсюда, бросив своего господина, тоже. И давай-ка веди сюда солдат. Нужно убрать поле боя. Немного позже я дам тебе более подробные инструкции… – покосившись на меня, добавил барон. Мирчо кивнул, схватил вельможу за шиворот и поволок в сторону, подбадривая арестованного пинками. Барон обернулся ко мне и произнес: – Я хочу обратиться к твоим людям с речью, бард.

– Они не мои люди, – тут же ответил я. – Каждый пришел сюда по своей воле. Так что обращайтесь, если хотите. Но на аплодисменты я бы на вашем месте не рассчитывал.

Аштон снова покосился на меня, но говорить ничего не стал. Он приблизился к остаткам нашей армии и, набрав в грудь побольше воздуха, начал речь. Некоторые даже привстали, чтобы лучше слышать Аштона.

– Храбрые воины! – начал барон. – Люди, Сыны Тени и орки Восточных земель! Вы совершили великий подвиг, перед которым я преклоняюсь! Мне очень жаль, что мое войско не успело вовремя, что я не смог вам помочь в этой битве! – с дрожью в голосе произнес Аштон и склонил голову в знак скорби. Капитан Джоурба в этот момент с отвращением сплюнул. Аштон этого не увидел и, отсчитав приемлемое количество секунд для скорби, вскинул подбородок: – Но мы хотя бы спешили на помощь к вам! А как повел себя властитель этой земли, низкий человек Поксор, граф Ассукс?! Он даже не прислал подкрепление гарнизону Гасенска, о котором его умолял старшина Хайдрик! Скажи, Хайдрик, – протянув руку вперед, обратился Аштон к ветерану, – просил ли ты Поксора о помощи?!

– Просил, – несколько растерянно кивнул Хайдрик и нервно сглотнул.

– А получил ли ты эту помощь, старшина Хайдрик?! – с болью и страданием в голосе вопрошал Аштон. – Скажи нам – получил ли ты ее?!

– Нет, – отрицательно покачал головой вконец растерявшийся Хайдрик.

– Не-ет! – простонал барон. – Нет, Поксор не прислал помощи геройскому гарнизону, на свой собственный страх выступившему против невиданной опасности! Достоин ли такой человек занимать трон властителя, спрашиваю я вас?! Достоин ли он именоваться графом Ассукс, храбрые воины?! – вопрошал Аштон, протягивая правую руку со скрюченной, наподобие птичьей лапы, кистью к остаткам нашей армии. И сам же себе отвечал: – Нет и еще раз нет! Недостоин быть властителем!

Воины смотрели на Аштона с недоумением и восторгом – так эмоционально он выступал. Даже Джоурба хмурился и больше не плевался. Я чувствовал себя на грани истерики, мне приходилось прилагать усилия, чтобы не расхохотаться.

– Я отправляюсь в Порт-Фраст, чтобы низложить Поксора, – вдруг объявил Аштон довольно спокойным голосом. Джоурба, который до этого внимательно его слушал, снова сплюнул с отвращением и отвернулся. Хайдрик облегченно вздохнул. – На правах будущего властителя этих земель, – продолжал барон, – я назначаю старшину Хайдрика начальником гарнизона и головой города Гасенска с обязательной государственной пенсией!

Аштон замолчал, повисла гробовая тишина. Хайдрик, оглядевшись по сторонам, неуверенно поклонился барону и произнес:

– Спасибо, ваше сиятельство!

– Спасибо тебе, храбрый воин! – с чувством произнес Аштон. – Я лишь отдаю долги. Вам же, храбрые люди, сельские труженики, что бросили плуг и взяли в руки меч, я объявляю – на сто лет освобождаетесь вы от всяческих податей на этих землях! – обращаясь к крестьянам, воскликнул Аштон. Те сначала просто не поверили. Громила Итон – сын старосты Хвана, которого крестьяне по молчаливому согласию теперь признавали за старшего, – даже глазами похлопал от удивления.

– На сто лет? – переспросил он.

– На сто лет! – подтвердил Аштон.

Итон хлопнул себя ладонью по ноге и улыбнулся:

– Это дело! Сгодится такой граф, сгодится! – сказал Итон и улыбнулся. Крестьяне радостно стали похлопывать друг друга по плечам, улыбаться, толкать друг друга, послышался гул одобрительных голосов. Но тут Итон, хитро прищурившись, поднял руку, призывая всех к тишине, и обратился к Аштону: – Только это, ваше сиятельство! Нам бы бумагу бы государственную на сей предмет выправить! А то знаете, как оно бывает…

– Бумага будет! – уверенно сказал Аштон. – А пока… – Барон обернулся и указал Мирчо на коня только что арестованного вельможи. Мирчо взял животное за уздечку и поволок к господину. Аштон обернулся к Итону: – …Прими в дар этого коня, храбрый воин! В бою иль в труде землепашца пусть он верно тебе служит!

Крестьяне одобрительно загалдели, кто-то выкрикнул: «Ура Аштону!», возглас поддержали и другие, но не дружно. Итон, поклонившись Аштону до земли, принял драгоценный подарок.

– Вы, Сыны Тени, что храбро сражались бок о бок с людьми! – обратился Аштон к эльфам. – Люди Северных графств в неоплатном долгу перед вами! В знак моей благодарности я приглашаю ваше посольство в Регентролл для заключения Великого Договора о вечном мире! И в знак своих добрых намерений готов передать все восточные отроги Северных гор во владение кланов Тени!

Шарграйн, который теперь остался за старшего среди эльфов, точно так же, как это делал Риголан, скривил уголок рта в улыбке и слегка поклонился Аштону.

– Великодушие барона не знает границ! – насмешливо проговорил Шарграйн. – В том числе и государственных. Возможно, барон запамятовал, но пока что восточные отроги Северных гор, равно как и западные, принадлежат графству Прокс. А над ним у барона нет власти.

– Это всего лишь вопрос времени! – отмахнулся Аштон. – В любом случае мое предложение остается в силе хоть через пятьдесят лет!

– Что ж, мы подождем, – снова вежливо поклонился Шарграйн, продолжая улыбаться. А барон тем временем уже обращался к оркам:

– Вы, гордые сыны Восточных земель!.. – начал было Аштон, но Джоурба его перебил.

– Ничего не надо! – продолжая хмуриться, недовольным голосом сказал орк. – У тебя нет власти на Восточных землях! Ты мне ничего не можешь дать, ничего и не надо!

– Как хочешь, – пожал плечами Аштон. – Я хотел предложить всего лишь охранный медальон бароната для беспрепятственного проезда до самых Восточных земель. Но если он тебе не нужен… – развел руками Аштон, заставив орка задуматься. Джоурба поморщил лоб, почесал затылок, а затем сказал:

– Ладно, давай, будь ты неладен! – махнул рукой Джоурба. И, криво усмехнувшись, добавил: – Ура Аштону!

Завершив свое выступление, Аштон повернулся ко мне, подмигнул и спросил заговорщицким шепотом:

– Ну, сорвал я свои аплодисменты?

– Я поражен вашей информированностью, барон Аштон. Ваши «серые плащи» не зря едят свой хлеб – вы знаете об этой истории почти столько же, сколько и я, хотя и не были с нами с самого начала. Это действительно заслуживает аплодисментов! – сказал я, и Аштон победно улыбнулся. Чуть склонившись к барону, я продолжил шепотом: – А знаете, ваше сиятельство, тот дракон, что так глупо с вами пошутил, предлагал вас съесть.

– И что? – бросив на меня быстрый взгляд, напряженно спросил Аштон.

– Я убедил его этого не делать, – все так же тихо ответил я. – Сказал, что вы нужны нам живым.

– А откуда я могу знать, что это правда? – склонившись ко мне еще больше, прошептал барон.

– Ну, – пожал я плечами, – я мог бы сказать ему, что передумал.

Аштон бросил на меня быстрый взгляд, хмыкнул и отошел. Больше с его сиятельством я в тот день не общался.

Захоронение мертвых – тяжкий труд. Издавна считалось, что, проводя обряд захоронения и тризны по павшим, мы помогаем им перейти в иной мир, подготовиться к какой-то иной, нам неведомой жизни. Делать это нужно степенно, не торопясь, с некоторым даже величием. Но о каком величии может идти речь, если сорок человек должны похоронить две с половиной сотни? Причем сделать это нужно было быстро – трупы уже начинали разлагаться от теплой погоды, а еще через сутки здесь стояла бы невыносимая вонь. Кроме того, у нас не было инструментов для рытья могил, долбить землю приходилось клинками, копьями, а вычерпывать – руками.

Воинов некроманта хоронили солдаты Аштона. Они относили мертвые тела далеко в лес, поскольку так решил его сиятельство. Якобы для того, чтобы отвратительные создания некроманта в смерти не соседствовали с павшими героями. На самом же деле, я думаю, для того, чтобы как-то использовать эти трупы, но так, чтобы мы этого не видели. Возможно, Аштон приказал их обыскивать, возможно – отрезать какие-то части тел для исследований. Я этого не видел, да и видеть не хотел.

К вечеру мы сложили тела павших в одну общую могилу – длинный ров, который выкопали общими усилиями. И только два тела – Боба и Риголана – в эту могилу опускать не стали. Еще двоих – деревенского старосту Хвана и его извечного оппонента рыжего Александера – Итон со своими людьми еще прошлой ночью похоронил на холме, неподалеку от того места, где стоял наш лагерь.

Поскольку священнослужителей у нас не было, Шарграйн прочитал над телами павших обрядовый стих Сынов Тени, один для всех – эльфов, орков и людей. Никто не возражал, а Джоурба, по-моему, был даже доволен, что его воинов похоронили хоть с какими-то почестями. Когда ритуал завершился, мы все вместе стали засыпать могилу. И опять же приходилось работать в основном руками. Процесс захоронения затянулся до ночи. Уже звезды загорелись на небе, уже ярко пылали костры на склоне долины, когда мы завершили свой скорбный труд.

Хорошо еще, что Фархи, целый день проведший в лесу, добыл пропитание не только для Лореанны и для себя, но и для уставших, измотанных людей. Три повелительниц Тени – все, что уцелели в битве с вампирами, – целый день жарили мясо – для драконов и для людей. В лесу неподалеку нашелся родник, в котором можно было набирать воду, и это было как нельзя кстати – Шеба пообещала приготовить свои целебные снадобья для всех уцелевших в битве.

Погибших в битве животных решили оттащить поближе к тушам драконов. По традиции древнего народа драконов, тело либо хоронят в пещере, либо предают огню, если пещер близко не наблюдается. Так что своих мертвых собратьев Фархи с Лореанной собирались сжечь. Поближе к двум огромным тушам, лежащим на поле боя, мы подтащили и трупы животных, чтобы сжечь и их заодно – не бросать же на растерзание стервятникам.

Шроттера, Рэглера и Оррил положили рядом друг с другом, как близких друзей. Глупый медведь Бартоламью ходил от одного ящера к другому, тыкал их носом и ревел, призывая подняться. Ящеры на медведя не реагировали, и зверь с обидой обращался своим ревом к Шебе, словно бы требуя исправить это безобразие. Шеба не отвечала ему. А после того как приготовления к кремации были завершены, Лореанна грациозно поднялась в воздух, на несколько секунд зависла над телами павшим, а затем выпустила в них язык своего ужасающего пламени. Тела охватил огонь, а Лореанна дохнула на них еще и еще раз. Даже с расстояния в тридцать шагов явственно ощущался жар этого огня, а в воздухе повис тошнотворный запах горелой плоти. Солдаты Аштона, которые наблюдали эту картину, торопливо покинули поле боя и не появлялись на нем до тех пор, пока Лореанна вновь не опустилась на землю.

Спать мы легли поздно, но воинство Аштона продолжало трудиться при свете факелов. По-моему, они работали всю ночь, однако нам, уставшим и от битвы, и от следующего за ней, тоже непростого дня, было все равно – все спали как убитые, не выставив даже охраны, положившись на чутье драконов и зверей. Да, собственно, и обороняться было не от кого – сам Аштон и его войско опасались приближаться к драконам ближе чем на пятьдесят шагов, а больше никто нам и не мог угрожать в этом месте. В эту ночь мне снова снились сны, в которых я видел себя драконом, но точного их содержания наутро я уже не помнил.

Наутро настала пора прощаться. Первыми, получив у Аштона желанную грамоту об освобождении от податей на сто лет, ушли крестьяне. Из девяноста четырех человек, которые пришли сюда на битву с некромантом, их осталось всего восемь. Итон, обняв по очереди меня, Шебу, Шарграйна, Джонатана и Джоурбу, отступил на шаг, низко поклонился нам и сказал:

– Ну, не поминайте лихом! А будете в наших местах – заходите.

Мы поклонились ему в ответ, и Итон повел своих фермеров назад, к трем деревням на болотах, оставшимся почти без мужчин. Вслед за Итоном собрался в дорогу и Хайдрик, тоже получив от Аштона документ, что он теперь не только старшина гарнизона, но и городской голова и что за заслуги перед короной ему полагается государственная пенсия. Старый воин был немного растерян, неуверенно улыбался. Когда мы расставались, он сказал:

– Это, что ли, та судьба, для которой Боги сохранили мне жизнь? По-моему, умереть в бою было бы почетнее.

Мне нечего было ответить на это. Мы крепко обнялись на прощание, и Хайдрик со своими воинами отправился назад, в Гасенск. У старого ветерана дела обстояли практически так же, как и у крестьян, – из семидесяти двух его бойцов выжили только семь, включая и самого Хайдрика.

Затем собрались уходить Сыны Тени, но тут у них с орками разгорелся спор. Я даже не сразу понял, о чем идет речь. Оказалось, они спорили из-за тела павшего Боба-молотобойца. Ни до чего не договорившись, Шарграйн и Джоурба пришли ко мне.

– Рассуди нас, бард, – сказал Джоурба.

– Поскольку Боб-молотобоец пришел с тобой, достойный бард, – чуть склонив голову в уважительном поклоне, произнес Шарграйн, – и его родственников здесь нет, именно ты должен выбрать место его упокоения.

Дело в том, что тело Риголана эльфы четко решили забрать с собой. Шарграйн и те двадцать пять человек, что остались от его войска, решили основать новый клан – Тени Риголана. И тело героя, имя которого будет носить клан, как великая реликвия должно было быть захоронено на территории клана. Но и тело Боба они собирались забрать тоже, захоронив его рядом с Риголаном как еще более великого героя. Орки, в свою очередь, предъявляли свои права на тело молотобойца, поскольку именно он отомстил за смерть их сородичей. По представлениям орков Боб-молотобоец автоматически становился теперь членом их племени, героем их племени. А сердце героя, по традиции орков, должно быть заложено в основание храма, который орки возведут в его честь.

Решение я увидел сразу, но язык не поворачивался произнести это вслух. Решение, которое пришло мне в голову, показалось мне сначала просто надругательством над телом Боба. Но чем больше я думал, тем больше убеждался, что других приемлемых вариантов просто нет. «Кроме того, – сказал я сам себе, – это ведь всего лишь тело – дух давно покинул его». Я вздохнул и сказал:

– Что ж, я вижу только один выход, хоть он мне и не очень нравится. Нужно вынуть сердце из груди Боба и передать его оркам. А тело пусть заберут Сыны Тени – так будет разумнее.

Так действительно было разумнее, ибо оркам предстоял еще многодневный переход к родным местам и нужно будет позаботиться о специальном сосуде, в котором можно будет везти сердце героя, не говоря уже о перевозке всего тела. А эльфы были всего в двух днях пути от своих подземелий и уже скоро должны были похоронить тела обоих героев с почестями.

– Вот это правильно! – воскликнул Джоурба.

– Да, это мудрое решение, – согласился Шарграйн. – Я попрошу повелительниц Тени очень осторожно извлечь сердце героя.

Затем орки изготовили специальный сосуд для транспортировки сердца Боба-молотобойца – в кожаную сумку поставили глиняный горшок, который нашелся в обозе эльфов, наполнили его диким медом, найденным с помощью Бартоламью в лесу. В мед и опустили сердце, вынутое из груди Боба.

Прощаясь, Джоурба крепко пожал мне руку и сказал:

– Ты теперь тоже член нашего племени, бард. Если бы не ты, Боб не пришел бы сюда и не отомстил бы за погибших орков. Так что когда-нибудь ты обязательно должен будешь побывать в наших краях.

– Я постараюсь, – не слишком уверенно ответил я, пожимая руку орка, – но от меня это почти не зависит. Барда ведет его судьба, поиск Знания. Может быть, он и заведет меня в Восточные земли.

Ушли орки, собрались в путь темные эльфы, увозя с собой тела павших героев.

– Что же, бард, я не буду оригинален, – сказал Шарграйн, обнимая нас с Шебой на прощание. – Если даже орки признали тебя своим, то мы просто обязаны принять тебя в свой клан. Людям нет пути в подземелья, но тебя это не касается. Ты сможешь пройти во владения темных эльфов, когда захочешь, только назови свое имя. Сыны Тени будут знать его.

Ушли и эльфы, а почти сразу за ними – войско Аштона, направляясь к Порт-Фрасту, чтобы присоединить графство Ассукс к Южному баронату. Ушел Джонатан, о судьбе которого я переживал больше всех – уж очень непрактичным был старый маг. Во время наших привалов я раз или два упоминал профессора Брома, специалиста по воздухоплаванию, с которым мне довелось перелететь Западные горы год назад. Джонатан тогда крайне заинтересовался работой Брома, стал расспрашивать меня о нем, интересовался, как его найти. Теперь, когда наша миссия была выполнена, Джонатан решил отправиться в гости к Брому, познакомиться поближе с его работой и, если профессор не откажет, предложить ему свою посильную помощь. Прощаясь с нами, старый маг не смог сдержать слез.

– Я так многое пережил за эти несколько дней, Жюльен! – хлюпая носом и утирая глаза, говорил Джонатан. – У меня было такое чувство, что я снова обрел свою семью, которую утратил давным-давно! Как жаль, что судьба так жестоко обошлась и с Риголаном, и с Бобом! Боб заботился обо мне как родной сын! – плача, сказал Джонатан, и это была правда. Я молча обнял старика, похлопал ладонью по спине.

– Ничего, ничего Джонатан! – сказал я, выпуская мага из объятий и передавая его Шебе. – Они сейчас в таком месте, где им лучше, чем нам. Боги о них позаботятся, я тебе точно говорю!

Джонатану, так же как и нам с Шебой, не досталось никаких наград, грамот или медальонов. Зато практически все, кто уходил из долины – и Хайдрик, и Итон, и эльфы, и даже орки, оставили непрактичному магу немного денег – у кого сколько было. Так что до Горконта, неподалеку от которого жил профессор Бром, Джонатан должен был добраться без приключений. Почему старый маг не присоединился, например, к эльфам, чтобы добраться вместе с ними хотя бы до Северных гор, я не понимал. Впрочем, я не очень-то понимал, почему сам до сих пор остаюсь в этой долине, где мне в общем-то уже нечего было делать.

В долине, где разрешилась судьба некроманта Мортимера, а возможно, и судьба всех Северных земель, остались только драконы, я, Шеба да медведь Бартоламью. Дело, которое свело нас вместе, было сделано, и теперь у каждого из оставшихся в живых был свой путь. Свой путь был и у драконов. Теперь, похоже, это был их общий путь – Лореанна не признавала в Фархи своего самца, но и не отвергала его ухаживаний, принимала от него подношения. Впрочем, у драконов это обычная практика – как я уже говорил, период ухаживания и брачных игр длится у них десять—пятнадцать лет, за которые дракон и должен добиться расположения самочки. У крылатого народа не принято торопиться.

– Ну, что же, я ухожу, мой юный бард! – услышал я голос Фархи в своей голове. – Я благодарен судьбе за то, что она свела меня с тобой, а благодаря тебе – с Лореанной. Я никогда особенно не был привязан к людям, бард, но тебя, похоже, мне будет не хватать.

– Конечно, будет, – с улыбкой ответил я. – Кто же тебе споет «Лошаденку» или «Крошку Джуд»!

– Ты прав, бард! – повеселел Фархи. – Ты и твое племя – весьма полезные люди! Во всяком случае – для драконов.

– Ох, – тяжело вздохнул я, – что-то мне в это не верится, Фархи. Все, что я в последнее время сотворил, меня совсем не радует. Я привел сюда Боба – простого ремесленного парня, который здесь погиб. Я привел сюда Риголана – мудрого Сына Тени, который должен был стать главой нового клана, может быть, самого могущественного среди кланов Тени, но он тоже пал в этой битве. Я призвал сюда крестьян из трех деревень на болотах, которые полегли почти все. Как они теперь будут хозяйство вести в своих деревнях, я вообще не понимаю. Воины Хайдрика тоже пришли сюда из-за меня, хотя сам Хайдрик и говорит, что моей вины нет в их смерти. Не знаю, Фархи, но мне кажется, что я принес людям много горя.

– О каком горе ты говоришь, юный бард? – удивился дракон. – Разве смерть – это горе? Смерть неизбежна, мой юный друг, а неизбежность горем быть не может, огорчительны случайности. А смерть – это всего лишь переход из одного мира в другой. Все мы этот переход совершим рано или поздно. Да, ты уйдешь первым, но когда-нибудь и я к тебе присоединюсь, бард, в том ином мире, – говорил дракон. – Там все будет не так, как здесь, костер там будет пылать иным пламенем, и тепло от него будет другое. У мяса и вина там будет другой вкус, а твои песни там будут звучать иначе – тоньше, легче и ажурнее. Потому что весь тот, другой мир такой – тоньше, легче и ажурнее этого. И когда мы встретимся с тобой там, за черной занавеской, которая отделяет один мир от другого и которую принято называть смертью, мы усядемся у потустороннего ажурного костра, выпьем тонкого потустороннего вина, и ты споешь мне свою новую, легкую и прозрачную песню, мой любимый бард!

Я усмехнулся, и Фархи подмигнул мне в ответ. Конечно, я знал не так много драконов в своей жизни, но, по-моему, даже по меркам своего крылатого народа Фархи был оптимист и хулиган. Лореанна, которая могла слышать ветра времени, не зря говорила, что за свою долгую жизнь он успеет надоесть как людям, так и драконам. Я обнял Фархи за шею, потерся головой о его голову и услышал умиротворенную музыку в разуме дракона.

– Это туда ты отправил Боба с Риголаном? – спросил я.

– Конечно, они теперь в том мире, – согласился Фархи. – И я уверен – им там хорошо. Но при чем тут я?

– Ты же их обратил в этих ящеров, – сказал я. – Два летающих ящера – один большой, другой поменьше – участвовали в битве с нами. Это же твоя работа?

– Не уверен, – замотал головой Фархи и покосился на Лореанну. – Хотя, может быть, и моя. Но Лореанна старше, опытнее, у нее сил больше, так что скорее всего это она.

– То есть как это – «не уверен»? – переспросил я. – Вы создаете этих ящеров или нет? Это души погибших воинов или как?

– Создаем, создаем, не волнуйся! – отозвался Фархи. – Если ты хочешь уйти из этого мира в шкуре летающего ящера, держись поближе ко мне, и я тебе помогу! – усмехнулся дракон. – Только мы не знаем, как это происходит. Мы ничего такого специально не делаем. Просто в нашей молитве к Создателю есть такая фраза: «Позволь храбрецу нанести последний удар в битве», вот и все. Драконы считают, что именно из-за этого души героев и превращаются в ящеров. Есть даже легенда о том, как племя драконов оживило своего вождя на время битвы почти в неизменном виде. Но как это все происходит, мы не знаем, – повторил дракон.

Лореанна, прощаясь со мной, была не столь благодушна, как Фархи.

– Ветра времени успокоились, бард, но это не навсегда, – сказала она. – Ты теперь будешь жить долго, очень долго по человеческим меркам – в тебе течет кровь дракона. Ты еще застанешь времена, когда ветра времени снова станут тревожными. Ты можешь получить какую-то награду, занять высокое положение среди таких же бардов, как сам, и на этом успокоиться. А можешь оставаться таким, какой ты есть сейчас. И тогда, услышав тревожный зов ветра времени, ты снова должен будешь отправиться в путь на поиски своего нового врага, своей новой битвы. Решать тебе, бард. Слушай свое сердце – что оно подскажет тебе.

Они ушли куда-то на юг. Точнее, Лореанна полетела на юг, а Фархи пошел за ней следом по земле, поскольку лететь со своим поломанным крылом он не мог. Уже когда они отдалились от меня шагов на двадцать, я не мог слышать их голосов, но подозреваю, что топающий по земле Фархи мысленно обращался к своей возлюбленной и непрерывно ныл. Что-нибудь вроде: «О возлюбленная моя Лореанна, прекраснейшая и самая жестокосердная из драконов! Не покидай меня в этой обители скорби, не прячь от меня сияющее светило своей любви!».

Мы с Шебой остались вдвоем. Я последний раз бросил взгляд на долину, в которой столь многое пришлось пережить за столь короткий срок, обернулся к ведьме и сказал:

– Знаешь, я теперь должен возвращаться в академию, писать отчет обо всем случившемся. Но мне так не хочется сейчас туда идти! Я бы с недельку или две отдохнул бы в какой-нибудь уютной хижине где-нибудь в лесу.

– Залазь на медведя, бард, – усмехнулась Шеба. – Он отвезет тебя в подходящее место.

Эпилог,

написанный Деометрией Жижикой, фельдъегерем на службе лорда Александера Питта, Порт-Хлост, графство Питица

– Вот такая это была история, – сказал Жюльен, закончив свой рассказ. Заглянул в свой стакан из черного драконьего стекла, с сожалением изогнул губы в гримасе и отставил стакан в сторону. – Вы удовлетворены, господин фельдъегерь?

– Так вот как это было на самом деле! – воскликнул я. – Конечно, я неоднократно слышал балладу «О великой битве семерых», но всегда считал, что речь идет не о реальных событиях, что это просто вымысел! Оказывается, все это происходило на самом деле!

– Да, все это было, – подтвердил Жюльен и устало улыбнулся. – Аштон приложил немало усилий для того, чтобы всячески «затереть» эту историю, не допустить ее распространения. Потому я и написал ту балладу, чтобы она сама рассказывала о битве с некромантом, передаваясь из уст в уста.

– Но почему вы не упомянули о своей роли в той битве? – удивился я. – Ведь если бы не вы, все могло бы быть совсем иначе!

– О чем я должен был писать, господин фельдъегерь? – усмехнулся Жюльен. – О том, что потерял сознание в самом начале битвы и до вечера провалялся без памяти? В той битве это был не самый великий подвиг.

Жюльен посмотрел вокруг. Балаган был пуст – ни Одрика, ни его дочери не было видно. За пологом балагана уже светало – ночь, в которую бард Жюльен поведал мне столь давнюю и героическую историю, пролетела незаметно. Бард снова с сожалением заглянул в свой стакан.

– А что же было дальше с героями вашей повести, о достойный бард? – снова спросил я, пребывая в состоянии того крайнего возбуждения, в котором не ощущается усталость, а время, кажется, летит незаметно.

– Ну, часть из того, что с ними случилось, вы наверняка знаете и без меня, – ответил Жюльен. – Аштон пошел маршем на Порт-Фраст и, когда достиг его, легко овладел городом. Он приказал распространять слухи о том, что Поксор, граф Ассукс, вступил в тайный сговор с некромантом, а сам Аштон якобы торопился на помощь нашей армии, чтобы выступить против некроманта. На помощь нам, дескать, он не успел, зато решил наказать союзника некроманта. Отчасти все это было правдой, даже готовность барона выступить на нашей стороне – он готов был выждать, посмотреть, в чью пользу сложатся обстоятельства, и принять сторону сильнейшего. Мортимер его интересовал только как средство достижения цели, не более того. Так вот, когда слухи, распространяемые Аштоном, достигли Порт-Фраста, народ взбунтовался, и людей поддержали многие дворяне. А вот у Поксора, похоже, на самом деле совесть была нечиста. Он пытался было подавить восстание, но стража растерялась – стрелять в жителей города, среди которых были и родные, близкие солдат, они не хотели. Кроме того, вместе с народом к замку Поксора пришли дворяне, авторитетные и богатые, которые приказывали страже сложить оружие. В результате солдаты просто остались стоять на своих местах, словно каменные статуи, не препятствуя народу. А Поксор пытался бежать. Его схватили, посадили под домашний арест, а когда прибыл Аштон – передали графа в руки его сиятельства. Барон, как и обещал, казнил Поксора и объявил о присоединении графства Ассукс к Южному баронату. Жители города этого не ожидали, были изумлены, но перечить Аштону никто не посмел.

Аштон при всех своих недостатках все же был дальновидным властителем. Дабы укрепиться в Ассуксе, он снизил подати, начал строить дорогу через Великую северную топь, на которую выделял немало денег, и привлекал к работам разорившихся крестьян. По трактирам ходили нанятые тайной полицией Аштона проходимцы, которые заводили с крестьянами разговоры о том, что «при Аштоне все-таки какой-то порядок есть, не то что при этом Поксоре». Многие с этим соглашались. Так что присоединение графства к баронату прошло довольно легко и почти бескровно. Практически сразу барон начал строить на Северном берегу новые рудники, пушные промышленные предприятия, и в его казну потекло куда больше денег, чем он бы мог получить, оставив прежними подати. Аштон был хитер и расчетлив, ничего просто так он не делал и по большому счету не очень-то и хотел прослыть в народе добрым властителем.

А еще два года спустя Аштон просто купил дворянское собрание графства Прокс, в Абадилле, где размещалась и наша академия. Дворяне проголосовали за присоединение к Южному баронату, сместив с трона тогдашнего графа. Немалую роль в этой операции сыграло и то обстоятельство, что к этому времени старый верховный магистр Арилаг скончался, а его место занял бывший мой покровитель – Тибо. С Тибо Аштон договорился, и барды никак не выступали против решения дворян. Это стало поворотным моментом в истории империи Аштона. Следом за Проксом к баронату присоединились графство Кронцмерг, затем графство Питица и Восточный каганат. Последнюю свою войну Аштон вел против Северного княжества, формально завоевал его и подчинил собственной воле, хотя на самом деле как там не было никакой центральной власти до него, так не стало и при нем. Контролировать бескрайние таежные просторы ни один властитель не в состоянии.

Однако Аштон добился всего, о чем мечтал, – собрал под своей короной все Северные графства и объявил себя императором. Сначала он собирался сделать это с помощью некроманта и его непобедимой армии мертвых. Этого ему сделать не удалось, но Мортимер все же сыграл определенную роль в его политике, сделавшись поводом для захвата графства Ассукс. Я знаю, что в официальных источниках эта история преподносится иначе, но на самом деле все было именно так.

Темные эльфы, едва только графство Прокс было присоединено к Южному баронату, направили свое посольство к Аштону. Шарграйн, как и собирался, основал новый клан – клан Теней Риголана и, несмотря на свой относительно юный возраст, добился немалых успехов. Когда он и его воины вернулись в подземелья, овеянные славой победителей некроманта, Шарграйн приобрел среди кланов Тени почти неограниченный авторитет. Более того, вместе с ним на битву выступила прорицательница Лореанна, которую Совет Кланов не поддержал. Совет утрачивал уважение среди Сынов Тени с каждым часом. Шарграйн объявил о создании своего клана и призвал всех желающих под свои знамена. Эльфы потекли к нему изо всех закоулков подземелья Северных гор. Уже через пару месяцев у Шарграйна воинов было больше, чем в любом другом клане. Даже темные эльфы из Западных гор приходили к нему, чтобы влиться в его клан. Шарграйн созвал совет и потребовал для своего клана большей территории. Через два года, когда Аштон присоединил к своему баронату графство Прокс, Шарграйн напомнил ему об обещании заключить великий договор и передать эльфам отроги Северных гор. Аштон от своих слов не отказывался, но когда пришло время определять границы этих самых отрогов, они во мнениях с Шарграйном не сошлись. Надо сказать, оба друг друга стоили, оба стремились к власти, и оба хотели иметь как можно больше земель в своих владениях. В конце концов они договорились – Аштон уступил Шарграйну земли, которые тот хотел получить, в обмен на пункт в договоре о военной помощи. Аштону нужны были воины для его захватнических походов, и теперь он заручился поддержкой темных эльфов. В войне за Северное княжество эльфы Шарграйна принимали участие, выполняя условия договора.

Своей столицей Шарграйн сделал Гартель – маленькое поселение, в котором были похоронены тела Риголана и Боба-молотобойца. Со временем, по мере того как росла сила клана и прирастали его владения, разрастался и Гартель. Сыны Тени сверлили горы, расширяя проспекты своей столицы, создавая искусственные гроты, в которых высились их величественные, украшенные скульптурами и тончайшей резьбой строения. Сегодня Гартель – самый большой и самый красивый подземный город на Файеране. Так, во всяком случае, утверждают сами темные эльфы. Впрочем, это неудивительно. Помимо военной силы, заключив с Аштоном договор, Шарграйн получил еще и самую большую среди кланов территорию. Причем эта территория полностью опоясывала владения всех кланов. Теперь каждый, кто хотел выйти из подземелий, должен был пройти через земли Шарграйна и заплатить ему за это. Очень быстро клан Теней Риголана стал самым богатым кланом в Северных горах, в то время как другие кланы заметно беднели. Постепенно один за другим наиболее мелкие, слабые кланы стали вливаться в клан Шарграйна, а затем пришла очередь и более крупных. Сегодня в Северных горах осталось всего два-три клана, кроме Теней Риголана. Да и те не сегодня-завтра перейдут под знамена Шарграйна. Если не он сам, то его сын, юный Риголан, завершит формирование эльфийской империи, объединит эльфов Северных и Западных гор, чтобы исполнить давний обет темных эльфов – вернуться на Фрунжиму и отомстить за унижение предков.

У темных эльфов трон вождя не передается по наследству – каждый член клана может заявить свои права на освободившийся трон и попытаться завладеть им в честной борьбе. Однако у юного Риголана есть все шансы победить других претендентов – он силен, ловок, не глуп, хитер и коварен. Кроме того, многие просто не станут состязаться с ним, я думаю, ибо сегодня именно его эльфы хотят видеть своим вождем. После смерти Шарграйна, конечно.

Старого мага Джонатана уже давно нет на свете, но судьба его сложилась довольно интересно. Тогда, после битвы, он отправился к профессору Брому и без особых приключений достиг обители старого ученого. Общий язык они нашли сразу, сразу нашли общие, интересные для них обоих темы. У кого из них возникла идея создавать летательные аппараты, совмещающие в себе технологии и силу магии, я не знаю, однако понравилась эта идея обоим. Возможно, вы, господин фельдъегерь, еще услышите истории об их приключениях на созданном ими летательном аппарате, возможно, я еще и сам успею одну из этих историй записать. Сейчас скажу только, что оба они, несмотря на свой преклонный уже возраст и неустроенность в делах, были люди авантюрного склада и немного сумасшедшие. Их этот летательный аппарат, который сами они именовали «Воздушным кораблем», а по мне, так он больше походил на летающую колбасу, дымящуюся с одной стороны, видели над Западным морем, над Восточными землями, а я могу сам подтвердить, что однажды это летающее чудо обстреливали пираты Южных морей. Я не уверен, что от этих изысканий двух полоумных стариков жители Файерана получили хоть какую-то пользу, но то, что самим старикам было весело, – это точно.

Капитан Джоурба, как и обещал, привез сердце Боба-молотобойца в свое племя, где его заложили в основание храма. Храм этот возводили долго несколько племен, потерявших своих воинов, отравленных некромантом. В результате храм получился действительно величественным, хотя и весьма грубым, по нашим понятиям. Храм этот существует и по сей день, вокруг него вырос довольно большой город, что для орков в общем-то редкость – они почти не строят долговременных каменных сооружений, часто кочуют.

Сам же Джоурба, после своего похода на запад сделавшийся весьма уважаемым воином среди орков, долгое время не находил себе занятия. Заботиться о хлебе насущном ему не приходилось – племя и так приносило ему лучшие куски, воевать орки ни с кем не воевали. Джоурба взял себе вторую жену, какое-то время наслаждался ее прелестями, но затем жена родила, из юной неопытной девушки превратилась в зрелую бабенку, хозяйку в доме. Они начали по временам скандалить с первой женой орка, соперничать за внимание Джоурбы, так что капитану это надоело. Он построил себе хижину в лесу, вдалеке от стойбища, и перебрался туда жить, возвращаясь в племя лишь время от времени для решения важных вопросов. Он начал было пить хмельные напитки орков из забродившего волчьего молока, но и это занятие ему быстро надоело. И тогда Джоурба решил усовершенствовать хмельное зелье.

Он долгое время всячески экспериментировал с различными видами молока, вызывал процесс брожения разными способами и в разных условиях. Затем по какому-то наитию Джоурба попытался подогревать хмельное зелье. Когда спустя много лет мы с ним встретились, орк взахлеб рассказывал мне об истории своего озарения, о том, что это был не иначе как знак свыше, вмешательство Богов и прочее в таком же духе. Еще некоторое время он проводил различные опыты, мастерил какие-то приспособления, замордовал все свое племя, требуя все больше и больше волчьего молока. Венцом всей этой его работы стало довольно неказистое с виду приспособление, которое капитан мне и демонстрировал.

Приспособление это представляло собой несколько горшков, вставленных друг в друга. Ниже всех находился медный котел, который на треноге устанавливался на огонь. В этот котел заливалось уже перебродившее, хмельное молоко, а сверху на котел устанавливался глиняный горшок с дырочками в днище, расположенными таким образом, что в самом центре этого днища оставалось целое блюдце, в которое была вставлена деревянная трубка, вроде изогнутой свирели, выходившая из странного приспособления наружу. Сверху на горшок с дырками Джоурба установил еще один глиняный горшок, который наполнял очень холодной ключевой водой, а под деревянную трубку он подставлял четвертый горшок для сбора готовой продукции.

Когда хмельное молоко начинало нагреваться, пары самой хмельной влаги первыми отделялись от него и взлетали вверх, просачиваясь сквозь дырочки в днище глиняного горшка и оседая каплями на днище верхнего горшка с холодной водой. Потом по этому полукруглому днищу они стекали к центру горшка, где собирались тяжелыми каплями и падали в то самое блюдце, что находилось в горшке с дырками. Из этого блюдца по изогнутой деревянной трубке капли хмельного концентрата вытекали наружу и собирались в заранее подставленном сосуде. Готовая продукция получалась буквально огненной на вкус и невероятно хмельной – куда более хмельной, чем любое известное мне прежде вино.

Джоурба, обрадовавшись моему приезду, с увлечением рассказывая о своих научных экспериментах, решил угостить меня плодами своего труда. Я выпил с полстакана этой огненной жидкости и почувствовал, как у меня горят все внутренности – от глотки до самого желудка. Я поскорее запил водой этот отвратительного вкуса напиток, а уже через минуту чувствовал себя так, будто выпил целый бурдюк вина. Голова моя кружилась, ноги подкашивались, в глазах двоилось. Орк радостно хохотал: «Ну, как тебе моя огненная вода?!»

Благодаря своей огненной воде Джоурба приобрел еще и славу великого шамана вдобавок к славе великого воина и заработал целое богатство – попробовавшие раз огненную воду орки готовы были отдать все свое добро, чтобы попробовать ее еще. К концу жизни Джоурба очень сожалел о том, что нашел способ изготавливать огненную воду, но было уже поздно – орки пристрастились к ней.

– А что же случилось с ведьмой? – спросил я, когда бард умолк. – Вы ведь к ней отправились после битвы?

– А! Что может случиться с этой старой каргой? – скривился бард. – Живет себе в своем лесу, нянчит правнуков и посылает подальше сборщиков податей, когда они к ней приходят. После того как Аштон отдал эльфам отроги Северных гор, владения Шебы оказались как раз на границе эльфийских земель и земель бароната. Теперь, если к ней приходят сборщики податей из бароната, она говорит им, что платит кланам Тени, а когда приходят за податями эльфы, она говорит, что платит баронату. Какой-то агент тайной полиции однажды явился к ней, разнюхав ее хитрость, и пригрозил неприятностями. Шеба надавала ему палкой по голове и сказала: «Если Аштону нужны мои деньги, пускай придет и возьмет их сам!» Ее долго потом не беспокоили – до самой смерти Аштона.

Тогда, после битвы, мы действительно отправились в хижину Шебы. Вместо недели или двух я провел там почти четыре месяца. Когда я покидал Шебу, обещая вернуться при первой возможности, она уже носила во чреве плод нашей любви, но я об этом не знал. Шеба меня не удерживала. Я ушел, чтобы вернуться в академию и написать отчет о своей экспедиции. Впрочем, отчет этот был уже никому не нужен.

Когда я вернулся в академию, стояла уже глубокая осень, а слухи о нашей битве достигли Абадиллы еще в конце лета. Да, многие смотрели на меня как на настоящего героя, но многие, кто тайно, а кто и открыто, называли выскочкой, безумным авантюристом и еще как-то. Когда я вошел в свою каморку на чердаке, осмотрелся в ней, то не почувствовал ничего похожего на то, что испытывал раньше. Она уже не была моим домом, моим обиталищем. Она стала чужой и какой-то ужасно маленькой, тесной, неудобной. Три дня я провел в этой каморке, отсыпаясь после своих странствий и ожидая, что меня вызовет к себе Тибо, а то и магистрат потребует на свое заседание. Но меня никто не беспокоил. Словно бы меня и не было в академии, словно бы я все еще где-то странствовал.

На третий день, проснувшись, я долго лежал в постели без сна, размышляя о том, что же мне делать дальше. Я вспоминал своих погибших товарищей, жизнерадостного Фархи и мудрую Лореанну, ночи, проведенные с Шебой, наполненные любовью и страстью. Затем я встал, оделся и направился к Тибо.

Магистр прятал от меня глаза, уж не знаю почему. Возможно, оттого, что с самого начала не рассказал мне о своей догадке относительно некроманта, а может, еще по какой причине. Я спросил его, есть ли у магистрата ко мне какие-то претензии, вопросы, возможно, какие-то задания. Тибо, опустив глаза, ответил, что магистрат ко мне претензий не имеет. Тогда я уведомил магистра, что с этого момента прекращаю обучение в академии бардов и согласно уставу гильдии отправляюсь в странствия, как подобает всякому барду. Тибо, по-моему, вздохнув с облегчением, ответил, что я волен выбирать свою судьбу сам, как надлежит это делать барду.

В тот же день, забросив за спину мешок с кое-какими припасами и дешевую мандолину, купленную в лавке при академии, я покинул Абадиллу, чтобы вернуться в нее лишь двадцать лет спустя. Я скитался по Северному тракту, затем вернулся в Регентролл, а через год после нашего расставания – в избушку Шебы. Только тогда я и узнал, что стал отцом, что у меня родилась малюсенькая, улыбчивая и очень голосистая девочка, Рагнет. Мне не очень нравилось это имя, но мамаша уже нарекла ребенка, так что сделать я ничего не мог.

Нет, я не осел у Шебы, да и она никогда меня не удерживала. Я жил у нее месяц, два, иногда по полгода, но когда необычайные слухи или вестники великих приключений звали меня в дорогу, я всегда уходил. Она никогда не препятствовала мне, но говорила на прощание: «Катись в свои скитания, бродяга! Но помни, что у тебя есть дочь – принеси хотя бы что-нибудь для пользы ребенка». И если была возможность, я всегда что-нибудь приносил – деньги, иногда драгоценности или дорогое оружие, магические вещи и книги. В общем, все, чему Шеба могла найти применение в хозяйстве, а применение она находила всему. Нет, она не была жадной, корыстолюбивой, однако, как всякая женщина, хотела какого-то комфорта и для себя, и для ребенка.

После своего ухода из академии и скитаний по Северному тракту как ни оттягивал я этот момент, но все же явился к Олене, возлюбленной Боба, с которой он всего лишь одну ночь и провел вместе, да и то в очень целомудренной беседе. Больше полугода прошло с той ночи к тому времени, как я явился на порог этой девушки. Я надеялся, что она уже и забыла о том, кто такой был Боб-молотобоец, что встреча наша пройдет легко и быстро. Но я ошибся. Едва увидев медальон Боба, девушка побледнела и покачнулась, схватилась рукой за дверной косяк. Она приняла от меня последний и, наверное, единственный подарок Боба, сразу же повесила его себе на шею. Затем потребовала рассказать во всех подробностях, как погиб ее возлюбленный. Я рассказал, но, боюсь, многие подробности невольно опустил. Олена поблагодарила меня и распрощалась – все такая же бледная, с каким-то безумно горящим взором. Через десяток лет мы встретились снова – она после нашего разговора отрешилась от мирских забот и ушла в монастырь Молодых Богов, посвященный Шарвайту. Ко времени нашей встречи она уже стала матерью-настоятельницей монастыря, принимала меня в собственном кабинете, довольно большом и комфортном.

За эти годы я прошел многие сотни, наверное, даже тысячи лиг. Я побывал на далеком южном континенте, которого нет на наших картах и где живет большая часть драконьего народа. Я был и на крайнем севере, где соленое море сковано льдами, а холодно так, что слюна, вылетая изо рта, на лету замерзает. Я заходил в Восточных землях так далеко, что видел ту страну, которая на наших картах обозначена как Неизведанные земли. Я бывал в подземных городах под Западными и под Северными горами, хотя и старался не злоупотреблять приглашением Сынов Тени в подземелья.

Однажды много лет спустя после той битвы с некромантом я свернул с Северного тракта к отрогам Северных гор. Шарграйн к тому времени уже стал самым могущественным из вождей эльфийских кланов, его столица славилась богатством и величием строений. Я устал после долгого и опасного приключения, более всего мне хотелось оказаться в избушке Шебы и отдохнуть. Я решил срезать путь – пройти через подземелья, вместо того чтобы обходить Северные горы вокруг.

Меня приняли с почетом, подвели крупного самца-ящера, который и доставил меня в Гартель. Въезжая на центральную площадь столицы, расположенную в огромном гроте, я испытал настоящее потрясение. Освещенные таинственным красноватым светом мерцающих камней, посреди площади стояли две гигантские белые, вырубленные из мрамора фигуры. Слева от меня, ближе к заднему плану композиции, на оскаленном, могучем Шроттере восседал Сын Тени Риголан. Лицо его было сосредоточенным и суровым, в раскинутых в стороны руках он сжимал два клинка – тонкий, длинный меч и изогнутый ятаган. На переднем плане, оседлав раненого, взбешенного Рэглера, вздымал руки к небу могучий гигант, великий воин Боб-молотобоец. Лицо его было искажено яростью битвы, рот раскрыт в неслышном боевом кличе, а в воздетых вверх руках он сжимал свой боевой молот – скромное орудие кузнеца, ставшее в его руках смертельным оружием в битве.

Писано – Порт-Хлост, 17-го числа осеннего месяца Устидатра в год 3252 по летосчислению Файерана

Приложение

Легенда о Страннике

Испокон веку в мире Файерана существовала магия. Невидимые глазу, магические силы таились в движении ветра, в каждой капле влаги, в подземных огненных реках, что, возмущаясь, сотрясали земную твердь, в языках пламени костра, в душах растений, зверей и в каждой песчинке горных минералов. Испокон веку на Файеране находились люди, что могли пользовать целебную силу трав, заклинать ветер и призывать дождь, но сущность магической силы оставалась им неведома. Никто уже не помнит, сколько столетий продолжалось это, никто не знает теперь – остались бы люди Файерана жалкими заклинателями и дикими шаманами либо смогли бы постичь тайную премудрость со временем. Ибо однажды, тысячи лет назад, в рыбацкую деревню в одной южной стране явился неведомый путник.

Был человек этот высок и худощав, бледен лицом и ликом своим суров, на плечах его лежал старый, изношенный плащ, а в руке он сжимал толстый деревянный посох, отполированный до блеска прикосновениями рук. И войдя в рыбацкую деревню, обратился он к ее жителям и сказал: «Радуйтесь, простые труженики моря! Ибо я, последний сын древней расы иктэхов, принес вам тайную премудрость моего народа! Отныне не будете в поте лица своего, страшась стихии водной, добывать рыб морских себе на пропитание! Будете отныне повелевать стихиями и тварями, извлекать из воды огонь и огонь обращать в воду по прихоти своей! Но берегитесь, ловцы рыб, возомнить о себе многое! Сила, что дарую я вам, – меч обоюдоострый! Обративший ее против естества человеческого себя же тем мечом и поранит!» – так сказал рыбакам тот удивительный путник.

И пали одни рыбаки ниц пред тем необыкновенным странником, а другие, усомнившись в речи его, стали насмехаться над путником, над убогой одеждой его, говоря:

– Этот ли силу принесет нам, если себе самому новых сапог справить не может?!

И тогда путник поднял над головою тяжелый посох свой и запел волшебную песню, призывая силу стихий к себе. И навершие посоха его разгорелось золотым светом, и, направив посох свой на рыбаков, что насмехались над ним, возопил странник:

– Вот же вам, собаки, за неверие ваше!

И с вершины посоха тогда слетел огненный шар, коий поразил троих рыбаков в груди их и другие члены, и пали они на песок, и были мертвы. И другие из тех, что посмеялись над путником, упали на лице свое и застонали в раскаянии, ибо увидели силу его:

– Прости нам грех наш тяжкий, человече!

И склонились рыбаки пред удивительным путником, и поселили его в лучшей хижине своей, и подносили ему лучшую пищу. А он более не карал их огнем, но стал наставлять в тайной премудрости древней расы иктэхов. Великие тайны открывал путник рыбакам, лишь одного не сказал им – имени своего. И по прошествии многих лет сложили рыбаки книги и писания о дивном пришельце, но имени не знали его, а потому именовали его отныне просто – Странник. А когда желали люди воздать хвалу своему Великому Учителю, то называли его так: Тот, Чье Имя Прославится Вовеки.

И, сидя в хижине своей, так учил Странник рыбаков: «В каждом из вас сила есть, повелевать стихиями и светом, исходящим от всякой твари, а также от камня мертвого. Кто хочет обладать этой силой – распахни нутро свое, отринь заботы мирские, злобу и подозрение, обнажи душу свою и внимай. Одним из вас дано будет услышать шепот ветра, а иным – бормотание огненных подземных рек, третьи же услышат дыхание вод в сумраке вечернем. Каждому дано будет по пути его, по нраву его, своя стихия и сила своя. А кто душу свою не откроет, кто затаит в мыслях своих сомнение и подозрительность, кто по малодушию своему не посмеет обнажить самое тайное и сокровенное в нутре своем – оставайся навеки тупою скотиною и добывай пропитание себе, в поте лица своего! Кто посмеет взять Силу, от стихий и тварей земных – владей ею и царствуй в мире, кто не посмеет – ползай же на брюхе до конца дней своих!».

И еще учил Странник рыбаков, подле себя: «Одни из вас, что силою овладеют, как зеркало будут, свет отражающее, – как придет к ним Сила, так от них и разойдется в разные стороны. И ничего вам от той Силы не останется, лишь тепла немного, души ваши обогреть. И всякий собрат, на таких человеков глядя, видеть их будет, словно огонь, в ночи сияющий. И дано им имя будет – светлые, ибо свет они в мир отдают, ничего себе не оставляя. А другие из вас словно колодец темный будут – сколько света войдет в них, столько и останется, ничего наружу не выйдет. И всякий собрат, на таких человеков глядя, видеть их будет, словно темень густую, словно ночи круг посреди дня ясного. И дано им имя будет – темные, ибо свет не станет исходить от них, весь внутри у них оставаясь. И сила из них сама проистекать будет, наполнив сосуд души их до краев. И будут они алкать оставить Силу себе, и не захотят они отдавать Силу, и будут терзаться и в злобе рыдать, расставаясь с нею. И оттого Сила их будет Темною, и Света не принесет она в мир».

И внимали рыбаки учению Странника, и слушали его, дыхание свое затаив. А он еще так наставлял их: «Не возгордитесь в сердце своем, что дана вам сила света – ибо дурак, что силу свою расточает без надобности, что силу свою направить не может куда надобно, светом своим добра не сделает миру, а лишь разрушит его. Не терзайтесь, что сила ваша темная, ибо, если чисты помыслы ваши, если жажда в вас помочь ближнему своему и силу свою отдаете вы без жалости – не будет миру зла от вашей силы. И в вашей власти будет решать, разделиться ли меж собою – светлые к светлым, а темные к темным, либо же вместе жить, единым племенем. Но коль разделитесь меж собой – не ждите, что светлый брат ваш окажется мудрее темного врага вашего, что темный брат ваш доблестнее станет светлого вашего врага. Разделитесь меж собою – многие горести принесете в дом свой. Станете рядом жить – тяжко будет вам сносить друг друга. Ибо темный у светлого всегда Свет красть будет помимо воли своей. Судьба ваша – в ваших руках, вам и решать ее!»

И наставлял Странник рыбаков в великой премудрости своей, и учил их слушать ветер и разговаривать с водою. И направлял стопы их, дабы говорили они с травами и тварями живыми, дабы учились слышать голос камня мертвого. И те из рыбаков, что открыли души свои, стали голоса стихий и тварей слышать, шепот камня услыхали они. Те же, что затаили злобу в сердце своем, зависть к братьям своим, преуспевшим в премудростях более других, не слыхали тех голосов тайных. И находились среди них, последних, столь отчаянные, что изображать пытались, будто слышат тайные голоса, хоть слышать не дано было им. И Странник, прозрев хитрость их, в помыслах ихних, разгневался на них и сказал так: «Вы, подлое племя, наихудшие из всех человеков! Всякий раб, что покорно исполняет волю чужую, забыв о гордости своей, – и тот достойнее вас! Ибо не изображает он из себя того, чем не станет никогда. Вы же, племя нерадивое, лживое и подлое племя, хуже пса бродячего, хуже вора, похищающего последний медяк из шляпы нищего! Не дано вам будет силы никакой отныне! Проклинаю вас, и потомков ваших, в роды и роды ваши! Отныне скитаться будете по свету до скончания дней, но не будет вам пристанища ни в одном народе! Злая жажда, неутолимая страсть глодать будет нутро ваше, покуда не издохнете!» И со словами этими навел Странник на нерадивых учеников своих проклятие, и окутало оно их темным облаком, проникая в ноздри их, в глаза и уши их. И обуял страх нерадивых учеников Странника, и бежали они прочь от гнева его. И с тех самых пор до дня сегодняшнего потомки тех нерадивых учеников скитаются по свету, но не находят пристанища себе и успокоения своим душам.

Никому из скитальцев сих не дано обрести силы, сколько бы веков ни прошло со дня грехопадения предков их. Зато дано им иметь хитрость змеиную, подлый и коварный нрав. Скитаясь по свету годы и годы, научились они выманивать обманом деньги у народов, туманить разум племен человеческих. Когда люди принялись возводить державы великие, хитрецы и обманщики придумали кровное наследование власти княжеской и обманом внушили людям, что установление это Божеское. Хитростями и коварством вошли они в роды именитые, и с тех пор всякий род княжеский несет в себе кровь нерадивых учеников Странника и не находит покоя в мире этом, как бы высоко ни вознесся. Земли и народы падали к ногам родов сих, сокровищницы их переполнены бывали златом и камнями самоцветными, но покоя не знала княжеская кровь, отравленная ядом нерадивых.

А другие из рода подлого занялись ростовщичеством и торговлей, давали братьям своим деньги в рост, обирая их затем до последней рубахи. И потекло злато в ларцы их бездонные широким потоком. И становились они с каждым днем все богаче и глаже, но не было им покоя ни днем, ни ночью. И чем более сокровищ собирали они в руках своих, тем более терзала их неутолимая жажда приобретать все более и более. Так что и умирали они, сжимая руки свои в тщетном усилии уловить ускользающее.

Странник же тем, кто оставался подле него, открывал все новые тайны, наставляя учеников своих свет извлекать из ветра и воды, из земли и огня. И преуспели многие из учеников его в премудрости тайной, и велики стали они. И каждый из них вырезал посох себе из дерева, что само призвало его, и посохом тем учился владеть, наматывая силу на него, словно пряжу на веретено. И засветились посохи их светом силы великой, извне почерпнутой. И самые усердные из учеников Странника научились силу ту направлять по разумению своему, совершая чудеса всякие.

Но слабы были люди – после всяких чудес своих лежали они на ложе своем, лишенные силы, и рыдали в голос они, и кричали голосами дикими. И стал Странник учить их, как расходовать силу свою по капле, небольшими долями. Кто преуспел в том – получил власть великую, кто не постиг того – злобен и плаксив стал, жалок и презренен.

И увидев, что вошли в силу ученики его, Странник собрал вместе их и назначил старших над ним из тех, что в премудрости его более других преуспели. И сказал им Странник: «Помните же, чему учил я вас! Не хвалитесь зря своею силою, не разделяйтесь меж собою, не обращайте силу свою во вред ближнему. А коль ослушаетесь меня – посеете семя раздора меж людьми, пожнете плоды нечестивые, горе и слезы пожнете вы для себя и жен своих с детьми малыми». И, сказав так, ушел Странник из рыбацкого поселения, растаял в тумане утреннем, словно был он дух бесплотный, а не живой человек. И пробыл он с учениками своими три года ровно, и оставил их, и не возвращался к ним более. И никто не слыхивал более ни о Страннике том удивительном, ни о древнем народе иктэхов, предков Странника.

Июль—сентябрь 2006

Content

Евгений Стерх
Бард

Пролог,

Глава первая,

Глава вторая,

Глава третья,

Глава четвертая,

Глава пятая,

Глава шестая,

Глава седьмая,

Глава восьмая,

Глава девятая,

Глава десятая,

Глава одиннадцатая,

Глава двенадцатая,

Глава тринадцатая,

Глава четырнадцатая,

Эпилог,

Приложение Легенда о Страннике