Юлий Дубов

Меньшее зло

Делателям королей, царетворцам — старым и молодым, триумфаторам и побеждённым, живым и мёртвым, — посвящается эта книга.

«В лагере убивает большая пайка, а не маленькая».

Варлам Шаламов

«Моральная сторона американской политики требует от нас следовать моральному курсу такого мира, где выбирается меньшее из зол. Это и есть реальный мир, не разделённый на чёрное и белое. Здесь очень мало моральных абсолютов».

Джордж Буш-старший

«Грозный счёт покорённым милям

Отчеркнёт пожелтевший ноготь.

Старики управляют миром…

А вот сладить со сном — не могут!»

Александр Галич

«И гость какой-нибудь скажет:

— От шуточек этих зябко,

И автор напрасно думает,

Что сам ему черт не брат!

— Ну что вы, Иван Петрович, —

Ответит ему хозяйка, —

Бояться автору нечего,

Он умер лет сто назад…»

Александр Галич

Происхождение романа

Весной 2002 года я сидел у себя в кабинете в ЛогоВАЗе, и тут мне позвонил Алик Гольдфарб, правозащитник.

— Послушай, — сказал Алик, — ты чем сейчас занят?

Я посмотрел на пухлую папку с документами по продаже ЛогоВАЗа новым владельцам (тщетная попытка спасти бизнес от надвигающегося разгрома), вздохнул и честно ответил:

— Да так. Ерундой всякой.

— А не хочешь ли прилететь в Париж на пару ночей? — спросил Алик. — У меня есть для тебя классный сюжет.

Если кто не знает, то и одна ночь в Париже — сама по себе классный сюжет. А уж две — это вообще от Шахерезады.

Я полетел.

— Так в чём сюжет? — спросил я у Алика за обедом.

— Простой сюжет, — ответил Алик. — Московские взрывы.

Я удивился.

— Алик, у тебя уже есть писатель про московские взрывы. Вряд ли имеет смысл создавать на этом поле нездоровую конкуренцию.

— Да я не про то, — сказал Алик. — Представляешь — фильм. В роли олигарха, скажем, Олег Меньшиков, а американскую журналистку играет Николь Кидман.

К тому времени до премьеры «Олигарха» по моему роману «Большая пайка» оставалось совсем ничего, а о съёмочном процессе у меня сохранились самые приятные воспоминания. А как только Алик упомянул Николь Кидман, я сразу заинтересовался. И даже чуточку позавидовал Олегу Меньшикову.

— Рассказываю историю, — сказал Алик. — Есть два решения. Оба плохие. Но одно совсем плохое, а другое тоже плохое, но не очень. Ты что выберешь?

— Которое не очень плохое.

— Вот. Теперь слушай.

Я выслушал. Задумался. Потом сказал:

— Берусь. Николь Кидман — за тобой.

— Договорились, — согласился Алик.

И я начал писать «Меньшее зло», третий роман цикла. Первым был «Большая пайка», вторым — «Варяги и ворюги».

P.S. Надобно заметить, что впоследствии эту беседу Алик вспоминал с трудом, а от знакомства с Николь Кидман и вовсе открестился. Ну что ж делать.

Предисловие

Принимая решения, люди могут вести себя рационально. То есть осмысленно, логично и последовательно. А могут и нерационально. На то они и живые.

Чтобы отличать рациональное поведение от нерационального, учёные придумали теорию. В её основе — аксиоматика рационального выбора. А краеугольный камень аксиоматики — так называемая аксиома независимости от непричастных альтернатив.

Грубо говоря, это вот что.

На выбор между конституцией и севрюжиной с хреном никак не должно влиять, с кем именно — с блондинкой или брюнеткой — вы намерены провести приближающуюся ночь.

Ныне покойный Андрей Малишевский на одном из своих семинаров очень доходчиво объяснял, зачем нужна аксиома с таким неуклюжим имечком и что получается, если ею пренебречь.

Пришла милая женщина в магазин покупать шляпку. Так получилось, что в наличии шляпок было всего две — зелёная и красная. Покупательница их долго примеряла, сравнивала, вертела в руках, щупала матерьяльчик, крутилась перед зеркалом, интересовалась ценой, звонила мужу и подругам — всё как положено. Наконец выбрала красную. Но, когда она уже достала кошелёк, внезапно заметила, что в тёмном углу, на стуле, лежит ещё одна шляпка — чёрная.

— А ну-ка, покажите чёрненькую, — попросила женщина.

Однако чёрная шляпка ей совершенно не подошла. Ни по фасону, ни по цене.

— Так что, женщина? — спросила терпеливая продавщица. — Берём красную?

— Нет, нет, — замахала рукой покупательница. — Я передумала. Беру зелёную.

Продавщица, нимало не удивившись, стала заворачивать зелёную шляпку, но при этом сказала:

— Даже если бы вам, женщина, чёрная шляпка и подошла, всё равно ничего не вышло бы. Я вспомнила — чёрная на контроле лежит, за ней через час зайдут.

— Да ничего, — ответила покупательница. — Она же мне не подошла. Знаете, я всё-таки возьму красную.

Что следует из этого примера? Из него следует, что поведением женщины можно очень легко управлять. Или, как говорят учёные люди, манипулировать. Надо время от времени показывать ненужную ей чёрную шляпку, а потом прятать. В результате женщина будет постоянно метаться от зелёной шляпки к красной и обратно.

«Бред, — скажут суровые и сильные мужчины. — Вечно эти учёные придумывают всякую фигню. Кому интересно поведение вздорной бабы?»

Не спешите, ребята. В памятном 96-м всему российскому народу на минутку продемонстрировали чёрную шляпку в лице генерала Лебедя — он ведь ни при каком раскладе не мог стать президентом России. Но пока чёрную шляпку не показывали, народ склонялся к красной шапочке товарища Зюганова. А стоило показать — тут же переметнулся и проголосовал за Бориса Николаевича.

Здесь можно винить манипуляторов. А можно — собственную леность, нежелание учиться и отсутствие интереса к правильным словам учёных людей.

Когда я писал эту книгу, то всячески старался удалиться от политических реалий последних лет на максимально безопасное и беспристрастное расстояние. Даже вставил между президентом Борисом Николаевичем и президентом Фёдором Фёдоровичем бессмысленную промежуточную фигуру, которая ничего не хочет, никому не нравится, всем мешает и исчезает в тумане. Восточная Группа ни к какой из действовавших или ныне действующих политических сил отношения не имеет, а её рукотворная связь с кандымскими головорезами придумана исключительно для занимательности повествования. Ну и всякие другие придумки.

Потом я заметил, что меня занесло неизвестно куда, и, чтобы хоть чуточку вернуться к привычным знакам и символам, вставил в историю несколько всем известных фамилий. У их обладателей искренне прошу прощения и понимания.

Так что — не ищите аналогий. События вымышлены, персонажи придуманы. Да и сама интрига, как сказано, подарена умным человеком, склонным, однако же, к интриганству и конспирологии.

И ещё одно. В тексте присутствует некоторое количество вставных главок, которые я назвал иностранным словом «интерлюдия». Настоятельно не рекомендую пытаться использовать их в качестве источника исторических познаний. На самом деле, весьма вероятно, что все случалось вовсе не так, как я рассказал. Но, учитывая общую приблизительность дошедших до нас исторических фактов и их трактовки, вполне могло происходить и таким образом.

Перехожу к словам благодарности.

Большое спасибо:

— Алику Гольдфарбу — за идею;

— Юре Фельштинскому и группе лондонских товарищей — за помощь в сборе фактического материала;

— Наташе Геворкян — за пророческие сновидения;

— безымянным людям в погонах — за столь необходимое для сочинительства свободное время;

— Борису Березовскому и Бадри Патаркацишвили — за очень многое, в том числе и за то, что они, по традиции, эту книгу читать не станут;

— моей жене Ольге — за все.

Глава 1

Выход в синем свете

«Расслабленный странник только больше поднимает пыли».

«Дхаммапада»

Около восьми вечера под окном у Дженни настойчиво засигналила машина. Дженни, как и было условлено, вышла на балкон и увидела внизу чёрную иномарку, около которой стоял человек в рыжем пальто и широкополой шляпе. Человек махал ей рукой и улыбался.

— Вот и я! — прокричал он на весь двор. — Вот и я! Спускайся, а то мы опаздываем. Самые пробки в это время, а ждать нас никто не будет. Подарки упаковала?

— Я готова, — крикнула в ответ Дженни. — Но у меня сумка не закрывается. Можешь подняться?

Человек картинно развёл руками, демонстрируя невидимой, но внимательной аудитории лояльное отношение к женской беспомощности, и быстрым шагом направился к подъезду.

Войдя в квартиру, человек цепким взглядом окинул Аббаса.

— Так не пойдёт. Быстренько снимайте брюки и туфли. Наденете мои. Побриться было некогда?

— Я побрился, — обиженно сказал Аббас, — у меня кожа такая…

— Косметика есть? — человек повернулся к Дженни.

Потом притащил из ванной комнаты кучу тюбиков, быстро переворошил их, выбрал нужный, подошёл к Аббасу и стал уверенно наносить на синеватые щеки светлый тон.

— Ладно, — удовлетворённо сказал он наконец. — А поворотись-ка, сынку… Годится. Сойдёт для вечернего времени. Теперь раздевайся.

Подав Аббасу своё пальто и надвинув ему на лоб шляпу, оценил качество маскарада.

— Вроде нормально. Значит, смотри. Ты понесёшь её сумку. Это раз. Будете выходить из подъезда, откроешь ей дверь и пропустишь вперёд. Теперь так. Когда подойдёте к машине, не вздумай хвататься ни за дверные ручки, ни за багажник, водитель сам все откроет. И сумку у тебя заберёт. А ты спокойно иди к правой задней двери и садись. Опять же дверь ни за собой, ни за ней не закрывай, это работа водителя. Понял? И следи за шляпой, чтобы не зацепиться за что-нибудь. Если свалится, не знаю, что будет. Ты куда смотришь?

— Ботинки, — болезненно морщась, признался Аббас. — Очень жмут.

— Это потому, что ты пока живой. Покойники обычно на тесную обувь не жалуются. Теперь слушайте меня оба. Выйдете из подъезда, ты, — это Дженни, — что-нибудь рассказывай погромче. Прогноз погоды, например. Дожди, что ли… Шквалистый ветер, солнечно без осадков, область низкого давления куда-то передвинулась. И так далее. А ты, — это Аббасу, — молча кивай, но аккуратно, чтобы не слетела шляпа. Дальше. Вот вы сели в машину. Руки сложите на коленях. Ни в коем случае ни за что не хватайтесь… Надо бы, конечно, вам перчатки надеть, да я только по дороге сообразил. А дальше так. Машина тронется, начинайте считать до четырёхсот, хором или про себя, только не частите. На счёте «четыреста» можете перевести дыхание. С этой минуты у вас проблем не будет.

— Подождите, — перебила его Дженни, быстренько разделив четыреста на шестьдесят и сопоставив результат с полученными два часа назад инструкциями, — почему четыреста? Туда же целый час ехать. Даже больше.

— Потому, — вежливо объяснил визитёр и открыл входную дверь. — Все запомнили? Марш, марш, левой!

Парочка, прочно оккупировавшая единственную лавочку во дворе, проводила Дженни и её спутника не слишком характерными для влюблённых внимательными взглядами. Молодой человек встал и неторопливо направился к ещё не захлопнутой двери, за которую только что нырнул придерживающий шляпу Аббас. По дороге молодого человека перехватил водитель.

— Что угодно? — вежливо осведомился он.

— Хотел вот у господина сигаретку спросить, — так же вежливо объяснил молодой человек, продолжая стрелять глазами вглубь автомобиля.

— А он не курит, — сказал водитель, предупредительно доставая из кармана «Мальборо». — Вот, не желаете ли? Можете две взять. Девушка, наверное, тоже хочет.

И захлопнул дверь, отгородив Аббаса от профессионально любопытствующего.

Молодой человек взял сигареты, в знак благодарности изобразил довольно неискреннюю улыбку, демонстративно посмотрел на номерной знак машины и вернулся на лавочку.

— Сука, — процедил водитель, срываясь с места, — топтун чёртов! Значит, сейчас так будем делать. Минут через пять я тормозну у цветочного магазина. Зайдёте внутрь, типа букетик на дорожку купить. Там в другом конце зелёная дверь. Прямым ходом идите в эту дверь и ни на кого не обращайте внимания. Вас встретят.

Только в магазине Дженни поняла, почему человек, разговаривавший с ней в Доме приёмов «Инфокара», столь упорно расспрашивал, как она оденется. На светловолосой девушке, стоявшей у прилавка, были такие же — и коричневая куртка, и синие джинсы, и чёрные ботинки на толстой подошве. Её спутник, в рыжем кашемировом пальто и широкополой шляпе, уже расплачивался за огромный букет пунцовых роз. Девушка взглянула на Дженни и чуть заметно улыбнулась.

За зелёной дверью Дженни и Аббаса схватили две пары рук, втолкнули в белые «Жигули». Машина вырулила на магистраль и неторопливо влилась в поток.

— Шляпу сними, — посоветовал водитель, не оборачиваясь. — Не маячь. А то на тебя из всех машин пялятся. Лучше всего — ложитесь-ка оба на сиденье. Там коробка с пивом, бросьте на пол. Удобнее будет. А ты, — это Аббасу, — держи вот. Нажмёшь кнопочку, начнётся запись. Прямо с этой бумажки зачитаешь.

Через сорок минут Дженни, уже во второй раз за этот день, вошла в Дом приёмов «Инфокара».

Первый визит произошёл днём. Минут через пятнадцать после расставания с Марией мобильник. Дженни весело прохрюкал марш американских кавалеристов.

— Дженни, — с удивительной приветливостью сказала Мария, — это я. Знаете, потрясающая вещь произошла. Как раз сегодня можно попасть в салон. Вы где находитесь? Может быть, встретимся прямо сейчас у нас в клубе, запишите адрес. Я вас познакомлю с мастером, он сейчас тут. Лучший визажист в Москве.

Дженни развернула «Хонду» через осевую, вырулила на набережную и помчалась по названному адресу.

Серый особнячок без вывески, в котором размещался Дом приёмов «Инфокара», выходил на трамвайную линию глухим торцом. Справа, в бетонном заборе, находилась чёрная металлическая дверь с кнопкой звонка. Но позвонить Дженни не успела, потому что стоило ей приблизиться, как просвиристел зуммер, дверь сама собой приоткрылась и тут же захлопнулась за её спиной.

Дженни оказалась во дворе с укрытыми полиэтиленовой плёнкой клумбами и неработающим фонтаном. Слева, в центре особняка, находилась дверь красного дерева, к которой вела очищенная от снега ковровая дорожка. Дверь была гостеприимно приоткрыта.

Окна в особняке наглухо зашторены, рассеянный свет сочился из двух напольных светильников в прихожей, где журналистку встретил мальчик в строгом костюме и белых перчатках, забрал у неё куртку и исчез по ведущей в подвал лестнице. Вместо него возник другой, лет сорока, в чёрной форменной одежде со странной сине-белой эмблемой над правым нагрудным карманом — две дуги в квадратной рамке напоминали широко открытый от изумления глаз.

— Вы можете оставить здесь сумку, — любезно сказал человек, и стало понятно, что это приказ. — Пройдите, пожалуйста, в гостиную, вас ждут.

В центре столь же скудно освещённой гостиной красовался продолговатый розовый диван, вдоль стен разместились кушетки и маленькие столики с пепельницами, правый угол занимал белый рояль, рядом возвышался мраморный бюст Вольтера. За роялем сидел мужчина и, прикрыв глаза, музицировал.

Кажется, Вивальди, сообразила Дженни. Да, Вивальди. От этого ей, несмотря на царящую в особняке зловещую конспиративную атмосферу и предстоящий разговор, стало легче.

— Любите музыку, — заметил человек за роялем. — Я тоже, знаете ли. Консерваторию не кончал, но, спасибо старикам-родителям, кое-что для себя сыграть могу. Впрочем, ближе к делу.

Он вышел из-за рояля и указал Дженни место на кушетке.

— Присаживайтесь. Начну с конца. Сейчас в Москву за вашим подопечным уже летит самолёт. Надеюсь, вы знаете, о чём говорите, и самолёт летит не зря. В аэропорт вас доставят отсюда на специально оборудованной машине, из тех, которые не досматривают. С синими мигалками, спецпропусками, сопровождением… Так что здесь проблем не будет. Проблема в другом. Мне доложили, что микрорайон, в котором скрывается ваш протеже, находится под контролем. Поэтому эвакуировать вас из квартиры и привезти сюда не совсем просто. Спецтранспорт к дому подъехать не сможет, это, как вы должны понимать, исключено. Поэтому делаем так.

Он коротко и чётко изложил Дженни последовательность действий.

— Запомнили? Есть элемент риска. Единственное, что возможно в сложившейся ситуации, это максимально подстраховаться. Но полную гарантию вам дать никто не сможет. Имейте в виду, если произойдёт худшее, и вас задержат вместе с ним (до того, как вы снова окажетесь здесь), то мы вас не знаем и никогда не видели. Понятно?

Всё было понятно. Но худшего не произошло. Белые «Жигули» с лежащими на заднем сиденье пассажирами подкатили к особняку с тыла и влетели в мгновенно распахнувшиеся ворота. Аббас, держа в руках пыточно тесные туфли, босиком проследовал за Дженни по ковровой дорожке.

Из безлюдной гостиной дверь вела в бар с плазменным экраном во всю стену и аквариумом, в котором лениво извивался одинокий электрический скат. На стойке размещалось чучело крокодила с трубкой во рту и надписью «Крокодил Крокодилович» на бронзовой табличке.

— Стол накрыт в красном зале, — предупредительно склонился подошедший официант. — Какой аперитив желаете? Когда за вами придёт машина, я предупрежу.

Бронированный автомобиль, разбрасывающий вокруг синие проблески, появился часа через полтора и повёз Дженни и Аббаса, переобутого в ботинки подходящего размера, в аэропорт. От усталости и пережитой тревоги Дженни клевала носом, но подступающий сон рвался в клочья. Спокойное и неторопливое изящество, с которым инфокаровские люди спланировали и осуществили операцию, чем-то напомнило ей историю про появление в стране Флатландии, населённой передвигающимися по плоскости двумерными амёбами, фантастического существа, обладающего непостижимой для аборигенов возможностью использовать для перемещения третье измерение. Интересно, как они вытащат из её квартиры человека, поменявшегося с Аббасом брюками и ботинками?

Она не знала, да и не могла знать, что час назад из телефона-автомата на пульт «02» поступил звонок, и голос Аббаса, записанный на диктофон в белых «Жигулях», зачитал второе по счёту сообщение. Поскольку телефон-автомат находился где-то в Кузьминках, оперативные группы, ведущие поиск террориста, были срочно передислоцированы. Так что дорога из подъезда оказалась свободна.

Хотя, из соображений предосторожности, не мешало бы несколько часов погодить. Что, собственно говоря, и произошло.

Глава 2

Зиц-олигарх

«Жил-был дурак».

Редьярд Киплинг

В настоящую силу Аббас вошёл не сразу. И неожиданно свалившееся на него благополучие какое-то время воспринимал с опаской. Хотя и понял мгновенно, что именно этого ему в жизни не хватало. Бизнес — это ведь что? Это когда ты богатый, и солидная машина с водителем, и девка-секретарша с ногами от шеи, и в любой ресторан можно зайти покушать не потому, что голодный, а потому что просто захотелось, там встретят с поклоном, проводят к столику, и два официанта будут крутиться рядом, ловить каждое слово с трепетом и восторгом.

А если, как совсем недавно у него, денег еле-еле на жизнь хватало, за рулём рухляди производства Горьковского автозавода приходилось сидеть самому, а из ресторанов — по карману только заведение «Шеш-беш», и то по большим праздникам, — это не бизнес. Слезы это. Пусть ты и сам себе хозяин и ставишь заковыристые подписи на накладных и платёжках. Хотя и таким смехотворным существованием он был обязан не своей деловой хватке, а посторонней помощи. Так что, если по правде, не был он тогда бизнесменом, а всего лишь работником по найму, но с правом финансовой подписи.

Дело в том, что надёжно защищённое от лихих людей место на оптовом рынке, где принадлежащая ему фирма ни шатко ни валко приторговывала стройматериалами, досталось Аббасу благодаря покровительству Мамеда, с которым он когда-то учился в школе. А вот великого отца Мамеда Аббас видел всего раз, издали.

Что, впрочем, не мешало ему в разных компаниях, которые собирались в харчевне «Шеш-беш», таинственно намекать на тесные связи с Мамедом и его многочисленным семейством. Реакция окружающих восполняла болезненно ощущаемый дефицит уважения и почтения.

Невинная похвальба привела к тому, что события, последовавшие за трагической и таинственной смертью отца Мамеда — от удара стилетом в сердце в самолёте, летевшем из Тель-Авива в Нью-Йорк, на глазах у десятков пассажиров, — не удивили никого, если не считать самого Аббаса.

В результате этого трагического события любовно созданное основателем династии переплетение бизнес-единиц осталось без присмотра, и вот тогда-то Аббасу и позвонил бывший одноклассник.

— Салям, Мамед, — сказал разбуженный посреди ночи Аббас. — Я разделяю твоё горе.

— Обращаюсь к тебе, как к брату, Аббас, — донеслось из-за океана. — Когда тебе было трудно, я тебе помог. Теперь, в чёрный час, я прошу тебя о дружеской услуге.

— Что я должен сделать, Мамед?

— Завтра к тебе придёт один человек. Очень умный. Скажет, от меня. Сделай, о чём он попросит. И дай мне номер твоего мобильного телефона.

— Ты же знаешь, у меня нет мобильного, Мамед, — признался Аббас. — Зачем мне мобильный? Я человек маленький.

Наступившее в трубке удивлённое молчание сменилось короткими гудками. Разговор оборвался.

На следующее утро в торговом павильоне Аббаса появился лысый и довольно пожилой человек с густыми седыми бровями, в мятом сером костюме примерно двадцатилетней давности и никогда не чищенных лакированных туфлях. В руках он держал тяжёлый полиэтиленовый пакет.

— Вам звонили, — аккуратно прошептал посетитель. — Насчёт меня.

— А фамилия ваша как? — на всякий случай поинтересовался Аббас, заинтригованный видом гостя.

— Фамилия? Простая у меня фамилия. На моей фамилии, если хотите знать, вся Россия держится, — торжественно объявил посетитель уже нормальным голосом.

— Неужели Иванов? — Аббас недоверчиво взглянул на нос пришельца и удивился.

— Зачем Иванов? Почему Иванов? Рабинович — моя фамилия. Могу показать паспорт, если желаете.

За какой-нибудь час умный Рабинович, подсовывая Аббасу одну бумажку за другой, превратил его из захудалого торговца плиткой и краской в полновластного владельца холдинга, ознакомил со структурой бизнеса и, вручив последний листок из казавшегося бездонным пакета, произнёс:

— Тут крестиками помечены фамилии, а рядом написано, сколько с них получать. Отчитываться будете передо мной. Туда, где не помечено, не лезьте. Если сами объявятся, позвоните мне. Вам оклад жалованья определён. Две тысячи в месяц из того, что соберёте. И ещё десять тысяч — на булавки.

— На что?

— На представительские расходы. Будете ходить с разными людьми в ресторан. В казино играть. Благотворительность, то-сё. Вы же теперь на виду — хозяин. Поняли меня? И не вздумайте экономить. В пределах выделенных лимитов, естественно. Ещё Мамед просил передать вам мобильный телефон. Держите. Вам полагается автомобиль. «Мерседес», между прочим, «Бенц». Водитель сейчас подгонит. Поняли меня?

Два дня Аббас приходил в себя и пытался освоиться с чуждой для него ролью магната и олигарха. Начал с того, что прикупил у приятеля из соседнего павильона костюм от Армани, тёмно-синего цвета с благородной полоской, остроносые ботинки на высоких каблуках, потрясающий галстук с мерцающими в темноте фиолетовыми кругами и широкополую твёрдую шляпу. Небрежно бросил на прилавок двести баксов, гордо отмахнулся от сдачи, прошёл к выходу, уронив через плечо: «Пусть ко мне в офис принесут».

Вечером, в новом обличье, на «Мерседесе» поехал в «Националь». Убедившись с удовлетворением, что привлекает уважительное внимание окружающих, сел за столик, потребовал шампанского, коньяк и наилучшую еду.

Так началась новая сказочная жизнь.

Однако роз без шипов не бывает.

Через два дня на Аббаса обрушилась лавина публикаций. Не нашлось ни одной газеты, которая не отметила бы смену хозяина в осиротевшем бизнесе. Аббас читал, и волосы вставали дыбом. Из газет он узнал про торговлю оружием, про возможную причастность к наркобизнесу, про сеть ночных клубов с доступными девицами и скрытыми видеокамерами, про связи со всеми мыслимыми преступными группировками.

Но больше всего его напугало, что покойный отец Мамеда не то по глупости, не то из жадности умудрился каким-то боком ввязаться в затеянный чекистским бонзой Корецким разгром финансовой империи «Инфокара».

Разгром по неизвестным причинам не состоялся, и бедолаге вслед за Корецким пришлось умереть. Возмездие империи оказалось настолько жестоким, а главное — дерзким, что многочисленная семья покойного мгновенно рассредоточилась по странам и континентам, оставив поле битвы за торжествующим победителем.

Это объясняло просьбу Мамеда и последующее изменение социального статуса Аббаса.

Желание немедленно все бросить, обо всём забыть и раствориться где-нибудь в далёком космосе было безжалостно пресечено Рабиновичем.

— Шо вы дёргаетесь? — мягко поинтересовался Рабинович. — Ну шо вы дёргаетесь? Был старый хозяин — нет старого хозяина. Вы у его безутешной семьи купили бизнес. Совершенно, между прочим, чистый бизнес. Как белая лилия. Как платье невесты. Так и скажете.

— Кому?

— Кто спросит — тому и скажете.

Именно эти слова Аббас произнёс, беседуя с появившейся чуть позже съёмочной группой НТВ.

— Был старый хозяин — теперь нет старого хозяина, — проблеял Аббас в камеру. — Я у его безутешной семьи купил бизнес. Чистый, как слеза. Белый, как лилия. Как платье, так сказать, невесты.

Пакостная ухмылка, которой Евгений Киселёв сопроводил вышедший в эфир материал, отнюдь не прибавила Аббасу уверенности в себе.

А неумолимый Рабинович гнал к нему одного интервьюера за другим. И постепенно Аббас освоился. Хотя в глубине души Аббас по-прежнему оставался напуганным беженцем из Нагорного Карабаха, видевшим кровь и слышавшим залпы ракетных установок, в его лице и фигуре обозначилась солидность, тихий голос обрёл внушительность, суждения — весомость, незаметно пришло трудное умение не считать деньги и был разучен набор гладких фраз — про исторические судьбы России, преимущества рыночной экономики и социальную ответственность бизнеса.

Хуже всего выходило про бизнес — ну не понимал Аббас в этом ни бельмеса. А вот про всякую политику получалось просто хорошо, потому что дурацкое дело — нехитрое. Скажешь что-нибудь вроде «судьба России решается на Кавказе» или «многонациональная Россия не может быть тюрьмой народов» — записывают, кивают и относятся с уважением. Хотя норовят и про бизнес спросить, особенно если из «Коммерсанта» или из противного «Московского комсомольца». Тех журналистов, которые про бизнес, Аббас откровенно побаивался, хотя старался виду не подавать.

Однажды подъехала американка — рыжая, худая, длинноногая и очкастая. С блокнотом, диктофоном и визитной карточкой. Какая-то Джейн. Можно просто Дженни.

Аббас сразу понял — эта безобидная, про бизнес спрашивать не будет. И действительно, бизнесом журналистка не интересовалась. Вопросов с подковыркой не задавала. Про благотворительность будто и не слышала. Все только про политику да про международное положение. Тут уж он оттянулся. Она ему вопрос в два слова, а он ей ответ минут на десять. Вроде получилось нормально. Вместо часа отсидела два, вильнула тощей попкой и испарилась. Только облачко духов осталось.

Аббас был очень доволен состоявшейся беседой, поэтому визитную карточку с приписанными от руки телефонами не выкинул — тем более, что журналистка иностранная.

Оставил визитку на видном месте — пусть посетители знают, с кем приходится встречаться.

Глава 3

Первая башня

«Волк волка не губит, змея змею не ест, а человек человека погубит».

«Наставление отца к сыну»

— В Москву собрался? — спросил водитель, скосив глаз на выскользнувший из-под полы обрез.

— В Москву, — кивнул пассажир.

На лице водителя появилась понимающая одобрительная улыбка.

По экрану полетели финальные титры, фильм закончился. До вечерних новостей оставалось несколько забитых рекламой минут.

За проведённые в Москве месяцы у Дженни сложился постоянный распорядок дня. Просыпалась она рано, завтракала, одновременно пролистывая интернетовские ленты новостей. От прочитанного зависели дальнейшие планы, окончательно определявшиеся по результатам телефонных переговоров с офисами бывших и действующих политиков, коллегами, просто осведомлёнными людьми, которых в столице расплодилось видимо-невидимо.

— Алло! — говорила Джейн. — Здравствуйте, господин Карнович. Это Джейн Маккой.

— Real MacCoy?[0] — неизменно шутил политический обозреватель Карнович. — Кто рано встаёт, тому Бог подаёт. Чем могу?

— Вы знакомы с последним заявлением господина Явлинского? Я могу получить ваш комментарий?

— Мы можем вместе выпить кофе, — предлагал Карнович. — Где обычно. Часов в одиннадцать. Устраивает? Как раз к тому времени познакомлюсь с заявлением господина Явлинского. Будет вам комментарий.

Джейн делала пометку в ежедневнике и набирала следующий номер.

Потом летала по Москве, с блокнотом, диктофоном и ноутбуком на подержанной «Хонде», заваленной пустыми бутылками из-под минеральной воды, мятыми газетами, аудиокассетами, косметикой и бумажными салфетками. За день успевала встретиться и поговорить с десятком людей, побывать на одной-двух пресс-конференциях, пообедать наспех и вернуться домой к блоку вечерних новостей. Потом какое-то время уходило на состыковку собранного материала. За этим следовал финальный звонок в проснувшуюся редакцию. И электрические импульсы гнали готовый текст за океан.

Она честно отрабатывала любое видимое изменение в расстановке политических сил, любое сколько-нибудь заметное событие, обкладываясь со всех сторон высказываниями известных и не очень известных людей. Но все чаще чувствовала, что скользит по поверхности, не проникая в суть происходящего.

А картинка рисовалась такая.

Кажущаяся централизация власти, последовавшая за наступившими после Ельцина переменами в Кремле, насторожила мир и одновременно привела к серьёзному обострению давно назревавших политических противоречий внутри страны. Россия, постоянно раскачивающаяся между двумя равновесными состояниями — тотальным зажимом и тотальной же анархией, волею Ельцина задержалась где-то посередине и там же оставалась. Плата за остановку была колоссальной, но альтернатива пугала больше.

С уходом Ельцина удерживать перекошенную ситуацию в равновесии стало некому.

Развернувшаяся мобилизация дополнительных властных ресурсов, как и следовало ожидать, привела к войне всех со всеми.

Фактическое превращение представительных органов государственной власти в юридическое подразделение кремлёвской администрации, лихой кавалерийский наскок на средства массовой информации и откровенное манипулирование региональными выборами превратили идущую ещё с ельцинских времён схватку под ковром в открытое противостояние.

Пробудившиеся от спячки силовики и сочувствующие с упорством носорогов подминали под себя один ресурс за другим, идя напролом и не боясь скандалов. Крупный капитал спешно перегруппировывал силы, не желая сдавать позиции и бросая в борьбу за своё кровное миллионы и миллионы долларов. Страдающий от неизлечимой меньеровой болезни человек, случайно залетевший в президентское кресло, время от времени возникал на людях и произносил правильные слова. На встрече с олигархами говорил, что не допустит превращения России в полицейское государство. Общественность одобрительно кивала головами. На совещании с силовиками заявлял о вертикали власти и верховенстве закона. Общественность снова кивала и переглядывалась. За всем этим неизбежно следовала серия наездов на коммерческие структуры, потом возбуждение нескольких уголовных дел, потом их закрытие. И конфликт выходил на новый виток.

До определённого времени главным призом в драке был сам президент, а вернее — возможность выколотить из него какой-нибудь очередной указ. Но со временем перманентно плохое самочувствие привело к обострению инстинкта самосохранения, и президент из схватки вывалился.

Ельцин со своей знаменитой политикой сдержек и противовесов тоже в дворцовых турнирах предпочитал не участвовать, но он более или менее надёжно удерживал беснующихся бульдогов за ошейники, вышвыривая на свалку слишком надоедливых — то Коржакова, то Чубайса.

Преемник же, демонстративно отказавшись от любого вмешательства, запустил механизм естественного отбора, хотя совсем недавний исторический опыт должен был от этого предостеречь. Однако же горбачевский эксперимент с пребыванием над схваткой, приведший к бездарной растрате беспрецедентного по масштабу политического капитала, позорному августовскому фарсу и развалу страны, никого ничему не научил.

Президент начал стремительно утрачивать какое-либо значение, все больше превращаясь в формальный атрибут власти, наподобие пылящейся в Оружейной Палате шапки Мономаха.

Это ещё не беда. Это полбеды. Настоящая беда надвигалась. И перед лицом новой угрозы упорно не желающий пачкаться гарант конституции стал ненужной помехой.

Беда пришла с Востока, с первыми лучами солнца, и олицетворяла её невесть откуда взявшаяся и никак не оформленная Восточная Группа. Вроде, были в группе какие-то губернаторы, а, может, и не были. Может, стоял за ними крупный олигархический капитал, а может, нет. И идеологию никакую обнаружить не получалось. Нельзя же, на самом деле, считать идеологическим проявлением неожиданный выброс статей о массовом открытии за Уралом старообрядческих храмов с двоеперстным крещением и т.п., да вялое обострение старого спора о третьем пути.

Но появился пугающий и понятный лишь посвящённым новый язык, выплёскивающийся на страницы газет и телеэкраны.

— Что вы можете сказать о Восточной Группе, господин губернатор? — допытывался дотошный журналист.

— Да ничего не могу сказать, — отвечал губернатор, хитро поблёскивая глазками. — Придумали неизвестно чего, подбрасываете нам тут… Полностью поддерживаем политику нашего дорогого президента. Россия прирастать будет Сибирью. Это ещё Пётр Первый сказал. И Михаил Ломоносов.

— А как вы относитесь к разногласиям в московской политической элите?

— Так нету никаких разногласий… Какие могут быть разногласия, если в стране есть крепкая власть? Никаких не может быть разногласий. Вы там в Москве с жиру беситесь. Нахапали денег со всей страны, теперь поделить не можете. А нам спорить некогда. Нам о России и о народе российском надо думать. Дух народный хранить. Традиции. Нам чужого не надо, Россия испокон веков своим умом жила. Даст Бог, все и наладится, если не обезьянничать и не таскать со всего света что попало, лишь бы блестело.

— А говорят, господин губернатор, что вы у себя в администрации устроили этническую чистку, заявили, что на русской земле могут управлять только русские.

— Кто же вам такую ерунду сказал? Это вы нам подбрасываете… У меня в администрации все должности исключительно на конкурсной основе. Открыто и гласно. Чтобы специалист был — раз, чтобы опыт — два, чтобы местные проблемы понимал, для чего должен к моменту конкурса прожить в губернии не менее десяти лет. Это три. А если вы Бермана имеете в виду, то он по собственному желанию ушёл, потому что против него уголовное дело. Не знаете, так не спрашивайте.

— Спасибо, господин губернатор.

— Всего вам доброго.

Поговаривали, что Восточная Группа заключила не так давно союз с бывшими и настоящими зэками, отбывавшими срок в некоей Кандымской зоне и даже создавшими на её основе акционерное общество. Общество вроде бы так и называлось — «Кандым».

А ещё — что в «Кандым» влиты нешуточные американские капиталы, чуть ли не пропавшее в гражданскую колчаковское золото. А также поговаривали про оскалившегося белого волка, тотем Кандыма.

Губернаторы, дескать, так, фигура прикрытия. На самом деле, Восточная Группа — это вот кто.

Внезапно обнаружилось, что из-за Урала прёт монолитная силища, не приемлющая ни московской спеси, ни питерского гонора, не признающая первородства Лубянки и состоявшегося уже раздела национального богатства, ни в грош не ставящая действующую кремлёвскую власть со всеми её придатками, открыто заявляющая, что Третьему Риму мир не указка, весело сорящая мужицкими прибаутками и открыто закатывающая рукава.

Группа «Любэ» покинула столицу и перебралась за Урал, собирая на свои концерты невиданную аудиторию и принимая активное участие в так называемых этнографических фестивалях с непременными кольчугами, мечами и лисьими шапками.

«Если в край наш спокойный, — гремел на центральной улице не до конца утонувшего Ленска тысячеголосый хор ряженых, — хлынут новые войны проливным пулемётным дождём, по дорогам знакомым, за любимым нар-р-ркомом мы коней боевых поведём!»

Зауралье начало необъявленный крестовый поход. Вековая война Византии против Запада, Москвы против Санкт-Петербурга превратилась в войну России против Москвы.

Расколотая московская элита, истощённая многомесячной борьбой, встрепенулась и повернулась навстречу угрозе. Пошли глухие разговоры о перемирии. О том, что необходим новый президент, взамен ненужного и бесполезного, признаваемый обеими сторонами.

Что борьба за нового президента будет очень и очень жёсткой, предпочитали не говорить, хотя всё это прекрасно понимали. А ещё понимали, что само по себе на свете ничто не случается. Поэтому олигархи и примкнувшие винили в появлении Восточной Группы силовиков, в первую очередь — ФСБ. Тем более, что в прошлом товарищи чекисты подобные штуки проделывали виртуозно и с удовольствием.

В свою очередь, несправедливо обвиняемые силовики подозревали олигархов. Прежде всего потому, что из всех мыслимых гипотез эта была самой невероятной. Так или иначе, но бороться придётся совместно, внимательно приглядывая друг за дружкой. Уж больно от этих, с востока, попахивает махровой пугачёвщиной да ещё растопыренным немецким пауком в русской упаковке.

Реклама закончилась. На экране появился циферблат с бегущей секундной стрелкой, потом взволнованное лицо диктора.

— Чрезвычайное происшествие в Москве. Час назад в Центре международной торговли произошёл сильнейший взрыв, в результате которого офисное здание оказалось полностью разрушенным и ещё два соседних дома получили значительные повреждения. С места событий наш специальный корреспондент.

За спиной чумазого корреспондента с микрофоном — сплошная стена пламени, на фоне которой бегали фигурки с носилками.

— Немногочисленные свидетели утверждают, — корреспондент пытался перекричать сирены пожарных машин, — что взрыв произошёл немедленно после того, как микроавтобус-такси протаранил стеклянную дверь здания…

Не сводя глаз с экрана, Джейн нащупала разрывающийся от звонка мобильный телефон и нажала кнопку. Она не сразу поняла, кто говорит, и только через несколько секунд с трудом вспомнила странного бизнесмена с восточным именем, у которого пару месяцев назад брала интервью.

Глава 4

Террорист номер один

«Есть люди, испытывающие такое удовольствие постоянно жаловаться и хныкать, что для того, чтобы не лишиться его, кажется, готовы искать несчастий».

Педро Кальдерон

Приехал Аббас очень скоро. Джейн едва узнала его.

Аббас полностью утратил облик лощёного бизнесмена, неохотно цедившего слова и со снисходительным презрением скользившего взглядом по её груди. Только дорогой полосатый костюм напоминал об олигархическом величии.

Аббас был смертельно бледен, и правая рука, в которой он сжимал сигарету, мелко дрожала.

— Клянусь матерью, — говорил Аббас, — клянусь матерью — я этого не делал! Меня подставили! Они это сделали специально, чтобы было на кого свалить! Они знают, что я знаю… Никогда не допустят, клянусь матерью, чтобы я рассказал, как всё было! Я ещё позавчера почувствовал… Приехал в ресторан покушать, с человеком поговорить — он меня у входа встретил, а потом, когда за стол сели, говорит: за тобой хвост, две машины, белые «девятки». Я сначала не поверил — кому я нужен? У меня вся жизнь на виду. А когда вышел, смотрю — стоят, одна напротив, вторая из-за угла выглядывает. Сел в машину, охране говорю — за мной хвост. А они мне — нету, говорят, нету хвоста. Утром из дома выхожу — опять стоят. Я понял — охране верить нельзя. Никому нельзя. Вах! — он обхватил голову руками и начал раскачиваться на стуле, впав в совершеннейшее отчаяние. — Пропал, совсем пропал…

— Я ничего не понимаю, — Дженни, сперва заинтригованная, начала раздражаться. — За вами следят бандиты? Конкуренты? Вам надо в милицию…

Аббас горько улыбнулся.

— В милицию? Я не дойду до милиции. А если дойду, то меня прямо там убьют. У тебя телевизор есть? Интернет есть? Посмотри, что передают.

— Там взрыв какой-то. В Центре международной торговли.

— Вот. Это я взорвал.

— Вы нездоровы. Может быть — врача?

— Дура! — взорвался Аббас. — Ты сама больная! Включи телевизор, я тебе говорю! Интернет включи! Не понимаешь, да? Я тебе говорю русским языком — я взорвал! Мне на трубку позвонили, когда я в ресторане кушал. Говорят, Аббас, твою фотографию по телевизору показывают. Я через кухню ушёл, тебе из автомата звонил, потом на трамвае ехал. Дрожал всю дорогу, как пёс, боялся, что сейчас узнают. Или эти догонят, на «Жигулях». А ты говоришь — я больной…

Дженни взмахнула пультом. Первый канал передавал траурную музыку на фоне приспущенного российского триколора. То же и на втором. По московскому каналу шёл очередной репортаж с Краснопресненской набережной. Офисного здания видно не было, сквозь огромное облако пыли можно было разглядеть, как горит стоящая рядом гостиница. На мгновение мелькнула выдвигающаяся пожарная лестница, мимо телекамеры бегом потащили носилки. Потом в эфир вышла студия.

— В Управлении внутренних дел по Москве, — читал текст диктор, — сообщают, что, по имеющейся оперативной информации, террористический акт в Центре международной торговли совершён организованной преступной группой. Личности преступников устанавливаются. Есть основания полагать, что к взрыву на Краснопресненской причастен известный московский предприниматель Аббас Гусейнов. Приняты необходимые меры к его задержанию. В городе введён оперативный план «Сирена-2». Всех, кому известно настоящее местопребывание Аббаса Гусейнова, просят позвонить по телефонам горячей линии, которые вы сейчас видите на своих экранах.

Дженни оторвалась от появившейся на экране фотографии Аббаса и неверяще посмотрела на гостя. Тот сидел, закрыв лицо руками, сквозь пальцы просачивалась солёная влага.

— Я не бандит, — пробубнил он. — Не бандит… Меня в Нагорном Карабахе убивали, потому что азербайджанец. В Москве били за то, что чёрный. Теперь из меня убийцу делают, преступника. А я крови боюсь, честное слово! Что ты на меня смотришь? Возьми телефон, позвони, скажи, что террориста поймала! Звони! Пусть приедут! Только знай — у тебя на руках невинная кровь будет. Они меня никуда не довезут, пристрелят по дороге, как собаку, потом скажут — убежать хотел, сопротивление оказал, милицию побил… Аллах! Зачем я согласился, зачем я Мамеда послушал? Зачем?

Конечно, надо было позвонить в милицию. Но страха перед гостем Дженни не чувствовала. Ощущение же, что к ней в руки свалилась первосортная сенсация, становилось всё сильнее. Кстати, почему именно к ней пришёл насмерть перепуганный человек?

— Мне некуда идти, — сказал Аббас, будто угадав её мысли. — Все про меня все знают. Где живу — знают. С кем сплю — знают. С кем встречаюсь — тоже. Про тебя никто не знает. Поэтому пришёл. И ещё: ты — американская журналистка. Если ты про все напишешь, тебе поверят. Я тебе документы дам. У меня документы есть. Клянусь, не вру!

— Я буду записывать. Можно?

— Можно. Слушай. Был один человек, очень уважаемый, мой земляк…

— Почему был?

— Он умер. Его убили. За что, почему — сейчас неважно. Просто были враги, они и убили. А у него серьёзный бизнес — здесь, там, в разных местах. Так получилось, что за этим бизнесом стало некому смотреть. Мне тогда его сын позвонил, мой друг, Мамед, говорит — помоги, как брата прошу. Я сначала не понял. А назавтра ко мне от него человек пришёл.

— Как фамилия человека? Который пришёл.

— Рабинович. Такой старый… Он мне сказал, что теперь я буду самым главным. Я бумаги подписал. Понимаешь… Я бедный человек, небогатый. У меня маленькое дело есть, совсем денег мало даёт. Сегодня даёт, завтра не даёт. А тут он мне сказал — ты для вида будешь главным, пока Мамед не приедет. И зарплата у тебя будет. Две штуки. За эту зарплату ты раз в месяц должен с людей деньги собирать и отдавать мне.

— А почему он сам не стал главным, вместо вашего друга?

— Я тоже спросил. Он говорит — фамилия, говорит, у меня такая, из анекдотов, Рабинович. Люди скажут — несолидно, смеяться будут. А ты — земляк Мамеда, тебя будут уважать. Я подумал и согласился. Стал с людьми встречаться, кушать с ними в ресторанах, меня по телевизору показывали, в газетах писали. Рабинович мне сказал, что так положено. Раз в месяц деньги собирал, зарплату из них брал, остальное Рабиновичу отвозил.

— Много отвозили?

— Триста тысяч. Триста пятьдесят. Как получалось. А Рабинович мне бумагу дал. Список. Там те, с кого надо было собирать, крестиками помечены. А к другим, которые без крестиков, он мне велел не ходить. Ай! — Аббас застонал, будто от зубной боли. — «У вас не было преимущества перед нами, вкусите же наказание за то, что приобрели», — сказано в Коране. Машину дал, «Мерседес», белую. Если бы я только знал, я бы в жизни не сел в эту машину! Я бы себя зарезал, жизнью клянусь! Зачем взял машину, зачем взял деньги?

— Скажите, — поинтересовалась Дженни, — а почему надо было ему возить триста тысяч? Это какие-то плохие деньги? Наркотики? Проституция?

— Нет. Не наркотики. Магазин в аренду сдаёт, ему аренду платят. Землю в аренду сдаёт, ему платят. Людям помогает, вопросы решает — тоже платят. Проституция — это да, немножко было. Ночной клуб, то-сё… А так — совсем чистый бизнес. Как слеза ребёнка. Как платье невесты.

— А дальше что было?

А дальше было вот что.

В один нехороший день Аббасу позвонил человек из списка, крестиком не меченый. Не допускающим возражений голосом назначил встречу на Сретенке.

— Первый Народный банк знаешь? — спросил. — Завтра в час стой у входа, я к тебе подойду.

Аббас, как и было велено, отрапортовался Рабиновичу. Рабинович подумал и велел на встречу сходить.

Я, сказал он, тебе самому не разрешал на них выходить, но если они звонят, то это совсем другое дело. Кто такие они, зачем они, не сказал.

— Такой человек, — рассказывал дальше Аббас, — такой высокий, в костюме ходит, в коричневом. Я с ним несколько раз встречался, всё время на улице. Я стою, жду, а он подходит. То справа, то слева, то сзади. Никогда спереди не подходил. На машине приезжал, на автобусе, пешком приходил — убей, не знаю. Я стою, вот его нет, а вот уже раз — и есть. Глаза у него такие… Как тебе передать? Как будто он только проснулся и ничего не понимает, что кругом происходит. Моргает так, будто в себя приходит.

При очередной встрече сонный человек сделал Аббасу деловое предложение. Он хотел бы заняться перевозкой пассажиров, свои таксомоторы завести. Дело прибыльное, и по стартовым деньгам вопрос вполне решаемый. Одна только проблема. У его фирмы нет лицензии. А у Аббаса есть. И ежели он Аббасу поможет с деньгами, а Аббас возьмёт на себя эти машины, то получится хороший бизнес, а прибыль можно будет делить пополам.

— Я взял, — продолжал Аббас. — Там ещё проблема была, мне машины держать негде, он сказал, что я должен гараж арендовать. Я так и сделал. На учёт поставил, водителей нанял, каких он сказал, оклад им положил приличный. Вот.

— Что — вот?

— Эта машина, — Аббас вдруг заговорил шёпотом, — машина, которая сегодня в дом въехала, — та машина, которую я купил. И водитель в ней тот, кого я нанял. Понимаешь? Поэтому так получается, что это всё я устроил. Понимаешь?

Глава 5

Призрак второй башни

«Неминуемый конец предстоит смертным».

Тит Лукреций Кар

— Нет, нет, — сказала Дженни. — Нельзя. Вам здесь нельзя оставаться…

— Почему? — удивился Аббас.

— Понимаете, я американская журналистка. Я — иностранка. Если станет известно, что вы здесь, меня вышлют из России. И потом — у меня бывают люди, это неудобно.

— Жених?

Дженни пожала плечами. Жених был, в Америке, да сплыл. После помолвки поехал по делам в Россию, все забыл, женился на другой, влип в какую-то денежную историю, деньги, как водится, пропали, и он вместе с ними. А люди приходят. Курьеры — из DHL, из разных редакций. Только не хватало, чтобы кто-то из них столкнулся носом к носу с человеком, подозреваемым в организации террористического акта.

Но выгнать его на улицу никак невозможно, хотя рассказанная история совершенно абсурдна.

Предположим, что родственники убитого магната, владевшего при жизни многомиллионным бизнесом, решили перебросить бизнес на подставное лицо и выбрали в качестве такового мелкого торговца строительными материалами Аббаса Гусейнова. Американскому редактору достаточно прочесть одну эту фразу — и ей придётся искать другую работу.

Предположим, что значительная часть упомянутого бизнеса находилась под колпаком у спецслужб, которые олицетворял загадочный человек в коричневом костюме и с сонными глазами. Человек-невидимка в коричневом, неизвестно откуда приходит, неизвестно куда уходит. И вот он заставляет ничего не подозревающего Аббаса Гусейнова купить машину и нанять водителя. Потом эта машина неведомо зачем начиняется тротилом, врезается в Хаммеровский центр и превращает его в груду мусора. А Аббаса Гусейнова преследуют какие-то белые автомобили, которые он замечает, но его служба безопасности, что любопытно, в упор не видит.

Логично было бы предположить, что ночной посетитель страдает манией преследования, развившейся на почве неумеренного употребления горячительных напитков в обществе доступных красавиц.

Но загульные и весёлые пьяницы не взрывают зданий в центре Москвы, их не объявляют в розыск, их фотографии не демонстрируют по всем телеканалам.

Всё-таки, может, ему обратиться к врачу?

Пока Дженни размышляла, Аббас что-то бормотал, обхватив руками голову.

«Сказано — порядочные женщины благоговейны, сохраняют тайное», — разобрала Дженни, и ей стало неловко.

— Я придумала, — обратилась она к Аббасу. — Я отвезу вас в одно место. Только мне надо позвонить по телефону и договориться. Это очень хорошее место. Спокойное. Вы там переночуете, а завтра вечером я приеду, и мы ещё поговорим.

— Какое место? — спросил Аббас, подняв налитые кровью глаза.

— Это гольф-клуб. Я вас туда отвезу, устрою в коттедже, а завтра вечером приеду.

— В коттедже? В каком коттедже? Где?

— Недалеко. Красивое место… Сейчас, сейчас, — Дженни вытряхнула на стол сумочку, схватила записную книжку и прочла. — Это называется Нахабино.

— У тебя карта есть? Покажи.

Дженни развернула потёртую на сгибах карту. Аббас посмотрел и злобно швырнул карту на пол.

— Дура, да? Совсем дура, да? Что такое «Сирена-2» никогда не слышала? Сейчас все выезды из города перекрыты. Машины потрошат. Ну довезёшь ты меня до кольцевой… А там что? Давай, короче, так. Я остаюсь здесь.

— Нет!

— Да! — Аббас дёрнул рванувшуюся к двери Дженни, с ковбойки полетели пуговицы, развернул и надёжно ухватил правой рукой за перемычку между чашечками бюстгальтера. — Здесь остаюсь! Придут к тебе, скажешь, что занята, не можешь сейчас. Скажешь — мужчина у тебя. На себя посмотри — зачем ты мне нужна? Я тебя не трону! Завтра вечером, в это самое время встану и уйду.

— Почему завтра? Почему не сейчас? Почему завтра можно, а сейчас нельзя?

— Потому, — Аббас отпустил Дженни и снова сел в кресло. — Потому что завтра ты сама меня не отпустишь. Хоть тебе миллион долларов дай, ты меня завтра не отпустишь.

— Почему?

— Потому что завтра меня опять по телевизору покажут. Потому что завтра ещё один дом упадёт. Мне тот человек на четыре машины денег дал. Я четырёх водителей нанял. Четыре машины. Четыре водителя. А дом один. Завтра будет второй, обязательно завтра будет, потому что больше времени нет.

Глава 6

Контакт

«Никогда не придерживай людей за пуговицу или руку, чтобы они тебя выслушали».

Филипп Честерфильд

Странная логика, руководившая Аббасом, была Дженни не очень понятна, но другого выхода не просматривалось. И она принялась звонить в «Инфокар».

Добраться же до «Инфокара» оказалось удивительно трудно. Единственный обнаруженный в справочнике телефон был намертво замкнут на автоответчик. В течение дня Дженни раз шесть наговаривала одно и то же сообщение, но ответа не дождалась. Интересно, чёрт возьми, если это коммерческая фирма, то как она ведёт бизнес? И что это за бизнес, если туда нельзя дозвониться?

Все устроил всеведущий Карнович, к которому Дженни бросилась за помощью. Узнав, что журналистке нужно связаться с Платоном, он удивлённо поднял брови.

— Странные у вас какие-то пожелания, — сказал Карнович. — Ну, бизнес, ну, политика, это я ещё понимаю… Но зачем вам это бандитское гнездо? Предположим, вы про них напишете. Будете хвалить, весь мир рассмешите и свою репутацию испортите. А если напишете правду, то проломят голову в подъезде и глазом не моргнут. Это ещё в лучшем случае…

— Не надо сгущать краски, Карнович, — рассмеялась Дженни. — Я ведь не вчера в Россию приехала. Он всё-таки доктор наук, учёный, интеллектуал.

— Печально известный профессор Мориарти, — наставительно произнёс Карнович, — тоже был учёным и большим интеллектуалом. Одно другому не мешает.

— Вам повезло, — сообщил он, перезвонив Дженни через сорок минут. — Где находится ресторан «Ностальжи» — знаете? К часу дня подъезжайте, я буду у бара.

В заведении на Чистых Прудах Дженни приходилось бывать и раньше. По вечерам ресторан был полон, и войти мог не всякий даже из имеющих клубную карточку.

В «Ностальжи» Дженни привлекал странный замес Европы и азиатской России — великолепная кухня и безукоризненное обслуживание мирно уживались с гремящим оркестром, глушившим любые попытки поговорить, а милые антикварные безделушки красовались на фоне тёмно-красных стен, вызывающих в памяти интерьеры бутлегерских притонов времён Великой депрессии. Днём посетителей было немного, и помост для оркестра, рядом с которым по вечерам отбивал чечётку седой старик, одетый под французского матроса, пустовал.

Карнович, сидевший у барной стойки со стаканом виски, поманил Дженни.

— Видите столик у окна? Там, где сидит парочка? Я вас сейчас познакомлю и уведу мужчину минут на двадцать. Полагаю, у вас будет время задать все вопросы. Имейте в виду — клиентка тяжёлая.

— В каком смысле?

— В таком смысле, что она — из самых доверенных людей в «Инфокаре», и не случайно. Была в своё время любовницей интересующего вас персонажа. Может, и сейчас осталась. Не знаю, так что врать не буду. Вообще-то через его постель пол-Москвы прошло. Но с ними со всеми он просто спал, а с ней ещё и про дела говорит. Так что это очень интимная связь, на пустом месте подобные отношения не возникают. Я с ней один раз беседовал, часа полтора, хотел уточнить кое-какие детали относительно выборов Ельцина в девяносто шестом. Вместо этого выслушал лекцию о выращивании георгинов.

— Она любит цветы?

— Ну уж точно не георгины. Это способ поиздеваться над навязчивым собеседником. Я слышал, что она последнее время здорово прикладывается… — Карнович пошевелил пальцами у горла. — Но вы на это особо не рассчитывайте, в «Инфокар» вообще болтунов не берут, а на таком уровне это просто исключено. Ну что, пошли знакомиться?

С любительницей георгинов сидел актёр, фильм с участием которого Дженни как-то видела по телевизору и тогда ещё подумала, что он идеально подходит для роли Фигаро. Но в этом фильме он был ещё совсем мальчишкой, от которого сейчас сохранились только живые карие глаза и разлетающиеся длинные волосы над бледным лбом, перечёркнутым двумя глубокими морщинами.

Карнович раскатисто хохотал, разводил руками, рассказал старый и несмешной анекдот, потом по-приятельски обнял актёра и увёл к бару, оставив женщин наедине.

Спутница актёра достала из сумочки пудреницу, покрутила в руках, положила на стол и потянулась к сигаретам.

— Надеюсь, вас дым не побеспокоит? — безразлично осведомилась она. — Все собираюсь бросить курить, но не получается. А вы не курите?

— Сейчас нет, — ответила Дженни, лихорадочно обдумывая начало разговора. — Раньше курила, в университете.

— А вы какой университет заканчивали?

— Беркли. Калифорния. А вы?

— Вы хорошо говорите по-русски, почти без акцента, — заметила собеседница, проигнорировав вопрос. — Давно живёте в Москве?

— Недавно. Но у меня был жених, в его семье говорили по-русски.

Женщина рассеянно кивнула. Наступило молчание. Наконец Дженни решилась.

— Я знаю, что вас зовут Мария. И что вы работаете в «Инфокаре». У меня есть просьба. Мне очень нужно связаться с Платоном Михайловичем. Это очень важно. Исключительно.

— Платона Михайловича сейчас нет в Москве, — равнодушно ответила Мария. — Ещё некоторое время не будет, он в длительной поездке.

— На Кавказе?

— У меня нет такой информации. Его просто нет в Москве. Вы можете оставить свой телефон. Когда он вернётся, я ему передам, что вы хотели бы переговорить. А какое у вас дело? Он обязательно спросит. Интервью?

— Нет, — Дженни подбирала слова. — Понимаете, очень срочное дело, оно не может ждать. Я могу вам рассказать, но сначала вы мне ответьте. У вас есть надёжная связь с Платоном Михайловичем?

— То есть?

— Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Чтобы можно было говорить на любую тему.

— Такой связи не существует в природе, — сообщила Мария. — Тем более в России. Тем более сейчас, когда все ищут террористов. Мы разговариваем по обычным телефонам. У нас секретов нет, и скрывать нам нечего. Если вы хотите мне что-то сообщить, сообщайте, а то сейчас наши кавалеры вернутся.

— С Платоном Михайловичем хочет встретиться один человек. Для него это вопрос жизни и смерти, поверьте, я не преувеличиваю. Скажите, вам знакомо имя — Корецкий?

— Знаете, у меня вообще-то неважная память. На имена особенно. Интересная, кстати, особенность психики. Вот запахи запоминаю прекрасно. У меня есть подруга. Я могу точно воспроизвести все моменты, когда она меняла духи. У неё это всегда почему-то совпадало с очередной переменой в личной жизни, так что я всех её любовников ассоциирую с определёнными ароматами. Скажем, мужчина под кодовым именем «Принцесса де Бурбон»… Смешно, не правда ли?… Или…

Дженни поняла, что в этот раз будет прочитана лекция о парфюмерии.

— Подождите, — сказала она. — Подождите. Мне Карнович успел рассказать про георгины. Про духи не надо. Давайте сделаем так. Я сейчас немного поговорю, вовсе не с вами, а просто глядя в окно. А через два часа вы мне позвоните. Вот номер моего мобильного телефона. И я буду готова разговаривать про духи или про что угодно. Если не позвоните, значит — не позвоните.

Мария неопределённо пожала плечами и отвернулась к окну. Дженни начала говорить.

— Некоторое время назад у вашей фирмы «Инфокар» были серьёзные проблемы со спецслужбами. Тогда про это писали во всех газетах. Итак, был человек, его фамилия — Корецкий…

— Вы знаете, я что-то ничего не понимаю, — перебила её Мария. — Кстати, я совсем забыла, мне нужно позвонить, а записная книжка осталась в машине. Не хотите выйти со мной на минутку?

Бывшая любовница и нынешнее доверенное лицо олигарха передвигалась по Москве на обшарпанных красных «Жигулях», в которых на переднем сиденье находились двое и с увлечением слушали Вилли Токарева, гремевшего на весь бульвар из открытого окна машины.

Мария нагнулась и что-то негромко сказала. Сидевший справа, бритый наголо, неторопливо вылез из автомобиля, уступил Марии своё место. Потом открыл заднюю дверь, сделал Дженни приглашающий жест и забрался следом за ней.

— Сумочку водителю передайте, — приказал он. — А сами коленочками на сиденье и ручки вперёд протяните. Быстренько, быстренько. Порядок, — доложил он переднему сиденью, завершив обыск, — чистая. У тебя, — это водителю, — как? Нормально? Марь Андревна, едем куда или что?

— Сумку верните, — распорядилась Мария. — Дженни, вы на меня не обижайтесь, я просто очень нервничаю, когда слышу такие слова. Про всякие службы и так далее. Совершенно теряюсь. Пойдёмте обратно. Я сигареты на столе забыла. Да и мужчины ждут.

— Интересная у вас фирма, — иронично сказала Дженни, когда они снова оказались за столом и Мария закурила очередную сигарету. — Меня Карнович предупреждал. А я считала, что он все выдумал.

— К фирме, — сообщила Мария, — все это никакого отношения не имеет. Просто у меня нервная система плохая. Свои тараканы… Вот дадут отпуск, поеду в Крым. Знаете, посидеть вечером у моря… Помните, как у Бродского? «Я сижу в своём саду, горит светильник…» Как там дальше?… «Вместо слабых мира этого и сильных — лишь согласное гуденье насекомых…»

— Я могу говорить дальше?

— Как угодно.

— Корецкий. Он курировал все фирмы группы «Даймокх». Он с вами серьёзно воевал. У вас многих убили — про это тоже писали в газетах. Я некоторые фамилии помню. Господин Кирсанов, господин Цейтлин…

— Не надо, прошу вас. Поверьте, это очень больная тема. Если не хотите, чтобы я прямо сейчас разревелась, перестаньте немедленно.

— Потом погиб Корецкий. Хозяина «Даймокх» зарезали прямо в самолёте. Вы про это слышали?

— Нет, знаете ли. Ужасные истории какие-то. Я этого не люблю.

— А я про это больше и не буду. Семья погибшего решила передать свой бизнес одному человеку, на время, пока все не уляжется. И передали. Но этот бизнес — он очень специальный. Там часть действительно принадлежит семье, а всё остальное только за ней числится, а на самом деле контролируется Корецким.

— Вы сказали, что он погиб. Я что-то совсем запуталась.

— Да, погиб. Не Корецким, конечно, а спецслужбами, как он тогда организовал, в самом начале.

— Я всё равно ничего не понимаю, но вы говорите. Говорите…

Нарастающее раздражение боролось с невольным восхищением. Дженни пригубила вино и продолжила.

— Фамилия человека, которому передали бизнес, — Аббас Гусейнов. Тот самый Гусейнов, которого сейчас обвиняют во взрывах в Москве. На самом деле он ничего не взрывал. У него есть доказательства, что взрывы организованы людьми, контролирующими вторую половину этого бизнеса. Он готов передать документы тому, кто обеспечит ему защиту. Если Платону Михайловичу интересно…

— А вот и наши кавалеры, — перебила её Мария. — Что-то вы долго, господа. Мне уже уезжать пора. Знаете, Дженни, у меня совершенно никакой памяти нет. Но я вам обязательно позвоню и скажу телефон этого салона. Хотите, могу даже вас записать? На сегодня или на завтра.

Глава 7

Конструирование стимула

«Жизнь поистине непрочна,

поэтому, оставив сети наук,

следует размышлять о том, что истинно».

«Упанишады»

Между собой губернаторы называли его Воробушком. Кто сказал первым, вспомнить невозможно, но прижилось мгновенно. Потому что, как и многие прозвища, даваемые русским человеком, слово это оказалось исключительно точным. В него вошли и резко контрастирующая с чиновной сановностью субтильность, и порхающая суетливость, и общая растрёпанность оперения, свидетельствующая о длительном пребывании под дождём и ветром. Ещё это слово вместило в себя некий этнический намёк, слегка скрашенный уменьшительным суффиксом, потому что наличие чуждой крови лишь угадывалось, но не подтверждалось объективно. Следует отметить также бросающуюся в глаза застольную неадекватность, выражающуюся в стремлении недопить, недолить и всячески увильнуть. Воробушек — он и есть воробушек.

Тут не обойтись без объяснения. Дело в том, что, невзирая на заслуженно приобретённую в академические времена докторскую степень, Платон-Воробушек считал, что к бизнесу приспособлен существенно лучше, чем к науке. Он рассказывал, что в старое время выпитый вечером бокал сухого весьма отрицательно сказывался на производительности умственного труда в течение двух или даже трёх последующих суток. А при переходе в бизнес ежедневно употребляемая бутылка вина на результаты не влияла. Напротив, финансовые головоломки и неизбежные в борьбе с государством и конкурентами интриги придумывались и реализовывались с невероятной лёгкостью.

Вторжение Платона в большую политику, помимо естественной потребности в приумножении и защите капитала, объяснялось им ещё одним личным наблюдением — в этой области он чувствовал себя вполне комфортно и после выпитой бутылки водки. Поэтому считал, что, занявшись политикой, наконец себя нашёл. Было это на самом деле так, или окружающие его деятели просто пили больше, не важно. Ведь факт существенно важнее своего объяснения.

Однако если человек, выпив бутылку водки, в состоянии генерировать и осмысленно обсуждать политические конструкции, это ещё не означает, что после двух бутылок он сможет функционировать хоть как-то.

Регулярно устраиваемые Платоном губернаторские тусовки обходились ему дороговато и в буквальном, и в переносном смысле. Политические проблемы губернаторы обсуждали с ленивой неохотой, зато водку глушили с сибирским азартом, зорко следя, чтобы гостеприимный хозяин не слишком отставал.

Ларри губернаторскими посиделками на первых порах не интересовался. Он как-то заехал в клуб часа в два ночи и увидел, что Платона отпаивают водой с нашатырём. Всех разогнал, втащил друга в спальню на второй этаж, раздел, плюхнул в ванну с водой и сел рядом на стуле.

Сперва Платон был бледен с отдачей в синеву, потом начал отходить, лицо порозовело.

— Иж-жвини, — сказал он всё ещё заплетающимся языком, — иж-жвини… Я сегодня что-то утомился… П-позвони в колокольчик, пусть к-квас принесут, если остался. Квасу х-хочешь?

— Ты с кем пьёшь? — ласково спросил Ларри, не трогаясь с места. — Они же приучены вёдрами квасить. Победителем соцсоревнования решил стать? Вряд ли получится. Посмотри в зеркало — на кого похож… С такой рожей только в переходе спать. Зачем тебе понадобилась эта обкомовская шайка?

— Это не шайка, — простонал Платон, ощупывая голову. — Это, если хочешь знать, новая политическая сила.

— Вылезай! — скомандовал Ларри. — Вылезай немедленно и иди проспись! Завтра в Швейцарию полетишь на недельку, пусть за тобой наш любимый банкир Штойер присмотрит, а то засиделся он в офисе. Горный воздух, то-сё… Тут один, тоже из Швейцарии, власть менял, и довольно успешно. Недели хватит?

Платон послушно выбрался из ванны и побрёл в спальню, волоча за собой полотенце. На паркете оставались мокрые следы.

— Мы знаешь почему сегодня пили? — спросил он, останавливаясь у кровати. — Я название придумал. «Восточная Группа». Скажи — здорово?

Ларри промолчал. Комментировать столь великий повод назюзюкаться до полного изумления он считал излишним.

— Ты понимаешь вообще, что происходит? — не отставал Платон. — Нет, ты скажи, ты понимаешь?

— У меня знакомый в советское время в лотерею десять тысяч выиграл, — сказал Ларри. — Так он каждый вечер в ресторан ходил ужинать. Шашлык кушал, вино пил, коньяк… Утром шёл в сберкассу, двадцать пять рублей снимал. Вечером в ресторан шёл. Назавтра опять — сначала в сберкассу, потом в ресторан. У него посчитано было, что больше чем на год хватит.

— Ну и что?

— А то, что через восемь месяцев его кондрашка хватила. Не насовсем, но сильно. Он потом ещё лет пять прожил и все жалел, что не успел программу до конца выполнить. Тебе что, нынешний президент так сильно надоел, что ты из-за него готов последнее здоровье загубить?

— Он мне не может надоесть, — честно признался Платон. — Потому что его нету. Это он делает вид, что он есть. А его нету. Его ведь дед назначил, потому что больше некого было. Дескать, пусть посидит месяца три, а там найдём подходящего. А он уже второй год руками водит. Валится же все к чёртовой матери! Чтобы бабки по карманам распихивать, самое подходящее время. Только оно кончается, и все это начинают потихоньку понимать. А не знают, как сделать. А я знаю.

— А он уйдёт?

— Да он спит и видит, чтобы свалить. Не бывает президентов с меньеровой болезнью. Он на людях покажется один раз, так его потом неделю откачивают.

— Ну и кого ты вместо него ставить собираешься? Кого-то из этих пузатых?

Платон наконец забрался под одеяло, жадно выпил бокал ледяного кваса.

— Я давно собирался с тобой поговорить. Как у нас вообще?

— Ты про что?

— Про бизнес.

— Нормально. Хорошо даже. А что?

— Я хочу, чтобы ты подключился. А бизнес поручи кому-нибудь. Два месяца. Максимум три. Ну четыре.

Ларри пожал плечами.

— Слушай, я же тебе не мешаю. Хочешь козни крутить — крути. Хочешь с этими рожами водку пить — пей. Только ни один из них президентом не станет. На что угодно готов спорить.

— Объясни — почему.

— Потому, что они не идиоты. Прекрасно понимают, зачем ты их обхаживаешь. И очень внимательно следят, с кем ты лишнюю минуту проговоришь. Как только на одного из них ставку сделаешь, они его тут же хором топить начнут.

— Вот! — Платон рывком сел в постели. — Точно! Ларри, давай подключайся! Ты все понимаешь. Буквально четыре месяца. Крайний срок — пять. И всё! Объясняю суть…

— Суть потом объяснишь. Ты скажи сначала, почему к тебе Григорий Павлович зачастил?

Именно отец-основатель «Инфокара» и заместитель директора Завода, которого и многочисленные заводские дилеры, и главари кормившихся вокруг Завода бандитских группировок почтительно и единодушно именовали Папой Гришей, отдавая заслуженную дань стратегическому гению и масштабу личности, в своё время организовал хорошо продуманный и беспощадный наезд на «Инфокар», вознамерившись подобрать его под себя. Победа была уже близка, но Ларри выкрутился и нанёс мощный ответный удар, после чего доля Папы Гриши в «Инфокаре» съёжилась до неприличной величины.

С тех самых пор для Папы Гриши началась чёрная полоса невезения. Хотя формально все свои позиции на Заводе он сохранил, но от принятия решений был отодвинут.

— Он у тебя в этой губернаторской компании? — вкрадчиво спросил Ларри. — Да? Я что-то не пойму, кто из вас двоих больший дурак… Он или ты? А может — я? Что ты смеёшься?

— А я не смеюсь. Я радуюсь. Больше скажу — он в этой, как ты говоришь, компании скоро будет за главного.

Ларри поднял глаза к потолку, пошевелил пальцами.

— Ты хочешь сказать… Они друг дружку вперёд не выпустят. А он для них чужой, на нём все согласятся. Хорошо, что предупредил. Так это ты его собрался президентом делать?

— Да нет же, — Платон махнул рукой. — За кого ты меня принимаешь? Лютый же враг… Самое главное, Ларри Георгиевич, что я понятия не имею, кто будет президентом. Это во-первых. А во-вторых — это совершенно неважно.

— Что неважно?

— Неважно, кто конкретно будет президентом.

— Я закурю? — спросил Ларри, придвигая к себе пепельницу. — Очень курить хочется. Час с тобой вожусь…

— Кури, чёрт с тобой. А я тебе сейчас все расскажу. Сейчас сколько? Ого! Полчетвёртого! Слушай, позвони — пусть принесут вина! Того, что тебе из Грузии прислали. И дай бумагу и ручку. Придётся рисовать.

Платон изобразил корявый круг во весь лист и поставил за его границей крестик.

— Смотри. Круг — это элита. На самом деле таких кругов пять или шесть, потому что разных элит у нас до фига. Но существа вопроса это не меняет. Крест — нынешний президент. Он за кругом, потому что ни к одной элите не относится, даже к той, из которой вышел. Поэтому, кстати, они и передрались. Рано или поздно они консолидируются, сперва внутри, а потом и между собой и выкинут его к чёртовой матери. Но, во-первых, это может не знаю сколько тянуться, а, во-вторых, — с нынешним я не вмешивался только потому, что думал, будто это на месяц, на два. Ну на три. А теперь ждать, пока они нам подсунут неизвестно что, но уже насовсем, я точно не собираюсь. Значит? Процесс надо: а — ускорить и бэ — оседлать.

— Пока я вижу, что процесс тебя оседлал, — проворчал Ларри, разливая вино. — Жуть на что похож…

Платон пропустил сказанное мимо ушей. Он рисовал за пределами круга странную загогулину. Ларри, присмотревшись, разглядел переплетение линий, напоминающее и свастику, и пятиконечную звезду.

— Вот эта штука, — сказал Платон, — которую я сейчас строю, она тоже в элиту не помещается. Она внесистемна. В этом весь фокус. Она должна резко ускорить процесс. Эта штука должна так перепугать наших идиотов, что они бегом побегут объединяться. И начнут внутри себя искать противовес. Поскольку ни одного серьёзного человека, который мог бы сегодня встать и сказать: «Иду в президенты», не видно, они будут создавать такого человека. Знаешь, Ларри, мне совершенно наплевать, как его зовут. Важна не конкретная личность. Скорее всего, это будет просто робот. Важна программа, которую в него заложат. Так вот. У них руки связаны — они вынуждены учитывать интересы внутри элит и отношения между элитами. А у меня руки совершенно свободны. В пустышку, которая с сегодняшнего дня называется «Восточной Группой», я могу впихивать любую страшилку, абсолютно любую. Впихну туда «анархия — мать порядка», элита побежит в одну сторону. Впихну «все поделить» — побежит в другую. Про то, что у Восточной Группы нет самостоятельных политических амбиций, знаю только я. Теперь ещё и ты. А больше никто. Ведь наши как устроены? Им сказать — хотите, чтобы президентом был Сидоров, так сразу взвоют — почему не Петров?! А если сообразят, что теперь этот вопрос решают мои отмороженные губеры, сразу окажутся договороспособными и очень покладистыми. Им нужно такую перспективку нарисовать, чтобы зашевелились и стали реально договариваться.

Ларри задумался.

— Не слишком ли ты мудришь? — спросил он после паузы. — Что-то слишком сложно. Ты же сам говорил, что если по телевизору двадцать четыре часа в день лошадиную задницу показывать, через месяц её президентом и выберут.

— Одно другому не противоречит, — заметил Платон. Краткосрочный прилив энергии подходил к концу, он зевал во весь рот и морщился. — Совершенно не противоречит. Просто нам с тобой (Ларри зафиксировал, что местоимение «я» уже заменено на «мы», хотя прямого согласия ещё не поступало) этого никто не даст сделать. Понятно? Я хочу, чтобы они показывали ту лошадиную задницу, на которой все согласятся. И я уж точно не буду никому говорить, как эту самую задницу должны звать по имени-отчеству. Я хочу — одним ударом — сделать так, чтобы они наконец сообразили, что под ними горит, и чтобы у этой задницы были наперёд заданные характеристики.

— Чтобы выбрали меньшее зло?

— Точно. Вот именно. Чтобы выбрали меньшее зло. Другого они всё равно ничего не умеют. Что смотришь?

— Я думаю.

— О чём?

— Хитришь. Ты ведь не просто так все это затеваешь. Когда про лошадиную задницу с наперёд заданными характеристиками говоришь, у тебя перед глазами не задница, а конкретный человек. С которого ты эти характеристики срисовываешь. Скажи честно — это не Папа Гриша?

— Нет, конечно. Честное слово.

— А кто тогда?

Наступило молчание. Ларри понял, что ответа не будет. Он уже бесшумно пробирался к двери, когда Платон снова заговорил угасающим голосом:

— Послушай… Тут я ещё про одну штуку думаю последнее время… Скажи… Мы с Ахметом совсем разошлись?

— По бизнесу — да. Он звонит иногда.

— Можешь его найти?

— Наверно. А зачем он тебе?

— Да тут есть одна идея… Хочу своим губерам небольшую подпорочку соорудить. Может пригодиться. Найди его — пусть заедет.

Ларри остановился.

— Ты с ума сошёл. Про то, что он с нами работал, каждая собака знает. Решил засветиться? Сообразят, что ты за верёвочки дёргаешь, могут и стрельнуть. С них станется.

— Волков бояться — в лес не ходить, — донеслось из темноты. — И потом — тут другое. Хочу к ним кого-нибудь солидного прислонить, настоящую страшилку. Мне бы с Ахметом посоветоваться…

Что-то булькнуло, хрюкнуло. Зазвучавший храп был жалобно-измученным. Ларри постоял ещё несколько секунд и аккуратно закрыл за собой дверь.

Глава 8

Запуск

«Оскорбивший незнакомцев зовётся разбойником, оскорбивший друзей приравнивается почти что к самоубийце».

Петроний Арбитр

Победа «Инфокара» была настолько очевидной, что её даже и не обсуждали. Неминуемый и всеми ожидаемый крах, блистательно трансформированный Ларри в установление полного контроля над Заводом, спутал все карты на игорном столе российского бизнеса. Империя уверенно заняла одно из первых мест в рейтинговой таблице.

Первыми это почувствовали девочки из секретариата. Разношёрстная толпа звонящих и приходящих была мгновенно и беспощадно просеяна вновь созданной службой протокола. Забредающим по привычке на огонёк, помнящим годы безденежья, первых больших денег и потерь, дорога в центральный офис и клуб была заказана раз и навсегда. В течение суток сменились все телефоны, и лишь по одному номеру, навечно связанному с автоответчиком, звучал жизнерадостный женский голос:

— Вы дозвонились в центральный офис фирмы «Инфокар». Оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо.

Оставленные сообщения поступали в службу безопасности, анализировавшую их с целью выявления возможных угроз, а больше ими никто не интересовался.

Как и раньше, Платон львиную часть времени проводил в клубе, но эпизодически возникал и в центральном офисе на Метростроевской. Создавая вокруг себя искривление пространства, влетал в кабинет, требовал чаю с мёдом и лимоном, а ещё — соединить его немедленно с десятком человек, всё равно в какой последовательности, что-то кричал по телефону за двойной дверью. Но чаще просто сидел в кабинете, рисуя круги и загогулины, в зелёном свете настольной лампы, под портретами Сергея Терьяна, Виктора Сысоева, Марка Цейтлина и Мусы Тариева.

Портреты погибших друзей, по указанию Ларри, были первоначально развешаны в старой переговорной. Когда Ларри обнаружил их исчезновение, то никак не прореагировал, только застыл на долю секунды, разглядывая голую стену, заглянул в пустой кабинет Платона, кивнул и вышел, ни с кем не попрощавшись.

Ларри и Платон никогда не обсуждали трагическую цепь событий, логично и неизбежно приведших к потере товарищей — одного за другим. Эта тема была — табу. Безжалостный механизм, сколь случайным ни выглядел бы процесс его запуска, сам отсеивал ненужное или вредное. И единственное, что было в силах управляющих этим механизмом людей, — минимизировать потери. Что же делать, если даже в самом что ни на есть минимальном варианте потери выглядят таким печальным образом. С этим ничего нельзя поделать. И Ларри не просто был уверен, он точно знал, что и Платон думает именно так.

Перемещение портретов в платоновский кабинет, как решил Ларри, свидетельствовало о том, что у него на глазах происходит запуск чего-то нового, о чём Ларри не то чтобы не догадывается — догадывается, конечно, и всё понимает, — но о чём с ним, до ночной беседы в клубе, не было сказано ни одного слова. Каким бы ни было это новое, оно требовало, по-видимому, чтобы между Платоном и недавним прошлым была выстроена прочная стена. И по эту сторону стены Ларри места нет, слишком много очень непростых, хотя и бесспорных решений принято именно им, очень уж яркий след тянется из вчерашнего дня, когда победа была такой невозможной, а разгром мог наступить каждую минуту. Конечно же, надо обрубить этот след, в большую — самую большую! — политику не идут с подобным багажом.

Само по себе это ничего не означает. Это просто та же самая беспощадная логика, которая привела к гибели ребят. Для Ларри эта логика была совершенно естественной, он жил по её законам и именно поэтому особо не тревожился. Тем более, что эта логика никак не может разрушить их союз, она сама является его порождением и не способна существовать вне этого союза.

Ну надо было повесить на Ларри всех собак. Надо — значит надо. Тем более, что в принципиальном плане это ничего не меняет. В одиночку на баррикады, тем более политические, не ходят, там в одиночку делать нечего, как опять же показал тот самый ночной разговор трёхмесячной давности. Нужны прочные тылы. Деньги нужны, большие деньги. А деньги — вот они. Опять же, между политикой и бизнесом, если серьёзно рассуждать, нет большой разницы. Немножко другое покупаешь, немножко другое продаёшь. Покупаешь дёшево, продаёшь чуточку дороже. Надо просто иметь хорошую позицию для торговли. Всё это уже было и хорошо знакомо. Тем более, что намеченный Платоном план действий выглядел вполне разумно и даже привлекательно.

Конечно, то, что не счёл нужным предварительно переговорить, — нехорошо.

Глава 9

Четыре — три — два — один — ноль

«Они нуждаются, обладая богатством, а это самый тяжкий вид нищеты».

Сенека

Мало того, что опять водка на столе, так ещё и телевизор на полную громкость транслирует яростный рёв трибун.

— Нет, ты посмотри, посмотри! Что он делает! Из такого положения и не забить… Идиот! Они все — идиоты! Кретины! Ещё орут, что надо футбол развивать. Ничего не надо развивать. Бессмысленно. Этих всех надо к стенке ставить и расстреливать мячом по очереди. Начиная с тренера. Согласен?

Ларри посмотрел на часы и зевнул. Футболом он не интересовался.

— Ты меня вызвал, чтобы рассказать, — напомнил он. — Оторвись от чёртова ящика, я тебя прошу… У меня самолёт через два часа.

— А ты куда летишь? Ах да… Это важно. Слушай, а ты не можешь на день перенести? Тут такие дела…

— Какие дела, если ты футбол смотришь? Я из-за тебя переговоры отменил! Будешь рассказывать? Или отложим, пока вернусь?

— Нет, нет, погоди. Значит так. Я приехал. Представляешь? Вот так стол стоит. По одну сторону олигархи сидят. По другую — эти, в штатских мундирах. Я сел.

— По какую сторону?

— Да брось ты! Сначала Батя входит. Представляешь, он мне улыбнулся. Представляешь? Вот так, — Платон злобно нахмурился и растянул губы до ушей. — Чтоб ему девочки так улыбались. Сел прямо напротив. Тут появляется Валентиныч.

Валентиныч был внедрён «Инфокаром» в Кремль, когда Платон ещё вынашивал планы подобрать под себя «Газпром». Из этой затеи ничего не получилось, но засланный казачок вцепился в отведённый ему кабинет мёртвой хваткой и стремительно попёр вверх по служебной лестнице, добравшись в итоге до кресла начальника канцелярии. Возможность единолично решать, какой документ идёт в работу, а какой придерживается до лучших времён, очень быстро сделала его политическим тяжеловесом.

— Третьим входит такой странный, в майке и с бородой. Лохматый. Они и говорят…

— Они — это кто?

— Батя. Это, говорит, Еремей Иванович… Фамилию, черт, записал где-то… В машине, наверное, оставил. Да это и неважно. Одно имечко чего стоит — Еремей Иванович… Он будет координатором проекта, и вопрос этот уже согласован. А вводную, говорит, сейчас скажет Валентиныч. И так его за плечо приобнял, понимаешь? А Валентиныч ему улыбается, как родному.

— Иди ты!

— Честное слово! Ну просто полное единение народов! И эти, в штатском, тоже улыбаются. И мы улыбаемся. Я чуть не прослезился…

— А дальше?

— Дальше Валентиныч. Ну он ничего нового не сказал. Подтвердил, что к середине декабря вопрос должен быть решён окончательно, сказал, что кандидатура согласована…

— Кто?

— Погоди. Ой, смотри — штрафной! Ну!… Ну!… Так… Я же говорил, что придурки! На чём я остановился?

— Кандидатура согласована…

— Ага. И даёт слово этому, в майке. Тот вообще ахинею понёс, я такое последний раз в Академии наук слышал. Сто лет назад. Про центры влияния, про электоральные потенциалы… Полный бред! Минут на сорок. Я смотрю — Ватутин уже спит, остальные тоже заскучали. А эти — в штатском — сидят, как орлы, глаза горят. Слушают. Впитывают. Потом он заткнулся. Встаёт Батя и говорит — спасибо, значит, Еремею Ивановичу за его содержательное выступление и давайте определим линию поведения в свете его научного анализа. Так и сказал.

— Так всё-таки кандидатура — кто?

— Да погоди! Оказалось, этот лохматый Америку открыл. Он с помощью своих электоральных потенциалов обнаружил, что Россия состоит из семи частей. Жириновский, правда, про это уже пятый год орёт на всех углах, насчёт семи генерал-губернаторств, но это, понятное дело, не в счёт. Выделяем каждому олигарху по генерал-губернаторству, он там отвечает за материальное обеспечение избирательной кампании и весь пиар, и поехали… Штатские оказывают посильное содействие. Понятно?

— Нет. А тебе понятно?

— Мне понятно. Нам достался Северный Кавказ. Лично отвечаем, чтобы за будущего президента голосовали правильно.

— Северный Кавказ? Не так плохо, кстати. А Березовскому?

— Что-то в Восточной Сибири. Или вся Восточная Сибирь. Там по карте я смотрел — Якутск, Мирный, Ленек. Восточная Сибирь, короче. Меншиков в Березове.

— Это хорошо. Там много работы. Пусть поработает. А Центр?

Платон неожиданно замолчал и вроде растерялся.

— Чёрт, интересно… Знаешь, совершенно не помню, кому достался Центр. Ватутин на Волге. Этот — металлист — на Урале. А Центр… Знаешь, там такой скандал получился… Непросто, понимаешь, заключать конвенцию. Пока все орали, я как-то упустил, кто на Москве остаётся. Просто не до этого было. Потому что только угомонились, как Валентиныч объявил кандидатуру. Выпить хочешь?

По всем платоновским расчётам, Ларри должен был тут же задать очевидный вопрос. Но он только помрачнел и молча уставился в телевизор.

— Что-то мне вся эта история подозрительна, — сказал Ларри наконец. — Я по-другому все представлял. Так получается, что рулим процессом не мы. Про Батю даже и говорить не буду. Ты Валентинычу полностью доверяешь?

— Не полностью, — ответил Платон, хитро сверкая глазами. — Я в этой истории вообще никому не доверяю. Кроме тебя. А что?

— А то, что я не понимаю, как мы будем контролировать ситуацию.

— А мы её и не собираемся контролировать. Потому что это не нужно. Все уже случилось.

Ларри вопросительно посмотрел на Платона.

— Сюрприз приготовил?

— Ещё какой! Они решили выставить Федора Фёдоровича.

— Кого?! — Ларри даже покраснел от неожиданности.

— Стал плохо слышать? Ты понимаешь, что к Новому году мы будем жить в совершенно новой стране? Понимаешь?

— А он кто?

— То есть как? Федор Фёдорович! Ты что?

— Я понимаю, что Федор Фёдорович. У меня хорошая память.

Ларри прикрыл глаза и задумался. Федор Фёдорович, он же Эф Эф, впервые возник ещё в академические времена на одной из конференций, где надзирал за связями с иностранными учёными. Потом пару раз посодействовал в разных щекотливых ситуациях. После августа девяносто первого, когда его попёрли из органов, пришёл в «Инфокар», возглавив глубоко законспирированную аналитическую службу. Хороший работник, эффективный. Предусмотрительный даже. Когда чудом уцелевший после покушения Платон скрывался за границей и начался конфликт с Заводом, Эф Эф из «Инфокара» уволился. Небывалый падеж среди принимающих решения оставлял его с Ларри один на один, а этого Федору Фёдоровичу, похоже, сильно не хотелось. Но уволился он красиво. Не просто принёс заявление, а сплёл целую гуманитарную историю. Надо, дескать, простить предателя, пересмотреть правила игры, все такое… Конечно, Ларри его отпустил, оценив попутно изящество игры.

— У меня хорошая память, — подтвердил Ларри. — Но я ещё понимаю, что он пенсионер. Отставной полковник. Вроде бы все.

— Ты про это… С завтрашнего дня он — первый заместитель министра внутренних дел. Уже подписано, только в газетах ещё не было. А через пару-тройку недель будет министром. И так далее. Мы в нашем регионе должны начать разворачиваться в первых числах октября. Вот через несколько дней после этого он уже станет премьером.

— Почему после? Почему не до? Куда мы там будем разворачиваться?

— Я просто плохо сказал. Начинать подготовку. Тусовать местное начальство. Теперь понимаешь?

— Интересно… Очень интересно…

— Интересно? Это просто класс!! Мне даже не верится… В себя придти не могу… У меня такое ощущение — странное какое-то… Знаешь… Я просто… — Платон взлохматил волосы, и на лице его появилась блуждающая улыбка: — Я просто, наверное, счастлив. Да! Я счастлив!

— Это хорошо. Знаешь что? Я всё-таки слетаю на денёк, потом сразу займёмся. Как ты?

— Давай! — Платон схватился за запотевший графин. — Выпьем по рюмке — и лети.

— Погоди-ка, — сказал Ларри, когда они выпили по рюмке за победу. — Подозрительна мне всё-таки эта история. Почему ты сказал, что это они его решили выставить? Не ты ли подсказал?

— Ты что! — запротестовал Платон, но чуть горячее, чем требовалось.

Ларри посмотрел вопросительно. О том, что принимаемые решения должны хотя бы обсуждаться, говорено было раз сто и всё без толку. Он подумал и решил сменить тему.

— А ты ведь, наверное, ему уже позвонил? В клуб пригласил поужинать, посидеть?

— Кому?

— Федору Фёдоровичу.

— С ума сошёл? Знаешь, как его сейчас пасут? Ему только моего звонка не хватало…

— Молодец. Тут по-другому надо. Мне сейчас в голову пришло… Ты не в курсе насчёт его семейного положения?

— Чьего?

— Федора Фёдоровича.

— Нет. А почему спрашиваешь?

— Он пока ещё у нас был, крутил с Ленкой. Вроде бы по серьёзному. Я их даже один раз практически застукал. А потом, когда он с нами расплевался, она тоже уволилась. И что-то я припоминаю — вроде мне охрана говорила, что когда она заявление принесла, они его машину видели. Если она его захомутала, очень даже может интересно получиться…

— Вполне могла окрутить, — согласился Платон. — Она девочка активная.

— Это тебе виднее. Скажи Марии — пусть наведёт мостик, только поаккуратнее.

В самолёте Ларри вспомнил, что вопрос, кому отдали Центр, так и остался без ответа. Ну да ладно. Потом выясним.

Глава 10

Сон олигарха

«Таков порок, присущий нашей природе: вещи невидимые, скрытые и непознанные порождают в нас и большую веру, и сильнейший страх».

Юлий Цезарь

Дурацкий сон неожиданно приснился Платону в самолёте, по дороге на Северный Кавказ, где ему надлежало проторить дорогу будущему президенту России. Вообще ему сны редко снились. Что такое сны, он не понимал. Того, что не понимал, он не любил и даже побаивался. И если кто-нибудь пытался поделиться с ним увиденным ночью, Платон мог среагировать странно.

Как-то ещё не расстрелянный Петька Кирсанов, ударившийся в православие, позвонил Платону во время Великого Поста и пожаловался:

— Представляешь, Тоша, вот пощусь, так каждую ночь свиные рёбрышки снятся.

— Это у тебя, Петька, возрастное, — пакостно произнёс раздражённый Платон. — Я слышал, что молодым обычно женские ножки видятся.

Кирсанов обиделся и бросил трубку.

А вот теперь Платону приснилась совершеннейшая глупость. Вроде бы про хоккей, хотя и не совсем. Глупость эта была совсем идиотской, потому что хоккей Платон терпеть не мог, предпочитая футбол.

Стадион не походил ни на какие другие стадионы — круглый и всего с одними воротами, мимо которых с головокружительной скоростью проносились игроки в разноцветных клоунских костюмах, красных с белым и жёлтых с голубым. Роль шайбы исполнял огромный зелёный шар, время от времени взлетавший вверх и медленно опускавшийся. Когда шар неудачно задевали клюшкой и он начинал перемещаться за пределы поля, его перехватывал один из четырёх перламутровых с черным Арлекинов и мощным ударом отправлял обратно.

Такой же перламутрово-чёрный лоскутный костюм был и на Платоне. Но по полю Платон не бегал, а стоял на невысоком мраморном кубе в нише, вырубленной в окружавшей лёд гладкой серой стене. Стена была высокой, и трибуны находились, судя по всему, над ней, потому что рёв тысячной толпы доносился сверху. Коньки елозили по мрамору, и, чтобы не упасть, Платону приходилось упираться ладонями в боковые стенки ниши.

Иногда на поле происходила свалка, клоуны падали друг на друга и смешно молотили клюшками воздух. В этом случае Арлекины мгновенно собирались в воротах и терпеливо ждали, когда разноцветные игроки поднимутся на ноги и снова атакуют лениво покачивающийся на льду шар.

Странным было и то, что ни один из игроков не делал попытки направить шар в ворота. Похоже, единственная цель этого непонятного действа состояла в том, чтобы, отобрав шар у соперников, как можно дольше сохранять его при себе.

После особо сильного удара клюшкой шар резко взмыл в воздух и завис недалеко от Платона, на уровне лица. Платон увидел, как повернулись в его сторону клоуны, раззявив в недоумении размалёванные рты, а за их спиной мгновенно сгруппировавшиеся Арлекины метнули в пустые ворота невесть откуда взявшуюся шайбу. Над воротами загорелась лампочка, прозвучала сирена. Трибуны взвыли.

Но тут внимание Платона отвлёк шар, медленно вращавшийся перед глазами и менявший окраску. Шар розовел, желтел, слабое красное свечение изнутри вдруг становилось невыносимо ярким. На поверхности стали проступать изумрудные с черным по краям пятна, потом они вытянулись и принялись закручиваться в скользящие по поверхности шара спирали, из-за чего шар будто бы покрылся радужной плёнкой, потом раздулся и лопнул с мелодичным звоном хрустальной висюльки.

Занятый шаром, Платон не сразу заметил, как ледяное поле с цветными фигурками клоунов начало съёживаться, уменьшаясь в размерах. Мраморный куб превратился в вытягивающуюся вверх колонну. Ниша, в стенки которой можно было упираться руками, исчезла вместе с орущей толпой зрителей и лоскутными силуэтами Арлекинов. Чёрное ночное небо с безжалостно горящими звёздами становилось всё ближе, пронизывающий ветер свистел в ушах.

В космической пустоте Платон стоял на узком мраморном столбе, подножие которого терялось далеко внизу.

Держаться было не за что. Коньки скользили.

Глава 11

Путь наверх

«Какого вы мнения о семейной жизни вообще?

Её можно сравнить с молоком…

Но молоко скоро киснет».

Иван Тургенев

Изменения, которые произошли в жизни Ленки, можно было сравнить только с глубинным сдвигом земных пород, вздымающим к небу не существовавшие доселе горные пики.

История начала неспешно раскручиваться в доинфокаровские времена, на ленинградской школе молодых учёных. Тогда, испугавшись непонятной, а потому опасной тяги к Серёжке Терьяну, Ленка в соответствии со старинным рецептом решила вышибить клин клином.

Это было тем более легко, потому что он, другой клин, был рядышком, в сером костюмчике гэдээровского производства, молчаливо сидел напротив за банкетным столом и поглядывал на пьянеющего на глазах Терьяна с сочувствием и пониманием. Когда заиграла музыка, увёл Ленку из-за стола под песню про надежду, земной компас, потом покружил в танго, а когда запел Хампердинк, всё уже было понятно.

— Пойдём, — сказала Ленка, нервничая из-за того, что напившийся Серёжка может устроить безобразную сцену. — Уведи меня. Пойдём к тебе. Только прямо сейчас.

— Лучше не вместе, — осторожно ответил серокостюмный партнёр. — Вот ключ от моего номера. А я буду минут через десять.

Ленке бросилась в глаза стерильная чистота люкса. Ровным счётом ничто не говорило о том, что здесь десять дней кто-то живёт, — после весёлого бардака в оргкомитетском номере, с постоянно сохнущими в ванной простынями, пустыми бутылками и полными пепельницами, после Сережкиной комнаты с разбросанными повсюду рубашками, носками, спичечными коробками и пачками «Дымка» Ленка оказалась в пустынном царстве совершенного и невозмутимого порядка, где не было ни пылинки, ни бумажки, ни единой вмятины или лишней складки на безукоризненно заправленной широкой кровати. Девственно чистый блокнот лежал точно по центру журнального столика рядом с идеально заточенным карандашом. Даже в ванной, куда она заскочила, чтобы хоть слегка привести себя в порядок, отсутствовали малейшие признаки обитаемости — ни зубной щётки, ни бритвы, ни каких-либо иных мужских туалетных принадлежностей.

Может, из-за Серёжки или по каким другим причинам, но в постели новый знакомец скорее удивил, чем порадовал. Любовью он занимался настолько хладнокровно и отстраненно, что у Ленки возникло ощущение, будто он одновременно перемножает несколько многозначных чисел, уделяя основное внимание этому. Стало даже обидно. И появилось дерзкое желание раскрутить холодную лягушку, вырвать хоть что-то похожее на эмоцию.

На это ушло несколько часов, но лягушка оказалась на редкость неподатливой. Каждый раз он с неторопливой методичностью доводил Ленку до финальной судороги, выжидал несколько секунд, переводил дыхание, вставал и уходил в ванную. Шумела вода, потом в ванной гас свет, он возвращался, ложился рядом и вежливо обнимал Ленку за плечо.

— Я когда к тебе в номер пришла, — сказала Ленка, — сначала решила, что здесь никто не живёт.

— Правда?

— Правда. Так все чисто. Никаких следов человеческого существования.

— А теперь понимаешь, что я здесь живу?

— Не-а. Тебя тут нет. Я есть, а тебя нет. Как будто ты в воздухе висишь и ни с чем не соприкасаешься. Как привидение.

— Интересно. Любопытное наблюдение. Тебя ведь Леной зовут?

— Да. А тебя как-то… Тит Титыч? Пётр Петрович?

— Федор Фёдорович. Но лучше просто по имени.

— Федор Фёдорович, — повторила Ленка, пробуя имя на вкус. — Неудобно. И Федя — тоже неудобно. Я тебя буду называть — Теодор. Очень благородно звучит.

— Возможно. Но мне не нравится.

— В пустыне есть змея, — неожиданно сообщила Ленка. — Эфа песчаная. Длинная, ядовитая и с красивыми узорами. Ты ведь из Конторы? Я тебя буду называть Эф Эф. Или просто Эф. Это тоже эфа, но мужского рода.

Вот так и познакомились.

Второй раз они встретились, когда у Платона возникли, а потом, при бескорыстном соучастии Федора Фёдоровича, рассосались проблемы с выездом за границу, в Италию.

Дня через четыре после того, как он улетел, к Ленке подошёл Ларри и попросил:

— Послушай… Тут такое дело. Возьми пару дней за свой счёт, слетай в Питер. Помнишь, на школе был такой — Федор Фёдорович? Надо ему от меня пакетик передать. Небольшой подарок. Знак внимания.

Запутанную книгу человеческих взаимоотношений Ларри читал с листа и не напрягаясь. И это многим было понятно. Использование Ленки в качестве почтальона означало, что к небольшому знаку внимания прилагается ещё и живой привет — с высокой грудью, длинными ногами и незаконченной романтической прелюдией.

Пара дней превратилась в неделю, за которую Ленка узнала много интересного.

По пунктам:

1. Он холост. Точнее, разведён. Была жена, и был он с ней в Демократической Республике Германии, где занимался своими комитетскими делами. Пока он ими занимался, жене приглянулся заезжий из Союза театральный товарищ. В результате получился скандал, и из ГДР его отозвали.

2. На Родине его встретили плохо. Из Конторы не попёрли, но поручили совершеннейшую, по его квалификации, ерунду — следить, чтобы ценная научно-техническая информация не утекала за рубеж, а напротив — притекала оттуда в постоянно увеличивающихся объёмах. Это и объясняло его присутствие на устроенной Платоном школе-семинаре.

3. Все ребята ему понравились. Весёлые и задорные мальчишки, хотя возрастная разница не так чтобы очень. Претензий к ним никаких нет. А это уже очень важно, потому что см. пункт 4.

4. Карантин он высидел, дрезденская история с сукой-женой списана в архив, и его переводят в Москву, в центральный аппарат. Это вовсе не означает, что он собирается ежевечерне пить водку с Платоном, Ларри и Витькой Сысоевым, но готов помогать, если возникнут проблемы типа… Ну, какие-нибудь проблемы. Мало ли что…

5. И не такой уж он холодный лягушонок. Просто кошмарно зажат и от этого жутко традиционен. И скорее всего, история с женой его поломала, поэтому он боится вылезти из скользкой лягушачьей кожи. В принципе, материал вполне пригодный, хотя и нелёгкий. Трудный в обработке.

Но в Москве всё сложилось далеко не сразу.

Перебравшись в столицу, Эф Эф не проявлялся довольно долго. Потом позвонил и пропал чуть ли не на год. Через год перезвонил, сказал, что сейчас в Москве его нет. А на заданный Ленкой наивный вопрос, какая погода там, где он сейчас есть, уклончиво ответил, что переменная.

Объявился в августе девяносто первого, но встретиться не получилось.

От девчонок Ленка узнала, что в синем платоновском блокноте, хранящемся в самом секретном сейфе «Инфокара», есть прямой телефон некоего Федора Фёдоровича, именуемого в секретариате Федей Питерским, и что в дни путча он из офиса на Метростроевской практически не вылезал.

А потом, весной девяносто второго, когда звезда «Инфокара» стремительно летела ввысь над разваливающейся на глазах державой, Ленку вызвал Ларри и сказал:

— Я тут новый офис прикупил, для банка. На Старом Арбате. Сейчас посадил там кое-каких людей. Я тебя вот что попрошу. Раз в день, часиков в двенадцать, ты вот в это место подходи, позвонишь там из автомата. Да! Ты же его знаешь — Федор Фёдорович, ты к нему в Питер от меня ездила. Он для меня документы будет передавать.

И совсем было вспыхнула уже начавшая тускнеть искорка, но тут подвернулся Серёжка Терьян, брошенный на приручение мятежного питерского филиала, и Ленка не выдержала — привела Терьяна на Арбат, усадила на лавочку и оставила с Фёдором Фёдоровичем наедине.

Эф Эф повёл себя как офицер и джентльмен. Он досконально исполнил Ленкину просьбу, вооружил Терьяна смертоносной информацией и, повинуясь внутренним заморочкам, немедленно прекратил все отношения с Ленкой. Ничего объяснять не стал. Судя по всему, появление Терьяна и проявленный Ленкой интерес к его делам послужили для него сигналом, что он может оказаться лишним.

Он не объявился ни когда украли и убили невесту Терьяна, ни когда наполовину парализованного и с трудом ворочающего языком Серёжку привезли из Питера, ни даже после того, как в Москву пришла страшная весть о сгоревшей машине, пробившей бетонное ограждение австрийского автобана, и об изуродованном до неузнаваемости трупе, нашедшем последнее пристанище на тихом венском кладбище. Серёжка…

Все, казалось бы, закончилось, будто и не начиналось. Уже была отброшена ненужная более конспирация, таинственный арбатский особнячок превратился в шикарное банковское здание, и Эф Эф стал регулярно появляться то на Метростроевской, то в клубе, вежливо раскланиваясь с Ленкой и ничем не выделяя её из стайки офисных девочек.

Но тут началась большая война льготников, загремели взрывы и выстрелы, неведомо откуда появившиеся на подмосковных трассах танки стали разносить в труху бронированные «Мерседесы» и джипы, и одной из жертв оказался Витька Сысоев, не выдержавший недоверия своих же, деликатно замаскировавший собственную смерть под дурацкий несчастный случай по пьяни и приславший Платону письмо с многоточием и вопросительным знаком в конце.

Тогда с Ленкой произошла истерика, не на шутку всполошившая офис. Она визжала пронзительно и страшно, захлёбываясь слезами, и закатила приехавшему Платону оплеуху.

Возникший на пороге Федор Фёдорович тут же сгрёб Ленку в охапку, зажал ладонью раззявленный в крике рот, отнёс в машину и увёз к себе на квартиру. Там вколол ей что-то, раздел, засунул в ванну, потом завернул в полотенце, унёс в кровать, дождался врача и исчез на сутки.

Вскоре они сошлись насовсем, хотя отношения свои не афишировали. Но в «Инфокаре» тайн не было, и про них знали все.

После неудавшегося покушения на Платона и гибели подставившего лоб под предназначенную для Платона пулю Марка Цейтлина, когда Ларри остался в одиночестве и объявил войну всем и вся, Федор Фёдорович сказал Ленке, что уходит из «Инфокара».

— Страшно стало? — язвительно спросила Ленка. Он не обиделся. Кивнул.

— Страшно. Только я совсем не того боюсь, про что ты подумала.

— А чего?

— Я — их боюсь. Ларри и Платона. Того, что из них получится. Вернее, уже получилось. Знаешь, как Ларри практически в глаза называют? Шер Хан. Очень точно, между прочим.

— Из Платона получится покойник. Они его убьют. Один раз не вышло, выйдет во второй. Больше за него под пулю никто не пойдёт. Ларри тоже убьют. Или сперва посадят, а убьют уже там.

Федор Фёдорович пожал плечами.

— Это вряд ли. Коллеги мои — люди, конечно, серьёзные, но с этой парочкой им так просто не совладать. Выросли мальчики, выросли. За эти годы они такие университеты прошли, что Конторе уже не по зубам. Крови нанюхались, вошли в силу. Я им теперь не нужен.

— Погоди, — сказала Ленка, не веря ушам. — Так ты что думаешь — что они сейчас будут твою бывшую Контору на куски разносить? С ума, что ли, сошёл?

— Можно, я тебе не скажу, что я думаю? Я, кстати, не думаю, а знаю доподлинно, что сейчас будет делать Ларри. С ведома и одобрения нашего гения. А я, если ты не забыла, офицер.

— Бывший.

— Офицер не бывает бывшим. Это призвание. Если я сейчас буду рядом с ними, мне этого не простит никто.

— Так вот что тебя колышет… Что тебе кто-то там не простит, если ты в такое время не бросишь друзей, которые тебя на улице подобрали и взяли под крыло…

Федор Фёдорович не на шутку разгневался и хлопнул дверью кабинета.

А через полчаса объявил:

— Я принял решение. Ухожу из «Инфокара». А к тебе у меня есть предложение. Завтра с утра пойдёшь туда и напишешь заявление. По собственному. Я тебя на улице подожду. Оттуда поедем в загс. Поженимся.

— А если не напишу?

Эф Эф пожал плечами.

— Ты не понимаешь. Я не просто от них ухожу. Я рву все связи. Так надо. Моя жена там работать не может. И любовница не может. Просто знакомая — тоже. Понимаешь?

Ах, каким тяжёлым это оказалось — сделать верный выбор. Переступить порог квартиры Эф Эфа и не возвращаться больше. Остаться одной, в однокомнатной конуре в Гольяново, где время от времени будут возникать бравые инфокаровские охранники, чтобы побарахтаться в койке с тёлкой-секретаршей, да будут забегать случайные знакомые, морща носы от подъездных запахов… Или согласиться, стать законной женой полковника в отставке… Женой… Женой… Но тогда завтра надо идти в офис с заявлением. Там Мария. Она возьмёт заявление, прочтёт и, скорее всего, ничего не скажет. Просто посмотрит. Глаза в глаза.

Решение определилось, как ни смешно, тем, что эту ночь Ленка провела одна, в своей гольяновской хижине, где не бывала с полгода. За это время на неё протекли соседи сверху, протух и сгнил забытый в мусорном ведре кусок колбасы да рука неизвестного злоумышленника, прорвав наискось дермантин на входной двери, оставила несмываемый трехбуквенный автограф.

Ленка проворочалась до утра, отбиваясь от назойливых подвальных комаров, которые пикировали с потолка с противным победным писком, несколько раз начинала плакать. Когда через пыльные занавески пробились первые лучи серого утра, сделала окончательный выбор.

Она позвонила своей напарнице Людке из автомата на углу:

— Людк, привет. Слушай, кобра пришла?

— Нет ещё. Ты где? Давай быстрее, а то здесь уже сумасшедший дом.

Узнав, что Марии ещё нет, Ленка перевела дух и набрала номер Федора Фёдоровича.

— Слушаю, — сказал он в трубку. — Это ты?

— Я.

— Решила?

— Да.

— И?

— Да.

Федор Фёдорович помолчал.

— Я подъеду через десять минут. Буду стоять у правой подворотни. У тебя паспорт с собой?

Ленкино заявление по собственному было надёжно укрыто в запечатанном конверте, который она оставила на столе у Людки и позорно бежала, опасаясь разреветься на глазах у всех. А потом машина Федора Фёдоровича унесла её к будущему семейному счастью.

Но счастье не складывалось — сперва немного, а потом и совсем. Удлиняющаяся тень покинутой инфокаровской цитадели настигала их, надёжно обнуляя шансы на побег.

Ленка однажды вспомнила приведённого ею в «Инфокар» соседа-таксидермиста, который и пробыл-то в фирме всего-ничего, ушёл, с кем-то поцапавшись, и переключился на производство лисьих шапок. Он несколько раз заваливался к Ленке в гости с бутылкой водки и нехитрой закуской.

Подвыпив, говорил:

— Ты знаешь — я всякого разного в жизни насмотрелся. У меня на этих твоих обиды нету, хер бы с ними, извини за выражение. Только вот что странно: ночью, бывает, слышу ваши телефонные звоночки… Помнишь — «ту-ту-ту…» И так мне сразу делается, — он удивлённо мотал головой и тянулся к бутылке, — я потом куда ни заходил устраиваться, все думал — как услышу вот это вот, так и останусь, да ни разу не пришлось…

Ей тоже снились — инфокаровская телефонная многоголосица, дребезжание старых кондиционеров, которые Муса Тариев так и не успел заменить на японские, едкий сигарный дым, смешивающийся с запахом валокордина, — верный признак начавшегося разбора полётов… Странный и завораживающий спектакль, бесконечно длинная и кровавая трагедия с выстрелами, предательством и безжалостной ломкой судеб, но разыгрываемая в стилистике студенческих капустников.

Воспоминания не хотели уходить — они прочно держали ухватистой когтистой лапой. От этого было тяжело и хотелось плакать.

Но тяжелее всего было смотреть на мужа.

Внешне он оставался все тем же — сдержанным, подтянутым, уверенным в себе, самодостаточным. Не поменялся установленный раз и навсегда распорядок дня — будильник в шесть утра, часовое самоистязание на тренажёре, ледяной душ, непременная прогулка по бульвару перед обедом.

Но инфокаровский вирус, занесённый в организм в революционные девяностые, явно начал разрушительную работу.

Она думала сперва: это естественно, ведь мужчина не может без дела, без работы. Поэтому и участившиеся приступы раздражительности, и неожиданно обнаружившееся занудство в выяснении отношений по самым незначительным поводам, и растущие на глазах порции коньяка — все это не считалось до поры серьёзным поводом для беспокойства.

Детскую игру с ежедневным многочасовым пребыванием за запертой дверью кабинета Ленка раскусила быстро — муж должен постоянно делать вид, будто занимается чем-то важным и секретным, потому что боится, что иначе она перестанет уважать его.

Он знал, что она догадалась, и от этого отношения не улучшались.

В дом стали приходить люди — иногда по два-три человека ежедневно, всё время разные. Они появлялись к обеду, часто засиживались до ужина, в её присутствии аккуратно говорили о несущественных мелочах. Потом переглядывались как по команде. «Ну что ж», — говорил муж, и они уходили в кабинет, куда она потом приносила кофе и чистые пепельницы.

— А это кто? — спросила она однажды.

— Ты что думаешь — я всю жизнь просижу дома? — с обидной резкостью ответил муж. — Мне на пенсию рано.

— Я поэтому и спрашиваю, — сказала Ленка, решив не обращать внимание на тон.

Эф Эф помрачнел.

— Знакомые. Зовут на работу в разные места.

— А ты?

Он не ответил. Подошёл к бару, взял бутылку коньяка, бокал и сел к телевизору, прибавив звук.

Больше она вопросов не задавала.

Насколько сильно проник к нему в кровь медленно действующий яд инфокаровского прошлого, стало понятно чуть позже.

Газеты Федор Фёдорович просматривал за завтраком, если что-то привлекало внимание, ставил на полях карандашную птичку. Потом удалялся на обязательную прогулку, а газеты оставались на журнальном столике. Однажды в его отсутствие Ленка, разобравшись с обедом, залезла с ногами в кресло и зашелестела страницами. Ей тут же бросилось в глаза, что птички оказались рядом с упоминаниями «Инфокара».

Это не было случайностью. В те редкие дни, когда «Инфокар» не подбрасывал новых сюрпризов, газетные поля оставались девственно чистыми.

— А я знаю, почему ты никуда не устроишься, — как-то сказала Ленка за обедом.

Эф Эф заинтересованно посмотрел на неё.

— Почему?

— Ты хочешь найти второй «Инфокар». А второго «Инфокара» нету.

Муж покраснел. Ленка поняла, что попала в точку. И тут же пожалела об этом, потому что он немедленно ушёл в кабинет, оставив на столе нетронутую тарелку с супом.

Однако её неосторожные слова сняли табу с инфокаровской темы. Эф Эф понемногу разговорился.

— Посмотри, — и он перебрасывал ей через стол газету. — Посмотри! Ты понимаешь, что они делают? Они же зарвались! Это уже не бизнес, это аутизм, полная потеря чувства реальности. У них связь с окружающей средой отсутствует начисто. Какая-то патологическая жажда потребления. Внимательно, внимательно посмотри!

С каждым днём непременное обсуждение очередных инфокаровских сюжетов становилось всё более продолжительным и резким. Ленка не на шутку встревожилась.

Неужели вся их будущая жизнь так и пройдёт — в бессмысленной борьбе с пережитым?

Иногда по вечерам Эф Эф выводил Ленку в ресторан. Бывали и в театрах. С театра, собственно, и началась новая жизнь.

В тот вечер в Большом давали «Жизель». В антракте они спустились вниз, к входной двери. То, что Ленка курит, Федор Фёдорович не одобрял. Но и не запрещал.

Человека в коричневом костюме, с сонным помятым лицом Ленка заметила сразу. Он стоял у стенки и безразлично оглядывал разношёрстную толпу. Может, Ленка и не обратила бы внимания, но рука мужа, поддерживавшего её за локоть, когда они спускались по лестнице, неожиданно напряглась. Поэтому она и увидела человека в коричневом костюме, проследив за взглядом Эф Эфа.

Сонный человек делано зевнул и начал лениво пробираться в их сторону. Оказавшись шагах в трёх, достал сигарету, вставил в тёмный мундштук, но закуривать не стал, а как бы застыл, держа мундштук на отлёте и вглядываясь в потолок.

— Федор Фёдорович, вы ли это? — раздалось откуда-то сзади. — Сколько лет, сколько зим!

Рядом с ними оказался моложавый подтянутый мужчина в смокинге, он радушно улыбался. На лице сонного соглядатая выразилась ещё большая скука.

— Приветствую, — сказал муж. — Действительно, давно не виделись. У вас как дела? Все там же?

— А куда ж я денусь? Вам, кстати, большой привет. Не забыли дедушку?

Муж неопределённо мотнул головой.

— Заехали бы как-нибудь, Федор Фёдорович. А то ему скучно. Скучает без свежих лиц.

— Если как-нибудь…

— Вот и отлично. Скажем, завтра. В одиннадцать пятнадцать.

Человек в коричневом неспешно развернулся, сделал шаг в сторону и растворился. Только произошло неясное шевеление воздуха.

Федор Фёдорович посмотрел ему вслед.

— Вы как думаете, Игорь, — обратился Эф Эф к моложавому мужчине, — это он за вами? Или за мной?

— Кто? Ах, этот… Понятия не имею. Им же сейчас делать нечего, вот и занимаются удовлетворением своего и казённого любопытства. Так договорились?

Ленка очень хорошо знала, что есть темы, которые с мужем обсуждать бессмысленно. Но часов в пять она проснулась, мужа рядом не обнаружила, поворочалась немного, потом встала и увидела полоску света под дверью в кабинет. На рабочем столе и на полу валялись скомканные листы бумаги. Федор Фёдорович сидел в кресле и что-то быстро писал. Увидев Ленку, мгновенно перевернул листок и сделал ещё движение, будто пытаясь загородить собой разбросанный бумажный мусор. На лице Эф Эфа изобразилась такая тоска, которую она наблюдала только раз в жизни — в приёмной, перед последней встречей с Ларри.

— Что-то случилось? — тревожно спросила Ленка.

— Выйди, — неожиданно грубо сказал Федор Фёдорович. — Выйди, закрой дверь и ложись.

— Я больше не засну.

— Тогда погладь мне рубашку. В восемь мне надо уходить. Все. Сейчас я очень занят.

С этого утра их жизнь переменилась неузнаваемо. Со свидания с загадочным дедушкой муж пришёл только к вечеру. Таким Ленка его ещё не видела.

— Что? — крикнула она, не на шутку перепугавшись, забыв про обиду, и перегородила Эф Эфу дорогу.

— Я, — замогильным голосом объявил муж, — возвращаюсь на государственную службу.

— Куда?

— На го-су-дарст-вен-ную службу, — Эф Эф поводил пальцем перед её носом и невесело оскалился. — Вот. Дослужился.

— На какую? Снова в органы?

— Иди сюда. Скажу на ухо.

Он прошептал два коротких слова. Ленку качнуло.

— Если тебе ещё хоть кто-то из «Инфокара» позвонит, не вздумай разговаривать. Поняла? Категорически. Ни с одной живой душой. Хотя теперь они до тебя не дозвонятся…

Глава 12

Старик

«Если рука не ранена,

можно нести в руке и яд -

яд не повредит не имеющему ран».

«Дхаммапада»

У него имелись имя, отчество и фамилия. Но так его могли бы называть только те, кто не был знаком лично. Впрочем, непосвящённые никак его не называли, потому что даже не догадывались о существовании этого человека. А те, кто знали, именовали его просто Старик.

Ещё у него была биография, неотчётливые следы которой хранились в пыльных папках. Папки лежали в сейфах, а сейфы — в архивах, доступ же к ним — закрыт. Поэтому место биографии занимали легенды.

О том, например, как, возвращаясь в Москву из далёкой командировки, он звонил по телефону жене, сухо сообщал: «Прибыл», называл свою фамилию и тут же вешал трубку, не дожидаясь ответа. Про его жену никто ничего не знал, но она несомненно существовала, о чём свидетельствовал странный звонок во время одного из совещаний, проводимых Стариком. Тогда, несмотря на строжайший запрет соединять с кем бы то ни было, он вдруг снял трубку, молча послушал, положил трубку на место, продолжил и завершил совещание в обычном ритме, после чего сразу уехал и больше в тот день не возвращался. И это вполне понятно, так как по телефону ему сообщили, что его жена сегодня утром повесилась.

Шли годы, изменяя биологический возраст Старика, но практически никак не сказываясь на его внешности. Он перестал появляться в кабинетах и всё время проводил в профессорской квартире на Ленинском проспекте, где вместо повесившейся жены за ним ухаживали молодые люди с военной выправкой. Они же контролировали поток посетителей, приходивших к Старику за советом.

Это давалось с трудом, потому что посетителей бывало много, беседы нередко затягивались, а допустить, чтобы экс-президент Горбачёв столкнулся в коридоре или на лестнице с экс-председателем КГБ Крючковым было никак нельзя.

Каждое утро Старик просыпался ровно в шесть, нажимал кнопку звонка. Тут же возникал молодой человек, отдёргивал занавески на окнах и ставил на столик рядом с маленькой, похожей на детскую, кроваткой круглый латунный поднос. На подносе неизменно находились: яблоко, розетка с мёдом, два куска чёрного хлеба, чашка с зелёным чаем и изящная серебряная рюмка с каплями, изготовленными по рецепту, которым Старик был обязан китайским товарищам. Через сорок минут остатки завтрака уносились, но поднос с рюмкой оставался рядом со Стариком и сопровождал его в передвижениях по квартире. Через два часа к первой рюмке добавлялась вторая, потом третья, пока число их не достигало восьми. Убирать опустевшие рюмки Старик запрещал, лично контролируя приём лекарства и никому не доверяя.

День Старик проводил в кабинете, при наглухо задёрнутых плотных шторах, в свете настольной лампы с зелёным матерчатым абажуром, рядом с трофейным немецким радиоприёмником «Телефункен», постоянно включённым и подмигивавшим жёлтым кошачьим глазом то гипсовому бюсту Ивана Грозного, то чучелу грифа белоголового, подаренному товарищами из сталинградского обкома.

Здесь же Старик принимал посетителей.

Вот и сейчас он сидел в кресле за столом, рассматривал очередного гостя и держал паузу.

Этого человека Старик помнил молодым и зелёным лейтенантом, которого ему представили в день выпуска, сказав — способный, далеко пойдет.

В этих словах была и правда, и неправда. Лейтенант действительно пошёл далеко и дослужился до генерал-лейтенанта. А вот со способностями дело обстояло намного хуже. Недостойная история с бывшим его подчинённым, неким Корецким, объявившим персональную вендетту одной коммерческой структуре, проигравшим войну и подвергнутым показательной казни в самом центре столицы, однозначно свидетельствовала о никуда не годной работе с кадрами, отсутствии стратегического мышления, а также о неумении держать удар. Заметим также, что этого человека подчинённые именуют не то Батей, не то ещё как-то, а он к этому относится одобрительно и даже поощряет. Комбат — батяня… Плебейские штучки. Налицо дурной вкус и невоспитанность. Ничего более.

Если при участии и руками таких людей предполагается решать задачи, подобные обсуждаемой, то… Бедная страна…

— То, что вы с коллегами вознамерились совершить, молодой человек, — сухо произнёс Старик, — во все времена именовалось государственным переворотом. Будем называть вещи своими именами. Так вот. Осмелюсь обратить ваше внимание на то, что по части переворотов у вас опыт весьма и весьма печальный. Достаточно вспомнить август девяносто первого да, пожалуй, и лето девяносто шестого, чтобы серьёзно усомниться в ваших возможностях. Намерения ваши перестанут быть тайной уже в ближайшее время, возникнет серьёзное, причём отнюдь не соответствующее вашим скромным способностям, противодействие, и на этом ваша, молодой человек, авантюра закончится. Пшиком-с. Вот так. Вы хотели диагноз — вы его получили. Более не задерживаю.

— Позвольте, — сказал генерал, ёрзая в кресле. — Две минуты. Буквально.

Старик посмотрел на часы.

— Хорошо. Две минуты.

— Я о противодействии. Вы имеете в виду… — генерал напряжённо подбирал слова, — раскол элит…

— Молодой человек, я попрошу вас не употреблять слова, значение которых вам не вполне известно. Весь ваш кремлёвский, равно как и охотнорядский, сброд имеет к элите примерно такое же отношение, как и кучка бродяг с привокзальной площади. То есть никакого. Подлинных представителей элиты всегда отличали общность стратегических установок и тактическое единомыслие, поддерживаемое неизменно высокими интеллектуальными качествами, вследствие чего шансы на выигрыш и возможные риски оценивались ими примерно одинаково. Ничего похожего в вашем окружении не наблюдается. Что, впрочем, неудивительно. Докладываю вам, молодой человек, что в последний раз элита — в классическом понимании этого слова — была представлена в первом советском правительстве, с ним же и почила в бозе. Но вернёмся к нашим баранам. Ваших естественных оппонентов к элите отнести также нельзя, но недооценивать их интеллектуальный потенциал, тем не менее, чрезвычайно опасно.

— Так что же мне передать?

— Это и передайте. Я не консультирую дилетантов и авантюристов.

Генерал встал.

— Последний вопрос у меня, если разрешите. Давайте забудем всё, о чём мы говорили. Положение в стране вам известно. Что бы вы предприняли на нашем месте? Как патриот. Как государственник.

— Сядьте. Мне неудобно смотреть снизу вверх. Возможно, я вас удивлю. Я предпринял бы то же самое.

Генерал плюхнулся обратно в кресло. На лице его изобразилось обиженное недоумение.

— Что это у вас такое напряжённое лицо? — ехидно поинтересовался Старик. — Не иначе, как вы о чём-то думаете. Конечно, то же самое. С одной существенной разницей. Вы неизбежно проиграете, а я столь же неизбежно выиграл бы. Потому что, если вас завтра не сожрут ваши нынешние враги, то послезавтра сотрут в порошок те, кого вы сейчас считаете союзниками. Вам интересно? Первое. Я заставил бы ваших возможных оппонентов проделать за вас всю чёрную работу. Второе. Я бы отобрал и у них, и у ваших теперешних союзников результат. И третье. Лишил бы и тех и других возможности влиять на дальнейшие процессы.

Похоже было, что к генералу возвращается уверенность в себе. Он расправил плечи, в глазах мелькнуло снисходительное презрение к выжившему из ума строителю империи.

— Вы мне глазки не стройте, молодой человек, — немедленно отреагировал Старик. — Образование — вещь полезная и явно недооценённая вами и вашим окружением. Учиться бы вам надо, как завещал великий Ленин, учиться и ещё раз учиться. Почитать что-нибудь, к примеру, про Меттерниха. Про Талейрана. Про светлейшего князя Горчакова. Тогда вам, вероятно, стало бы ясно, что я знаю, о чём говорю, и что ваша проблема единственно и может быть решена при одновременном задействовании классической александрийской схемы и теории флорентийской петли с привлечением отдельных геополитических положений, изложенных в «Великой шахматной доске» Збигнева Бжезинского. Слыхали про такого?

— Простите, пожалуйста, — генерал явно начал злиться. — Я ведь за этим и пришёл…

— Не за этим! Не за этим! Вы пришли, чтобы я научил вас, как сделать вредную глупость. Я не даю подобных советов. Я ведь даже не спросил, обратите внимание, зачем вы все это затеваете. А это важно. Я прожил много лет, молодой человек, я верую в государство Российское, но нисколько не доверяю сладким басням про деяния, якобы направленные ему во благо. Ибо подобные басни обычно скрывают совокупность корыстных интересов. Если вы все это затеваете для того, чтобы самим усидеть у кормушки, — а я сильно подозреваю, что так оно и есть, — разговор окончен. Немедленно. Есть непременное условие, при выполнении которого мы можем хоть что-то обсуждать. Это моя гарантия, что я использую свои способности и — что немаловажно — сохранившиеся связи во имя государства, а не кучки оголтелых хапуг и паркетных генералов. Не говоря уже об их прихвостнях. Не извиняюсь. Такова моя позиция.

— А что за условие? — спросил генерал, стараясь не выглядеть обиженным.

— Я знаю всех кандидатов. И вашего, и тех, кого толкают всякие группы и группочки. Они мне не интересны. Потому что ни один из них не соответствует сложившейся ситуации. Ни один! Я назову своего кандидата, и вы его поддержите.

— А он откуда? Если не секрет…

— Почему же секрет. Не тревожьтесь. Он от вас. Более того, вы с ним знакомы лично. Подойдите.

Генерал перегнулся через стол, услышал произнесённое шёпотом имя и отскочил, как ужаленный.

— Это невозможно! Вы же знаете, с кем он работал! С этими…

Старик раздвинул синие губы в невесёлой улыбке.

— Напомню вам, генерал, что однажды сотрудник — сотрудник навсегда. Кроме того. Если вам доведётся при случае ознакомиться с основными положениями александрийской схемы, вы убедитесь, что это единственно верный выбор.

Улыбка не исчезла с пергаментного лица и после того, как за посетителем закрылась дверь. Старик явственно представлял себе, как генерал, отгородившись от водителя звуконепроницаемым стеклом, орёт в телефонную трубку, требуя немедленно поднять и доставить к нему все материалы по — как её, черт! — по флорентийской петле. И по этой… По александрийской схеме. И ещё книгу Бжезинского.

Пусть поищут. Это невредно. Никакой александрийской схемы не существует. Зато есть любопытная интрига, использованная впервые незадолго до битвы при Гастингсе и ещё несколько раз впоследствии, причём она постоянно совершенствовалась. Некоторые элементы её вполне возможно применить и сегодня.

Интерлюдия

Паоло-неудачник

Написано в книге пророка Иезекииля:

«И поднимут плач о тебе и скажут тебе: „Как погиб ты, населённый мореходцами, город знаменитый, который был силён на море, сам и жители его…“.

Паоло был румяным пузатым человечком с весёлыми чёрными глазками. Его истинное положение в английской церковной иерархии нам доподлинно не известно, да и современникам тоже было понятно не вполне. Он состоял при архиепископе Кентерберийском и очень не любил епископа Лондонского, отвечавшего ему тем же.

Епископ считал итальянца ни к чему не пригодным бездельником, о чём говорил в открытую, нимало не заботясь о том, чтобы хоть чуточку понизить голос. Паоло же, в свою очередь, нашёптывал кому надо, что одну из высших церковных должностей никак не пристало занимать мужлану, коему впору свиней пасти.

Архиепископ держал нейтралитет, не желая ввязываться в склоку. Дел хватало и без этого. Он был нормандцем, посаженным на место самим великим герцогом Вильгельмом, и интересы Нормандии считал превыше всего.

— Огнём и мечом! — вопил епископ Лондонский, наливаясь дурной кровью. — Огнём и мечом! Только так государь сможет отстоять принадлежащее ему по праву!

— Сила государя в мудрости, а не в мече, — вкрадчиво улыбался Паоло. — Военная фортуна переменчива, разум же, дарованный человеку Господом, всемогущ. Единственно разумом и благоволением Господним куётся победа.

Архиепископ помалкивал.

В то далёкое время сын Кнута-датчанина уже уступил трон нормандскому выкормышу принцу Эдуарду, прозванному Исповедником. Королём его сделал могущественный граф Годвин, от имени герцога Нормандского державший в страхе всю Англию.

Некоторое время граф размышлял, кого короновать — Эдуарда или его брата Альфреда. Потом выбрал Эдуарда. А чтобы расчистить Эдуарду дорогу, граф заманил подложным письмом Альфреда в город Гилфорд, напоил его гвардию и удалился в опочивальню, отдав перед сном кое-какие распоряжения. К утру шестьсот солдат Альфреда со связанными руками были выстроены на городской стене. Там их пытали огнём и железом, а затем прикончили, пощадив лишь каждого десятого. Оставленных жить продали в рабство, а несчастного Альфреда раздели донага, привязали к лошади и в таком виде отправили в городок Или, где, повинуясь очередному указанию графа Годвина, палач вырвал принцу глаза.

Так умер принц Альфред, а его брат Эдуард стал королём Англии.

Нормандский герцог Вильгельм был доволен. Ещё бы! Эдуард начал менять старые английские законы на новые нормандские и даже стал скреплять государственные документы печатью наподобие нормандской вместо того, чтобы, по варварской саксонской традиции, ставить на них крест. И он пообещал герцогу, что назначит его своим наследником и отдаст всю Англию.

А вот графу Годвину, делателю королей, пришлось несладко. Слишком силён был граф. Настолько силён, что мог вполне и сам претендовать на трон. Это многих беспокоило.

— Захватить замок Годвина! — неистовствовал епископ Лондонский. — Сжечь дотла! Вместе с ним и его выродками! Огнём и мечом!

— Не надо, — мягко настаивал монах Паоло. — Не надо войны. Я пойду к королю Эдуарду. Если он примет мой совет, мы никогда не услышим о графе Годвине, да упокоит Господь его душу.

Прозвище «Исповедник» король Эдуард заслужил за то, что любой данный монахами совет принимал к исполнению, считая его прямым Божьим указанием. Да и благодарность вовсе не была ему свойственна.

Выслушав Паоло, король вызвал графа в Лондон, приказал арестовать, заковать в цепи и судить за убийство своего любимого брата Альфреда. За подобное преступление в то время полагалось повесить человека за шею, ещё живого и дёргающего ногами выпотрошить, как цыплёнка, после чего разрубить на четыре части всё, что останется.

Паоло торжествовал. Он обеспечил герцогу вечную и безоблачную власть над Англией. Отныне от английского трона герцога отделяют лишь день казни графа, да несколько капель из заветного флакона, незаметно добавленные в кубок Эдуарда. А ещё он унизил хама-епископа, доказав, насколько тонкая итальянская интрига выше тупого размахивания мечом.

Но получилось по-другому.

Король Эдуард оказался более жаден, нежели жесток, и согласился отпустить пленника в изгнание, получив взамен боевой корабль с сотней матросов и носовой статуей, отлитой из чистого золота. Назвали корабль «Принц Альфред».

Граф и шестеро его сыновей, изгнанные из Англии, предательство короля и нормандцев не простили. Долой короля-изменника! Долой нормандцев! Смерть чужакам! Англия — для англичан.

Великую армаду, приведённую графом Годвином и его любимым сыном, благородным и храбрым Гаральдом, к острову Уайт, англичане встречали приветственными криками: «Да здравствуют английский граф и английский Гаральд! Смерть нормандцам!»

Заполонившие королевский двор нормандцы с огромным трудом пробились сквозь окружившие Лондон толпы и на рыбацких шаландах отплыли из Эссекса во Францию, потеряв в шторме чуть не половину людей. Однако советника архиепископа Паоло не обнаружилось ни среди живых, ни среди мёртвых.

Епископ Лондонский, удирая за городские стены, поклялся Пресвятой Девой Марией и Крестом Господним, что, увидев итальянца, тут же переломает ему все кости. А архиепископ прямо запретил Паоло сопровождать его в Нормандию.

— Останься здесь, сын мой, — буркнул архиепископ, взлетая в седло. — При дворе герцога не жалуют неудачников. Особо тех, кто не исполнил обещанного. Молись Господу нашему. Он есть единственное твоё упование.

Дорого обошёлся Эдуарду корабль с золотой статуей на носу. Пришлось уступить графу три замка, кучу золота да ещё отдать под начало благородного Гаральда десятитысячную армию для обороны северных рубежей. Но Паоло советовал не торговаться.

Через месяц король Эдуард пригласил своего верного вассала графа Годвина на обед, устроенный в знак вечного и полного примирения. За обедом граф выпил лишнего, неважно себя почувствовал, и даже любезно присланный королём личный лекарь не смог ничем помочь. Паоло же понял, что достаточно и одной капли из заветного флакона.

Вернувшийся в Лондон архиепископ, похоже, был доволен, привёз Паоло кошелёк от великого герцога.

Скотина-епископ бросал на итальянца злобные взгляды, но угрозу свою приводить в исполнение не спешил, побаивался — черномазый прохвост вошёл в большую силу. Всё равно он рано или поздно свернёт себе шею, потому что власть завоёвывается только силой и твёрдым её основанием служат только могилы врагов. Эту истину епископ впитал с молоком матери, а происходящие на севере события подтверждали её.

Благородный Гаральд, благоразумно оставивший Лондон после смерти отца, громил непокорных шотландцев, умело натравливая рвущихся к власти Макбета и Банко на всех остальных, а потом и друг на друга. Слава его гремела по всей Англии, и лицемерный Исповедник не выдерживал никакого сравнения с доблестным полководцем.

Когда Гаральд вернётся в Лондон, время нормандского ставленника Эдуарда закончится. Восстанавливать нормандское владычество придётся силой. Огнём и мечом. Великой кровью. А не хитрыми итальянскими штучками.

Епископ до хрипоты спорил с архиепископом, гнал в Нормандию одного гонца за другим, настаивая на немедленном — пока ещё не поздно — вторжении в Шотландию, чтобы задавить графского сынка на месте, не допуская до Лондона, но своего так и не добился. Незаметный коротышка продолжал плести кружева интриги.

— Разумом возвышен человек над всеми земными тварями, — говорил итальянец, бросая лукавый взгляд в сторону кипящего от негодования соперника, — разумом, а не силой. И ещё благоволением Господним. Так Давид победил великана Голиафа. Будем же молиться, братья, чтобы Господь даровал Англию Нормандии без ненужного пролития крови, и такая молитва будет угодна Господу. Сын графа Годвина в Шотландии куёт победу для господина нашего герцога Вильгельма. Не будем же мешать ему в этом, напротив — помолимся за него. Попросим для него удачи во всём и ещё попросим, чтобы Господь вразумил Гаральда и привёл его под руку великого герцога.

Вот о чём рассказывают хроники того времени.

Однажды подскакали к шатру благородного Гаральда гонцы, соскочили с хрипящих коней и протянули полководцу письмо от герцога. В нём герцог называл Гаральда братом, клялся в любви и дружбе и приглашал немедленно прибыть в город Руан, где герцог заключит его в свои объятия. Нет в этом приглашении ни обмана, ни умысла, чему порукой рыцарское слово и прилагаемая охранная грамота.

Корабль с золотой статуей взял курс на юг.

Но на песчаном нормандском побережье Гаральда ждали. Дружина графа Гюи, численностью многократно превосходившая английский отряд, под покровом ночи вылетела из-за дюн, смяла выставленные дозоры, привязала спящих воинов к их же собственным коням и галопом доставила в замок Понтье.

Не пожелавший признавать герцогскую охранную грамоту граф Гюи вёл себя с Гаральдом грубо и заносчиво, приказал запереть в башне и держать на хлебе и воде, пока не пришлют выкуп.

Но уже через три дня затрубили рога, и выглянувший в бойницу Гаральд увидел, что Понтье окружают сверкающие латами рыцари. Потом один из них, во главе небольшого отряда, подскакал к воротам и прокричал:

— Я — герцог Вильгельм Нормандский. Приказываю преступному вассалу графу Гюи, захватившему моих гостей, открыть ворота и встретить меня коленопреклонённо и с верёвкой на шее!

Когда освобождённый от цепей Гаральд оказался во дворе замка, Вильгельм обнял его, протянул Гаральду меч и сказал:

— Граф Гюи, пренебрёгший охранной грамотой, оскорбил меня, своего суверена. Но он жестоко оскорбил и тебя, брат мой. Вот меч. Суди его сам.

Отважный Гаральд, великодушно простивший своего незадачливого тюремщика, отбыл с Вильгельмом в Руан.

А в это время к графу Гюи проскользнула невысокая фигурка в рясе.

— Светлейший герцог благодарит сиятельного графа за безукоризненно точное исполнение его приказа, — прошелестела фигурка.

На стол перед графом лёг увесистый кожаный кошелёк.

В Руане Паоло всячески остерегался попадаться на глаза Гаральду, который мог помнить его по пиру, стоившему жизни графу Годвину. Но на всех встречах принца с герцогом он незримо присутствовал, скрываясь за занавесями, слушая, запоминая и поправляя время от времени не искушённого в просвещённой итальянской политике герцога. Паоло же и составлял документ, согласно которому впечатленный благородством Вильгельма Гаральд клятвенно обещал отказаться отныне и навеки от любых притязаний на английский престол и поддерживать во всём великого герцога Нормандского.

Документ этот был торжественно подписан при большом стечении народа у раки с мощами святых, которая тут же была вскрыта для подтверждения нерушимости данного обещания.

Этого Паоло уже не увидел, потому что летел в Лондон. Пора было снова воспользоваться заветным флаконом.

Тогда, в минуту триумфа, ему и в голову не могло придти, что флакон понадобится ещё раз, но уже для себя. Паоло так и не понял, как случилось, что по возвращении в избавленный от Эдуарда Исповедника Лондон Гаральд разорвал нерушимую клятву и провозгласил себя королём Англии. Этого просто не могло быть. Но это произошло. А герцог не жаловал неудачников. Особо — не исполнивших обещанного.

Потом была битва при Гастингсе, где владычество Нормандии взросло на крови тысяч англичан.

…Победно от Йорка шла сакская рать,

Теперь они смирны и тихи,

И труп их Гаральда не могут сыскать

Меж трупов бродящие мнихи…

Во всей этой истории есть одна непонятная вещь. Никак не мог Паоло ошибиться в Гаральде. И Гаральд никак не мог нарушить данное Вильгельму обещание. Должно было произойти что-то из ряда вон, чтобы Гаральд, почитаемый за честность и благородство, изменил слову.

Поговаривали, впрочем, что на пути из Дувра в Лондон Гаральда встретил епископ Лондонский, грубый мужлан, но, судя по всему, неплохой психолог, и имел с ним длинный разговор. Если это так, то священник мог рассказать принцу, как в Нормандии его обвели вокруг пальца, как граф Гюи выполнил приказ своего суверена и в чём этот приказ заключался. И тогда поведение Гаральда объяснимо. Сын графа Годвина и победитель шотландских орд не мог смириться с ролью пешки в чужой игре.

Да и епископа можно понять. Только тогда прочна власть, когда в основании её — могилы врагов. А не хитроумные итальянские козни.

Глава 13

Инструктаж

«Найдётся ли такой человек, на которого не произвела бы впечатление древность, засвидетельствованная и удостоверенная столькими славнейшими памятниками?»

Цицерон

После беседы с генералом Старик в течение некоторого времени испытывал странное и тревожное беспокойство — в затеянной истории явно чего-то недоставало, и он никак не мог понять, чего именно. Это раздражало — он капризничал, гонял обслугу, отказывал в аудиенциях без объяснения причин.

Чуть позже понимание пришло: недоставало цели, он знал как, но не понимал пока зачем.

Потом Старик увидел цель. И всё сразу изменилось.

Ни разу ещё за последние несколько лет Старик не чувствовал себя так хорошо. К нему вернулось потрясающее ощущение власти над миром, когда от лёгкого движения его покрытой коричневыми пятнами руки натягивались невидимые ниточки и посвящённые, получив понятную только им команду, строились в невидимые батальоны, начинавшие победный марш. Эта армия не знала поражений. Она могла годами ждать приказа, но когда приказ поступал, неизменно шла единственно известной ей дорогой.

Старик знал, что это его последняя битва. Никто не живёт вечно, и его заменят другие. Но эту битву выиграет он и навеки останется в памяти обладающих знанием. Потому что именно он изменит лицо мира, бросив на колеблющиеся чаши весов невиданный ресурс.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, — сказал поэт империи, — пока не предстанут небо с землёй на Страшный Господень суд». И эти слова прозвучали приговором великой миссии, начатой Петром Первым. Но поэт, воспевший бремя белого человека, ошибался, и эта миссия будет триумфально завершена. Континенты сдвинутся, и горячая красная кровь побежит по жилам старого мира.

Сегодня в гости к Старику пришёл человек, который сыграет главную роль в разворачивающейся драме. Ранее Старик с этим человеком знаком не был, но знал о нём, как и о других, многое и даже согласовывал кое-какие этапы в его когда-то головокружительной карьере.

По-настоящему он заинтересовался этим человеком в августе девяносто первого, когда тот принял решение, прямиком отправившее его на полковничью пенсию. Ставившие интересы дела выше собственной судьбы всегда привлекали внимание Старика, и в памяти его возле соответствующего имени ставилась пометка.

Тесное сотрудничество с коммерческой структурой, последовавшее за отставкой, тоже не осталось без внимания. Здесь, правда, у Старика был чисто экспериментальный интерес. Как у детей, наблюдающих за жуком, насаженным на булавку. Было любопытно, сохранит ли вышвырнутый со службы разведчик качества, за которые его на этой службе держали, награждали и продвигали по служебной лестнице, или скурвится, как многие, погонится за деньгами, променяет высокую честь служения идее государства на поклонение золотому тельцу.

Расставание Федора Фёдоровича с друзьями и работодателями, случившееся непосредственно перед головокружительным инфокаровским триумфом, нигде не афишировалось, и в газетах про это не писали. Но Старику донесли тут же. Именно поэтому он, поразмыслив, и решил сделать ставку на Федора Фёдоровича, выкрутив руки генералу и его своре.

— Сам я не пью, — сообщил Старик, выдержав обычную паузу. — И, как правило, не одобряю. В данном случае, однако же, считаю возможным сделать исключение. Поскольку встреча наша происходит по моей инициативе и мне бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя комфортно, насколько возможно. Потрудитесь приподнять салфетку. С иными так называемыми армянскими коньяками у данного напитка общим является только то, что указанная на этикетке выдержка действительности не соответствует. Не скрою — мне было бы чрезвычайно любопытно узнать ваше мнение на этот счёт. Если, конечно, вы сможете его сформулировать.

Федор Фёдорович поднёс бокал к носу, подумал, смочил губы, отпил небольшой глоток.

— Боюсь, что я вас разочарую, — сказал он. — Если бы не ваша подсказка относительно армянских коньяков, я бы предположил, что это французский, скорее всего «Барон де Лагранж». Хотя здесь у меня есть сомнения, поскольку присутствует нетипичная для этой марки горчинка. Что-то очень знакомое, но не могу угадать… Одно можно сказать с уверенностью — возраст не менее шестидесяти лет.

— Чуть больше ста. Это армянский коньяк. Только настоящий, ещё из шустовских подвалов.

Федор Фёдорович неожиданно улыбнулся.

— Вспомнил. Много лет назад бутылку точно такого же напитка мне подарил один человек. Только он тогда сказал, что это грузинский коньяк. Да, вспомнил…

— Если я не очень сильно ошибаюсь, — обиженно произнёс Старик, — в мире осталось не более пары сотен таких бутылок. Сейчас и того меньше. А много лет назад, как вы говорите, вам это никто не мог подарить. Да ещё и выдать за грузинский. Такое, извините, просто невозможно.

— У меня всё же есть основания считать, что это тот самый коньяк, — задумчиво проговорил Федор Фёдорович. — Видите ли, для человека, которого я имею в виду, невозможного мало. Практически для него нет невозможного.

— Кто это?

— Вряд ли вы его знаете. Один коммерсант. Он это вполне мог сделать даже в те годы. И именно сказать, что это грузинский.

— Я задал вопрос, — напомнил Старик.

— Его зовут Илларион Георгиевич Теишвили. Или Ларри. Второй человек в «Инфокаре».

— А! — Старик сполз в кресле и прикрыл глаза. — Ваши старые приятели… Вы наверняка проинформированы, что они, да и остальные, в курсе относительно вашей дальнейшей судьбы. Связаться с вами не пытались?

— Удивительно — но нет. Не пытались.

— Странно. Может быть, с кем-то из вашего окружения?

— Моё окружение, — спокойно ответил Федор Фёдорович, — подбирали специально и, насколько я теперь понимаю, под вашим руководством и в соответствии с вашими рекомендациями. Если бы это произошло, вы бы узнали раньше меня.

Старик покивал и ткнул в сторону Федора Фёдоровича сморщенным пальцем.

— Мне приятно, что вы правильно оцениваете ситуацию. Однако же, сказанное вами не совсем точно отражает положение дел. Определённые решения были приняты вами лично, причём задолго до того, как в этой истории появился я.

— Даже если вы имеете в виду мою жену, я всё равно ничего не могу добавить. Ей и раньше несколько раз звонили из «Инфокара». Последний звонок был более месяца назад, звали обратно. Но как только она сказала, что вышла замуж, извинились и повесили трубку. С тех пор не звонили.

— Кто звонил?

— У них там есть одна милая дама. Заведует секретариатом.

Старик покивал.

— Надо же… Никогда бы не подумал. Вполне умные и аккуратные люди… Я полагаю, вам ясно, что достигнутые договорённости, а главное — принятые стратегические планы, не оставляют им никаких шансов оказывать на вас закулисное влияние. Ваше изначальное согласие сотрудничать позволяет мне сделать вывод, что вы полностью осознаете свою роль в операции, равно как и последствия неудачи. Хочу обратить ваше внимание на то, что продумано все, вплоть до мельчайших деталей, и любое отклонение от плана чревато катастрофой.

На мгновение Старик задумался.

Может быть, стоит пойти чуть дальше и приоткрыть собеседнику хотя бы часть задуманного? Нет — рано. Рано. Непонятно, как отреагирует. Поэтому риск недопустимо велик. Пусть сперва вступит в игру, увязнет. Тогда и будет время для допустимой откровенности.

— Настоящей катастрофой… Появление Восточной Группы неслучайно. То, что сейчас затевает эта сволочь, может отбросить Россию в такое варварство, — произнёс Старик заранее подготовленную фразу, — что эпоха хана Мамая покажется вершиной цивилизации. Влиять на Восточную Группу я не могу. Но среди этого сброда есть один серьёзный человек… Он пока не определился со своей позицией. С ним я, кстати, знаком лично. Если бы я был гуманист или интеллигент, — Старик пренебрежительно скривился, — или если бы вы были что-то вроде этого, я бы сейчас начал рассказывать про судьбы миллионов… Так вот. Не буду. На кону — российская государственность. И я — лично — выбрал вас.

Федор Фёдорович аккуратно поднял правую руку.

— Позвольте вопрос? Перед нашей встречей меня некоторые доброхоты пытались подготовить, так сказать. Говорили, в частности, что вы, в первую очередь, заинтересованы в нейтрализации… Не так… Скажем, в удалении олигархов, взяточников и коррупционеров из высшего руководства. Такая мягкая реставрация андроповской линии…

— В одну и ту же реку, — сказал Старик, и Федору Фёдоровичу привиделась слабая тень насмешки в выцветших глазах собеседника, — дважды войти невозможно. Тит Лукреций Кар, м-да… То, чем вам морочили голову, не может быть целью. Лишь средством. Не всякое лекарство надлежит принимать только потому, что это лекарство. Я бы сказал так. Убирать, причём беспощадно, будем других. Тех, кто станет лезть с советами. Невзирая на прошлое знакомство и боевое братство. А потом… Знаете, что будет потом?

— Догадываюсь. Я останусь один, потому что вы ко мне больше никого не допустите.

— Это правильно. Вероятно, эти решения буду принимать уже не я. Но это неважно. Надеюсь, что придёт время, когда вы сможете оценить плоды победы. Я хочу вам сказать одну вещь. Важную…

— Я вас внимательно слушаю.

— Не сказать… Это неточно. Хочу пожелать. Кстати, об Андропове Юрии Владимировиче… Он был последним, кому я желал подобное. Я тебе желаю, сынок, чтобы ты никогда не усомнился в том, что заплаченное стоит полученного. М-да, — Старик вытащил из нагрудного кармана вязаной профессорской кофты платок и промокнул глаза. С годами у него начала проявляться сентиментальность. — Теперь о делах. Уже подписан и завтра будет обнародован указ о назначении тебя председателем правительства. И это только начало пути. Ты станешь, сынок, руководителем огромной, но разорённой неумелыми, а скорее, вражескими, руками страны, и вместе мы превратим её в первую державу мира. Как когда-то, как раньше… В этом и будет наша великая миссия. Я знаю, что говорю загадками, но сейчас нельзя по-иному. Прекрасно понимаю, что у тебя нет опыта государственного строительства, но он тебе и не нужен. На рутинную работу всегда найдутся старательные и с опытом. Плохо будут работать — выгоним и подберём других. А ты будешь на самой вершине, сынок, терпеливо дожидаться своего часа. В этом и состоит твоя главная работа — быть на вершине. Я скажу, когда наступит твой час. И ждать тебе будет не тяжело, потому что я сделаю тебя самым любимым, самым уважаемым и самым популярным правителем за всё время существования державы Российской. Как это случится — не твоя забота.

— Когда Иисус спасался в пустыне, — задумчиво произнёс Федор Фёдорович, — к нему явился некто и предложил все царства земные…

Похоже было, что Старику понравилось.

— Не просто так, заметьте. Не просто так. Он сказал — получишь, но поклонившись мне. Я же никаких поклонов не требую. Мне этого не нужно.

Глава 14

Восток — дело тонкое

«Друг другу в глаза поглядели они, и был им неведом страх,

И братскую клятву они принесли на соли и кислых хлебах,

И братскую клятву они принесли, сделав в дёрне широкий надрез,

На клинке и на черенке ножа и на имени Бога Чудес».

Редьярд Киплинг

Роли распределили ещё в Москве. Платону досталось вести переговоры с большими и средними начальниками, а Ларри взял на себя все неформальные контакты с уважаемыми людьми, общественными и религиозными лидерами. Он же отвечал за финансирование кампании, присматривал за Платоном, которому ровным счётом ничего не стоило нарушить достигнутое соглашение и влезть не в своё дело.

В один из первых дней Платон летел на машине на встречу с кем-то из руководства, увидел толпу, велел остановиться. И оказался на казачьем сходе.

Нельзя сказать, что казакам сильно понравился московский гость. Он им совсем не понравился. И закончиться эта история могла бы из рук вон плохо. Но Платон извлёк откуда-то из глубин памяти обрывочные сведения о положении казаков и вообще русских в этом регионе и заявил, что полностью поддерживает раздачу оружия казачьим формированиям, чтобы они могли защищать свои дома и семьи.

Казаки, несколько лет просившие Москву именно об этом и неизменно получавшие недвусмысленные отказы, воодушевились и проводили Платона до «Мерседеса» с криками «Любо! Любо!».

Ларри, узнав о происшествии, рассвирепел, устроил Платону нагоняй. Тот всячески выкручивался.

Потом Ларри махнул рукой:

— Всё равно тебя не переделаешь… Знаешь, я что придумал? Я тебе сам расписание буду составлять. Я тебе такое расписание составлю, чтобы на глупости времени не осталось. Ты у меня по двадцать четыре часа в сутки пахать будешь. Как этот… Микула Селянинович. И ещё. Мне тут сказали. Ты к главе администрации зачем с девкой впёрся? Здесь тебе не Майями. Это Кавказ, тут свои порядки. Если тебе ещё хоть одну в самолёт загрузят, клянусь, что она сюда не долетит. Скажу охране — выкинут прямо в воздухе. Без парашюта.

Вторая встреча Ларри с главами общины проходила на привокзальной площади. Хозяин кафе, как мог, приукрасил холодное неотапливаемое помещение, побросал на пол ковры и шкуры, развесил по стенам турьи рога. В чёрном от копоти чреве обложенного грубыми булыжниками камина метался огонь. Две официантки в чёрном с любопытством выглядывали из-за занавески, закрывающей вход на кухню.

Ларри приехал заранее, с неудовольствием оглядел зал и поманил хозяина пальцем.

— Ты вот это зачем сделал? — мрачно спросил он, показывая на укрытый красным сукном стол с графином и двумя стаканами посередине. — Здесь что будет, партсобрание? Придут уважаемые люди, со мной встретиться, поговорить. Покушать немного. Это всё убери. Столы сдвинь, чтобы один стол был, как на Кавказе положено. Зелень поставь, хлеб, сыр… Я тебя учить должен? Зачем ты здесь нужен, если я тебя учить должен? Ты к себе в туалет заходил? Мыла нет, полотенце грязное. Замени! Эй! — крикнул он хозяину вдогонку. — Быстро распорядись и встань у двери. Приедет человек — встретишь, поздороваешься, проводишь сюда и иди следующего встречать. Совсем идиот, — пробормотал Ларри в усы, когда хозяин вылетел из зала. — Ничего не понимает. Ты куда смотрел? — обратился он к следующему за ним по пятам начальнику охраны. — Чтобы впредь так было — посылай вперёд человека, пусть все проверит. Чтобы я этой ерундой больше не занимался.

К заходу солнца старики собрались все. Было их одиннадцать, с белыми усами, в папахах и черкесках, один — в генеральской форме, с золотой звездой Героя. Неторопливо обнялись, расселись за столом, с осторожным интересом поглядывая на чёрный костюм Ларри, повертели в тёмных пальцах стаканы с водкой, приготовились к продолжению разговора.

На самом деле позиции обозначились ещё на первой встрече. Республика была заброшена и никому не нужна. Курортный и туристический бизнес, которым когда-то кормилось население, сведён на нет чеченской войной, обострившимися вдруг межплеменными конфликтами и нарастающим вытеснением русских за предгорья. Промышленность развалилась, из любых десяти заводов хорошо если один работал, и то в непонятном режиме, сколачивая табуретки — единственную мебель, имеющую платёжеспособный спрос, и разливая по бутылкам минеральную воду. Традиционно сильная в этом регионе оборонка перестала существовать — орденоносные директора привидениями бродили по заброшенным цехам и скрежетали зубами от бессильной ненависти к демократам, олигархам и прочей жиреющей в Москве сволочи. Блестяще реализованная либеральными экономистами гайдаровской школы операция по уничтожению рабовладельческого колхозно-совхозного строя похоронила и сельское хозяйство, уцелели лишь нарезанные ещё Хрущёвым приусадебные участки да немногочисленные бараньи отары. Ограбленное реформами и обнищавшее население с утра заполняло дикие рынки, пытаясь наторговать на хлеб насущный, но покупать было некому.

В Москве про республику вспоминали от случая к случаю. То есть при наступлении даты очередных всенародных выборов или какого-нибудь придуманного Кремлём референдума. Тогда в аэропорту начинали приземляться чартерные самолёты, набитые журналистами, пиарщиками, социологами, группами поддержки кандидатов. На республику обрушивался золотой дождь, без счёта скупались войлочные шапки, папахи, разукрашенные сувенирные кинжалы, раздавались налево и направо фантастические обещания, невиданные деньги — десятки и сотни тысяч долларов в пакетах и сумках — начинали кочевать из рук в руки, оседая в карманах чиновников и самозванных лидеров общественного мнения.

Потом карнавал заканчивался, гости разлетались восвояси, и территория продолжала приостановленное было движение вниз.

Так что ничего нового в появлении очередных московских визитёров не было. Им что-то нужно, они привезли деньги и заплатят тому, кого сочтут полезным для своего дела. Что это за дело, никому не было интересно, потому что его успех или неуспех на территории не отразится никак. Важно лишь, на кого из местных сделают ставку гости.

Это хорошо, что рыжий грузин, приехавший с чернявым миллионером из Москвы, судя по всему, оказался умным человеком, который не считает собеседников дураками и баранами, не рассказывает сказки про политику, очередное светлое будущее и небо в алмазах. В открытую объясняет, что ему нужно и сколько готов заплатить. Спокойно, уверенно и с достоинством. С таким человеком можно говорить.

— У нас есть хорошие новости, — сказал Ларри, оглядывая собравшихся. — Но меня просили сегодня никому про это ещё не рассказывать. Поэтому я хочу, чтобы мы просто посидели за этим столом, поговорили о наших семьях, немного выпили. А завтра я приглашаю вас к нам, в дом, где мы живём с моим другом. Там мы обсудим дела.

Старики обиженно загомонили. Тот, что со звездой, приподнял ладонь. Все замолчали, будто по команде.

— Ты и твой друг — вы живёте у Якуба. Никто из нас никогда не переступит порог его дома.

— Я ещё в прошлый раз хотел сказать, уважаемые, — спокойно ответил Ларри. — Но тогда я не был готов. А у нас не принято говорить — я сделаю. У нас говорят — я сделал. Я — не бедный человек. Прямо скажу вам — я богатый. Очень богатый. Когда я прилетел в ваш город, я пошёл в гостиницу. В одну, в другую. Я там жить не могу. Мне там неудобно. И моему другу неудобно. А мы здесь будем долго — месяц, может быть, два. Мы посоветовались и решили, что лучше купим дом, сделаем все, как надо. Будем там жить, чтобы было удобно. Пока не купили — жили у того, про кого вы сказали. Сегодня уже переехали. Теперь у себя в доме живём. Я хочу, чтобы вы были первыми гостями в нашем доме. Завтра. А послезавтра к нам придёт в гости человек, у которого мы жили. Потом другие люди тоже придут. Мы — я и мой друг, — мы хотим, чтобы к нам приходили люди, сидели с нами за столом, пили вино. Я прошу, чтобы вы были нашими первыми гостями в вашей стране.

Старики переглянулись, помолчали. Тот, со звездой, встал:

— Сказано в Коране — поистине, те, которые разделили свою религию и стали партиями, ты не из них. Их дело — к Аллаху, потом Он сообщит им, что они делали. И ещё. Действуйте, и увидит ваше дело Аллах и посланник Его и верующие. И будете вы возвращены к ведающему тайное и явное. И Он сообщит вам то, что вы делали. Мы принимаем твоё приглашение с уважением и благодарностью. Завтра мы поговорим о делах.

По дороге к местному водочному королю Якубу Ларри заехал на Солнечную улицу, вылез из машины и поманил рукой охранника из машины сопровождения.

— Я дальше сам доберусь, — сообщил он. — А ты оставайся здесь и собери всех. У нас завтра вечером гости. Меньше суток у тебя времени. Я тебя прошу — постарайся, дорогой. Чтобы было, как в Москве, только лучше. Вот тебе деньги — потрать, сколько надо.

Охранник окинул взглядом каменный особняк с полуразобранной крышей и вытянулся в струнку.

— Будет исполнено, Ларри Георгиевич.

— Хорошо. Я на тебя рассчитываю. А сейчас соедини меня с Платоном Михайловичем.

— Алло! — сказал Ларри, когда охранник протянул ему трубку. — Ты где? А… Понял. Это хорошо. Смотри. У нас завтра гости. Тут такая история получилась, понимаешь… Я их пригласил, а потом только сообразил, что к Якубу они в жизни не пойдут. Это ты хорошо придумал, насчёт купить дом. Он, правда, немножко без крыши… Так что я сейчас на Солнечной, дал ребятам задание. Да. Да. Думаю, справятся. А так все хорошо прошло. Посидели. Потом стали друг другу подарки дарить. Я все свои зажигалки раздал, авторучки. Галстук с себя снял. Они мне тоже кое-что подарили. Так что всё нормально. Ты во сколько будешь?

Глава 15

Что было, что будет

«Сколько держав даже не подозревают о моём существовании!»

Блез Паскаль

Между первым и вторым взрывами прошло меньше двенадцати часов: примерно в шесть тридцать вечера громыхнуло на Краснопресненской набережной, а в четыре утра уже на Новом Арбате.

Главное здание Хаммеровского центра — с кукарекающим золотым петушком и стеклянным, спускающимся прямо в фонтан, лифтом, с офисами, ресторанами и пальмами в кадках — подпрыгнуло от ударной волны и сползло вниз бесформенными мусорными кучами. Гостиница «Международная» зазвенела вылетевшими стёклами, потом на четвёртом этаже начался пожар, который удалось погасить только к середине ночи.

Среди постояльцев гостиницы обошлось без жертв, поскольку время было раннее и гости столицы, удалившиеся по своим делам, ещё не успели вернуться. Так и не удалось обнаружить сумасшедшую парочку, которая шумно возилась в номере на пятом этаже под завывания сирены и не реагировала на стук в дверь. Может, успели выскочить в последнюю минуту и раствориться в толпе, а может, так и сгорели — счастливыми.

Что же касается обитателей рухнувшего здания, то покойников считали сотнями. Прошедшая по цокольному этажу ударная волна поглотила не меньше ста человек, находившихся в вестибюле в момент взрыва. Они исчезли почти бесследно, остались только куски мяса и окровавленные обрывки одежды. В японском ресторане в это время готовили небольшой банкет по поводу чьей-то свадьбы. Гости, на своё счастье, собраться не успели, и по телевизионным каналам крутили изображение рыдающей невесты в белом платье рядом с оградой, в которой застрял вышвырнутый вихрем букет с ленточками.

Спасатели с собаками ползали в цементном облаке по развалинам, пытаясь обнаружить живых. Иногда раздавался крик, и сразу же сбегались люди.

Как это обычно бывает, прибыло невероятное количество начальства. Руководители всех рангов с мрачными и озабоченными лицами орали, махали руками, командовали, мешали спасателям и гоняли журналистов, не забывая при этом предстать перед телекамерами в нужном ракурсе.

Террористический акт, совершенный загадочной организованной группой под водительством Аббаса Гусейнова, поражал дерзостью и непостижимой бессмысленностью. Будто бы некто огромный, проходя мимо муравейника, небрежно швырнул окурок, и суетящиеся среди вспыхнувших сосновых иголок муравьи тщетно пытаются постичь смысл произошедшего.

Ещё более неожиданным был второй взрыв — на Новом Арбате. Включившие поутру телевизор, увидев бушующее пламя и снующих пожарных, сперва подумали, что запустили вчерашнюю картинку. И лишь потом до них начало доходить — картинка-то новая.

Удивительно, но здание, начинённое разнообразными конторами, приютившее театр Калягина и радиостанцию «Эхо Москвы», построенное ещё при раннем Брежневе, не рухнуло, перегородив улицу. Оно всего лишь выгорело дотла и торчало в начале проспекта подобно чёрному обелиску. Восемь охранников, находившихся ночью при исполнении в фойе первого этажа, испарились, превратившись в облачка пара.

Охвативший страну ужас смешивался с ненавистью к убийцам. Газеты, радио, телевидение, ораторы на стихийно возникающих митингах — все требовали немедленных и беспощадных действий. В Москве и в регионах начались погромы.

Хотя все пребывали в убеждении, что за взрывами стоит мятежная, но обречённая отныне Чечня, били грузин и армян, азербайджанцев и турок, почему-то вьетнамцев и негров.

За спиной у бронзового Пушкина, на фасаде одноимённого кинотеатра, неведомо каким образом появилось полотнище «Смерть жидам» и провисело полдня, пока не разобрались, что это не афиша нового фильма.

Для Восточной Группы, с угрюмым нетерпением ожидавшей хоть какого-то кризиса, чтобы заявить о себе, наступил момент принятия решения. Принимать его приходилось самостоятельно, потому что сбивший губернаторов в прочную связку Воробушек поматросил и бросил. То по пять раз на день звонил, обхаживал всячески, а потом вдруг — раз! И с концами. А так с серьёзными людьми, между прочим, не поступают. Особенно когда уже подтянуты ресурсы и взяты определённые обязательства. Ну ничего, потом сочтёмся. Тем более, что страна уже посыпалась, до Кремля рукой подать, и в самую пору начинать делить посты.

Как часто бывает в подобных ситуациях, возникли неразбериха и замешательство. Очень уж привлекательным казалось оседлать волну народного гнева и на плечах взбунтовавшихся масс ворваться в бездействующий Кремль, допустивший озверевших бандитов до седой столицы России, куда и Гитлеру-то дойти не удалось.

Но настораживал неизбежный резонанс. Для прямой связки новой народной власти с толпой, измолотившей и затоптавшей до полусмерти двух чернокожих морских пехотинцев из охраны американского посольства, время ещё не наступило. Однако и откреститься от бережно взращённой силы, вырвавшейся на оперативный простор, тоже было никак нельзя — такого русский народ не прощает.

Чтобы миновать Харибду, не угодив по дороге в пасть к Сцилле, Папа Гриша избрал единственно верную линию поведения. Собравшиеся губернаторы слушали его с уважением — за последние месяцы Папа Гриша завоевал нешуточный авторитет.

— Русский народ, — поучительно произнёс Папа Гриша, — он, понимаешь, устал за последние годы от всякой безответственной болтовни. Нам, народу то есть, это всё не надобно. Есть, в конце-то концов, в стране верховная власть, которую мы избрали практически единодушно (спасибо, значит, Борису Николаевичу), и доверяем ей безоговорочно, и понимаем, что эта самая верховная власть обязана нас, понимаешь, защитить. Жалованье наша власть получает исправно, вот пусть и объяснит народу, как это могло случиться, что у нас дома взрывают, люди гибнут, все такое… В мирное, между прочим, время. Вот какой принципиальный вопрос у нас должен быть обращён к нашей родной российской власти. И мы с вами, друзья, имеем полное право этот самый вопрос поставить со всей серьёзностью.

Вот каким образом Восточная Группа вышла на свет. Пятеро губернаторов с Папой Гришей в центре возникли на телеэкранах, напомнив чем-то недолго просуществовавший комитет по чрезвычайному положению. Но руки ни у кого из них не дрожали.

Да и с чего было им дрожать, если сзади слева в инвалидной коляске сидел сам таинственный сибирский олигарх-одиночка Кондратов, просвечивающий лысым черепом сквозь паутинку свалявшихся седых волос. Кондратов, о котором никто ничего толком не знал и лишь легенды расходились по стране. Будто бы он, ещё будучи просто Кондратом, заключённым и королём Кандымской зоны, затеял невиданную афёру, в ходе которой забрал под себя алмазные прииски Якутии и золото Индигирки, неким странным образом потерял надёжно укрытые в Америке деньги, после чего жестоко отомстил, чуть было не обрушив американскую финансовую систему посредством фантастического по силе и количеству грязи скандала с «Бэнк оф Нью-Йорк». Тот самый Кондрат, который с презрением и скукой сказал про политическую суету московских олигархов: «В стае только бобики бегают».

— Мы со всей решительностью требуем от президента и правительства, — весомо произнёс Папа Гриша, — положить конец террору! Народ должен знать, почему взлетают на воздух дома, почему в мирное время гибнут сотни ни в чём не повинных людей. На эти вопросы должно ответить действующее руководство страны, — в этом месте Папа Гриша сделал хорошо отрепетированную паузу и добавил: — Если оно действующее. И если оно руководство.

Страна увидела, что Кондрат одобрительно кивнул.

— Представляешь, что сейчас будет? — спросил Платон, не отрываясь от телевизора. — Какая подставка, просто высший пилотаж! Фантастика! Всё-таки они идиоты…

— Так ты не знал, что они это затевают? — поинтересовался Ларри. — Не рано ли ты их в свободный полёт выпустил?

— В самый раз! Они же всерьёз все принимают. И вправду: решили страну спасать. Поэтому я и говорю — идиоты.

— Они не идиоты, — пробурчал Ларри. — Если бы что другое сказали, то были бы идиоты. А так — они просто по инерции движутся. Ты подпихнул — они и поехали.

— Совершенно необязательно. Были бы умными, молчали бы в тряпочку. Они же Федору Фёдоровичу просто парадный выход устроили. Чу! Жрица Солнца к нам сейчас должна явиться!

— А они что — знают, кто такой Эф Эф? Это мы с тобой знаем. А для них он кто? Пришёл, в костюмчике… Мышка серая, третий премьер за два года. И звать никак. Просто Федя.

— Поэтому и идиоты, — не сдавался Платон. — Давно уже могли бы собрать информацию.

Понятно было, что вся эта телевизионная затея Восточной Группы, столь пренебрежительно оценённая Платоном, направлена на провоцирование президента — чтобы тот, не оправившись после очередного приступа, вылез на экран и ляпнул что-нибудь похожее на ельцинских снайперов в кустах. То, что вместо себя президент выпустил ничем не приметную фигуру в сером, с водянисто-голубыми глазами и загаром неясного происхождения, для Платона было первым аккордом победного марша. Для Старика — тоже. Но про это Платон не знал.

Конференц-зал ИТАР-ТАСС был набит до отказа. За столом перед микрофонами сидели двое — новый премьер и недавно возникший кремлёвский идеолог, напоминающий Маркса в молодые годы, но в чёрной косоворотке под Гарибальди. Идеолог оглядывал зал и делал в блокноте какие-то пометки, премьер сидел, глядя в стол и явно чувствуя себя неуютно.

Журналисты толкали друг друга плечами и перемигивались — добыча была в пределах досягаемости, и курки взведены.

— Добрый вечер, дамы и господа, — звучным басом произнёс идеолог. — Сегодня у нас как бы протокольное мероприятие, в смысле того, что Федор Фёдорович впервые встречается с журналистами в ранге премьер-министра. Я предлагаю следующий формат встречи. Сейчас Федор Фёдорович кратенько расскажет о последних трагических событиях в Москве и о мерах, которые правительство намерено предпринять в этой связи. Потом у вас будет возможность задать вопросы. Я так полагаю — и мы это согласовали, — идеолог кивнул в сторону премьера, — что по времени у нас ограничений не будет. С учётом возможностей прямого эфира, естественно. Я, то есть, хочу сказать, что мы сможем продолжить разговор и без телекамер. Передаю микрофон Федору Фёдоровичу.

— Добрый вечер, — глуховато сказал Федор Фёдорович и откашлялся. — Добрый вечер. У меня есть поручение президента ознакомить вас с позицией руководства страны по поводу совершенных терактов. — При упоминании президента голос Федора Фёдоровича окреп, и стало видно, что он почувствовал себя увереннее. — Начну с того, что сообщу некоторые данные, собранные к настоящему времени прокуратурой, — вам известно должно быть, что уголовное дело по статье «терроризм» возбуждено Генеральной прокуратурой и создана следственная бригада.

Дженни, сидевшая во втором ряду, сделала пометку в блокноте.

— На сегодняшний день вырисовывается вот такая картина, — продолжил Федор Фёдорович. — В Москве, начиная с девяностого года зарегистрирована и функционирует группа компаний под общим названием, — он заглянул в бумажку, — «Даймокх». Такое вот название. По-чеченски слово «даймокх» означает «родина».

При имени чеченцев по залу прокатилось что-то вроде оживления. Федор Фёдорович с вызовом осмотрел зал, мгновенно засверкавший вспышками фотокамер.

— Я сообщаю официальные сведения, — сказал Федор Фёдорович, и в голосе его прорезался металл. Зал притих. — И ещё я хочу обратить ваше внимание на то, что мы сейчас говорим о настоящей трагедии. Погибли сотни людей. Сегодня утром я встречался с представителями семей погибших. Не самая лёгкая встреча в моей жизни, скажу честно, и давайте не будем превращать обсуждаемую тему в фарс. Это моя единственная просьба к вам, а в остальном можете писать всё, что сочтёте нужным. Итак. Некоторое время назад первоначальный владелец группы компаний «Даймокх» при невыясненных до конца обстоятельствах погиб, и его место занял некто Аббас Гусейнов. Поскольку есть веские основания считать, что за взрывами стоял именно Гусейнов, сейчас он в розыске. И будет найден. Вам, я так полагаю, этот человек хорошо известен — многие брали у него интервью, интересовались будущим российской экономики и так далее. Брали? Вот господин Блюмкин, которого я вижу в первом ряду, точно брал интервью и написал про Гусейнова всякие любопытные вещи. Правда, господин Блюмкин? Да вы не стесняйтесь, не стесняйтесь… Так что, если интересно, то это к господину Блюмкину, он вам многое сможет рассказать, если захочет…

— Вы записываете? — спросил политический обозреватель Карнович, наклонившись к Дженни. — Магнитофон у вас включён? Можете зафиксировать моё мнение. Это не премьер-министр. Это агитатор какой-то, красный матрос. Премьеры так не разговаривают. Чёрт знает что!

Карнович был совершенно прав. Бородатый гарибальдиец Еремей Иванович тоже так считал и понапрасну убил немало времени на дрессировку новоявленного премьера, который его вежливо выслушал и столь же вежливо отмёл все советы.

— Это ваш первый выход на публику, — зловеще шипел Еремей Иванович, пропуская премьера в конференц-зал, — здесь очень важно, чтобы…

— Я понял, — ответил Федор Фёдорович спокойно, — я понял вашу точку зрения. Давайте закончим дискуссию. Буду говорить так, как считаю нужным.

Но, к удивлению идеолога, демонстративное пренебрежение византийским величием ничуть не мешало премьеру довольно эффективно влиять на поведение аудитории. Шум, возникавший в наиболее щекотливые моменты, Федор Фёдорович гасил играючи, движением руки или нарочито ленивым взглядом.

— Он не матрос, — прошептала Дженни Карновичу. — Актёр. И очень хороший.

Начались вопросы. Про операцию в Чечне, которая должна была стартовать с минуты на минуту, причём под личным руководством всех силовых министров, уже занимающих места в самолёте. Ещё и ещё раз просили пояснить два совершенно новых момента — про перенесённую на территорию России партизанскую войну и про угрозу международного терроризма.

— Скажите, господин премьер-министр, арабские террористы — порождение советской внешней политики, дети КГБ и холодной войны, теперь направившее свои силы против Российского государства… Не чувствует ли Россия вину за поддержку Ирака и Палестины?

Федор Фёдорович отвечал, несколько раз произнеся «российское руководство» и ни разу не упомянув президента, что было отмечено всеми.

— Последний вопрос, господин премьер-министр. Погромы в столице и других городах… Что намерено предпринять правительство? И ещё в этой связи… Позиция Восточной Группы, как вы её видите?

— К Восточной Группе у меня особое отношение. В последние дни много пишут о том, что именно она ответственна за беспорядки в Москве. Я не могу в это поверить. Прежде всего потому, что лично знаю многих, причисляющих себя к так называемой Восточной Группе. Давайте говорить откровенно. Собрались люди, решили совместно позаниматься политикой на федеральном уровне. Придумали себе политическую нишу, скорее всего, не совсем удачную, поэтому моральная ответственность определённая есть. А насчёт организовать что-то… — Федор Фёдорович улыбнулся краешками губ, — мне как-то не верится… Мне довелось быть в Сибири во время наводнения. Если элементарно бульдозеры завести не могут, то о чём тут говорить? Самое время пойти в большую политику. Что же касается погромов и других проявлений бытового национализма, то здесь мы будем стоять твёрдо. Мы не позволим в очередной раз вышвырнуть Россию на обочину исторического процесса, неважно — планирует это кто-то или просто, извините, шпана решила порезвиться. Меры будут приниматься самые жёсткие. Ещё вы хотели спросить?

— Да, спасибо. Газета «Красная звезда». Федор Фёдорович, скажите, а вы сами верите в успех операции в Чечне? Что действительно удастся на этот раз уничтожить все бандитские гнезда?

— Верю. Знаете почему? Потому что не так важно — сколько народу будет задействовано в операции, какая техника и всё такое. В нашей ситуации важно другое. Наличие политической воли. Так вот. Политическая воля — есть. Разрешите, я вам Галича процитирую: «Ты ж советский, ты же чистый как кристалл, начал делать — так уж делай, чтоб не встал».

Гарибальдиец мысленно схватился за голову.

Глава 16

Начало дороги

«Две жизни шли рядом:

одна, так сказать, «prodomo»,

другая — страха ради Иудейска».

Михаил Салтыков-Щедрин

— Он так сказал? — допытывался Аббас. — Он так и сказал?

— Да.

— Повтори!

— Что они… из службы безопасности, вошли в твой офис, все обыскали. Нашли документы про эти машины. Потом нашли адрес гаража. Ещё адреса водителей. Потом поехали сначала в гараж, осмотрели машины. Увидели, что они заминированы, вызвали инженеров…

— Сапёров.

— Да. Сапёров. Те вывезли машины из Москвы и там взорвали.

— Зачем взорвали? Не могли разминировать?

— Наверное. Я думаю, не смогли. А другие — они поехали искать водителей. Водители поняли, что их сейчас арестуют, и начали стрелять. Тогда их убили.

— А про моё сообщение — он сказал?

— Нет. И я это не понимаю. Я сначала хотела спросить — что он знает про твой звонок. Потом передумала.

— Правильно сделала, что не спросила. Про этот звонок я знаю. Те, кому звонил, знают. Ты про него никак знать не можешь. Точно ничего про звонок не сказал?

— Ничего. Ни слова.

Аббас положил голову на руки и задумался. В ту самую ночь, как раз перед взрывом на Новом Арбате, Дженни уговорила его сообщить в милицию об остальных машинах. Они проехали на машине Дженни несколько кварталов, зашли в телефонную будку, и он набрал номер горячей линии.

— Важная информация о взрыве, — сказал Аббас срывающимся голосом. — Возможно, будет ещё один или больше. Могут быть заминированы микроавтобусы с номерами у391хб, и614ск, р285мн. Фамилии водителей — Чхеидзе Леван, Калиничев Пётр, Гаджиев Беслан. Это говорит Аббас Гусейнов. Я ни в чём не виноват.

Потом они бежали дворами к оставленной машине, тяжело дыша и напряжённо вслушиваясь в ночную тишину. Милицейские сирены взвыли, когда Дженни уже въезжала во двор.

А этот новый начальник, этот премьер-министр, он вёл себя так, будто никакого звонка не было. Будто бы все сделала его ФСБ. Конечно. Теперь им всем ордена дадут, за то, что предотвратили взрывы. Зачем им говорить начальнику про звонок Аббаса? Чтобы он их наказал — почему не поймали, почему не засекли? Поэтому они все скрыли про его звонок и про то, что он, Аббас Гусейнов, ни в чём не виноват.

— Мне надо уходить, — подвёл он итог своим грустным размышлениям.

Но теперь уже Дженни, раньше упорно выталкивавшая его за дверь, воспротивилась. Даже ей, несведущей в технике спецслужб, бросилось в глаза необычное оживление в округе. Как будто население микрорайона в мгновение ока увеличилось за счёт фланирующих по дворам и подпирающих стены подворотен, сидящих в грязных машинах с работающими двигателями. Время от времени машины уезжали, но их место занимали новые.

— Ты не можешь, — сказала она. — Ты не можешь выйти за дверь. Мы сделали ошибку, когда звонили по телефону ночью. Они проследили звонок и теперь ждут на улице. У нас, в Америке, они бы давно уже обошли все апартаменты, но здесь слишком много больших домов.

— Мне нельзя оставаться. Рано или поздно они пойдут по квартирам. Теперь, когда водители убиты, остался только я. Я им очень нужен.

— Куда ты пойдёшь?

Аббас пожал плечами. Ему было настолько страшно находиться в превратившейся в мышеловку квартире, ежеминутно ожидая появления гостей, что желание вырваться на волю — неважно куда — парализовало способность хоть как-то планировать.

— Вот что, — сказала Дженни. — Ты должен придумать, куда отправишься, когда выйдешь из квартиры. Когда придумаешь, скажешь, и я тебя выведу. Что-нибудь соображу. А пока приготовь чай. Я иду в ванную.

Она лежала в горячей воде, чувствуя, как по всему телу растекается накопленная за эти трое суток усталость, и пыталась втиснуть происшедшие события хоть в логическую конструкцию.

Версий было несколько.

Практически все считали, что взрывы организованы чеченскими повстанцами, давно грозившимися перенести войну на российскую территорию. Этого ждали, хотя ожидание было иррациональным — вялые перестрелки в предгорьях, нападения на блок-посты и подрывы фугасов перемежались с зачистками населённых пунктов, и было трудно отделить причину от следствия. Но обострять ситуацию в республике и нарываться на очередную армейскую операцию разрозненные остатки боевиков вряд ли стали бы. Налицо был подозреваемый, но без тени мотива. А обычно это — серьёзный недостаток версии.

Правительственная версия, только что озвученная новым премьером, указывала и на мотив, и на подозреваемого. Зловещий призрак международного терроризма, передовой отряд угнетённых стран третьего мира, незримо, но прочно окопался в воюющей Чечне и оттуда, как с надёжного плацдарма, начал поход на Запад, желая установить новый мировой порядок. И московские взрывы — всего лишь пробный удар по самому слабому звену. По России. Как он сказал, чеченский народ стал первой жертвой террористов, русский народ — второй.

А ещё была третья версия, хотя про неё и думать не хотелось. Восточная Группа затеяла серьёзную игру в захват власти и организовала террористические акты, чтобы продемонстрировать слабость и никчёмность нынешнего руководства. Здесь тоже имелись и мотив, и подозреваемый. Но были два очевиднейших дефекта. Не очень верится в выродков, взрывающих собственные дома для достижения политических целей. Хотя фюрер подобными штуками не брезговал… Всё равно не верится. Тем более — это уже второй дефект — взорвав дома, идут до конца, а Восточная Группа позорно упустила инициативу.

Любопытнее всего было то, что Аббас с его невероятной историей идеально вписывался в каждую из трёх версий. И при этом в его руках находился ключ к разгадке в виде ксерокопированной бумажки с фамилиями, названиями фирм и проставленными крестиками.

Дженни вскрикнула от неожиданности и погрузилась по шею, прикрываясь руками. Вошедший Аббас сел на край ванны.

— Я знаю, куда мне надо ехать, — сказал он. — Расскажи, как ты меня отсюда выведешь.

Глава 17

Повторение пройденного

«Не тяжко ли пред тем склоняться вечно

И прославлять того, кто ненавистен?»

Джон Мильтон

Вот человек, трудится на своём рабочем месте. Какие есть причины для того, чтобы он своё рабочее место взял да и освободил?

Проще всего сказать правду. Обострение тяжёлого хронического заболевания, вследствие чего образовалась стойкая неспособность к исполнению служебных обязанностей. Горбачевский вариант образца августа девяносто первого. Поэтому не годится. Слишком мало времени прошло, а у людей неплохая память.

Или ехал на дачу, а на дороге оказался грузовик с гнилой картошкой и пьяным водителем. Машеровский вариант, а также государей Петра Третьего и Павла Первого. Тоже не годится. Да и откуда возьмётся пьяный водила на Рублево-Успенской трассе?

Это всё, впрочем, отечественный опыт. Есть и зарубежный. Вот, к примеру, один французский министр завёл себе любовницу и через неё оказывал негласную поддержку некоей нефтяной компании. Понятно, что такой человек никак не может оставаться министром. Одна утечка в прессу — и пожалуйста. Был министр, нету министра.

Применительно к нашему случаю, можно вспомнить историю с любимым сыном некоего персонажа. Сынка ещё при Борисе Николаевиче заловили на дискотеке с маленьким пакетиком, а в нём был неопознанный белый порошок. С учётом родственных связей подростка дело о пакетике забрал к себе областной прокурор. Но расследование сильно затянулось, и пакетик куда-то запропастился. У нас такое случается. У нас даже и такое случается, что через год прокурора этого попёрли за взятки и пьянку, он обиду затаил и готов любому пройдохе-журналисту объявить, кто ему звонил с указанием закрыть дело и какой высокий пост этот звонивший в настоящее время занимает.

И всё-таки это не наш метод. Не наш.

А может, просто выпустить его перед народом, чтобы сказал — хочу, братцы, на заслуженный отдых, ну вас в болото с вашими проблемами, надоело всё хуже горькой редьки? Тоже отработанный вариант, с Ельциным. Так тому хоть было за что каяться — за экономические реформы да за внедрённую повсеместно демократию. А этому, вроде, и каяться не в чём: ни тебе реформ, ни, слава Богу, демократии.

Нет ничего нового под луной.

А что если вот так? Взял и уволился. В связи с переходом на другую, более ответственную, работу. Вот это любопытно. На какую на такую другую работу может перейти президент Российской Федерации?

Белым роялем в кустах оказался уже много лет облизываемый Союзный договор. Он был нужен Белоруссии, потому что без него та оставалась наедине с сильно не уважающим Батьку Западом, да ещё и теряла внятно объясняемую возможность выколачивать из России преференции, которых были лишены прочие независимые государства, образовавшиеся на развалинах империи. Он был нужен России, потому что другого способа удержать дружественные войска НАТО на дальних рубежах не просматривалось. За него выступали все патриоты бывшей империи, видя в Союзном договоре хоть и символическое, но всё же возрождение порушенной демократами Родины.

Союзный договор могли подписать давно, ещё при Ельцине. Только вот непонятно было, про что он. Это договор о создании нового государства, в который Белоруссия входит наравне со всеми губерниями и национальными республиками и ложится под руку государя всея Великия и Белыя? Батька в жизни на такое не согласится. Это договор о создании некоторой надгосударственной конструкции с неясными полномочиями, в которой Россия и Белоруссия равны во всём? А как же тогда с суверенным Татарстаном и ещё более суверенной Башкирией? Чем они хуже Белоруссии? Прямая дорога к конфедерации, а значит, и к развалу того, что ещё уцелело после августовского путча и Беловежских соглашений.

Но это только в том случае, если губернаторы и президенты национальных образований начнут тявкать насчёт собственного неравноправия. А сегодня тявкать им явно не с руки, неподходящий момент. Если и можно что-либо осмысленное углядеть в событиях последнего времени, так это то, что большинство губернаторов построено в шеренги и готово к сотрудничеству.

Удивительно даже, насколько плодотворным оказался тактический союз олигархов и силовиков. Одним региональным царькам продемонстрировали заготовленные на них папочки с интересными документами, другим заплатили, а кое-кого попёрли на всенародных выборах. А вместо них поставили новых, покладистых.

Восточная Группа, конечно же, — серьёзная головная боль. Но стратегическую инициативу она временно утратила. А просто так лезть на рожон сегодня, когда вся страна спешно мобилизуется на борьбу с террористами, — это вроде пособничества врагам.

Главное, как говаривал император Наполеон, — ввязаться в бой, а там посмотрим.

Завет императора претворялся в жизнь в Георгиевском зале.

В ожидании выхода президентов России и Белоруссии журналисты рассматривали приглашённых на церемонию торжественного подписания Союзного договора. Практически все отметили отсутствие семи олигархов, которые как разъехались недели две назад по окраинам империи, так и не появлялись в Москве ни разу.

А ещё всех интересовал возникший накануне слух о поправках в тексте договора.

Телекамеры, как моськи, наскакивали на солидные фигуры спикеров обеих палат, но те только загадочно улыбались и приветливо кивали головами. Всезнающий Жириновский стоял с непроницаемым лицом и скрещёнными на груди руками, заинтересованно рассматривая роспись потолка.

Президенты, в сопровождении своих премьеров, пресс-секретарей и свиты, появились с получасовым опозданием. Расселись за столом. Засверкали вспышки.

Все ждали краткого вступительного слова, потом небольших выступлений первых лиц, последующего публичного подписания документов, покоящихся до поры в красных сафьяновых папках, неизменных исторических поцелуев, потом пресс-конференции.

Так, по крайней мере, было всегда. Но в этот раз всё произошло по-другому.

— Добрый день, дамы и господа, — почему-то мрачно объявил кремлёвский пресс-секретарь Ковров. — Сегодня мы присутствуем при историческом событии. При реальном объединении двух братских государств — России и Белоруссии. Союзный договор, работа над которым постоянно велась все последние годы…

Пока Ковров говорил, у Карновича возникло ощущение, будто он присутствует на выпускном вечере, и гордый медалистами директор рассказывает про их успехи актовому залу, с нетерпением ожидающему обещанную дискотеку. Ощущение это усилилось, когда так и не произнёсшие ни слова президенты дисциплинированно поставили подписи на историческом документе и мгновенно удалились, захватив с собой свиту и оставив Коврова для дальнейшего общения с аудиторией.

— Сейчас вам будет роздан подготовленный пресс-релиз, — сообщил по-прежнему угрюмый Ковров. — И давайте объявим перерыв, минут на тридцать. Через тридцать минут я буду готов ответить на ваши вопросы.

Зал пустел на глазах. Журналисты, получившие обещанный двухстраничный документ, пробегали его глазами, менялись в лице и летели к выходу, переворачивая стулья и лихорадочно нажимая кнопки на мобильных телефонах. Телекомментаторы выстроились перед своими камерами и, размахивая текстом пресс-релиза, начали передавать в эфир, что с этой самой минуты братские республики окончательно воссоединились, образовав единое государство. У этого единого государства будет свой парламент, который ещё надлежит выбрать, и он на своих заседаниях будет рассматривать очень важные вопросы, связанные с формированием единого правового пространства. Вмешиваться в компетенцию российского и белорусского парламентов он не должен, а вместо этого будет стараться сглаживать наиболее существенные противоречия в нынешних и будущих законах, доводя до республиканских законодательных органов сведения о наличии таковых противоречий.

Само по себе создание очередного отстойника для руководящих кадров с просроченной датой годности особого интереса не представляло и могло послужить лишь для того, чтобы в очередной раз позубоскалить. Тем более, что и всем прочим институтам вновь созданной великой державы отводилась похожая роль. Например, Верховному суду союзного государства придавались кое-какие черты Страсбургского суда: ежели кого справедливо и по закону посадят на его родной территории и все возможности для дальнейшего разбирательства окажутся исчерпанными, то можно обратиться в союзный суд, не покидая при этом отведённое место лишения свободы. То же и с прокуратурой. Если какой-нибудь проворный, но не шибко умный житель Белоруссии надумает укрыться от правосудия на российской части нового государства, то у него ничего не получится. Потому что союзная прокуратура организует правильный обмен документами, а потом на месте беглеца вычислят, задержат и водворят куда надо.

Но вот дальше уже шло такое, от чего у акул пера и шакалов жанра округлились глаза и непроизвольно приоткрылись рты.

После традиционных заклинаний о нерушимой суверенности обеих республик, единении братских народов и так далее одной строчкой следовало скромное упоминание о целесообразности паритетного подхода к финансово-денежной политике нового государства.

Именно это и было камнем преткновения на многотрудном пути объединения, на который первыми вступили Ельцин и Лукашенко. Все эти годы белорусы требовали распределить эмиссионную нагрузку между обоими Центробанками, справедливо опасаясь, что братская Россия, подтянув все под себя, начнёт печатать ровно столько рублей, сколько ей самой потребно, а к нуждам равноправного партнёра отнесётся без должного понимания. Россия же с достаточными основаниями полагала, что если доверить печатание денег братской Белоруссии, то та обрушит всю рублёвую зону со скоростью, зависящей только от производительности печатного станка.

Беспрецедентный характер сделанной Россией уступки предполагал, естественно, наличие некоего противовеса, который не замедлил обнаружиться в следующем же абзаце.

На время неизбежного переходного периода президентом союзного государства становится действующий президент Российской Федерации. При этом свои теперешние полномочия он с себя слагает. Вернее, уже сложил, ибо договор вступил в силу минут десять назад, в момент подписания.

Есть какие-то тонкости с ратификацией всеми палатами обоих парламентов, но за этим, если иметь в виду расстановку политических сил, дело не станет.

— Вот оно что, — сказал Карнович Дженни, которая уже выбросила в Интернет первый текстовый файл, наговорённый ею в микрофон мобильного телефона. — Вот оно что… Называется это — государственный переворот. Очень изящно сделано. Сели, подумали, договорились, подготовились как надо… Что особо надо отметить — недовольных не будет. Всем выгодно.

— Почему?

— Потому что. Президент — теперь уже бывший — наконец добился обещанного: получил почётное назначение. Ему хорошо. Всем партиям, включая Восточную Группу, даётся возможность побороться за президентское кресло в России. В рамках закона, без всяких силовых приёмчиков. Журналистам, пиарщикам, политтехнологам — просто подарок. Они сейчас своё материальное благосостояние так поднимут… А то застоялись.

— Вы считаете, что в России будут новые президентские выборы? — Дженни включила диктофон.

— Обязательно. По закону. А пока… — тут Карнович хлопнул себя по лбу. — Я же только сейчас сообразил. Дженни! Записывай. Предсказание будущего. Называю фамилию следующего президента России и готов заключить пари. Моя ставка… — он задумался и решительно объявил: — Десять тысяч долларов. Больше просто сейчас нету. Следующим президентом России будет ваш хороший актёр и мой красный матрос, нынешний председатель правительства Рогов Федор Фёдорович.

Дженни решительно замотала головой.

— Это невозможно! Его никто не знает. Он… Как это… Не-изби-раем, — выговорила она по слогам трудное русское слово.

— Хотите принять пари?

— Нет. Я не азартная.

— Да что вы говорите? Впрочем, правильно делаете. Если выключите диктофон, объясню, почему правильно.

Дженни послушно нажала кнопку и приготовилась слушать.

— Именно он будет, по закону, исполнять обязанности президента до выборов. Следовательно, в его распоряжении уже сегодня колоссальный административный ресурс. Раз.

Его заявления насчёт кавказской проблемы однозначны — надо воевать. Эта война станет невероятно популярной и будет работать на него. Два.

Ни одного сколько-нибудь влиятельного генерала, который мог бы вступить в игру, в Москве сейчас нет, они все в Чечне, и будут там скакать по горам, пока не поймают последнего международного террориста. Это занятие, поверьте мне, на всю жизнь. Уж я-то Кавказ знаю. Три.

И ещё. Тут все строят гипотезы — куда запропастились наши великие олигархи? Чего это их всех вдруг в провинции потянуло? А у меня своё мнение есть, и чем больше я думаю, тем сильнее в это верю. Наши нувориши с самого начала были в курсе всей этой затеи, и сейчас спешно готовят в регионах будущую президентскую кампанию. И деньги сейчас туда идут бешеные, и инициатива уже захвачена. Так что Восточная Группа, или кто там ещё захочет потягаться за Кремль, могут отдыхать. Это четыре.

— Вы хотите сказать, что сегодняшнее событие подготовлено олигархами? — Дженни потянулась к диктофону, но Карнович перехватил её руку.

— Уверен, что нет. Не знаю почему, но уверен на сто процентов. И это, если хотите, пятый и последний довод в пользу моего прогноза. Похоже, в богатой талантами Российской державе обнаружился ранее дремавший гений, который и придумал всю интригу.

Интерлюдия

Игроки и игры

Бедный, бедный Робин Крузо… Когда волны разнесли в щепки корабль и утянули в холодную глубину моряков, он единственный спасся и оказался на необитаемом острове, собрал выброшенные на берег пожитки, соорудил хижину и начал новую одинокую жизнь.

Окружавшая его и в свою очередь окружённая со всех сторон водой природа существовала по своим природным законам. На жалкую человеческую фигурку ей было наплевать. Выходили из берегов реки и пересыхали ручьи, ураганный ветер разбрасывал только-только начавшие дымить ветки, а тропический дождь безжалостно разделывался с ещё не родившимся огнём, из болот выползали мерзкие рептилии, прожорливые ночные хищники уносили с невероятным трудом добытое мясо, а невесть откуда взявшиеся стаи птиц в мгновение ока склёвывали брошенный в землю семенной фонд.

Но Робинзон выстоял. Обучил попугая английскому языку, цивилизовал обнаруженного в кустах туземца и дождался корабля, который умчал его в далёкую и казавшуюся навеки утраченной Англию.

Как же удалось выжить Робинзону Крузо? Сыграло роль несгибаемое англосаксонское упрямство? Или протестантская пассионарность?

«Испытывает меня Господь, — наверняка бормотал по утрам Робинзон, оглядывая разгром, учинённый природой за ночь, — ох как испытывает. Ведь не иначе как по Его соизволению утонули все, а я, единственный из всех, спасся. Так раз Богу было угодно, чтобы я уцелел, лучшее, что можно сделать, — это исполнить Его волю. Ведь если я сложу руки, сдамся и лягу на землю умирать в тоске и отчаянии, то тем самым подведу Господа, избравшего меня для испытаний, окажусь недостойным Его великой милости. А значит, никак нельзя сдаваться, ибо я верю в Господа, но и Господь поверил в меня. Кто я такой, чтобы не оправдать эту веру?»

Поэтому из веточек, камешков и лоскутков Робинзон сотворил маленький мир. Этот мирок и обеспечил его существование среди враждебной природы.

— А с чего это всё решили, что природа была враждебной? — спросили как-то два любознательных человека. — Природа оставалась просто природой. Она жила сама по себе, ей и дела не было до Робинзона. Чтобы Робинзон Крузо смог построить свою островную экономику, ничего, кроме упорства, и не надо. А с упорством у него было всё хорошо. И в этом его счастье. Потому что будь природа действительно враждебной, причём целенаправленно враждебной, она бы Робинзона загубила максимум за неделю-другую.

Или не загубила бы?

Желание прояснить этот интересный вопрос вызвало к жизни одну из самых популярных математических теорий двадцатого века — теорию игр.

Бывают жестокие антагонистические игры. Бывают более мягкие, с непротиворечивыми интересами, где, тем не менее, проигравшему может достаться так, что мало не покажется. Есть дискретные игры с головокружительно большим или даже бесконечным числом возможных стратегий. Есть непрерывные игры, в которых мечущиеся по функциональным пространствам джинны молотят друг друга огненными мечами.

Что наша жизнь? Игра…

Теория игр, как и любая математическая теория, не объясняет, как надо играть, как избежать ошибок, как выиграть. Для этого она не приспособлена. Она всего лишь — всего лишь! — отвечает на вопрос: чем закончится партия, если рационально мыслящие игроки настойчиво стремятся к наилучшим для каждого из них результатам.

Когда играющие в преферанс после каждой раздачи бросают на стол карты и объявляется громогласно: «При своих» или «Без лапы» — это и есть теория игр в действии. Не надо зря время тратить. Если за столом нет идиотов, то вот он результат.

Любопытно заметить, что великая игра в шахматы, придуманная в Индии и потрясающая воображение несчётным количеством комбинаций, с теоретической точки зрения совершенно неинтересна. Неинтересна потому, что известен ответ — белые начинают и выигрывают, так что осталось только подбросить монетку. А с практической точки зрения она интересна, поскольку победит тот, кто сделает меньше грубых ошибок и не слишком отдалится от единственно верной стратегии.

Шахматы — игра, в которой, в силу несовершенства человеческого разума, неизменно побеждает тот, кто умнее. А два совершеннейших шахматных гения, как утверждает теория, играют не в шахматы, а в орлянку.

Придуманная Джоном фон Нейманом и Оскаром Моргенштерном теория позволяет игроку не думать над тем, как поведёт себя противник. Если противник не дурак, то своя игра. А если дурак, то поднимем в горе и вистов немного напишем.

Но это всё при условии, если я знаю, чего хочет противник, а если не знаю, то теория не поможет. Может, он, противник, хочет не выиграть, а поймать кайф от сумасшедшего риска, потому и заявляет мизер при четырёх дырках, перебивая вооружённых тузами партнёров.

Важно, очень важно знать, чего хочет противник. Чем точнее это знание, тем надёжнее обещанный могучей теорией результат.

Есть легенда. Будто бы лорд-протектор Англии Оливер Кромвель, ложась спать, натягивал ночной колпак, а поутру непременно сжигал его в камине. Говорил — чтобы ни один сукин сын не узнал, о чём я думаю и чего хочу. Игрок… Как говорит продвинутая молодёжь — супер. Я бы Оливеру Кромвелю палец в рот не положил.

Но время идёт. Гамбургеры, телевидение и голые девки в Интернете размягчают мозги, человечество мельчает, политики вырождаются. И вот уже лидер великой державы произносит во всеуслышание: мы, дескать, будем следовать моральному курсу такого мира, где выбирается меньшее из зол. Произносит и озирается горделиво, как индейский петух. Вы там как хотите, а мы все равно выберем меньшее из зол. В лепёшку расшибёмся, но выберем меньшее из зол.

А в это самое время где-то очень далеко костлявые старческие пальцы рисуют на поверхности стола странный узор. Интересно. Очень интересно. Осталось только придумать, как должно выглядеть большее зло, чтобы меньшее оказалось ровно тем, что нужно.

Глава 18

Трибун

«Государю нет необходимости обладать всеми добродетелями,

но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими».

Никколо Макиавелли

Внешне это вроде не проявлялось, но понятно было, что Папа Гриша в очередной раз заимел на Платона большой зуб. Он, как мальчишка, купился на щедрые посулы и положил в фундамент Восточной Группы свой наработанный десятилетиями авторитет. Когда же соблазнившая его золотая рыбка, приветливо махнув хвостиком, исчезла в синем море политических интриг, репутации Папы Гриши был вторично нанесён ощутимый удар. Репутация — штука серьёзная, её просто так не купишь. Человеку с репутацией и авторитетом каждый сам что угодно принесёт, да ещё будет кланяться в ножки и благодарить, что приняли подношение.

Ну что ж. Каждый — сам творец своего счастья. И несчастья тоже.

Папа Гриша стал заметно чаще бывать в Москве, ронял в коридорах с красными ковровыми дорожками зловещие фразы — что негоже, дескать, опираться на разворовавших страну проходимцев, что народ не поймёт. И всё такое. Слова его падали на хорошо подготовленную почву.

За дверями, выходящими на ковровые дорожки, постепенно стало складываться мнение, что Восточная Группа не так уж и страшна, как казалось вначале, что вполне можно договориться. Нет смысла оставлять протянутую руку висящей в воздухе — бросить им пару-тройку олигархов на съедение. И договоримся.

Тем более, что охота на богатеньких успешно может быть использована в рамках активной предвыборной кампании, развёрнутой исполняющим обязанности и очевидным кандидатом в будущие президенты России.

Активность эта, надо сказать, обеспечивала кандидату неугасающий интерес заинтересованных происходящим телезрителей.

Вот он у ещё дымящихся развалин Хаммеровского центра, разговаривает с родственниками погибших, и вся страна с потрясением наблюдает влагу, скапливающуюся в уголках глаз претендента на роль первого лица в государстве — вполне в духе раннего Ельцина, просившего всенародно прощения за то, что не уберёг тех троих в августе девяносто первого.

Вот он на крейсере, который чудом не списали в металлолом, обедает с матросами и клянётся возродить славу российского флота. Вот он в пятнистой форме десантника на аэродроме в Ханкале:

— Ребята, — говорит будущий президент, — ребята… Я знаю, что это не по уставу, но и задача сейчас стоит такая, каких ни в каком уставе не прописано… У вас за спиной сто миллионов, их убивают в собственных домах. Такая война. Без объявления войны. Без линии фронта. Вы сейчас не солдаты. Вы — чистильщики. Это очень опасная и грязная работа… Но я прошу вас сделать её на совесть…

Однако в окружившей Федора Фёдоровича броне явственно просматривалась брешь. Чистильщики, которые вроде как и не солдаты, вовсе не с неба свалились. Их били в первой чеченской кампании, они же увязли во второй и мудрёных слов про международный терроризм и угрозу цивилизованному человечеству не понимали. Для них врагами были бородатые ваххабиты и ещё не отрастившие бород юнцы, двенадцатилетние Давиды, предпочитавшие автомат праще, и чеченские девочки, освоившие снайперскую науку. И сделать работу на совесть означало одно — не жалеть ни своей, ни чужой крови, оставляя за спиной только выжженную землю.

А посему следовало ожидать небывалой резни — с массовыми расстрелами, пылающими посёлками, пытками захваченных в ходе зачисток.

И всё же будущий президент повёл себя весьма и весьма осторожно. После громогласных заявлений первых дней, вслед за эпохальным обещанием сделать так, что никто не встанет, он подождал выхода бронированной армады к Тереку через более или менее лояльные федералам территории, а дальнейшее продвижение остановил. Разумно. Потому что на том берегу неизбежна настоящая партизанская война, которую не может вести ни одна регулярная армия в мире. Одна только и могла, но после Нюрнберга к этой методике возвращаться рискованно. И уж можно не сомневаться, что, в случае перехода через Терек, чеченцы постараются обеспечить такой приток похоронок, что нынешний сумасшедший рейтинг быстренько обмякнет и начнёт скукоживаться.

Но на замиренном берегу Терека российская армия чувствовала себя примерно как французы в Москве в двенадцатом году. С одной стороны, что-то вроде произошло, а с другой — ничего и не случилось. Вроде задача и поставлена, а вроде и нет. И воевать не с кем. Французы в похожих условиях разложились быстро. И предполагать, что российскую армию ожидает иная участь, никаких оснований нет.

Это значит что? Пьянство, мародёрство, поборы на блокпостах и облавы с последующим возвратом захваченных — за приличное вознаграждение.

Поэтому в воздухе висело тревожное ожидание. То, что война будет вестись малой кровью и исключительно на чужой территории, народу всегда нравилось. Ровно до тех самых пор, пока не оказывалось, что война уже на пороге, а страна по колено в собственной крови. Тогда и выплеснутся слова про бездарное высшее руководство, про погубленных рязанских мальчишек, паркетный генералитет, спившееся за годы реформ офицерство и грубое армейское воровство.

Отсюда очевидный вывод. Хоть на олигархов и сделана серьёзная ставка и они решают свою задачу в рамках принятой стратегической линии, но туз раскулачивания в рукаве должен быть припасён.

Вполне вероятно, что именно поэтому у Платона временами возникало странное ощущение — будто бы он сам выбирается в президенты России, а не агитирует за исполняющего обязанности Эф Эф Рогова. Во всяком случае, его собственная персона вызывала у всех существенно больший интерес. Если что и спрашивали про Федора Фёдоровича, так это посадит он Платона в тюрьму, став президентом, или не посадит.

На прямой вопрос Платон неизменно отвечал:

— Даже как-то странно слышать… У нас президент — всё равно что царь. Захочет посадить, конечно, посадит.

Собравшиеся обменивались взглядами и поощрительно перешёптывались. Им нравилось, что обязательно посадит, если захочет. Вопрос, захочет ли посадить, не задавался, хотя и висел в воздухе.

Ларри держался в тени и к публичной активности Платона, зачастившего на встречи с народом, внешне относился индифферентно. Один из первых таких контактов распорядился заснять на плёнку, посмотрел в ночной тиши, хмыкнул и приказал усилить охрану.

— Можешь объяснить? — требовал Платон. — Ты можешь аргументировать?

— Послушай, — терпеливо объяснял Ларри, — послушай… Я ничего не могу аргументировать. У меня просто воображение богатое.

— Ну и что тебе подсказывает твоё воображение?

— А ничего. Ничего оно не подсказывает. От пули никакая охрана не защитит. Ты знаешь. Я знаю. Все знают. А от дуры защитит.

— От какой дуры?

— От обычной. От купленной дуры. Подойдёт к тебе истеричная баба, начнёт орать. Украл, ограбил, всех убил, войну в Чечне затеял, президента своего ставишь… А потом возьмёт и плюнет тебе в лицо. Кругом, между прочим, телекамеры. Ты что будешь делать? Вытираться? Или тоже в неё плюнешь? Вот за этим охрана и нужна. Чтобы к тебе на расстояние плевка никто не подошёл. Теперь понял?

Платон расхохотался.

— Слушай, всё-таки потрясающая страна. Мы же сами себя из болота тащим. Всю страну. За волосы, как барон Мюнхгаузен. А нам в лицо плюют. Специально для такого случая охрану выставляем. Смешно?

— Знаешь, что я тебе скажу? Не смешно. Вот мне почему-то не смешно.

— Ну и чёрт с ним! Давай свою охрану. Только чтобы не слишком маячили.

Жизнь и вправду покорно следовала за богатым воображением Ларри. На очередной встрече с населением к трибуне, на которой стоял Платон, прорвалась женщина с запиской, стала размахивать ею в воздухе, стараясь дотянуться до оратора. Потом беспомощно обернулась к залу, отыскивая кого-то глазами. Обнаружила не видимый никому контакт, швырнула ненужную бумажку на замызганный пол, повернулась к сцене спиной и завопила хорошо поставленным голосом:

— Зачем ты сюда приехал? Зачем? За твои проклятые деньги убивают наших братьев! Где ты — там война и кровь! Убирайся в Москву, пощади наших мужчин и детей!

Откричав положенное, снова взглянула на трибуну, где стоял бледный Платон, измерила расстояние, плюнула на пол и с достоинством удалилась по направлению к двери с зелёной табличкой «Выход».

Платон среагировал немедленно.

— Давайте вот что сделаем, — сказал он, стараясь перекрыть поднявшийся шум. — Я, конечно же, сейчас уйду. Только не потому, что так хочет эта женщина, а если так скажете вы все. Давайте проголосуем. — На мгновение он замялся и поднял глаза к потолку. — Чтобы было проще посчитать… Кто за то, чтобы наш сегодняшний разговор продолжился?

Взметнулся лес рук. Платон взглянул в зал, уткнулся взглядом в Ларри и кивнул головой:

— Значит, продолжим.

Но сразу вернуться к ответам на многочисленные вопросы не удалось. Один за другим вставали люди, говорили про неслыханное нарушение обычаев кавказского гостеприимства, просили забыть нанесённое оскорбление.

Происходило это вовсе не потому, что испарилась неприязнь и даже ненависть к московскому визитёру, закулисному кукловоду и королю неведомо как нажитых капиталов — просто было интересно увидеть живьём демона современной политической сцены, задать вопрос с подковыркой и посмотреть, как станет выкручиваться крёстный отец кремлёвской мафии.

А вопросов с подковыркой заготовили много. Папа Гриша позаботился, чтобы темы для разговоров не иссякали.

Специально изготовленный для территории стотысячный тираж «Московского комсомольца», целиком посвящённый истории создания и возвышения «Инфокара», за ночь развезли, расклеили и разбросали во всех населённых пунктах, подготовив народ к общению с московским олигархом. И сейчас у половины собравшихся на коленях лежали газеты.

— Вот в газетах пишут, — настойчиво добивались из зала, — как вы сколотили начальное состояние… Что вы женскими трусами торговали…

— И ещё вениками, — добавляли сзади. — Про веники расскажите, уважаемый Платон Михайлович. У нас тут богатое лесное хозяйство… Может, и нам повезёт, тоже разбогатеем.

— Про президентские выборы расскажите, — требовал мощный бас, — про Ельцина в девяносто шестом… Я вот тут слышал, что вы сначала Лебедю пообещали, что он станет президентом, а потом его кинули. Потому что он сказал, что разберётся с коррупцией, а вам это совсем невыгодно. А нас вы тоже можете кинуть?

Платон чёркал на клочках бумаги закорючки, чтобы не упустить чего-нибудь важного, дожидался перерыва в потоке вопросов и начинал отвечать. Кое-кто из задающих вопросы уже вплотную приблизился к стене, за которую нельзя было заходить, потому что там все ещё варилось и булькало нечто, известное только пяти-шести посвящённым. Но для себя Платон решил, что будет отвечать с максимально возможной откровенностью.

— Девяносто шестой… Хорошо. Я отвечу. Тогда собрались все представители крупного капитала. Мы очень откровенно говорили. Тогда перед страной — и перед нами — стоял совершенно понятный выбор. Совершенно понятный. Есть две силы — коммунисты и Ельцин. Если побеждают коммунисты, нам и нашим капиталам в России делать нечего. Мы могли бы — каждый из нас — нормально жить и зарабатывать в любой стране. Никто бы не помешал. Но у нас тогда было единое мнение — что и мы и наши деньги должны быть здесь. Поэтому мы тогда выбрали Ельцина. И мы сделали для этого всё возможное. Что касается Лебедя… У него тоже был очевидный выбор. Он мог пойти на выборы вместе с коммунистами. А мог пойти самостоятельно, со своей программой. В этом случае он фактически выступал в связке с Борисом Николаевичем. Ведь очень многие люди проголосовали бы за Зюганова только потому, что не хотели голосовать за Ельцина, а альтернативы не было. Лебедь дал им эту альтернативу. Поэтому я и говорю: его никто не обманывал. У меня был с ним длинный разговор, когда он ещё не принял решения. Я сказал — у вас нет шансов. Но ситуация вот такая. Если вы выдвигаетесь самостоятельно, то вы делаете президентом Ельцина. Если не выдвигаетесь, делаете президентом Зюганова. Вот и решайте. Через час он позвонил и сказал — я выдвигаю свою кандидатуру в президенты. Так. Это я ответил. Вот тут ещё… «Вы сказали, что у вас три жены…» Нет. Я сказал, что был трижды женат и у меня шестеро детей. Сейчас не женат. «Не хотите ли, чтобы вашей четвёртой женой стала красивая молодая черкешенка?» Тут я просто скажу. В любви, как и в политике, есть одно главное правило — никогда не говори «никогда».

— А я тогда ещё спрошу. Может, вам просто хочется за верёвочки из-за кулис дёргать? Ведь Рогов работал у вас в «Инфокаре». В газете… Вот вы нас уговариваете, что он будет хорошим президентом. Мы за него проголосуем, а окажется, что мы не его выбрали, а вас.

— А я никого не уговариваю. Я не знаю, каким он будет президентом, хорошим или плохим. Я его неплохо знаю лично. Вы правильно сказали — он довольно долго работал в моей компании. Потом ушёл, потому что у нас обнаружились серьёзные разногласия. Так вот. У него есть один очень серьёзный недостаток, и вы об этом должны знать. Я убеждён, что он неважный стратег. Но я считаю, что он обучаем. Борис Николаевич, кстати, тоже был плохим стратегом, но, в силу своего характера, необучаемым. И есть одно достоинство, для меня определяющее. Рогов — убеждённый реформатор. Он будет реально продвигать реформы.

Зал зашумел. Откуда-то сзади выкрикнули:

— Если сейчас старику на выбор предложить — кусок хлеба или таблетку, он таблетку выберет. Куда дальше-то продвигать? У тебя, вот тут пишут, миллиардов пять есть, не хочешь людям вернуть?

Эту реплику Платон слышал многократно, всегда старался отвечать — и постоянно неудачно. Передел собственности никогда не бывает справедливым — понятно. Да, у него много денег, очень много. Таковы издержки процесса. С таким же успехом эти деньги могли попасть и к кому-то другому, которому и нужны были всего лишь такая же мёртвая хватка, такая же воля к победе да ещё рыжий усатый грузин с ласковой волчьей улыбкой. Но сейчас перед этими разорёнными, ограбленными и обездоленными людьми стоит именно он, и ему отвечать — не за Гайдара и Ельцина, не за вороватых кремлёвских людей, пилящих бюджет, не за братков на чёрных джипах, а за то, почему и как именно ему перепал такой сладкий кусок бывшего коммунального пирога.

Ответ опять не удался.

Встреча с народом закончилась. Все потянулись к выходу. Мужик в кепке, крутя в пальцах ручку с российским триколором, полученную при входе в зал, сумрачно сказал приятелю.

— Чего-то она у меня не пишет ни хрена. А у тебя?

— У меня нормально. Вроде пишет. Это знаешь что значит?

— Что?

— Это значит, что тебя он уже наебал. А меня ещё нет.

Глава 19

В бегах

«Кот сказал бедной мышке:

«Знаю я понаслышке,

Что у вас очень тонкий, изысканный вкус.

Но живёте вы в норке,

И грызёте вы корки,

Так ведь вкус ваш испортиться может, боюсь».

Льюис Кэррол

Самолёт взлетал из «Внуково». Бронированный «Мерседес» с синими проблесковыми маячками проскочил через металлические ворота и застыл у дверей в бывший депутатский, а ныне просто виповский зал.

Высыпавшая из двух джипов сопровождения охрана взяла Дженни и Аббаса в плотное кольцо и повела внутрь.

— Присядьте вот здесь, — вежливо сказал старший, в чёрной форме с голубым глазком. — Сейчас все оформим.

— Вам паспорт… — Дженни стала копаться в сумочке.

— Те-те-те, — старший остановил её руку и неодобрительно покачал головой. — Ваши паспорта у нас. И ваш, и его. Сидите спокойненько.

Паспорта им отдали в самолёте. Отныне Дженни именовалась Оксаной Резниченко, а Аббас — Арменом Манукяном. Фотографии, как с удивлением обнаружила Дженни, не заметившая, чтобы их фотографировали, были подлинными.

— За армянскую фамилию просим прощения, — сказал старший. — Что было, то и выдали. Меня Андреем зовут. А вон тот — Шамиль.

Маленький толстый человечек в конце салона приподнялся, поклонился в пояс и приблизился, поблёскивая лукавыми чёрными глазками.

— Шамиль. Повар Ларри Георгиевича и Платона Михайловича, — отрекомендовался он. — Ларри Георгиевич в Москву за продуктами прислал, он любит, чтобы всё было, как надо. Хотите покушать? Я сейчас приготовлю.

— У вас йогурт есть? — спросила неожиданно почувствовавшая голод Дженни.

— Йогурт? — брови Шамиля удивлённо поползли вверх. — Зачем йогурт? Мацони есть. Рыба вкусная есть. Баранина есть. Сыр, фрукты. Хорошее грузинское вино, как раз сегодня из Тбилиси привезли. Зелень есть. Все есть.

— Дай зелень! И сыр! — скомандовал явно приободрившийся Аббас. — Вино какое?

Тон гостя не слишком понравился повару.

— Будете довольны, уважаемый господин, — сказал он тем не менее медовым голосом. — Специальное вино, которое пьёт Ларри Георгиевич. Ещё что прикажете? Шашлык хотите — прямо посреди самолёта мангал поставлю. Всё, что хотите. Не стесняйтесь, пожалуйста. Только крикните — Шамиль! Я все подам, все уберу, посуду помою.

— Он мне не нравится, — шепнула Дженни, когда повар отошёл. — Очень сладкий.

Аббас пожал плечами и уставился в иллюминатор. Самолёт уже набрал высоту, и ночную темноту разрывали только мерно мигающие огоньки на крыльях. Лететь оставалось часа полтора.

Аэропорт прибытия продувался ледяным ветром, бросавшим в лицо колючий снег. У трапа гостей ждали две чёрные «Волги» со спецсигналами. Андрей предупредительно распахнул перед Дженни дверь машины.

— Вы поедете со мной, — сообщил он. — А господин Манукян — с Шамилем. Так будет лучше.

Дорога до города заняла чуть больше часа. Дважды проезжали блок-посты с автоматчиками в камуфляже, досматривавшими ожидавшие своей очереди машины. «Волги» проходили кордоны без задержки, по зелёному коридору. Потом замелькали городские кварталы. Дремавший на переднем сиденье Андрей ожил и схватился за рацию.

— Седьмой, — сказал он, — седьмой на связи. Готовность — пять минут. Повторяю — пять минут. Как меня поняли? Приём.

Рация согласно хрюкнула в ответ.

Точно через пять минут в свете фар возник высоченный дощатый забор с предупредительно открытыми воротами. К двухэтажному особняку вела широкая бетонная дорога, вдоль которой возвышались голубые кремлёвские ели.

— Ларри Георгиевич, — пояснил Андрей, обернувшись. — Ему не понравилось, что участок голый, в смысле — без растительности. Послал самолёт, привезли двадцать ёлок. Потом лично сажал. Теперь живём, как в лесу. Ну, все… Прибыли. Вам сюда, в охотничий домик.

Небольшая пристройка пахла свежеструганным деревом. В камине ярко пылали поленья, на мраморной столешнице горели свечи, пол и стены закрывали шкуры — волчьи и медвежьи. Из большого кожаного кресла рядом со стеклянным журнальным столиком поднялся Платон.

— Нормально долетели? — поинтересовался он. — Есть вы не хотите, это я уже знаю. А вот от чая с мёдом, скорее всего, не откажетесь. У нас классный мёд, Шамиль откуда-то добывает. Все в дом, все в дом… Прямо как пчёлка. Такой полосатый мух. Да, Ларри?

Ларри материализовался из тёмного угла неслышно ступая, развернул стул, сел верхом, положив подбородок на ладони, и уставился на Аббаса немигающими жёлтыми глазами.

— Я слышал, что у вас есть бумага, — сказал он с сильным грузинским акцентом. — Дайте сюда. Я её сначала посмотрю, а потом мы начнём разговаривать. Шамиль, ты пойди пока, присмотри за спальнями для гостей. Та, которая наверху, её проветрить нужно, очень жарко натоплено.

Ларри взял протянутый Аббасом листок, нацепил на нос очки в позолоченной оправе и стал читать. Платон стоял у него за спиной и тоже вглядывался в текст. Потом протянул руку и указал Ларри на какую-то строчку в середине.

— Да, — сказал Ларри, — конечно. И ещё вот это, видишь? Ну, хорошо… Интересный документ. Очень. Теперь рассказывайте.

Аббас сбивчиво изложил события — от ночного разговора с Мамедом до звонка в милицию из телефона-автомата.

— По какому номеру звонили? — неожиданно спросил Платон. — По ноль два?

Получив утвердительный ответ, переглянулся с Ларри. Тот кивнул и нажал толстым веснушчатым пальцем на кнопку механического звонка.

— Андрей, — поманил он возникшего на пороге охранника. — Подойди сюда. Возьми вот этот телефон и соедини меня. Быстренько.

Андрей взял со стола мобильный телефон, вышел за порог, через минуту всунулся обратно. Ларри встал и неторопливо удалился вслед за ним.

«Он похож на большого кота, — подумала Дженни. — На большого, толстого и пушистого кота. Второй тоже похож на кота. Мартовского, чёрного и тощего».

В полном соответствии с этой характеристикой, Платон раздевал Дженни взглядом. Аббаса он игнорировал.

— Был такой персонаж во всемирной истории, — неожиданно сказал он. — Девушка Жанна из французской деревушки Домреми. Сожгли на костре. Я не сторонник подобных излишеств, но в данном случае считаю, что наказание она заслужила, хотя и не такое суровое. Ну не должна женщина носить мужское платье. Большего преступления перед природой не могу себе представить. Вовсе не потому, что, скажем, джинсы что-то такое скрывают, что может быть интересно мужчине. Как раз наоборот. Джинсы тем и плохи, на мой взгляд, что не скрывают ничего. Это сильно обедняет жизнь, лишает её иллюзий. А отношения между мужчиной и женщиной — самая великая иллюзия всех времён и народов. Согласны со мной?

— Нет, — решительно сказала Дженни, краснея от рентгеновского взгляда олигарха. — Отношения между мужчиной и женщиной — не иллюзия. Это очень реально. Джинсы просто удобны для поездок и ни с какими отношениями не связаны.

Платон вздохнул.

— Есть распространённое заблуждение. Будто бы мужчины — грубые материалисты, а женщины — возвышенные романтические существа. Так вот. Это справедливо с точностью до наоборот. Сейчас я вам объясню…

Но объяснить не удалось. Вошёл Ларри, на вопросительный взгляд Платона ответил коротко:

— Да. Всё так и есть.

— Кассета?

Ларри нахмурился и искоса посмотрел на гостей.

— Понял, понял. Сейчас у нас сколько? Ага. Давай позвони в аэропорт, пусть вылетают немедленно. И тут же обратно. Договорились? Шамиль! Андрей! Проводите гостей, они устали.

Но обещанный отдых не получился. Через десять минут Дженни и Аббас уже сидели в джипе рядом с охранником Андреем и ещё одним — маленьким, юрким, с колючими серыми глазами.

— Тут такое дело, — сообщил Андрей, почувствовав необходимость хоть каких-то объяснений. — Сюда слишком много народу ходит. Лучше, чтобы вас не видели. Вот вы только пошли спать, а позвонил один человек, сказал, что заедет. Мы сейчас в одно место поедем, там будет удобнее.

В окно машины было видно, как к стоящему поблизости «Мерседесу» подбежал Шамиль и встал у левой задней двери.

— Он тоже с нами поедет? — спросила Дженни, невольно поёжившись. Непонятно почему, но в присутствии толстого повара она испытывала тревогу.

— Обязательно. Вас же кормить нужно.

— А мы чего-то ждём?

— Может быть, ещё Ларри Георгиевич поедет. Он пока не решил.

Через некоторое время к «Мерседесу», грузно ступая, прошагал Ларри в широком белом пальто. Шамиль распахнул дверь машины.

— Ага, — протянул Андрей. — Понятно. Руслан, ну ты, я так думаю, можешь остаться. Чего переться неизвестно куда на ночь глядя.

Глава 20

Квадратики и стрелки

«Где бы ты ни очутился, люди всегда окажутся не глупее тебя».

Дени Дидро

— Что ты об этом думаешь? — спросил Ларри, когда Аббас и Дженни удалились в отведённые им комнаты.

— Не знаю, — признался Платон. — Просто не знаю.

— Провокация?

— Думал уже. Не исключаю.

— Что будем делать?

Платон подвинул к себе лист бумаги, нарисовал рядом два квадрата, на одном написал «Да», на втором «Нет».

— Смотри. Предположим, что провокация. Что это значит? В любую минуту здесь могут появиться местные чекисты. Если они его здесь найдут, нам хана. Укрываем террориста. Между прочим, у нас здесь что-нибудь есть?

— В смысле?

— Бумаги. Деньги.

— Навалом.

— Чего навалом?

— И того, и другого.

— Вот. Помнишь, что на нашей «мерседесовской» станции в прошлом году устроили?

В прошлом году налоговая полиция предприняла очередную отчаянную попытку выяснить, как же всё-таки куются инфокаровские миллионы. Просто так, без подходящего предлога, заявиться с обыском не могли — не та обстановка. Поэтому на станцию заслали какого-то сукина кота, который, находясь якобы в федеральном розыске, решил прикупить себе шестисотый «мерс». Пока сукин кот выбирал машину, влетели в масках, несостоявшегося клиента скрутили и вывезли под шумок всю документацию. Потом с полгода ушло на то, чтобы вернуть документы.

— Возможный вариант? — спросил Платон.

— Возможный. Но я так думаю, не очень вероятный. Для этого можно было бы кого-то местного сюда прислать. Дескать, с деловым проектом. Или насчёт визита в какой-нибудь аул. Они там никак не могут разобраться, за кого голосовать на президентских выборах. Что-нибудь в таком роде. Чтобы наши бумаги посмотреть, не надо человека из Москвы тащить, да ещё с американской журналисткой.

— А если это Восточная Группа? Папа Гриша? Кондрат? Сообразили, что мы их использовали, и теперь мстят?

— Был бы он один, я бы так и решил, что это их штучки. Меня американка смущает.

— Брось! Американка его смущает! Нормально с ней договорились. Ну как? Провокацию не исключаем?

— Не исключаем.

— Что будем делать?

— Вывозить их отсюда срочно. Я даже знаю куда.

— Куда?

— На Белую Речку.

В ауле на Белой Речке Платон и Ларри были позавчера. Там всё проходило по обычному сценарию, только один из традиционных вопросов — про наличие у Платона израильского гражданства — задали практически последним, и ответ на него ещё не успел стереться из памяти собравшихся, когда Платон вдруг ляпнул:

— Я вижу свой христианский долг в том, чтобы построить в вашем ауле мечеть.

Сидевшие впереди мужчины переглянулись, пряча в усах ухмылки, после чего один из них поднялся и произнёс длинную речь, смысл которой состоял в том, что из этого аула никого и никому ещё не выдавали — ни царю, ни жандармам, ни большевикам, ни чекистам. И если уважаемому Платону Михайловичу нужно надёжное укрытие, то милости просим и добро пожаловать.

— Это вариант. Скажи — серьёзные мужики там, да? Ну что — договорились? Как делаем?

— Сам повезу. Да?

— Ладно. Только погоди. У нас ещё один квадратик остался. На котором — «Нет».

— Знаешь, что я тебе скажу, — медленно произнёс Ларри. — Он когда говорил, я почти всё время только об этом и думал. Корецкий. Значит, Батя. Послушай, а он ведь и вправду мог эти взрывы устроить.

— Зачем?

— А ему так надо.

— Можешь аргументировать?

— А что тут аргументировать? — Ларри раскурил сигару и пустил дым в сторону. — Мы вот тут уже месяц сидим, делаем Эф Эфа президентом, свои бабки платим. Другие тоже в разных местах работают. А Батя вроде как не у дел, и непонятно — оставит его Эф Эф при должности или не оставит. А тут такой вариант получается. Его люди устраивают через этого Аббаса взрывы, Эф Эф вроде как начинает войну в Чечне, собирается террористов ловить, армия при деле, потери нулевые, потому что с замиренной территории никто на тот берег не высовывается. Такая война ему сумасшедший рейтинг сделает. Потом, когда закончится все, можно будет счетик предъявить. Дескать, и мы пахали. Нам надо только понять — будем мы с Батей воевать или нет.

Платон изобразил под квадратиком с надписью «Нет» две стрелочки и внимательно уставился на Ларри.

— Ну?

— Предположим, не будем воевать. Это у тебя какая стрелочка?

— Скажем, левая.

— Я тогда, наверное, с ними не поеду, — отчётливо выговаривая слова, сказал Ларри. — Мне тогда совсем не нужно с ними ехать. Я с ними Шамиля пошлю и ещё Руслана. Немножко проедут и сразу вернутся.

— Понятно, понятно. Не годится.

— Почему?

— Потому что мы не знаем — будем воевать или нет.

— Тогда поеду. Провожу до самого аула.

Платон поставил на левой стрелке жирный крест.

— Хорошо. Спрятали. Дальше что?

— В нужный день вынимаем их из коробочки и предъявляем Эф Эфу. Бате большая гамарджоба.

— А как ты думаешь… Может так быть, что все это с ведома Федора Фёдоровича?

— Думаю, нет. А ты как думаешь?

— А я думаю, что это совершенно неважно. Знаешь, почему?

— Нет.

— Вот почему. Смотри. Борис Годунов. Царевич Димитрий. Известно же все. Мальчишка играл с ножиком, порезался, а у него гемофилия. Истёк кровью. Доказанный факт. Но бесполезно про это говорить: Годунов — убийца. И всё. Или как с Кировым. Застрелили из-за бабы. Но хоть кол на голове тёши — все уверены, что это товарищ Сталин подстроил. Потому что у нас и народ, и власть так устроены, что народ про власть всегда поверит любой гадости, и чем гадость страшнее, тем надёжнее он в неё поверит. Понимаешь меня?

— Хочешь сказать, что нам, в конце концов, не с Батей придётся воевать, а с самим Фёдором Фёдоровичем?

— Точно.

— Тогда ты на левой стрелочке рано крестик поставил. Я не поеду?

Платон закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. Лицо его приобрело землистый оттенок.

— Устал? — равнодушно спросил Ларри. — Чувствуешь себя неважно?

— Нет. Я думаю.

— Как себя Эф Эф поведёт?

— Ну да.

— А ты не думай. Или, скорее, так. Ты же им всем рассказываешь, что он тебя при случае вполне может посадить. Вот давай на это и будем закладываться.

— Поезжай… Поезжай… Только знаешь что?

— Что?

— Шамиля оставь с ними. Чтобы постоянно был рядом. Он вооружён?

— У него нож.

— А может, им не надо вдвоём ехать?

— В смысле?

— Ну американка там зачем? На фига она там нужна? Давай здесь оставим.

— Так… Понравилась?

— Ничего. Хорошая…

— Послушай. Я тебя сейчас задушу.

Интерлюдия

Он тучен и задыхается

У Яго были причины не любить Отелло. Серьёзные причины. Однако же он не воспользовался вполне доступной для него возможностью подойти к своему патрону ночью и сзади и шарахнуть по голове тупым предметом. Он избрал нелёгкую дорогу изысканной итальянской интриги, показав себя истинным мастером.

Подобные люди не делают глупых ошибок, самая непоправимая из которых состоит в том, чтобы обнаружить своё присутствие в игре. Они остаются далеко за пределами наблюдаемой картинки, любуясь морским пейзажем или охотясь на бабочек. А в центре событий — марионетки, направляемые невидимыми нитями, борются, страдают, проливают слезы и кровь, крушат все вокруг в бессильной ярости и гибнут под аплодисменты толпы.

Яго никак не повинен в том, что его казнили. Его вообще убили не Кассио с Лодовико. Его прикончил Шекспир, заставив сбросить маску.

Правда, подобный жестокий произвол гениальный драматург допускал не всегда. Как минимум, ещё водной трагедии равновеликий Яго персонаж не только остался жив, но и сохранил незапятнанную репутацию. И среди выживших действующих лиц, и для многомиллионной зрительско-читательской аудитории.

Это ему в лицо сказано:

«…ты человек,

который и в страданиях не страждет,

и с равной благодарностью приемлет

гнев и дары судьбы; благословен,

чьи кровь и разум так отрадно слиты,

что он не дудка в пальцах у Фортуны,

на нём играющей…»

Любому приятно услышать в свой адрес подобные слова, произнесённые со всей искренностью, да ещё и персоной королевской крови.

Нам, живущим много веков спустя, полезно вспомнить в связи с этим бессмертные строки Редьярда Киплинга:

«И если ты своей владеешь страстью,

А не тобою властвует она,

И будешь твёрд в удаче и в несчастье,

Которым, в сущности, цена одна…»

И так далее.

Похоже, правда? Этими словами Киплинг описывал свой идеал — бесстрашного и несгибаемого строителя империи. И практически в тех же выражениях принц Гамлет обращается к Горацио, нищему студенту из Виттенберга.

С чего бы это? Ни в каких событиях Горацио не участвует, всего лишь присутствует, никаких бесед не ведёт, за исключением трёх эпизодов, о которых ниже, а обычно мирно стоит у края сцены, в чёрном плаще и чёрном же берете. Так и ждёшь, что эта траурная фигура откроет рот и доложит:

— Кушать подано.

Заметим, что в подавляющем числе случаев Горацио практически это самое и произносит. Вот его основные реплики:

— Какую, мой принц?

— Точно такой, мой принц.

— Совершенно так же, мой принц.

— Вот именно, мой принц.

— Как не помнить, принц?

— Возможно ль, принц?

— Да, мой добрый принц.

Если кто думает, что я передёргиваю, советую свериться с текстом. Там ещё много чего в этом же роде.

Таким образом, мы имеем дело с весьма любопытной личностью: некто из академической среды, принятый при королевских дворах, с задатками незаурядного политического деятеля, никак, впрочем, не проявляемыми, намеренно скрывающийся в тени занавеса и выходящий на свет в исключительно редких случаях, руководствуясь неясной пока логикой.

Попытаемся восстановить логику.

Неожиданное появление Горацио в Дании для принца Гамлета было совершенным сюрпризом. «Почему же вы не в Виттенберге?» — дважды спрашивает Гамлет. Горацио сперва пытается отмолчаться, потом с явной неохотой говорит: «По склонности к безделью, добрый принц». Окончательный вариант ответа: «Я плыл на похороны короля» Гамлет не в состоянии воспринять всерьёз: «Прошу тебя без шуток, друг-студент».

Зачем приехал в Эльсинор виттенбергский студент Горацио?

Горацио оказался в Эльсиноре в исключительно подходящее время — призрак прошёл по стене замка уже дважды. Горацио опознает в привидении покойного короля Гамлета-старшего, на следующий же день ведёт стражников к принцу. И чрезвычайно умело дирижирует рассказом, используя прочих очевидцев, когда повествование приобретает совсем уж фантастический характер.

Назавтра в караул выходят трое — Гамлет, Горацио и Марцелл. Когда призрак увлекает Гамлета за собой, Марцелл произносит вполне понятную фразу: «Прогнило что-то в Датском государстве». На что Горацио отвечает загадочно: «Всем правит небо».

Это он про что? Проявление призрака, который «в мучительный и серный пламень вернуться должен»? Ничего себе — небесный промысел. Или это намёк на некие грядущие перемены? Пока неясно.

Призрак открывает Гамлету страшную тайну убийства и кровосмешения, завещает месть и исчезает. Гамлет возвращается к своим спутникам в глубокой задумчивости, те бросаются к нему: «Что, что он сказал?» «Вот видите ль, пойду молиться», — отвечает Гамлет. Горацио явно встревожен: «Принц, то дикие, бессвязные слова». Он безусловно ожидал чего-то другого.

Розенкранц и Гильденстерн — тоже студенты из Виттенберга, хорошие приятели Гамлета и Горацио. Весёлая там подобралась компания — пили, гуляли, бегали по театрам.

Кстати о театрах. Труппа «столичных трагиков, которые так вам нравились, принц», уже подъезжала к Эльсинору, когда её обогнала эта неразлучная парочка. Розенкранц и Гильденстерн актёров не вызывали, для Гамлета приезд театрального коллектива был совершенной новостью.

Кто пригласил актёров? Не тот ли, кто подсунул принцу книжку про убийство Гонзаго? Ту самую книжку, с которой Гамлет входит к Офелии, потом небрежно листает, беседуя с Полонием, а на вопрос, что в книжке, сперва отвечает отговоркой «слова, слова, слова», а чтобы окончательно замотать обсуждение темы, переходит к прямым оскорблениям собеседника.

Перед роковым представлением Гамлет поручает Горацио внимательно следить за королём. Странно, но Горацио, не имевший до сих пор ни малейшего понятия о содержании разговора с призраком, ничуть не удивлён. Он уже знает, что увидит и что скажет принцу.

Убийство Полония и ссылка Гамлета в Англию в сопровождении двух верных друзей, превращённых Клавдием в надёжных надзирателей, обходятся без участия Горацио. Смею предположить, что ситуация временно вышла из-под контроля.

Но только временно. Зачем без смысла воевать с уже свершившимся? Не лучше ли обзавестись новым ферзём взамен качающегося на волнах Северного моря? Не поэтому ли мы видим Горацио рядом с безумной уже Офелией, в присутствии короля и королевы?

Кто такой, чёрт побери, этот школяр, что без него никто при датском дворе не в состоянии обойтись? А вот когда появляется разъярённый и жаждущий крови Лаэрт, опять же неизвестно кем (!) вызванный в Эльсинор, Лаэрт, с мечом в руках угрожающий королю, Горацио нет. Куда делся? Отсутствует Горацио. «По склонности к безделью, добрый принц».

Но стоит Гамлету, отправившему бывших приятелей прямиком на английскую плаху, высадиться на датском берегу, Горацио тут как тут. Пора за работу. Удачно введённый в игру новый ферзь, вместо утраченного, сменил цвет: король перевербовал Лаэрта, заверил в собственной невиновности и натравил на Гамлета.

Плохо, очень плохо. Все может сорваться. Если Лаэрт налетит на неподготовленного и ничего не ожидающего принца, весь блестящий спектакль — с привидениями, актёрами и сложной психологической разработкой — полетит псу под хвост. Вполне ведь могут самым примитивным образом укокошить друг друга. И что тогда?

Надо предупредить принца. Гамлету умирать пока рано.

И вот финальный поединок, с отравленной рапирой Лаэрта и ядом в кубке с вином. Горацио рядом, он с тревогой следит за происходящим. Что впереди — триумф или все придётся начинать сначала?

У Гамлета царапина. Выпад, ещё один выпад, рапира Лаэрта оказывается в руках у принца, выпад — удар. Лаэрт падает. Уже не поражение, но ещё не победа. Последние слова Лаэрта: «Гамлет, ты убит; предательский снаряд в твоей руке, наточен и отравлен… Король… король виновен». Лишь бы только успел… Успевает! «Друзья, на помощь! Я ведь только ранен», — зовёт король. Он не ранен, он уже мёртв. Мертва королева, испустил дух Лаэрт, на глазах слабеет принц Гамлет.

Хотя проделано все исключительно чисто, надобно ещё кое-что.

В подобных историях перестраховаться нелишне. «Я римлянин, но датчанин душой, — громко говорит Горацио и обводит взглядом уцелевших, чтобы убедиться — услышали. — Есть влага в кубке». Расчёт верный: все услышали, а умирающий принц не допустил к яду: «Дыши в суровом мире, чтобы мою поведать повесть».

А это уже не просто победа. Это триумф.

Надо сказать, что из убийц получаются неплохие хранители памяти о загубленных ими. «Почил высокий дух, — печально произносит Горацио. — Спи, милый принц».

Можно не сомневаться, что и в дальнейшем он будет отзываться о Гамлете в подобном же стиле. С этой минуты, возвышая его, Горацио возвышает себя.

Объяснение этой загадочной картинки можно найти в летописях Саксона Грамматика, но и в тексте трагедии оно частично присутствует.

Акт первый, сцена первая, и, что характерно, именно Горацио рассказывает про интригу. Ещё бы! Уж ему-то она известна лучше всех. За некоторое время до описываемых событий норвежский король Вортинбрас-старший вызвал датского Гамлета-старшего на поедиюк. По уговору, все земли и богатства побеждённого становились рстоянием победителя. Гамлет-старший Фортинбраса зарубил.

Норвегия отошла под руку датского короля.

Но у незадачливого норвежца был сын, тоже Фортинбрас, юноша гордый, драчливый, с задатками хорошего полководца и совершенно не намеренный мириться с ролью датского вассала из-за дури покойного папаши.

Вряд ли он самостоятельно разыскал талантливого итальянца. Скорее всего, Горацио приехал к разбегавшемуся норвежскому двору по собственной инициативе и предложил план. Используя непростые отношения, сложившиеся вблизи датского трона, он берётся расчистить площадку. Всё, что требуется от Фортинбраса, — оказаться во главе войска рядом с основным местом событий в подходящий момент. Горацио подскажет, когда будет пора. И пусть вопросы легитимности не беспокоят будущего датско-норвежского повелителя. Комар носу не подточит.

Чем был занят Горацио, мы уже знаем. Напомним теперь про Фортинбраса.

Он, как и было договорено, стал собирать войско. Захвативший датский трон Клавдий встревожился и направил официальный запрос. Фортинбрас спокойно ответил, что намерен немного повоевать в Польше.

Будь Клавдий настоящим королём, а не пьяницей и бабником, он мог бы навести справки. Уж если даже норвежские латники открыто недоумевали — на кой чёрт Фортинбрасу понадобился «клочок земли ценою в пять дукатов», то датскому королю впору было встревожиться всерьёз, особенно когда Фортинбрас запросил свободный проход через датскую землю.

Но Клавдию было не до того. «О счёте наших здравиц за столом пусть небесам докладывает пушка».

Так Фортинбрас и оказался в нужном месте и в нужное время. Он даже успел услышать последние слова излишне доверчивого принца Гамлета: «Избрание падёт на Фортинбраса; мой голос умирающий ему».

Когда всё кончилось и трупы унесли, Горацио вполголоса сказал Фортинбрасу:

— Всё это я изложу вам.

— Поспешим услышать, — с подлинно королевским достоинством кивнул Фортинбрас.

Я бы не удивился, узнав, что вскорости после всех этих событий где-нибудь в Вероне обнаружилась небольшая контора со скромной вывеской: «Решаем деликатные государственные задачи. Вознаграждение по итогам работы. Услуги в розницу, оптом и на экспорт».

Глава 21

Затейники

«Старики молчаливы, и разве глаза

Скажут слово-другое за них.

Пусть богаты они — все равно бедняки,

Даже сердце одно на двоих».

Жак Брель

Ради этого гостя Старик совершил беспрецедентный шаг: выбрался из-за письменного стола и пересел на кожаный диван, указав место рядом с собой. Теперь они сидели рядом, вежливо улыбаясь друг другу, и удивительно было, насколько они похожи — облысевшие, сморщенные, с коричневыми пигментными пятнами на дрожащих от старости руках.

Говорить они собирались по-русски, потому что ни одного иностранного языка хозяин кабинета не знал. Или прикидывался, что не знает. Если не считать нескольких немецких слов, усвоенных много десятков лет назад в независимой ныне Белоруссии, перед самым началом операции «Багратион».

А гость в то самое время плёл прочную паутину в Бирме, улавливая по всему юго-востоку пригодных для агентурной работы человеков — смуглых, смышлёных, невероятно подвижных, ничего на свете не боящихся и ни во что не верящих. Потому что настоящий разведчик единственно и может верить в успех собственной миссии, а остальное — от лукавого.

Уже очень много лет эти старые люди догадывались о существовании друг друга — по неуловимым для других признакам: по неожиданно обнаруженной пустоте там, где должна была скрываться ни о чём не подозревающая добыча, по обманным ходам и искусно заброшенной дезинформации, по политическим союзам, потрясающим воображение нелепостью и невозможностью, по внезапно вспыхивающей вражде между естественными союзниками.

Для каждого из них длившийся десятилетиями поединок был фехтованием с собственной тенью, такой же гибкой и так же владеющей смертоносной наукой шпаги и кинжала, как и тело, отбрасывающее тень.

Впервые они встретились лицом к лицу на берегу Средиземного моря, на острове, где когда-то император Павел, преклонив колена, принял из рук магистра разлапистый крест рыцаря Ордена. На горизонте маячил корабль, на котором американский президент Рональд Рейган договаривался о новых правилах мирового устройства с советским генсеком Михаилом Горбачёвым.

Старик тогда сидел на веранде в плетёном кресле, с пледом на худых коленях, и с горечью думал, что в третий раз за долгую жизнь вплотную приближается к заветной цели, и снова она ускользает. Как в тридцать девятом, а потом — в дни Карибского кризиса.

В первый раз он был ещё молод и неопытен, а решения принимались другими людьми, считавшими, что могут перехитрить любого и не понимавшими всей силы коварства противника.

Во второй раз ненавидимый им тупой армейский генералитет навязал свою волю высшему руководству страны и поставил мир на грань ядерной катастрофы.

Старик терпеливо ждал и опять, судя по всему, не дождался. Потому что единственно верная идея построения мирового порядка была совершенно чужда тому, кто в эти самые минуты сдавал американцам одну позицию за другой, игнорируя любые, даже самые весомые, доводы.

«Надо менять, — с горечью подумал Старик. — Придётся менять. А ведь как хорошо начинал… Уже сейчас следует задуматься о том, кто станет следующим. Возможно, что тот, из Свердловска… Елкин? Ельцов?»

По каменному полу что-то протащили, заскрипело старое дерево.

— Я знаю, о чём вы думаете, — прозвучало по-русски, но с сильным акцентом. — Можете называть меня Хорэсом. Кажется, именно так я обозначался в ваших агентурных сведениях. Кстати. Вас ведь не обидит, если я буду называть вас Тимуром? Здравствуйте, Тимур.

— Здравствуйте, Хорэс, — сказал Старик, не оборачиваясь. — Я так и думал, что вы должны быть где-то неподалёку. Торжествуете?

— Нет. Не торжествую. Я был бы огорчён, не ощущая вашего постоянного присутствия, Тимур. Разрешите небольшой комплимент? Хотя это не в моих правилах, да и не в ваших…

— Зачем?

— Вы предположили, что я торжествую. Хочу ответить.

— Это не обязательно.

— Все равно отвечу. В сорок третьем я был на отдыхе… В одном городе. Знаете в каком?

— Несомненно.

— Так вот. Тогда в Тегеране ваш лидер рассуждал о личных особенностях мистера Черчилля и сделал весьма глубокое замечание. В кругу близких людей. Черчилль, сказал ваш лидер, серьёзный человек, он умеет ждать. Меня тогда поразили эти слова. Они свидетельствовали о глубоком понимании специфики нашей с вами работы, мистер Тимур, в которой господин Сталин никак не мог профессионально разбираться. Если исключить сказки о его сотрудничестве с секретными службами царского правительства. Я много лет внимательно слежу за вашей работой. Убеждён, что вы тоже умеете ждать. Именно поэтому торжествовать я не могу. Так как прекрасно понимаю, что уже сейчас вы имеете в голове план последующих действий. Да?

— Вам нужно моё подтверждение?

— Нет. Просто хотел засвидетельствовать вам неизменное уважение. Все эти годы мне было чрезвычайно приятно и поучительно работать с вами. Вернее, против вас. Впрочем, это одно и то же.

Снова заскрипело дерево. Старик повернул голову, увидел пустое кресло-качалку и удаляющуюся в темноту сгорбленную фигуру, которую поддерживала под руку невысокая женщина.

И вот теперь этот же человек, которого Старик знал исключительно как Хорэса, прибыв в Москву с сугубо частной туристической целью, но одновременно с президентом Соединённых Штатов Бушем, по странным каналам вышел на давнего противника и единомышленника. Предложил встретиться, старательно выговаривая по телефону русские слова. Приехал на Ленинский проспект, оставил в прихожей смешную зелёную шляпу с узкими полями, более похожую на ночную посудину, сел на продавленный диван, не снимая с груди фотоаппарат, неизменную принадлежность любознательного иностранного туриста, оскалился ослепительной фарфоровой улыбкой и приготовился задавать вопросы.

Надо сказать, что визит Хорэса оказался для Старика полной неожиданностью. Ожидалось другое.

Московские взрывы в сочетании с изящной схемой по смене высшей власти должны были вызвать к жизни естественный интерес профессионалов. Но интерес, если действовать по всем правилам, обязан был проявиться в усилении активности агентуры, в первую очередь легальной — инвестиционных банкиров, журналистов, скромных сотрудников представительств инофирм. То, что на контакт вышел человек из первого эшелона, было неприятным сюрпризом. Означать это могло только одно — масштаб и цель операции не то чтобы известны, но предвидимы.

Неужели генерал Кромвель забыл сжечь ночной колпак поутру? Или в мире уже не может быть ничего нового? Всё просчитано и проанализировано неутомимыми компьютерами?

— Скажите, Хорэс, — вкрадчиво произнёс Старик. — Вот я — старый человек, очень далёк от современной техники. Эти компьютеры… Я не очень про это понимаю. Что такое компьютер?

— Компьютер, — принялся объяснять нимало не удивившийся вопросу гость, — это электронный мозг. Очень маленький. Очень несовершенный. Но! Компьютер обладает рядом свойств, находящихся за пределами человеческих возможностей. Почему вы спросили?

Старик пожал плечами.

— Я люблю задавать вопросы про то, что не знаю. Например, я ничего не знаю про телевидение — каким образом на экране возникает лицо говорящего со мной человека. Но про это спрашивать не очень прилично, потому что, как я понимаю, про электричество я знаю ровно столько же, но вопросов не задаю. Я привык к электричеству. Когда-нибудь привыкну и к телевизору. Про компьютер я спрашиваю исключительно потому, что у меня есть ощущение тайны, связанной с этим прибором. Вот вы, Хорэс, сказали — мозг. Но ведь мозг — тайна. Не правда ли?

Гость кивнул.

— И да и нет. Мозг — тайна, потому что никто из нас не в состоянии представить себе, как он устроен. Точно так же, как ни один из нас не понимает, из чего состоит извергаемый им кал. Однако мы не рассматриваем кал как тайну, достойную изучения. Ежедневно и ежеминутно тысячи женщин производят на свет новые мозги в процессе, мало чем отличающемся от испражнений каждого из нас. Почему же одно есть тайна, а другое — нет? На самом деле интересно совершенно другое.

— Что, если не секрет?

— У меня есть знакомый священник, — сообщил гость. — Молодой человек из небольшой церкви в Новой Англии. Когда-то играл в бейсбол, баловался наркотиками, девушки, все такое… Потом обратился к религии. Иногда присылает мне свои проповеди на видеокассетах. Довольно примитивно, хотя и любопытно временами. Вот, например. Каждого из ныне живущих, умерших и ещё не рождённых, Господь посылает в мир на испытание. А испытание это выглядит просто. Любой появившийся на свет должен, как он говорит, оправдать высокое доверие, оказанное ему Господом. Если человек, столкнувшись с трудностями, опустит руки, впадёт в уныние, поползёт на коленях, то тем самым предаст Господа, поступит подобно Иуде. Единственно достойное человека поведение состоит в том, чтобы с гордо поднятой головой встретить любое доставшееся ему испытание. Другими словами, только сильные духом являются истинно верующими. А остальным — слабым духом — место в аду. Так вот, у этого молодого человека есть забавная теория относительно ада и рая. Компьютерная, кстати, теория. Не желаете ли? Это любопытно.

— Пожалуй. Извольте.

— Представьте себе, Тимур, огромную компьютерную систему, распределённую в пространстве. Много компьютеров, и все они неким образом связаны между собой…

— Проводами?

— Например. Так вот, особенностью этой системы является то, что любая её часть подобна самой системе…

— Это неправильно. Часть не может равняться целому.

— Я не сказал — равна. Я сказал — подобна. В том же смысле, в котором человек создан по образу и подобию Божьему.

Старик кивнул.

— Я забыл. Это вы мне пересказываете теорию священника. Продолжайте, пожалуйста. Только поясните, будьте добры, каков смысл или, если угодно, цель существования такой системы.

Гость озадаченно посмотрел на Старика, потом улыбнулся.

— Меня всегда ставил в тупик странный логический процесс, происходящий в головах у русских. Наверное, в этом есть особенность национального характера. Прежде чем узнать — что, вам совершенно необходимо выяснить — зачем. Мне подобный вопрос в голову не пришёл, хотя признаю, что он весьма интересен. Непременно узнаю точку зрения моего священника по этому поводу и сообщу вам. Думаю, что на сегодня нам достаточно считать, что целью этой системы является она сама. Её собственное существование.

— Развитие?

— Нет. Если, опять-таки, следовать моему юному другу, то развиваться эта система не может, потому что всеобъемлюща, бесконечна и всесильна. Как Бог. В ней есть все, в том числе и развитие.

— Допустим.

— Время от времени по всей системе или по отдельным её частям, которые, как мы договорились, ей полностью подобны, проходит совокупность пробных сигналов. Каждый элемент системы, получив такой сигнал, на него определённым образом реагирует. Существуют правильные реакции и неправильные.

— Или отсутствие реакции?

— Это тоже неправильная реакция.

— А что такое правильная реакция?

— Утренние и вечерние молитвы. Воскресное посещение церкви. Причастие. Достойное отношение к испытаниям, которые представляют собой разновидность пробных сигналов. Чтобы не вдаваться в детали, правильная реакция — это вся совокупность проявлений истинной веры в Бога.

— Вся совокупность проявлений истинной веры, — пробормотал Старик. — Интересно. Очень интересно. Дальше, пожалуйста.

— А дальше только вывод. Если элемент системы часто выказывает неверные реакции или ведёт себя совсем уж отвратительно, например, совершает смертный грех, система утрачивает к нему интерес. Он становится для неё бесполезен. Она общается с ним все реже, а потом забывает. Он остаётся один. Это важный момент. Элемент не умирает, он всего-навсего остаётся один. Он подобен системе только пока является её частью. Потому что тогда в его распоряжении все её неисчислимые возможности. А оставшись в одиночестве, он может рассчитывать лишь на себя. Он ещё в состоянии прочесть и воспринять простейший текст, но уже не может распознать картинку. Одна за другой отпадают необходимые связи, потому что поддерживала их система. Потом начинаются сбои важнейших функций, так как за них тоже ответственна система в целом. Вот это и есть полное и окончательное одиночество, подобное нахождению в тюремном карцере. По терминологии моего священника — ад.

— А рай?

— Нарастающее единение с системой, обеспечиваемое постоянно проявляемой совокупностью правильных реакций. Я снова перейду к компьютерным аналогиям. Сперва элемент системы читает и понимает примитивные тексты, потом тексты усложняются, позже возникают звуки, и он начинает видеть изображения, они делаются цветными, затем трёхмерными и так далее. Наконец, он узрит Бога.

— Я знаком с основами христианской религии, — сообщил Старик. — Так вот, докладываю вам. У вашего священника весьма печальные перспективы. За такие теории ему надлежит каяться и каяться. Причём шансы получить отпущение грехов после подобного богохульства весьма туманны. Однако он выстроил весьма любопытную и правдивую теорию. Только она имеет отношение вовсе не к христианству.

— А к чему?

Старик нагнулся к гостю, взял его за запястье, будто щупая пульс, потом выпустил руку.

— Вы же знаете, Хорэс. Это теория власти. Власти, как основы государства и государства, как воплощения власти. Это власть рассылает свои импульсы по разветвлённой сети и ждёт ответа. Истинно верующие в государство и его устои отвечают единственно правильным образом и потому приближаются к власти, становясь её частью. А не умеющие распознать великую идею — отпадают и отлучаются навеки. Что есть человек? Жалкое создание, даже если он силён, здоров, умён и богат. Потому что, если человек не у власти, он может ровно столько, сколько может в одиночку. Единственно государство, воплощающее в себе великую идею власти, может дать человеку подлинную силу. Похоже?

Гость едва заметно улыбнулся и кивнул.

— Похоже. Да. Но Бог — это и есть власть.

— Нет. Власть — это Бог. И государство — пророк Его.

— Я не сомневался, что с Кораном вы тоже знакомы. Скажите, Тимур, как вы определяете эту историю с международным терроризмом? Каково её место в окружающем нас мире?

— Я не понял ваш вопрос.

Гость поморщился.

— После стольких лет знакомства мы оба заслужили право на откровенность. Я приехал к вам не для того, чтобы обсуждать философские проблемы. Меня весьма интересуют происходящие события. Не скрою, что существующие версии меня не устраивают.

— Какие именно?

— Россия перестала быть великой державой ещё при Горбачёве. Мы с вами присутствовали при финальной сцене, опустившей занавес над многолетним противостоянием. Но это не означает, что Россия превратилась в нечто несущественное, про что можно забыть. Мы с тревогой наблюдали за восхождением Восточной Группы. Россия — страна крайностей. Если коммунизм, то это такой коммунизм… Ну а уж если фашизм…

То, что прежнего президента постараются очень быстро убрать и поставить вместо него более приспособленного к управлению государством человека, для нас было более или менее очевидно. Для вас, полагаю, тоже…

— Я очень ценю, Хорэс, что вы не пытаетесь преувеличить мою роль во всей этой истории. Мы оба давно ушли от активных действий — не правда ли? — и всего лишь даём советы, которые в наше время дилетантов мало кого интересуют. Разве иногда… Вот и сейчас — вы приехали для удовлетворения собственного любопытства, чтобы снять недостающую информацию. Собираетесь книгу писать?

— Возможно.

— Я так и подумал. Ну что же. Спрашивайте.

— Итак. В России переменилась высшая власть. Фактически переменилась, потому что исход предстоящих выборов президента предрешён. Независимо от того, кто ещё станет претендовать на высший пост в государстве. Поскольку русские всегда любят того, кто в данный момент наверху. Так что изначально задача была предельно простой — убрать бессмысленного и бесполезного человека и поставить вместо него приемлемую и надёжную фигуру. Я правильно понимаю?

— В общих чертах.

— Тогда зачем всё остальное?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду взрывы домов в Москве. Истерику с международным терроризмом. Начало новой и очень странной войны в Чечне. Чтобы выбрать вашего Рогова президентом России, всего этого не надо. Выберут и так.

— Вы утверждаете, что дома взорвали специально для того, чтобы выбрать Рогова президентом?

— Тимур, я ничего не утверждаю. Я просто знаю по собственному опыту, что любая цепочка политических событий неизменно имеет целенаправленную траекторию. У нас считают, что все названное мною имеет единственную цель — обеспечить избрание Рогова. Я полагаю, что все это излишне. Отсюда возникает абсолютно русский вопрос — зачем?

Старик посмотрел на часы и нажал кнопку электрического звонка. На пороге возник молодой человек с подносом, на котором стояла одинокая рюмочка зелёного стекла. Бросил цепкий взгляд на гостя.

Старик взял рюмку, поставил рядом с собой, небрежно махнул рукой. Молодой человек испарился.

— Я так понимаю, к вам продолжают проявлять усиленное внимание? — спросил гость.

— Конечно. Я их меняю время от времени, но это ни на что не влияет. Хочу объяснить вам одну вещь, Хорэс. В окружающем нас мире существуют две глобальные угрозы: одна из них — сама по себе, а вторая создана исключительно усилиями вашей страны. С какой начать?

— С первой.

— Хорошо. В девятнадцатом веке общепризнанным языком межнационального общения был французский. В начале двадцатого века его серьёзно потеснил немецкий. Потом — английский и русский. Как вы полагаете, Хорэс, на каком языке будет говорить человечество в двадцать первом веке?

— На китайском.

— И я так считаю. Ваш Бжезинский гениально заметил, что имперская политика новейшего времени от идеи владения перешла к идее влияния. Более эффективного влияния, нежели через распространение собственного языка, человечество не изобрело. Всё это означает, что нашей цивилизации — а русскую цивилизацию я всегда рассматривал как неотъемлемую часть западной — грозит неминуемая гибель. Она неизбежна. Так же как была неизбежной гибель древних этрусков, затем римлян. Поэтому вопрос ставится предельно просто: как мы уйдём в историю. Как этруски, не оставив после себя ничего, кроме противоречивых упоминаний в летописях? Или как римляне, определив своим существованием и кончиной судьбы будущего мира? Думаю, мы с вами одинаково отвечаем на этот вопрос. Но поодиночке мы обречены на судьбу этрусков.

— От этрусков к римлянам через взрывы домов в Москве и инсценировку войны на Кавказе, — гость пожал плечами. — Очень извилистая траектория.

— Про взрывы я не сказал ни слова, — напомнил Старик. — Вы спросили про международный терроризм. Я стараюсь ответить.

— Извините.

— Так вот. Мы бездарно потратили десятилетия на холодную войну, когда Советский Союз всеми силами старался блокироваться с Востоком, чтобы противостоять Западу. Сегодня нам, как никогда, следует быть вместе. Людей, которые это понимают, в мире не так уж и много. Над политиками, партиями, народами висит туча многолетнего недоверия. Времени, необходимого для рассеивания этой тучи, у нас нет. Именно поэтому нужны сильные меры. Хочу подчеркнуть, что мы говорим о судьбе весьма значительной пока части человечества, а потому никакие шаги не могут считаться излишне сильными. Это ведь ваш президент как-то заявил, что надлежит выбирать меньшее зло, не правда ли?

— Простите, Тимур, но в ваших словах я не вижу логики. Ваши сильные шаги — сколько их у вас получилось? Два? Вряд ли они могут способствовать единению.

— Я не закончил. Теперь о второй угрозе. Север и Юг. Богатые и бедные. Ближний Восток, Афганистан и так далее. Вы своими руками создали себе могильщика, и могильщик этот уже расправляет плечи. Его оружие — террор. Его война — это герилья и интифада. Эту войну вы проиграете хотя бы потому, что не приспособлены к её ведению. А может, и не проиграете. Не знаю. Просто в тот момент, когда вы в неё вступите, мы уже будем воевать. Потому что мы уже воюем. И, как раньше, ждём открытия второго фронта.

Гость задумался, испытующе оглядывая Старика.

Потом сказал:

— Вы допустили стратегический просчёт. Америка никогда не допустит повторения сорок четвёртого года. Россия — уже не лидер. Войну должна была начать Америка. На ваших условиях никакое сотрудничество невозможно. Мы просто будем ждать, пока вы окончательно увязнете на Кавказе, в очередной раз выведете войска… Ну и так далее…

— Полагаю, вы недостаточно внимательно отнеслись к моим словам, — пробормотал Старик. — Мне будет чрезвычайно приятно обсудить с вами эту тему примерно через год.

«Ну и ладно, — подумал он про себя. — А что на самом деле произойдёт, потом увидим. Только тогда уже будет поздно вмешиваться. После драки, как говорится, кулаками не машут».

Глава 22

Кавказский пленник

«В этом мире неверном не будь дураком:

Полагаться не вздумай на тех, кто кругом,

Трезвым оком взгляни на ближайшего друга —

Друг, возможно, окажется злейшим врагом».

Омар Хайям

Он был жив и в безопасности, за что полагалось испытывать благодарность. Но с благодарностью получалось плохо. Он ведь не дурак. Сколько может стоить такая информация? Как заблестели глаза у рыжего грузина, когда он прочёл привезённую им, Аббасом, бумагу! Такая бумага стоит дорого, очень дорого. Она даёт возможность взять за яйца все руководство страны, все ФСБ, нового президента, всех. Надо позвонить по телефону в Кремль и сказать — вот у нас есть такая интересная бумага, а ну как мы её сейчас передадим по радио, покажем по телевизору, перешлём в ЦРУ или куда там ещё посылают такие бумаги, на радио «Свобода»… Все тогда узнают, что русские взрывают своих же, чтобы неизвестно кого выбрать президентом страны. Тогда все в мире скажут — зачем нам эти русские, пусть они катятся к чёртовой матери, нам не нужны такие партнёры, они хуже Гитлера, который сжёг рейхстаг, но без людей, а эти взорвали своих же, чтобы привести к власти нужного человека… И в Кремле подумают — зачем нам ссориться с такими людьми, у которых есть такая важная бумага. Ни за чем нам не надо с ними ссориться. Они коммерческие люди и должны понимать, что им такая бумага ни к чему. Такая бумага нужна нам, чтобы её больше никогда не было. А им нужны деньги. Сколько стоит такая бумага? Миллион? Десять миллионов? Давайте дадим им эти деньги. Тогда они отдадут нам эту плохую бумагу, да и человека, который её привёз. Мы потом сделаем так — приклеим эту бумагу ко лбу этого человека, выведем его на зорьке во двор большого каменного дома и скомандуем: «Пли!» И тогда не будет ни этого глупого человека, ни противной бумаги. Будем только мы, да наш президент, да ещё люди, отдавшие нам документ и человека за десять миллионов долларов.

Но это наши люди, можно даже сказать, друзья, потому что враги никогда не сделали бы для нас того, что сделали они. А то, что взяли деньги, так ведь понятно. Сейчас продаётся и покупается все. Есть что-то, оно кому-то нужно, почему же не взять за это то, что нужно тебе? Даже необязательно брать деньги. Этот чернявый олигарх, про него все говорят, что он умный, вполне может сказать — пусть за эту бумагу я буду премьер-министром, а этот рыжий будет у меня первым заместителем. Или министром внутренних дел.

И все согласятся. Потому что Аббас и его документы того стоят.

Он, Аббас, потому так хотел поехать именно к этим двоим, что они были врагами людей с сонными глазами, стоявшими за спиной покойного отца Мамеда.

Аббас не зря прочёл газеты той поры и знал все — про друзей чернявого, один из которых, доведённый до последней грани мастерски разыгранной комбинацией, выбросился из окна, другой подставил лоб под пулю, выпущенную в олигарха, третий не выдержал давления, предал, и теперь валяется в коме, а сестрички, едва прикрытые белыми халатами, ежедневно смазывают беспомощное тело, когда-то щедро дарившее им любовные ласки, предохраняющим от пролежней облепиховым маслом.

Настоящие мужчины не прощают смерти друзей. Они мстят до конца. Таков закон. Поэтому Аббас и поехал к этим двоим.

И ещё одна причина была, тоже важная. Эти, с сонными глазами, они тоже много кого потеряли на войне. Полковник Корецкий, которого рухнувшая с неба статуя вбила в асфальт, да и сам отец Мамеда, неизвестно кем зарезанный в летящем на Запад лайнере, раздававший сонным людям деньги, — это те, про кого известно. А были, небось, и другие, про кого в газетах не написали. Эти страшные люди тоже не умеют прощать. Потому что если простят, то и им, и всем их спецслужбам грош цена, и каждый имеет право вытереть о них ноги. И пусть даже сто раз передадут им Аббаса со всеми его документами — они только сделают вид, что успокоились, но дождутся часа и рассчитаются сполна. Так не может быть, чтобы чернявый и рыжий этого не понимали. Поэтому расчёт у Аббаса был правильным. Очень точным был расчёт.

Но что-то сломалось, причём произошло это уже здесь, когда они только появились в охотничьем домике. Очень уж хорошо понимали друг друга рыжий и чернявый. Настолько хорошо, что и слов им никаких не нужно было, только взгляды, которыми передавалась недоступная Аббасу и потому весьма тревожная информация.

Аббас успокоился на время, войдя в приготовленную для него комнату и увидев мягкую кровать и белый махровый халат. Он обрадовался и размяк, почувствовав себя в тихой гавани. Взял в руки халат и вдруг представил себе притащившую его сюда журналистку, совсем голую, как тогда в ванне, когда он вошёл, чтобы сказать, что знает, куда надо бежать. И хотя до сих пор он никогда не думал об этой тощей козе, как о достойной внимания женщине, Аббас неожиданно испытал сильнейшее возбуждение.

Которое тут же и улетучилось, потому что на пороге без стука возник охранник Андрей.

— Очень извиняюсь, — произнёс Андрей, улыбнувшись напряжённо. — Небольшое изменение планов. Разобрать вещи не успели? Уезжаем. В другое место будем перебираться.

Что-то такое было в лице Андрея, какая-то странная деловитость, неясная неискренность натужной улыбки — будто бы на глазах спокойный и уверенный в себе человек, знающий и исполняющий свою работу, превратился в подчинённого чужой воле зомби. Аббас был человеком простым, не слишком образованным — незаконченный техникум советской торговли не в счёт, — но опасность он, прошедший через карабахскую бойню, чувствовал кожей.

Неправильным оказался расчёт. Неверным. Ошибка вышла.

— Ты меня продавать будешь? — спросил Аббас севшим голосом. — Или убивать?

— Ты это чего? — вроде сердито удивился Андрей, но в словах его чувствовалось не удивление, а прорвавшаяся досада. — Дурака не валяй. Кино смотрел? «Бриллиантовая рука»? Менять будем точку. В смысле — когти рвать. Ха-ха…

Но смех прозвучал неубедительно, и Аббас ощутил, как стало жарко лицу, а по спине поползли липкие струйки вонючего пота. Ноги ослабли, и он без сил опустился на кровать, придавив махровый халат, минуту назад символизировавший покой и блаженство.

— Не рассиживайся, — скомандовал Андрей, и в его голосе прорезался металл. — Давай, давай! Ножками! А то понесём.

Он цепко ухватил Аббаса за предплечье и дёрнул вверх.

— Погоди, — бормотал увлекаемый по лестнице Аббас, — погоди, я тут забыл… Мне тут надо…

Дженни уже сидела в джипе, и притиснутый к ней Аббас почувствовал тепло её тела, но вспыхнувшее наверху желание не вернулось, убитое на корню ожиданием смерти.

— Они нас везут убивать, — проговорил он шёпотом, когда джип тронулся вслед красным огням «Мерседеса».

Дженни дёрнулась и удивлённо взглянула на Аббаса. Сидящий рядом Андрей, перегнувшись, одной рукой успокаивающе похлопал Дженни по коленке, а второй больно сжал плечо Аббаса.

— Пургу не гони, — рявкнул он другим, настоящим, а не фальшивым, как в комнате наверху, голосом. — В армии паникёров к стенке в первую очередь ставят. В горы едем, в безопасное место. Понял, придурок?

От окрика Аббас испытал фантастическое чувство облегчения, смешанного со стыдом перед девушкой за свой страх, за исходящий от него резкий запах смертного пота и за то, что охранник Андрей его презирает.

Через опущенное стекло рядом с молчаливым водителем в машину врывался колючий ночной воздух. Джип шёл вплотную за «Мерседесом», огибая выбоины в асфальте. Вдоль трассы тянулись высокие голые деревья, потом они пропали, и начался серпантин.

Перед мостом через обрыв, на дне которого бурлила невидимая речка, «Мерседес» остановился, из него вышел Шамиль и прошёл до середины моста, светя фонариком, вернулся, махнул приглашающе рукой. За мостом машины резко свернули влево, на просёлок.

— Вот козлы, блядь! — злобно сказал Андрей. — Тыщу лет здесь живут — дорогу нормальную сделать не могут! Прошлый раз сюда ехали, сразу два колеса спустило. Мало того, что камни сплошные, так ещё и бутылок набросали… А говорят — вера пить не допускает. Если не допускает, откуда столько посуды?

Но на этот раз обошлось. Метров через триста джип остановился, отпустив «Мерседес» вперёд.

— Вылезайте, — сказал Андрей. — Дальше пешком прогуляемся. Тут недалеко. Чуть в горочку — и мы дома.

Втроём они подошли к железным воротам в сложенном из грубых камней заборе, Андрей вытащил из кармана ключи, поколдовал с замком. Ворота жалобно застонали, открываясь. Он пригнулся, насторожённо вглядываясь в темноту, пробормотал что-то невнятное, но явно ругательное.

В доме пахло старым деревом, въевшимся в стены дымом, козьей шерстью и пылью. Андрей включил фонарик, очертил круг, высветив вытертый до дыр ковёр на полу, полированный райкомовский стол для заседаний и две железные кровати с горами матрасов на панцирных сетках.

— Здесь будете спать, — сказал он. — Ночью. А днём вот туда. — Он махнул рукой в сторону люка в полу. — Чтобы от греха подальше. Еду вам Шамиль будет носить, воду там, ещё что понадобится… И на двор не показывайтесь ни под каким видом. Тут место тихое, но всякое может быть. Лучше, чтобы вас не видели. Света здесь нет, но вот там свечки лежат. И зажигалок штук пять. Ставни плотные, но всё же иллюминацию не устраивайте. Мобильники отдайте сюда. Если что нужно будет передать, в подвале труба идёт, вроде как от отопления, только лопнувшая. Постучите три раза — придёт Шамиль. Он рядышком. Что ещё?

— Тут холодно, — сказала стучащая зубами Дженни.

— Да, — согласился Андрей. — Что есть, то есть. Не Версаль. В подполе армейские одеяла. Штук десять. И матрасы вот. В принципе, недельку-другую перетерпеть можно. А там, глядишь, все и образуется. Чтоб не простыли, надо ноги и голову утеплять… Вот вам от Ларри Георгиевича.

Из полиэтиленового пакета Андрей вытряхнул на стол две мохнатые папахи, две сванки из валяной шерсти и связку полосатых пушистых носков.

Глава 23

Кумушки

«Умные из её женщин отвечают ей,

и сама она отвечает на слова свои».

Книга судей

Ленка была обычной бабой. И, как всякой бабе, ей в первую очередь хотелось не просто хорошей жизни, но ещё и признания высокого качества этой хорошей жизни всеми, кто знавал её в нищете и ничтожестве. Ей, законной жене премьера и будущего президента великой страны, до судорог было необходимо, чтобы именно сейчас рядом оказался кто-то из прошлой жизни, помнящий её рядовой девочкой из НИИ, мотавшейся по местным командировкам и колхозам, весело прыгавшей из одной кровати в другую, не из-за денег или блядства, а потому что было интересно и хотелось любви и чуда, поднимавшей спущенные петли на колготках и перебивавшейся от зарплаты до зарплаты, сидевшей на телефоне в первой фирме страны, куда её взяли по знакомству и по старой памяти, потому что когда-то один из отцов-основателей, вытаскивая из её волос жёсткие соломенные стержни, прочёл нараспев:

«Верка Вольная, коммунальная жёнка.

Так звал меня командир полка.

Я в ответ хохотала звонко,

упираясь руками в бока.

Я недаром на Украине

в семье кузнеца родилась.

Кто полюбит меня — не кинет.

Я бросала. И много раз».

Вот ведь какая странная штука — память. Сколько лет прошло, а такая ерунда — и помнится.

Более всего ей хотелось увидеть не Платона или Ларри, а Марию. Ленка никогда не испытывала к ней ни ненависти, ни вражды, хотя прижившееся в «Инфокаре» словечко «Кобра» было запущено именно ею.

Слово это вызвано к жизни страхом и подавляющим волю ощущением собственной стопроцентной зависимости от настроений и заморочек невысокой, худой, как жердь, брюнетки в неизменном чёрном платье, с обманчиво ласковым голосом и сигаретой в жёлтых от никотина пальцах.

После двухмесячной давности звонка, когда она сняла трубку в кабинете и услышала голос Марии, в котором прозвучало вполне естественное удивление, что именно она, Ленка, находится в квартире Федора Фёдоровича, отвечает на звонки, да ещё и является отныне его полноправной супругой, произошло очень многое. Жизнь переменилась до полной неузнаваемости. Да ещё и муж запретил категорически поддерживать контакты с «этими» из «Инфокара».

Кстати, о муже. Его головокружительный карьерный взлёт Ленка воспринимала с нескрываемой радостью. Но не оттого, что стала сначала женой замминистра внутренних дел, потом — министершей, потом премьершей и почти одновременно президентшей (хоть и и.о.), а потому, что вроде бы появилось противоядие против сладкой инфокаровской отравы, сковывавшей волю и лишавшей будущего.

Но чем больше проходило времени, тем чаще ей казалось, что противоядие не сработало. Малозаметная трещина в их отношениях, образовавшаяся в первые послеинфокаровские месяцы, ширилась — муж с каждым днём всё больше отдалялся, уходил в себя. Он появлялся по вечерам в огромной, не по потребности, а по статусу, загородной резиденции, сбрасывал на руки ждущей прислуге кожаный плащ, торопливо выслушивал просителей и подчинённых, раболепно ожидавших аудиенции, сперва застенчиво, а затем в открытую вытягивал изрядную дозу коньяка и устраивался перед телевизором, переключаясь с одного спортивного канала на другой. Топтуна, который в это время принимал телефонные звонки, к себе не допускал. Ленку — тоже.

Ещё секунду назад на экране метались испанские футболисты, стремясь сравнять счёт, а теперь уже два огромных негра наносили друг другу зубодробительные удары. Потом стройные пловчихи синхронно задирали вверх ноги. И снова футбол.

Ни разу Ленке и в голову не могло придти, что она вышла замуж за любителя спортивных зрелищ.

Как-то, потеряв терпение, она встала перед ним, загородив экран.

— Что происходит? — спросила Ленка. — Что с тобой происходит?

— Я отдыхаю после работы, — сквозь зубы процедил Федор Фёдорович. — У меня тяжёлая работа. Не мешай.

Она выбежала, пряча лицо.

Утром муж вскакивал, в глазах обнаруживался прежний стальной блеск, бежал в бассейн, до третьего пота выжимал рукоятки тренажёра, принимал душ и садился завтракать — с овсяной кашей, блюдцем кураги и земляники, чашкой зелёного чая. Когда же появлялся адъютант и с еле слышным шёпотом протягивал ему телефон, муж менялся на глазах.

Лицо становилось бледным, он брал трубку и говорил:

— Слушаю.

Однажды Ленка спросила:

— Тебе трудно?

Он ответил с неожиданной искренностью, не бывшей между ними уже давно:

— Я никогда не мог представить себе, что это такой кошмар.

— Но ты же служишь.

— Кому? — горько спросил он.

— Ну… Стране… России.

— Я не знаю, что это, — признался Федор Фёдорович. — Я не знаю, что ей нужно. А те, кто знают, — не говорят.

Он, притянув к себе, взлохматил ей волосы. Но тут вошёл адъютант, и всё закончилось, не начавшись.

Ленка как-то чуть было не сказала мужу: «Брось все, это не твоё», но вовремя спохватилась. Не потому даже, что с этой работы не уходят просто так. А потому, что вспомнила, как в точности эти же слова были сказаны ею Серёжке Терьяну перед роковой поездкой в Питер. Какая-то большая беда придвинулась совсем вплотную, и называть её по имени было страшно.

Тем более важно стало для Ленки увидеть хоть кого-то из прошлого, получить подпитку и поддержку.

Она не могла сама позвонить Марии. Но круг её пристрастий был известен. И Ленка решила появляться в местах, где Мария бывает чаще всего. Вот так и получилось, что они встретились.

Шеф протокола и начальник Федеральной службы охраны наперебой требовали, чтобы Елена Леонидовна загодя сообщала о культурных и иных объектах, которые намерена посетить. Потому что необходимо выявить круг возможного общения, заблаговременно выслать группу охраны… Приготовиться и подготовить что положено.

Когда Ленка в первый раз сказала, что хотела бы пообедать в ресторане «Пушкин», расстарались на славу. В дверь она вошла через коридор из кремлёвских охранников, оттеснивших обалдевшего швейцара в ливрее. Перекрытая бравыми людьми в штатском лестница оказалась пуста, а третий этаж, куда Ленку сопроводил ещё один страж, загодя очистили от публики. Ленка разозлилась, меню смотреть не стала. Спросила чашку чая, просидела над ней с полчаса и ушла, решив пожаловаться мужу.

— А что это тебя в «Пушкин» потянуло? — подозрительно спросил Эф Эф. — И потом. Существует установленный порядок. Его никто изменить не может, даже я. Люди отвечают за своё дело.

— То-то они пол-Москвы перекрывают, когда начальство едет, — парировала Ленка. — Я вроде не слышала, чтобы за это кто-нибудь ответил. Понимаю, конечно, ты меня из дворняжек взял, в высоких материях не очень разбираюсь… Только все ужас как противно. Ты прямо как Брежнев, только молодой…

Федор Фёдорович покраснел от гнева, но сдержался.

— Ты и вправду пока ещё мало в чём разбираешься, — сказал он. — Давай договоримся. Ты считаешь, что мне нужна мишура? Сейчас решается исключительно серьёзная задача будущего государственного устройства. Чтобы она решилась успешно, по десяти, двадцати, по сотне позиций должен быть достигнут успех. А чтобы все провалить, достаточно одного дурацкого промаха. В том числе и по обеспечению безопасности.

— Я ведь сказала, что мало в чём разбираюсь. В том числе и в дурацкой благотворительности, которой ты меня заставил заниматься. Я только хочу сказать, что либо я должна сидеть здесь, в Горках, взаперти, либо давай думать, как я могу нормально бывать, где мне хочется. Без вселенского шмона и зачистки ресторана. В конце концов, если уж речь идёт о вселенских проблемах, ты своим охранникам на все сто доверяешь? Почему я им должна за сутки сообщать, куда хочу поехать? Их же целая армия. Пусть будут человека два, но надёжных, сядут, скажем, за соседним столиком, возьмут кофе и делают своё дело, за которое отвечают. И люди, между прочим, раздражаться не будут. Вот, скажут, мы тут зашли перекусить, а за соседним столиком супруга самого большого начальника спокойно и демократично чай пьёт. Так можно? Потому что если нет, то я больше из дома ни ногой! И ни в какие детские дома не поеду, гори они огнём, всё равно никто ничего сделать не может. Сплошная показуха.

Ленка никогда не думала, что ключевая, по инфокаровским меркам, должность советника, на которой Федор Фёдорович верой и правдой отпахал не один год, наложила на него неизгладимый отпечаток, раз и навсегда отбив навык принятия самостоятельных решений. На своём высоком посту он уже никому советовать не мог, мог только приказывать. А это у бывшего полковника получалось не так чтобы очень. Поэтому он и не приказывал, а все ещё советовал, но облекал это в промежуточную форму поручения.

Понятно, что подобный стиль общения у людей, привыкших к железной государственной дисциплине, вряд ли найдёт понимание, но пока холопы лишь недоуменно перешёптывались за спиной.

Как-то Ленка включила телевизор. Там показывали старый фильм «Член правительства», и замшелый враг народа зловещим шёпотом говорил Вере Марецкой:

— А там тебе придётся формулировать в письменном виде. Ты знаешь, что такое — формулировать в письменном виде?

И Ленке стало жалко мужа, взвалившего на неприспособленного себя неизвестную ей, но фантастически тяжёлую ношу.

Скорее всего, он в очередной раз нечто посоветовал или поручил, потому что ситуация с охраной резко изменилась. Людей больше не разгоняли, шоу с живыми коридорами не устраивали, а дали Ленке четверых в сопровождение. Двое минут за пятнадцать оказывались на объекте, все готовили к её появлению, а другие двое провожали до столика и тихо удалялись на приличное расстояние, чтобы не мозолить глаза, но быть наготове.

Выиграв этот раунд, Ленка выждала приличное время и сменила точку дислокации. Вместо осточертевшего и ей, и охране «Пушкина», и так уже сверх всякой меры прославленного журналистами в качестве любимого ресторана супруги и. о. первого человека государства, она переместилась на Чистые Пруды. Помимо известного нам ресторана «Ностальжи», там имелось ещё одно место, где Мария появлялась более или менее регулярно, — церковь Федора Стратилата в Архангельском переулке. Её Мария, среди многих в «Инфокаре» обратившихся в православие, выделяла особо.

Расписание было приблизительно известно. Суббота, никогда не почитаемая «Инфокаром» в качестве выходного дня, мало чем отличалась от понедельника, и в восемь тридцать раскрашенный и надушённый секретариат уже сидел на рабочих местах, привычно сражаясь с раскалёнными телефонами.

Мария же возникала в конторе не раньше одиннадцати, вся в чёрном, в длинной юбке по щиколотку и без следа макияжа. Дедуктивный метод Холмса уверенно подсказывал, что Мария была на литургии.

Двое охранников оставались снаружи, а ещё двое заходили с Ленкой в храм, рядом не вставали, но зорко смотрели по сторонам, неловко крестились, чтобы не слишком выделяться. Они и не выделялись, потому что на Антиохийское подворье люди забредали разные, и некоторые тоже с охраной.

В церкви Ленка плотно заворачивалась в чёрный шарф, прикрываясь от любопытных взглядов, и оглядывала присутствующих. Марию она засекла во время второго визита, убедилась, что та тоже увидела и её, и охрану.

Мария, заметив, что Ленка провожает её взглядом, подошла к свечному ящику, задержалась на мгновение, потом вернулась на место и более не оборачивалась.

В следующую субботу, минут за пятнадцать до начала службы, Ленка остановилась у свечного ящика, взяла несколько листков бумаги, неумело изобразила наверху восьмиконечные православные кресты и стала вписывать имена — за здравие рабов Божиих Платона и Федора, за упокоение рабов Божиих Сергея и Виктора.

— Серёжка с Витькой крещены не были, — раздался шёпот слева. — Здесь за них записку подавать нельзя. Это в другой церкви, у святого Уара. Конверт забери. Там всё написано. Как звонить — сама разберёшься.

В узком коричневом конверте обнаружились сим-карта от мобильного телефона и аккуратно напечатанный на пишущей машинке номер.

Прямо из церкви Ленка направилась в «Ностальжи», заказала клубнику и чай, удостоверилась, что сопровождающие заняли свои места, кивнула, зашла в туалет, вставила в мобильник новую карту и набрала номер.

Мария ответила немедленно.

— Ну что, Ленка Леонидовна, — сказала она, и Ленке, возможно, впервые за последние месяцы, стало тепло и радостно, — что, ходишь по известным местам? Соскучилась по человеческому общению? Или решила пофорсить? А? Наверное, всё же решила пофорсить… Я ведь как была стервой, так стервой и осталась… Зачем приходила?

— Просто так, — ответила Ленка, в очередной раз убедившись, что Мария как была стервой, так и осталась. — Могла бы и не приходить.

— Ну уж раз пришла… Встречи у нас с тобой, чтобы с глазу на глаз, точно не получится. Наши мальчики посмотрели кругом. Тебя пасут так, что не пробиться. Причём не только твоя охрана, но и какие-то другие. Две машины стоят на выезде на бульвар, ещё одна в Кривоколенном. С этого телефона никому больше не звони, только на мой номер. Поняла? Тебе привет от человеческого детёныша, от нашего Маугли. И ещё от Шер Хана. Помнишь? Супругу твоему они кланяются. Вот что просят передать. Слышишь меня?

— Слышу.

— Тот, которого искали… Из-за московских событий… Поняла? Они знают, где он. Есть достоверная информация, кто все это устроил. Мужу скажешь — все эти дела организовал Батя.

— Чей батя?

— Это неважно. Передай мужу, он поймёт. Его по-всякому будут стараться в это дело замазать. Так и скажи. Если у него есть хоть один надёжный человек, которому он может доверять на сто процентов, позвони по вот этому телефону и скажи — дескать, из спортклуба, подтверждаем резервацию на сегодня на такое-то время. Потом передай этот телефон, и пусть меня ровно через двадцать четыре часа наберут с этой карточки, по которой ты сейчас звонишь. А в следующую субботу опять приходи в храм, я тебе принесу новую карточку. Поняла?

— Да.

— Ну а вообще как тебе? — в голосе Марии послышалась сочувственная нотка. — Шапка Мономаха не давит?

— Давит, — призналась Ленка и неожиданно для себя всхлипнула. — Я же на это не подписывалась. Я ведь за него просто так пошла, когда он все бросил и оказался на улице. А сейчас все так… ужасно… Он так изменился. Пьёт, телик всё время смотрит, спорт какой-то вонючий. Все его обманывают, он мучается жутко… Чемоданчик этот дурацкий за ним таскают всё время. Он сейчас совсем другой, ты бы и не узнала, если бы встретила. Я за него так боюсь…

— Теперь уж, милая, все. В здоровье и в болезни, в радости и в горести, и пока смерть не разлучит… Ты держись. Мэтр за тебя переживает, все спрашивает — как ты там. Я уж его не буду расстраивать, а?

— Не надо. Послушай… Мы ведь ещё соберёмся, все вместе?

— Обязательно. Как мэтр говорит — сто процентов. Шампусика выпьем. Ну, все. Пока. Карточку вынь из телефона и убери в надёжное место.

Когда Ленка вернулась за столик с остывающим чаем, охранник положил перед ней записку.

— Звонили вот. А у вас телефон не отвечал. Дайте проверю.

Глава 24

Передача данных

«Умы бывают трёх видов:

один все постигает сам;

другой может понять то, что постиг первый;

третий — сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может».

Никколо Макиавелли

— Мне позвонили, — сказала Ленка. — Тебе большой привет.

— Оттуда? — поинтересовался Федор Фёдорович, не отрываясь от спортивного канала. — Кто?

— Мария.

Эф Эф с трудом выбрался из кресла, прибавил звук, присел рядом с Ленкой на диван.

— Я тебя предупреждал, — прошептал он ей на ухо, — с этими людьми — никаких контактов. Как она тебя нашла?

— Это не она. Это я.

Муж встал, прошёлся по комнате и повернулся к дивану. Ленка поняла, что он еле сдерживается и сейчас будет скандал.

— Я тащу на себе, — произнёс Федор Фёдорович спокойным, но предвещающим грозу голосом, — колоссальный груз. Огромный. Я нахожусь на чрезвычайно ответственной работе. Я тебе говорил, Елена, что для успеха необходимо добиться положительного результата по сотне позиций. Для провала же достаточно поражения хотя бы в одной точке. От тебя требовалось не так уж много. Всего лишь не лезть в мои дела и полностью исключить всякое общение с бывшими знакомыми. Ты, однако, сочла возможным пренебречь моим прямым указанием. В связи с этим возникает вопрос. Могу ли я рассчитывать на тебя, или дело обстоит совершенно по-другому?

— Ну и что ты думаешь?

— Я не имею права об этом думать. Просто не имею права. Я хочу, чтобы ты поняла. В ближайшее время начнут происходить события, которые… Даже я, при всём своём сегодняшнем высоком положении, не только не имею права принимать по этому поводу решений… Меня и к обсуждению-то допускают не всегда. Потому что подобный уровень связан с жесточайшей централизацией и находится очень-очень высоко. Ленка, я всю жизнь, последние годы точно, хотел от этого уйти. Я мечтал о том, чтобы стать тихим и свободным человеком, решать только за себя, говорить за себя, когда нужно. Но я понял, что это невозможно. Если хочешь знать, меня в этом окончательно именно наш Маугли убедил. Когда я увидел, что наши мальчики сделали со своей жизнью, я осознал окончательно, что все безнадёжно. Если хочешь быть по-настоящему свободным, надо иметь немножко денег, уехать на остров в южных морях, построить домик с окнами на четыре стороны света, чтобы видеть закат и рассвет, ловить по утрам рыбу, сидеть в качалке на веранде, пить кокосовое молоко да раз во сколько-то лет выбирать местного шерифа, который отвечает за отлов пьяниц и хулиганов. Такого, со звездой и кольтом на поясе…

— А что мешает? Денег нет?

Эф Эф присел на подоконник и скрестил руки на груди.

— Совершенно другое. Так же, как наши приятели, я уже не могу повернуть. Жизнь сложилась. Гири на ногах, тяжёлые гири… Гири обязательств и обещаний. Хотел бы уйти — да не могу. И не смогу никогда. Помнишь, как у Брэдбери — человек раздавил бабочку, и судьбы мира пошли по другому пути. Так и сейчас. Я уже раздавил бабочку. Не сегодня, не сейчас — давно. Она у меня к ботинку прилипла, раздавленная, а я заметил это только сейчас.

— Ты интересно сказал… Про бабочку. Я потом напомню. Ну так что?

— О вашем контакте, — сказал Федор Фёдорович, — я должен доложить.

— Ты? Президент?

— Я ещё не президент. Но это ничего не меняет.

— И что будет?

— Не знаю.

— У тебя есть начальники, — медленно сказала Ленка. — У тебя есть начальники? У тебя? И ты им, этим, неизвестно кому, собираешься про меня, про твою жену, доложить? Так ты сказал? И они тебе объяснят, как со мной надо обойтись из-за того, что я встретилась со старой подружкой? Я правильно поняла?

— Ты поняла правильно.

— Ага… Ну, в тюрьму меня за это не посадят. Уголовку по коммерции, как Гусинскому, не пришьют. Наркотики тоже подбрасывать не станут. Как же меня накажут за такое страшное преступление?

— А тебя не тронут. Кому ты, кроме меня, нужна? Накажут — меня.

— Очень интересно… А если не доложишь?

— Невозможно.

— Я тебе сейчас скажу одну штуку, — прошептала Ленка, нагнувшись к уху мужа. — А ты сам решишь — надо докладывать или лучше погодить. Ты ведь её знаешь — она просто так не болтает. Слушай. Ребята знают, где тип, которого ищут за московские взрывы. Судя по всему, он отсиживается на Кавказе. Платон просил передать, что тебя будут пытаться втянуть, а человек этот ни при чём, потому что все устроил батя. Он так и велел передать — батя все устроил. Понимаешь что-нибудь?

Лицо у Федора Фёдоровича сделалось непроницаемым, на челюстях заходили желваки. Он встал и направился к бару. Ленка с тревогой посмотрела вслед и громко вздохнула.

— Опять. В жизни подумать не могла, что столкнусь с такой проблемой. Ну сколько можно пить? И спорт дурацкий… Ты раньше ни футбол, ни хоккей не смотрел…

Федор Фёдорович вернулся с полным стаканом.

— В то, что будешь женой президента, тебе раньше тоже не очень-то и верилось. Я тебе уже говорил, Ленка, что груз сейчас на мне совершенно невыносимый. Был бы я какой-нибудь Наполеон, мне бы на всё было наплевать. А тут не могу, понимаешь, избавиться от… Чёрт его знает, как сказать… От того, что мешает. Вот и футбол смотрю, чтобы больше ни о чём не думать. Потому что стоит подумать, как у меня внутри, вот тут, — он показал под сердце, — будто бы чугунные шары ворочаются. И от этого дух перехватывает, как когда посмотришь с большой высоты вниз. И страшно, и завораживает, и хочется сделать шаг, чтобы полететь, а на ногах — груз…

— А про бабочку почему вспомнил?

— А я знаю, когда её раздавил. Мне тогда было шестнадцать… «Подвиг разведчика», «И один в поле воин»… Потом, много лет спустя, подумал — и почудилось, что я её только для себя раздавил. Что от этого поменялась только моя жизнь. А оказалось — нет. Много чего поменялось, и ещё изменится. Иногда думаю — если бы я сейчас умер, был бы самым счастливым человеком на земле…

Ленка обхватила его голову руками, подтянула к своей груди. Из наклонившегося стакана на юбку и белый ковёр потёк коньяк.

— Не смей так говорить, — жалобно попросила она. — И думать не смей. Пусть будет, что будет, лишь бы мы были вместе. Там, в южных морях. Или где хочешь, только вместе…

— Рядом, может, и будем, — тихо произнёс Федор Фёдорович. — А вот вместе — это вряд ли… Что ещё сказала?

— Спросила, есть ли у тебя надёжный человек. Совсем надёжный. Если есть, я должна позвонить. А ровно через двадцать четыре часа пусть звонит он.

— Карточку она дала?

— Она. Есть у тебя такой человек?

— Я должен подумать. Скажи — пусть чай принесут в кабинет.

Через несколько минут Ленка услышала, как в замке повернулся ключ.

Глава 25

Товарищи по оружию

«Мы заключили союз со смертию и с преисподнею сделали договор:

когда всепоражающий бич будет проходить, он не дойдёт до нас, —

потому что ложь сделали мы убежищем для себя,

и обманом прикроем себя».

Книга Исайи

— Ну и как он? — встревоженно спросил Федор Фёдорович.

— Вы знаете, Федор Фёдорович, нормально, — ответил со всей искренностью Игорь, встреченный когда-то в вестибюле Большого театра, за перекуром. — Совершенно нормально. Мы, в общем-то, в курсе были, только деталей не знали. Так что вам спасибо большое за информацию. И не переживайте так… Ничего особо ужасного ваша супруга не совершила. Пусть только впредь ведёт себя аккуратнее.

— Скажите, Игорь, то, что она мне сообщила — правда? Действительно, Батя?

— Разберёмся. Понимаете, Федор Фёдорович, дело совершенно не в этом. Как учит мой шеф, главное — не копаться в прошлом, а использовать вновь приобретённые сведения для выработки правильной линии поведения на будущее. Для этого нам кое-чего не хватает. Маловато, так сказать, данных. Мы посоветовались и подумали, что вам надо бы связаться с одним вашим коллегой в Питере. Тут имеется вот какое соображение. Судя по тому, что с Еленой Леонидовной установили контакт, вам лично они доверяют. Но остерегаются посторонних, потому что чуют неладное. Совсем незнакомого человека к ним на переговоры посылать нельзя, даже по телефону. Свернутся, закуклятся, концов не найдём. У вас там был такой — Илья Игоревич, он с одним из них работал, и его они знают лично. Если, он с госпожой Марией побеседует, это никого не насторожит.

— А про Илью откуда знаете?

Игорь картинно развёл руками.

— Федор Фёдорович, дорогой! У вас теперь, конечно, заботы государственные, но первую профессию забывать не стоит… Вызовите его сюда. У вас местечко в администрации вакантное есть, предложите ему — вот и будет благовидный предлог. Что ему там, в Балтийском пароходстве, отсиживаться? Позвоните прямо сейчас. Вот его телефончики, он вполне на следующий рейс успеет. И тогда пусть Елена Леонидовна набирает свою бывшую начальницу. Аккурат через двадцать четыре часа у нас будет полная информация. Тогда уж и начнём соображать, как жить дальше.

— Скажите, Игорь, — неожиданно просительным голосом произнёс Федор Фёдорович, — а как бы так устроить, чтобы я с вашим шефом встретился. Мне бы очень хотелось обсудить ситуацию. Считайте это личной просьбой. Мы же как поговорили один раз, так больше и не виделись. Я не жалуюсь, не плачусь, но мне временами бывает непросто.

Игорь снова изобразил широкое разведение рук.

— Федор Фёдорович, вы же знаете, как он занят. Много работает. Сейчас вот затеял писать вроде как воспоминания. Мемуар. Конечно, для будущего президента России он время найдёт, но хотелось бы предварительно понимать, о чём пойдёт речь. Не для того, чтобы соглашаться или не соглашаться, нет… А чтобы понять, сколько времени понадобится на встречу. У него ведь и здоровье не так чтобы очень, сами видели. Только на китайском снадобье и держится.

— Меня начинает серьёзно беспокоить ситуация со взрывами. Когда я у него был — по вашему приглашению, — он сказал одну вещь. Я не обратил внимания, но запомнил, и сейчас она мне не даёт покоя. Он что-то сказал про теорию меньшего зла. Вот теперь, в связи с вновь вскрывшимися фактами, я и думаю… Взрывы… Восточная Группа… А если взрывы и я к ним в придачу — это и есть по сравнению с Восточной Группой меньшее зло? Игорь, меня не следует использовать втёмную. Школа — та же. Я должен понимать.

Игорь не то чтобы рассмеялся. Он улыбнулся широко и с сожалением.

— Вы, Федор Фёдорович, неправильно понимаете. Извините. Во всяком большом деле есть то, что лежит на поверхности. Тот, кто пытается под эту поверхность проникнуть, идёт на риск. Это как раз то, чем вы сейчас занимаетесь. Риск подобного рода есть штука бессмысленная и бесполезная. Потому что это неокупаемый риск, так сказать, риск ради риска. Под Челябинском есть озеро. Называется Ишимка. По преданию, там Емельян Пугачёв утопил золото. Золото тяжёлое и поверху, как вы понимаете, в отличие от прочих субстанций, не плавает. Многие ныряют и ничего не находят. Потому что в этом озере двойное дно. Там посередине воды — двухметровый слой ила. Люди думают, что это настоящее дно, покувыркаются немного и вылезают наверх, все синего цвета. Так вот. Некоторые, знающие про ил, пытаются под него поднырнуть. Проблема в том, что дырку туда найти можно, если повезёт. А вот дырку обратно потом обнаружить никак не получается. И все, кто подныривал, там и оставались. Потому что, если возвращаться к началу нашего разговора, помимо того, что лежит на поверхности, есть некий символ. Вот тот, кто рискнёт раскрыть символ, идёт на окупаемый риск. Десятикратно окупаемый, если не больше. Но мы с вами, Федор Фёдорович, этими опасными глупостями занижаться не будем. Я вам скажу сейчас одну вещь, но только вам. Услышите и забудете. У шефа есть старый знакомый. Много лет знакомы. Встречались, правда, всего два раза. Так вот, недавно он заехал к шефу и задал похожий вопрос — не вы ли, говорит, взорвали дома с вашими собственными гражданами, чтобы проложить Федору Фёдоровичу дорогу в президенты России? Знаете, что шеф ответил?

— Что?

— Он лишь сказал — вот человек, стал исполняющим обязанности президента. Под ним невиданный административный ресурс, все олигархи под него легли и собственными капиталами мостят ему дорогу, потому что от предыдущей белой моли устали до предела. Вам не кажется, говорит Старик, что взрывы домов с собственными спящими гражданами в этой ситуации есть явное излишество? Не говоря уже о моральных издержках.

— Ну и что гость?

— Впал в недоумение. В нём же и уехал. Но дурацких, извините, вопросов больше не задавал.

— Ишимка, — сказал Федор Фёдорович. — Проговорились вы, Игорь. Ишимка. Значит, ответ глубже лежит. Под первым дном.

— О! — ответил Игорь. — Слова профессионального человека. И вот тут мы с вами снова дружно вспоминаем Оскара Уайльда. «И тот, кто раскрывает символ, идёт на риск». Не надо, уважаемый Федор Фёдорович, не надо. Это уже не наше дело. Вам ведь, насколько мне известно, была сообщена начальная точка траектории. А также конечная. Способ перехода из пункта А в пункт Б с вами не обсуждался. Со мной, чтобы вам не было обидно, тоже. Просто я с шефом уже лет двенадцать, и кое какие вещи научился ощущать.

— Но если это не для президентских выборов — то зачем?

Игорь вздохнул.

— Все. Поехали по второму кругу. Федор Фёдорович, дорогой вы мой исполняющий обязанности! Ну зачем вы все усложняете, ищете второе дно? Вам же ваши приятели русским языком объяснили — Батина затея, от начала и до конца. Ладно, мне вы не верите. Но им же должны верить, несмотря на возможные антагонистические противоречия в будущем. Пошлите туда человека, пусть встретится и поговорит. Вернётся, объяснит, тогда и будем решать, как быть. Тогда милости прошу в гости, потому что полностью обозначится тема для беседы. А просто так время тратить, чтобы вытирать, извините, сопли и слюни будущему президенту великой России, — ну это уж просто ни себя, ни окружающих не уважать…

— Хорошо. Предположим. Если у вас есть хоть какое-то разумное объяснение, на кой чёрт Бате понадобились эти фейерверки, я сейчас ни на чём настаивать не буду. Пошлю Илью на Кавказ.

— Вы меня, Федор Фёдорович, утомили донельзя… У меня, если угодно, есть сто пятьдесят объяснений.

— Начните с первого.

— А вот и не начну. Не потому, что блефую, а потому, что уважаю ваши интеллектуальные возможности, несмотря на состояние той бутылки у камина и очевидную нервозность. Я сейчас две минуты помолчу, а вы сформулируете первую гипотезу самостоятельно. Забудьте, что вы без пяти минут президент. Тряхните боевым прошлым. Не забыли ещё, как это делается?

— Значит так, — произнёс Федор Фёдорович, напрягшись. — Батя. При его возможностях, он, естественно, информацию о грядущих переменах в руководстве страны получил одним из первых. После Ельцина он в своём кресле усидел только чудом, второй раз переживать подобное никому не хочется. Пару раз он у меня уже был, в глаза заглядывал. В результате. Он устраивает взрывы — я начинаю войну в Чечне. Дальше такая логика. Проходят выборы, он появляется, в глаза уже не заглядывает, а объясняет все в открытую. Получается, что он меня президентом сделал.

— Ну вот! А вы ещё от шефа каких-то утешений ожидаете. Сами все и сообразили.

— Я ещё ничего не сообразил, Игорь. Вы не забыли, что у нас в запасе осталось сто сорок девять объяснений? Давайте перейдём к следующему.

Игорь снова вздохнул, теперь с раздражением, но покорно.

— Валяйте.

— Уровень — не его. Понимаете? Не его уровень. У Бати задачка простая. Сохранить кабинет в Кремле, да в Белом Доме, да ещё приёмную в администрации, да на Лубянке, где он ещё появляется. Дачу. Службу свою, которая ему в рот смотрит. Джип под задницей. Больше ему ничего в этой жизни не надо, только регулярный доступ к телу и очередное воинское звание. Он у нас сейчас генерал-лейтенант? Значит, будет генерал-полковник, потом генерал армии. Собственной. Потом мемуары напишет, на встречах с ветеранами органов в президиуме будет сидеть. Для этого не надо взрывать дома. Поскольку по жизни он — полный придурок и скотина, ему всего лишь надо убедительно засвидетельствовать свою пригодность. А для этого есть миллион возможностей. Еду по трассе, вдруг впереди появляется человек с автоматом, Батя меня прикрывает своим телом, стрелка тут же в клочья разносят его орлы — и пожалуйста. Я ему на всю жизнь обязан. Элементарная штука, из учебника. Гиммлер для фюрера как раз такое проделывал. Вот это Батин уровень. Выше — это не он. Если дома не чеченцы взорвали, а Батя, то он получил приказ. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю вашу мысль, Федор Фёдорович, и с искренним уважением отмечаю тот факт, что рассуждаете вы исключительно логично и последовательно. С верным учётом психологических особенностей персонажа. Однако здесь у вас имеет место быть неверное предположение. Чтобы наш с вами Батя получил и исполнил чей-то приказ, в наличии должен быть человек, отдавший его. Следовательно, без такого человека данная гипотеза нежизнеспособна. Я правильно понимаю, что в качестве личности, могущей отдать подобный приказ, вы рассматриваете моего шефа? Больше вроде бы некому. Если исключить вас лично.

— Например.

— В этом случае гипотезу надлежит сохранить, но в архиве, исключительно как свидетельство того, что вы, Федор Фёдорович, досконально изучили все возможные варианты. Вам с моим шефом довелось беседовать несколько часов, и до этого вы много слышали о нём, так что никаких сомнений относительно того, что он может снизойти до общения с таким экземпляром, как Батя, у вас быть не должно. Не правда ли?

— Вероятно, — осторожно ответил Федор Фёдорович.

— Вот. Именно этого ответа я от вас и ожидал. А чтобы рассеять последние сомнения и выйти, наконец-то, на правильную информацию, я и предлагаю вам незамедлительно вызвать в Москву Илью Игоревича и поручить связаться с вашими старыми приятелями. Что мы с вами будем гадать на кофейной гуще?

Федор Фёдорович испытующе посмотрел на Игоря.

— Илья, — сказал Эф Эф, когда его соединили с Санкт-Петербургом, — это я. Здравствуй. Ты мне нужен. Срочно вылетай. Прямо сейчас.

Глава 26

Илюша в игре

«Истинная дружба крайне редка в этом мире, в особенности между равными; а между тем, она более всего прославлялась.

Если такая высокая дружба существует, то только между высшим и низшим, потому что благосостояние одного зависит от другого».

Фрэнсис Бэкон

— Ларри Георгиевич, — с неизменной гордостью сообщил Андрей, показывая рукой вправо и влево от машины, — лично посадил. Приехал, посмотрел — как-то, говорит, голо все. Позвонил в Москву, привезли самолётом голубые ёлки. Взял лопату, лично сажал — никому не доверил. Нравится?

— Нравится, — ответил Илья Игоревич, оглядываясь. — Днём, наверное, красиво. Сейчас-то не разглядишь.

— Вообще у нас стоят прожекторы, чтобы ночью тоже было красиво. Только Чубайс, сука рыжая, свет вырубил — говорят, что республика за электричество не платит. В доме свет, конечно, есть, генераторов понаставлено ужас сколько. Но на прожекторы Ларри Георгиевич напряжение подавать запретил, чтобы население не раздражалось. Платон Михайлович Чубайсу уже звонил, кричал на него и требовал немедленно включить рубильник. Вроде даже схему какую-то финансовую разработал…

— «Мельницу», что ли?

— Ну, это нам никак неизвестно. Может, мельницу. Может, мыльницу. Вам сюда, Илья Игоревич. Проходите, устраивайтесь. Сейчас шефы подойдут. Чайку с дороги не желаете?

От чая Илья Игоревич отказался, опустился в кресло и стал с интересом рассматривать развешанные по стенам рога и шкуры. От звонка бывшего коллеги и нынешнего работодателя до настоящей минуты прошло около трёх суток.

Неприятности у него начались вскоре после старой питерской истории с Сергеем Терьяном, присланным разобраться с проворовавшимся директором инфокаровского филиала Еропкиным.

К привезённой Терьяном письменной рекомендации Федора Фёдоровича Илья Игоревич отнёсся серьёзно, в помощь Терьяну подключил весь свой наличный ресурс. Теперь, задним числом, он понимал всю непрофессиональность и неосторожность своего тогдашнего поведения.

Когда у Терьяна внаглую выкрали невесту, уверенность Ильи Игоревича в безусловной причастности Еропкина к случившемуся заставила его забыть про элементарные юридические нормы. Ничего особенного в этом не было, всё делалось в старых традициях Конторы. Но обычно Контора прикрывала. А тут произошло необычное.

Еропкин вернулся на прежнее рабочее место на белом коне, демонстративно связался с прокурором города и сообщил врастяжку:

— Короче так, господин прокурор. Тут в отношении меня всякие беззакония были совершены, понима-а-ешь, и сейчас ещё продолжаются. Я заявленьице вам подошлю, вы уж разберитесь. Не те, понима-а-ешь, времена, чтобы органы нашей безопасности могли безнаказанно травить честных предпринимателей. Вы моё заявленьице в копии получите, уж не взыщите, а оригинал я в Москву отправил, генеральному прокурору. Для надлежащего контроля.

Скорость, с которой прокуратура отреагировала на звонок честного предпринимателя, сама по себе предвещала Илье Игоревичу печальную судьбу. Меньше чем за неделю он получил сразу два уголовных дела: одно за превышение служебных полномочий, а второе, совсем уж непонятное, — за попытку сокрытия улик, могущих оказать влияние на расследование уголовного дела касательно исчезновения гражданки Левиковой. Первое обвинение, впрочем, тоже было не очень понятным.

А теперь информация для тех, кто не в курсе.

В идейную преданность сотрудников органов сейчас, в жестокий век чистогана, верят мало. В их способность работать за сто пятьдесят долларов в месяц, не беря взяток и не продаваясь на корню, не верят совсем. Поэтому и был неким умным человеком придуман надёжный способ обеспечить лояльность и бескорыстие.

Берём отдельно взятого сотрудника. Ловим на чем-нибудь. Возбуждаем уголовное дело. Потом приостанавливаем, потому что своя рука — владыка. Но приостановить дело — вовсе не значит закрыть. И как только сотрудник позволит себе лишнее, дело можно открыть заново.

Сотрудник, если он не полный дурак, а таких и не держат, это прекрасно понимает, поэтому не только не позволяет себе лишнего, но и насчёт прибавки к жалованью не заикается, что в условиях жёсткой финансовой дисциплины есть вещь чрезвычайно полезная.

Любопытно также, что дурацкое словосочетание «работать не за страх, а за совесть» совершенно никакого отношения к реальной жизни не имеет. Вы бы, господа, сперва посмотрели, что значит — работать за страх, а потом бы уже рассуждали насчёт совести.

Можно было бы предполагать, что и с Ильёй Игоревичем решили поиграть в эту интересную игру. Только вот не складывалось. Сразу по нескольким каналам к нему пришла информация, что дело затеялось нешуточное, что увольнение гарантировано. И это ещё самый благоприятный исход. А вообще надо ожидать справедливого и беспристрастного суда по целому набору статей.

За Еропкиным стоял прямо-таки удивительный букет сволочей. Поддержка, которой гад пользовался в Москве, была из ряда вон.

С арифметикой Илья Игоревич обходился неплохо, два и два сложил тут же. Только удивился, почему втравивший его в эту историю Федор Фёдорович ни разу и не позвонил. Пусть не розой и не гладиолусом, но уж скромным левкоем в этом самом букете он был…

Пришлось звонить самому. Дозвонился, впрочем, с первого раза.

— Здоровье как? — мрачно спросил Федор Фёдорович. — Там же плохо? Хоть сказал бы, в какой больнице лежишь. Я прилечу послезавтра. Дня через четыре, в крайнем случае. Навещу.

Илья Игоревич намёк понял. В ведомственную больницу не лёг, выбрал обычную районную и скромно разместился в двухместной палате кардиологического отделения.

Назавтра Федор Фёдорович не прилетел, послезавтра тоже. Вместо него на этаже появился лениво фланирующий тип в больничной пижаме и с цепкими глазками, а у ворот Илья Игоревич профессиональным взглядом зафиксировал машину наружки. Взятая под надлежащий контроль городская прокуратура явно не собиралась разжимать челюсти.

Дня через четыре зашла сестричка, принесла градусник и вечерние таблетки, аккуратно завёрнутые в бумажку. Илья Игоревич бумажку прочёл, подчёркнутую ключевую фразу опознал и собрался за десять минут.

Илью Игоревича вывели чёрным ходом, посадили в машину, привезли в аэропорт, в самолёте вручили чистый паспорт на его имя с проставленной визой во Францию. А в иллюминатор он разглядел нечто вроде мужской фигуры в сером костюме, которая не то махала ему рукой, не то отдавала честь.

Беду никогда не надо называть по имени. Потому что стоит только это сделать, как она придёт в твой дом, развалится в кресле по-свойски, набухает в миску салатов и потянется к хозяйскому коньяку.

Илья Игоревич поутру поселился в гостинице «Норманди», неподалёку от Лувра, побродил по Рю Риволи, зашёл в сад Тюильри, оттуда выбрался на Пляс де ля Конкорд, прогулялся по Елисейским полям, где перекусил, убедился, что выданная ему пластиковая карточка прекрасно работает, вернулся в гостиницу и решил вздремнуть. Потому что смертельно устал и здорово надергался. Даже неожиданная европейская свобода не слишком вдохновляла.

Уснул. Но проснулся быстро, примерно через час. Во рту был какой-то странный вкус. Открыв глаза, Илья Игоревич увидел на подушке большое чёрное пятно.

Кровь из носа лилась, как из крана. Он добежал до туалета, намочил полотенце, накрыл лицо, плотно прижимая холодную ткань к носу. Не помогло. Ярко-красные следы тянулись по всему номеру. Тогда он, захлёбываясь солёным, набрал телефонный номер.

Врач появился быстро, окинул взглядом номер, изменился в лице…

Через короткое время Илья Игоревич оказался в больничной палате. От питерской палаты она отличалась, безусловно, в лучшую сторону. Только там он был здоровым симулянтом, косившим от применения к нему меры пресечения, а здесь — без двух минут инсультником, прикреплённым проводами к десятку разнообразных медицинских приборов.

Но обошлось. Через двенадцать дней Илью Игоревича, слабого и одурманенного лекарствами, выпустили на залитую солнцем парижскую улицу, где его поджидала машина с водителем. По-русски водитель ни слова не понимал, Илья Игоревич, в свою очередь, не знал французского, поэтому часовая дорога прошла в молчании, заполненном летящим из динамиков голосом Люка Мервиля.

Федор Фёдорович поджидал Илью Игоревича в квартирке с маленькой гостиной и одной спальней. Они обнялись.

— Как ты? — спросил Федор Фёдорович.

— Лучше. Только спать всё время хочется. Слабость ужасная. Можете объяснить, что происходит?

— Интриги, — туманно ответил Федор Фёдорович. — Тайны мадридского двора.

— Ну и что мне теперь делать?

— Пока поживи здесь. Мы эту историю должны скоро закончить. Дело-то практически развалилось, у них на тебя ничего нет. Если бы Еропкин не активничал, вообще бы ничего не было. Мы его чуток приструнили, так что он затих. Но надо все закрыть официально.

— А почему вообще всё началось? Это же вы его обратно поставили. Не могли сказать, чтобы не активничал?

— Я же говорю — интриги. Я тогда ошибку, наверное, сделал. Про то, что я тебя просил помочь Терьяну, никому не сказал. А когда всё случилось и Еропкина вернули на место, он заехал в Москву и пожаловался в «Инфокаре», что на него давят. Меня в этот момент в Москве не было. Ну, ему и дали зелёный свет, да ещё помогли малость. Так вот все и получилось. Да и ты мне поздновато позвонил, уже никак было не остановить. Ну да ничего… Париж — не самое плохое место для поправки здоровья. Месяца два поживёшь тут. На карточку тебе сбросили тридцать тысяч. Должно хватить. Надо будет — звони. Но только если что со здоровьем или если деньги кончатся. А так я тебя сам найду.

Илья Игоревич из этой беседы уяснил важную вещь. Федор Фёдорович к его бедам причастен не был, и вполне можно рассчитывать на его помощь. Кроме того, слова Федора Фёдоровича однозначно свидетельствовали, что инфокаровское начальство пустило под нож не конкретного Илью Игоревича, а некоего неизвестного им врага, вознамерившегося испортить жизнь одному из легиона директоров, ежечасно кующему для «Инфокара» деньги. Так что произошла досадная ошибка, которая будет исправлена. Еропкину более не позволят гнобить Илью Игоревича. А от него, в свою очередь, требуется побыстрее забыть про Еропкина.

И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим.

А кто не послушается, тому спокойно отвернут голову.

Два месяца превратились в три с половиной, но зато на Родину Илья Игоревич возвращался на частном самолётике «Фалькон» с обслугой из швейцарцев. Кроме него и Федора Фёдоровича, в самолёте был ещё пассажир — рыжий, усатый, с жёлтыми тигриными глазами.

— Илларион Георгиевич, — представился пассажир. — Можно просто Ларри. Приношу вам свои извинения за доставленные неприятности. Я слишком поздно узнал, что вы знакомы с нашим другом Фёдором Фёдоровичем. Я специально прилетел вместе с ним, чтобы извиниться лично. Хотя и понимаю, что никакие извинения, тем более деньги, не могут загладить причинённый вам вред. А только такая встреча, как сегодня, когда мы, мужчины, можем посмотреть друг другу в глаза, и я, от своего лица и от лица своих товарищей, признаю совершенную непростительную ошибку. Я хочу, чтобы бокалы, которые мы сейчас поднимаем, обозначили первый и искренний шаг к примирению.

Вино было отменным, и время пролетело незаметно.

Перед самой посадкой Ларри сказал:

— Мы решили все вопросы. В Питере вам сделают предложение. Оно состоит в том, чтобы вы перешли на работу в Балтийское пароходство. У вашего начальства, да, не скрою, и у нас тоже, есть там интересы, и нам хотелось бы иметь возможность иногда напрямую обращаться к кому-нибудь из руководства. Лучшей кандидатуры, чем вы, нам не найти.

Вот этого самого Ларри и его партнёра, легендарного Платона, Илья Игоревич и поджидал, выдернутый из руководящего кресла ночным звонком с самого верха, спешно проинструктированный и отправленный в важную и сверхсекретную командировку на Кавказ.

Он не увидел, как именно появился Ларри. Просто сплелись в плотную ткань лучи света и полоски темноты, сгустились мечущиеся тени, непрозрачное облако перекрыло звёздные точки за стёклами окон, будто расправил крылья оказавшийся рядом нетопырь. И возникла фигура в свитере грубой вязки, с топорщащимися усами, ранней сединой и ласковым тигриным отсветом жёлтых глаз.

— Здравствуйте, Илья Игоревич, — прозвучало с сильным акцентом, — с приездом. Устали с дороги? Сейчас принесут чай. Садитесь поближе к огню. Не лето. Вам наверху постелили. Там тепло. Мы сейчас поговорим. А потом пойдёте отдыхать. Присаживайтесь. Я знаю, вам предложили серьёзную позицию в администрации, — продолжил он, когда Илья Игоревич опустился в кресло у камина. — Чтобы вы не упрекнули нас в неискренности или ещё в чём-то, скажу сразу, что к этому предложению мы отношения не имели. Но считаем его правильным и будем искренне рады, если вы сочтёте возможным его принять. Я откровенно скажу вам, Илья Игоревич, мы полностью поддерживаем Федора Фёдоровича. Платон Михайлович и я — мы отвечаем за то, что Кавказ проголосует за него. Так и будет. Но мы не собираемся после этого просиживать штаны в приёмных, напоминая о былых заслугах. У президента свои дела, у нас — свои. Более того, по известным причинам, за нами тянется длинный хвост не очень приятных историй. Мы выбираем президента не на год и не на два. Мы вообще не президента выбираем, а будущее страны. И мы бы не хотели компрометировать это самое будущее ненужными связями с неправильными людьми. Вы должны понимать, Илья Игоревич, что нам от власти, которую мы сегодня ставим, мало что нужно. Мой товарищ и я — мы сами можем сделать не меньше, чем покойный Иосиф Виссарионович, только без крови. Он кровь проливал, потому что у него, кроме крови, ресурса не было. А у нас деньги есть. Это посильнее крови будет. Но, с другой стороны, власти много что может понадобиться от нас. И нужен будет способ это передать. Так что, Илья Игоревич, ваш приезд сюда мы рассматриваем как серьёзный шаг по налаживанию будущих конфиденциальных отношений. Я понятно объяснил?

Илья Игоревич кивнул, изучая непроницаемое лицо Ларри. За прошедшие годы он сильно изменился — соломенно-жёлтые волосы стали почти белыми, по щекам протянулись глубокие вертикальные морщины, лихие усики джигита превратились в густые усы аксакала. Только глаза весёлого тигра-людоеда, жёлтые, с зелёными искрами и маленькими точками зрачков, не реагирующих на чередование света и тени, остались прежними.

— Я предполагал, что при нашей встрече будет присутствовать Платон Михайлович, — промурлыкал Ларри, разливая по высоким стаканам вино. — Но он с утра уехал в обсерваторию, встречаться с учёными. Не успевает вернуться. Звонил только что, просил извинить. Представляете, Илья Игоревич, чем больше живу на свете, тем больше разочаровываюсь в людях. Я — коммерческий человек, понимаю разговоры с коммерческими людьми. Но к учёным я всегда относился, — Ларри поставил стакан и поднял вверх веснушчатые руки, — как к святым. У которых есть наука, есть принципы. Они там, в обсерватории, живут как здесь, в республике, никто не живёт. Свет есть, газ есть, горы кругом красивые, зарплату платят регулярно. Не миллионы, но жить можно. По эту сторону их шлагбаума такая нищета начинается, что представить трудно. Завтра, если пожелаете, я вас по городу провезу, сами посмотрите. И что? Платон Михайлович к ним приехал, а они говорят — дай денег на новый телескоп и зарплату удвой, тогда проголосуем. Не в деньгах дело, Илья Игоревич. Деньги можно дать. Только они знают, что в других местах в сто раз хуже, чем у них. Как можно в такой ситуации деньги просить? Если бы они шахтёры были или милиционеры, я бы понял. Но они же учёные люди, профессора, интеллигенты, а думают только о себе. Вот Платон Михайлович и остался — объяснить им, как они неправильно себя ведут. Давайте выпьем за нашу встречу, Илья Игоревич, за успех того большого дела, которое мы делаем, и ещё за то, чтобы никогда мы не разочаровывались в людях, а люди — в нас.

Чем дольше Ларри говорил, тем сильней прорезался грузинский акцент, так что к концу его речи Илье Игоревичу показалось, что Ларри намеренно утрирует, добиваясь известного только ему эффекта. Зелёные искорки в глазах мелькали все быстрее, и скрытые усами губы медленно выпускали наружу паутину слов.

— У вас было некое дело, — заметил Илья Игоревич, вклинившись в случайную или намеренно оставленную ему паузу.

— Да, — согласился Ларри. — Одно дело. Что вам успели рассказать в Москве?

— Я позвонил вашей девушке, мы договорились встретиться. Она сказала, что вам известно о местонахождении человека, обвиняемого в причастности к московским взрывам. Что он ни в чём не виноват и располагает убедительными сведениями о личности подлинных преступников.

— Хорошо.

— Я передал все Федору Фёдоровичу.

— Хорошо.

— Потом я встретился с ней второй раз и попросил организовать мой прилёт сюда.

— Хорошо. Мы решили, что вам будет лучше лететь рейсовым самолётом. А вы не обратили внимания, Илья Игоревич, вами в аэропорту или в самолёте никто не интересовался?

Илья Игоревич задумался. То, что он не заметил наблюдения, вовсе не свидетельствовало о его отсутствии. Скорее уж, о том, что организовано оно было на исключительно высоком уровне.

— Давайте будем исходить из того, что интересовались, — сказал он. — Так будет правильно.

В знак согласия Ларри склонил голову набок, отчего сразу стал похож на хитрую птицу марабу.

— Господина, на которого у нас есть материал, я буду называть Батя. Надо расшифровывать?

— Не надо.

— Хорошо. Тогда я расскажу вам историю. Жил-был один человек. Ничего хорошего о нём сказать не могу, а плохое — не буду, потому что его больше нет. Имел свой бизнес. Из-за этого бизнеса возникли у него кое-какие проблемы. Вот здесь, в папочке, лежит постановление о возбуждении уголовного дела, могу дать почитать. Когда ему постановление предъявили, он сразу всё понял и побежал сдаваться в Федеральную службу охраны. Прямо к самому Бате. Вас это не удивляет?

— Не удивляет, — осторожно ответил Илья Игоревич.

— Вот и хорошо. Приятно иметь дело с информированным человеком. Батя его отправил к своему подчинённому, господину Корецкому. Тот у него всю коммерцию курировал.

— Это тот Корецкий, который погиб?

— Да, — кивнул Ларри, и глаза его подёрнулись дымкой печали. — Ужасная история. Шёл человек по улице, а ему прямо на голову какая-то тяжесть свалилась. Чуть ли не целая статуя. Кошмар…

— Ну и?

— Ну и. А сперва Корецкий половину бизнеса раскаявшегося бизнесмена забрал под себя, но втёмную.

— Это как?

— Часть фирм перешла в управление другим людям, которых назвал Корецкий. Вот тут у меня документы из Регистрационной палаты лежат. А дальше — объективки на новых управляющих. Из этих объективок прекрасно, кстати, видно, почему господин Корецкий этим людям абсолютно доверял. А если кому ещё непонятно, то вот такая бумага есть. Постановление о закрытии ранее возбуждённого уголовного дела в связи — как тут написано? — в связи с изменением обстановки. Самое интересное в этом постановлении — дата. Она как раз и объясняет, что такое изменение обстановки. Сегодня, к примеру, управление сменилось, а назавтра и уголовного дела нет.

Илья Игоревич напрягся. Методичность, с которой Ларри выстраивал некую, не до конца ему понятную версию московской трагедии, настораживала. К оказанию дружеской услуги с такой тщательностью не готовятся. Так начинают войну.

Будто угадав его мысли, Ларри сказал:

— Это очень старые документы, Илья Игоревич. Мы их давно собирали. Дело в том, что в своё время мы потеряли двух наших товарищей. Одного, Петю Кирсанова, прямо на улице расстреляли. Второй, Виктор Сысоев, наш хороший друг, из окна выбросился. Федор Фёдорович в курсе дела, и сбором этих документов он же и занимался. Так вышло, что ко всему последующему бумаги эти имеют самое прямое отношение. Я могу продолжать?

Илья Игоревич кивнул. Упоминание Федора Фёдоровича его успокоило.

— Так вот. Когда бизнесмен… умер, его часть бизнеса осталась без присмотра. Родственники поставили на это дело случайного человека. Того самого, которого сейчас по всей России разыскивают. А чтобы он ненароком не полез куда не положено, выдали ему интересную бумажку. Там крестиками помечено, что у них осталось. А непомеченное — как управлялось людьми Корецкого, так и продолжает управляться. Интересно?

— Интересно.

— Дальше будет ещё интереснее. Микроавтобусы, которые все взорвали, как раз приобретались на фирму с крестиком. А вот деньги на покупку пришли от фирмы покойного Корецкого. Если бы эти деньги в мешке принесли, на этом бы история и закончилась. Но денежки, Илья Игоревич, прошли через банк. Копейка в копейку.

— У вас есть платёжка?

Ларри поморщился.

— Все платёжки, Илья Игоревич, изъяли на следующий же после взрывов день, при обыске. Сейчас и следов не найти. Но кое-что у нас есть. Мы успели банковские выписки получить.

— Понятно.

— А потом было так. После второго взрыва господин Гусейнов сообразил, что ему хана, и из телефона-автомата позвонил в милицию. Сказал, что ни в чём не виноват. Продиктовал номера остальных микроавтобусов — их ещё много было, фамилии водителей. Вот это, — Ларри положил на стол кассету, — запись его звонка. Получена нами из милиции, хотя, как вы понимаете, совершенно неофициально. Мы за этой записью специально самолёт в Москву посылали. Оставшиеся водители в ту же ночь были убиты в перестрелке, все до одного, про запись никто ни словом не обмолвился.

— Судя по всему, у вас ещё имеются, как вы говорите, экспонаты?

— Имеются. Сам этот человек. Живой и здоровый. Побеседовать не желаете?

Глава 27

Схемотехники

«Людям, решившимся действовать, обыкновенно бывают удачи; напротив, они редко даются людям, которые только и занимаются тем, что взвешивают и медлят».

Геродот

— Ты ему веришь? — спросил Платон.

— А ты?

Платон задумался. Беседу с Ильёй Игоревичем он отслеживал из соседней комнаты, через систему видеонаблюдения. Было решено, чтобы ему самому не светиться.

— Я никому не верю, — решительно сказал Платон. — В этой истории я не верю никому. Она слишком опасная. Я и Эф Эфу не верю.

— Подожди. Мы же договорились, что передаём информацию через Марию.

— Договорились. Но это другое. Совершенно другое. Я тебе не хотел говорить. Перед отъездом из Москвы я познакомился с одним человеком. Очень серьёзным. Не перед самым отъездом, а так, за месяц примерно. После того совещания у Валентиныча.

— Я человека знаю?

— Видел наверняка.

— Фамилию скажешь?

Платон черкнул на бумажке загогулину. Ларри прочёл, щёлкнул зажигалкой, тщательно перемешал пепел.

— Он давно не у дел. Его попёрли сразу после истории со Скуратовым. Но связи остались, хотя прокуратуру тогда перетряхнули полностью. Он на меня вышел сам.

— Денег хотел?

— Нет. Что самое интересное, денег нисколько не хотел. Злой, как пёс. Вас, сказал, Платон Михайлович, состав участников известного совещания никак не насторожил?

— А что там было с составом?

— Я же тебе рассказывал. С одной стороны стола олигархи, с другой — генералы.

— Ну и что? Нормально.

— Мне тоже тогда показалось, что нормально. А он начал крутить… Знаешь, я ещё подумал, что разводку затевает. Подумайте, дескать, поразмышляйте, может, что и придёт в голову.

— А ты?

— Сначала его слушал, потом надоело. Я кивнул, сделал умное лицо, сказал, что мне всё понятно и что я обязательно подумаю. Он попрощался и ушёл. Попросил только надёжную связь. Я его замкнул на Марию. Неделю назад она мне две папки переслала. Я даже не заглянул, некогда было. А вчера позвонил ему.

— Зачем?

— Папки валялись у меня в портфеле, я на них в очередной раз наткнулся и решил позвонить. Узнать, в чём дело.

— Узнал?

— Он мне и говорит — был, говорит, у нас в истории такой партийный съезд. Назывался «съезд победителей». Если вы, говорит, Платон Михайлович, про него хоть что-то знаете, внимательно просмотрите эти бумаги. С учётом исторического аспекта. Я и посмотрел.

— Ну?

— Очень интересно. Хочешь посмотреть или рассказать?

— Расскажи, быстрее будет.

— На всех, кто там был, в спешном порядке собирают материал. На генералов — в Главной Военной прокуратуре. Дачи, квартиры, незаконная продажа оружия братским ближневосточным режимам. Как обычно. На олигархов — в Генеральной. Березовскому, например, в третий раз припомнили Аэрофлот, там вроде невозврат валютной выручки. Ватутину — незаконную приватизацию угольной отрасли и покушение на кого-то из губернаторов.

— А нам?

— А по нам работает следственная бригада из двадцати человек. Это только из прокуратуры. Ещё столько же надо из ФСБ посчитать. Так что не меньше сорока. Сразу два дела — продажа населению ценных бумаг под будущий автозавод и контрабанда автомобилей с незаконным использованием президентских льгот.

— Почему сразу не сказал?

— Потому что у меня решения не было. И понимания тоже.

— А теперь есть?

— Окончательного решения нет. Понимание есть.

— Расскажи.

— Мужик прав. Съезд победителей. Сначала победим, а потом всех по фонарям развесят. Победитель должен быть только один, а не целый съезд.

— Понятно, — сказал Ларри. — Так и должно быть. Но думаю, что ты сделал ошибку. Даже две. Первая ошибка — что ты мне раньше не сказал.

— Извини. Совершенно вылетело из головы. Кстати, ты бы что сделал, если бы я тебе сказал раньше?

— Я бы ни в каком виде не допустил сюда Илью. Ни в каком. Его никак нельзя было сюда пускать. Ты совершенно прав — повесят всех. Только нас повесили бы последними. А в этой ситуации нас повесят первыми.

— Я ожидал, что ты так скажешь. И какой вывод?

— Это не значит, что мы проиграли. Это значит, что мы пока не выиграли. Придётся поработать ещё.

— Хорошо. А в чём вторая ошибка?

— Я уже ответил. То, что Илья здесь.

— Неправильно. Совершенно неправильно. То, что он здесь, — не ошибка. Я так специально решил.

— Объясни.

— Объясняю. Или не объясняю — сам догадаешься? Нет, объясняю. Ты ведь Федора Фёдоровича не хуже меня знаешь. Ну какой из него, на фиг, президент! Нормальный мужик, полковник, заслуженный чекист и разведчик. Но не царь! Если ему ночью ядерный чемоданчик приснится, он до утра валерьянкой будет отпаиваться. Разве нет? Сам бы он такую интригу в жизни не придумал бы. То есть, мог и придумать, конечно, но вот чтобы реализовать — кишка тонка. У него голова есть. Яиц нет. Байка, которую он тебе сплёл, когда из «Инфокара» уходил, только выглядит изящно, а по существу фигня. Короче. Он — слабак. Довели пешку до края доски, объявили ферзём. Согласен?

— Допустим.

— А вот и не допустим. Мы с тобой это не в первый раз обсуждаем. Согласен?

Про то, как Платон объявил, что с завтрашнего дня все будут жить в новой стране, Ларри благоразумно промолчал. Гений не любил, когда его тыкали носом в собственные скоропалительные заявления.

— Но кто-то помимо нас — пока не знаю кто — на него сделал ставку. Этот кто-то, раз уж ему одинаково плевать и на генералов, и на олигархов, человек точно серьёзный. Суперсерьезный. Из очевидных слабых мест у него на сегодняшний день обнаружено только одно.

— Какое?

— Сам скажи.

— Мы не знаем, что он может сделать, — протянул Ларри. — Но точно знаем, чего не может. Он Федора Фёдоровича сегодня уже заменить не может.

— Молодец! Молодец! А раз он на нас так взъелся, то его слабое место — это наша сильная позиция. Поэтому Илья и здесь. Мы ему Аббаса не покажем, мы его с американкой познакомим. А она ему расскажет, что к чему. Вернётся в Москву, зайдёт к шефу. Доложит — так мол и так, иностранные корреспонденты в курсе, но молчат до времени. Потому что так надо. Я сказал, что Федор Фёдорович никакой не президент. Но он и не идиот. Совсем не идиот. Мгновенно сообразит, что стоит нам эту девочку в Интернет выпустить, как ему — лично — немедленная хана. Президентом его, может, и выберут, наверняка даже выберут, только он станет навсегда невыездным. Ты список погибших в Хаммеровском центре видел? Американцы, японцы, англичане, поляки… На него каждая уважающая себя страна ордер выпишет. Поэтому — что? Точно! Он нас оставит в покое. Остальных тоже. С генералами пусть делает, что хочет. А этим, которые ему сейчас нашёптывают, объяснит спокойненько — ай-яй-яй, не получилось.

— И они умоются?

— Умоются. За милую душу умоются. Потому что тоже не идиоты. Заменить его они уже не смогут. А им, как и нам всем, нужен легитимный президент нормальной страны, а не персонаж из интерполовского списка. Ну не дожали чуток… Бывает…

— Логично. Красиво, я бы сказал. И всё равно. Неправильно, что ты со мной не советуешься.

— Ну извини. Извини. Так получилось. Закрутился.

— Значит, как делаем?

— Надо её сюда привезти.

Ларри нахмурился и забарабанил пальцами по столешнице.

— Послушай. Это мы уже один раз решили. Тебе девочку надо? Чёрт с тобой, давай я сейчас позвоню, тебе все «Ред Старс» в самолёт загрузят, к утру будут здесь. У нас дом под прицелом. Кто только ни смотрит. Ну что она тебе так приспичила? Тощая, как килька, рыжая, как томатный соус… Я сейчас распоряжусь, Аббаса там запрут надёжно, и пусть Илья в аул едет. Чем дальше от нас, тем лучше. Привезут, потом увезут, потом в самолёт посадят. И скатертью дорога. Я бы ему для верности глаза завязал. Самое главное сейчас, чтобы никто посторонний не мог узнать, где он с журналисткой встречался. Потому что, я тебе клянусь, если станет известно, что она у нас, сюда целая дивизия десантируется. Согласен?

Платон непритворно вздохнул.

— Согласен. Делай, как знаешь.

Глава 28

Выволочка

«Но лучше всякого обмана -

В беседе с умным человеком

Сказать ему простую правду».

Лопе де Вега

Особой чувствительностью генерал не отличался и наползающие ледяные волны презрения и гадливости сперва принял за обычное стариковское брюзжание. Потом начало приходить понимание.

— Поддавшись на ваши просьбы и уговоры, — монотонно цедил Старик с противоположной стороны стола, — я принял решение, которое чуть было не оказалось роковым. При этом масштаб развала спецслужб мне был прекрасно известен, но я никак не мог предположить, что развал этот дойдёт до того, что на одну из высших и важнейших должностей назначат субъекта, подобного вам. Морально неустойчивого. Интеллектуально неразвитого. Профессионально неподготовленного. Вам, милейший, нельзя доверить элементарные вещи, с которыми без труда справился бы милицейский оперуполномоченный. Вы, буквально ползая на коленях, умолили меня поручить вам провести начальную стадию операции. Я позволил и совершил ошибку. Мне и в голову придти не могло, что вы, участвуя в решении серьёзнейшей геополитической задачи, займётесь несанкционированной самодеятельностью.

— Я… Это… Самодеятельностью не занимался, — пролепетал Батя. — Я все, как было сказано…

— Вам было сказано — два объекта. Два! Я правильно припоминаю?

— П-правильно.

— А зачем вы в Смоленск полезли?

— Это… Про запас… На всякий случай. Вдруг в Москве не получится…

— Что? Про запас? Я вам поручил эту часть операции не для того, чтобы у вас что-то там не получилось. Это во-первых. В двух московских взрывах погибло триста шестьдесят восемь человек. Это во-вторых. В Смоленске, в доме, который ваши кретины так здорово заминировали, проживает сто четыре человека. Живые люди. Мужчины, женщины, дети, между прочим. Это вы своей волей свыше сотни человек про запас отложили? Это вам что — крупа, заготовки на зиму, огурчики солёные? Это, милейший, живые русские люди. И не вам решать, кто из них останется жив, а кто погибнет от рук международных террористов. Я вам решать не разрешал!

— Виноват.

— Да вы не виноваты. Были бы вы, голубчик, виноваты, у нас с вами другой разговор был бы. Вы просто непригодны. Вам регулировку уличного движения доверить нельзя. Как получилось, что ваших людей в Смоленске вычислили? Как вы смели допустить, чтобы их вычислили? Как это вы так замечательно сделали, что после этой дурацкой пресс-конференции про предотвращённый теракт сразу начали сообщать про учения по гражданской обороне или как это там у вас сейчас называется? Так это предотвращённый теракт? Или учения? Если теракт, почему террористы до сих пор не в розыске? Почему они живы и ходят на работу? Если учения, то где документация? Вы, любезнейший, эту кашу заварили, так у вас хоть на один вопрос, но должен быть ответ.

— Наши люди… Сотрудники… Мы их должны оберегать…

— Что? А сто четыре спящих человека в жилом доме — не наши люди? Вы кого оберегать, господин генерал, вознамерились? Недоучившихся идиотов, которые по открытой связи звонят из Смоленска в приёмную ФСБ и сообщают, что на дорогах кордоны, и они, видите ли, проехать не могут? Я в Отечественную от Минска до Москвы лесами прошёл, с одним грибным лукошком и тремя патронами. А ваши аристократы разведки исключительно на автомобилях приучены передвигаться, им без машины под задницей одна дорога — в пункт междугородных переговоров, чтобы связаться с такими же недоумками в Москве и открытым текстом попросить помощи…

Старик сполз в кресле и тяжело вздохнул.

— Даю вам неделю. Ровно семь календарных дней. За это время вы обязаны обеспечить следующее. Первое. Эти ваши три умельца должны исчезнуть. Бесследно. Поняли меня? Второе. Версия об учениях должна быть полностью и безоговорочно дезавуирована из-за её полнейшего идиотизма и невозможности оформления необходимых документов без привлечения излишне большого количества посторонних лиц. ФСБ приносит извинения общественности за дезинформацию об учениях, которая была необходима для скрытного проведения масштабных оперативно-розыскных мероприятий. И третье. Объявление всех троих в федеральный розыск.

— И в международный? — генерал, услышав понятные слова, явно испытал облегчение.

— Дурак! — взвизгнул Старик, не помня себя от ярости. — Имбецил! Какой международный розыск? Все ваши сотрудники давно уже числятся во всех картотеках! Вы бы уж сразу расписались, что это ваши люди взрывают российских граждан. Господи, за что мне это? Розыск — только федеральный. Или… Так… Не смейте объявлять этих троих, вычислят сразу. Кого хотите, того и объявляйте, только не их. Их — нет! Поняли меня?

— Понял, — соврал генерал и встал навытяжку.

— Сядьте, чёрт вас побери! Я с вами ещё не закончил. Сядьте, я сказал! Единственное, что во всей этой истории вы сделали правильно, и то постольку-поскольку, это подобрали кандидатуру Гусейнова. С ним ваш человек работал? Так вот. За подбор кандидатуры этого вашего человека надлежит поощрить. А за всю последующую цепь событий его надлежит расстрелять. Вместе с вами и прочими причастными. Потому что, по утверждённому мною плану, господин Гусейнов должен сегодня сидеть в Лефортово и давать правильные показания. А он где сейчас, если не секрет?

Генерал побагровел, потом позеленел и счёл наилучшим промолчать.

— Вот именно. Вам что — не хватило людей? Транспорта? Спецсредств? Как вы могли его упустить? Вот, — Старик потряс мятой пачкой страниц, — это ваши отчёты. Четыре машины наружки, круглосуточное наблюдение… И что?

Генерал не слишком убедительно изобразил негодование.

— Я приказал, — сказал он начальственным басом, — брать его у ресторана на улице. А он ушёл через подвал и сгинул. Такое случается. И от американцев, и от англичан наши люди тоже уходили.

— Да прекратите нести чушь! От американцев и англичан уходили не ваши, а мои люди. Мною лично отобранные и мною обученные. А от ваших людей в состоянии уйти любая подзаборная рвань, вами же и прикормленная. Причём не просто уйти, а ещё и сообщить по ноль два про новые взрывы. Вы его даже после этого обнаружить не смогли.

— Он передислоцировался, — сообщил генерал.

— Голубчик, — ласковым голосом, от которого генералу стало сильно не по себе, сказал Старик. — Передислоцироваться могут войсковые соединения. Один-единственный человек, на которого охотится столь уважаемая служба, как ваша, передислоцироваться может единственно в Лефортово, о чём я уже упоминал, или в безымянную могилу, на худой конец. Ваш же клиент передислоцировался, как вы изволили выразиться, за тысячу километров отсюда, причём вы об этом даже не подозреваете. На Кавказе сейчас ваш клиент. С одним симпатичным олигархом делится своими горестями. Что? Что это вы, господин генерал, так в лице переменившись? Может, вы с непривычки устамши, — юродствовал Старик. — Может, вам водички подать? Или покрепче чего, к чему вы на своём рабочем месте приучились?

Генерал и вправду напрягся. С тех самых пор, как Аббас Гусейнов, вежливо именуемый клиентом, в последний раз вышел на связь, Кузьминки, Выхино и все соседние районы были блокированы так, будто там прятался от посторонних глаз не кто иной, как сам партайгеноссе Борман, чудом укрывшийся от Нюрнбергского трибунала. Станции метро, автобусные и троллейбусные остановки патрулировались круглосуточно? Свободный пробег любого автомобиля — от момента включения первой передачи до вынужденного торможения по сигналу специально обученного гаишника — никак не превышал двухсот метров. У водителя проверяли документы, потом наклоняли на капот и начинали потрошить машину вместе с пассажирами. В невиданно массированном заграждении стояли лучшие люди Федеральной службы охраны, усиленные оперативниками ФСБ и головорезами из отряда «Вымпел». Особое внимание обращалось на пешеходов, потому что добраться от Кузьминок до кольцевой, а там сигануть огородами было вполне реально. Даже если бы Аббас Гусейнов превратился, к примеру, в мышь и в таковом обличье попытался миновать многочисленные кордоны, он был бы тут же изловлен в подземных коммуникациях, которые охранялись привычными к просачиванию через канализацию альфовцами.

Никак этот самый Гусейнов не мог оказаться на Кавказе. Ну никак.

— Ознакомьтесь с документиком, — Старик перебросил через стол тощую папку. — Всего-то заключение технической экспертизы. Сравнительный анализ обеих записей. Могу избавить вас от связанного с чтением напряжения умственных способностей. Первая запись — это запись живого голоса. А вот вторая… Здесь чуть сложнее. Вторая запись — это запись магнитофонной записи. Надо объяснять? Вместо того, чтобы попытаться понять, каким же это образом человек переместился с блокированного запада Москвы на ещё не блокированный восток и на кой чёрт ему понадобилось сообщать славным органам об этом перемещении, вы с готовностью пошли у него на поводу. Он всего лишь переправил на восток запись своего голоса, дождался, пока вы переместили туда свою чрезвычайно квалифицированную охрану, спокойно вышел из укрытия и отправился по назначению.

— Невозможно, — пробормотал генерал. — Вы его не знаете. Он просто дурак. Шашлычник. Хачапури тухлый. Он такого и придумать никогда в жизни не мог бы!

— А он ничего и не придумывал. Все придумали за него. Поэтому он сейчас в полной безопасности на Кавказе, а я вынужден общаться с… Поверьте, милейший, если бы хоть один нормальный человек нашёлся, согласный подчищать за вами, я бы на вас минуты лишней не потратил.

Генерал выбрался из кресла, хрустнув коленями, и выпрямился по стойке «смирно».

— Готов искупить! — отрапортовал он, вспомнив виденный в молодости военный фильм. — Прошу разрешить оправдать доверие!

— Слушайте меня внимательно. Я сейчас буду с вами говорить совершенно откровенно, потому что иного способа заставить вас хотя бы минимально исполнять свои обязанности не вижу. Вы сделаете то, что я вам сейчас скажу, и больше я не желаю вас видеть. И слышать тоже. У вас работа есть? Президента охраняете? Вот и охраняйте. Если вы допустите ещё одну ошибку или же полезете в государственные дела, я лично прослежу за вашей дальнейшей судьбой. И судьба эта будет печальна и незавидна. Чрезвычайно. Я понятно изъясняюсь?

— Так точно.

— Сегодня на Кавказ вылетает один человек. Доверенное лицо нашего первого лица, специально вызванное из города СанктПетербурга. Летит он по приглашению людей, которые в настоящее время укрывают вашего воспитанника. После того, как он увидится с ними, а также с Аббасом Гусейновым, он немедленно вернётся в Москву. Так вот. Он не вернётся.

Не то чтобы у генерала была короткая память. Просто он всегда очень болезненно переносил унижение и в таких ситуациях желал немедленной реабилитации. Он солидно кивнул и стал загибать пальцы на руке.

— Автокатастрофа. Авиакатастрофа…

Старик брезгливо поморщился.

— Достаточно. Вы не умеете слушать. Я, кажется, упомянул, по чьему поручению этот человек летит на Кавказ. Мне не нужны расследования. Точнее говоря, мне не нужны расследования, которые могут привести хоть к чему-то. Если я верно осведомлён, у вас среди чеченцев есть свои люди. Да?

— Так точно.

— Нефть? Старая история с чеченскими авизо? С липовыми векселями «Менатепа»? — задушевно спросил Старик. — Я ничего не упустил?

Кое-что Старик упустил. Но и сказанного было достаточно, чтобы генерал покрылся липким противным потом:

— Всё будет сделано. Можете даже не тревожиться. Значит, как делать будем? — и он изобразил пальцами правой руки эдакое зловещее кручение.

Старик тяжело вздохнул. «Где умный человек спрячет упавший лист?» — вспомнился ему вопрос из старой книжки. «А где умный человек спрячет песчинку?» Ну не обсуждать же заветное с подобной безмозглой тварью…

— Не вздумайте. Вас проинструктируют. Докладывать будете лично. Только не мне, уж увольте. Игорь! Зайдите.

Глава 29

Доклад

«Лишь немногие, чьё подлое благополучие зависит от народного горя, делают войны».

Эразм Роттердамский

Обычно Старик делал вид, что информация в письменном виде его совершенно не интересует. Когда ему приносили очередной документ, он пренебрежительно отодвигал его в сторону и начинал капризничать. Серия претензий включала в себя жалобы на недостаточно свежий хлеб, слишком крепкий чай, плохо проветренную комнату, неважный сон и отвратительную работу желудка.

Когда посетитель окончательно утрачивал ориентацию и начинал ёрзать, Старик брюзгливо произносил:

— Вы, голубчик, не в службу, а в дружбу, попросите там, у этих олухов, чтобы нашли красную папку с фотографиями. Она мне вскоре может понадобиться.

Как правило, поиски папки занимали минут пятнадцать, после чего посетитель появлялся в кабинете снова.

— Ну так расскажите, — предлагал Старик. — С чем пришли?

С этой минуты он уже проявлял незаурядную осведомлённость в существе обсуждаемого вопроса.

— Одну минуточку, — останавливал он посетителя, улавливая некое несоответствие между устной речью и содержанием якобы незнакомой ему бумаги. — Одну минуточку. Здесь, пожалуйста, поподробнее.

Эти безобидные Стариковские фокусы давно уже ни для кого не были тайной. Старику даже специально подыгрывали:

— Ах! — говорил в расстройстве пойманный за руку докладчик. — Это как же вы так здорово заметили! Действительно. Это не совсем так было, а вот так.

Старик удовлетворённо улыбался. Он прекрасно понимал, что с ним играют в предложенную им же игру. Но игра ему нравилась, и отказаться от удовольствия он уже не мог.

Когда-то давно Ходжа Насреддин, замаскировавшись под некоего мудреца Гуссейна Гуслию, проник во дворец к эмиру Бухарскому, а самого Гуссейна Гуслию, объявив его Ходжой Насреддином, надёжно упрятал в темницу.

Глубокомысленные изречения новоявленного мудреца сперва эмиру нравились. Однако потом он начал ревновать. Мудрец явно оказывался умнее эмира, а такое ещё никому и никогда не прощалось.

Как-то они гуляли в саду, и эмир холодно спросил:

— Ну и когда же этот злодей Насреддин откроет нам свои страшные секреты? Ответь мне, Гуссейн Гуслия, что ты намерен с ним сделать?

— Я намерен, о великий эмир, — ответил коварный Ходжа, — пронзить ему язык раскалёнными иголками. После этого он непременно откроет свои страшные секреты.

— Ага! — возликовал внезапно осчастливленный эмир. — Ты, Гуссейн Гуслия, не такой уж и великий мудрец. Если проткнуть человеку язык раскалёнными иголками, он уже никогда никому и ничего не скажет. Я, эмир Бухарский, мудрее тебя, потому что знаю про это, а ты нет.

Сперва Старик изображал Бухарского эмира только с посторонними, потом вошёл во вкус и стал проделывать то же с людьми из ближнего круга.

Так он заставил Игоря своими словами пересказать ему им же самим разработанный план действий, умело симулируя при этом временную утрату памяти.

— В соответствии с планом, — говорил Игорь, — до аэропорта он добрался без нашего сопровождения. Учитывая профессиональную подготовленность объекта, на борту никого из наших также не было. Служба аэропорта назначения доложила о прибытии лично мне, сразу после посадки самолёта. Его встретила автомашина «Волга» с водителем и охранником, доставила к дому на Солнечной улице, где он и заночевал. В течение ночи выходил на связь дважды. Вот расшифровки.

— Да вы без бумажек, голубчик, без бумажек, — хитрил Старик. — Вы так расскажите.

— Оба раза звонил Первому. Сперва коротко доложил, что на месте и всё нормально. Во второй раз сказал, что товар покажут завтра вечером.

— А он по какому телефону звонил? Как это сейчас говорится — по рации?

— По мобильному телефону.

— Там какой-то номер есть? Как у обычного телефона?

— Так точно.

— А откуда вы номер узнали?

Игорь покорно вздохнул. О том, как можно снимать информацию с сотовой связи, совершенно не интересуясь номером абонента, он рассказывал Старику раза четыре. Ну ничего. Можно рассказать и в пятый. Играть так играть.

— То есть, если я вас, Игорь, правильно понял, перехваченные вами сообщения — единственные. Других не было?

— Совершенно правильно.

— Хорошо. Продолжим.

— Первоначально нельзя было ничего исключить. Гусейнов мог быть или на Солнечной, или в любом другом месте. Собственно, задача и состояла в том, чтобы понять — объект куда-то поедет или останется на Солнечной. А если останется, то привезут к нему кого-то и куда потом увезут?

— Правильно.

— Поэтому на всех выездах с Солнечной были поставлены наши люди. Примерно в двадцать сорок объект на той же «Волге» с охранником проследовал в сторону гор.

— А как вы установили, что он был в машине?

— Когда он оказался неподалёку от нашего поста, на его мобильный позвонили. Спросили Галину Алексеевну. Он ответил, что таких здесь нет. По уровню сигнала и установили.

— Не понимаю. Сейчас техника до такого совершенства дошла?

— Дошла.

— Хорошо. Продолжайте.

— Собственно, продолжать нечего. Объект прибыл на Белую Речку.

— Простите?

— На Белую Речку. Там есть селение. По-местному — аул. У заброшенного клуба на окраине объект вышел из машины. Отсутствовал четыре с половиной часа.

— Как установили?

— Визуально. С километровым отставанием за ними шла машина со спецтехникой. Заняли позицию на высоте, отсмотрели через приборы ночного видения.

— Дальше.

— Оттуда он позвонить не смог, там мобильная связь плохо работает. Сел в «Волгу», двинулся к городу, примерно через минут тридцать пять позвонил Первому. Вот распечатка.

— Своими словами, своими словами.

— Вылетаю завтра первым же рейсом. Информацию подтверждаю, подробности при встрече. Все, собственно. Какие будут указания?

Старик перегнулся через стол, что для него было совершенно несвойственно, похлопал Игоря по плечу и сказал:

— Знаете, голубчик, никаких не будет указаний. Идите-ка отдыхать. Только вот что. Прежде чем поедете спать, наберите вот этот номер. Вы там расскажите, где находится эта самая Чёрная Речка…

— Белая.

— Белая. Пусть — Белая. И — ложитесь. Когда отдохнёте, позвоните сюда. Если будут новости, я вам сообщу. А так — спасибо большое. Огромную и очень полезную работу проделали.

Глава 30

Захват

«Когда, содеяв зло, человек боится, что о том узнают люди, он ещё может найти дорогу к добру.

Когда, содеяв добро, человек старается, чтобы о том узнали люди, он порождает зло».

Хун Цзы Чен

Вопреки уже укоренившейся на кавказских рейсах традиции, посадка в самолёт прошла даже не то чтобы вовремя, а минут на десять раньше.

От минеральной воды и пива Илья Игоревич, измученный бессонной ночью и обилием впечатлений, отказался. В иллюминатор ему было видно, как доставившая его прямо к трапу «Волга» разворачивается и направляется к выезду с лётного поля. У ворот «Волга» затормозила, охранник Андрей высунулся и приветливо махнул рукой на прощанье.

Вот и всё. Сейчас самолёт начнёт выруливать на полосу, заревут моторы, шасси заскачет по неровному бетонному покрытию, потом задерётся нос, прекратится тряска, все шторки слева задёрнут, чтобы солнце не слепило, и можно будет полтора часа поспать. В Москве встретят, отвезут за город, там пять минут в душе. И потом — доклад.

Чего угодно ожидал Илья Игоревич от поездки, чего угодно… Только не этого. Он прекрасно знал, как, не имея ничего за душой, надувают щеки, стараясь повысить свою ценность в глазах собеседника. Сам неоднократно это наблюдал и на старой работе, и среди облепивших Балтийское пароходство коммерсантов.

Конечно же, Платону и Ларри дешёвый трюк не нужен. Первое, что пришло Илье Игоревичу в голову во время беседы с Фёдором Фёдоровичем, — разводка. Невероятная, фантастическая разводка. Без смысла, без видимой цели, наглая по Геббельсу. Кроме того, и Федор Фёдорович вроде бы тоже не слишком верил в эту историю и посылал его, Илью, в гости к старым знакомым скорее для очистки совести.

Первому серьёзному испытанию его неверие подверглось при встрече с Ларри. Медленно пробивавшиеся сквозь рыжие усы слова неопровержимо свидетельствовали, что Ларри совершенно уверен в произносимом и даже кое-чего не договаривает, чтобы оставить на сладкое. А уж случившееся впоследствии и вовсе зашкаливало.

Сама по себе ночная двухчасовая поездка по серпантину могла довести до грани кого угодно. Хотя Илья Игоревич оценил все по достоинству — если уж и прятать человека, то только в таких медвежьих углах, где, кроме бородатых вооружённых горцев, ни одной живой души, и любой пришлый бросается в глаза. Ещё он отметил хорошую профессиональную подготовку Андрея — несколько раз машина останавливалась, охранник выходил, делая Илье Игоревичу извиняющиеся знаки, дескать, приспичило, исчезал в темноте. Водитель тут же выключал двигатель. Через десять-пятнадцать минут Андрей появлялся, кивал, и машина трогалась.

— Где ж вы до этого работали? — не удержался Илья Игоревич после очередного появления сопровождающего.

— Я не работал, — улыбнулся Андрей одними губами. — Я служил.

— А служили где?

— В армии. Командир разведроты.

— Афганистан?

— В том числе. Костик, там, не доезжая моста, будет просёлок влево. Сверни и метров через сто встань.

На просёлке пришлось постоять подольше. Андрея не было с полчаса, потом он материализовался из темноты, поманил водителя Костика рукой. Костик вышел, посовещался о чём-то с Андреем, вернулся и вытащил из-за сиденья автомат.

— Посидите пока, — посоветовал он. — Мы тут прогуляемся…

Причину тревоги Илья Игоревич обнаружил мгновенно. Вслед за ними с горы сползали две светящиеся точки. На середине спуска неизвестный автомобиль остановился, вроде послышалась музыка.

Андрей вернулся, сел рядом с Ильёй Игоревичем.

— Там наверху раньше было кафе, — объяснил он. — Местные останавливались, шашлыки жарили. Кафе давно разнесли в щепки, а они все жарят… Костик сейчас посмотрит и вернётся. Не тревожьтесь.

— А я и не тревожусь, — соврал Илья Игоревич. — Вы зачем осторожничаете?

— Низачем. Указание такое. А вот и Костик.

Костик кивнул Андрею успокаивающе, отодрал от куртки репейники, пристроил автомат на место и повернул ключ зажигания.

— За мостом осторожнее, — предупредил Андрей. — Там стекло.

— Знаю.

Здание на краю аула архитектурой напоминало сельский клуб. Таковым и являлось. Андрей проводил Илью Игоревича внутрь, посветил фонариком, убедился, что окна плотно забиты и тогда уже зажёг свечу.

— Сейчас к вам подойдут, — сказал он. — Если чаю нужно или ещё чего, скажите. Закончите разговаривать, свечку погасите и выходите вон в ту дверь.

Вместо ожидаемого азербайджанского террориста в тёмную комнату вошла тоненькая девушка. Она куталась в байковое солдатское одеяло, из-под которого торчали джинсы, заправленные в когда-то бывшие белыми вязаные шерстяные носки. Рыжие волосы выбивались из-под мохнатой папахи.

Девушка села за стол рядом с Ильёй Игоревичем, зябко поёжилась и спросила:

— Может быть, у вас есть сигарета, пожалуйста?

Даже если бы не акцент, само построение фразы отчётливо выдавало англо-саксонское, возможно, заокеанское, происхождение. Лишённый предрассудков Илья Игоревич тем не менее напрягся.

— Вы кто?

— Джейн Маккой. Американская журналистка. Фрилэнс.

— А что вы здесь делаете?

Лицо девушки сморщилось, как от звука бормашины. Она закусила губу.

— Не знаю, — неожиданно призналась Джейн. — Я сперва думала, что понимаю. А теперь не понимаю. Я жду.

— Чего?

Девушка пожала плечами.

— Чего-нибудь. Жду. Чего-нибудь. Может быть, войны. Возможно, землетрясения. Беды. Или кто-нибудь приедет и заберёт меня. Вот вы приехали. Но вы меня не заберёте. Да?

— Мне нужен один человек. Его зовут… Вы знаете?

— Знаю. Да. Его зовут Аббас Гусейнов. Только вы его не увидите.

— Почему?

— Не знаю. Так решили.

— Кто?

— Те, кто показал вам дорогу. Мне передали, что с вами буду говорить я.

— А вы здесь причём?

— Я его прятала в Москве. Я привезла его сюда. Я знаю всю историю.

Илья Игоревич посмотрел на сидящее рядом тщедушное существо и ощутил мощнейший прилив негодования. Конечно же, государство доведено до полного развала. Но и в этом случае невозможно предположить, чтобы эдакая пичуга, да ещё и иностранка, могла бы беспрепятственно вывезти из Москвы и транспортировать за полторы тысячи километров одного из самых разыскиваемых преступников в новейшей истории. ФСБ. МВД. «Альфа». «Вымпел». Бдительные российские граждане. И вот под носом у них сущий заморыш проводит операцию, которая… Которая — что? Которая необъяснима и невозможна. Будет о чём рассказать Федору Фёдоровичу. Надо всё-таки, чтобы он знал, с каким контингентом вынужден работать и какое наследство досталось ему от предшественников, не к ночи будь помянуты.

— Он где? — спросил Илья Игоревич в лоб. — Здесь?

Девушка оглянулась на дверь, за которой скрылся Андрей, и покачала головой.

— Он был здесь. Ещё утром. Потом я его не видела.

— Может, он в другой комнате?

— Здесь нет другой комнаты. Здесь вообще нет комнат. Только эта, и ещё подвал, где мы прятались днём. Больше ничего. Здесь его нет. И в подвале тоже нет.

— Ну тогда, — решительно заявил Илья Игоревич, — разговаривать не о чём. Я приехал специально, чтобы увидеться с Гусейновым.

Он оглянулся и увидел стоящего рядом Андрея. Тот, как и положено настоящему разведчику, появился совершенно бесшумно, даже старые половицы не скрипнули.

— Илья Игоревич, — сказал Андрей. — Вы вправе уйти, и мы немедленно отвезём вас обратно. Однако присутствие здесь госпожи Маккой в Москве ни с кем не обсуждалось. Про неё вообще никто не знает. Ларри Георгиевич просил вам передать, что ваша встреча с ней есть жест доброй воли с его стороны и демонстрация наивысшего доверия. Поговорите. Если у вас после этого возникнет необходимость увидеть ещё кого-то, скажите мне. Попробую организовать. Чаю не желаете?

Он бросил на стол полиэтиленовый пакет с батарейками и снова скрылся за дверью.

Дженни протянула Илье Игоревичу диктофон и четыре кассеты.

— На них поставлены номера. Здесь записано всё, что он рассказал, около двух часов. Потом мои комментарии. Многое из этого уже на серверах, готово к передаче в Интернет. Достаточно нажать кнопку.

— И кто будет нажимать?

— Я оставила все инструкции… Одним людям… Я больше не принимаю решений. Я жду.

Илья Игоревич испытующе посмотрел на девушку, убедился, что психологически она находится в весьма тяжёлом состоянии, надел наушники и включил диктофон.

Когда кассеты закончились, Илья Игоревич встал и прошёлся вокруг стола.

— Я всё понял, — сказал он. — Но у меня совершенно другой вопрос. Вернее — два вопроса. Можно? Первый вопрос такой. Вы с ним сколько-то дней прожили в Москве и, насколько я понимаю, около месяца здесь. Лучше вас его вряд ли кто знает. Скажите честно, что из этого правда?

— А как вы сами думаете?

— Не знаю, — признался Илья Игоревич. — Вернее сказать — даже не хочу знать. Если хотя бы половина и если документы, которые вы зачитываете, действительно существуют в природе и могут быть предъявлены, то это катастрофа, равной которой в истории России не было. Знаете весёлую птичку — страуса? Как что не так — голову в песок. Так вот. В этой ситуации не то что голову, а самому хочется в песок зарыться метра на три и пожить там лет десять-пятнадцать, пока все это не пройдёт. Но вы мне не ответили…

— Вы же сказали, что не хотите знать.

— Не хочу. Но у меня поручение.

— Это — правда. Он — не плохой, не хороший. Он просто ещё не человек, он как ребёнок. Сэвидж. Он хочет есть — он кричит. Он хочет женщину — он идёт ко мне, садится на кровать. Я его прогоняю — он возвращается к себе, ворчит. Мне показалось даже, что мастурбирует. Он хочет спать — требует, чтобы было тихо, хочет разговаривать — будит меня, начинает рассказывать, как он служил в армии. Он хитрый, но безобидный. Может сказать, что у него болит живот. Это чтобы я к нему подошла. Тогда он начинает приставать. Я ухожу, он снова ворчит, потом опять делает это. Но он не умеет врать. Я точно знаю. Я видела документы, говорила с ним. Много говорила. Это — правда.

— Понятно, — сказал Илья Игоревич. — Это понятно. Ещё вопрос, если позволите. Вот вы угодили в эту историю. И как вы себя чувствуете? Не жалеете?

— Это моя работа, — глухо ответила девушка, будто сквозь вату. — Я знаю — это сенсация. И потом ещё — это правильно, если я обо всём этом расскажу. Потому что такие страшные вещи не могут оставаться сами по себе, про них должны узнать люди. Но это я раньше так думала. Может быть, я и сейчас так думаю. Но теперь я уже ничего не хочу. Я просто жду. Я устала и не могу больше. Я приехала, как в лагерь бойскаутов. Сначала думала, что интересно — заброшенный дом в горах, свечи, подвал. Незнакомый мужчина, дикарь, жертва КГБ. Простите, ФСБ. А потом я поняла, что я так не могу. Там внизу у нас есть такое ведро, вы понимаете? И мы вдвоём. И он слышит все, и я слышу все. И так один день, потом второй, потом неделя. И никто не говорит, когда всё закончится.

Илье Игоревичу стало жалко девушку. Она, повинуясь дурацким законам профессии и руководствуясь непостижимым для взрослого человека детским легкомыслием, угодила в мир, в котором женщинам и детям места не было. В этом мире пахло порохом и кровью, в нём человеческие жизни считались сотнями и без колебаний укладывались на дымящийся алтарь. В этом мире не было ни друзей, ни врагов. Были лишь объективно посчитанные аргументы «за» и «против». И аргумент со знаком минус подлежал немедленному опровержению — ножом, пулей или бомбой. Но делать нечего, она уже живёт в этом мире и занимает в нём отведённое для неё место — грязный и холодный подвал, рядом с явно презираемым ею человеком, которого она, рискуя жизнью, притащила сюда через пол-России, и вместо унитаза они используют усиливающее звуки оцинкованное ведро.

Ещё Илья Игоревич от всей души пожалел Федора Фёдоровича.

Из приблизившегося тупика был только один выход — немедленный арест всего ближнего окружения и беспристрастное следствие, которое и должно установить, кто отдавал приказ взрывать дома с собственными гражданами. Но даже и по этому пути от подозрений и шёпота за спиной не уйти, да и Федор Фёдорович, при всём уважении, которое Илья Игоревич к нему испытывал, явно не обладал качествами, необходимыми для подобных решительных шагов. А значит, остаётся только ждать, просыпаясь по ночам от бешеного сердцебиения. Ждать, когда рванёт эта убойная информация, уже разбросанная по десятку серверов.

Платона и Ларри он тоже пожалел. Правильный руководитель, верно оценивая угрозу для страны и себя лично, а также реальный цейтнот, приказал бы немедленно сбросить на этот регион атомную бомбу средней мощности. Республикой больше, республикой меньше — какая, к чёрту, разница. Зато одним ударом удастся избавиться и от свидетеля, и от журналистки, и от рыжего грузина, который точно знает, какую кнопку надо нажать, чтобы серверы погнали документы во всемирную паутину.

Но это решение принято не будет, поэтому в данном случае жалость носила, скорее, академический характер.

Единственно кого Илья Игоревич не успел пожалеть, так это себя. А зря.

Выруливая на полосу, самолёт вдруг резко встал, так что пассажиров ощутимо тряхнуло. Начавший было дремать Илья Игоревич выглянул в иллюминатор. Он увидел «уазик», из которого вылетали бородачи с автоматами и в зелёных головных повязках. Через минуту они заполнили салон.

— Вставай, — гортанным голосом сказал старший. — Вставай. Вещи твои где?

Два удара — один под дых, второй по печени.

Чёрный мешок на голове. Заломленные за спину руки, лязг наручников. Команда:

— Продолжайте полет. Аллах акбар!

Глава 31

Война

«ты конечно была в меня влюблена времена ещё были те был женат на тебе война мы забыли убить детей»

Михаил Генделев

Вот так и закончилась странная Кавказская война. Пробудилась несколько ошалевшая от безделья армия, собранная в кулак на левом берегу Терека, и, повинуясь железной, хотя и несколько истерично выраженной воле Верховного, рванула через быстротекущую воду, чтобы навести на той стороне закон и порядок. Началась другая война, поначалу не менее странная, а впоследствии — нешуточная.

Предшествовало этому вот что.

Сперва в дневном выпуске новостей НТВ прошёл буквально секундный репортаж насчёт налёта чеченских боевиков на пассажирский самолёт в Минводах, в результате чего был похищен и увезён в неизвестном направлении некий пассажир. Ушлый журналист быстренько выяснил, что захваченный трудился одним из начальников в Балтийском пароходстве и сделал вполне естественный вывод, что это обычное похищение с целью выкупа.

К похищениям ради выкупа все в стране привыкли настолько, что и репортаж этот прошёл бы совершенно незамеченным, но вечером остальные каналы превратили его в сенсацию национального масштаба.

Первым запах жареного почувствовал любознательный Карнович, случайно позвонивший знакомому из администрации и услышавший в ответ на традиционное «что новенького» совершенно невнятное:

— Отвяжись, к чёртовой матери! Тут такое началось…

И сразу вслед за этим — короткие гудки.

Но даже Карнович не смог связать услышанное с похищением рядового, причём совершенно неизвестного общественности, чиновника. В тот момент не смог. А когда прочёл на лентах информационных агентств название новой должности похищенного, уже наступило время шестичасового выпуска новостей на Первом канале. И там все сказали открытым текстом.

Интересен был не сам текст, а способ подачи информации. Руководство канала, сладострастно дёргающееся под придавившей его кремлёвской тушей, реанимировало советскую практику писем трудящихся, но преобразовало до боли знакомый старшему поколению тяжеловесный стиль в нечто демократически отретушированное, с прямыми включениями, хорошо узнаваемыми лицами и вполне неподдельным волнением, способным пробудить правильные эмоции даже в табуретке.

Сперва говорили перехваченные в Москве пассажиры злополучного лайнера. Потом на экране появилась фотография Ильи Игоревича, задорно улыбающегося, в белой тенниске и с разлетающимися на ветру волосами. Несколько вполне предсказуемых интервью прямо на улицах Москвы, ещё не оправившейся от кошмара недавних взрывов. Последнее из них — с одним из думских лидеров, прямо на экстренно собранном митинге, в окружении голубых знамён и собственных портретов.

— Это очередной вызов России, — мрачно сказал лидер и обвёл рукой сборище приверженцев. — Но не только. Это прямой вызов нашему президенту, который только начал заменять надёжными людьми окопавшихся в Кремле коррупционеров и лодырей.

Безошибочность политического чутья, выразившаяся в том, что исполняющего обязанности впервые публично назвали президентом, означала, по-видимому, что и к словам про личный вызов надлежит отнестись внимательно.

Включение из штаба Объединённой группировки это нехитрое наблюдение только подтвердило.

— Войска находятся в состоянии полной боевой готовности, — отрапортовал по телефону генеральский голос. — Ждём только приказа.

Возникшее вслед за этим каменное лицо Федора Фёдоровича, идущего по пустынному кремлёвскому коридору, не оставляло сомнений в том, что приказ последует незамедлительно.

В девять вечера федеральные каналы показали всё то же каменное лицо. Федор Фёдорович, не мигая, смотрел в камеру и произносил короткие рубленые фразы, лишённые интонации. Смысл, впрочем, от этого не менялся.

Форпост международного терроризма, угрожающего всему цивилизованному миру. Гнездо убийц и наркоторговцев, лицемерно прикрывающихся флагом национально-освободительного движения. Прямая угроза территориальной целостности России. Мы не допустим более роковых ошибок первой и второй чеченской кампаний. Не будет ни переговоров, ни нового Хасавюрта. Возрождение армии. Возрождение единой, неделимой и сильной России.

— Последний вопрос, — предупредительно сообщил закадровый голос корреспондента. — Федор Фёдорович, мы все понимаем, как это тяжело для вас. Ведь Илья Резников — ваш личный друг. Тем не менее, не могли бы вы прокомментировать сегодняшнее происшествие?

На мгновение лицо на экране дрогнуло, что было замечено всеми и вызвало немедленный всплеск сочувствия.

— Вы правильно сказали, — ответил Федор Фёдорович глухо. — Он — очень близкий человек. Я всё сделаю, чтобы он вернулся. Даю слово офицера.

Вряд ли можно считать простым совпадением, что вслед за этим по первому и второму каналам одновременно был показан неанонсированный в программах фильм «Офицеры» с Юматовым и Лановым.

Генералы, хорошо помнившие, как свечками вспыхивали попадавшие в засаду танки на улицах Грозного, в этот раз повели себя осторожнее и выпустили вперёд мобильные группы спецназовцев и армейскую разведку. Передовое охранение дружно рапортовало, что боевиков не обнаружено, если не считать мирного населения, которое, как свидетельствовал опыт двух предшествующих кампаний, перевоплощалось в боевиков с удивительной лёгкостью.

Однако на этот раз чеченцы вели себя на редкость аккуратно. По-видимому, московские взрывы здесь успели обсудить и придти к выводу, что в новых условиях армии нужен только благовидный предлог. Похоже, пока предлог решили не давать.

Это не означает, что на дорогах не ставили фугасы и по ночам не обстреливали блок-посты. Ставили и обстреливали. Чечня всё же не Рязанщина. После каждой подобной акции ближайший населённый пункт предусмотрительно пустел, чтобы положенная зачистка прошла не слишком болезненно. Безболезненных зачисток и не бывает. Но пока стариков и женщин обижают не очень, а живая мужская сила сохраняется более или менее в целости и сохранности, расплата за пару сожжённых домов и десяток разграбленных подождёт до темноты.

Тем более, что чеченцам по собственному опыту была великолепно известна простая истина — солдат может быть насильником и грабителем, однако из насильника и грабителя солдата не сделать никогда. Мародёрствующая армия неизбежно превратится в пьяный сброд. Это лишь вопрос времени. А время это нужно для того, чтобы сошёл снег, вернулась зелёнка, тогда с гор спустятся отряды неуловимого Шамиля и неуязвимого Руслана, тогда и поговорим по-мужски.

Но всё произошло раньше.

Глава 32

Уроки отца Брауна

«Рассказать вам, друзья,

как смельчак Робин Гуд,

Бич грабителей и богачей,

С неким Маленьким Джоном

в дремучем лесу

Поздоровался через ручей?»

«Баллада о Робин Гуде и Маленьком Джоне»

«Где умный человек спрячет упавший лист?»

«В лесу».

«Где умный человек спрячет песчинку?»

«На морском берегу».

«Где умный человек спрячет мёртвое тело?»

«Под грудой других мёртвых тел».

И это самый правильный ответ. Потому что не будет тогда тривиального убийства, а произойдёт великое сражение, появятся герои и победители, павшие и выжившие, награждённые и изувеченные. Но это станет мощным фоном, на котором исчезнет основная картинка. Не исчезнет, конечно, но окажется неопознаваемой, как в детском журнале «Мурзилка»: найдите, дети, на этом загадочном рисунке деда Мороза.

…Речка проходила по окраине аула, делала зигзагообразный поворот и исчезала в скалах, выплёвывая на каменистые, покрытые снегом берега белую пузырящуюся воду. По краю шла тропинка, упиравшаяся в замаскированную кустарником пещеру.

В пещере уже неделю находился пикет — два сержанта из взвода разведки, но с ментовскими погонами, и лейтенант. Питались сухарями, намазывая на них свиную тушёнку из банок. По задней стене пещеры вверх тянулся длинный ход, где исчезал дым от костра. Но вход в пещеру все равно завешивали плащ-палаткой. На костре в котелке растапливали застывший жир, бросали наломанные сухари, получалось что-то вроде супа. В отмытых до блеска банках кипятили воду, заваривали крепкий чай.

Связи ни хрена не было. Мудрёное электронное приспособление хрюкало, мяукало, мигало зелёным глазком, но никого ни с кем не соединяло. Потом и питание село. Впрочем, эта гребаная связь требовалась не особо. Хотя и непорядок.

Инструктаж проводился в Минводах. Сперва объявили общую установку — дескать, боевиков в Чечне здорово прищучили, они несут огромные потери и вот-вот запросят пардону. Ну, предположим.

Потом сообщили агентурные данные — бандиты планируют прорыв через горы сюда, на мирную территорию, именно в район Белой Речки. Почему непременно в этот район, а не к Планёрному, где в мечетях третий год, ни от кого не скрываясь, проповедуют самый что ни на есть ваххабизм? Потому что.

Опять же по агентурным данным, в этом самом месте чеченцы за последний год построили самый настоящий укрепрайон — с подземными ходами, схронами оружия — и, просочившись горными тропами, чуть ли не втрое увеличили население аула, мобилизовав, к тому же, в свои ряды все боеспособное население мужского пола. Так что плацдарм для агрессии подготовлен на все сто.

Поэтому детально разработана операция по срыву коварных планов. Все господствующие высоты занимаются армейскими подразделениями, усиленными спецназовцами и ОМОНом и оснащёнными самой современной техникой уничтожения. Дорога через горы, от развалин кафе до самого аула, контролируется разведкой. Так что о приближении чеченцев станет известно заблаговременно. Как только они войдут в аул — хлоп! — сперва предложение сложить оружие и сдаться, а потом, как только они нахально откажутся, огонь на поражение.

Должно быть совершенно понятно, товарищи, почему мы вроде как спокойно наблюдали за превращением мирного аула в боевую точку. Вовсе мы за этим не наблюдали, а контролировали процесс. Давно можно было перевести этот аул в первоначальное состояние, но тогда мы бы потеряли бесценную возможность собрать такое количество международных террористов в одном месте и накрыть ураганным огнём. Пришлось бы их поодиночке по горам вылавливать, а это занятие очень даже неприятное. Тем, кто в Чечне воевал, объяснять не надо.

Особо надлежит отметить, господа офицеры, что за истёкший год женщины и дети, а также немощные старики, увидев, как их родные дома превращаются в дзоты, а погреба — в блиндажи, почти поголовно покинули родной аул. Остались исключительно пришедшие с гор головорезы и зомбированные ими местные жители. Так что не сомневайтесь, глядя в прорезь прицела, — что зашевелилось, то и есть враг.

Далее. После того, как сопротивление противника будет подавлено, части Минобороны остаются на своих позициях, блокируя все подходы к аулу, на случай подхода вражеских подкреплений. В аул входит спецназ, проводит окончательную зачистку, собирает документы, оружие, все такое. Это, товарищи офицеры, абсолютно необходимо, чтобы в дальнейшем легче было предотвращать коварные замыслы международных террористов. Армейские подразделения, повторяю, к аулу не приближаются, а готовятся дать решительный отпор, если, повторяю, в этом возникнет необходимость.

Теперь внимание, товарищи. По имеющейся информации, в ауле в настоящее время находится иностранная шпионская резидентура в количестве предположительно трёх человек. В составе группы одна женщина, один бывший гражданин бывшего СССР, по национальности азербайджанец, и завербованный ими русский. Предатель. Располагаем фотографией азербайджанца. Фас, профиль… Появились они там недавно, с целью инспекции укрепрайона, и в любое время могут попытаться уйти. Этому надлежит воспрепятствовать со всей решительностью. А именно: любой человек, приближающийся со стороны аула к расположению частей, немедленно задерживается и передаётся спецназу, где и производится установка задержанного.

Оружие применять только в крайнем случае. В самом крайнем. Чтобы не сорвать операцию.

Ближе к утру, когда отправили на позицию последние вооружённые до зубов роты, один старательный вдруг поднял шум. Неприкрытая козья тропа осталась рядом с аулом, никак и никем не защищённая. Оно, конечно, чеченцы по этой тропе не пойдут, потому что она ведёт не в сторону Чечни, а совсем наоборот. К тому же длина тропы от аула до пролома в скалах не больше восьмисот метров, а дальше начинаются непролазные кустарники. Но — не годится. Несмотря на явную смехотворность проблемы, старательный громко орал, суетился, и понятно было, что серьёзно нацелился выслужиться.

Чтобы отвязаться, срочно мобилизовали лейтенанта с двумя разведчиками, дали проводника, сказали про ожидаемое вторжение, но предупредили честно, что в его, лейтенанта, расположение чеченцы не сунутся и даже близко не подойдут. Надо просто замаскироваться и охранять тропу. Ежели иностранная резидентура вдруг решит уйти по этому направлению, захватить, скрутить и сообщить по рации. Поскольку направление было тупиковым и упиралось в непроходимые заросли, вероятность встречи со шпионами была настолько низка, что рацию даже не удосужились проверить как следует.

— А если кто из местных пойдёт? — спросил лейтенант.

— Да куда он там пойдёт? — вздохнул инструктирующий, замученный бессонной ночью, нервотрёпкой и истошными воплями старательного. — Разве что по нужде… Документы проверишь.

— И?

— Ты срать с паспортом ходишь? — иронично поинтересовался инструктирующий. — Отправишь обратно в аул. Или в другое какое место. В общем, по обстановке. Вот этого только не упусти, если сунется, — и выдал лейтенанту фотографию Аббаса.

До перевала домчались на «уазике». Потом километров тридцать глушили ноги по горам. К пещере, помеченной на карте синим крестиком, вышли, когда смеркалось. Покурили, переобулись.

Лейтенант, взяв с собой сержанта Алешкина, вышел на тропу изучить обстановку. Метрах в тридцати выше по течению видны были разваленные мостки. Наверное, местные бабы выходили сюда стирать бельишко. За мостками речка делала поворот, так что видимость в эту сторону аккурат и была метров тридцать, от силы сорок. Справа же от пещеры две сомкнувшиеся вверху скалы пропускали бурлящую воду, а дальше, как и говорили в Минводах, находилась сплошная, исчезавшая в темноте, полоса кустарника. «Колючка, — доложил Алешкин, посасывая палец, — замучаешься лазить, товарищ лейтенант. Так что мы здесь, как билетёры в кино. Лучше всего будет прямо на тропке сесть и тормозить каждого проходящего».

— Нет, — распорядился лейтенант, возвращаясь к пещере, — вот так сделаем. Пост оборудуем на выходе из пещеры. Один дежурит, один отдыхает, один… на подхвате. Если кто пойдёт, двое спускаются, проверяют документы, а дежурный сверху прикрывает на всякий случай.

— А если ночью пойдут? Гляделку-то небось не дали?

Прибор ночного видения и вправду не дали. Но это не беда. Голь на выдумки хитра. Перед мостками, ближе к пещере, натянули проволоку, подвели ко входу в пещерку, привязали к котелку с водой — даже если часовой вздремнёт ночью, дело житейское, то проходящий по тропе устроит ему бодрящий душ. Подготовились, короче.

Около восьми утра дежуривший ночью сержант Сипягин подал сигнал. Лейтенант вывалился из пещеры, лягнув по дороге спящего Алешкина, подполз к камню. Сипягин показал дулом автомата в сторону мостков.

Там неподвижно стоял низенький толстый человек в высоких армейских ботинках, мятых чёрных брюках и меховой жилетке поверх зелёного свитера. Под мышкой он держал скатанный в трубку коврик.

— Со стороны аула подошёл, — шёпотом сообщил Сипягин. — С минуту уже стоит.

Под грузным телом присоединившегося к ним Алешкина хрустнули камешки.

— Что делать будем, лейтенант? — спросил Алешкин. — Спускаемся?

— Отставить, — скомандовал лейтенант. — Спускаться будем только если он пойдёт сюда. Пока приготовься. Сипягин! Диспозиция будет такая. Мы его встретим внизу, вот у того куста. Я отсеку от воды. Алешкин встанет у него за спиной. Ты его держи на прицеле. Без команды не стрелять. Команда будет такая: я автомат переложу в левую руку. Ты, Алешкин, в этом случае сразу падай на землю, а то угодишь под пулю. И разворачивайся к аулу, может, он не один. Всё понятно?

— Так точно, — чеканным шёпотом ответили сержанты.

Но толстяк не собирался двигаться в сторону пещеры. Он постоял ещё немного, глядя на тот берег реки, потом медленно расстелил на земле коврик, опустился на колени, провёл ладонями по лицу и молитвенно застыл.

— Азербайджанец? — спросил вспомнивший ориентировку Алешкин.

Лейтенант покачал головой. Азербайджанец был ростом метр семьдесят восемь, а в этом хорошо если метр шестьдесят. Тот худой, а на этом болталось килограмм тридцать лишнего веса.

— Местный, — определил лейтенант. — Продолжаем наблюдение.

— Противно даже смотреть, — оценил Сипягин молитвенную позу толстяка. — Что ж это за религия такая? Прямо мечта гомосека.

— А у них каждый второй и есть гомосек, — сообщил Алешкин. — От них вся эта зараза и пошла. Они, когда вот так вот молятся, баб близко не допускают. Чтоб не отвлекали и не мешали друг на друга глазеть.

Помолившись, толстяк встал, снял жилетку, аккуратно положил на мостки, бросил сверху свитер и, оставшись голым по пояс, начал плескать на себя ледяную воду. От белого тела пошёл пар.

— Йех! — радостно завопил толстяк. — У-у-х! А-а-а! Хорошо!

— Спортсмен, — оценил Алешкин. — Водные процедуры. Лейтенант, нам бы тоже невредно ополоснуться. Вон как радуется…

— Ополоснёмся, — разрешил лейтенант. — Только без визга на лужайке.

Видать, утреннее купание после молитвы было традиционным. Потому что в последующие четыре дня толстяк регулярно появлялся в восемь, молился на коврике, потом плескался, вытирал спину и брюхо похожей на портянку тряпкой и, захватив манатки, удалялся в сторону аула. Одевался он, судя по всему, по дороге.

А вот на пятый день произошло непредвиденное.

Вытершись, толстяк не повернулся к аулу, а двинул в сторону пещеры, накинув меховую душегрейку на голое тело.

— Спокойно, — предупредил лейтенант. — Все только по команде.

Он решил, что без крайней нужды вниз спускаться не будет. Толстяк был явно безвреден, а обнаруживать себя не следовало. Но толстяк неожиданно остановился у натянутой проволоки, замер недоверчиво и, присев на корточки, стал трогать её правой рукой. Потом с силой дёрнул.

Лейтенант услышал, как Сипягин за его спиной, получив за шиворот полтора литра воды, со свистом втянул воздух, погрозил ему пальцем, тронул за руку Алешкина и съехал на тропу в сопровождении небольшого камнепада.

На внезапно возникшие перед ним фигуры в камуфляже толстяк среагировал вполне предсказуемо. Он присел с перепуга, задрал к небу обе руки и быстро заморгал коричневыми глазками.

— Кто такой? — спросил лейтенант, отгораживая толстяка от берега реки.

Толстяк боязливо проводил взглядом заходящего ему за спину Алешкина и ответил, запинаясь:

— М-местный… житель. Ш-шамиль. Хабибуллин.

— Документы есть?

Толстяк жалостно развёл руками и услужливо прогнулся. Понятно было, что документов у него с собой нет. На встречу с Аллахом ходят без паспорта.

— Куда направляемся? — продолжал лейтенант, соображая, что делать дальше. Задержать? Но через какое-то время в ауле хватятся и пойдут искать. Отпустить? Через пять минут станет известно, что на тропе засада.

— Туда, — лаконично ответил задержанный и показал пальцем в сторону непроходимого кустарника.

— Зачем?

— Я там оставил кое-что, — признался толстяк и начал нервно переминаться с ноги на ногу. — На стол поставить… Праздник сегодня, день нашей российской конституции. В доме держать нельзя, приходят люди, говорят — дай выпить, Шамиль, потом по всем углам шарят, ханку ищут. А тут к нашему председателю родня собирается, вот я и пошёл доставать. Только не отбирайте, — поднял он на лейтенанта увлажнившиеся от волнения глаза.

— Не отберём, — пообещал лейтенант, внимательно изучая задержанного.

В принципе, он вёл себя достаточно естественно для человека, встретившегося на узкой дорожке с вооружёнными представителями власти — в меру дёргался, облизывал пересохшие губы и вообще… Да и история с запрятанной в речке водкой звучала убедительно. Но что-то настораживало, непонятное, неуловимое и беспокоящее.

— Местный, говоришь? — переспросил лейтенант, пытаясь определить причины не исчезающей тревоги.

— Местный, местный, — засуетился Шамиль. — В семьдесят девятом приехал из Уфы на заработки и остался. Жену привёз, потом она уехала, а я остался. Поваром в школе был, теперь в школу никто не ходит, так я к председателю перешёл. Ему готовлю. Совсем местный.

— Ну иди, забирай своё хозяйство, — разрешил лейтенант. — Потом мы с тобой ещё побалакаем.

Он кивнул Алешкину, и тот, взяв автомат наизготовку, пошёл вплотную за Шамилем. Лейтенант смотрел им вслед. Беспокойство не проходило. Когда они вернулись, лейтенант вдруг сообразил, в чём дело. Руки! У него были неправильные руки. У человека с дряблым вислым пузом были руки с хорошо накачанными мышцами профессионального бойца. Особенно отчётливо это было видно сейчас, когда он тащил два тяжеленных мокрых полиэтиленовых пакета, перетянутых изолентой.

— Стоп! — скомандовал лейтенант. — Открывай пакеты.

— Вы же обещали… — заныл Шамиль, но его плаксивый голос уже не вызвал у лейтенанта былого доверия. — Вы же обещали…

— Обещал — значит обещал, — объяснил лейтенант. — Открывай. Хочу посмотреть, что у тебя там. Ну-ка, два шага назад. Алешкин, нож есть? Вскрывай.

В беспощадно вспоротых пакетах обнаружились двадцать бутылок водки «Звезда Улугбека».

— Ничего запасик, — одобрил лейтенант. — Там и вправду водка?

Человек с неправильными руками нагнулся, кряхтя, и подал лейтенанту первую попавшуюся бутылку.

— Проверьте, товарищ начальник. Матерью клянусь, обычная водка.

— А это что? — спросил лейтенант, заметив вывалившуюся на землю круглую металлическую коробочку. — Закуска?

— Нет, — ответил задержанный, поднимая коробочку. — Это так… Инструмент. Рулетка.

«Интересно, — подумал лейтенант, — на кой чёрт он рулетку вместе с водярой в речке купает». На этот интересный вопрос он получил мгновенный ответ, но понять, что он означает, не успел.

Сидящий наверху Сипягин увидел, как из правой руки задержанного вылетела узкая сверкающая на солнце лента и как схватился за почерневшее от крови горло лейтенант. С невероятной для такой туши скоростью толстяк развернулся на сто восемьдесят градусов, снова взмахнул рукой — и Алешкин рухнул рядом со старшим по званию, продолжая сжимать автомат. В то же мгновение позади загремело, и непроизвольно обернувшийся Сипягин увидел, как из уходящего вверх по задней стене пещеры лаза на него летят две человеческие ноги.

Охранник Андрей вытер финку о куртку зарезанного Сипягина, перевернул труп на спину, пошарил в карманах и недовольно покачал головой, не обнаружив документов.

— Шамиль! — крикнул он, высунувшись из пещеры. — В карманах посмотрел у них?

— Посмотрел, — ответил снизу повар, оттаскивая к воде труп Алешкина. — Ни черта нету.

— Значит, правильно предупредили. В кольцо берут. Сейчас я тебе ещё одного скину, бросай в речку. Пару пузырей с собой возьми, остальное утопи. А я пока за нашими смотаюсь.

Через несколько минут по тропе пробежали Аббас и Дженни.

Топающий за ними Андрей беспощадно подгонял:

— Быстрее! Ещё быстрее! Шевелите ногами, спортсмены недорезанные! Быстрей давай, если жить хотите!

Дженни первой заметила почерневшие камни, спросила тихо:

— Кровь? — и испытала смешанное со страхом презрение к Аббасу, который вдруг жалобно заскулил.

— Варенье, — отрезал Андрей. — Значит так. Ты пойдёшь первая, он за тобой, я замыкаю. Лаз видишь? Там верёвка. Обвязывайся. Шамиль тебя вытянет. Поехали — да побыстрее.

Когда совсем стемнело, они были уже далеко и поэтому не видели, как шесть «КамАЗов», натужно гудя, прошли мимо развалин кафе, спустились к мосту и въехали в засыпающий аул. Не видели они и как сотня отборных бородачей, выскакивая на ходу, рванулась к пустому теперь уже клубу. Только уханье миномётов и орудий донеслось до уходящих, свидетельствуя, что спецоперация по уничтожению крупных сил боевиков, нагло вторгшихся на сопредельную мирную территорию, началась и идёт вполне успешно.

Глава 33

Баллада о царской милости

«Некто спросил: „Правильно ли говорят, что за зло надо платить добром?“.

Учитель сказал: «А чем же тогда платить за добро? За зло надо платить по справедливости».

Конфуций

Всего неделю назад Султану исполнилось восемнадцать, но воевать он начал в восьмилетнем возрасте, в первую чеченскую войну. Федералам и в голову не могло придти, что чумазый голопузый пацан, копошащийся в грязи у блок-поста, лично ответственен за непостижимую точность ночных обстрелов и эффективность лихих набегов. И что под крыльцом сгоревшего дома, где он ночевал, кутаясь в тряпьё, припрятан кинжал с выгравированными бесценными словами первого чеченского президента Джохара, обращёнными к нему, Султану.

К началу второй чеченской кампании Султан здорово подрос, возмужал. От роли бойца невидимого фронта ему пришлось отказаться, уступив эту работу более молодым и неприметным. Он же включился в минную войну, освоив работу подрывника, научился метко стрелять. Дрался с федералами под Ведено, ползал с автоматом по развалинам Грозного. Был ранен в грудь, и старший брат Аслан унёс его на себе в горы, выходил, поставил на ноги. Потом отправил домой, сказав: понадобишься — позову.

Надобность возникла, когда началась третья война и русские, перейдя Терек, вплотную подошли к горам, оставляя за спиной выжженную землю. Аслан позвал — и Султан ушёл к нему в лагерь, прихватив заветный кинжал. Он так и не успел толком научиться читать и писать, потому что половину сознательной жизни воевал, а в остальное время был занят тем, чтобы прокормиться. Он не помнил родителей, разбившихся на машине, когда ему было всего три, — только заменившего их брата и его жену Манану. Но Манану он помнил не очень хорошо, потому что она пропала ещё в первую войну, после чего Аслан и ушёл к боевикам.

Сперва у Султана не было ненависти к русским. Хотя в игру под названием «война» он играл с увлечением, то была игра. И прямая связь между передаваемыми им сведениями и последующей ночной стрельбой в его необремененной излишним воображением голове не фиксировалась.

Ненависть, сознательная и выкручивающая душу, пришла позже, когда на его глазах трое русских солдат забили насмерть соседа и навсегда увезли в кузове грузовика трёх его сыновей и дочь.

Он так и не понял, что кровавая и бессмысленная акция была лишь звеном в бесконечной цепи таких же кровавых дел и кое-какие из предыдущих звеньев выкованы были при его участии. В том числе ночной миномётный обстрел русской казармы, в результате которого двое русских были убиты на месте, а ещё один, волоча за собой по земляному полу вываливающиеся кишки, страшно кричал, пытаясь выбраться из огня, а потом замолк.

У старших, слышавших легенды времён Кавказской войны и помнивших сравнительно недавнюю историю казахстанской ссылки, ненависть к чужакам имела генетические корни. То же было и с Султаном, пусть и лишённым исторической памяти. Для него враги существовали изначально, ибо мирную жизнь он не помнил.

Война стала для Султана потребностью организма. Такой же, как еда или питьё. И, нажимая на курок, он всего лишь удовлетворял эту потребность, питая чужой кровью непритупляющееся желание убивать.

Если бы война вдруг закончилась, Султан стал бы очень несчастным человеком. И даже не потому, что ничего, кроме как воевать, не умел. А потому, что более ничего ему и не было нужно. Засады, рейды и налёты стали единственно понятным и естественным для него способом существования. Без них он умер бы, подобно выброшенной на каменистый берег рыбе, беспомощно шевелящей жабрами и издыхающей под лучами южного солнца.

Султан рос, мужал, и вместе с ним росла и мужала сжигающая его ненависть к пришельцам, к северным недочеловекам — белесым, с соломенными волосами, часто пьяным, с тупыми квадратными лицами, в грязных вонючих гимнастёрках и стоптанных сапогах.

Несколько раз Султану приходилось участвовать в закупках оружия и боеприпасов. И, когда он протягивал очередному капитану или прапорщику туго свёрнутую трубочку зелёных американских долларов, ненависть подпитывалась презрением.

Ненависть становилась все ненасытнее, и кувыркания картонных фигурок, наблюдаемых в прорезь прицела, уже не хватало. Хоть это и было смертельно опасно, но время от времени, не в силах совладать с собой, Султан заходил днём в очередное село, присаживался на корточки неподалёку от русских солдат, внимательно рассматривал их, прислушивался к разговорам, иногда заговаривал сам. Выбирал. Он должен был знать, в кого на закате полетит его пуля. И выбирал придирчиво.

Когда потом он нажимал на курок, то вместо тёмного силуэта отчётливо представлял себе лицо того, кто дал ему прикурить и рассказал, какая зима бывает в России. Хотя Султан и понимал, что под прицел, скорее всего, попал кто-то другой, ему становилось легче, потому что враг обретал лицо.

Пришлось уйти в горы. Появились пленные. В них Султан не стрелял, потому что кровь безоружных — скудная пища для ненависти. Но он взял за правило подолгу беседовать с ними, пополняя мысленную картотеку врагов.

Сегодня Султан разговаривал с одним, доставленным в лагерь две недели назад. Он не был ни солдатом, ни офицером. Штатским, которого ребята Салмана сняли с самолёта в Минводах и спокойненько перевезли в Чечню, спрятав за мешками с цементом.

Штатский был большим человеком, другом того, кто начал третью войну, поэтому поговорить с ним было интересно. Тем более, что человек этот знал очень важную тайну. Он знал, кто взорвал дома в Москве, из-за чего и началась вся заваруха.

Сперва, когда Султан только узнал про взрывы, он решил, что это работа Басаева. А оказалось, нет. Оказалось, что русские сами взорвали дома, чтобы начать войну. Впрочем, не важно. Главное, что война началась, и лижущий сердце огонь снова начал получать положенную пищу.

Так что Султану совсем не интересно было, где находятся люди, знающие все про московские взрывы, и какие такие документы у них в руках. Салман знает. Аслан знает. И нормально. Они уже поехали за этими людьми, четыре дня назад, и половину отряда взяли с собой. Конечно, дорога неблизкая. Да ещё большей частью по русской территории…

Штатский сначала говорить не хотел. Проглотил язык. Никак не хотел рассказывать про своего дружка в Кремле, который специально взорвал дома с живыми людьми, чтобы самому стать президентом России. Он не стал говорить, когда ему отрубили пальцы на правой руке, когда сожгли на костре ноги. Но Салман обламывал и не таких.

Привели солдата, поставили на колени рядом со штатским. Вылетевшие мозги забрызгали упрямцу лицо. Привели второго, двадцатилетнего, но совсем мальчишку по виду, он затрясся, заплакал. Вот тут штатский и заговорил. Рассказал про Белую Речку, показал на карте, как проехать и где находится дом.

Сейчас штатский лежал в лощине, куда его, завёрнутого в два одеяла, вытащили из блиндажа, вроде дремал. Султан подошёл, присел рядом на корточки. Лицо штатского было синевато-бледным, на рыжей щетине запеклась неотмытая кровь застреленного в затылок солдата.

— Как тебя зовут? — спросил Султан.

— Илья, — помедлив, ответил пленный. — А тебя?

— Меня зовут Султан. Я — брат Аслана. А у тебя есть братья?

Лежащий помотал головой и сморщился от боли.

— Пить хочешь?

— Да.

Султан снял с пояса флягу, отвинтил крышку, поднёс к лицу штатского. Тот приподнялся на локте, сделал два глотка. Закашлялся.

— Давно воюешь?

— Десять лет. Одиннадцать. Давно.

— А зачем?

— Это моя земля. А ты зачем?

— Это моя страна. И потом… Я не воюю.

— Мне всё равно. Русские здесь воюют. Ты — русский. Значит, и ты воюешь. А кто из родных у тебя в Москве? Жена есть?

— Есть. Только не в Москве. В Ленинграде.

— Это далеко от Москвы?

— Далеко? Нет. Не очень. Шестьсот километров.

— Это сколько?

— Восемь часов на машине.

— Далеко. А этот… Ленинград… большой город?

— Большой.

— Больше Москвы?

— Нет. Не больше. Красивее.

— Там горы есть?

— Нет. Он на болоте построен.

Султан даже не удивился. У русских вполне может считаться красивым город, построенный на болоте и в котором нет гор.

— А ты богатый?

— Нет. Обычный.

— Зачем врёшь? Я знаю, что ты друг вашего президента. Значит, богатый. Боишься, что большой выкуп просить будем?

Султан презрительно сплюнул на землю. Русские всегда думают только о деньгах, даже когда рядом смерть. Совсем плохой народ.

Сзади окликнули. Султан повернулся. От землянки махали рукой.

— Сейчас вернусь, — пообещал Султан, вставая. — Ещё поговорим.

Илья Игоревич лежал и молча смотрел в небо. Боль в обгоревших ногах временами становилась невыносимой, и тогда он скрипел зубами и плотно закрывал глаза, чтобы не видеть ускоряющийся хоровод чёрных веток над головой. Если боль отступала, то легче не становилось — усилием воли он отгонял воспоминания о том, что наговорил под пыткой. От одной только мысли об этом по всему телу проходил сладкий озноб, будто от взгляда вниз с самого края обрыва.

Захрустели камни. Мальчишка… Как его? Что-то пышно-царское… Султан… Стоял рядом, кусая губу и смотрел ненавидяще. Грязные кулаки судорожно сжимались и разжимались.

— Что-то случилось? — спросил Илья Игоревич.

— Зачем ты убил моего брата? — спросил мальчишка срывающимся голосом. — Зачем обманул?

Илья Игоревич приподнялся, посмотрел неверяще.

— Сейчас показали телевизор. Показали, что чеченцы хотели захватить Россию, пришли в русский аул. В тот самый, который ты назвал. А там была армия, и она всех убила. Их там армия ждала. С пушками, с пулемётами. Всех убили. Показали, как они лежат. Салман с моим братом Асланом, он мне вместо отца был, рядом лежат. Их два раза показали. Я сам видел.

— Там не было войск, — прошептал Илья Игоревич. — Я сам оттуда! Там ни одного солдата не было! Честное слово!

— У тебя нет чести! Ты — русская собака! Ты убил моего брата! Обманул и убил! Если бы сейчас здесь была тысяча русских, я бы их всех убил на твоих глазах! А ты бы смотрел и знал, что это плата за твой обман! И за жизнь Аслана!

— У тебя нет тысячи русских. У тебя — только я.

— За брата я все равно убью тысячу русских! Ты просто будешь первым.

«Сейчас выстрелит в голову, — подумал Илья Игоревич, — вот прямо сейчас».

— Ты ошибаешься, Султан — проскрипел он дрожащим от напряжения голосом. — Все не так… Надо разобраться… Ты всегда успеешь меня застрелить… Но сначала надо разобраться…

Султан долго смотрел на Илью Игоревича не мигая.

Потом ответил:

— Хорошо. Я тебя застрелю, только когда ты меня сам об этом попросишь.

Он сорвал с Ильи Игоревича одеяла, убедился, что его руки надёжно связаны, и отошёл на несколько шагов в сторону, пропав из вида. Через несколько мгновений в Илью Игоревича полетел первый камень. Потом второй.

…Султан сидел на земле, время от времени с силой замахивался и не сводил глаз с растущей груды камней в нескольких шагах от него. Время от времени куча шевелилась, и из глубины раздавался стон. Тогда он вставал, подходил к каменной могиле, прислушивался, пытаясь уловить слова, но слов не было. По щекам его текли слёзы. Он плакал впервые в жизни и шуганул показавшегося из землянки Идриса, потому что его слез никто не должен был видеть.

Когда начало светать, он снова услышал стон. Подошёл.

— Убей меня, Султан, — прохрипело снизу.

Султан постоял рядом, кивнул головой, сбросил несколько камней с края кучи, приставил к разбитой голове дуло пистолета и нажал на курок.

…Which Thing the Singers made a Song

For all the World to sing,

So that the Outer Seas may know

The Mercy of the King…[1]

В эту ночь он стал настоящим воином Востока.

Глава 34

Девственный дар предвидения

«Следует знать и то, что владеющие истиной не обладают славой, а владеющие славой не обладают истиной».

Ян Чжу

Много лет назад в старой доброй Англии жила и царствовала королева Елизавета. Легенда утверждает, что умерла она, как и жила, девственницей. Поэтому её все называли любовно и с уважением: королева-девственница. Одному Богу известно, как Елизавете это удалось, потому что с её именем связано приличное количество любовных историй.

Так, например, в очаровательном двадцатипятилетнем возрасте она втюрилась в некоего Роберта Дадли. И это исторический факт. Известно также, что этот самый Роберт Дадли незамедлительно ответил королеве взаимностью. Попробовал бы не ответить!

Если исходить из того, что королева сохранила свою драгоценную девственность до самой кончины, то отношения между влюблёнными оставались платоническими и благородными. Настолько благородными, что когда Эми Робсарт, законная жена Роберта Дадли, свернула себе шею, случайно упав с лестницы, королева первой выразила соболезнования безутешному супругу.

Тут, правда, получилась странная вещь. Соболезнования были выражены 4 сентября 1560 года, а злосчастное падение с лестницы произошло только 8 сентября, то есть четырьмя днями позже. Но в жизни происходит много странных и непонятных вещей, на которые не следует обращать особого внимания.

А ехидный и паскудный испанский посол при дворе Её Величества взял и направил суверену послание, в котором в издевательских выражениях описал эту непонятную историю. Со временем она стала достоянием и прочих царственных особ. Но в целом, если не считать отдельных злопыхателей, клевета была отброшена всеми с негодованием. Может королева обладать даром предвидения? Конечно, может. На то она и королева, да к тому же и девственница.

Девственность вообще есть штука загадочная и, скорее всего, способствующая связям с невидимым миром.

Взять, к примеру, известную французскую девушку Жанну. Была девственницей, слышала голоса, предвидела будущее, в щепки разнесла англо-бургундские полчища под Орлеаном и чуть не взяла Париж. За всё это вместе взятое её сожгли на костре как ведьму.

Многие считают, что с костром поторопились. Безвозвратно упустили возможность провести подлинно научный и бесценный эксперимент. Надо было сперва решить каким-нибудь образом вопрос с девственностью и посмотреть, что получится. Если, конечно, и после этого будет слышать голоса и предвидеть всякое, тогда да. Тогда без костра никак. А вдруг возьмёт и вернётся в нормальное человеческое состояние и перестанет смущать суеверное народонаселение? Зачем тогда огород городить, палить костры и оставаться в истории в качестве изуверов и мракобесов?

Эта точка зрения вполне имеет право на существование. У неё есть даже косвенное подтверждение. Почему сейчас не наблюдается пророчиц? Потому что сексуальная революция и девочкам не до глупостей. А если и услышится невзначай какой-нибудь голос, так это до первой дискотеки. Можно утверждать, что дискотеки и прочие детские игрища успешно заменили средневековые аутодафе, а открыто продающиеся на всех лотках книжки и журналы с интересными картинками окончательно вытеснили из употребления старинное пособие под названием «Молот ведьм».

Встроенная в вертикаль власти Государственная Дума ещё сохранила некоторые реликты прошлого разгула демократии. Нет-нет, питерский забавник, являвшийся на заседания с накладными женскими грудями, исчез, будто бы и не было его никогда, многих других тоже унесло сквозняком Истории, но кое-кто из безобидных остался. Вот этот, например, из глубинки, со слоноподобным туловищем, с трудом помещавшимся в думских креслах, и пронзительным бабьим голосом, так что и не поймёшь сразу, кто это требует предоставить микрофон — десятипудовый мужик со студенисто волнующимся бюстом под накрахмаленной сорочкой или какая-нибудь Лада Дэнс.

Известно было, что телосложением и тембром голоса народный избранник был обязан несчастному случаю, приключившемуся в далёком колхозном детстве. Тогда, съезжая ночью с чужого стога, на который забрался из озорства, он напоролся нижней анатомией на коварно замаскированные хозяином вилы. Но шутить по этому поводу не осмеливались даже не по-интеллигентски злобные правые. Единственное, на что их хватило, так это придумать калеке-депутату кличку. Звали его Матвей Никитич, уменьшительно вроде Мотя, а в сочетании с телосложением получается Бегемотик.

Ещё на закате ельцинской эпохи, в очередном декабре, спикер, зачитывая необязательные тексты в начале заседания, наткнулся неожиданно на нечто странное, уставился неверяще в бумажку, а потом огласил поздравление уважаемому Матвею Никитичу с присвоением ему очередного звания полковника органов безопасности. Все похлопали и с тех самых пор стали относиться к Бегемотику с осторожностью. Его думское долголетие перестало вызывать недоумение.

В высшем законодательном органе страны Бегемотик вёл себя дисциплинированно. Не лез в дискуссии, голосовал с большинством, а высказывался лишь по двум вопросам, но зато постоянно.

Как минимум раз в неделю он выходил к микрофону и произносил пламенную речь о необходимости ужесточить борьбу с аморальными проявлениями проституции и половой вседозволенности. Особое раздражение у него вызывали потаскушки, стоящие напротив здания Думы у гостиницы «Москва».

Кто изготавливал для Бегемотика фотографии — неизвестно, но каждый раз он передавал в президиум пухлый пакет, требуя ознакомить депутатов с антиобщественными проявлениями, и смутно намекал на неких своих коллег по парламенту, кои погрязли в свальном грехе и таскают девок с улицы даже сюда, в святая святых, предаваясь в служебных кабинетах разнузданным безобразиям.

А вторым жгучим вопросом для Бегемотика было восстановление снесённого памятника Дзержинскому на одноимённой площади. Хотя кое-кто из остряков-журналистов и намекал, будто в подсознании депутата эта акция имеет символически-фаллическую подоплёку, компенсируя последствия перенесённой в детстве травмы, не следует всё же сбрасывать со счётов, что очередное звание полковника не дают просто так. И подсознание здесь вполне может быть ни при чём, а налицо самая что ни на есть высокая сознательность.

И вот как-то раз Бегемотик вышел к микрофону и зачитал по бумажке заготовленный текст. Но не про проституток и не про истукана на тумбе. А текст грозного обращения к исполняющему обязанности президента и правительству с требованием немедленно объяснить — как это так могло получиться, что обнаглевшие чеченские бандиты несколькими до зубов вооружёнными колоннами вторглись на исконную территорию России и заняли господствующие высоты в районе Белой Речки. Кто виновен в происшедшем и какие меры руководство страны намерено предпринять.

Депутаты, хотя и не имели понятия, где находится эта самая Белая Речка и на кой чёрт она понадобилась террористам, уже готовились проголосовать за то, чтобы включить обсуждение вопроса в повестку дня. Но тут спикеру принесли записочку, он прочёл её с непроницаемым лицом и объявил десятиминутный перерыв.

А после перерыва сказал:

— Тут Матвей Никитич выступил с предложением… А где, кстати, Матвей Никитич?

Вот ведь какая незадача. Не оказалось в зале дисциплинированного Матвея Никитича. Куда-то он сгинул во время десятиминутного перерыва, вместе с грозным текстом. Обсуждать оказалось нечего.

А вот через три дня, когда как раз и произошло так некстати предсказанное Бегемотиком вторжение, выяснилось, что доблестные вооружённые силы, пребывая в состоянии повышенной боеготовности, за какой-нибудь час расправились с боевиками, уничтожив всех поголовно. Поэтому наезжать на руководство было совсем уж не с руки, да и Матвей Никитич ни на чём не настаивал. А когда спрашивали, что это такое он предлагал несколько дней назад, то он делал удивлённое лицо. Многие так и решили — померещилось.

То, что аккурат в это самое время прессу окончательно и бесповоротно выдворили из зала заседаний Государственной Думы, — совпадение, не более. Сколько, в конце концов, можно показывать по телевизору зевающие рожи народных избранников и дискредитировать власть!

Налёт налоговой полиции на редакцию московского еженедельника, опубликовавшего кое-что о внезапно проявившемся на Охотном Ряду даре предвидения, налёт, в ходе которого изъяли все системные блоки и опечатали редакционный сервер, вообще никакого отношения ни к чему не имел. Налоги платить надо вовремя, тогда будешь спать спокойно. А если вовремя не платишь, чего ж удивляться.

Старик даже не пытался обнаружить виновных в преждевременной утечке информации. На фоне происшедшего головокружительного провала операции ясновидящий депутат даже не просматривался.

Целая дивизия, взявшая в тройное кольцо не существующий уже аул, не смогла удержать в этом кольце одного-единственного человека, из-за которого все и затевалось, и он ушёл, оставив на снегу троих аккуратно зарезанных.

Драгоценная песчинка исчезла бесследно, и заботливо наваленная для маскировки груда песка оказалась ненужной и невостребованной.

Но и это ещё не все. К той угрозе, которую Аббас Гусейнов и американская журналистка представляли сами по себе, добавилась идиотская смоленская история с несостоявшимся взрывом очередного дома. История, затеянная Батей-генералом, скорее всего, решившим таким образом оправдать исчезновение Гусейнова из Москвы. Вот уж воистину — услужливый дурак… А теперь ещё и этот, из Думы… Красавчик… Славы захотелось. Хороший аналитик в два счёта свяжет все это в логически безупречную, а значит, единственно верную версию. И что тогда?

Очевидно было, что так продолжаться не может. Дело не в кадровых решениях. Сломана и безнадёжно разрушена вся система, и никакой организационный гений не в состоянии заставить её функционировать с необходимой чёткостью. Она единственно и может сейчас производить привычные действия, в ходе которых будут звонить телефоны, сновать курьеры, передвигаться массы людей, будут стрелять пушки и пулемёты, но железная рука, обладавшая некогда невиданной мощью, уже не сможет нанести сокрушительный удар. Паралич и старческое бессилие.

Времени на строительство нового нет. Можно попытаться воспользоваться только тем, что уже есть. Но — совершенно иным.

Глава 35

Однокашники

«Жил при дворе царя рисовальщик.

Царь задал ему вопрос:

«Что труднее всего рисовать?»

«Собак и лошадей» — был ответ.

«А что всего легче?»

«Бесов и души умерших».

Китайская народная мудрость

Это было, когда ненавистную продразвёрстку только-только заменили продналогом, расцвела торговля, идея трудовых армий ещё не материализовалась в виде колхозов, а на финансовом небосводе ослепительно засиял полновесный червонец. Ещё не были зализаны раны гражданской войны, уволенные в запас комиссары в пыльных шлемах привычно шарили на боку маузеры, скрипя зубами при виде выползших на свет нэпманов, а Феликс Дзержинский уже спасал малолетнее поколение Страны Советов, отыскивая беспризорников по чердакам и подвалам и приобщая изловленных к новой светлой жизни.

Успешно спасал, о чём известно из фильма «Путёвка в жизнь», где главный герой Мустафа героически погибает в схватке с былыми товарищами по воровскому братству, из книги «Республика ШКИД», где уже никто не погибает, а также из «Педагогической поэмы» великого преобразователя Макаренко, в которой вчерашние антиобщественные элементы в двадцать четыре часа сливаются в стройном и счастливом хоре строителей коммунистического завтра.

Чумазого шкета в драной шинели доставили на Благушу около полудня. С час он бился в припадке, роняя с губ обильную пену, потом выдохся и даже сдал упрятанную бритву в обмен на хлебную пайку. У директора, правда, возникло ощущение, что на этом сюрпризы не закончились.

Так оно и случилось. Сожрав хлеб и запив морковным чаем, новенький исчез вместе с казённым одеялом. Обнаружен был на чердаке, где сладко спал на расчищенном от мусора прямоугольнике пола. Хотя сбитый замок на двери являлся серьёзным правонарушением, да ещё у директора возникли кое-какие подозрения насчёт марафета, он распорядился временно новенького не трогать. Не до него. Срочно надо было разбираться с дровами, плюс стирка…

Когда стемнело, директор вспомнил, что на чердаке спит прибывший днём правонарушитель. Отправил туда завхоза. Тот появился через какое-то время и доложил, что на чердаке никого не обнаружено, однако круглое чердачное окно высажено, стекло валяется снаружи, а рама исчезла. Кроме того, некто явно пытался проникнуть на кухню, поскольку обнаружены следы взлома, да ещё у сторожа Михаила пропала шапка. Казённое одеяло тоже обнаружить не удалось.

Директор решил, что новенький подорвал, и обрадовался избавлению от малолетнего бандита.

Несколько преждевременно. Дело в том, что шкет, как выяснилось впоследствии, установил наличие в приёмнике кое-какого имущества, представляющего рыночную ценность, и решил не уходить налегке.

Чтобы не шастать по ночам через забор за поживой, рискуя напороться на стрелка, шкет выработал хитроумный план. Суть плана состояла в следующем: он, невидимо ни для кого, остаётся в здании, стаскивает все мало-мальски ценное в одно место, а потом исчезает, чтобы не возвращаться.

Дом на Благуше построили при царе Горохе, и укромных закоулков там было не перечесть. Один из таких закутков шкет и освоил.

Глубокой ночью, когда дом уснул, шкет материализовался во дворе, тщательно огляделся и вихляющейся походочкой наладился к висящему на верёвках белью.

— Это ты у сторожа Мишки треух спёр? — спросил кто-то сзади. — Да не крути головой, всё равно не увидишь, пока сам не покажусь.

— Ты кто? — поинтересовался шкет, незаметно вытягивая из рукава прихваченное по дороге и заточенное на кирпиче шило.

— Я тут за старшего. А ты рубахи решил потырить?

— Тебе что за дело?

— За тебя беспокоюсь. В этом доме раньше знаешь что было? Мертвецкая. По ночам мертвяки по дому ходят, на дворе появляются. Один вот, навроде тебя, ночью на директорские сапоги нацелился, а мертвяк его — хвать сзади. Так утром и нашли, в одном сапоге, и рот до ушей от страха.

— Брешешь!

— Пёс брешет. Ты их не видишь. А они уже вовсю по двору шастают. На бельё посмотри.

Хаотично болтавшиеся на ветру рубахи вдруг дружно протянули к злоумышленнику белые рукава. Тот отскочил от неожиданности, но быстро опомнился.

— Фраеров такими штучками пугать будешь, а не меня! Я с Трефой ходил, там почище делали!

— Ну и ходил бы себе. Сюда зачем заявился?

Новенький вздохнул.

— Стрельнули Трефу у Ваганьковского, ещё в прошлом месяце… Все разбежались, а меня замели на Калужской. Сперва в участке держали, потом сюда наладили.

— Хочешь уйти?

— Вор с пустыми руками не уходит. Или не знаешь?

— Тогда так. Две рубахи с верёвки возьми, узелок подбери свой, который собрал. Я тебе сверху краюшку хлеба положил. И вали через забор. Только побыстрее!

— А ну как не свалю?

— Свалишь! Нам двоим тут делать нечего. Тебя как зовут?

— Кондрат.

— Ну пока, Кондрат. Надо будет чего, пришлёшь человека к воротам, пусть Тимку спросит. Сам не приходи, а то Мишка — страх злопамятный.

Как часто встречались потом эти двое, доподлинно неизвестно. Возможно, подрастающему вору Кондрату было очень любопытно, с каким таким странным ровесником столкнула его судьба ночью на Благуше.

Да и у собеседника его, несмотря на головокружительную биографию, явно был к Кондрату интерес.

Уверенно можно утверждать, что из виду друг друга они не теряли.

Дело было в ночь на двадцатое октября лихого года, когда бронированная петля затягивалась на горле Москвы, полным ходом шла эвакуация учреждений, готовились взрывать недовывезенные военные объекты и объявили осадное положение.

По улице ползла чёрная машина, высвечивая фарами порхающие листы важных советских документов. И вдруг встала по приказу пассажира, потому что от стены дома отделилась фигура в ватнике и солдатской ушанке, сделала рукой непонятный жест.

— Пойдите прогуляйтесь, лейтенант, — приказал пассажир. — Мотор не глушите. А гражданина пригласите сюда, мне с ним надо поговорить.

— Здравствуй, Кондрат, — продолжил он, когда небритый в ушанке захлопнул дверцу. — Хорошо, что пришёл.

— Зачем вызывал?

— Я имею точную информацию, Кондрат, что в Марьиной Роще — твоя, вроде бы, территория — находятся четверо. Трое мужчин, одна женщина. Вот фотографии. Все четверо свободно владеют русским. Отдай их мне.

— А придти и взять не хочешь? Или силёнок не хватит?

— Перестань, — пассажир поморщился. — Надо будет — придём. Со своими сейчас воевать недосуг. Кроме того. Вот этот, — он ткнул пальцем в одну из фотографий, — нужен обязательно живым. Ну как?

Кондрат взял фотографии, сунул в карман ватника.

— Куда доставить?

— Вот адрес. Фургон под окна пусть подгонят и погудят три раза.

— Ладно. Только тут такое дело…

— Выкладывай.

— Сберкасса на Соколе…

— Я же предупреждал, Кондрат, что осадное положение.

— Да это и не мои вовсе. Шпана залётная. Про них разговора нет. Тем более, что их половину постреляли, а остальные дворами ушли. Мой человек рядом гулял и влетел в оцепление. Позвони в ментовку — пусть выпустят. У него паспорт на Сазонова.

— Липовый?

— Да это они в жизни не сообразят. При нём деньги. Вот его сейчас и крутят, хотят под налёт подвести. Я чего боюсь — что из-за всей этой заварухи стрельнут его во дворе, и привет… Позвонишь?

— Договорились. Ну, счастливо.

— И тебе.

— В Управление, — скомандовал пассажир лейтенанту, когда фигура в ватнике растворилась в ночи. — И побыстрее.

Скорее всего, последующие встречи происходили редко, потому что один не вылезал из лагерей и тюрем, а второй был занят своими таинственными делами, и обоим — недосуг. Один строил царство вольных людей, а второй — величественный храм власти. И трудно было бы определить хоть какое-то сходство между ними, если не учитывать, что любое строительство чего угодно подчиняется одним и тем же законам и в жилах хранителей законов течёт одна и та же кровь. Поэтому-то их тайное братство нерушимо. Даже если различны цели и иногда приходится воевать.

Надо думать, что именно Кондрата и имел в виду Старик, когда, инструктируя будущего президента России Федора Фёдоровича, упомянул вскользь, что один только достойный человек и есть во всей Восточной Группе, да и тот ещё не определился как следует. Потому что вот они уже, сидят рядышком в кабинете Старика. Один на диване, где беседовал недавно со своим двойником Хорэсом. Второй — в инвалидной коляске с хромированными поручнями. А адъютант Старика Игорь в соседней комнате запросто распивает чай с неким желтоглазым, представившимся Зямой.

— Что врачи говорят? — спросил Старик, поглядывая на высохшие ноги собеседника.

Тот пожал плечами.

— Говорят, что я уже лет пятнадцать как покойник. А я живой. Ты тоже ещё живой. Все лютуешь… Что так мало людишек взорвал? Порох закончился?

— Лишнего болтать не надо.

— А я никогда не болтаю, привычки такой нет. Видать, мы тебя здорово застращали, раз ты на такое пошёл. Напугался моих губернаторов, ась?

— А ты сам как думаешь?

— А мне всё равно, если хочешь знать. Губернаторы — они что? Говно, извини за выражение. Я уж с тобой хитрить-то не буду, сам прекрасно понимаешь, что они мне только для фасада и надобны. Мне что с губернаторами, что без них — один хрен.

— А зачем же ты с ними спутался?

— Так уж случилось. Сперва слушок прошёл, что людишки вместе собираются, толкуют — как дальше жить. Потом знакомый один посоветовал приглядеться, серьёзный человек — в авторитете. Ну я их и вызвал к себе, поговорили о жизни.

— Скажи, Кондрат, а они и вправду удумали власть взять?

— Так это они и сейчас ещё дурят, — скупо улыбнулся Кондрат. — Как с тем слоном. Съесть-то он, может, и съест, да кто ж ему даст. Там мужиков-то нету, мелочь одна. Но шухер хороший подняли. Да и я помог малость. Тут ведь как… Одни хотят власть взять, а другие — поставить.

— И кого хочешь ставить?

— Да всё равно мне. Мне этот надоел сильно, которого вы в Белоруссию сплавили. Совсем никакой. Вроде Горбача. Не поймёшь даже — есть власть или нету. А мне надо, чтобы хоть какой порядок, но был. Чтобы было к кому зайти, чаю попить, по делам поговорить. Вот как к тебе. Твой — новенький, он тебя слушать будет, вот и ладно.

— Думаешь — будет?

— Чего мне думать? Раз в гости позвал, значит — договорился с ним. Теперь со мной договоришься. А я уж помогу.

— А скажи-ка мне, Кондрат, — неожиданно поинтересовался Старик, — а зачем тебе власть? В государстве, я имею в виду. Власть — она ведь и есть власть. А твоим орлам волю подавай, им власть только жить мешает.

— Да что ты несёшь, Тимка, — недовольно прокряхтел Кондрат. — Хрень какую-то говоришь… Государственная власть — она к нам касательства не имеет, у нас свои порядки. Раньше, при Советах, не имела касательства, сейчас не имеет и никогда не будет иметь. Ты когда-нибудь слышал про власть, которая бы хоть на одно воровское уложение посягнула? Ась? И не услышишь. Это, может, в Америке какой и по-другому, а у нас так. Но власть в стране — она должна быть, потому что мужиков и шпану всякую надо в строгости содержать. Чтобы место своё знали. А когда в стране порядка нет, то и получается то, что получается.

— А что именно?

— То! Работать никто не работает, шпана какая-то наперегонки с ментами по улицам носится, занимается, понимаешь, беспределом. Не по чину берут. Оборзели. Я уже понимать перестал — где воры, где не воры. Это вы чего из нормальной страны сделали? Надысь ко мне в Кандым завезли партию — ох ты! Не подойди. Мы, говорят, в законе — и носы вверх задирают. Одного, самого крикливого, замирили, остальные сразу шёлковые стали. А это, ежели хочешь знать, не моя работа. Это — для власти работа. Чтобы мужики пахали, шпана чтобы место своё знала, да менты чтобы не беспредельничали. Будет порядок — и нормально. Мы власти не мешаем, нам власть не мешает. Вот так-то.

Кондрат огляделся по сторонам.

— А я ведь у тебя первый раз дома-то… Ничего живёшь… Бедновато только.

— А ты богато живёшь?

— Да примерно как и ты. Вот губернаторы мои — те да! Богато живут. Они и при той власти не бедствовали, а теперь с цепи сорвались. Жрут в три горла, и все им мало… Шпана, одним словом. Сявки.

— А что ж ты с ними связался?

— Надо было. Ты тоже всякое барахло прикармливаешь. Этого дурачка, исполняющего, ты где подобрал?

Старик пренебрежительно махнул рукой.

— Лучше на тот момент не было. Да он и не дурак вовсе. Просто человечек. Сегодня он мне нужен. Мне сегодня много кто нужен. Ты нужен.

— Зачем? Опять диверсантов сдавать?

— Считай, что диверсантов. Только сразу условимся, что денег ты взамен не просишь, губернаторов своих в Кремль не проталкиваешь и никого из твоих уголовников ни министром, ни прокурором я делать не буду. Знаешь, почему? Во-первых, все это против моих правил, а я от них в жизни не отступался, и сейчас не намерен. А во-вторых, что бы ты у меня сейчас ни попросил, потом, по осени, все равно выйдет, что мало. Потому что ты не знаешь, какая сейчас игра идёт и что на кону. И знать про это не можешь, потому что знаю только один я. А я тебе сейчас ничего не скажу. Я тебе обещаю одну вещь. Если поможешь мне сейчас, то, когда всё закончится, придёшь ко мне, сядем вот так же, рядышком, и самое главное твоё желание, если только оно не в ущерб моему делу, я выполню. Я, как ты понимаешь, и сейчас многое могу, а тогда уж…

Кондрат испытующе посмотрел на Старика.

— Я пока не согласился. Говори, что надо. Я подумаю.

Старик выложил перед Кондратом три фотографии. Кондрат взглянул и рассмеялся.

— Это что — тот самый, который дома взрывал? Он ещё живой? Ну вы даёте! Совсем страну развалили?

— Похоже на то. Поэтому я к тебе и обратился. Твои-то ещё мышей ловят?

— Мои кого хочешь ловят. А эти двое кто?

— Это американская журналистка. А это охранник. Судя по всему, он их из Москвы вывез и сейчас находится при них неотлучно. Хорошо подготовлен.

— И где они сейчас?

— Я знаю, где они были. А где сейчас, это и надо установить. Очень может быть, что из страны их уже вывезли. Если так, то — Турция, Египет или Кипр.

— Весёленькое дело… Затратное…

— Это мы решим. Ну так что? Берёшься?

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Кондрат.

— Сколько и тебе. Забыл разве? Не один раз выясняли.

— А вдруг тебя карачун прихватит, пока мои ребята за троицей гоняться будут по всему свету? Я тогда к кому за расчётом приду?

— Не беспокойся. Свято место пусто не будет. Ну как?

Кондрат помолчал.

— Кто из них тебе живым нужен?

— Никто. При них будут документы. Вот они-то мне и нужны живьём.

— А если они документы куда-нибудь запрячут, так что найти не удастся?

— Твои ребята спрашивать разучились? На всякий случай договоримся так. Если не найдутся документы, то будем считать, что их и нету в природе. Самое главное, чтобы потом они вдруг не выплыли. А то тебе передо мной неловко будет.

На прощанье Старик произнёс скупо:

— Хитрить только со мной не вздумай. По-доброму предупреждаю.

Когда чёрный «Гранд Чероки» вырулил на проспект из двора и Кондрата, размещённого на заднем сиденье, уже никто видеть не мог, он медленно сложил пальцы в кукиш, внимательно осмотрел и с удовольствием продемонстрировал тонированному окну.

О том, что на Восточную Группу его вывел аккурат человек от Платона и по беспределу нарушать достигнутые когда-то договорённости было неправильно и не по понятиям, он старому приятелю Тимке напоминать не стал. Оно, конечно, помочь надобно, раз просят. Но это вовсе не означает, что Кондрат будет работать по свистку, как цирковая собачка. Не на того напал.

Глава 36

Отход

«Вступила в первый раз нога

На незнакомые от века

Чудовищные берега,

Не видевшие человека».

Эдуард Багрицкий

Они долго уходили по горам. Впереди Андрей, за ним Аббас, потом Дженни. Шамиль петлял вокруг, проверяя тропу и наличие возможных преследователей. Несмотря на тучность, передвигался он легко и бесшумно, возникал из темноты, кивал Андрею и пропадал снова. Иногда он оказывался вблизи от Дженни, ласково улыбался, от чего девушке становилось не по себе.

Ещё в летящем из Москвы самолёте она почувствовала, что добродушие повара — маска, под которой скрывается нечто страшноватое. А на тропе из аула уже точно поняла, что именно её пугает, когда, выглянув из-за скалы, услышала сдавленный крик и увидела оседающие на землю тела солдат. Маленький толстый повар оказался хладнокровным и умелым убийцей. И неизвестно, за что именно его приблизил к себе Ларри — за умение готовить или за умение убивать. Теперь Дженни осознавала, какой опасности ежеминутно подвергались она и Аббас в заброшенном здании клуба — кулинарных изысков Шамиль не проявлял, а, следовательно, и отправлен с ними был не за этим.

Судя по всему, нечто похожее ощущал и Аббас, заметно вздрагивавший при каждом появлении Шамиля.

Оставшись в очередной раз наедине с Дженни, Аббас прошептал:

— Они нас убьют. Толстый нас зарежет. Он ещё тогда хотел, когда нас в аул везли. Ему тогда начальник не разрешил. Давай тихо убежим. Когда он опять уйдёт, а этот отвернётся, давай убежим и спрячемся.

Но именно этого Дженни боялась больше самой лютой казни. После проведённых в клубе недель, пребывание в обществе Аббаса стало для неё пыткой.

Однажды ей попалась на глаза книжка, в которой рассказывалось о влюблённых, которых жестокие варвары привязали друг к другу и так оставили на несколько дней. А потом выпустили на свободу. Бывшие влюблённые разошлись в разные стороны, возненавидев друг друга.

Только теперь Дженни открылась суть истории, прочитанной мимоходом: даже для влюблённых такое испытание непосильно.

Если бы произошло чудо и Дженни и Аббас оказались на разных концах земли, да ещё если бы стёрлось из памяти их совместное подвальное существование, она была бы счастлива. Тем более что при этом её перестала бы мучить мысль о собственной глупости, из-за которой она ввязалась в кровавое месиво византийской интриги. Со взрывами, трупами и совершенно непостижимой системой отношений, где друзья и враги — одни и те же люди, с лёгкостью меняющие отношение друг к другу.

Восхищение автоматизмом инфокаровских операций, только усилившееся после знакомства с нестандартными фигурами первого плана, не то что начало ослабевать… Его вытеснило новое ощущение, возникшее там же, в подвале. Ощущение было странным и, скорее всего, ни на чём не основанным, ничем существенным не подкреплённым: Дженни все больше казалось, что инфокаровская империя, волею судьбы и отцов-основателей вознесённая на непостижимую высоту, застыла в самодовольстве и постепенно утрачивает не только наступательные навыки, но и способность адаптироваться к стремительно меняющейся среде.

Дженни удалось подслушать обрывки разговоров между Андреем и Шамилем. Она узнала, что приезжавший человек, специальный посланник будущего президента, захвачен в самолёте чеченскими партизанами, что большой отряд чеченских коммандос вошёл в аул, чтобы увести с собой её и Аббаса, и попал в тщательно подготовленную федеральными войсками засаду.

— О чём они там думают? — с горечью говорил Андрей. — Сразу надо было уходить, как только объявили, что самолёт тормознули. Я звонил, предупреждал… «Мы ещё не приняли решение», — передразнил он кого-то. — Решение они, понимаешь, не приняли… Чудом ушли, просто чудом… Если бы я им каждый час не долдонил, что войска подтягиваются, они бы до сих пор решение принимали. Президента они там, понимаешь, выбирают… На свою жопу! Довыбираются! Согласен?

— Ларри Георгиевич все правильно делает, — не соглашался Шамиль. — Всё же хорошо кончилось…

— Да не кончилось ни хрена! Что кончилось-то? Куда бежим? Ты не знаешь, я не знаю…

— Вот и хорошо, что не знаем. Раз не знаем, никто не знает. Значит, всё в порядке.

— Дурак ты, Шамиль. Извини, конечно. Как раз наоборот. Ничего не в порядке. Голову даю на отсечение — за нами идут.

Шамиль живо возразил.

— Я проверял. Никого не видел.

— Значит, такие идут, которых ты увидеть не можешь.

— Это кто же такие, кого я увидеть не могу? — обиделся Шамиль. — Черепашки-ниндзя?

— Ты сколько растяжек поставил? Две?

— Зачем две? Четыре. Две за себя поставил, две за тебя. Так что если там какие черепашки и есть, то только летающие.

— И всё равно, — упрямился Андрей. — Нутром чую, за нами хвост. Пушистый. Причём, что характерно, не с самого начала, а так, приблизительно с полудня вчерашнего дня, когда мы дым заметили.

Чёрный столб дыма, где-то впереди и слева, появился вчера. Тогда Андрей заметно встревожился, объявил привал и, уединившись с Шамилем, стал водить пальцем по карте. Сразу же после этого совещания с тропы ушли и начали подниматься к перевалу. Наверху Андрей посмотрел на компас и махнул рукой в сторону северо-запада. Часа два поднимались на невысокую горку, обильно посыпанную снежной крупой. На вершине повалились в кучу, переводя дух, потом раскочегарили на спиртовке чайник.

Как бывает в горах, темнота свалилась мгновенно. И тут, примерно километрах в пяти по направлению движения, затрещало — и взлетели вверх разноцветные огни фейерверка.

— Так, — скомандовал напрягшийся Андрей, — кончай ночевать! Быстренько встали и пошли обратно вниз! Шамильчик, отойдём. На пару слов…

Спуск в темноте занял намного больше времени, и вниз шли втроём: Шамиль исчез сразу же после короткого разговора с Андреем и появился на рассвете. На этот раз совещались долго, укрывшись за скалой. Потом Андрей высунулся, убедился, что завёрнутый в спальник Аббас не шевелится, и поманил сидевшую в лощине Дженни.

— Чего не спишь? — безразлично спросил он. — Слушай. Мы тут с Шамилем отойдём на часок, по делу…

Дженни тупо кивнула, глядя на Андрея красными от бессонницы глазами. За четыре дня в горах она спала не более восьми часов, её знобило, и всё время хотелось пить.

— Когда отойдём, — продолжил Андрей, роясь в карманах, — ты этого придурка подними, и идите-ка вы оба вот туда, в кустики… Там заройтесь и сидите, как мышки. Чтоб ни звука, ни вздоха,

— Что-то случилось, Андрей? — хрипло спросила Дженни. — Что нам делать, если вы не вернётесь?

— Во-первых — вернёмся. А во-вторых, может — случилось, а может — нет. Не знаю пока. Вот и выясним.

— Я слышала, как ты говорил Шамилю, что за нами кто-то идёт. Скажи.

Андрей посмотрел на Дженни исподлобья и досадливо покрутил головой.

— Ладно уж. Сам толком не знаю, но тут неладно. У нас точка обозначена, куда мы должны завтра выйти. И была согласованная дорога. Пошли по ней, а впереди дым. Вроде что-то горит. А там гореть нечему. Я повернул на всякий случай, а там опять же целый салют. По маршруту движения, поняла? Не то нас здесь тормознуть хотят, не то на какую-то специальную тропку наладить.

— ФСБ?

— Не-а. Они так не работают. Сила есть — ума не надо. Тут другое что-то. Вот мы и решили пойти вперёд, проверить, кто нам сигналы посылает.

— А что надо делать, если сюда кто-то придёт?

— Не дышать. Не шевелиться. Не паниковать. Нормальный охотник бьёт влёт или вбег, сидящую дичь не замечает.

И исчез за камнями, помахав Дженни рукой и не объяснив, что делать, если охотник попадётся ненормальный.

Разбуженный Аббас со скрежетом потёр рукой заросшую щетиной щеку и, не говоря ни слова, побрёл за указанные Андреем кусты, волоча по земле спальник. Угрюмо засунул в рот кусок чёрствого хлеба с впитавшимся маргарином, зажевал снегом, уселся по-турецки, натянув спальник на голову, от чего сразу стал похож на грязную больную птицу.

— Поспи. А то опять всю ночь кашляла, — сказал он Дженни. — Всё равно делать нечего. Я покараулю. Если что — толкну. Есть хочешь?

Дженни обессилено покачала головой, свернулась клубком, натянула папаху на глаза и провалилась в забытьё. В темноте вспыхивали и пропадали огненные шары, от которых глазам становилось горячо, но все тело дрожало от озноба, становившегося всё сильнее. Она больно ударилась спиной об острый камень и вдруг поняла, что задыхается. В испуге открыла глаза и увидела, что её трясёт Аббас, зажимая рот ладонью.

— Тихо, — прошипел он. — Ни звука, поняла?

Дженни молча высвободилась и осторожно отодвинула закрывавшую обзор ветку. Метрах в десяти, спиной к кустам, была видна коренастая фигура в коротком чёрном тулупе и меховой шапке с поднятыми ушами. Пришелец медленно поводил головой из стороны в сторону, не то вслушиваясь, не то всматриваясь. Потом неторопливо, каким-то странным движением развернулся и, как показалось Дженни, уставился прямо на неё, стянув с головы шапку.

От неожиданности девушка чуть не выпустила из рук ветку и услышала, как Аббас испуганно втянул ртом воздух. Прямо на неё с безжизненно-белого, лишённого бровей и ресниц, изуродованного жуткими шрамами лица смотрели мёртвые рыбьи глаза, окружённые красными ободками. Узкая щель тонкогубого рта двигалась, смещаясь по лицу, будто пережёвывая что-то. Сходство страшного лица со смертной маской усугублялось тем, что слетающие сверху и накапливающиеся в губных складках снежинки не таяли, а образовывали рыхлый шевелящийся слой.

Какое-то время человек с мёртвым лицом не мигая смотрел в сторону кустов. Потом присел на корточки и стал внимательно изучать засыпанные снегом камни. Поднявшись, подошёл к краю обрыва, заглянул вниз. Снова повернулся к кустам, растянув в улыбке синие губы, засеменил к скале и стал подниматься вверх, ловко перебирая руками и ногами.

— Откуда он взялся? — спросила Дженни.

— Не знаю, — ответил Аббас. — Я тоже спал. Потом посмотрел, а он стоит рядом.

— Он нас видел?

— Нет. Думаю, не видел. Если бы увидел…

Аббас не договорил. Передёрнул плечами и стало понятно, что имелось в виду.

Ближе к вечеру появился измученный Андрей. Молча выслушал историю про загадочного человека, заставил пересказать её слово в слово возникшему через час Шамилю. Посмотрел на него вопросительно.

— Ну что?

— Интересный вопрос, — сказал неизменно улыбчивый Шамиль, но было видно, что он обеспокоен. — Сколько ему лет, человеку, как думаете?

Дженни и Аббас ответили не сговариваясь:

— Шестьдесят. Не меньше пятидесяти. Старый.

Андрей и Шамиль переглянулись и дружно помрачнели.

— Что? — спросила не на шутку перепуганная Дженни.

— Как тебе объяснить… — протянул Андрей, сознательно игнорируя Аббаса. — Русский. Старик. Явно не один, но сопровождение не светится. Значит что? Не спецназ, не ГРУ, не ФСБ и не чеченцы. Гадость какая-то… Чёрт знает, какая мразь за нами увязалась… Давайте вместе покумекаем, ребята. Что-то мне эта история окончательно перестала нравиться. Похоже, нас всеми этими фейерверками загоняют в какое-то специальное место, а мне туда очень уж не хочется. Ты как, Шамильчик? Что скажешь?

— Я так скажу, — задумчиво протянул Шамиль. — Дальше идти нельзя. Надо отойти в сторону и залечь. Если они нас на тропах караулят, вместе не пройдём. А если хорошо залечь, в жизни не найдут — горы большие. Я бы сделал сейчас так. Я бы ушёл по тропе назад, до последней растяжки. Там есть место, где можно пересидеть. А один из нас — либо ты, либо я — побежит на точку. Нам бы сюда человек пять, в помощь. Иначе, — он прищёлкнул языком, — может неприятность получиться.

— А почему здесь не остаться? — спросила Дженни, впервые за всё время допущенная до обсуждения серьёзных вопросов.

— Да! — встрепенулся Аббас, также ощутивший потребность высказать своё мнение. — Почему? Здесь уже были, второй раз не пойдут.

— Ты, уважаемый, — ласково объяснил Шамиль, — не совсем много понимаешь про эту историю. Если мы дальше не пойдём, эти люди нас искать будут. Они нас не сзади ищут, они нас спереди ищут. Сюда быстрее дойдут. А там, сзади, там растяжки стоят. Что такое растяжка — знаешь? Граната такая. Там пройти трудно будет. Понимаешь мою мысль? О тебе думаем, дорогой, чтобы ты у нас живой и невредимый остался.

На том и порешили.

Шесть километров до растяжки преодолели марш-броском. Вконец обессилевшую Дженни сперва тащил на себе Андрей. Потом соорудили из спального мешка подобие носилок, впереди взялся Андрей, сзади — Аббас. Шамиль челноком сновал туда-обратно, проверяя дорогу. У известного только ему места остановился, поднял руку.

— Стоп! Здесь давайте так. Я сейчас верёвку спущу. Андрей, ты — первым. Внизу, метров десять, — уступ. Там встанешь, я их тебе по одному подавать буду.

— Откуда ты про это всё знаешь? — спросил запыхавшийся Андрей, вытирая рукавом лоб.

Шамиль развёл руками.

— Шёл, понимаешь. Захотел по-большому. На дороге неудобно, вдруг пойдёт кто. Посмотрел вниз, а там ступенька. То-сё… Так и нашёл.

За неожиданно широким уступом обнаружился метровой глубины карман, наполовину занесённый снегом. Пока сгребли снег в сторону, окончательно стемнело. Андрей вытащил из кармана алюминиевую фляжку в зелёном матерчатом чехле.

— По сто грамм, — скомандовал он. — Шамиль, будешь?

— Будешь, — согласился Шамиль. — Темно, Аллах не увидит.

— На свету он тебя тоже не шибко замечает, — съехидничал Андрей. — А вот что-то у нас девушка совсем скукожилась. Приподними-ка её, сейчас проведём медицинскую процедуру. Слышь, выпей. А то помрёшь ненароком… Вот так вот… Нормально. Значит, выживешь. Ещё с недельку по горам побегаем, узнаешь, сколько шагов в русской версте. Научишься любить Россию-матушку. И ты, — это Аббасу, — прими. А мы, Шамильчик, давай на пальцах кидать — кто пойдёт. Раз! Два! Три! Сколько у тебя, что-то не вижу? Ага. Ну давай тогда я посплю малость, а ты меня через час пихни. И чего-нибудь сооруди в дорогу пожрать. Я автомат возьму, пистолет и половину патронов.

— По тропе не ходи. Лучше через гору. Туда, по первому маршруту, где дым был.

— Не учи учёного.

Глава 37

Заслон

«Остерегайся сахара, который смешан с мёдом,

берегись мухи, которая сидела на дохлой змее».

Авиценна

— А если не хотите, коней мне приведите, — тянул в темноте сиплый голос, — и крепче держите под уздцы, ехали с товарами тройками-парами…

— Шаляпин, — произнёс кто-то рядом и смачно сплюнул. — Шаляпин недорезанный. Замолкни, Башка!

Песня прервалась. Щёлкнула зажигалка, язычок пламени на мгновение высветил крупный бугристый нос и сложенные ковшиком руки.

— А вот ты мне скажи, Чика, раз уж ты с таким понятием… Вот, к примеру, выйдут они на нас. Вот порежем мы их на ленты. Это как будет считаться — как воровское дело, типа разбой? Или это нас с тобой опустили и мы теперь вроде как киллеры? Я, Чика, чего-то не понимаю… С одной стороны, Кондрат указал — значит, это воровское дело. А с другой стороны если посмотреть, я что-то сомневаюсь… Если деньги платят, типа оклад, то какое же это воровское дело? Может так оказаться, Чика, что нам это вовсе даже будет западло? А, Чика?

— Заткнись!

— Нет, Чика, ты погоди… Чего это такое — заткнись? Я, может, разобраться хочу. Кондрат — он, само собой, авторитетный и в законе, а только всю эту штуку надо бы перетереть. Мы всё же с тобой, Чика, кто? Киллеры или не киллеры? А если киллеры, то это для нас с тобой хорошо или плохо? Вот вернёмся мы с тобой домой, на зону, и братва спросит — а что ты, Башка, делал, пока гулял на воле? А я им, к примеру, скажу — вот Кондрат. А они мне — ты про Кондрата не гони, надо будет — и с Кондрата спросим, ты про себя, Башка, расскажи. По нашим понятиям, скажет мне братва, каждый сам за себя отвечает.

— Ты заткнёшься или нет? Вот ведь балаболка…

— Не хочешь ты, Чика, со мной разговаривать. Вот беда-то… Петь, понимаешь, нельзя. Разговаривать тоже не хочешь. Что ж делать-то?

— Спать.

— Тебе бы, Чика, все спать, — вздохнул курильщик. — Это потому, что молодой. А я в годах. По фраерским понятиям, вроде как пенсионер. Мне спать некогда, у меня часики тикают. Опять же, если все заснём, то спокойно можем прозевать клиентов, а это Фредди не понравится.

Чика зашевелился.

— Слышь, Башка… А почему его Фредди называют?

— У-у… Это целая история. Не знаешь, что ли? А куда тебе — молодой. Говорят, кино было иностранное, сам я не смотрел, врать не буду, а которые с воли приходили, те рассказывали. Там дух один всех резал, а сам весь как из кусочков собранный. Фамилия у него ещё такая, немецкая.

— Фредди Крюгер?

— Вроде как. Точно. Смотрел, что ли? Ну вот. Сколько-то лет назад — пять или десять — подался Фредди в бега. Он тогда под Томском сидел. Ну и пошёл по тайге. У него маршрут был. По этому маршруту ему полагалось выйти к железке. И на карте у него помечены были охотничьи заимки. Штук шесть. Так вот он и двигался — от заимки к заимке. Ночью идёт, а днём на заимке спит. Три заимки прошёл, ещё, значит, столько же осталось. А у него с собой из оружия — только финка. И вот однажды утречком решил он малость отдохнуть, притулился к сосне и уснул, сидючи. Просыпается от того, что ему кто-то по уху съездил. Оборачивается — мама родная! — а рядом медведь, и уже его дерёт. Волосню с головы ободрал, руку левую раскровянил. Тут он финку схватил и начал медведя финкой пырять. Он медведя режет, а тот его дерёт. Он его режет, а тот его дерёт. Он, короче, первым вырубился, но и медведя успел перед этим запороть. Только тот, прежде чем подохнуть окончательно, начал уже Фредди жрать. Левую руку по локоть отгрыз почти и брюхо ему распорол — кишки наружу. Фредди в себя пришёл — рядом медведь запоротый, кровь кругом, а он в этой самой кровище сидит, и кишки его рядом валяются. Он тогда, как мог, кишки себе внутрь заправил, а что не поместилось, собрал в полиэтиленовый пакет, чтобы не растерять по дороге, и спереди к поясу привязал. Вот так вот, с кишками в пакете, и потащился обратно на зону. Как дошёл — сам не помнит, только в этих его внутренностях уже червяки завелись, и все думали, что ему хана. А он отлежался в больничке. Живучий. Вот с тех самых пор его и прозвали Фредди — как там дальше?

— Крюгером.

— Крюгером. Из молодых кто-то пришёл, посмотрел на него и говорит — вылитый, говорит, Фредди Крюгер.

— Чего-то ты, Башка, гонишь. Такого быть не может, чтобы человек сколько-то дней по тайге шёл и кишки свои в пакете тащил.

— Оно, конечно, с человеком такого не бывает, — охотно согласился Башка. — А ты где человека-то видел? Сказано же тебе — Фредди Крюгер.

— Ну ладно. Приснится ещё, мать твою… Я, короче, спать буду. Толкнёшь, если что.

— Это уж непременно.

Андрей отполз в сторону, стараясь двигаться бесшумно, метрах в ста остановился передохнуть. Уйти удалось чудом — если бы не говорливость старшего из двоих, буквально через полминуты Андрей уже был бы в интересном обществе. Теперь, раз пронесло, самое время подумать и решить, как быть дальше. Обронённое Башкой имя — Кондрат — умному говорило о многом.

Итак — все дороги перекрыты супернадежно. Перекрыты мобилизованными отморозками, прошедшими свои университеты в Кандымской зоне. Пробиваться вчетвером через воровские кордоны — нечего и думать. Тут и в одиночку непонятно как быть.

Интересно всё-таки, что на свете происходит? Что чечены решили взять аул — понятно. После того, как московского гостя спёрли прямо из самолёта, такого можно было ожидать. То, что целая дивизия, совершенно случайно, как рояль в кустах, оказалась на месте — с натяжкой тоже понятно. Армейская разведка вполне могла пронюхать, да и чекисты иногда мышей ловят. Но то, что в игре оказались воры, ни на какие совпадения не спишешь. Вывод — на азера и девку идёт охота такого уровня, какой Андрей даже и представить не способен. Потому, прежде всего, что совершенно неясно — где принимаются главные решения. Где то место, из которого в состоянии одновременно организовать и чеченскую вылазку, и армейскую засаду, и мобилизацию воровского братства.

Кто же это, мать вашу вдоль и поперёк, в многострадальной стране нашей располагает такими скрытыми ранее возможностями? А?

И ещё интересно — как теперь быть? Возвращаться или оставаться на месте нельзя, потому что, перекрыв проходы, урки непременно двинутся прочёсывать местность, это вопрос времени. Дальше двигаться — тоже непонятно как. Потому что во второй раз может и не повезти. Тройки-пары могут сидеть на каждом километре. А километров — до условленной точки — не меньше десяти, если мерить, как птичка летает.

Да ещё и неизвестно, что на точке. Вполне может быть, что там уже всех в ножи взяли, а теперь поджидают, пока долгожданные гости свалятся прямо в руки.

И посоветоваться не с кем. Шамиль бы сейчас подполз с ножичком и дорогу расчистил. Оно, конечно, дело нехитрое. Андрей тоже так умеет. А ну как к рассвету придут сменять или у них система условных сигналов налажена? Через час сыграют в догонялку и порвут в клочья.

Стоп, стоп… Одну, как говорится, минеточку. Есть такой шанс, что придут сменять. Значит — что? Раз повезло, может и во второй повезти, а там уж, как говорится, Бог любит троицу. Тем более, что терять особо нечего, если не считать молодой жизни.

Троица — троицей, но всего Андрею повезло четыре раза, а один раз не повезло.

Оказалось, что воры и вправду сменяются, как заправские часовые. На рассвете появились двое, посидели с Башкой и Никой, потрепались вполголоса. Потом Башка и Чика поднялись и двинули по тропе, аккурат в нужном направлении.

Андрей, предусмотрительно перебравшийся на полусотню метров вперёд, пополз за ними. Логично было предположить, что воры двинутся от пикета к пикету, где непременно перекинутся парой слов со знакомцами. Тем самым они исполнят совершенно необходимую для Андрея роль передового дозора, осведомлённого к тому же об особенностях местности и расположении неприятеля.

Так и произошло. Всего пикетов по дороге оказалось ещё три, причём устроены они были с такой сволочной хитростью, что самое первое своё ночное везение Андрей иначе как милостию Божией объяснить и не мог.

Несмотря на выучку и незаурядный боевой опыт, ему так ни разу и не удалось определить, откуда трижды возникали неприметные серые фигуры. Вроде идут Башка с Чикой по дорожке, потом один из них то свистнет, то кашлянет, то пустую консервную банку подденет ногой — глядишь, появился кто-то и стоит рядом. Первые два раза появившийся поговорил немного и вильнул влево от тропы, так что понятно было Андрею, как засаду обходить — справа, по склону. В третий раз так и остался на тропе — стоит, смотрит в небо и шевелит губами, не то стихи читает, не то молится.

А время идёт. Башка с Чикой шагают быстро, скоро стемнеет, по следам будет не найти, терять же их никак нельзя. Андрей подполз поближе, взял камень и зашвырнул изо всех сил в кусты. Оставшийся на тропе перестал шевелить губами, метнулся за скалу, а из ёлок поблизости высыпало человек пять. Стали шерстить все кругом.

Андрей успел соскочить вниз, не посмотрел даже, куда летит. Однако пронесло. Дерево росло на обрыве, непонятно, на чём и держалось, Андрей за него зацепился, а то бы лететь вниз и лететь. Пока тропу прочёсывали, ушёл низом. Сперва отползал, чтобы не наделать шуму, потом вскочил — и бегом.

С километр пробежал, перешёл на шаг, чтобы не попасть в объятия к Чике.

Крадётся, прислушивается. Вот закашлял впереди кто-то, похоже, Башка. Можно перевести дух и свериться по карте — до сарая, где ждут свои, осталось совсем немного.

Тут везенье и кончилось. В спину упёрся нож.

— Клево бегаешь, — сказал сзади Чика. — Очень клево. Ты только не дёргайся, потому как вокруг народу много, и никуда ты, голубь, отсюда не денешься. Автоматик свой положи аккуратно на землю, пушечку достань и — рядышком. Что там у тебя ещё есть? Тоже положи. А теперь присядь на корточки и ручками за пятки возьмись. Вот так. Сиди тихонько.

— Думаешь, перехитрил всех, — продолжил он, отодвинув ногой на безопасное расстояние выложенный на землю арсенал. — Хрен тебе! Неохота тебя по горам на себе тащить, решили, что сам ножками дойдёшь, так оно вернее будет. Эх ты, служивый, сука ты казённая… Мимо сибирских зэков ещё ни одна армейская рвань не проходила. Давай-ка я тебя стреножу на всякий случай, чтоб шальная мысль в голову не вскочила…

Он нагнулся, кряхтя, и на щиколотках Андрея лязгнуло железо. Кандалы соединялись толстой стальной цепью с намертво прикреплённым к ней метровым металлическим штырём. Второй конец штыря находился в руках у Чики.

— А ну встань, — скомандовал Чика, резко дёрнул за штырь и с удовлетворением убедился, что Андрей мгновенно рухнул на землю. — Во-о-от. Не вздумай шалить. Шаг влево, шаг вправо — и шарах мордой об камень. Ладушки?

Андрей прокряхтел согласно, поднимаясь и держась за ушибленный при падении бок.

— Пошёл вперёд. Ать-два!

Глава 38

Съезжалися гости на дачу…

«Забавы взрослых называются делом,

у детей они тоже дело,

но взрослые за них наказывают,

и никто не жалеет ни детей, ни взрослых».

Аврелий Августин

За прошедшие годы в облике Ахмета произошли серьёзные изменения. Короткий ёжик иссиня-чёрных волос засеребрился и превратился в красиво падающую на плечи львиную гриву. Большие очки в золотой оправе придавали лицу профессорскую значительность. Неизменный белый костюм первых лет «Инфокара» уступил место внешне скромной, но узнаваемо дорогой тёмно-синей тройке от Бриони. В левой руке он нёс чёрный пакет с эмблемой фирмы «Жиль Сандер».

Ахмет сперва обнял стоявшего впереди Ларри, серьёзно заглянув ему в глаза. Потом проделал ту же процедуру с Платоном. Вытряхнул на деревянный стол содержимое пакета — два роскошных бумажника.

— Хорошие подарки… Смотри-ка… Что так мало денег? — серьёзно спросил Ларри, бегло взглянув на тонкую пачку долларовых купюр. — Дела неважно идут?

— Идут, идут, — солидно кивнул головой Ахмет. — Дела хорошо идут. Просто я фонд создал, помощь беспризорным девочкам, все деньги туда кладу. Копейку заработаю — все туда.

— Так что же ты так разбрасываешься? Мне тысячу, Платону тысячу…

— Бумажник без денег дарить нельзя. Примета плохая. А тысяча — что тысяча? Символически, очень символически…

Платон неожиданно развеселился.

— Вспомнил! Мне кто-то из ребят позвонил с полгода или что-то вроде этого. Еду, говорит, по Ярославке, на светофоре встал, смотрю — впереди здоровый щит, а на нём портрет Ахмета, пальцем перед собой показывает, и надпись: «Помоги беспризорникам». Чисто автоматически, говорит, за бумажником потянулся. Так это и есть твой фонд?

Ахмет кивнул и широко улыбнулся.

— Знаешь, дорогой Платон, сколько добрых людей на свете? Очень много. Я прихожу утром в фонд, звоню бизнесмену, так и так, говорю, надо помочь беспризорным девочкам. Это наш, говорю, самый золотой генофонд, пропадают без присмотра. Очень надо помочь. Веришь — через час уже сам приезжает, деньги привозит.

— Верю, — серьёзно кивнул Ларри. — Очень много добрых людей на свете. Спасибо тебе за подарок, Ахмет. Ну что, поговорим? Чаю хочешь?

Платон на чай не остался, поблагодарил Ахмета за внимание и исчез, забыв подаренный бумажник на столе.

Ахмет и Ларри остались вдвоём.

Минут сорок разговор крутился вокруг малозначительных вещей. Потом, уловив нарастающее недовольство Ларри, Ахмет перешёл к делу.

— Да, — сказал Ахмет, — да… Какое хорошее дело делаете! Значит, Федор Фёдорович будет у нас президентом… Я его всегда так уважал, так уважал… Сейчас тоже очень уважаю. Хороший человек Федор Фёдорович. Такой порядочный, такой честный. Умный очень. Я ему один раз, когда он совсем бедный был, даже часы подарил, швейцарские. Ты, Ларри, когда увидишь его в другой раз, посмотри незаметно — носит эти часы или нет. Потом мне скажи. Если носит, мне так приятно будет. Да… Тут такое дело, Ларри Георгиевич. Есть один человек, очень серьёзный. Я с ним незнаком, со старыми делами завязал, но мне другой серьёзный человек про него рассказал. Тот самый, насчёт которого Платон Михайлович просил как-то. Чтобы с губернаторами поработал. Вот. Этот очень серьёзный человек прислал сюда, в город, своих людей, чтобы они встретились с вами, Ларри Георгиевич. У них есть интересное предложение. Типа по бизнесу.

Ларри покивал, взглянул вопросительно. Ахмета он никогда не перебивал, даже вопросами, прекрасно зная, что необходимое тот скажет сам, а о лишнем умолчит.

— Я ведь в «Инфокаре» с самого первого дня, — растроганно продолжил Ахмет, — с самого первого. «Инфокара» ещё не было, а я уже был. Я не очень богатый человек, Ларри. Не бедный. Но не очень богатый. Вот фонд у меня. Веришь — копейку заработаю, тут же в фонд передаю. Да. Я это почему говорю… Потому что «Инфокар» всегда за мной был, как за каменной стеной. Когда ты с этими людьми будешь встречаться, можно, я опять рядышком посижу? Как тогда, когда Платону Михайловичу встречу организовывал. Они сразу поймут, что мы опять вместе. Это недорого — один процент, три процента… Я тебе клянусь — мне для фонда так деньги нужны, так нужны… Я когда на этих беспризорных девочек смотрю — веришь, Ларри? — у меня сердце кровью обливается. Клянусь.

Ахмет вопросительно взглянул на Ларри и заговорил быстрее.

— Мне этот человек, который со мной разговаривал, сказал одну вещь. Очень важную. У вас, сказал он, — Ахмет огляделся и перешёл на заговорщический шёпот, — есть товар. Опасный товар, он так и сказал. На этот товар есть много охотников. И эти охотники попросили того другого уважаемого человека помочь им этот товар заполучить. Типа у вас отобрать.

— Это исключено, — категорически заявил Ларри.

— Что исключено? — недоуменно поднял брови Ахмет. — Очень серьёзные люди, Ларри. Клянусь. Я бы иначе и говорить с ними не стал.

— Ты меня не понял. Те… Охотники за товаром… С этими твоими не могут договариваться. Так не бывает.

— Ай, Ларри, зачем говоришь такие слова? Что такое значит — не бывает? В такой большой стране всё бывает.

— Предположим. И что? Почему же не отбирают?

— Они сначала поговорить хотят. Они так думают, что, может, не нужно отбирать. Они так думают, что надо обсудить. Знакомы всё же, и Платон Михайлович обращался. Не хотят беспредела. Они сюда специального человека прислали. Они хотят вместе бизнес сделать.

— Я на минутку выйду, — поднялся Ларри. — Ещё чаю хочешь? Или покушать?

Ларри вышел из комнаты, не дождавшись ответа, быстрым шагом проследовал к аппаратной, приказал:

— С Русланом соедини быстро. По скремблеру.

Дождавшись связи, схватил увесистый чёрный прибор.

— Привет, Руслан.

— Здравствуйте, Ларри Георгиевич, — проквакало из наушника.

— Напомни быстренько, как ты с Андреем договаривался? Когда они должны на тебя выйти?

— Ещё вчера. Плюс сутки в резерв. Так что получается — сегодня к восемнадцати ноль-ноль крайний срок. Какие указания будут, Ларри Георгиевич?

Ларри подумал.

— Не будет никаких указаний. Как только выйдут — сразу позвони. И оставайся там со своими. Пока что.

— Понял вас, Ларри Георгиевич.

Когда Ларри вернулся, Ахмет встретил его у дверей.

— Они ещё вот что сказали, Ларри Георгиевич. Они сказали, что вы, наверное, захотите с ними вечером встретиться. Сказали, что вы, наверное, после шести часов захотите встретиться. Так они говорят, что можно и раньше встретиться, хоть сейчас. В смысле, что не надо шести часов дожидаться.

Глава 39

Товар

«Экономика — наука зловещая…»

Томас Карлейль

Дальше было так.

Через час примерно вернулся Ахмет, в том же тёмно-синем костюме, но в чёрной водолазке вместо белой сорочки. Ларри с удивлением отметил, что Ахмет вроде волнуется. Что было необычно.

— Я его знаю? — безразлично спросил Ларри, поправляя цветной платок в нагрудном кармане пиджака.

— Вы всех знаете, Ларри Георгиевич, — ответил Ахмет. — Невозможно, чтобы вы его не знали. А может, просто слышали про него. Наверняка слышали. Крюгер. Фредди Крюгер.

Ларри сощурился.

— Федя Без Жопы?

— И так можно, — с готовностью согласился Ахмет. — Только его теперь Крюгером зовут. Господин Крюгер.

— Ладно, — согласился Ларри. — Пусть будет господин Крюгер. Я не против. Платон Михайлович нам нужен будет?

Ахмет изобразил лицом недоумение и развёл руками. Какой же, дескать, разговор по бизнесу без Платона Михайловича? А впрочем — вам виднее, Ларри Георгиевич.

Когда появился Платон, Ларри подошёл к нему и зашептал на ухо. Платон вопросительно посмотрел на него, кивнул и отдал официанту мобильный телефон.

— Звонки записывай, — приказал он. — Кто звонил. И вообще. Нас беспокоить не надо. Понял?

— Понял, Платон Михайлович, — отрапортовал официант. — Тут начальник охраны по внутренней срочно. Говорит — «первомай».

— Пусть лишнего не говорит, — вмешался Ларри. — Это к нам. Мы ждём.

— Так он говорит — «первомай»…

— Пошёл отсюда вон, — не выдержал Платон, чувствуя спиной ироничный взгляд Ахмета. — И начальнику охраны, идиоту, скажи, чтобы дурака не валял. Это к нам.

Словечко «первомай», обозначающее чрезвычайную ситуацию, введено в обиход ещё во времена Федора Фёдоровича, по аналогии с американским «May Day». Охране понравилось, но особенно — далёким от военной профессии официантам, ухватившимся за шикарное кодовое словечко. Платон же, наслышавшийся за бурные инфокаровские годы про «первомай» по самым разнообразным поводам, слово это переносить не мог, особенно в официантском исполнении. И он несколько раз предлагал начальнику службы безопасности — раз уж так надо, чтобы был какой-то код, — заменить «первомай» на обычное «атас». Или «атанда», на худой конец. Но безрезультатно. Служба безопасности не желала менять привычки.

Причина переполоха стала понятной, как только на пороге возник гость. Голый череп его венчался коричнево-синим бугристым лишаем, на лице и руках полосами тянулось вывороченное зарубцевавшееся мясо, белые рыбьи глаза навыкате безразлично таращились перед собой, лишённый ноздрей нос напоминал птичий клюв. При всём при этом на нём была та же, что и на Ахмете, тёмно-синяя тройка, а от воротника сорочки вниз тянулся галстук, украшенный стальным зажимом с литой волчьей мордой. Гость небрежно оглядел холл, выловил взглядом Ахмета, укоризненно покачал головой.

— Что ж так встречают? — и он небрежно коснулся правой рукой левой подмышки. — Я ведь один пришёл, без оружия. Если для понтов надо, сейчас тут целая рота появится. А то и две.

— У нас охрана не для понтов, — медленно произнёс Ларри. — И оружие у них не для понтов. Нам есть с кем воевать. Здравствуй, Фредди.

— Здравствуй, здравствуй, Ларри Георгиевич. А я уж думал — ты меня забыл. Я тут в Москве послал своих к вам машину покупать. «Мерседес». Такое, прости за выражение, говно впарили, да ещё тысяч десять лишних слупили. Я со всеми наворотами заказывал, а получил неизвестно что. Телевизор в салоне ни хрена не работает, одни полосы показывает. Сцепление полетело на следующий день. А за ремонт дерут — я тебе скажу… Если они тебе все эти бабки, которые за ремонт дерут, отдают по-честному, то ты уже миллиардером должен быть. Может, так и есть — нет? Я ведь тебе ещё, когда знакомились… в Саратове, что ли… предлагал — возьми меня в долю по «Мерседесу», хоть порядок наведу. Есть тема?

— Тема всегда есть, — дружелюбно признался Ларри. — Но ты ведь сейчас не за этим приехал?

— Не за этим, — гость неожиданно вспомнил, что не со всеми ещё поздоровался, повернулся всем корпусом к Платону, протянул для рукопожатия изуродованную правую руку и улыбнулся стальной безрадостной улыбкой.

— По телевизору много вас видел, Платон Михайлович. Все думал — как бы так встретиться, чтобы повидаться. А тут вот и случилось. Не было, как говорится, счастья, да несчастье свело. Я прилягу? У меня организм такой покалеченный всякой экологией, что сидеть не могу. Врачи запрещают. Только лежать или стоять… А в ногах, как народ говорит, правды нету.

Он грузно проследовал к дивану, улёгся, потом пошарил рукой, сгрёб подушки, устроил под ноги.

— Стоял долго. Ноги затекли. Значит, такая история. Я к вам не сам по себе, а потому, что Кондрат попросил. По нынешним временам — господин Кондратов. У вас тут по горам парочка шастает — мужик и девка. И кое-какие людишки в Москве, кто-что — не знаю и врать не буду, Кондрата по-свойски попросили парочку эту аннулировать. Мешает она. Бумаги при них должны быть — так их надо опять же в Москву доставить. Такое дело.

— Почему Кондрата попросили? — с деланным равнодушием поинтересовался Ларри.

— А чёрт их знает! Сами ни хрена не могут, развалили страну, вот и бегают, побираются. Помоги, дескать, удружи…

— А с каких это пор Кондрат с красными работает?

Лежащий приподнялся на локте и внушительно поводил в воздухе пальцем.

— Вор никогда с властью работать не будет. Сука — да. А вор — нет. Иначе в сортире замочат, хоть ты Кондрат, хоть кто. Закон у нас такой. Раз Кондрат согласился, значит, не власть попросила, а человек. Такой, которому Кондрат отказать не может.

— Ну хорошо, — вмешался Платон. — Так в чём предложение?

— Простое предложение. У нас есть охранная структура. ЧОП — по-нынешнему. Нормальная такая структура. И предложение будет — купите, ребята, половину. Пятьдесят процентов.

Платон и Ларри переглянулись.

— Сколько?

— Я же сказал — пятьдесят процентов.

— Денег сколько?

— Поллимона. Зеленью. Чтоб понятно было — я тут на природу поехал, мяса покушать, все такое. А с горы слез какой-то пьяный придурок, начал камнями кидаться. В прежние времена его бы тут же и закопали, а теперь так, что ли, не принято. Ребята его скрутили и посадили в холодную, чтобы оклемался. Мне они не подчиняются, вроде у них своё начальство есть. Вот я и предлагаю — половину акций возьмите на себя и будем разбираться с этим шпаненком совместными усилиями.

— Я не понял, — сказал Платон. — Ларри, а ты понял?

— Думаю, что понял. Объясни на всякий случай ещё раз.

Фредди шумно выдохнул.

— Беда с вами. Пока не разжуёшь да в рот не засунешь, сами ни в жизнь не догадаетесь. Ваш этот спецназовец — у нас. Зовут его Андрюха, а в кармане у меня плёночка, где его хорошо видно, как он со мной разговаривает. Пока он нам только про шесть часов вечера сказал, про другое — где ваша парочка прячется — толком и не спрашивали. Утром сегодня посоветовались. Решили так. Мужику, который Кондрата просил, отказать никак нельзя. Кондрат ему по жизни должен. Отдадим, что просит. Но и с вами по беспределу поступать нельзя, законы наши не позволяют. Да и на Кондрата вы первыми вышли. Поэтому давайте решать, мужики. Мы Андрюху можем либо в Москву отправить — пусть там колют насчёт того, где парочка обретается, либо сами здесь за час-другой расколем. Но тогда все мимо вас пойдёт. А если по понятиям, то у вас в этом деле доля должна быть, причём не меньше нашей. Вот так вот. Понятно теперь?

— А что же мало запросили? — спокойно поинтересовался Ларри. — Всего пятьсот тысяч. Для нас это вообще — тьфу.

— Ты, Ларри Георгиевич, не шути. У Кондрата договорённость. Через какое-то время он со своим знакомым встречается и объясняет, что стоила работа. Вроде как с золотой рыбкой беседует. Кой-чего у рыбки просить не велено. Министров не назначать, с бюджету не воровать, в Центробанк своего человека вместо Геракла не ставить. А остальное все — милости просим. Соразмерно, конечно же, результату и затраченным усилиям.

— Если мы министров своих не ставим и Центробанк не берём, — сказал Платон, глядя в потолок, — то остальное все малоинтересно. Пятьсот тысяч — большие деньги…

Ларри незаметно наступил Платону на ногу. Тот осёкся.

— Извини, Фредди, — произнёс Ларри вежливо. — Нам посоветоваться надо.

— Советуйтесь, — охотно согласился гость. — Чаю пусть мне принесут. Отдохну пока. Только недолго.

Ахмету, сунувшемуся вслед за ними в тесную прихожую, Ларри прошипел, чуть шевеля губами:

— С пятисот тысяч он тебе десять процентов отстегнёт. А теперь — иди торгуйся. Со всего, что собьёшь ниже пятисот, — твоя треть. За такие бабки ты всех своих воспитанниц и оденешь, и разденешь.

— Теперь разговариваем, — сказал Ларри Платону, когда они остались вдвоём.

— Примерно понятно, — скучным голосом ответил Платон. — Им дали задание — взять Аббаса и девочку. Пообещали золотые горы. Они пока достали только Андрея, но выпотрошить не смогли. Пока не смогли. И не очень уверены, что вообще получится, потому что парень он непростой. А отдавать его в Москву не могут. Им тогда выкатят — не исполнили, то-сё… Вот он нам байки и травит — про понятия и так далее. Им без нас с ним разбираться рискованно. На этом деле с нас же хотят ещё и денег срубить. А может быть, однако же, что и не врёт. Кондрата всё-таки Ахмет привёл. Нехорошо может получиться, если на нас наедут. Кстати! Чем бы ни кончилось — семье Андрея или ему самому, если жив останется, надо срочно сбросить… Двести? Триста?…

— Триста.

— Правильно. Если бы он заговорил, мы бы сейчас в такой заднице сидели… Здорово, что пришли разговаривать. Да. Именно. Вот, вот… Так что мы ещё не проиграли.

— Мы ещё не выиграли.

— Ничего. Теперь точно выиграем. Совершенно новая конфигурация. Я всё время чувствовал, что за историей с Фёдором Фёдоровичем и взрывами стоит кто-то серьёзный. Только никак нащупать не мог. А теперь сами пришли.

— Это не они.

— Конечно, не они. Просто за все эти месяцы впервые появился прямой выход на того, кто дёргает за ниточки. Ты понял, что Кондрат его лично знает?

— А что ты Кондрату можешь предложить?

— Я подумаю. Сейчас Ахмет сторгуется — и идём соглашаться. Условия у нас будут такие — всё, что предлагают, принимаем, но Аббаса и девчонку в Москву не отдаём. Согласны на двойной контроль — мы и они. Тем более, что мы у них целую охранную структуру наполовину покупаем, вот она и приглядит, чтобы никто никуда не сбежал. Держим их в безопасности, пока таинственный приятель Кондрата не выполнит свои обязательства. Это — наша гарантия. А там видно будет. Согласен?

— Да.

— А почему этого Фредди зовут Федя Без Жопы?

— Чёрт его знает. У него, вроде, с медведем в тайге неудачная встреча получилась. Медведь с него скальп снял, порезал всего когтями, живот распорол да в придачу задницу вырвал. Вылечили, но сидеть с тех пор не может. На косточках не очень-то посидишь. Так и получилось — Федя Без Жопы. Фредди Крюгером его потом назвали — больно похож.

— Я, знаешь, чего вспомнил? — сказал Платон, неожиданно улыбнувшись. — Сразу, как только Фредди вошёл? Рассказ был у кого-то из наших… Или повесть… Неважно. Приехал он в глубинку и зашёл в каком-то казённом помещении в сортир. Помещение такое — квадратов сто, не меньше, потолки под четыре метра, и вдоль стены стоят чугунные унитазы. Чёрные, вонючие. И каждый унитаз с глубокими-глубокими вмятинами по бокам, а на потолке дерьмом намазано — «Гитлер — пидарас».

— Это ты про что?

— Погоди. Вот этот писатель и подумал тогда, что из спокойной московской жизни попал в племя жутких великанов, которые мнут руками чугунные унитазы и говном на потолке расписываются. Похоже?

— Немножко похоже. Ну, пошли.

— Ну скажи — серьёзный человек, да?

— Да.

— Совсем серьёзный?

— Совсем.

Глава 40

Философская тема

«Старикам не стоит думать о смерти: пусть лучше позаботятся о том, как хорошо разрыхлить грядки на огороде».

Мишель де Монтень

Ни в какие настольные игры, включая шахматы, Старик никогда не играл. По двум причинам. Во-первых, считал эту ерунду бессмысленной потерей времени. А во-вторых, у него была тысяча способов утвердить своё интеллектуальное превосходство над любым оппонентом, не прибегая к детским затеям, заведомо упрощённым и приспособленным под несовершенство плебейского разума. Потому что единственно правильная линия поведения в любой ситуации противоборства неизменно состоит в том, чтобы каждым своим шагом сковывать свободу действий противника.

В записных книжках Ильфа он вычитал замечательную фразу:

«Сначала вы будете считать дни, потом перестанете, а ещё потом внезапно обнаружите, что стоите на улице и курите».

Вот такое навязанное противнику продвижение — от игривой и наглой беззаботности до первой смутной тревоги, потом к нервной и истеричной попытке осознать, когда же была допущена роковая ошибка, и, наконец, к раскуриваемой на ветру папиросе в грязной подворотне, рядом с мусорными баками — это движение и есть подлинная траектория победы.

Было бы неточно сказать, что руководителей «Инфокара» Старик не принимал в расчёт, он просто не рассматривал их как достойных внимания оппонентов. И если доводилось о них вспоминать, то проходили они у него под наименованием «эти двое».

Уважительно высокая оценка, данная ранее Ларри Фёдором Фёдоровичем, у Старика вызвала досадливое раздражение: только при полном отсутствии вкуса можно в подобном тоне говорить про обычных дельцов.

Появление Аббаса на Кавказе, да ещё и с примкнувшей к нему американской журналисткой, не насторожило, поскольку опыт и интуиция однозначно указывали на Его Величество Случай. Разве что профессионально проведённая эвакуация азербайджанца и американки из блокированной Москвы несколько встревожила, но не очень, потому что владеющие техникой — ещё не игроки.

Огненное око начало медленно поворачиваться в сторону «этих двоих» только после прорыва сквозь армейское окружение — стало очевидно, что «эти двое» не столь просты, как казалось.

Преподнесённый Кондратом сюрприз не столько огорчил, сколько внёс окончательную ясность в ситуацию. Старик приходил к пониманию, что пренебрежительно проигнорированное им мнение Федора Фёдоровича было не так уж и далеко от истины. Возникновение на политическом горизонте Восточной Группы, мобилизовавшее все активные силы на принятие неотложных мер, уже не могло рассматриваться как явление природы. Налицо рукотворное вмешательство: хорошо рассчитанная и виртуозно навязанная элитам колея, из которой невозможно выскочить.

Именно по этой колее и устремилась страна, искренне полагая, что удаляется от угрозы. А на самом деле двигалась по проходу, ограниченному красными флажками, которые расставили хитроумные охотники.

Два козыря, которые Старик заботливо приберегал под конец партии, — Федор Фёдорович и Кондрат — вдруг оказалась не у него. Они лежали в прикупе, и к ним уже протянулась чужая рука.

Зато теперь игра, в которую играют «эти двое», — понятна и прозрачна. А раз так, то и ответ будет симметрично сокрушительным — они получат свой коридор из красных флажков и полетят по нему с радостным тявканьем.

Конечно же, сейчас ясно, что к «этим двоим» надлежит отнестись с уважением. Может наступить и неизбежно наступит момент, когда они почувствуют, что их загоняют в угол, остановятся, оглядятся, перестанут принимать решения из навязанного набора и совершат нечто резкое, непредсказуемое, рвущее заботливо сплетённую ткань самой прочной в мире паутины и меняющее правила игры. Но — не завтра. «Эти двое» какое-то время будут выбирать наилучшие решения, не замечая ни обращённого в их сторону огненного ока, ни того, что с каждой минутой качество решений, равно как и их собственное положение, становится катастрофичнее.

— Ты, Игорек, вот что… — расслабленно сказал Старик, отодвигая чашку с остывшим чаем. — Ты говорил, вроде, что у тебя журналист знакомый… Не помню, как фамилия…

Фамилию журналиста адъютант Игорь напоминать не стал, потому что к Стариковским фокусам и мнимому выпадению памяти относился спокойно.

— Да… — продолжил Старик, не дождавшись ответа. — Вот говорят — все крупные состояния нажиты преступным путём. Вроде закон природы. Ну ладно… Ну разбогател ты… Так пора и остепеняться. Иностранные языки выучи. Приоденься. Смени круг общения. За границей, я слышал, так со всеми нуворишами и происходило. А мы все своим путём движемся. Наворовал, скажем, денег, и тебе за это ничего не было, так сделай, чтобы про твои подвиги побыстрее забыли. Нет. Что ж людей непременно обратно в грязь тянет — удивительная вещь. Что скажешь, Игорь?

Игорь ждал указаний и поэтому не сказал ничего.

— Философская тема, — заметил Старик задумчиво. — Из нашей жизни. Ты говорил, кажется, что твой знакомый журналист интересуется философскими темами?

Философскими темами знакомый журналист не интересовался. По зову горячего комсомольского сердца, а также будучи обременённым кое-какими юношескими грешками, лет сколько-то назад поставил он на листе бумаги чернильную закорючку и с тех пор использовался компетентными органами для публикации оперативных данных, полученных довольно сомнительным путём. Будучи напечатаны в газете, такие оперативные данные, подкреплённые и украшенные эмоциональным негодованием, обычно приводили к возбуждению разнообразных уголовных дел.

Сперва журналист каждую свою статью завершал пламенным призывом считать опубликованное официальным обращением в прокуратуру. Потом редактор газеты, с ужасом наблюдавший, как его родное издание превращается в сборник доносов, вмешался с продиктованной инстинктом самосохранения осторожностью, и обращения исчезли. Что, впрочем, на результат не повлияло, потому что прокуратура неизменно была в курсе и ждала лишь освящённой свободой слова легализации собранных агентурных сведений и данных прослушки.

— Так ты поговори с ним, — заключил Старик, прикрывая глаза и откидываясь в кресле. — Может, ему интересно будет. Чтобы сейчас, в наше уже время, такие штуки проделывались… В философском плане очень интересная тема. Психологическая, я бы сказал…

Когда Игорь был в дверях, Старик остановил его.

— Я ещё хотел спросить, Игорек… Я что-то беспокоюсь. Как там у нашего исполняющего обязанности дела обстоят? Не наляпал ли чего по неопытности?… Тревожно мне за него. Да и не звонили от него давненько.

— Каждый день звонят, — сообщил Игорь. — Сегодня с утра тоже.

— А почему не докладываешь?

— Вы же распорядились — без дела не беспокоить. Я сегодня спросил — по какому вопросу, дескать, тревожите, так там помолчали и трубку бросили.

— Нехорошо, — оценил ситуацию Старик. — Это ты не подумал, Игорь. Как же так можно? Звонит будущий президент России, а ты спрашиваешь — что надо… Грубо… Ты так больше никогда не поступай. Когда ещё раз позвонит — извинись за своё поведение и сразу соедини. А пока дай мне прессу осмотреть.

Газеты Старик, за слабостью глаз, не читал лет пять, и под прессой понимались распечатки из Интернета, поскольку при этом шрифт можно было увеличивать до необходимого размера. Список ключевых слов, поиском по которым занимался специальный человек, ежевечерне корректировался. Так было и сегодня. Пролистав толстую кипу листов бумаги, Старик удовлетворённо кивнул, проверил перо, около ключей «Восточная Группа» и «Инфокар» поставил жирные минусы, задержался на секунду у фамилии «Кондратов», но потом в списке оставил, подумал, потянулся к записной книжке, сверился, вписал дополнительно какое-то длинное буквосочетание и нажал кнопку звонка.

— Список на завтра, — сказал он вошедшему Игорю. — Фамилию, последнюю, надо бы проверить. Свяжись-ка, мил человек, с Институтом Ближнего Востока, или как он там сейчас называется — пусть уточнят правописание. И дадут английскую транскрипцию. Да… Я там «Инфокар» вычеркнул, впиши его пока обратно. Вдруг твоего приятеля эта философская темка заинтересует… Я бы тогда почитал…

Глава 41

Чернила красного цвета

«Не все ври, что знаешь».

Денис Фонвизин

«…надо отдать должное этой парочке — они никогда особо и не скрывали своих намерений. Напротив — с особым цинизмом обнаруживали их, демонстрируя полнейшее пренебрежение не только к закону, подмятому, изнасилованному и приватизированному ими, но и к ограбленным людям. Мне уже приходилось писать про их первую махинацию в конце восьмидесятых, когда за считанные месяцы был выпотрошен крупнейший московский снабженческий трест, позволявший хоть как-то держаться на плаву тысячам бюджетных организаций. Целые составы бесценных по тем временам строительных материалов ушли налево, в руки мошенников, а взамен трест якобы получил — расписки? векселя? липовые авизо? просто обещания? Нет — веники. Веники, которыми метут пол. В ценах того времени, со всеми кооперативными накрутками, веников этих должно было быть не менее шестисот миллионов — по три веника на каждого гражданина СССР, включая новорождённых и членов Политбюро.

Когда спросил уральский следователь Шмаков — а куда же делась эта прорва веников, — прозвучал никого не удививший и вполне ожидаемый ответ: раскупили, мол; очень качественные были веники.

А ведь могли бы и по-другому сказать — да украли, и все тут, чего пристаёте? пошли вон, дураки.

И мы бы пошли. Потому что хозяевам жизни можно все.

Вот следователь Шмаков и пошёл. Стоило ему начать задавать неприятные вопросы, как тут же последовал хозяйский окрик, и его не просто вышвырнули обратно на Урал в общем вагоне, но и отправили вдогонку извещение, что в прокуратуре он больше не работает. Профессиональная непригодность. Пока ловил убийц и террористов — был пригоден. А как только замахнулся на мафию, так сразу оказался непригоден…»

Старик оторвался от распечатки и недовольно покачал головой.

— Это уже в газете?

— Так точно, — ответил Игорь. — Будет в завтрашнем номере.

— Ну куда же ты смотрел, голубчик? Я так припоминаю, что Шмакова выгнали вовсе не за это, а потому, что он вдруг начал кое-какими кремлёвскими делишками интересоваться. Совершенно не нужно, чтобы его сейчас снова на свет Божий вытаскивали. Ты уж позвони в Свердловск или откуда он там родом, пусть проследят, чтобы помалкивал. А журналист твой — истинный дурак. Уж ему-то по долгу службы положено знать, что к чему… Зачем напрасно подставляться? Он мазохист, что ли? Психически — он как?

— Последнее время — нормально.

— То-то и оно, что последнее время… Ну ладно… Поехали дальше.

«…С самого начала за „Инфокаром“ тянулся дымящийся кровавый след. Многие западные газеты с ужасом и отвращением писали про бойню, устроенную инфокаровским киллером Терьяном в самом центре австрийской столицы. С того самого дня и начала складываться отвратительная репутация русского бизнеса, действующего пиратскими методами.

Мне приходилось говорить со многими нашими бизнесменами, и все единодушно указывают на «Инфокар», как на главного виновника того, что в каждом русском за границей видят гангстера и убийцу…»

— Неплохо… Он сам написал?

— Практически да. Я только чуть-чуть отредактировал.

— Недурно… Идейка, что паршивая овца все стадо портит, она — ничего. Перспективная. Хотя и несколько простовата. Но перспективная. Так…

«…Но и своих „Инфокар“ не щадил. Ни партнёров, ни близких друзей. Не захотели отдавать долги подельникам из Ассоциации содействия малому бизнесу за контрабандный ввоз автомобилей — одного сожгли заживо, а для ещё двоих не поленились угнать танк и расстреляли из пушки прямо на трассе. Когда Виктор Сысоев, заместитель генерального директора „Инфокара“, организовавший афёру с контрабандой, почуял, что на него вышло следствие, то испугался и решил явиться с повинной — бывшего товарища вышвырнули с шестого этажа, неумело инсценировав самоубийство. Настолько неумело и непрофессионально, что не могу и предположить, каких денег им стоило замять это дело.

Потом, впрочем, у них стало лучше получаться. Следующим убрали Марка Цейтлина, ещё одного заместителя гендиректора. Цейтлин, как выяснило следствие, вёл весь документооборот инфокаровских махинаций, он слишком много знал. В какой-то момент стал опасен, и от него было решено избавиться. Чтобы запутать следы, организовали целый спектакль с покушением на собственного генерального директора. Он, понятное дело, уцелел, а под пулю угодил кто? Вот именно…»

— Так и было?

Игорь пожал плечами.

— Да кто ж упомнит? Сколько лет прошло…

— Понятно. Кошмар… Просто исчадья ада. А он не пережимает с ужасами?

— Нет. Специалист.

— Специалист. — Старик горестно вздохнул. — Все сейчас специалисты, куда ни кинь. Вот покойный Радек — тот был специалист. Ему подобный бред сочинять незачем было. Он два слова скажет, и целая картинка сложилась. А тут — прямо роман… Ладно. Что там дальше? Так… Так… Ага, вот.

«…Цель не может оправдывать средства. И не может не вызывать тревогу то, что к фактически начавшейся уже президентской кампании примазалась и наша сладкая парочка, оптом и в розницу скупающая на Кавказе голоса избирателей. То, что Федор Рогов, верой и правдой служивший им в „Инфокаре“, приведёт их за собой в Кремль, не вызывает ни малейших сомнений…»

— А вот это неплохо, — одобрил Старик. — Совсем неплохо. Из Кремля звонили?

— Звонили. Завтра приедет.

— Хорошо. Как раз и газетка выйдет.

«…тем более, что наша будущая первая леди тоже из „Инфокара“, позицию там занимала не последнюю, да и с главой его знакома отнюдь не шапочно…»

— Я тут возражал, — поспешно вставил Игорь, — но он упёрся, говорит, что у него такой материал собран…

Старик кивнул.

— Нормально. Неплохо обозначил тему. Проследи только, голубчик, чтобы он самодеятельности не проявлял.

«…Загадочная и трагичная история с дерзким похищением — прямо из самолёта — новоиспечённого замглавы кремлёвской администрации, ровно на той самой территории, которую сейчас и контролируют наши доморощенные делатели королей, — это случайность или предупреждение будущему хозяину Кремля? Ты смотри там, дескать, не забывай, кто на самом деле в лесу главный. А чего стоит странный рейд чеченских боевиков на ту же самую территорию, от которого за версту попахивает провокацией? Разве можно представить себе, чтобы совершенно беспрепятственно, обойдя все блок-посты и заслоны, миновав каким-то чудом позиции федеральных войск, передовой отряд сепаратистов влетел — без всякой разведки, без элементарной проверки местности — прямо в расположение отборных частей спецназа? И это в то самое время, когда российская армия с каждым днём всё больше и больше увязает в Чечне! Мы и воевать не хуже тебя умеем, намекает будущему президенту России злой гений страны.

Но ещё страшнее те, кого эти люди приведут за собой. В обнимку с законными ворами, на «мерседесах» и «джипах» в Кремль въедут воры в законе. Достаточно всего лишь ознакомиться с документом, копию которого мы сегодня публикуем. Он выглядит весьма невинно. В конце концов, почему бы «Инфокару», хоть и славящемуся на весь мир собственной службой безопасности, не приобрести про запас ещё одну скромную охранную структуру? Чего ж не приобрести, если денег куры не клюют?

Вот только учредителем этой самой охранной структуры являются вовсе не бывшие милиционеры или прокурорские. 3а неприметным частным охранным предприятием стоит целая сеть российских и зарубежных фирм, и за эту сеть крепко уцепилась когтистая лапа небезызвестного ООО «Кандым», того самого «ограниченно ответственного общества», объединившего авторитетов Кандымской зоны.

И куплено, обратите внимание, не все частное охранное предприятие, а лишь пятьдесят процентов его акций.

«Инфокар» открыто объявил имя своего стратегического партнёра…»

— Ну как? — спросил Игорь, с тревогой наблюдая непроницаемое лицо хозяина кабинета. — Я ему говорил, что слабовато, надо бы побольше фактуры…

— Ничего… — сказал Старик задумчиво. — Пропорционально. Ещё одну маленькую задумку надо бы осуществить — и пропорция выйдет идеальная. Скажи-ка мне, голубчик, а твой шакал пера — он как?

— В смысле?

— Уязвим?

Игорь наморщил лоб, размышляя.

— Сейчас ничего в голову не приходит… Но неуязвимых в природе не существует. Кристальных… Вы это имеете в виду?

— Вопросы, — напомнил Старик, — задаются мне в единственном случае — когда я прямо спрашиваю, есть ли вопросы. В иных случаях вопросы не задаются. Тем более бестактные. Статья завтра выходит? Ну так вот. Чтобы его сразу же взяли под стражу — неважно под каким предлогом, и — под надёжный замок. Чтобы до него никто добраться не мог — ни «эти двое», ни наш будущий президент. Мы своих людей должны оберегать.

Игорь вытянулся в струнку.

— Ладно уж, — улыбнулся Старик. — Иди. Когда позвонит… товарищ кандидат в товарищи президенты… скажи, что может приехать.

Глава 42

Шум и ярость

«Так я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне».

Книга Иова

Вскоре к Старику явился Федор Фёдорович.

Вопросов, как заметил Старик, ему, Старику, задавать не полагалось. Но если бы даже нашёлся отважный и спросил нескромно — что встревожило его, и если бы Старик от такого нахальства не осерчал и решил ответить, вряд ли вышло бы что-то путное. Потому что по отдельности всё было вроде в норме, во всяком случае с допустимыми отклонениями. Обозначить же одним словом общую неблагоприятную картинку никак не получалось.

Будущий всенародный избранник вполне объяснимо гневался. На то, что в течение весьма продолжительного времени был отлучён и не имел возможности прильнуть к источнику мудрости. На то, что в результате оказался во враждебном окружении, состоящем наполовину из идиотов, а на вторую — из откровенных саботажников, занятых перебрасыванием со стола на стол бессмысленных бумажек. На депутатов, которые в обстановке междуцарствия с удовольствием занялись мелкими интригами и собственным пиаром, так что на законотворческую деятельность времени не осталось, и три важнейших, представленных им лично, законопроекта оказались приняты практически без обсуждения, а там — такой бред, что самому же и пришлось их отзывать до передачи в Совет Федерации. На собственную администрацию, целенаправленно создающую ворох проблем, разруливание которых призвано продемонстрировать незаменимость и эффективность «администрантов». На разворованную до него страну с замерзающими городами, падающими самолётами, бессильной армией и остановившимися навечно заводами. На собственную немыслимую популярность, подтверждаемую еженедельными рейтингами и создающую небывалую персональную концентрацию надежд у осатаневшего от реформ народонаселения.

Бывший полковник хорошо помнил, как за ничтожно короткое время был превращён в шута идол восьмидесятых, как самая популярная фигура девяностых в одночасье стала самой непопулярной, и с содроганием смотрел на цифры в социологических опросах.

Всё это было не просто ожидаемо, но и заранее запланировано. Старик методично отстраивал непрерывно сужающийся коридор, не оставляющий свободы для манёвра. Потому что человеческий материал, даже чекистской закалки, есть вещь слабая и ненадёжная, подверженная посторонним влияниям и банальным слабостям.

«Как труп должен ты стать в руках начальника», — учили иезуиты, но отдавали подобное превращение на откуп свободной воле. В те далёкие времена, когда информация распространялась со скоростью лошадиного галопа, можно было позволить себе такую роскошь, как самовоспитание. Адские изобретения Стефенсона и Белла не оставили места самосовершенствованию как средству достижения мировой гармонии. На это даже теоретически не могло хватить времени. Отныне и вовеки дарить человечеству счастье придётся железной рукой в мягкой и ласковой перчатке.

Федор Фёдорович, несомненно, отдавал себе отчёт в том, что происходящее с ним лично как раз такой рукой и направляется. На это у полковника разведки квалификации хватало. Как и внутренней дисциплины, не позволяющей бунтовать. Даже то, что он не совсем готов был к роли жертвенного агнца, не явилось для Старика сюрпризом.

Всё было просчитано и проанализировано в самом начале, ещё до того, как он выкрутил руки дураку-генералу.

Старик предвидел, что в некий момент ведомый предсказуемым способом взбрыкнёт. Что будут накоплены и сформулированы вполне обоснованные претензии. Вероятно, будет выдвинуто категоричное требование организовать регулярные контакты для оперативного обмена информацией и согласовыния позиций по ключевым вопросам.

Будучи от природы человеком сообразительным, объект правильно оценивает чреватую большими бедами опасность высокого рейтинга. Но при этом совершенно алогично, хотя и объяснимо по-человечески, стремится к тому, чтобы его все любили, а потому любую порочащую его публикацию рассматривает как удар ниже пояса.

Выброшенная в печать информация о былых связях с «Инфокаром», вкупе с недвусмысленным намёком о сохранении этих связей в сегодняшнее переломное время, тоже не могла обрадовать будущего президента страны.

К тому же история с доверенным эмиссаром, очевидно, получившим лишнюю информацию и потому дерзко ликвидированным. Явно спровоцированный рейд чеченского отряда и его попадание в заранее заготовленную западню, о которой, кстати, верховному главнокомандующему ничего известно не было, демонстрация, так сказать, контроля над некоторой частью вооружённых сил. Документально подтверждённый альянс с уголовным элементом, основной ударной силой Восточной Группы, — наглядное свидетельство блокировки с уже отступающим, но не уничтоженным до конца политическим противником. И самое главное, наконец. Доступ этого формирующегося буквально на глазах блока к убийственной по силе информации, которая не просто может отбросить сегодняшнего претендента на Кремль в политическое небытие, но и превратить в реального субъекта уголовного права.

В таком положении у кого угодно вспотеют ладони, что и наблюдается в данном конкретном случае.

Можно уверенно констатировать, что даже скрытое сопротивление определённым акциям против былых приятелей объект ни при каких обстоятельствах оказывать не будет. Небрежно брошенные Стариком слова о разделении властей, независимости правосудия от исполнительной власти и недопустимости рецидива телефонного права услышаны и поняты правильно.

Немножко забавно, хотя и объяснимо, что Федор Фёдорович так зациклился на этом писаке. Будто раньше про юного гадёныша не слышал, только что проснулся. Вот ведь человечки — любую гадость упорно не замечают, пока она их самих не измажет дерьмом. Четыре раза упомянул, и все настойчивее и настойчивее. Любит жену. Поэтому вполне может пойти на резкие движения — ресурс есть, и немалый. А щенок ещё пригодится. Пусть пока посидит под замком и под хорошей охраной. Чтобы не случилось чего. Пресса, конечно, взовьётся, начнёт домогаться объяснений. Пусть бесятся. Если и доберутся до самого, ответит что-нибудь насчёт невмешательства руководства страны в законную деятельность правоохранительных органов. Или скажет, что не смог министру внутренних дел дозвониться. Не вопрос.

Когда человек оказывается в кризисной ситуации, он часто проявляет признаки нерационального поведения. Начинает, например, ходить к гадалкам, изучать гороскопы, проявлять интерес к картам Таро и искать тайный смысл в случайных совпадениях. Поскольку убедительно поданное предложение неизбежно стимулирует спрос, появление в ближнем круге увлекающегося столоверчением астролога воспринято объектом правильно. Расположение светил, Эра Водолея, классификация комет по типу хвостового оперения, ритуальная вивисекция пернатых. Грядущее величие России и её неминуемое мировое лидерство под мудрым новым руководством, однозначно следующее из внимательного изучения кровяной капельки, повисшей на клюве убиенного чёрного петуха. Дружный хор загробных голосов — Петра Великого, Андрея Первозванного и почему-то изъясняющегося по-русски Юлия Цезаря: завершается чёрная полоса испытаний, и воспрянет великая держава, рассеяв врагов и соединив друзей.

Если и дальше так пойдёт, вполне может поверить в своё высокое призвание. Да фактически уже и поверил, потому что когда не гневается и не высказывает претензий в спокойной манере, столь характерной для былого полковника, то только и говорит, что о судьбах многострадальной отчизны, возвышая голос и волнуясь до покраснения.

Как же меняет человека ощущение почти космической ответственности, совмещённое с бессилием и невозможностью на что-либо действительно влиять…

С той же горячностью, с которой произносились высокопарные тирады, говорилось и о чудодейственной новой диете, придуманной специально для него все тем же астрологом. Мясное исключить совершенно, рыбное не чаще двух дней в неделю, хлеб из отрубей и основной упор на йодистые продукты типа морской капусты. Салат из морской капусты со слегка промаринованными огурцами и базиликом, чайная ложка кедровых орешков и кунжутное масло — чудо! просто чудо! А в остальном — никаких ограничений. Можно даже немного выпить — для аппетита.

Судя по подрагивающим пальцам, аппетит частенько нуждался в стимуляции.

Отходя ко сну, Старик в очередной раз попытался найти слово, которого недоставало в течение всего дня, но не нашёл. Возможно, потому, что стоявшую перед глазами картинку трудно было описать одним словом.

Много лет назад человек, сопровождавший его в инспекционной поездке под Душанбе, метким ударом камня перебил хребет попавшейся на дороге змее. Та бешено закрутилась на месте, сворачивая и разворачивая кольца, лихорадочно совершая смертоносные, но безопасные уже броски, потом затихла, вытянувшись в серую невзрачную ленту, через минуту ожила, вновь начала танец смерти. И так продолжалось до тех пор, пока следующий камень не размозжил плоскую треугольную голову.

Интерлюдия

Эпистолярный жанр

Написано от руки, на бумаге в клетку, старательным почерком.

«…Отправляла Вам письмо через депутатов Государственной Думы, которые приезжали к нам, но, по всей видимости, Вы его не получили. И я вынуждена написать Вам ещё письмо, в котором хочу обратиться к Вам за помощью. Очень прошу, прочтите его, войдите в моё страшное и безвыходное положение и помогите. Мне просить больше некого.

Если бы Вы только знали, что творят у нас Ваши солдаты! А ведь многие из них верят в Бога, я сама видела, как приезжают русские священники. Какую же главу из Библии они читают? Неужели только про царя Ирода? Иначе никак нельзя объяснить поголовные аресты всех мужчин от десяти до шестидесяти лет.

Я — женщина, мать двух дочерей. И когда я говорю Вам, что самым сильным моим желанием стало взять автомат и идти убивать, Вы должны понять, что я пережила ужас, недоступный пониманию нормального человека.

И не я одна. Есть приказ — пропустить через фильтрационные лагеря сто пятьдесят тысяч человек мужского населения Чеченской республики, так, чтобы те, кто сумел выйти из них живыми, на всю жизнь остались калеками. На блок-постах русские офицеры говорят чеченкам: «Выходите за нас, у нас молиться не надо». «Нам своих мужчин хватает», — отвечают чеченские женщины. «Подождите, очень скоро их у вас не останется», — обещают им.

24 сентября этого года мой муж Мамед Ходжаев, кандидат технических наук, ехал на личной машине в центр Грозного и был остановлен на блок-посту для проверки документов. Оказавшиеся рядом свидетели рассказали мне, что задержали его сотрудники Кузбасского ОМОНа, сославшись на приказ коменданта города.

«У нас к вам претензий нет, — сказали милиционеры. — Вами интересуются из ФСБ. Поэтому мы должны доставить вас в комендатуру Октябрьского района».

Вы наверняка не знаете, что такое комендатура Октябрьского района. Это настоящая «чёрная дыра», куда многие попадали, но мало кому удалось вернуться домой. Не вернулся и Мамед. Через день, 26 сентября, были произведены обыски в нашей квартире и в доме парализованной матери Мамеда. Забрали кандидатский диплом мужа. Ни оружия, ни наркотиков, ни заложников не нашли.

Я три дня простояла на улице у комендатуры, потому что внутрь меня не пускали. Я видела своими глазами, как подъезжают машины, как из них выбрасывают связанных мужчин, тащат по земле, бьют ногами, не стесняясь даже прохожих. На третий день вышел человек с погонами майора, поманил меня рукой и сказал, что мой муж умер.

У меня потемнело в глазах, но я не упала, не заплакала, я только спросила, когда мне выдадут его тело. Тогда этот человек ушёл, и больше я его не видела. А вечером ко мне подошёл солдат и сказал, что я могу забрать тело мужа, но за это надо заплатить пять тысяч долларов.

Я клялась детьми, что у нас нет таких денег, что никогда и не было, я умоляла солдата отдать мне мужа, хотела встать на колени, но он тоже ушёл, и больше я его не видела.

Потом приехали корреспонденты из Москвы, с ними была телекамера, и они хотели снимать коменданта, чтобы он рассказал, как в нашем городе налаживается мирная жизнь. А я всё ещё стояла у комендатуры, и автоматчик стал гнать меня, чтобы я не мешала корреспондентам и коменданту. Это был совсем простой русский парень, ещё мальчик, он даже сказал мне, что его зовут Захар Силкин. И ещё он сказал мне шёпотом, что моего мужа в комендатуре нет, что его увезли в Ханкалу в тот же день, когда задержали, и что он жив.

А ведь я уже попрощалась со своим мужем и отцом моих дочерей, когда майор сказал мне, что он умер, и когда солдат просил денег, чтобы я могла его похоронить.

Я поехала в Ханкалу.

Я не знаю, как писать дальше. Того, что я узнала в Ханкале, не выдержит никакое человеческое сердце. Там есть псарня со служебными собаками, которых превратили в людоедов. И когда я спросила, где мой муж, мне ответили спокойно — отправили на псарню.

«Отдайте мне хотя бы его кости похоронить», — попросила я.

Мне отказали.

Я уехала обратно в Грозный, пошла по соседям. Люди делились последним, и я собрала две тысячи долларов. Вернулась в Ханкалу. Но и за деньги мне не отдали то, что осталось от моего мужа. Они боялись, наверное, что когда я получу человеческие кости со следами собачьих зубов, то буду всем их показывать, кричать, что русские солдаты — палачи и убийцы, и кормят человечиной служебных псов, что это будет такое доказательство, которое я покажу журналистам, и весь мир про это узнает.

А я просто хотела похоронить мужа, чтобы он лежал рядом со своим отцом и дедом, а не гнил в безымянной яме.

Одна только надежда у меня и осталась. Что моего мужа убили до того, как закинуть на корм зверям, не признающим уже иной пищи…»

На письме отметка кремлёвской администрации, резолюция «ген. прок. — прошу отреагировать», лиловый штамп с длинной цепочкой цифр, на машинке впечатано: «т. Сидоркину», рядом рукописная строка «направлено в Главную военную прокуратуру для принятия мер», чуть ниже наискось красной шариковой ручкой — «в прокуратуру г. Грозного для принятия мер по существу заявления».

А вот это похоже на очень официальный документ. Отпечатано на лазерном принтере, с выровненными полями, заголовки — курсивом, ключевые слова — жирным шрифтом.

«…все интеллектуальные и политические силы сегодняшнего мейнстрима так или иначе олицетворяют застой, Восточная Группа — не исключение. Ничего нового не предлагают и не могут предложить народу ни СПС, ни „Яблоко“, ни окончательно окарикатурившаяся ЛДПР.

Следовательно, мы — опираясь не только на прикладной опыт и интуицию, но и на редко востребуемые уроки Истории — приходим к выводу, что только перпендикулярный, внесистемный политический проект может быть по-настоящему успешен в современной ситуации. Основные черты этого проекта:

— новая эстетика;

(Слово «новая» подчёркнуто синим карандашом, рядом три восклицательных знака.)

— новые базовые технологии апелляции к народу;

— наличие новых лиц, образующих коллективную парадигму «духовного лидера»;

— позиционирование проекта как Церкви, объединяющей и всеохватной;

— наличие ритуала и мистических зон;

— наличие работающей технологии экстремистского действия (в отличие от Восточной Группы — в правовом поле, насколько возможно).

Этот политический проект должен приоритетно апеллировать к религиозному переживанию русского человека, предполагающему:

— ощущение чуда;

— ощущение нового понимания и новых ценностей;

— ощущение святости и глубины.

В идеологии и стратегии неизбежно будет играть существенную роль русский фактор. Несмотря на утрату Восточной Группой стратегической инициативы, очевидно, что пропагандируемые ею идеи привлекательны, по оценкам социологов, для, как минимум, четверти активного электората и должны быть взяты на вооружение. Поэтому особое значение и звучание приобретают парасакральные и паранормальные технологии, в частности, использование духовных лиц с одной стороны, астрологов и ясновидящих — с другой. В период утраты политического театра, как источника сакральных переживаний, роль таких сил неизменно возрастает.

В качестве первого шага Вашему вниманию предлагается акция «Икона».

Сержант российской армии Захар Силкин был призван в ряды Вооружённых Сил весной этого года и после начала чеченской кампании отправлен в составе своей части в Чеченскую Республику где проходил службу в комендатуре Октябрьского района г. Грозного. В середине октября Захар Силкин был захвачен боевиками Магомета Тцоева и вывезен в район селения Ведено.

(Фамилия «Тцоев» подчёркнута синим, на полях вопросительный знак и надпись «проверить».)

Когда мать Захара Василиса Андреевна Силкина, проживающая в г.Серпухов Московской области, узнала, что её сын находится в плену у бандитов, она выехала в Чечню. Ей удалось установить связь с отрядом Тцоева, и ей сообщили, что её сын расстрелян.

Можно предположить, что боевики требовали от Захара Силкина принять ислам и расстреляли его, когда он отказался. Мать и отец Александр, священник церкви Явления Божьей Матери в г. Серпухове, готовы подтвердить, что несколько лет назад Захар Силкин принял крещение и был истинно верующим.

В.А. Силкина стала вести переговоры о выкупе тела сына с тем, чтобы увезти его домой и там похоронить. Ей было объявлено лично Тцоевым, что за тело надо заплатить десять тысяч долларов. Таких денег у неё не было, тогда она вернулась домой, собрала по соседям восемьсот долларов и снова приехала в Ведено.

По её словам, Тцоев сказал, что за восемьсот долларов он может отдать ей только голову сына, а остальное будет находиться у него, пока она не соберёт недостающие деньги. Она передала Тцоеву восемьсот долларов, и через час ей принесли голову Захара в полиэтиленовом пакете. В этом же пакете она привезла её домой в Серпухов и похоронила на кладбище.

В связи с изложенным, предлагается следующая последовательность действий.

1. Публикация истории Захара Силкина и его матери в многотиражке г. Серпухова.

2. Перепечатка публикации в центральных газетах.

3. Пресс-конференция матери Захара Силкина в Москве (с непременным присутствием представителя Патриархии); на пресс-конференции будет обнародовано обращение с просьбой рассмотреть вопрос о канонизации новомученика.

4. Изготовление иконы с ликом Захара Силкина (предварительная договорённость с И. Глазуновым имеется).

5. Презентация иконы в Богоявленском Соборе, г. Москва.

6. Доставка иконы в Серпухов; целесообразно организовать пешую колонну из представителей Православной Церкви, ветеранов ВОВ, афганской и чеченских кампаний.

7. Кульминацией акции должен стать документальный фильм (кандидатура режиссёра подбирается).

Считаю необходимым рассмотреть и решить вопрос о назначении пенсии В.А.Силкиной, а также об оказании материальной поддержки церкви Явления Божьей Матери в Серпухове (не напрямую, а из внебюджетного фонда)…»

Внизу пометка синим «согласовано»и неразборчивая подпись.

Глава 43

Последний и решительный

«Никакое совместное действие невозможно без навязывания некоторому числу людей чужой воли».

Фридрих Энгельс

До заветного дня президентских выборов оставалось всего ничего. Меньше недели. Исход, естественно, был известен заранее, потому что игра велась в одни ворота.

Было понятно, что в республике все решается наверху. Договорённость с губернатором, или президентом, если по-местному, — необходимый первый этап. Как, собственно, и на всех сопредельных территориях. Понятно было также, что вслед за первыми лицами в игру вступит и второй эшелон — мэры, просто начальники, директора, главы общин. Мы — люди послушные, своё начальство признаем и все исполним, читалось в глазах, однако же, народ сомневается, надо проводить разъяснительную работу. Большую, трудоёмкую.

В переводе с чиновничьего на коммерческий это означало: что президенту или губернатору отстегнули — это ясно; что он делиться не будет, тоже ясно, не вчера родились. Хоть мы наше руководство и уважаем до невозможности, но по приказу у нас выборы не делаются — демократия, да и времена командно-административной системы давно миновали. Будем стараться, голову положим, первыми голосовать пойдём и всех призовём. Но результат гарантировать никак не в состоянии.

Самым наглядным образом такую позицию продемонстрировали в одном из областных центров, где после ритуальной встречи с народом глава администрации зазвал Платона и Ларри к себе домой, до середины ночи поил и обнимал, клялся, что сто процентов придёт на выборы и единогласно проголосует.

— Сделаешь? — в очередной раз спрашивал его покачивающийся от кавказского гостеприимства Платон. — Правда, сделаешь?

— Зачем так спрашиваешь? — обнимал его глава и обижался. — Как ты можешь так спрашивать? Считай, что я уже всё сделал. Считай, что уже все проголосовали. У нас знаешь как? У нас — вот как!

Через неделю до этого центра добрались привезённые из Москвы социологи, быстренько провели опрос, позвонили в особняк на Солнечной с тревожной вестью — и двадцати процентов не набирал всенародный Федор Фёдорович, половина голосов ушла к коммунистам.

— Слушай, как я это сделаю? — искренне, будто бы и не было ночной пьянки с клятвами и заверениями, удивился по телефону глава администрации. — Народ, понимаешь… Очень бедно живёт, слушает этих коммунистов. Как я это сделаю?

Эксперимент с переправленными в конверте двадцатью тысячами долларов оказался удачным. Судя по всему, благосостояние областного центра мгновенно выросло настолько, что следующий опрос уверенно показал сорок процентов поддержки.

Первоначально так примерно и планировалось. Исходный бюджет кампании, определённый пиаровской группой в тридцать два миллиона долларов, Ларри дезавуировал ещё в Москве, сказав зловеще:

— Если в семьдесят уложимся, считай, что повезло. Кавказ. На каждом углу платить будем.

Пока, со всеми делами, выложили пятьдесят восемь миллионов. В принципе, задачу можно было считать решённой — с учётом всех допустимых погрешностей отрыв от коммунистов составлял никак не меньше пятнадцати процентов. Если остальные сработали не хуже, Эф Эф проходит в первом туре.

Но Платона такой вариант уже не устраивал.

— Плевать я хотел на отрывы, — заявил он Ларри, — и вовсе не потому, что это Эф Эф, просто халтуру не выношу. Раз взялись, результат должен быть по максимуму. На трибунах я своё уже отпрыгал, больше тут ничего не сделаешь. А мы до сих пор никому не уступали. Как ты думаешь, сколько остальные покажут?

— Первым хочешь быть?

— А то!

Ларри задумался.

— Решает не тот, кто голосует, а тот, кто голоса подсчитывает, — процитировал он. — Что ты предлагаешь?

Платон посмотрел удивлённо.

— Я ничего не предлагаю. Просто если хоть один регион покажет результат лучше, чем у нас, то меня это категорически не устраивает. Категорически!

— Хорошо, — согласился Ларри. — Правильно, что ты так настроен. А как это сделать — не подскажешь?

Платон посмотрел обиженно.

— Нет. Не подскажу. Сам думай. Только имей в виду — заносить в избиркомы деньги не просто опасно, а очень опасно. Если хоть на одном участке проколемся, такой скандал будет…

— Значит, без денег?

— Именно. Без денег.

— Знаешь, — сказал Ларри, — а мне так даже больше нравится.

— Как?

— Без денег. Пять миллионов — разве это деньги?

— Какие пять миллионов?

— Зелёные такие, — Ларри ткнул пальцем в замёрзшую ёлку за окном. — Вот как это дерево.

— Подожди. Я не понял.

— Ох, — тяжело вздохнул Ларри. — Сколько ты меня лет знаешь? Сколько я тебя знаю? Всё будет нормально, не дёргайся.

— Объясни.

— Я с Фредди уже договорился. Его ребята ещё с ельцинских выборов в девяносто шестом все избирательные участки под контролем держат.

— За пять лимонов?

— Ну да.

Платон задумался.

— В общем, правильно. А как всё будет?

— Тебе не всё равно? Не мы же делаем, а они, передовой отряд Восточной Группы. Бизнес у них такой. Кто денег даст, тому вброс бюллетеней и организуют.

— А если никто не даст?

— А они с идиотами дел не имеют. Если никому выборы не интересны, вбросят «против всех» и будут дожидаться, пока кто-нибудь не поумнеет.

— Любопытно, — протянул Платон. — Очень. А как ты додумался?

— Честно? Никак. Он сам предложил. Я же говорю — у них бизнес такой.

— Классный бизнес. Только непонятно, как организованный.

Ларри пожал плечами.

— Чего здесь непонятного? Правильно организованный бизнес. Вот ты, к примеру, такой бизнес организовать бы никогда не смог. Только не обижайся… Не потому, что не умеешь, а потому что не можешь. За этим их бизнесом целая система стоит. Такая система, которая только в нашей стране и может быть. Вот ты мне как-то говорил… про любых двух людей и рукопожатия. Не напомнишь?

— Подожди, — задумался Платон. — Забыл. Вот чёрт! Теоремка такая была, из теории графов. Любые две вершины чего-то там соединяются простой цепью не длиннее чего-то… Не помню сейчас. Ну, идея такая. Берём двух любых людей на земле. Совершенно любых. Так вот. Обязательно существует парочка других людей, которые хоть однажды друг с другом встречались, и каждый из них встречался, к тому же, с одним из тех, кого мы в самом начале выбрали. Это что получается? Любых двух людей на земле разделяет… Сейчас! Первый — второй, второй — третий, третий — четвёртый… Не более трёх рукопожатий.

— Вот-вот. А у нас в России зона до каждого человека через одно рукопожатие дотягивается. Уловил? Поэтому ты такой бизнес, как у них, никогда и не сможешь организовать. И я не смогу. Пока мы с тобой к какому-нибудь председателю избиркома — да хоть к кому — подходы искать будем, к нему либо родственник забежит, либо близкий друг звякнет, и дело сделано. Причём так сделано, как нам и не снилось. Когда бабки дали, то можно кинуть, а когда тебе Кандымская зона через стол подмигивает, особо не забалуешь…

Платон покивал.

— Похоже. Пожалуй… Слушай, я вот что подумал. В других регионах, там ведь тоже их люди сидят.

— А как же!

— Ну? И что мы получили?

— Погоди, — сказал Ларри. — Ты про что?

— Про то! Мне не просто результат нужен! Мне нужен самый высокий результат. Теперь понял?

— Самый высокий результат, — нравоучительно заметил Ларри, — сто процентов «за». Скажешь, что столько надо, столько и будет. Только никто не поверит. Такого даже при советской власти не было.

— А мне не надо сто! Мне надо всего лишь больше, чем у любого другого!

— Послушай, — Ларри потёр лоб. — Тебе ведь понравилось? Значит, одну умную вещь я уже сделал. Давай вторую ты сам придумаешь.

— А его люди реально контролируют?

— Я же сказал.

— Тогда так делаем. Договорись с ним. Нам — здесь! — нужны все протоколы. До вброса и после. По всем семи… Как их… Электоральным генерал-губернаторствам!

— Зачем?

— Не понимаешь? Если нас кто-то обойдёт, я хочу иметь возможность в его вотчине оспорить результаты выборов.

— В суд, что ли, пойдёшь?

— Нет! Я первый протокол по факсу пошлю. По открытой связи.

— И что?

— И то! Не понимаешь, что ли? Получит Ватутин, к примеру, первый протокол, посмотрит — и через пять минут в паре-тройке райцентров выборы будут признаны недействительными. Он же не дурак. И остальные — не дураки. Давай так. Скажи Фредди, что нам нужно, — Платон задумался на мгновение, — шестьдесят восемь процентов «за». И протоколы. Надо ещё денег дать — дай! Кстати! Как там дела?

— Плохо, — помрачнел Ларри. — Никак.

— До сих пор не нашли?

— Не нашли.

— Что могло случиться?

Ларри, грузно ступая, прошёл к окнам, тщательно задёрнул тяжёлые занавески, вернулся к столу. Нагнулся над ухом Платона.

— Очень неприятная история. Фредди пока делает вид, что мне верит, но, — он цокнул языком и мотнул головой, — это только вид, да и на него самого сильно давят… Они все горы прочесали. Андрей с ними три раза выходил. Сам ничего не понимает. Он их там в пещере оставил. Пещеру показал. Все нормально, видно, что были люди, след от костерка, тряпки какие-то валяются рядом. И следы из пещеры идут по склону. До площадки доходят, площадка-то — вот с этот стол, и с концами… Как на ковре-самолёте улетели.

— Шамиль? — вопросительно посмотрел на Ларри Платон.

— Конечно.

— А ты Фредди про Шамиля не говорил?

— Нет, конечно. Зачем мне про него говорить? Все считают, что Андрей их выводил в одиночку. Пусть считают. Проблема-то ровно из-за этого.

— То есть?

— Они думают так: что Андрей им специально голову дурит, не ту пещеру показал. Прессовать пробовали. Без опыта, без понимания — так уйти нельзя. Невозможно, чтобы невесть кто, да ещё с девкой, так ушёл, что найти не могут и следов никаких. Они думают, что Андрей их с нашего ведома кругами водит. Надо что-то делать… Причём срочно. Потому что иначе всё, о чём мы тут говорили, никому не надо будет. Взорвут.

— Не взорвут, — заявил Платон. — Пальцем не тронут. Пылинки с нас будут сдувать. Раз уж решили, что мы их прячем, поставят наблюдение в три кольца, а тронуть — не тронут. Тут главное, чтобы не сообразили, что мы сами понятия не имеем, куда они делись. Как думаешь — не сообразят?

Ларри развёл руками и искренне расхохотался.

— Да кто же такое может сообразить? Ты только представь — вытащить их из Москвы мимо всех кордонов, спрятать в какой-то дыре, от чеченцев увести, через спецназ протащить и в результате потерять чёрт знает где в горах… Это же анекдот! Сказка. Фредди поэтому и не беспокоится особо, считает, что мы осторожничаем. Знал бы он правду…

— Зато я беспокоюсь. С Шамилем, как думаешь, ничего не случилось?

— А что с ним может случиться? Ты его как называл?

— Существо небелкового происхождения.

— Именно.

Глава 44

Кушать подано

«И ты скажешь: „Поем я мяса“,

потому что душа твоя пожелает есть мяса;

тогда, по желанию души твоей,

ешь мясо».

Второзаконие

Шамиль был первым, кого Ларри увидел, спустившись утром в столовую. Повар скромно стоял у тележки с соками и минеральной водой, накинув на правую руку накрахмаленную салфетку.

— Хорошо загорел, — пробурчал Ларри, опускаясь в кресло. — Как на курорте. На завтрак что?

— Жареный сыр, как вы любите, — доложил Шамиль. — Мацони. Овсянка и яблочное пюре. А вы вроде поправились немного, Ларри Георгиевич?

— Ты бы больше шлялся, — капризно сказал Ларри. — Одной яичницей кормят. То с беконом, то ещё с какой-то дрянью. Платон Михайлович повара из клуба затребовал, пока тебя не было. Англичанина. Он, кроме яичницы, ничего не умеет готовить. Я уже кудахтать стал от яичницы. Сказал ему, чтобы мясо приготовил, так он вообще сырое подал. Я посмотрел, отодвинул, ничего говорить не стал. Совсем бесполезный человек. Вернёмся в Москву, я его обязательно уволю. Пусть едет домой, там людей травит. На обед чанахи мне сделаешь.

— Слушаюсь, Ларри Георгиевич.

— Сейчас пока иди отдыхай. Только дай мне «Боржоми» и налей чай. Через полчаса я на воздух выйду. Там поговорим.

Они медленно прогуливались по аллее, образованной посаженными в пожарном порядке голубыми кремлёвскими елями. Шамиль молчал, потому что первым разговор должен был начать хозяин. А Ларри не спешил. Обломил засохшую ветку, покачал укоризненно головой, бросил в сторону. Закурил, выпуская дым через ноздри, что-то бормоча, сбросил с плеча воткнувшуюся в кашемир ёлочную иголку.

— Ночью самолёт прилетел, — сказал он. — Вино привезли. Ты разберись там. Взяли моду — в полиэтиленовых баллонах вино возить. Потом химией воняет. Ты попробуй — если воняет, то вылей. И позвони, чтобы больше так не делали. За полтора месяца распустились, ничего не понимают. Русский язык забыли. Приеду — напомню. Слышишь?

— Обязательно, Ларри Георгиевич.

Справа показалась засыпанная снегом скамейка с фигурными литыми подлокотниками.

— Посидим, — сказал Ларри.

Шамиль бросился вперёд, рукавом смел снег. Выпрямился выжидательно.

— Садись, — приказал Ларри, опускаясь на скамейку и указывая кивком место справа от себя. — Не замёрзнешь?

— Тепло же.

— Да? Ты смотри. Ну ладно… Что они делают?

— Сейчас не знаю. Спят, наверное.

— Вместе?

— Да что вы, Ларри Георгиевич! Она от него как от чумы шарахается.

— Что так?

— Да он совсем дурной, — доверительно сообщил Шамиль. — Просто никакой. Баран. Где только такого взяли?

Ларри пожал плечами.

— А ей кто нужен? Князь?

— Ну… Всё-таки… Американка… Журналистка. А он совсем уж…

— Слабак?

Шамиль кивнул и пренебрежительно сморщился.

— Ты их куда пристроил?

— На съёмную квартиру. Ночью пришли, никто не видел.

— А квартиру кто снимал?

— Я, — признался Шамиль и потупился стыдливо. — Месяц назад.

Ларри посмотрел исподлобья.

— Потаскун. Для кого снимал?

— Я, Ларри Георгиевич, просто так, на всякий случай. Без особых видов.

— И никого не водил? Понимаешь, почему спрашиваю?

— Эта приходила два раза… Из социологической группы… Потом ещё одна…

— Тоже из социологов? Ладно. Скажи охране — пусть посадят обеих на самолёт, и чтобы духу их здесь через два часа не было. Они там какие-нибудь вещи не оставляли? Ключи от квартиры у них есть?

— Что вы, Ларри Георгиевич, — Шамиль прижал ладони к груди. — Пришли и ушли. Какие ключи, какие вещи?

— Ладно. Договоримся так. На улицу чтобы наша парочка носа не показывала. Никаких телефонов. Свет не зажигать. Еду носить будешь по вечерам. И ночевать там же будешь, чтобы не было — пришёл и ушёл.

— А как же вы, Ларри Георгиевич?

Ларри тяжело вздохнул.

— День-другой потерплю, потом всё равно придётся с ними решать как-то. Андрей в порядке — ты знаешь?

— Да, ребята сказали. Говорят, он появился весь белый.

— Досталось ему немного. Ничего. Он молодец. Ты тоже молодец.

— Спасибо, — тихо сказал Шамиль, но прозвучало это, как «Служу Советскому Союзу».

Ларри поднялся.

— Пойдём обратно. Платон Михайлович проснулся уже. По дороге все подробно расскажешь.

Но на подходе к охотничьему домику Ларри передумал.

— Знаешь что, — сказал он Шамилю, — ты сейчас уходи отсюда. Не надо, чтобы тебя Платон Михайлович видел. Боюсь, он тебя начнёт раскручивать насчёт того, где они. А я ещё не решил, надо ему сейчас знать или не надо. На твоей квартире телефон есть? Вот и хорошо. Купи еды и сядь рядом с телефоном. Я тебя найду.

— А чанахи?

Ларри недобро взглянул на Шамиля, поднялся на крыльцо. Повернулся.

— Не трави душу! Ты у меня ничего спросить не хотел?

— Хотел, — признался Шамиль. — Кто за нами шёл, Ларри Георгиевич?

— Андрей тебе не сказал?

— Сказал.

— Почему у меня спрашиваешь?

— Я так думаю, Ларри Георгиевич, что надо бы ребятам позвонить. Это серьёзное дело. Я не против вашей службы безопасности, хорошие мальчики, старательные. Только тут они не потянут. Извините, что прямо говорю.

— Не возражаю, — сказал Ларри. — Если думаешь, что тебе нужна помощь — позвони.

— По финансам как будет?

— Сам реши. Потом мне скажешь.

Глава 45

Улица Обручева

«И не раскаялись они в убийствах своих,

ни в чародействах своих,

ни в блудодеянии своём,

ни в воровстве своём».

Откровение Иоанна Богослова

Такая история была когда-то, в незапамятные времена.

«Я тебя породил», — сказал Завод «Инфокару», и это было совершенно правильно, «я тебя и прикончу», — а вот тут уже погорячились товарищи. Младенцев вообще-то удобно давить в колыбели. Но может и не сложиться, как показывает греческий миф о Геракле, расправившемся пухлыми ручонками с парочкой гигантских змей.

Кто же знал, что так и выйдет?

Расчёт был правильным — Григорий Павлович Конкин, отец-основатель «Инфокара» и заместитель директора Завода, почтительно именуемый Папой Гришей, приехал на расправу. А для пущей убедительности прихватил с собой, как метко выразился Федор Фёдорович, курбаши — некоего Караогланова, из Министерства внутренних дел.

Государственный человек во время разборки все больше помалкивал, разумно полагая, что умным и информированным людям достаточно самого факта его присутствия — остальное репутация доскажет. Так и произошло — Федор Фёдорович буквально на следующий день раскопал папочку с отдельными этапами славного пути.

Очень интересными и впечатляющими были этапы, можно было бы написать отдельную книжку. Платон Михайлович и Ларри Георгиевич отнеслись к полученной информации со всем уважением.

А ещё в папочке имелось упоминание о некоей неназванной и неструктурированной группе Министерства обороны, с которой у господина Караогланова были какие-то дела. Доказательства отсутствовали, что естественно. Но, судя по всему, именно эта группа послала своего человечка на чердак, с которого прозвучал роковой для Отари Квантришвили выстрел.

Если Платон мыслил в категориях гештальта[2], крупными мазками, то для Ларри всегда характерно было повышенное внимание к деталям. Удивительное технологическое сходство несостоявшегося покушения на Платона, в ходе которого Марку Цейтлину засадили пулю в лоб, и успешной акции против Отарика, не могло остаться незамеченным. И не осталось. Хотя сходство — штука такая, к делу, как говорится, не пришьёшь. А вот познакомиться с этими интересными людьми захотелось.

Разок-другой Ларри попытался выйти на них по своим каналам, но не получилось. Пришлось просить Федора Фёдоровича. Произошло это как раз когда Платон отсиживался в Швейцарии, а Федор Фёдорович надумал из «Инфокара» увольняться и пришёл к Ларри попрощаться.

— Не могли бы вы мне одолжение сделать? — вкрадчиво сказал ему Ларри уже на пороге. — Помните, когда мы у Платона встречались, вы одну бумажку зачитывали? Неизвестная группа, то-сё… Выведите меня на них, с улицы Обручева, а то мы Платона долго в Москву не привезём.

Вполне можно предположить, что Эф Эф отказать не смог. А если немного пофантазировать насчёт расплющенного в самом центре Москвы полковника Корецкого, то можно допустить также, что профессиональные качества ребят с улицы Обручева оценены были Ларри Георгиевичем совершенно точно.

Это всё, как вы понимаете, фантазии на вольную тему. Ни на чём не основанная трактовка произвольно выдернутых из жизненной ткани совпадений.

Повар Шамиль — низенький и толстенький. Один из двух бомжей, случайно прогуливавшихся в парке при кремлёвской больнице одновременно с Мусой Тариевым, уже практически сдавшим «Инфокар» Заводу, — тоже, судя по показаниям свидетелей, — низенький и толстенький. Это имеет хоть какое-то значение? Да никакого. Повар Шамиль, как мы уже знаем, мастерски владеет всеми видами холодного оружия. И тот, кто снёс Мусе Тариеву полголовы с помощью неустановленного предмета, — тоже. Ну и что? Да ничего. От многих знаний — многие печали, так что не будем умножать скорбь без необходимости.

А вот готовить Шамиль умеет здорово, иначе его Ларри Георгиевич в поварах не держал бы и не переживал так сильно, что не может покушать свой любимый чанахи. Баранина, лук, помидоры, картошка, травка всякая, тёплый лаваш — а! пальчики оближешь, язык проглотишь.

Замолчать появление Шамиля в городе Ларри не мог. Но и всю правду сказать не мог, потому что серьёзно побаивался непредсказуемости Платона. Пришлось соврать.

— Я специально не стал спрашивать, где он их держит, — Ларри глядел на Платона невинными глазами. — Он знает — и нормально. Фредди каждый час звонит — честно отвечаю, что не знаю ничего. Я ещё не решил, что ему сказать. Ты как думаешь?

— Я думаю, — признался Платон. — Не знаю. Представляешь? Просто не знаю. Как ты считаешь, если мы их отдадим — что с ними будет? Убьют?

— Думаю — да.

— Вот. Нельзя отдавать. И не отдавать нельзя.

— А что нам выгоднее?

— Чёрт его знает — что нам в этой ситуации выгодно… Все невыгодно. И так плохо, и так. Зачем мы их вообще сюда притащили?

— А ты не помнишь, что ли? Ты же тогда бегал, как наскипидаренный и кричал, что нам козырного туза сдали.

— Это не преферанс, — задумчиво сказал Платон. — Даже не подкидной. Это специальная игра — в «Акулину». Нам с тобой не козырной туз пришёл, а пиковая дама. «Акулина». И мы её сбросить не можем.

— Надо сбрасывать?

Платон прищёлкнул языком.

— Мы в самом начале ошибку сделали. Когда сообщили Эф Эфу, что они у нас. Засветились. И вторая ошибка — приезд Ильи. На это точно нельзя было соглашаться. Ему тут же на хвост сели. С той минуты мы их засветили. Дальше само покатилось…

— У нас был выбор?

— Конечно! Если бы тогда знали то, что сейчас… О чём сейчас догадываемся… Конечно, был.

— Объясни.

— Я считал, что Батя в игре. Что мы против него и, соответственно, за Эф Эфа. А Батя — за себя и против нас. Отсюда и все эти идиотские истории со старыми уголовными делами. Как раз его уровень. Я так думал, что мы Аббаса против Бати выставим и одним ударом закончим все. Тут даже не шахматы… А что-то на уровне перетягивания каната. Если бы так оно всё и было, то все правильно…

— А когда ты сообразил, что ошибся?

— Когда они целую армию на аул бросили. Смотри. Вот Эф Эф. — Платон подвинул в центр стола молочник с синим узором. — Вот мы. — Рядом с молочником оказалась стойка со специями. — Эф Эф хочет Аббаса. Он снимает трубку, звонит сюда — через два часа мы его привозим прямиком в Кремль. Все! История закончена. А что мы вместо этого получили? Эф Эф не звонит. В Москве нас никто не ждёт. Илью прямо из самолёта выкрадывают. Дальше — чеченский рейд, потом армейская операция, потом возникает Федя твой. Без жопы. И в первый раз нам открытым текстом сообщают, что есть кто-то, помимо нас, кто умеет к Кондрату с просьбами обращаться. Вот этот кто-то за верёвочки и дёргает. Он начал со взрывов в Москве, потом упустил Аббаса и американку… Кстати!… Где Шамиль? Быстренько вызови его сюда, мне с ней поговорить надо. Да… О чём я? Ага! И началась давиловка. Мы думаем, что у нас за спиной президент России, а из Эф Эфа уже давно сделали куклу Петрушку.

Платон замолчал.

— Знаешь, — неожиданно сказал он, — мне пару дней назад приснился смешной сон. Будто мы с тобой где-то в горах. Тепло, травка зелёная, а по небу облачка плывут. Кудрявые. Все хорошо, только жрать хочется до смерти, а у нас с собой ничего нет. И вдруг на нашу лужайку приходит барашек. Такой же, как облачко, — кудрявый, беленький. Ты сразу нож схватил — и к этому барашку. А мне жалко стало, я и говорю: «Ларри, не режь барашка». А ты: «Но мы же с голоду ноги протянем». Я к тебе начал приставать: «Не режь барашка, не режь барашка». В конце концов, я тебе надоел, и ты барашка за горло держишь и говоришь мне: «Приведи хоть один аргумент, почему я его не должен резать, когда мы такие голодные». И я ничего лучше не придумал, как сказать: «Ну он же сам пришёл».

— Ну и?

— Все. Проснулся. И вот с тех пор хочу у тебя спросить — ты этого барашка в моём сне зарезал или нет?

Ларри немного подумал и ответил осторожно.

— Я ещё не решил. Ну так что — выборы выигрываем?

— Обязательно! Сто процентов! Даже не обсуждаем.

— Дальше. Что с Фредди?

— Я считаю — надо занять открытую позицию. Вызываем сюда. Объявляем, что Аббас и американка нашлись и уже в городе. Говорим, что нам нужны сутки. Двадцать четыре часа.

— И?

— Ставим свою охрану. Как в самом начале договаривались. Они — своих, мы — своих.

Ларри скривился, как от зубной боли.

— Ларри! Нам эта охрана стоит хренову тучу денег! Пусть хоть что-то сделают вместо того, чтобы носиться тут с идиотским «первомаем»! Тем более, что ни Фредди со своими костоломами, ни его хозяева стрельбу не начнут.

— Ты так думаешь?

— Уверен! Сто процентов! Как раз хозяева-то прекрасно понимают, что, раз уж мы Аббаса и американку вытащили из аула, значит, у нас все задокументировано. Им стрельба невыгодна.

— А что выгодно?

Платон помрачнел.

— Не знаю. Там что-то варится, наверняка. Но стрелять не будут. Им, до поры до времени, надо просто Аббаса под рукой иметь. Если договоримся, — он ткнул рукой в сторону молочника, — нам это тоже выгодно.

— А если нет?

Ответить Платон не успел. Бесшумно появившийся официант положил перед Ларри белый бумажный прямоугольник. Ларри накрыл записку ладонью, поднёс к глазам, внимательно изучил.

— Совсем со зрением стало плохо, — пожаловался он, перехватив взгляд Платона. — Совсем плохо стал видеть. Очки надо купить. Знаешь что? Я выйду сейчас на воздух. Там цветы привезли, для оранжереи. Хочу отобрать. Минут через десять вернусь. Ещё одну вещь хочу спросить у тебя. Мы Шамиля не светим?

— Ни под каким видом, — отрезал Платон. — Это счастье, что они про него ещё не прочухали. Ёлки-палки, вообще! «Инфокар»! Газеты почитать — так самая крутая мафия. А на деле — кроме Шамиля у нас никого и нет. Крыша у нас такая — поварёнок. Маленький Мук.

Ларри покивал, размышляя, поднялся и медленно вышел из гостиной, засовывая в карман принесённую официантом бумажку. За дверью резко ускорил шаги, отмахнулся от швейцара, попытавшегося набросить на него пальто.

У скамьи за ёлками Ларри ждали пятеро.

— Максим, — Шамиль поочерёдно тыкал пальцем. — Юра. Женя. Владимир Петрович.

— Вы старший? — спросил Ларри у Владимира Петровича.

— Я, — кивнул тот. — А Максим — главный.

Глава 46

Суббота для человека

«Сколько на небе звёзд,

столько и девушек в Риме».

Овидий

Днём в субботу Платону позвонили корреспонденты с телевидения.

— Вы, Платон Михайлович, на каком участке собираетесь проголосовать? — поинтересовались деликатно. — Хотели бы заснять для дневного эфира.

Участок Платон назвал, но вспомнил вдруг, что не знает, где его паспорт. И как голосовать — тоже не очень понятно. В старые времена существовал какой-то открепительный талон. А сейчас?

Срочно связались с Москвой. У Марии платоновского паспорта не оказалось. Про талон она тоже ничего не знала.

— Вообще, что ли?! — вопил Платон в трубку. — Совсем, что ли?! Давай лети сюда сама или как хочешь, но чтобы всё было! Мне голосовать завтра в восемь тридцать! Чем вы там все занимаетесь? Я про такую ерунду думать должен!

Потом звонил ещё трижды, лютовал. Когда узнал, что поставили на уши паспортный стол, уже вызвали начальника и срочно делают новый паспорт, но с фотографиями двадцатилетней давности, потому что других не нашлось, рассвирепел окончательно и сказал появившемуся на пороге Ларри:

— Чёрт знает что! Они там совсем! Надо знаешь что сделать? Надо взять на работу одну нормальную секретаршу, чтобы с компьютером и с языком и чтобы с головой у неё всё было в порядке…

— Конечно, возьмём, — охотно согласился Ларри. — Обязательно. А зачем?

— Чтобы не было дурацких проколов. Завтра голосовать, а у меня паспорта нет.

— А у тебя его и не может быть.

— Это ещё почему?

— Потому что он у меня, — Ларри выудил из кармана пиджака паспорт Платона, помахал в воздухе и спрятал обратно. — Завтра пойдёшь голосовать — я тебе отдам. Потом обратно заберу.

— Всё равно не дело. Ты, что ли, должен про все помнить? Мы же им всем хренову тучу денег платим!

— А ты их выгони, — посоветовал Ларри. — Всех выгони. Тебе же спокойней будет. Звонят, факсы шлют, от дел отрывают… Я всё равно ничего не забываю. Не получается.

— Да? Не забываешь? Я кому вчера сказал, что мне нужно с американкой поговорить? И где она?

— Вчера же здесь и была, — нагло соврал Ларри, глядя на Платона добрыми и наивными глазами. — Чай пила. Тебя ждала.

— А я где был?

— Тебе виднее.

Платон озадачился.

— Знаешь, у меня какая идея есть? Надо на завтра снять пару ресторанов. Для социологов, для артистов. Предвыборный штаб. На вечер, часов с восьми.

— Не рано гулять начинаем?

— Самый раз. И надо, чтобы здесь стол накрыли. Человек на двадцать — двадцать пять. Обзвони всех. Пусть ещё телевизоры поставят. Сделаешь?

— Сейчас распоряжусь.

— И американка пусть сюда приезжает. Ты же ничего не забываешь, да?

Ларри и вправду ничего не забывал. Но привозить американку в особняк ему не хотелось категорически. Слишком запутанной была обстановка, и фигуры на шахматной доске меняли цвет поминутно, совершая при этом не предусмотренные правилами ходы. Усложнять ситуацию без необходимости, ограничивая платоновскую свободу манёвра неизбежной в данном случае личной заинтересованностью, ему никак не хотелось. Надежда была на то, чтобы чуточку потянуть время, дать Платону нырнуть в сумасшедшую круговерть последнего перед голосованием дня, чтобы требование немедленно предоставить новую наложницу для падишаха отодвинулось на задний план и потеряло остроту.

Впрочем, тщетность надежд Ларри понимал прекрасно.

День складывался на редкость тяжело и нервно. Утерянный паспорт — семечки.

На трёх избирательных участках милиция и сапёры искали взрывные устройства — телефонные шутники скучать не давали.

Начальник республиканского избиркома, всмотревшись как следует в одухотворённые лица эмиссаров Фредди Крюгера, сказался тяжело больным, принял огненной воды и сгинул, по дороге выкинув в никуда мобильный телефон.

В двух казачьих станицах вывесили красные флаги и выставили дозоры на подступах. В одну из этих станиц попыталась проникнуть группа социологов на предмет окончательного выяснения общественного мнения и с разведывательной миссией — не ведётся ли запрещённая законом агитация. Девочкам-социологиням доходчиво объяснили, что с ними прямо сейчас сделают, а старшему группы просто накостыляли. Кроме того, какой-то юный пионер проколол все четыре колеса автомобиля социологов, и пришлось скрываться в кустах до прибытия резервной машины.

А ещё из Москвы прилетел давно ожидаемый фотокорреспондент из «Коммерсанта», который начал отмечать успех всенародного волеизъявления ещё до взлёта, в полёте продолжил, впал в задумчивость, по прилёте нечаянно закурил на лётном поле, теперь находился в аэропортовском обезьяннике. И его нужно было срочно вызволять, потому что буйный нрав столичного тусовщика плохо сочетается с темпераментом местных ментов.

Назначенное на восемь вечера селекторное совещание с главами районов отняло кучу времени. Да без толку — все подтверждали усталыми голосами стопроцентную готовность к правильному голосованию и уверенность в победе. Но ни одна попытка выяснить, на чём эта уверенность базируется, успехом не увенчалась.

В ночи к особняку проник местный историк и этнограф, таскавшийся за Платоном по всем митингам, долго скандалил на крыльце, вопил сорванным голосом, что ему назначено, что с ним договорено, что иначе он ни за что не отвечает и ничего не гарантирует. Как выяснилось, он договорился со стариками в некоем отдалённом селении, что привезёт к ним Платона, и они все вместе съедят специально сваренную для высокого гостя баранью голову. Дело в том, что селение хоть и находится довольно далеко — километрах в двухстах по горной дороге, но зато является историческим центром Территории, а старики исторического центра пользуются абсолютным авторитетом. С кем попало они баранью голову есть не будут. Как только станет известно, что они её ели с московским гостем, за результаты завтрашних выборов можно прекратить беспокоиться. А если, наоборот, станет известно, что московский гость от угощения отказался, то на этом историю с выборами можно будет бесславно закончить.

Потом привезли освобождённого из неволи фотокорреспондента, который потребовал продолжения банкета. Одновременно с ним прибыла отвергнутая казаками социологическая группа.

Ларри собрал в охапку телефоны, по которым осуществлял общее руководство, и тихо удалился, оставив в охотничьем домике Платона и накрытый стол.

Все удивительно быстро напились. Фотокорреспондент расчехлил свою технику, устроился перед объективом аппарата, создал на переднем плане художественную экспозицию из бутылок и тарелок и начал периодически нажимать на кнопку пульта, строя при этом то свирепые, то плаксивые рожи. Время от времени он затягивал гнусавым голосом одну и ту же строчку из неведомой песни: «…наедине со всеми я проебал все семя…», резко обрывал и косил налитым кровью глазом в сторону социологических девочек.

— Дев-вочки, хотите сняться? — интересовался фотокорреспондент. — В смысле — в кино сняться. К-хе. У меня с Никитой всё схвачено, бабки у меня же и берет. Кино смотрели — про паликмахтера? Да если б не я, хрен бы снял. Так что не берите в голову. Тут самое главное что — портфолио чтобы было. Так что пройдёмте, ежели желаете, в отдельное помещение.

На этом он обычно прерывался и запевал очередную строку: «…наедине с Берёзой у топки паровозной…»

Этнограф, запамятовав про специально сваренную баранью голову, стоял со стаканом в руке и произносил не то тост, не то речь, время от времени повышая голос, чтобы заглушить рулады фотографа:

— Что такое — лицо кавказской национальности? Оскорбительное слово, придуманное некультурными людьми. Нет такой национальности. Есть черкесы — один народ, есть вайнахи — другой народ, адыги, карачаевцы… Многие спорят: осетины — народ или не народ. Я сам осетин, и я даже не понимаю… Смешно даже… Как может быть — осетины есть, а народа нет. Специально придумано — для чего? Чтобы мы все тысячу лет воевали — вот зачем это придумано. Чтобы сделать нас слабыми, чтобы кто угодно мог придти на Кавказ и сказать — ты не народ, ты лицо кавказской национальности. Это про осетин Сталин придумал. Он сам был осетин, но решил, что лучше быть грузином, поэтому сказал, что нет такого народа. А такой народ есть. Я вам больше скажу: вот в цивилизованных странах говорят — белый человек кавказской расы. Раса — понимаете? Есть негры, есть всякие китайцы-японцы, а все остальные — белые люди кавказской расы. Понимаете? Потому что отсюда, с этих самых гор, пошла вся человеческая цивилизация. Вся культура — отсюда…

Руководитель социологической группы, жизнерадостно пьяный и с залепленной пластырем бровью, время от времени отрывался от своих подопечных, хватал очередную пачку бумаг и летел к Платону, неизбежно задевая по дороге за стулья и морщась:

— А ещё интересный срез, взгляните, Платон Михайлович… Ещё бы пару недель, и мы бы тут ва-аще все раскрутили… Тут всё дело в отбрасывании крайних значений в выборке — посмотрите, как получается…

— А чем у нас девушка занимается? — спросил Платон, так и не заинтересовавшись статистикой и поглядывая на младшую социологиню, которая сидела в углу, скромно опустив глаза и делая вид, что не замечает обращённого на неё внимания.

Руководитель, увлечённый бумагами, сперва махнул небрежно рукой, потом сориентировался и, улыбнувшись заговорщически, закивал головой.

— И ладно, — сказал Платон, встал и направился к девушке. — И хорошо.

Отряд не заметил ни потери бойца, ни исчезновения руководства. Только возникло само собой общее ощущение нестесненности, приведшее к тому, что через полчаса в дверях появился потревоженный гамом Ларри, постоял незамеченным и вышел, поманив официанта.

— Скажи им всем, что микроавтобус подали, — распорядился Ларри. — Только так, чтобы услышали. Невозможно совершенно работать. Они — кто вообще?

— Гости, — с плохо скрываемой ненавистью ответил официант. — С Платон Михалычем ужинали.

— А он сам где?

— Отдыхает.

— Разбуди.

— Не могу, Ларри Георгиевич, — признался официант. — Он…

— С кем?

— Ну повёл тут одну…

— Понятно, — сказал Ларри. — У тебя холодное шампанское есть? Совсем холодное?

— Так точно.

— Возьми бутылку, два бокала, поставь на поднос и встань у двери в спальню. Как услышишь, что перестали безобразничать, постучи, зайди и передай от меня. И скажешь Платону Михайловичу, что мне с ним поговорить нужно.

Ещё пару раз за ночь Ларри выглядывал в коридор, но серый от усталости официант продолжал стоять свечкой у двери в спальню. Поднос с шампанским он пристроил на кресло.

Когда стало светать, Ларри в очередной раз убедился, что ничего нового в диспозиции не произошло, спустился по лестнице в кухню, достал из холодильника бутылку «Боржоми» и глиняный горшочек с мацони, выудил из буфета серебряную десертную ложку и тяжело опустился в кресло.

— Искал меня? — спросил Платон, появившийся в дверном проёме с бокалом шампанского в руке.

Ларри неторопливо промокнул усы крахмальной салфеткой и кивнул.

— Как девочка?

— Ничего, хорошая. Смешная. Знаешь, я только сейчас утром разглядел — у неё вокруг пупка татуировка. По кругу «Сделано в России». Я ей говорю — интересная татуировка какая. А она мне — спасибо большое. В общем, племя младое, незнакомое.

— Ну-ну. Я у тебя, кстати, давно хотел спросить. Ты в каком возрасте начал девочками интересоваться?

Платон задумался.

— Чёрт его знает. Лет пять, наверное, было. Во дворе за сараем, летом. Жара, доминошники стучат, пух летит… А мы друг друга разглядываем — у кого что есть. Как же её звали? Я ей тогда ещё предложил — давай, говорю. Стакан семечек пообещал.

— Да ты что! А она?

— Сказала — потом. Когда поженимся. А семечки вместе съели. Ты меня искал, чтобы про первую любовь поинтересоваться?

— Нет. Не совсем. Сядь. Пока ты там кувыркался, я разным людям звонил. Потом думал. Опять звонил. Только ты меня не перебивай. Давай плюнем на все. На политику, на выборы, на взрывы. Не сегодня — конечно… В понедельник сядем тихо на самолёт и улетим куда-нибудь. В Англию, во Францию. В Испанию тоже хорошо. Будем спокойно бизнесом заниматься. Деньги зарабатывать. По вечерам будем хорошее вино пить. Девочек тебе будет — сколько скажешь. Хочешь — я им сам вокруг пупка буду всякие слова рисовать…

Платон неверяще уставился на Ларри.

— Ты что?

— Ничего. Я не могу, когда я не понимаю. А я не понимаю. Ты щеки не надувай — ты тоже не понимаешь. Взрывы — зачем? Эф Эф — для кого? Фредди — с кем? Американка с этим придурком — кому мешают? Мы с тобой сейчас посередине всей этой истории. Что у нас с тобой есть? У нас ресурс есть. А понимания нет. Кто с нами, кто против — не знаем. Будем тыкаться в темноте — спалим ресурс. Не согласен?

— Ты предлагаешь уехать? Все бросить и уехать? Просто заснуть?

— Неплохая идея. Я, например, сегодня не спал ещё. Ты тоже не спал. Отдохнём, отлежимся, немножко денег заработаем. Посмотрим, как тут всё складывается. Потом вернёмся обратно.

— Потом мы здесь никому не будем нужны.

— Не так плохо. Когда мы сразу всем нужны — намного хуже.

— Знаешь, — сказал Платон. — Хорошо, что ты откровенно… Первый и последний раз на эту тему говорим. Мы — в этой истории и выходить из неё не будем. Ты — как хочешь. А я остаюсь. Тут сейчас страну по-новому кроят, я согласен с тобой, что ни хрена мы не понимаем — ни кто, ни зачем, ни как… Вот именно поэтому и нельзя сваливать. Пока мы здесь, мы хоть что-то поменять можем. А иначе вполне может получиться, что возвращаться нам будет совсем некуда. Роль Вечного Жида, пусть даже при деньгах, меня не устраивает. Сегодня не понимаем, что происходит, — завтра поймём. Ну так как?

— Что — как?

— Остаёшься или сваливаешь?

Ларри надолго замолчал, крутя в руках ложку. Потом глухо произнёс:

— Я сказал уже. Но раз ты так думаешь, то остаюсь, конечно. Только давай об одной вещи сразу договоримся.

— О какой?

— Если ты чего не понимаешь, ты не изображай, что все понимаешь. На людях можешь сколько угодно дурака валять, а со мной не надо. Я тебя прошу. Ладно?

— Знаешь что… Мы их все равно сделаем. Согласен?

— Это-то я согласен… Знать бы кого — их.

— Всех и сделаем. Ну, все. Я побежал в душ. Через два часа нас на избирательном участке ждут. Ты распорядись пока — пусть завтрак подадут. И водки, по рюмочке буквально. Только совсем ледяной.

Интерлюдия

Весёлый блуд времён реставрации

В лондонском Гайд-Парке есть Уголок Ораторов. Каждый человек, независимо от пола, возраста, происхождения и психического здоровья, может придти туда и высказаться громогласно по любому волнующему его поводу. Потому что свобода и демократия.

Есть, однако же, две темы, которые затрагивать даже в этих самодеятельных выступлениях запрещено. Нельзя непочтительно отзываться о королеве. И нельзя призывать к поджогу Адмиралтейства.

Зная, сколь высок в Англии авторитет Её Величества, можно легко определить и роль Адмиралтейства.

Хотя, вполне вероятно, и то, и другое — в значительной степени дань традициям.

Но как бы то ни было, следует признать, что сын портного и прачки, всего лишь за двенадцать лет взлетевший по служебной лестнице от простого делопроизводителя до Секретаря Адмиралтейства, сделал головокружительную карьеру.

Во времена реставрации Стюартов должность Секретаря Адмиралтейства мало чем отличалась от, скажем, руководителя аппарата российского Белого Дома в наши дни.

Этого человека звали Пипс. Сэмюэл Пипс.

Его имя украшает вывески некоторых лондонских пабов. Есть библиотека Сэмюэла Пипса. Ни одна экскурсия по Вестминстеру не минует особняка, в котором жил Пипс, и церкви, где он замаливал многочисленные грехи. А его дневники — шесть объёмистых пачек нелинованной бумаги в коричневых кожаных переплётах — хранятся в колледже св. Магдалины в Оксфорде.

Дневники написаны за десять лет — с поступления на работу в морское ведомство и до смерти жены в 1669 году.

Расшифровать их удалось только спустя сто пятьдесят лет — Пипс пользовался системой тахиграфии, изобретённой Томом Шелтоном в первой половине семнадцатого века.

Пипс шифровал свои тексты вовсе не потому, что боялся завистников и недоброжелателей. И не для того, чтобы скрыть важные государственные тайны от французских и голландских шпионов. Он просто очень не хотел, чтобы кое-какие эпизоды его личной жизни стали известны Элизабет. Поэтому в качестве дополнительной предосторожности особо откровенные пассажи он сперва переводил на французский или испанский, а уже потом шифровал.

Нельзя сказать, что Сэмюэл Пипс не любил свою жену Элизабет. Любил, ласково называл «моя бедная добрая жёнушка», играл ей на скрипке и даже пел, выходя для этого в сад, потому что она считала, что на свежем воздухе его голос звучит лучше. Ещё он самолично обучал её арифметике и географии. А если она жаловалась на одиночество или небрежение, то выражал сочувствие. Иногда покупал подарки и приглашал к ней учителей музыки и рисования.

Чтобы не скучала.

Потому что сам мистер Пипс все своё время, свободное от самоотверженного труда на благо Англии, отдавал поискам любовных приключений.

Какая дивная женщина — рыжеволосая миссис Баллард, в шуршащем зелёном платье с глубоким вырезом, из которого так и норовит выпрыгнуть очаровательно веснушчатая грудь! Она горячо отвечала на пожатие руки под столом, даже позволила прижать ей колено, а когда началось самое веселье, удалось сорвать и пару поцелуев. Но противный муж путался под ногами. Пришлось затихнуть на время.

Впрочем, как раз появилась дочка мистера Брансфилда, скромная, тёмненькая, с совершенно очаровательными ямочками на щёчках и цветком в руке. В коридоре, забыв обо всём, Сэмюэл Пипс целовал и дерзко ласкал юное создание, которое сперва отбивалось, а затем не на шутку разгорелось от страсти.

Если бы не опасения поссориться с суровым мистером Брансфилдом, ни за что не отступился бы.

И всё же вечер впустую не прошёл — на Кейт Джонс, которую удалось заманить в карету, Сэмюэл отыгрался полностью.

Роман с миссис Бэгвелл разворачивался довольно долго — уж очень скромна. Если бы не служащий во флоте муж, явно нуждающийся в повышении, Сэмюэл мог и не решиться. Но она пришла сама, попросила за мужа, мило краснея. И всё случилось прямо тут же, сперва на столе с бумагами, а потом и на вытертом ковре у камина.

Но в офис в то время частенько захаживала миссис Бэрроуз, поэтому свидания с миссис Бэгвелл пришлось перенести в другое место. Сперва ходили по тавернам, где за задёрнутой занавеской после паштета и пива наслаждались любовью. Потом, когда мистер Бэгвелл получил обещанное повышение, Сэмюэл стал запросто заходить к ним в гости.

Как он писал в дневнике,

«отослал мужа миссис Бэгвелл с поручением и, оставшись наедине… Странно, как женщина, столь высоко ставящая любовь к мужу и религии, может быть настолько распутной».

Но такие покладистые мужья, как мистер Бэгвелл, попадались редко — любовь с миссис Лэйн, из соображений безопасности, разворачивалась на другом берегу Темзы. В первый же вечер привёл в распивочную, накормил до отвала цыплёнком и лобстером, подпоил и начал лапать, приговаривая с пыхтеньем — какая у вас, миссис Лэйн, гладкая и приятная на ощупь кожа. Бедра и ноги у неё и вправду были очень белые. Но какие-то чудовищно толстые, что, впрочем, помехой быть не может. Было очень весело, — и миссис Лэйн позволила Сэмюэлу Пипсу все, кроме последнего удовольствия.

Потом подумала и позволила совсем все.

Часто Сэмюэл Пипс испытывал невероятные угрызения совести. Сэмюэлу было стыдно перед женой, которую он ежедневно, многократно и бессовестно обманывал, а покаяться и испросить прощения не мог. Ему было страшно, он боялся Божьего гнева и неминуемой кары за распутство. Тогда он бежал в церковь, каялся, плакал и обещал, что больше никогда не будет безобразничать. Но стоило встать с колен и повернуться к двери храма, как…

Дадим слово самому мистеру Пипсу.

«Когда выходил из церкви, увидел красивейшую на свете леди, как привязанный шёл за ней до самого Тауэра, но там потерял из виду. Мне нужно было купить фрукты для моей бедной доброй жёнушки, и от Тауэра я решил пойти на Фенчерч-стрит, где торгует фруктами та самая милая девушка, с которой я давно собираюсь познакомиться. Однако же её не было на месте, и я купил фрукты у какой-то грязной старухи, после чего завернул по пути домой в „Лебедь“, где встретил Рози, юную родственницу Херберта. Она позволила мне целовать её и трогать везде, где мне было угодно, но не уступила. Тогда, разгорячённый вследствие всего пережитого, я навестил миссис Мартин в её доме на Боу-стрит и там сотворил с нею всё, что захотел. А обошлось-то всего в два шиллинга и пирожок с мясом».

Дома мистера Пипса поджидал сюрприз — именно в этот вечер Элизабет организовала вязку своей любимой собачки. Приглашённый кобель в два прыжка преодолел расстояние от входной двери до коврика у камина, оседлал хозяйскую сучку и, тяжело дыша, стал совершать неутомимые возвратно-поступательные движения.

«Они делали это на глазах у всех, прямо в гостиной, и выглядело всё очень непристойно»

— с отвращением записал в дневнике мистер Пипс. И продолжил:

«Перед Богом и своей совестью даю торжественную клятву исправиться и не совершать более столь ужасных грехов».

Чуть позже в этот же день он занял более реалистичную позицию, потому что далее приписано: «в течение этого месяца». А ещё ниже уточнено: «23 января».

Сэмюэл Пипс, честь ему и хвала, продержался не оставшуюся до конца января неделю, а целых тринадцать дней. Возгордившись своим примерным теперь уже поведением, он даже решился исполнить просьбу, с которой Элизабет приставала уже давно, и торжественно сопроводил её в лавку для покупки кружев. Немедленно после этого визита дневник заполнился упоминаниями о некоей белошвейке Джейн.

Белошвейки хватило, по пипсовским стандартам, надолго.

Уже Великая Чума ополовинила Лондон, уже двери в номерах тринадцатом и пятнадцатом по Олдвич-стрит затянулись черным, а с чердака четырнадцатого номера все доносилось жизнерадостное пыхтение, заглушаемое страстными женскими выкриками.

Белошвейкой не ограничилось. В это же самое время вновь возникает миссис Лэйн, с гладкой кожей и слоновьими ногами, периодически появляется миссис Бэгвелл, неустанно продвигающая по службе своего рогатого супруга. Есть и новенькие: миссис Пеннингтон («а я-то считал её порядочной; странные существа эти женщины; домой вернулся поздно»), миссис Книпп («в карете я усадил её на колени, играл её грудью и громко пел»), некто Бетти Мишель («стоило только мужу отвернуться»), Сара без упоминания фамилии («был с Сарой в „Лебеде“; даже не верится, что она всего месяц замужем; удивлён весьма»).

Имя им легион.

Отдельно отметим миссис Тукер:

«она расчесала мне волосы, после чего я немедленно сделал с нею всё, что хотел».

А в сентябре 1667 года Элизабет наняла новую служанку.

Дебора. Деб.

«Сегодня Элизабет показала мне нанятую ею новую девушку. Очень серьёзная и хорошо воспитана. Восемь лет посещала школу на Боу-стрит. Весь день о ней думал».

Что-то новенькое. Раньше женщины вовсе не заполняли мысли мистера Сэмюэла Пипса, воздействуя непосредственно на физиологию.

Незаметно изменяется тональность дневниковых записей. Исчезают упоминания о миссис Пирс, миссис Книпп и прочих, вместо этого: «сегодня встретил на улице Элизабет с её красивой служанкой», «ужинал с женой и смотрел на красивую служанку». Проходит совсем немного времени, и вот они уже ужинают втроём — Сэмюэл Пипс, Элизабет Пипс и Деб.

Можно только гадать, с помощью каких ухищрений мистеру Пипсу удалось уговорить жену пойти на такое невероятное нарушение приличий. Теперь он уже покупает подарки обеим:

«Когда выбрал серьги для жены, то захотелось купить что-нибудь и для Деб; мне понравилось маленькое серебряное колечко; не следует дарить ей это тайком, потому что жена может заметить новое кольцо; лучше я сделаю это открыто, за ужином».

Похоже, что приблизительно в это время всплывают воспоминания о сладостных минутах в обществе вооружённой гребешком миссис Тукер: теперь Деб не только исполняет приказания хозяйки, но по вечерам причёсывает мистера Пипса. Он же сидит при этом смирно, как школьник, сжимая руками колени:

«Я хотел её обнять, но не осмелился».

Это уж совсем из ряда вон. Сэмюэл Пипс — и не осмелился.

Примерно в марте было решено, что жена на несколько месяцев уедет в деревню. Элизабет поручила Деб составить список неотложных дел. Или что-то не так получилось со списком, или Элизабет просто была не в духе в этот день, но она сильно накричала на Деб и довела её до слёз. Девушка проплакала полдня, не вышла к ужину и, заявившись причёсывать мистера Пипса, все ещё всхлипывала.

Женские слёзы — мощное оружие, и мистер Пипс осмелился. Он обнял Деб, она не отбивалась, а просто уткнулась ему в плечо, и её худые плечики безнадёжно и горестно вздрагивали под его рукой.

«Её слезы пахнут, как морская волна»

— с удивлением записал он в дневнике в эту ночь. Для чиновника Адмиралтейства вполне поэтично.

На следующий день он попытался закрепить достигнутое:

«Убедившись, что никто не может нам помешать, я обнял Деб, но она с великой скромностью отвела мою руку, чем я остался весьма доволен».

Несколько странный способ получать от женщин удовольствие открыл для себя мистер Пипс, не правда ли?

Жена уезжает в деревню и забирает Деб с собой.

Весна в самом разгаре, на крышах беснуются коты, по улицам гоняют собачьи свадьбы, и мистер Пипс, в полном согласии с природой, вновь пускается во все тяжкие: миссис Бэгвелл, миссис Книпп, какая-то миссис Хорнфилд.

Безумства длятся недели три и вдруг прекращаются, как по свистку. Пипс садится в карету и едет на Марш-стрит, целый день ходит по местам, где родилась и выросла Деб, разговаривает с людьми, рядом с которыми она находилась свои шестнадцать лет, и даже знакомится с её дядей — пузатым и мрачным лондонским купцом, исполненным достоинства и всем видом своим внушающим уважение. «Её все так любят!» — читаем мы в дневнике Пипса.

В середине октября Элизабет и Деб возвращаются в Лондон. Не то разлука пошла девушке на пользу, не то мистеру Пипсу удалось подобрать какие-то особенные слова, но Деб больше не отбивается. И в воскресенье двадцать пятого числа происходит катастрофа — Элизабет неожиданно входит в комнату и застаёт мистера Пипса и Деб in flagrante.

Деб вскрикнула и выбежала за дверь, закрыв лицо руками. Жена, ни на секунду не спуская с мистера Пипса горящих ненавистью глаз, прошла к креслу и села, продолжая молча испепелять его взглядом. Он же, осознав бессмысленность объяснений, позорно бежал наверх, забился под одеяло и постарался как можно скорее уснуть. Это ему удалось, но не надолго.

Он проснулся от рыданий жены, потянулся к ней, и красноватые блики углей в камине осветили зажатые в её правой руке щипцы для колки орехов.

Странно, но именно смехотворность этого никчёмного оружия более всего поразила мистера Пипса, заставив одновременно осознать и вину перед женой, и беду, обрушившуюся на него и Деб, и полный крах семейной жизни.

Он ушёл в Адмиралтейство на рассвете, вернулся поздно. Обстановка в доме, по его словам, была ужасной. Деб заперлась у себя в комнате и не выходила. Элизабет ни на мгновение не оставляла мистера Пипса одного, следуя за ним по пятам. Поэтому передать Деб записку так и не удалось. Ночью он сжёг записку в камине, запершись в кабинете, написал длинное письмо со словами, которых раньше никому не говорил и которые даже не приходили ему никогда в голову, плакал, перечитывая написанное, и тоже сжёг.

Утром, выходя из кабинета, увидел жену — она сидела на полу у двери, завернувшись в длинный полотняный платок.

Далее жена сменила тактику. Неизвестно как, но ей удалось выманить Деб из её укрытия, и вечером они ужинали втроём.

Ни одного слова сказано не было, но Пипс чувствовал, что каждый взгляд, каждое движение безжалостно фиксируются. Казалось, Элизабет извлекает извращённое наслаждение, глядя на трепещущих прелюбодеев, испытывающих воистину адские мучения. А может, увиденное ею два дня назад было столь непостижимым и невероятным, что она решила убедиться в том, что все это просто померещилось.

Но, независимо от того, зачем Элизабет устраивала эти вечерние сборища, и мистеру Пипсу, и Деб от происходящего было весьма не по себе. Первой не выдержала Деб и через три дня исчезла.

В этот вечер ужинали вдвоём, молча, и только за десертом жена процедила сквозь зубы: «Никуда не денется ваша шлюха, сэр, все её вещи на месте; вернётся, можете не тревожиться, мистер Пипс, сэр».

Пипс не осмелился возразить — что Деб вовсе не шлюха, а очень хорошая и порядочная девушка. Он позорно промолчал, за что был награждён бессонной ночью. К утру в дневнике появляется запись:

«Жена всё время следила за нами; я не мог даже взглянуть на Деб, хотя сердце моё разрывалось; теперь она ушла, и мне кажется, что я умер; у меня темно в глазах».

Надо заметить, что начало странной глазной болезни, которая сперва заставила мистера Пипса нанять себе в помощь специального чтеца, а через несколько лет подать в отставку, действительно совпадает с описываемыми здесь событиями. Но вполне вероятно, что вызвана эта болезнь была не любовной тоской, а невероятной загрузкой в Адмиралтействе — Пипс работал за четверых, и как он умудрялся находить время и силы для своих многочисленных женщин, можно только гадать и удивляться.

Возвращение Деб Пипс прозевал. О том, что она вернулась, была подвергнута допросу с пристрастием, плакала, стояла на коленях и призналась в любви к нему, Сэмюэлу Пипсу, он узнал только вечером, от жены. Деб в это самое время рыдала в своей комнате.

Элизабет, высохшая за эти бурные дни и исполненная праведного гнева, тихим бесцветным голосом предъявила мужу ультиматум. Или она считает себя свободной от каких-либо обязательств (Пипс прекрасно понимал, что это означает — уход из дома, начало позорной судебной тяжбы, огласка, увольнение со службы), или он не позднее завтрашнего утра в её, Элизабет, присутствии объявляет своей грязной шлюхе, что в её услугах более не нуждаются, что в приличном доме ей не место и что она вольна вернуться в ту канаву, из которой её извлекли, отмыли, затем облагодетельствовали и приняли в семью, разрушенную ныне её порочным и развратным поведением. И если мистер Пипс вздумает изменить хоть одно слово, пусть пеняет на себя.

Непонятно, что на самом деле повлияло на поведение мистера Сэмюэла Пипса — угрозы жены, серьёзность которых мы сегодня не можем оценить, или присущее многим мужчинам трусливое и консервативное нежелание что-либо менять в своей жизни. Так или иначе, но за завтраком, под пронзительным взглядом Элизабет, он, не отрываясь от тарелки с яичницей, монотонно проговорил всё, что было надиктовано ночью.

Он услышал голос Деб, на которую так и не осмелился поднять глаза. «Простите меня, леди, — сказала Деб дрожащим от сдерживаемых слез голосом, — благодарю и вас, сэр…» — и он увидел только её руку, ухватившуюся за резную спинку стула, после чего у мистера Пипса перехватило дыхание, он вылетел из-за стола и из дома и вернулся лишь под утро в состоянии, исключающем восприятие каких-либо внешних воздействий.

Практически немедленно Пипс начинает разыскивать Деб по всему Лондону. Он желает объясниться, попросить прощения, просто увидеть её хотя бы на минуту.

Дома он говорит, что пошёл на службу, в Адмиралтействе — что болен. Это очень рискованно, в любой момент обман может раскрыться. Но ему всё равно — он ищет Деб.

Они встретились на четвёртый день поисков, случайно. Пипс увидел Деб из окна кареты. Провели вместе около двух часов — сначала оба плакали, потом целовались, снова плакали, и Пипса поразило, с какой лёгкостью Деб простила ему предательство и трусость. Оставшись один, он поклялся, что больше никогда не предаст, что бы ни случилось, и лишь неожиданно вспомнившаяся история святого Петра чуть было не испортила великолепное настроение, с которым он ехал домой. Для Элизабет у него уже было готово вполне правдоподобное объяснение позднего возвращения, но оно не понадобилось, потому что именно в этот день Элизабет, мучимая подозрениями, решила наведаться в Адмиралтейство.

Пришлось признаться во всём, но это не облегчило его участи. Элизабет была в ярости — ко всем прошлым угрозам добавилось обещание убить его, убить себя. Потом она неожиданно потребовала четыреста золотых за молчание, два раза падала в обморок, металась по дому с ножом и клялась, что отрежет нос «этой шлюхе». Пипс, бледный и трясущийся, бегал за женой, натыкаясь на злорадствующие взгляды слуг. После очередного обморока, всерьёз его напугавшего, у него — сама собой — вырвалась клятва: «Я никогда больше и близко не подойду к ней, Элизабет, клянусь тебе».

К утру жена заставила его написать письмо. Особо она настаивала на фразах, что Деб — грязная потаскуха, что Пипс её ненавидит, что лишь из жалости согласился на встречу с ней и что требует раз и навсегда оставить его в покое и не преследовать.

Когда Пипс дрожащей рукой выводил кощунственные слова, он прекрасно понимал, что совершает уже второе предательство, ещё более страшное, но успокаивал себя — это всего лишь письмо, сейчас оно ляжет в конверт, я пойду отдавать конверт посыльному, но вместо конверта дам ему монету, чтобы молчал, а конверт с письмом уничтожу, и Деб никогда не узнает, что я написал про неё эти гнусности.

Элизабет показала себя предусмотрительной женщиной. Когда мистер Пипс поставил подпись, Элизабет вырвала у него письмо, пробежала глазами, проворно засунула в конверт и кликнула посыльного. В брошенном на Сэмюэла взгляде мелькнуло торжество.

Больше мистер Пипс никогда не встречался с Деб. Она пропала бесследно, и даже её родные с Марш-стрит ничего не могли сказать о её местонахождении. Или не хотели.

Однажды ему показалось, что Деб идёт по тротуару. Он выскочил из кареты, побежал, расталкивая толпу. Но это была не она. И он вернулся обратно.

Несколько раз он записывал в дневнике, что снова видел во сне Деб и что она опять его простила. Последняя посвящённая Деб запись появилась после того, как он сходил в театр, где представляли пьесу «Девственная мученица».

«И больше всего на свете потрясла меня музыка, когда с Небес слетает Ангел, и она была так прекрасна, что перевернула всё моё существо и окутала мою душу так, что я вновь почувствовал себя, как в то время, когда рядом была Деб, и долго потом я оставался пребывать в странном настроении, и не могу даже представить, что музыка может так повелевать человеческой душой».

Глава 47

Судьбоносный выбор народа

«В наше время многие политики имеют обыкновение с апломбом рассуждать о том, будто народ не заслуживает свободы до тех пор, пока не научится ею пользоваться».

Томас Маколей

Уже в середине дня стало совершенно понятно, что плановые показатели не достигаются никаким образом. Не то местные царьки, получив положенную мзду, забыли дать руководящие указания, не то указания были даны не до конца понятным образом. Но по четырём крупным по кавказским меркам центрам, откуда только и можно было получать оперативную информацию, Эф Эф не набирал и двадцати пяти процентов голосов. Он всё равно шёл первым, однако ещё не сказали своего слова посёлки и горные аулы — средоточие коммунистического электората.

Впору было всерьёз задуматься не столько о намеченных шестидесяти восьми процентах «за», сколько о придвинувшемся вплотную проигрыше кампании.

Предпринятый Платоном экстренный обзвон собратьев-олигархов ничего утешительного не принёс. Более или менее уверенно прогнозировался второй тур.

— А ты на что рассчитывал? — поинтересовался обосновавшийся в Самаре нефтяной король Ватутин. — Я тебе ещё в Москве говорил, что надо брать уже раскрученного — Черномора или космонавта какого-нибудь, на худой конец. А не этого — искусствоведа в штатском. Да если бы мы тут рогами не упирались, коммуняки спокойно могли до шестидесяти процентов отхватить. Вот тебе и победа в первом туре. Уж если на то пошло, надо было взять их кандидата, дать ему бабок — да и хер с ним, что он коммунист. Без бабок он коммунист. А с бабками он уже нормальный. Из-за вашей глупости я тут уже второй месяц парюсь, бизнес по телефону. С Би Пи охренительный контракт в пролёте — они ж не понимают наших заморочек…

— А ты в Москве так ни разу и не был? — осторожно спросил Платон.

Ватутин задышал в трубку, потом сказал, нарочито растягивая слова.

— В такую горячую пору, когда решается судьба власти, крупный капитал должен осознать свою историческую ответственность. Вот таким, примерно, мягким шанкром. У нас тут нормально все. Погода хорошая, денег много.

— Понятно, — сказал Платон. — Здесь такая же ситуация.

— Ну, знаешь! Я думал, что хоть у тебя не так. Учитывая старые связи…

— Да нет. Всё то же. Но теперь недолго осталось. Вот закончим эту историю…

— Если второй тур будет, значит ещё на месяц. Не меньше.

— А скажи-ка, — поинтересовался Платон, — на тебя же там наверняка выходили такие… Специальные люди… Как бы тебе объяснить…

— Да можешь не объяснять! Они тут у меня только что не поселились… Да пока от них проку… Что они есть, что их нет. Кстати, помянешь, как говорится, черта… Я тебе перезвоню. Давай пока…

Ларри, к которому Платон пошёл поделиться впечатлениями, был на редкость спокоен. Пожал плечами.

— Они у нас чистоплюи, — охарактеризовал он собратьев по олигархическому цеху. — Как бабки заработали, так им уже все неинтересно стало. А я, наверное, ещё недостаточно заработал. Мне пока интересно.

— Но ты же видишь, что голосуют совершенно не так, как надо…

— Не вижу, — ответил Ларри. — Совершенно не вижу. Я пока вижу только то, что эти твои, с татуированными пупками, докладывают. Меня это, знаешь, как-то не очень колышет. Я подожду, пока кто-нибудь другой не доложит. Посерьёзнее.

— Фредди?

— Фредди.

— А что он доложит?

— Ты просил шестьдесят восемь процентов «за»? Будет шестьдесят восемь и одна десятая.

— Каким образом?

— А! — Ларри отмахнулся лениво. — Какая тебе разница?

— Но ты-то хоть знаешь?

— Я же тебе объясняю — мне это ещё интересно. Поэтому знаю. А Ватутину неинтересно, так он ко второму туру готовится. Пусть готовится.

Первые же ночные часы преподнесли сюрприз. Накопленная уже демократическая традиция неизбежно демонстрировала укрепление коммунистических позиций по мере продвижения от центра к окраинам.

Сейчас же всё произошло наоборот. Буквально каждый километр увеличивал отрыв Федора Фёдоровича от дышащего ему в спину коммуниста. К часу ночи победа стала очевидной.

— А вот теперь, — сказал Ларри, — давай телефончики сложим в соседней комнате, чтобы не мешали, и я тебе фокус буду показывать. Торжество белой магии. Только пусть никто не заходит, а то у неподготовленных с непривычки может медвежья болезнь случиться.

Он нацепил на нос очки, достал из заднего кармана пачку узких листков бумаги и прибавил звук телевизора.

— Подведены предварительные итоги голосования в Гойхском районе, — сообщил диктор местного телевидения. — По данным участковой избирательной комиссии за Рогова поданы 2038 голосов, что составляет примерно 86 процентов. Между остальными кандидатами на пост президента страны голоса избирателей распределились следующим образом…

Ларри кивнул, отщепил листок бумаги и перебросил его через стол Платону.

— Ого, — сказал Платон, взглянув на листок. — Лихо!

— Я же говорю — белая магия. Он там про что — про Теберду? И это у нас есть. На-ка, посмотри. И так далее. Все по плану. Нормально ребятки своё отрабатывают.

— Вбрасывают?

— Вовсю. К примеру, проголосовали пятьдесят человек, а в списках — сто пятьдесят. Как только участок закрылся, закинули остальные. С правильной фамилией.

— Так у нас что — стопроцентная явка будет?

— Обижаешь… Зачем стопроцентная? Восемьдесят. Девяносто. Так примерно. Хамить не будем, да?

— А получится?

— Обязательно получится. Они же не только вбрасывают. Ещё и выбрасывают понемножку.

— А это как?

— Это так. Бюллетени из урн в мешки загружают. Когда уже посчитали. А на мешках пишут фамилии. Фамилии на мешках поменял — и всё. Потом ненужный мешок спалил в костре. Вместо него положил нужный.

— А наблюдатели? Их же там, как собак нерезаных…

Ларри пожал плечами и отложил в сторону ещё три озвученные бумажки.

— Уж в это я точно не полезу — Фредди сам разбирается. В Арцыхе какой-то мент начал интересоваться, что жгут. Пока интересовался, у него табельный пистолет из кобуры пропал.

— И?

— Как только успокоился, пистолет нашли в кустах. До блокпоста довезли, прямо на избиркомовской машине, налили стакан и выпустили. Там недалеко — километров двенадцать.

— А как Чечня?

— Там перестарались немножко, — нехотя признался Ларри. — Перебор. И в Ингушетии тоже. Фредди, хоть и бандюга, но с соображением. А там этими делами генералы заправляют. Они и дали. Чечня — восемьдесят три. Ингушетия — вообще! — восемьдесят пять. При том, что численность армейской группировки — всего-то сто двадцать тысяч. Эф Эф их делает, чтоб не встали, а они за него почти стопроцентно голосуют. Надо потом подкорректировать.

— Ещё что-то корректировать будем?

— Обязательно. Ты же сказал — шестьдесят восемь. Я тебе ответил — шестьдесят восемь и одна десятая. Сейчас все протоколы из участковых комиссий повезут в территориальные. Там ребята Фредди уже ждут. Раз, к примеру, Жириновский всё равно не проходит, какая ему разница — тысяча за него проголосовала или сотня? А Явлинский тут в нулях сидит. Ему можно и прибавить, зачем обижать хорошего человека… Демократ, всё-таки… Так что — шестьдесят восемь и одна десятая. Можешь наливать. И ещё одна вещь, важная. Завтра или через день у нас будут все протоколы участковых и территориальных комиссий, заверенные копии. По всей стране. Я точных цифр пока не знаю, однако есть у меня такое ощущение, что Эф ЭФ, хоть и на первом месте, но с сорока с небольшим процентами. Если по нормальному счёту… Вот этим бумагам цена точно не меньше, чем истории с Аббасом. А то и побольше.

Глава 48

Отчёт о проделанной работе

«Если ты не будешь вразумлять беззаконника и говорить, чтобы остеречь его,

то он умрёт и я возьму кровью от рук твоих».

Книга пророка Иезекииля

Фредди и присланный с инспекцией Зяма мирно ужинали в расположенном на трассе заведении, именуемом «Националь». Пронёсшийся над страной тайфун экономических реформ зацепил краем и местный общепит. Официанты переоделись в чёрные сюртуки с посеребрёнными цепочками вместо поясов, меню было отпечатано на лазерном принтере и вложено в коричневые папки с золотым тиснением, цены рванулись по направлению к мировым, но застыли на некоей точке, сдерживаемые платёжеспособным спросом. Крупные буквы на листе ватмана строго предупреждали, что лицензией на торговлю спиртным ресторан не располагает. Это, впрочем, ничему не препятствовало, поскольку специальный человек регулярно перемещался между заведением и круглосуточно работающим ларьком, расположенным примерно в двухстах метрах.

Прямо под террасой, популярной в тёплое время года, а ныне пустующей, мирно журчала горная речка. Было похоже, что владелец ресторана, успешно приватизировавший бывшую столовку для местных шофёров и приведший её к нынешнему цивильному состоянию, так и не смог окончательно решить вопросы с местной санэпидемслужбой. Потому что туалет с ярко-зелёными буквами «М» и «Ж» находился по другую сторону трассы.

Фредди полулежал на подушках. Напротив сидел Зяма.

— С чем приехал? — спросил Фредди.

— Кондрат недоволен, — лаконично сообщил Зяма, заворачивая зелень в тёплый лаваш.

— Это чем же?

— Говорит, что ты больно ленивый стал, Фредди. Жрачка, что ль, хорошая?

— Ага. Понятно. А он бы на моём месте чего сделал? Их надо было там, в ауле брать, пока на месте сидели. А горы — большие. Не шибко побегаешь-то. Что спецназовца стопорнули, и то дело.

— А что ж не раскрутили?

— Значит, не раскручивался.

— Разучились? — поинтересовался Зяма.

Высокое звание кондратовского адъютанта надёжно оберегало Зяму от неприятностей, поэтому Фредди только поморщился от неудовольствия и никак больше реагировать не стал. Рассказал, как всё было.

Первым делом, когда только заехали, взяли в кольцо особняк на Солнечной. Посчитали по головам охрану, посмотрели, кто где остановился, организовали круглосуточное наблюдение по всем правилам. Понятно, что в особняк разыскиваемые сунутся в самую последнюю очередь. Значит, при их появлении в городе часть охраны передислоцируется, и надо будет всего лишь узнать — куда. Воры из местных набросали примерные маршруты, по которым из уничтоженного аула можно выйти к городу. Выбрали один, самый подходящий для засады, а на остальных организовали обманки. Прошерстили окраины, нашли сарай, в котором отсиживался ихний пацан, который связь обеспечивал. Немножко подкупили техники, стали слушать, о чём пацан говорит. Так вот и выяснилось, что не позднее шести вечера такого-то дня должны выйти точненько к этому сараю.

Была такая идея — по горам не ползать, а прямо у сарая всех и повязать. Но перетёрли и решили по-другому. А ну как что сорвётся? Пацан сигнал даст условленный, да мало ли что ещё. Без нужды шуметь не хотелось. Выборы всё-таки, не шутка: красных полный город, да и Чечня — рукой подать. Если заваруха поднимется, свободно могут покрошить половину народа из автоматов, а потом уж начнут разбираться.

Поэтому вышли в горы, оставив-таки людей и у сарая на всякий случай. Спецназовца вычислили быстро. Он вообще-то грамотно действовал, шёл от засады к засаде, а там дожидался, пока придёт смена. И на хвосте у сменившихся шёл к следующей засаде. Он только не учёл, что на тропе приготовили знаки, которые трогать было не велено. Поэтому его на первом же переходе и вычислили. А на подходе к городу взяли. Без шума, без пыли.

При первом же спросе парень показал фокус. Глаза закатил, морда вся стала чёрная, и грохнулся с табуретки. Лежит, ногами дёргает, из глаз — слезы, из пасти — слюна ручьём. Сперва решили, что устроил цирк, хотели подождать, пока не надоест, а когда начал обираться, спохватились. Еле-еле привели в чувство. Потом уж рассказал, что его этому дух в Индии обучил — как язык проглотить. Вот и чёрт его знает — как с таким быть. Ещё раз проделает такую штуку, можно и не откачать. А вырвать язык, чтобы не глотал, — так кому он без языка нужен, это во-первых, да и неизвестно, чему ещё его индийский чурка обучил, во-вторых.

Насчёт дня и времени, впрочем, подтвердил, когда объяснили, что и так знают.

Можно было бы плюнуть на него и продолжать держать особняк в кольце, да стремно — там ведь не придурки сидят. Как только поймут, что никто с гор не спускается, могут и придумать неведомую пакость. А ежели им предъявить живого спецназовца, да ещё и предложить разрубить пайку пополам, то вполне могут клюнуть. Им ведь что? Тоже, как и всем, надо бабок. Не так что ли, Зяма? Ты скажи, если что не так…

Короче, пришлось просить Ахмета договориться о встрече в особняке на Солнечной. Встретились — побазарили по делу. Договорились, короче. Вот тут-то и получилась неувязочка…

— Да уж, — согласился Зяма. — Неувязочка.

После того, как договорённость была достигнута, спецназовец язык глотать перестал и повёл сборный отряд в горы, к месту, где оставил, отправляясь в далёкий путь, искомую парочку. Гнёздышко нашли быстро, да только птички улетели. Причём буквально. До какого-то места следы на снегу есть, и видно, что вот мужик ступал, а вот рядом баба. А потом сразу ничего…

Вернулись в город, все вместе в особняк завалились, доложиться да решить, как быть дальше.

— Ну и как?

— Я, Зяма, сперва решил, что они и вправду не знают, куда эти двое подевались. Очень уж натурально задёргались. А потом пригляделся — э! думаю, да вы тут никак в игрушки играетесь. Парочка, если рассудить, для гуляния по горам, да ещё без жрачки — слабо приспособлена. А они вроде как изображают из себя, что волнуются. Но я так понимаю, что на второй день уже успокоились. Ага, думаю. Лады. А не послать ли нам, говорю, людишек в горы — поискать, как положено? А что ж, отвечают, не послать — давай пошлём. Сходили пару раз. Что, говорю, теперь делать будем? Плечами пожимают. Выйдут, говорят, сами выйдут. Ах, думаю, суки порченые! Ещё, главное дело, с голосованием, говорят, помоги. Это-то дело коммерческое, а вот за обман я с них спрошу по первое число. На всю свою оставшуюся позорную жизнь запомнят. Я ведь с ними по-доброму хотел…

— А как ты думаешь — мужик и баба в городе?

Фредди прищёлкнул языком.

— Точно не знаю, конечно. Но я так думаю, что не в городе. За охраной-то мы присматриваем.

— Ну и как? Вся на месте?

— Главный на следующий день после голосования на турбазу в ущелье укатил, с ним шестеро. Остальные с грузином остались. Да ты передай Кондрату, что всё путём будет. Аэропорт, дороги, вокзал — всё схвачено. Мышь не проскочит. У меня к нему, кстати, просьбочка будет — личного плана.

— Какая?

— Когда мужика с девкой возьмём, — равнодушно протянул Фредди, — пусть Кондрат мне не препятствует. Я вам мужика с девкой, а вы мне — этих двоих. Уж больно у моей бригады на них большой зуб вырос. Утолкаешь?

— Сперва возьми, — так же равнодушно ответил Зяма. — А там видно будет. Утолкаю — я так думаю. Кинули они нас, значит? Ну что ж… Раз они с нами не по понятиям, так и мы с ними по беспределу. Не будет Кондрат против. Ну давай, за всё хорошее…

Глава 49

На тройках с бубенцами

«Тем снисходительнее должны вы, женщины, относиться к разыгрывающим из себя влюблённых — прежний мнимый любовник превратится в настоящего».

Овидий

«Мерседес» тормознул на условленном повороте, расплескав по сторонам чёрно-коричневую дорожную жижу. Охранники высыпали на дорогу.

— Вон она, — указал пальцем старший, — у сосны. Эй!

Дженни спустилась по склону. Предупредительно распахнутая дверь бронированного лимузина захлопнулась с мягким шуршанием. Машина резко рванула вперёд. За ней — джип сопровождения.

Ещё в момент выезда из города Платон вдруг перестал понимать, зачем он всё это затеял. По большому счёту, Ларри был совершенно прав — ни к чему обременять и так чрезвычайно непростую ситуацию хоть и весьма краткосрочной, но всё же романтической связью. Дурацкая манера, сказал Ларри, как что увидел, так сразу хватать, не думая о последствиях.

Ну и дурацкая, ну и ладно. Теперь уже всё равно, обратно не повернёшь.

Несколько минут ехали молча. Первой не выдержала Дженни.

— Куда мы едем?

— В горы. Там красиво.

— Я уже много прошла по вашим горам. Мне так не показалось.

— Это другие горы.

— Вы там были?

— Давно. Сто лет назад, приезжал на лыжах кататься. Куда мы едем — это чуть ли не то самое место, где я тогда был. Мы на «вы» будем общаться?

— Пока — на «вы». До постели. Вы меня за этим везёте?

Платон пожал плечами.

— Совершенно необязательно. Сама решишь. Если захочешь, то да. А не захочешь… Тогда, значит, нет.

— А почему вы не спросили — там? — Дженни мотнула головой в сторону.

— Не захотел.

— То, что я села в машину, ничего не значит.

— Я поэтому и говорю, что сама решишь. Не значит — так не значит.

Снова замолчали. Понятно было, что все сказанное ровным счётом никакой смысловой нагрузки не несёт, обычная игра. Немножко покочевряжится, для приличия, — так уж положено. Ах, ничего это не значит, просто захотелось свежим горным воздухом подышать в хорошей компании.

— А вас больше ничего не интересует? Совсем ничего? Может, у меня есть друг? Жених?

— Всё, что меня интересует, — сообщил Платон, — я и так знаю. У тебя в Америке был жених, я даже фамилию знал, но вылетело из головы. Что-то короткое такое…

— Диц.

— Похоже. Он уехал в Россию и кого-то здесь себе подобрал. Потом ты приехала, но искать его не стала, а вместо этого стала спать с Карновичем, из кремлёвского пула…

— Неправда, — Дженни даже вскрикнула от неожиданности и негодования. — Про Карновича — неправда!

— Да ладно тебе… Про то, как его благоверная ему лысину чистила, вся Москва знает. А больше у тебя никого не было. А если бы и был, так что?

— Кто вам сказал про Карновича?

— Не помню. Кто-то. Москва — город маленький, все друг дружку знают.

— Так вот, это неправда! А у вас был роман с Марией, я с ней встречалась. Вы с ней переспали, а потом взяли на работу в «Инфокар». Вы всех, с кем спите, к себе на работу берете? Или только некоторых, а остальным просто платите?

Платон повернул голову и посмотрел на Дженни, насмешливо прищурившись.

— Я тебе, вообще-то, не собирался платить, — сообщил он. — И не собираюсь. Если тебе что-то нужно, скажи. Для этого, кстати, залезать ко мне в постель необязательно.

— А я и не залезаю.

— А я и не заставляю.

Как-то само собой разговор перешёл на повышенные тона, и Платону это не понравилось. Чтобы развернуть машину, ему недоставало лишь предлога, а теперь появился. Но распорядиться он не успел.

— Заплатите мне, — тоскливо сказала Дженни. — Я очень прошу, заплатите мне!

От неожиданности Платон застыл, потом развернулся в сторону девушки. Только сейчас он заметил, что она находится в жутком состоянии — совершенно белая, с трясущимися губами и дрожащими, прижатыми к груди руками. Слезы оставляли на щеках длинные мокрые дорожки.

— Ты что? Тебе плохо?

Последовавший сумбурный поток слов было трудно понять. Смешалось все — гадкая, гадкая ложь про Карновича, сбежавший подлец-жених, промокшие и вымазанные грязью сапоги, страшный повар-убийца, какая-то пещера с окровавленными камнями, приставучий азербайджанец, человек с изуродованным шрамами лицом и мёртвыми глазами, потерянный в горах бумажник с фотографией отца, нагло устроенный Марией обыск, почему-то цинковое ведро, возникшее раза три и непонятно что означавшее, привязавшийся кашель, скачущая температура и боль в горле, снова жених и Карнович, товар и Аббас.

Сперва она старалась сдерживаться, хотя и получалось плохо, потом перестало получаться совсем.

Платон протянул к девушке руку. Она оттолкнула её. После чего совсем непредсказуемо уткнулась лицом в его куртку и заплакала в голос. Перемежавшиеся рыданиями слова постепенно начали складываться в осмысленную цепочку — страшно, страшно, смерть, спаси, увези куда-нибудь, сделай так, чтобы не убили, да сделай же хоть что-то, больше нет ни сил, ни терпения, только леденящий кровь страх, помоги, ты же можешь…

Она двинулась по второму кругу, снова про повара и мёртвые глаза на страшном лице, про цинковое ведро и бумажник с фотографией. Рыдания становились глуше и безнадёжней. Месячное вынужденное молчание, накопившиеся страх и стыд, прошедшая рядом смерть и затаившаяся в засаде терпеливая угроза — все это прорвалось наружу и теперь расплывалось на платоновской куртке мокрыми коричневыми пятнами.

Платон был ошеломлён. Все последние годы он занимался исключительно тем, что где-то там, в недосягаемой синеве, выстраивал безупречные логические цепочки, спускавшиеся вниз, вышколенным и натасканным исполнителям, и неизменно жизнь тут же приобретала новое качество — заключались и реализовывались немыслимые, фантастические сделки, удесятерялся капитал, с тараканьей резвостью разбегались чёрные фигурки заклятых врагов и просто недоброжелателей. Оттуда, сверху, ему был виден только неизменно триумфальный результат, и сопоставление результата с первоначальной умственной конструкцией доставляло изысканное и ни с чем не сравнимое острое наслаждение.

Кто-то сказал: всякой великой истине суждено пережить краткий миг торжества — между бесконечностью, в течение которой её считают неверной, и бесконечностью, в течение которой её считают тривиальной. Это сладкое мгновение и было самым ценным призом в бесконечной череде корпоративных и политических войн. Погоня за ним составляла основной смысл существования, а на остальное не хватало времени, так что остального вроде не существовало.

Правда, иногда это остальное давало о себе знать — то факсовой копией заметки в австрийской газете о гибели русского киллера Терьяна, то прощальным текстом на экране компьютера, пришедшим из опустевшей сысоевской квартиры на Кутузовском. Тогда становилось больно и жутко. Но проходило время, случившееся затягивалось плёнкой забвения, и состояние почти наркотической ломки втягивало его в новую головокружительную авантюру.

Платон вдруг подумал: погибшие из-за него ребята, он знал их много лет, помнил всякими — весёлыми и злыми, серыми от усталости и рвущимися в бой, но странным образом не представлял, как они жили и что чувствовали с той самой минуты, как получали от него последнее роковое поручение. Потому что в тот момент для него начиналось другое время, текущее в параллельном пространстве, где властвовали иные законы. Он улетал туда, а в обычном земном времени наступал разрыв. Когда же возвращался, то на противоположной границе этого разрыва, первоначально невидимой, уже возвышалась плита с табличкой.

Платон всё время опаздывал. Вернись он обратно хоть на пять своих космических минут раньше, ещё мог бы увидеть окаменевшее лицо обретшего память Терьяна и полные слёз глаза Витьки Сысоева. Но он опаздывал. Поэтому ничего этого не увидел, а просто пришёл на кладбище и принёс цветы. Он плакал на Витькиной могиле, но в его жизни ничто не изменилось.

Мимо него проносили гробы с телами мёртвых друзей, но ни с одним из них ему так и не довелось поговорить. Когда в своём инфокаровском кабинете он молча смотрел на портреты мёртвых, то задавал один и тот же вопрос, не получая ответа. Он уже знал, что такое смерть, но не знал, что такое страх смерти, разрушенная жизнь, потерянная вера. Он вообще не знал, что такое страх, потому что те, кто знали, не успели ему рассказать.

Где-то внутри Платон осознавал, что страх — настоящий, рвущий душу и превращающий человека в ничто — существует, и что из возводимой им башни чистой логики исходят смертоносные лучи, поселяющие такой страх в человеческих душах. Но понимание этого было неявным и никак не мешало жить.

До этой самой минуты. Обнимая трясущиеся плечи рыжей девочки, он вдруг угадал и Сережкину трагедию, и последнюю мысль Вити Сысоева.

— Ну что ты, что ты, — забормотал Платон дрожащим голосом, — ну перестань, всё же нормально, все плохое прошло, всё будет хорошо, вот увидишь…

— Не будет! — вскрикнула Дженни, — нас всех убьют, ничего уже не будет…

И Платон с суеверным ужасом узнал свои собственные слова, сказанные им Ларри сразу же после гибели Марка Цейтлина. От этого ему стало зябко.

Он заговорил. О колоссальной по масштабам задаче, которую начал решать полгода назад, о том, какие силы столкнулись в жестокой схватке на необъятных российских просторах, о том, что грубый натиск давно ничего не решает, потому что в современном мире побеждает не тот, кто быстрее стреляет, а тот, кто быстрее думает, что никаких сомнений в скорой и ослепительной победе у него нет и никогда не было… Она слушала, но не слышала, её плечи продолжали лихорадочно дрожать, и дыхание рвалось.

И вдруг он заметил, что давно уже говорит о другом: о её удивительных волосах и глазах, об улыбке, которую ни разу не видел, о том, какая она вся чудесная и какой он самый распоследний идиот, что загнал её в горы вместо того, чтобы носить на руках, кормить по утрам ягодами и поить молоком. И так далее. Она затихла, и он вдруг с удивлением почувствовал, что у него тоже мокрые глаза.

— Что ты сказал? — глухо спросила Дженни, продолжая прятать лицо у него на груди. — Повтори, пожалуйста. Ты сейчас что-то сказал…

Самое удивительное, что как раз в эту минуту он ничего не говорил. Просто в голову залетела случайная фраза из виденной когда-то пьесы «Последняя женщина сеньора Хуана»: «Любовь, дурочка, это не тогда, когда задыхаешься от страсти. Любовь — когда задыхаешься от нежности».

Глава 50

Сын Макара и Айны

«Они были для нас оградою и днём и ночью во всё время,

когда мы пасли стада вблизи их».

Книга Царств

Снег и солнце… Вот что значит — горы. На солнце тепло, даже жарко, а снег не тает. Только с крыши слетают капли, будто весной, — плямс! плямс! Жестяная банка из-под тушёнки уже до краёв полна водой, капля летит прямо в центр, от неё круги бегут к краям, скатываются по блестящим стенкам. Там, где солнце, снег от воды пропадает, вокруг банки в снегу тёмная щель от воды. А с другого края солнца нет, там лёд, по нему вода утекает к стене дома. Серая тряпка вмёрзла в лёд. Со стороны похоже, будто белка.

Белки в лесу, скачут по деревьям. Прыгнет на ветку, сразу сугроб сверху на спину. Если на снегу валяются чешуйки от шишек, значит, на время задержалась белка. Подкрепилась и побежала дальше. Или рядом где-то уцепилась коготками в ствол и висит вниз головой — высматривает, кто идёт внизу.

А по ту сторону гор вниз головой висел человек, на заборе с колючей проволокой. Рук нет, рот раззявлен и язык вывалился, толстый, чёрный. Псы заходились от ярости, рвались с привязи, наскакивали. Рядом стояли двое в зелёном, курили. Дым противный.

Здесь другой дым, пахнет мясом. Со стороны тянет дымом, из-за дома. Это те, кто вчера приехал, на трёх машинах. Их было видно издали, от шлагбаума. Синяя большая машина пошла резко вперёд, тормознула прямо у дома, да так, что из-под колёс во все стороны полетел снег с грязью.

Четверо выскочили, в пятнистых куртках и чёрных беретах, автоматы навскидку, как по ту сторону гор. Один к двери в дом побежал, исчез за дверью, прочие остались — шарят глазами по сторонам. Следом остальные две машины подползли, из хвостовой ещё трое вышли, стали вытаскивать чемоданы и коробки из багажника. А из средней машины показались двое — он и она.

Он — чернявый, в клетчатой куртке с капюшоном, в руке мобильный телефон. Ботиночки на тонкой подошве, на правом шнурок развязался. Не заметил, быстро идёт к двери, намокший шнурок от шагов взлетает, как плеть.

По ту сторону гор свистела мокрая от крови плётка, с чавканьем врезалась в месиво. «Сука, вот же сука, — кричал человек в зелёном, и по его лицу текли слёзы, — за что пацанов резал, ваххабит, блядь, сука, мальчишек — за что! забью, гадина! отойдите, бляди, застрелю! отвали, гад…» Женщину рядом держали двое, она закрыла лицо руками, плечи дрожали.

Эта, которая приехала во второй машине, зябко дёрнула плечами. Уснула, видать, пока ехали, вот и достаёт горный зимний воздух. Рыжая. Тоже пошла к дому, юбка летает из стороны в сторону. На крыльце встала, потянулась, отломила с навеса сосульку, лизнула.

Сука Чака розовым языком слизывала ещё тёплую кровь с волосатого живота расстрелянного, валяющегося безжизненной куклой у колючки, рядом с кучей мусора. Когда подлетел Барс, повернула к нему морду с чёрными висюльками у пасти, рыкнула предупреждающе, но подвинулась — с Барсом шутки плохи, Барс главнее.

Чернявый здесь самый главный — сразу видно. Не успел войти в дом, как тут же обратно вылетел. Шнурок, правда, успел завязать. Что-то ему там не понравилось. Сразу люди в беретах подскочили, слушают. Сперва кричал, вроде ругался, а как рыжая подошла, сбавил тон. На часы показал. Те, в беретах, закивали, потом ещё двое в дом зашли, а четвёртый схватил пакет и засеменил к ёлкам, догонять рыжую с чернявым.

Там, под ёлками, деревянный стол, вокруг спиленные пни. Выставил на стол два стеклянных бокала, потом бутылку достал с серебряным горлом. Слышно, как зашипело и хлопнуло.

Так же хлопали дешёвые китайские петарды на улицах Черкесска, раскупаемые местными мальчишками в коммерческих ларьках на неведомо как добытые деньги. Милиционеры, хватавшиеся на первых порах за кобуру при каждом взрыве, попривыкли со временем, перестали дёргаться. А девчонки, ради которых вся пальба и затевалась, так и не привыкли — визжали и закрывались платками. А может, прикидывались, старая, как мир, игра.

Рыжая тоже решила поиграть — бокал с пузырящейся жидкостью отодвинула, мотает головой, что-то говорит. Но с чернявым не забалуешь. Схватил горсть снега, бросил, снег рассыпался по рыжим волосам. Схватил ещё горсть. Рыжая побежала в сторону от стола. Чернявый догнал, подхватил на руки. Легко, как куклу. Рыжая замерла, уткнулась лицом к нему в капюшон. Понёс обратно. Что-то сказал. Рыжая взяла покорно со стола бокал, дала ему отпить, сама сделал глоток. Потом снова спрятала лицо в капюшон, рука с бокалом опустилась. Шампанское льётся на снег.

Из дома выскочил человек в берете, побежал к столу. Сказал что-то чернявому. Тот кивнул и понёс свою рыжую к дверям. Который в берете — засеменил рядом, всё норовил подхватить бокал, если рыжая уронит. Почти уже у самого порога — подхватил.

Люди в беретах и водители собрались у машин, повернулись к дому, смотрят на освещённые окна. В одном окне свет погас, потом в другом, в третьем. А в четвёртом остался, слабый такой, мерцающий. Свеча на подоконнике. «Порядок, — сказал один, видать, старший, — значит, такой будет расклад: вы трое — в дозор, ты — на дрова, ты и ты — на мясо. Остальным отдыхать пока. До утра время наше». Все дружно заржали. «Тихо вы, козлы, — скомандовал старший, боязливо покосившись на окно со свечой, — охренели совсем».

— Курорт тут, чисто курорт, — кряхтел водитель, разваливая ржавым колуном сосновые кругляки. — Чистый курорт. Воздух-то! Снежок. Горы, — каждое слово произносилось им на выдохе, под стук разлетающихся поленьев. — Сейчас бы взять какую-никакую — и в стожок.

При этом он с явной завистью покосился в сторону освещённого свечой окна.

Ночь прошла тихо. Когда рассвело, со стороны шлагбаума прошли трое из ночного дозора. Через несколько минут из сторожки показались остальные. Зевали, рассаживаясь за столом, заваленным оставшимися с вечера грязными мисками, шампурами и кусками подмёрзшего хлеба. Разливали из термосов дымящийся коричневый чай. Старший сказал строго: «Вчера не проследил: чтоб больше бардака такого не оставляли; увидит — заругается». «Да чего он там увидит, — возразил ему кто-то, — ты пойди послушай под окном, там такая музыка, понимаешь, я даже возбудился…» Опять заржали, но аккуратно, с оглядкой.

Пёс осторожно приблизился к столу. Эти люди никак не проявляли враждебности, скорее, симпатизировали ему, хотя никак не могли знать историю его жизни. Сразу после приезда они заметили его на крыльце дома, где пёс лежал, внимательно наблюдая за шумным чернявым. «Вот зверюга, мужики, — сказал старший, — не маячь, не маячь, а то хватит зубами — ногу как спичку поломает».

И старший был прав. Однако его слова на отношение приехавших повлияли скорее положительно, они заговаривали с псом, бросали ему куски жареного мяса и хлеба, а не другую еду. Потрепать за загривок никто тем не менее не отважился.

Но это неважно. Если бы пёс, как и многие его собратья по ту сторону гор, привык к другой еде, для него никакого значения не имело бы — трогают его руками или нет. Важно было бы единственно — насколько остро ощущается голод. И если достаточно остро, то человек, своими руками разрушивший взращённый поколениями службы запрет, стал бы первой и самой лёгкой добычей. Поэтому по ту сторону гор их и держали на цепях, не позволяя охотиться самостоятельно, а лишь забрасывая за проволоку ещё тёплые человеческие тела.

Собаку можно легко приучить к человечине — превратить её в профессионального людоеда труднее, но тоже можно. Вопрос времени. Время это зависит от породы. Грязно-белые с вытянутыми тупыми мордами и коричневые с черным, на длинных ногах, единым касанием перегрызавшие шейные позвонки, как правило, превращались в людоедов за вполне приемлемый срок. С овчарками было сложнее, хотя если начинать работу прямо со щенком, тоже получалось довольно быстро. Иногда мешало происхождение — до поры.

Бабку пса звали Марой. Из части её имени и части имени деда получилось имя отца — Макар. Потом от Айны Макар родил сына. И так получилось, что его имя, образованное по тем же правилам, совпало с именем деда — тоже Карай.

Многое, почти невероятное, надо совершить с потомственным сторожевым псом, чтобы он осознанно стал людоедом. Хотя заставить питаться человечиной можно — ничем пёс не лучше человека, который, как известно, вполне может употреблять в пищу себе подобных.

Когда начинённый взрывчаткой автомобиль разнёс ограду из колючей проволоки, в вонючем дыму беспорядочно заметались человеческие фигурки и вылетели из рушащейся стены стальные цепи, державшие собак на безопасном от хозяев расстоянии, Карай ушёл — сперва на окраину города, потом дальше, где торчали на горизонте чёрные горы. За горами и обнаружилось это самое место — спокойное, тихое, пахнущее снегом и хвоей.

Здесь его, сразу освоившего крыльцо большого каменного дома, рядом с блестящей консервной банкой, не то чтобы приняли, но не гнали и пару раз в день выносили ему миску, которую он, дождавшись, пока люди удалятся, жадно вылизывал длинным красным языком. И воспоминания о другой еде постепенно стали уходить.

Воспоминания вернулись неожиданно, когда приехали шумные люди на автомобилях, которые стали жарить мясо на костре и бросать ему куски. Люди напомнили ему оставшихся по ту сторону гор хозяев — они были так же одинаково одеты, у них было оружие и широкие сверкающие ножи, которыми они легко рассекали дымящуюся баранину. Эти люди, очевидно, служили чернявому и его рыжей подруге, охраняя от злого умысла. Но у людей лучшие конвоиры получаются из собственных охранников.

Чернявый же, начальствуя над своим сопровождением, удивительным образом на хозяина не походил, он был из другого племени. И это безошибочно понималось псом, немедленно испытавшим при его появлении тянущую тоску и безотчётный страх. Затем страх сменился новым, более острым чувством, возникшим, когда в некий день чернявый и рыжая проходили неподалёку. «Красивый, — сказала рыжая, — настоящий сэвидж, но домашний, я думаю — можно его погладить?»

Пёс уловил призрак движения протянувшейся к нему руки, вдавился в доски крыльца и предупреждающе рыкнул. Именно в этот момент он безошибочно опознал на рыжей и её спутнике знакомое только ему и его оставшимся в Ханкале собратьям клеймо другой еды.

Девушка слабо вскрикнула, чернявый легко отодвинул её в сторону и присел перед Караем на корточки.

— Посмотри-ка мне в глаза, — сказал чернявый. — Ты почему рычишь? Зачем ты пугаешь мирных людей? Ты же обычный сторожевой пёс, без ошейника. Ты должен любить людей, а не рычать на них. Дай-ка лапу.

В глазах человека пёс увидел весёлое безумие, понял, что сейчас его начнут трепать по загривку и, не на шутку испугавшись того, что неминуемо должно произойти следом, метнулся в сторону, залившись хриплым лаем.

Сбежалась охрана, отгородившая чернявого и рыжую от пса. Старший замахнулся черным, остро воняющим сапогом, но чернявый крикнул повелительно, и охрана успокоилась. Отошла, бросая на пса подозрительные взгляды.

— Взбесился, что ли? — спросил один из охраны, оглядываясь. — Всё время спокойный был. У-у, волчара…

— Присматривай за ним, — приказал старший. — Мало ли что.

Но особо присматривать не пришлось, потому что чернявый и девушка на улице практически не появлялись — всего два или три раза вышли они из дома, где на подоконнике горела свеча, да ещё как-то днём девушка показалась на крыльце одна, сделала несколько неуверенных шагов к соснам, где на разложенных на снегу спальниках живописно загорали сменившиеся охранники, остановилась и прикрыла шарфом рот, когда старший вскочил и быстро пошёл ей навстречу.

— Какие проблемы? — стараясь быть любезным, спросил старший. — Чем помочь?

Девушка помотала головой, повернулась и побежала обратно. Старший вернулся на место.

— Ну ва-аще! — произнёс он в небо. — Ва-аще. Губы, заметили, в каком состоянии? Тут у них медпункт есть, интересно? Ещё сутки в таком режиме протрахаются — можем не довезти.

Начавшаяся вечером того же дня непонятная суматоха растревожила пса. Мимо шлагбаума засновали чужие машины. Из них выскакивали люди, совали старшему пакеты, иногда шептали что-то на ухо, он кивал головой, показывал на окно со свечой и красноречиво разводил руками. Потом очередной прибывший сунул ему невиданных размеров мобильный телефон с длинной антенной. Старший сказал «алло», потом отодвинул аппарат от уха, посмотрел на светящийся зелёным экран и отрапортовал в микрофон: «Так точно, шестьдесят семь восемь ноль, слушаю». С полминуты молчал, бросая наверх тревожные взгляды, потом заорал неожиданно охрипшим голосом:

— Первомай! Платон Михалыч! Первомай! Первомай!

Вновь прибывшие автомобили стали поочерёдно исчезать в темноте. Через четверть часа за ними тронулись две из ранее прибывших машин. В одну из них, прикрывая со всех сторон, запихнули чернявого. Третья машина, только с водителем, ушла за шлагбаум и там, за деревьями пропала из виду. Остались двое охранников да рыжая девушка, вышедшая на крыльцо. Совсем уже стемнело, и псу не было видно, плачет она или нет. Он заметил только, что она засунула в рот кончики пальцев обеих рук и быстро-быстро грызёт ногти.

Глава 51

Что было

«Снова и снова всё то же твердит до вечерней тьмы

Не заключайте мира с медведем, что ходит, как мы».

Редьярд Киплинг

Ни единое пожелание, заскочившее в голову к Платону, не исчезало само по себе. От уговоров умных людей, объяснявших, что это пожелание есть несусветная и совсем уж несвоевременная глупость, тоже ничего не происходило. Здравыми возражениями можно было добиться только того, что в невозможности немедленно получить искомое Платон тут же начинал усматривать злокозненное противодействие со стороны собеседника, который на самом деле искренне желал ему добра. От подобных вещей отношения могли серьёзно испортиться.

Ларри про это знал. И хотя время от времени он, тем не менее, срывался и начинал что-то доказывать, в большинстве случаев предпочитал тихий саботаж, прикрываемый словечками типа — не успел, забыл, не так понял.

Невинные хитрости, вполне понятные Платону, заставляли его искать обходные пути, напрямую обращаясь к людям, для которых забыть или не успеть означало немедленное увольнение.

Платон мог сколько угодно думать, что именно он нанимает и выгоняет служащих. На самом деле, даже оставленная в Москве Мария, преданная Платону, при получении любого указания, вызывающего у неё хоть малейшие сомнения, немедленно и напрямую связывалась с Ларри.

Как было отмечено, внезапно обнаружившаяся тяга Платона к рыжей американской журналистке не вызвала у Ларри ничего, кроме глухой ярости. Когда эту парочку ещё только доставили в особняк на Солнечной, он сразу определил явную угрозу. При всех очевидных политических дивидендах вероятность того, что от них придётся избавиться, была чрезвычайно высока. В этой ситуации прямые контакты с Платоном представлялись категорически неприемлемыми. Если, однако же, будет сильно настаивать, то ничего не поделаешь, хотя самое разумное — потянуть время. Высылка гостей в аул, вполне оправданная логически, решала и эту задачу.

Дальнейшие события подтвердили правоту Ларри. Похищение и последующее исчезновение Ильи Игоревича, разгром аула и появление в непосредственной близости абреков Фредди Крюгера — после всего этого даже Платону должно было стать очевидным, что очередной объект страсти нежной лучше подобрать в другом месте. Тем более, что ничего примечательного в рыжей вешалке Ларри обнаружить не мог. Стандартам, которые Платон установил для себя в последнее время, она не соответствовала. Достаточно отметить, что ей было за двадцать пять, а Платон отметал всех, кому больше девятнадцати.

Ещё когда аул не был стёрт с лица земли, Ларри спросил, глядя в потолок:

— Мне, знаешь, интересно… Вот рыжая журналистка… Тебе, вроде, понравилась. Я не понял. Ни кожи, ни рожи.

— Хочешь сказку? — сказал в ответ Платон, посмотрев на Ларри исподлобья и начав расставлять фигуры на шахматной доске. — Старую восточную сказку?

— Давай.

— Жил-был один султан, и у него в гареме было триста жён. А султану к моменту начала сказки исполнилось сто двадцать лет. И вот в один прекрасный день он почувствовал, что жены перестали, знаешь, его волновать. Совсем. Он, как и положено султану, решил, что всё дело в жёнах. Вызвал главного евнуха и говорит — о евнух, я даю тебе три дня, чтобы ты нашёл женщину, от которой у меня закипит кровь; если найдёшь — прикажу построить тебе золотой дворец; а если не найдёшь, тогда тебя посадят на кол; время пошло. Евнух посмотрел на часы и побежал исполнять. В первый день он искал султану женщину на невольничьих рынках, во второй — в городских кварталах, потом ещё где-то — скажем, в пригородах. Ни фига. Дело в том, что у султана в гареме был собран весь цвет тогдашней женской красоты, и ничего более достойного евнуху не попалось. Тогда он сообразил, что поутру его будут сажать на кол, пошёл в какой-то портовый кабак, взял вина, напился до изумления и заплакал. Очень на кол не хотелось. А в этом кабаке сидел пьяница-грек, увидел евнуха и говорит — о евнух, почему ты так горько плачешь? Евнух сказал, что на рассвете должен представить султану женщину, от которой у того закипит кровь, иначе секир-башка. А он уже три дня такую женщину ищет — и все в пользу бедных. Так это же очень просто, говорит грек, давай я тебе помогу; только надо вина выпить. Короче говоря, они всю ночь пропьянствовали, а как рассвело, грек потащил евнуха на невольничий рынок. Там женщины выставлены. Грек пошёл вдоль ряда, потом, даже до конца не дойдя, остановился, ткнул в одну пальцем и говорит евнуху — вот эту и веди к султану. Евнух посмотрел, и у него глаза на лоб полезли: мало того, что не красавица, так ещё ноги короткие, груди, считай, никакой нету и рябая в придачу. Он и понял, что грек его кинул особо циничным способом, заплакал ещё пуще, а уродину всё же купил и повлёк во дворец, потому что другого выхода всё равно не было.

— А дальше что?

— Интересно? Прошла ночь, вызывает султан евнуха и приказывает построить ему золотой дворец. Евнух, как ты понимаешь, прыгает до неба от счастья, но про себя понимает, что проблему он решил всего лишь на время. Потому что у султана всё же возраст. Чтобы в следующий раз не угодить на кол, надо знать алгоритм. Дождался евнух вечера и побежал в тот же портовый кабак, грека искать. Нашёл. Как, говорит, ты догадался, что это именно та самая женщина, от которой у султана закипела кровь, поведай мне, грек, раскрой тайну. Так это же очень просто, говорит грек, только надо вина выпить. Евнух купил целую бочку вина, они всю ночь пили, и всю ночь грек рассказывал евнуху, как надо выбирать женщину.

— Рассказал?

— Рассказал. Только евнух так ничего и не понял. Извини.

— Не тонко, — поморщился Ларри. — Даже грубо. Раньше у тебя лучше получалось.

— А раньше ты ко мне с глупостями не приставал — почему эта, почему та. Потому что.

— Хорошо, — сказал Ларри. — Договорились. Больше никогда ни одного вопроса не задам.

Обещание он сдержал.

Через день после президентских выборов, когда обеспеченные Фредди Крюгером результаты голосования были многократно обнародованы и официально утверждены, Платон снова, и очень настойчиво, вспомнил про рыжую.

— Я её сюда не могу привезти, — твёрдо сказал Ларри. — Исключено.

— Почему? Ты же говорил, что она уже сюда приезжала.

Ларри вздохнул. Соврёшь раз — будь готов к следующему.

— Тогда люди Фредди выборами занимались, в городе почти никого не было. А сейчас все здесь. Не веришь — поднимись наверх, там бинокли лежат. Сам не увидишь, где у них посты, я подскажу

— И что теперь?

— Если тебе так уж приспичило, я её могу в другое место привезти. Хочешь в горы? Курорт, понимаешь. Я туда ездил, там сейчас ни одной живой души. Сторож, уборщица и директор. Дам охрану, еду соберём. Ты отсюда без неё поедешь, а на трассе её к тебе в машину посадят. Годится?

В назначенный день Платон со свитой на трёх машинах отбыл в горы. Ларри с чердака зафиксировал, как вслед за кавалькадой поползли два замызганных «Жигуля». Это было вполне ожидаемо — все перемещения плотно контролировались людьми Фредди. В центре, как и было условлено, Платон сделал короткую остановку, прошёл по городскому рынку.

Кандымское сопровождение получило возможность убедиться, что в машинах, кроме олигарха и охраны, никого нет. Успокоились, но, как и следовало ожидать, не отстали. Пришлось отрезать километрах в пяти от города.

Потом пришёл Шамиль, через час, доложил обстановку. Его коллеги с улицы Обручева вывезли девушку из города заблаговременно, укрыли на трассе. Когда подошла кавалькада, выпустили на дорогу. Сами на глаза не показывались. Вернулись другим маршрутом.

— Хорошо, — похвалил Ларри. — Нормально. Значит, охрана твоих не видела?

— Никак нет, Ларри Георгиевич. Они подъехали к речке, погудели. Тогда она вышла, села в «Мерседес».

— А этот как, второй?

— Я вам так скажу, Ларри Георгиевич, — доверительно сообщил Шамиль, — я с ним жутко устал. По самых этих самых. Он, по-моему, малость подвинулся…

— То есть?

— Не спит совсем. Полдня молится. Потом на гитаре играет.

— На чём?

— На гитаре. Он гитару потребовал, пришлось купить на базаре.

— А он что — умеет играть?

— Нет. Не умеет. Я ему самоучитель тоже купил. Он русскую песню разучивает. «Степь да степь кругом». Посмотрит в книжку, пальцы на струнах расположит, брякнет и поёт: «Сте-е-е…» Потом опять в книжку посмотрит, снова пальцы расставит и опять поёт: «…п-пь». Это он после того петь начал, как она его отшила окончательно. Он к ней всё время лез.

— Дала?

— Нет, — Шамиль сморщился от отвращения. — Он грязный, глупый. Одни только разговоры, как его в Карабахе резали и как он в школе учился. И как надо правильно бастурму делать. Она мне сказала как-то, что он бизнесом занимался. Как можно такому человеку заниматься бизнесом? Клянусь, Ларри Георгиевич, если такой человек, как он, занимался бизнесом, то когда вернёмся, я тоже бизнесом займусь.

— Ты не займёшься, — возразил Ларри. — У тебя другая профессия. Очень нужная для людей. Ты своей профессией намного больше заработаешь. Ну ладно. Иди пока.

С Платоном условились, что он вернётся на следующий день, во что Ларри не очень верил. Так и получилось. Прошёл день, потом другой — Платон не возвращался. Телефоны в санатории не работали лет пять, а мобильная связь не дотягивалась. На третий день получился весьма неприятный разговор с Фредди: Ларри позвонил узнать насчёт настоящих протоколов.

— Знаешь что, Ларри Георгиевич, — сказал Фредди, — давай договоримся всё-таки. Кто кому и что должен. А то всё время так получается, что я перед тобой в долгу, даже неудобно. То сделай, это сделай… А ты мне как бы и не должен ничего.

— В смысле?

— В смысле — что у нас с тобой договорённость насчёт одних людей была. Мы под эту договорённость твоего щенка вернули…

— Там финансовый разговор был, — напомнил Ларри.

— Был. Только я бизнес по частям не понимаю. Мы сразу обо всём договорились, на берегу. Кто что делает, кто сколько платит. Я пока тебя нигде не кинул. А ты меня, похоже, кинул. Есть у меня такое понимание. Так что покуда своё не исполнишь, меня не беспокой. Время у тебя есть — сколько угодно времени. Я человек маленький — подожду, сколько скажешь.

И бросил трубку.

Ясно — Фредди совершенно взбешён. И чем дольше будет тянуться вся эта история, тем будет хуже. Ещё понятно стало, что протоколы он просто так уже не отдаст.

Значит, пора, как сказал Платон, выходить в открытую позицию. Но открытая позиция предполагала, что и американка, и Аббас могут быть одновременно предъявлены людям Фредди. Для этого американка нужна в городе — а ни её, ни Платона нет и не предвидится.

Позвонил местный секретарь Совета Безопасности Хож-Ахмет, с которым у Ларри сложились вполне товарищеские отношения. Спросил, как дела, в очередной раз выразил восхищение блистательно проведённой выборной кампанией, потом поделился сногсшибательной новостью:

— Федор Фёдорович через пару часов прилетает.

— Кто?

— Федор Фёдорович. Да брось прикидываться, Ларри, наверняка ты все и организовал. Мы, когда позвонили из Москвы, так и решили, что вы с Платоном Михайловичем устроили специально, чтобы Федор Фёдорович к нам первым после выборов приехал. Целую делегацию с собой везёт. Два самолёта. Вечером приём у нашего первого. В двадцать ноль-ноль. Вы с Платоном Михайловичем уж не опаздывайте — вы у нас герои. Списки на входе в здании администрации. Да и я встречу внизу.

Ларри положил трубку и помрачнел. На то, чтобы вытащить Платона с гор, времени практически не оставалось. Но хуже было другое — о предстоящем приезде Эф Эфа он и понятия не имел.

Хорошо, что местные думают, будто приезд новоиспечённого всенародного — дело рук Ларри и Платона. Так и надо, чтобы думали. «Мы занимаемся оптикой, втирая очки, и баллистикой — беря на пушку», — как невесело шутил когда-то по поводу инфокаровского бизнеса Витя Сысоев. Но что на самом деле прорубившие будущему президенту дорогу узнают о его появлении последними и из третьих рук — это уже не просто тревожно, а попахивает катастрофой.

Ларри немедленно распорядился, и за Платоном вышла первая машина.

В горах, километрах в десяти от санатория, находилась почта с работающей связью. Надо было вытащить Платона на почту, обсудить ситуацию, принять решение. Подумав, Ларри отправил вдогонку вторую машину. Чёрт знает, что может случиться на горной дороге. По его расчётам, связь должна была произойти часа через три с половиной.

Так оно примерно и произошло, но только вместо Платона позвонил водитель из первой машины и отрапортовал:

— Я все передал начальнику охраны, Ларри Георгиевич. Он сказал, что Платону Михалычу доложит при первой возможности. Какие будут указания?

Кричать на дурака не имело смысла. Выражаясь юридическим языком — возникли обстоятельства непреодолимой силы. Ларри вызвал третью машину, вручил водителю небольшой чемоданчик со спутниковым телефоном и сказал:

— Отдашь начальнику охраны. Там, в санатории. Скажешь вот что. Пусть наберёт меня. Когда соединится, пусть посмотрит на экран. Там будут четыре циферки. Эти четыре циферки пусть назовёт в трубку. Я ему тогда скажу — будем говорить или нет. Если нет — пусть наберёт заново. Двух охранников с собой возьми. Аппарат денег стоит.

Подействовало. Буквально за минуту до того, как Ларри подъехал к зданию администрации, Платон вышел на связь. Выслушал, долго молчал.

— Какая программа намечается? — спросил сумрачно.

— Сейчас приём. Сколько-то времени. Вроде бы на час ночи поставлен вылет — к утру их на Урале ждут. Свердловск, Челябинск.

— Я не успеваю.

— Ну и что будем делать?

— Ты иди на приём. Скажи там, что еду, но опаздываю. Скажи — прямо в аэропорт приеду, лично поздравить. И переговорить. Мне туда столько же ехать, сколько и до города.

— Телефон этот начальнику охраны отдай, — посоветовал Ларри. — Он тебя будет соединять. А то ляпнешь что-нибудь по открытой связи, без кода.

Состав президентской свиты удивил Ларри обилием новых лиц. Хотя встречались и как будто знакомые — то ли мелькали в газетах, то ли попадались на дороге. Если исключить нескольких в камуфляже, то прочие были в почти одинаковых серых костюмах и от этого казались на одно лицо. Все они были друг с другом на «ты», шумно смеялись и громко чокались.

На Ларри, появление которого никогда не проходило незамеченным, ни одна живая душа не обратила внимания. Будто бы на периферии единого жизнерадостного организма вдруг возникла посторонняя движущаяся точка, к организму отношения не имеющая, общему веселью не способствующая, но и никак не препятствующая. Даже местные, последние месяцы кормившиеся с руки, будто ощутив чувствительной чиновничьей кожей наметившееся направление ветра, обходили Ларри стороной. Кивали вполне по-дружески, но с чуть обозначенным холодком.

Ларри стоял один, обводя взглядом чужую толпу. Увидел Федора Фёдоровича рядом с местным царьком-президентом и практически встретился с ним взглядом, но в последнее мгновение серо-голубые глаза избранного президента совершили изящный кульбит и успешно миновали точку пересечения. Федор Фёдорович повернулся вполоборота и тем исключил возможность даже случайного контакта.

«Так, — подумал Ларри. — Понятно».

Буквально через мгновение к нему подлетел тип с выдвинутой вперёд чемоданной челюстью, в топорщащемся пиджаке, отчеканил с профессиональной вежливостью:

— Ваше приглашение разрешите посмотреть. И документики.

— Оставь, милок, — прогрохотал знакомый бас, — ты что же, Ларри Георгиевича не узнаешь? Куда ж ты тогда годишься? Это ты не соответствуешь тогда ни должности, ни званию. Ну здравствуй, Ларри, дорогой ты мой человек! Сколько лет, как говорится, сколько зим…

Организм, уже почти отвергший Ларри, как чужеродное явление, вдруг приоткрыл объятия. Улыбки на повернувшихся к Ларри лицах стали теплее и искреннее. Даже незнакомые взглянули с дружеским интересом.

— Здравствуйте, Григорий Павлович, — сказал Ларри, приподняв усы в радушной улыбке. — А я уже и не надеялся увидеться. Мы вам приглашения на собрания акционеров шлем, а вы — ни ответа, ни привета. Забыли совсем?

— Некогда, — сокрушённо сообщил Папа Гриша. — Совершенно, знаешь ли, некогда. Дела. А сейчас и вовсе возможности не будет. Мне теперь, Ларри, надо свои акции у тебя, да и в других местах, передать куда-то там в доверительное управление. Не знаешь, как это делается?

— На госслужбу поступаете?

— А ты разве не слышал? Не может быть… Мне Федор Фёдорович предложил советником. По экономике. Я как раз на покой собирался, пенсию начал оформлять. А он сам позвонил. Покалякали немного, вспомнили старые времена. Пригласил заехать, когда в Москве буду. И предложил. Я подумал, подумал — и согласился. Страну надо всё-таки обустраивать. А ежели мы все на пенсию подадимся, этим кто займётся? Я так Федору Фёдоровичу и сказал. Мне, говорю, Федор Фёдорович, никакой особенной зарплаты не надо, материально я, слава Богу, нормально обеспечен, и дети при деле. Так только, на молочишко да на разъезды по стране. Я, говорю, Федор Фёдорович, своё уже отпахал, хотел на покой да о душе подумать, по святым местам поездить, но раз такое дело, что обнаружилась во мне нужда — послужу. Так и порешили…

Ларри с интересом обнаружил, что вокруг него и Папы Гриши образовался плотный кружок из местных и приезжих. Папа Гриша это обнаружил тоже, потому что прибавил звук.

— Тут ведь самое главное, Ларри, дорогой ты мой человек, понять, в чём корень всех этих вот прелестей последнего времени, от которых нам всем уже ни вздохнуть, ни, как говорится, охнуть. Взять, к примеру, рынок. Рыночную экономику, я имею ввиду. Вот многие говорят — очень прогрессивное явление по сравнению с прежней нашей экономикой. Я согласен полностью. Но! — Тут Папа Гриша ухватил за пуговицу просунувшегося к нему официанта с подносом и проворковал обволакивающе: — Ты, милок, зачем мне французский коньяк опять приносишь? Я же говорил тебе давеча, чтоб принёс нашей водочки, «Русского стандарта». И бутербродик с красной икрой, чтоб только раз куснуть. О чём я? Да! Так вот почему это самое прогрессивное явление оборачивается для нас прогрессирующим, я бы сказал так, заболеванием? Кто ж нас наказывает этим самым явлением? Проще всего, конечно, сказать, что Ельцин-пьяница, да Чубайс с Гайдаром. Потому что мы привыкли на кого-нибудь свою собственную дурость валить. Нам так проще. Ну давайте их всех накажем примерно — и что? Легче жить будет? Нет. Не будет. А надо-то всего ничего. Правильный подход да политическая воля. С политической волей у нас теперь, — Папа Гриша взял богатырской лапой наконец доставленную ему стопку, взглянул куда-то в недосягаемую высь и выпил, будто перекрестился, — с политической волей у нас наладилось. Так что дело за малым.

— С воровством кончать надо, — подсказал кто-то из местных. — Расстреливать беспощадно.

— Перегибов нам не треба, — Папа Гриша предостерегающе поднял палец. — У нас на Руси это ни к чему хорошему не приводит. И руки рубили, и головы, и вешали, и по десятке за три колоска отмеривали — а результат? Не стрелять надо, а создавать такие условия, чтобы не слишком зарывались. Мы же с тобой реалисты, Ларри Георгиевич, я бы сказал даже — социалистические реалисты, и знаем прекрасно, что и при товарище Сталине, несмотря на всякие там строгости, воровали. Но не зарывались. И не потому, что было страшно, а потому, что была правильно отстроена система. У меня же конкретная программа есть. Я тут в Академию наук заехал по-свойски, собрал там знакомых — вот, говорю, есть такая мысль… Они загорелись — сейчас, говорят, мы все обсчитаем, проанализируем и доложим. Я потом ещё раз заехал — работают, прямо дым идёт. Скоро и Федору Фёдоровичу сможем рапортовать. А идея-то простая. Хочешь, расскажу, Ларри Георгиевич?

Окружившие Папу Гришу люди одобрительно загудели.

— Вот такая идея, — продолжил Папа Гриша. — Скажем, городской район, там, к примеру, прачечная. Вот вы все здесь люди с большим производственным опытом — вы мне скажите: был ли хоть раз случай при советской власти, чтобы директора прачечной назначили без ведома райкома партии? Не было ни одного такого случая. И что — директор не воровал? По-всякому, конечно, было. Как правило, я скажу, подворовывал иногда, но не воровал. Потому что секретарь райкома за своего назначенца лично отвечал, и кандидатура вся просвечивалась и проверялась на разных уровнях. Понятно? Если хлебокомбинат или другой объект городского значения, то директор в обязательном порядке согласовывается с горкомом. А уж если предприятие союзного значения, то все руководство — и директор, и замы его — номенклатура ЦК партии. Мы эту систему взяли и выбросили на помойку вместе с советской властью. Теперь у нас не экономика, а бизь-нёс, понимаете ли, а в бизь-несе ничего такого не нужно, он сам все по местам расставит. Может, и расставит, только расставлять уже нечего — растащили почти все, по карманам рассовали. А почему? Потому что пока приличные люди только пытались понять, что это такое за явление, жульё набежало и похватало куски. Вот, к примеру, обычный ларёк. Я, между прочим, специально интересовался. Водка палёная, курево палёное, если что приличное и есть — так контрабанда. Приличный человек таким бизь-несом пойдёт заниматься? Ни в жизнь. А жульё побежит. Вот оно у нас теперь в хозяевах жизни, а порядочные люди лапу сосут. Я не против рынка, я двумя, если хотите знать, руками «за», но хоть какой-то порядок должен быть. Хочешь ларёк открыть? На здоровье. Зайди в райком партии, напиши заявление, с тобой поговорят нормально, проверят — а вдруг ты какой-нибудь вор-рецидивист. Если ты приличный человек и хочешь честно зарабатывать деньги — что ж, откажет кто? Да никогда в жизни. Или вот олигархи. Я не Ларри Георгиевича имею в виду, мы с ним много лет в друзьях ходим, я его вот с таких лет помню, — Папа Гриша показал ладонью куда-то в сторону собственной коленки, — я вообще об явлении… Ну, приватизация, ну, поделили страну. Если по уму, тогда ещё надо было серьёзно думать, кому мы доверяем народное достояние. Но упустили момент. Не поздно и сейчас, однако же. Я итоги приватизации не призываю пересматривать. Просто говорю, что каждое крупное предприятие надо поставить под партийный контроль. Ты, скажем, олигарх, и завод этот металлургический, который вся страна строила, хапнул по дешёвке. Владей. Пожалуйста. — Папа Гриша сделал широкий круговой жест. — Мы тебя трогать не будем и никаких твоих тёмных делишек на свет вытаскивать не станем. Но! Главного бухгалтера ты, будь любезен, с соответствующим партийным органом согласуй. Чтобы народ был уверен, что у тебя честный бизнес, а не так, как это обычно бывает, — рупь заработал, червонец попятил.

— Прекрасная мысль, — серьёзным голосом сказал Ларри. — Великолепная, Григорий Павлович. Вы какую партию имеете в виду?

— Правящую, — так же серьёзно ответил Папа Гриша. — Правящую партию, Ларри Георгиевич. Как говорил писатель Бабель — партию приличных людей. Ну что ж, други мои, — повернулся он к аудитории, — утомил я вас своими стариковскими байками, извините. Да и нам с Ларри Георгиевичем надо тут парой слов перекинуться.

Дисциплинированная толпа мгновенно растаяла. Ларри и Папа Гриша остались вдвоём.

— Так вот, насчёт приличных людей, Ларри, — продолжил Папа Гриша. — Я ведь помню, как всё начиналось. Мы с директором, Серёжка Терьян, Виктор ваш, Муса — глаза у всех горели, хотели дело сделать. Не то чтобы карманы набить, а чтобы и для себя, как говорится, и для державы. А теперь что? Одних уж нет, а те далече. Я не слежу, конечно, времени нет, но говорят, что вокруг вас теперь такая шпана собралась, а?…

Ларри пожал плечами.

— Что делать, Григорий Павлович? Вы — человек с опытом, знаете, приличных людей мало на свете. С трудом найдёшь какого-нибудь одного, обучишь делу, приоденешь малость, а он шмыг — и в президенты. Так и получается.

— Ты, Ларри, брось, — посоветовал Папа Гриша, покосившись по сторонам. — Брось. Ты ведь очень даже не дурак, я бы сказал — исключительно умный человек, за что я тебя и уважаю бесконечно, и наверняка ты заметил, что сейчас обстановочка немного того. — Он пошевелил пальцами. — Непростая обстановочка. По прежним временам, Федор Фёдорович должен был бы подойти к тебе и расцеловать троекратно, по русскому обычаю. Однако не подходит. Потому что все эти воспоминания, это сейчас очень несвоевременно. Особенно на людях.

— Как только где-нибудь возникает непростая обстановочка, Григорий Павлович, — сказал Ларри, — так тут же у нас с вами начинается разговор по душам. Интэрэсное совпадэние.

— А как только начинается у нас с тобой разговор по душам, — в тон ему ответил Папа Гриша, — так я у тебя начинаю акцент замечать. Тоже интересное совпадение. Платон где?

— Едет сюда. Но может не успеть. Он на всякий случай планирует подскочить в аэропорт, если сюда опоздает. Поможете организовать встречу?

— Ох, Платоша, Платоша, — вздохнул Папа Гриша. — Уже, поди, полтинник стукнуло, а он все не угомонится… Все девки, девки… Ты, Ларри, не думал никогда, чтобы ему какие-нибудь таблеточки давать втихомолку? Повар же есть, вот он бы и организовал. Втихаря. Глядишь — делом бы занялся. А не шлялся невесть где, когда есть возможность с президентом страны побалакать по душам. Ну что ж делать, раз так. Попробую помочь. Ты тоже в аэропорт поедешь?

— А надо?

— Да нет, — легко согласился Папа Гриша. — Пожалуй, что и не надо. Мы ведь с тобой и здесь можем поговорить. А ты его подготовишь. Я ведь за вас, чертей, всей душой болею, Ларри! Сколько пережили вместе… Веришь — нет, просыпаюсь ночью иногда, я ведь мало сплю теперь, Ларри, возраст, да и сердчишко пошаливает, как вспомню старые времена, так слезы накатываются…

Ларри вежливо, но нарочито посмотрел на часы.

— Да, — сказал Папа Гриша, — да. Такое, значит, дело. Два вопросика, Ларри. Первый мы уже обсудили вроде. Вредных воспоминаний никаких не надо. Ни на публике, ни наедине. Тут во время предвыборной кампании всякое в газетах писали, Федор Фёдорович очень болезненно реагировал. Особо, когда про Леночку речь заходила. Это личная такая тема, Ларри, а личные вопросы — они всегда задевают за живое. Согласен со мной?

Ларри кивнул.

— Вот и правильно. Всякие «Инфокары» — это в разговорах совсем даже лишнее. Ничего хорошего такие разговоры не принесут. А второй вопрос — он совсем лёгкий. Тут у вас крутится один человечек с американской девушкой. Надо так организовать, чтобы эта парочка с нашими товарищами встретилась.

— Зачем? — поинтересовался Ларри. — Поболтать?

— Этого я, Ларри, не знаю, — Папа Гриша со всею искренностью вздохнул. — Не знаю. Опять же, Ларри, личный вопрос. Илья Игоревич, близкий друг… А по нашим данным, они — последние, кто с ним встречался. Дело по похищению — на контроле. Прокурорские, понятное дело, хотят снять свидетельские показания. Вот и вся недолга.

— Прокурорские, говорите?

— Прокурорские, прокурорские. Дело-то генеральная прокуратура возбудила. Организовали бы беседу, а?

— Так вы и бригаду следователей с собой захватили? — Ларри огляделся. — То-то я смотрю, лица у многих очень одухотворённые. Я сначала решил — может, поэты какие, писатели-юмористы. А это оказывается — вот кто…

— Ты, Ларри, не ёрничай, — серьёзно посоветовал папа Гриша. — Знаешь такое русское слово — «ёрничать»? Я понимаю, что тебе такое решение принимать непросто. Наверное. Так от тебя прямо сейчас никто ничего и не требует. Посоветуйся. А завтра созвонимся.

Глава 52

Что будет

«Должно хранить тайны своих друзей.

Но хранящий тайну бесчестит свою совесть и посрамляет доверие к себе».

Иоанн Дамаскин

В аэропорт Платон приехал первым, поэтому своими глазами увидел почти космическое по мощи зрелище.

Сперва до него донеслось марсианское завывание множества сирен, потом на трассе появилась длинная вереница стремительно приближающихся огней, огни пробивали темноту, увеличивались в размерах, слепили глаза. Разрываемые фарами клочья сползшего с гор тумана закручивались в галактические спирали. Первые несколько автомобилей вырвались вперёд, заученно отстроились в две шеренги и синхронно развернулись к центру площадки перед воротами, перекрывающими въезд на лётное поле. Ворота тут же распахнулись, и передняя часть кавалькады пролетела к виднеющимся вдалеке самолётам.

Бронированный «Мерседес» местного президента замер в центре площади, хвост процессии остановился в десятке метров позади.

Стало светло, как днём. Охранники, выскочившие из передовых машин, загромыхали по ведущей в депутатский зал металлической лестнице.

Из «Мерседеса» вышли двое — Федор Фёдорович в длинном кожаном пальто и провожавшее его первое лицо республики, слегка, как показалось Платону, съёжившееся и растерявшее генеральскую представительность. Они прошли вслед за охранниками, после чего остальные машины стали медленно и как бы с опаской проползать на лётное поле.

Кадиллак, похожий на тот, в котором ездил местный водочный король Якуб, уверенно тормознул рядом с «Мерседесом», открылась дверца, и оттуда тяжело выбрался Папа Гриша.

Он огляделся, без труда опознал платоновскую машину и призывно помахал рукой, не сомневаясь ни на минуту, что его видят.

Платон прекрасно понимал, что историю с Восточной Группой Папа Гриша не забудет и не простит никогда. Ещё одна монетка в копилку. Любые слова никакого значения иметь не будут. Поэтому пусть Папа Гриша начинает разговор сам.

— Вот, — дрогнувшим голосом сказал Папа Гриша и стал громко сморкаться, пряча глаза, — вот… Свела опять жизнь… Веришь, Платоша, как поставил ты меня на политическую работу, а потом позабыл за важностью дел, я уж подумал — не свидимся больше. Старый я стал, Платоша, сердце ноет по ночам, бывает схватывает — не продохнуть. А ведь сколько вместе пережито, это же ни в каком романе не написать… Я тебе знаешь что скажу — вот самое лучшее, что у меня было в этой жизни, это таки начало «Инфокара». Как на продранных стульях сидели, с пивом «Жигулёвским» да в дыму табачном, все хотели мир перевернуть, планы наполеоновские строили. И получалось все. Я и тогда ведь уже был не мальчик, а с тобой и с ребятами лет двадцать скинул единым махом. Все думал — а вдруг кончится это когда-нибудь, и постарею сразу, помру. Может, так оно и есть, а? Может, я и помер на самом деле, а сейчас так… оболочка одна телесная бродит по свету, неприкаянная, не знает, куда прислониться? Как ты думаешь, Платоша?

«Началось, — понял Платон, ощутил прилив злобы и стал в уме считать до десяти, — играет… Волк… Сейчас главное — не сорваться».

— Я очень рад, Григорий Павлович, — сказал он в тон, расслабленным и даже чуть дрожащим от волнения голосом, — честное слово. Нам так вас не хватало.

Папа Гриша наклонил голову, с хитрым мужицким прищуром взглянул на Платона сквозь очки в позолоченной оправе.

— Не хватало, говоришь? Ну и ладненько. Будем считать, что обменялись. Пойдём, что ли, дорогой человек. Начальство только заради тебя самолёты и держит, хочет повидаться со старым приятелем.

Местный товарищ руководитель успел куда-то деться. Федор Фёдорович сидел за длинным банкетным столом в одиночестве, просматривая бумаги в пухлой серой папке. При появлении Платона папку отложил, встал, но из-за стола навстречу не вышел.

— Добрый вечер. Или ночь уже, сбился совсем, — сказал он. И Платон отметил про себя, что характер беседы ещё не определён. В прежние времена Эф Эф обычно называл его просто по имени и иногда переходил на «ты». Сейчас не называет никак и избегает местоимений. Может, показалось?

— Прошу присаживаться, — продолжил Федор Фёдорович, и Платон понял, что не показалось. — Вы, Григорий Павлович, тоже присаживайтесь.

Папа Гриша устроился в кресле за журнальным столиком, поближе к дверям.

Не то чтобы Платон всерьёз ожидал, будто разговор начнётся с чётко артикулированной благодарности за проделанную титаническую работу… Но всё же… А Федор Фёдорович рассеянно барабанил пальцами по папке с бумагами, пауза неприлично затягивалась, и Платону пришлось сделать первый шаг.

— Я извиняюсь, что опоздал в город подъехать, — сказал Платон. — По времени никак не получалось. Самые искренние поздравления с результатами голосования.

Соблюдая предложенные правила игры, он тоже выбрал безличную форму общения, и у Федора Фёдоровича, как показалось, это вызвало лёгкое раздражение.

— Спасибо большое, — ответил он. — За поздравления.

Лёгкое ударение на последнем слове очевидным образом означало, что за результаты голосования избранный президент благодарность выражать не намерен. Если учесть, что присутствует пусть сколь угодно близкий, но всё же посторонний Папа Гриша, то это вполне логично. С другой стороны, никто не тянул за язык и не заставлял приглашать Папу Гришу к участию в беседе.

Надвинувшейся вновь минутой молчания Платон воспользовался, чтобы как следует разглядеть старого знакомца, вознесённого на вершину власти.

Минувший краткий период руководства страной явно не пошёл знакомцу на пользу, даже внешне — волосы поредели, веки набрякли, вдоль щёк протянулись глубокие складки. Эф Эф походил на уставшего циника, разочарованного жизнью. Правая рука, не занятая стучанием по папке с бумагами, подрагивала. Эф Эф перехватил взгляд Платона и с неудовольствием поспешно убрал руку под стол.

— Так, — сказал он. — Ладно. Поговорим немного. На самом деле, я планировал провести в Москве общий разговор на эту тему, и это было бы правильно. Но учитывая… Короче говоря… В общем, мы можем побеседовать сейчас, а потом ещё раз в Москве, когда соберутся все. Хочу проинформировать, что я твёрдо намерен сохранить преемственность в политике. Курс моих предшественников будет продолжен.

Платон недоуменно поднял брови. Ему даже показалось, что он ослышался. Конечно, они давно не встречались, многое изменилось, но подобное нарушение элементарных правил логики было просто из ряда вон.

— Совершенно непонятно, — сказал Платон, старательно придерживаясь безличных форм. — О какой, собственно говоря, преемственности идёт речь? Один президент сказал, что Россия должна быть федеративной республикой, и отдал регионам столько свободы, сколько они могли переварить. Другой самостоятельность у регионов отобрал, прибрал к рукам обе палаты парламента и начал строить унитарное государство. При одном газеты и телевидение были свободны от власти, а при другом — что в газетах, что в ящике — сплошные вести с полей. И так далее, можно, пожалуй, не продолжать. Преемственность чего? Ужа с ежом будем скрещивать?

И ужа, и ежа Федор Фёдорович пропустил мимо ушей.

— Я не идеолог. Никогда в жизни не исходил из заоблачной цели, под которую надо подогнать действительность. Убеждён, что политик обязан прежде всего максимально полно понимать ограничения, накладываемые действительностью, а потом уже пытаться достигнуть наилучшего в его представлении результата, исходя из этих самых ограничений. Этим разумный прагматик отличается от трубадура из Прованса. Так вот. Я ни в коей степени не пытаюсь отрицать всякие демократические институты и в этом смысле твёрдо стою на ельцинских позициях. Но при одной из наших последних встреч я говорил, помнится, что единственным эффективным и непротиворечивым принципом устройства общества является…

— Диктатура? Железная и беспощадная, если я правильно воспроизвожу?

Федор Фёдорович чуть заметно поморщился.

— Не надо полемический приём возводить в абсолют. Разумно организованное единоначалие.

— Между прочим, — задумчиво заметил Платон, — живой организм интереснее, скажем, парового котла именно тем, что исключительно противоречив внутренне и непонятно — эффективен или нет. Нечем померить эффективность живого организма. Так что будем делать? Превращать живой организм в паровой котёл или вселять в паровой котёл бессмертную душу? Немножко философский вопрос, конечно. Особо если принять во внимание, что разумное единоначальное решение, как я полагаю, уже принято.

— Меня, по понятным причинам, — парировал Федор Фёдорович, — мало занимает, кому и насколько интересно жить. Охотно допускаю, что пировать во время чумы ничуть не менее интересно, чем в обычное время. Даже интереснее, потому что возникает повышенная восприимчивость к происходящему. Я так думаю, что страна вполне готова немного поскучать, когда идёт речь об элементарном выживании.

Платон кивнул.

— Понятно. Вспомнил забавную вещь. У нас в Институте был чудак, занимавшийся нестандартными задачками из области устойчивости систем. Он даже устроил семинар, на котором рассказывал про теорию устойчивости обычной табуретки. В зависимости от количества ножек. Про табуретку ему удалось доказать две основополагающие теоремы. Первая состояла в том, что табуретка с одной ножкой всегда неустойчива, а вторая — что та же самая табуретка с бесконечным количеством ножек, наоборот, всегда устойчива. У него спросили про табуретку с шестью ножками, а он ответил, что частные случаи его не интересуют.

— Это что значит?

— Меня как раз частные случаи интересуют. Доказать не могу, забыл уже все, но берусь утверждать, что табуретка с двумя ножками тоже неустойчива.

— То есть?

— Предыдущий президент, — сказал Платон, — за время своего замечательно бессмысленного царствования успел приделать к нашей табуретке ровно две ножки. Одна из них называется вертикалью власти, а вторая — вертикалью средств массовой информации. Его скоропостижный переход на более ответственную работу вызван именно тем, что неустойчивость получившейся конструкции стала для всех совершенно очевидной. Третья ножка категорически необходима.

— Какая же?

— Вертикаль бизнеса. И замкнём круг. «Back to the USSR» — была такая весёлая песенка… Мне Ларри вкратце изложил контуры будущей экономической программы, — Платон сделал движение в сторону Папы Гриши.

— Я искренне сожалею, Платон Михайлович, — сказал Эф Эф, помолчав немного, — что мы с вами не находим общего языка. Я, вопреки логике и здравому смыслу, всё же на это рассчитывал. Тем более, что это — в значительной степени — в ваших интересах.

— В том смысле, что меня все равно повесят, но последним? Спасибо — нет.

— Предложения, подобные моему, не делаются дважды, — с расстановкой произнёс Федор Фёдорович. — Прошу принять во внимание, Платон Михайлович, что, беседуя с вами на данную тему, я беру на себя определённую ответственность. Весьма и весьма серьёзную. Я предлагаю поддержку в обмен на поддержку.

— Вам прекрасно известно, Федор Фёдорович, что ко мне совершенно разные люди частенько обращались за помощью. Я иногда отказывал. Но редко. Чаще помогал. И мне совершенно всё равно было, по большому счёту, что за человек приходит. Я его мог считать скотиной, жмотом, бандитом — кем угодно, но помогал. Мы с вами тысячу лет знакомы, я вам многим обязан, и вам — как просто человеку — тем более готов помочь всегда. Всегда, понимаете? Но вам, как президенту России, затевающему совершенно гибельную, на мой взгляд, авантюру, помогать не буду никогда. Напротив, если хотя бы треть из услышанного мною сегодня — это и есть ваша стратегическая линия, буду противостоять всеми доступными мне способами. Тем более, что для меня это единственно возможная позиция. Вы что, всерьёз считаете, что я в состоянии — хоть открыто, хоть как — поддержать глобально идиотскую идею об утверждении бизнесменов на парткоме?

Федор Фёдорович покосился на Папу Гришу, заёрзавшего в кресле, и чуть заметно нахмурился.

— Я уже предлагал, Платон Михайлович, прекратить заниматься демагогией и передёргиванием. Речь идёт всего лишь об элементарном наведении порядка. Как это будет происходить — не тема для десятиминутного разговора. Тем более, что мы, похоже, не договорились о главном.

— Не договорились.

— Есть компромиссный вариант. Когда я сказал про предстоящую встречу с вашими коллегами в Москве, я имел в виду именно его.

— Можно вопрос, Федор Фёдорович? А почему вы с него не начали?

— Потому что история наших с вами отношений, Платон Михайлович, вынуждала меня сделать вам особое предложение, которого я никогда и никому не сделал бы. Вы его не приняли. На мой взгляд — это ошибка. Думаю, что и вы это прекрасно понимаете. Но исправлять её не намерены. Так?

— Так.

— Хорошо. Вашим коллегам — и вам соответственно — будет предложен своего рода пакт о ненападении. При определённом условии я обязуюсь забыть историю приватизации.

— Амнистировать девяностые годы?

— Нет, не амнистировать. Забыть — при условии, что пакт будет соблюдаться неукоснительно.

— Разумно, — согласился Платон. — Вполне рационально. Хотите гарантировать приличное поведение делового сообщества. Разумно. А в чём состоит условие?

— Абсолютное невмешательство в политику.

Уже второй раз за вечер Платон с удивлением взглянул на собеседника. Когда-то безупречная логика Федора Фёдоровича начала здорово проседать.

— Федор Фёдорович, я не буду говорить даже, что это совершенно невозможно — удержать большой бизнес от вмешательства в политику не удавалось никогда и никому в мире. Просто никогда и никому! Но дело даже не в этом. Вы хотите с кем-то о чём-то договориться. Для себя обозначаете гарантии. Но это же всё-таки договор, а не декрет Советской власти. Вас тут же спросят — а для нас какие гарантии? Если в политику лезть не велено?

— Моё честное слово.

— Федор Фёдорович!! Не вы ли нам, дуракам, объясняли в своё время, чем заканчивается любой бизнес на доверии? Я просто не понимаю ни фига. Все умные объяснения — они только для нас были? К вам они отношения не имеют?

— Не имеют, — ответил Федор Фёдорович чуть громче, чем следовало бы. — Во-первых, потому что это не бизнес. А во-вторых, потому что я ни с кем договариваться не собираюсь.

— А как же вы собираетесь, извините, страной управлять? Ни с кем не договариваясь?

— Я ни о чём не собираюсь договариваться с так называемыми олигархами. Это, если хотите, ультиматум.

— А! — сказал Платон. — Теперь понятно. А то вы сказали — пакт. Я просто не совсем точно понял. Ультиматум — более понятно.

— Так как, Платон Михайлович?

— Никак, Федор Фёдорович. Вы же сказали — ультиматум. Я всё понял. Вы что хотите, чтобы я сказал? Что мне ваш ультиматум ужас как нравится? Ультиматум никогда в жизни никому не нравился. И не понравится. Его либо принимают, либо нет.

— Так принимаете?

— Вы хотите, чтобы я вам прямо сразу сказал? Прямо сейчас? Так это тогда уже и не ультиматум вовсе. Это тогда по-другому называется, Федор Фёдорович. Знаете такое слово — наезд?

Видно было, что Федор Фёдорович, несмотря на профессиональное самообладание, рассердился не на шутку.

— Ладно, — сказал он, стараясь сдерживаться. — Я хотел обсудить ещё один, последний вопрос… Насчёт…

— Я в курсе, — подавляя раздражение, перебил его Платон. — Давайте вернёмся к началу. Вы сделали предложение, от которого я отказался. Потом — договор, оказавшийся ультиматумом. А теперь вы хотите со мной ещё что-то обсуждать. Я правильно понимаю? Федор Фёдорович! Вы какой ответ хотите от меня услышать? Что я вам сейчас все сдам, а потом буду покорно дожидаться, пока вы решите, как со мной правильнее обойтись с учётом как старых отношений, так и обнаружившейся неожиданно строптивости?

— Хотите повоевать, — с тихой угрозой констатировал Федор Фёдорович. — Ну что ж. Я в общем-то готов. На пару минут буквально попрошу вашего внимания…

Он раскрыл серую папку, перевернул несколько листов и стал, не поднимая глаз, монотонно читать.

«…в ходе проведённой доследственной проверки было установлено наличие организованного преступного сообщества, систематически занимавшегося хищениями и контрабандой в особо крупных размерах. Анализ контрактов между „Инфокаром“ и Ассоциацией содействия малому бизнесу и прохождения денежных средств по этим контрактам убедительно свидетельствует, что все эти сделки являются фиктивными, не имеющими правовых последствий и заключёнными лишь для вида, с целью скрыть незаконный ввоз на территорию Российской Федерации транспортных средств без уплаты таможенных платежей. Выручка от реализации контрабандных автомобилей делилась между руководством „Инфокара“ и вышеуказанной Ассоциации поровну, отмывалась через ряд российских банков и зачислялась на счета в Швейцарии, Люксембурге и Соединённых Штатах Америки, обращаясь в пользу членов организованной преступной группы. В компетентные органы этих государств направлены соответствующие запросы. Оперативные данные указывают на то, что убийство руководителей Ассоциации граждан Российской Федерации П. Беленького, А. Пасько и Г. Курдюкова произошло по заказу руководства „Инфокара“ с целью воспрепятствовать расследованию уголовного дела о нарушениях таможенного законодательства. Прокуратура г. Москвы продолжает следствие по уголовному делу о доведении до самоубийства В. Сысоева, одного из руководителей „Инфокара“ и активного участника вышеуказанного преступного сообщества, непосредственно контактировавшего с П. Беленьким и другими. Специальная следственная бригада Генеральной прокуратуры РФ в настоящее время завершает проверку фактов, связанных с созданием открытого акционерного общества „СНК“, имевшим целью мошенническое присвоение личных средств граждан путём продажи незаконно выпущенных ценных бумаг, а также последующую преступную приватизацию ряда крупных предприятий. Материалы этой проверки могут быть использованы для завершения расследования уголовного дела об убийстве ещё одного руководителя „Инфокара“ М. Цейтлина, ответственного за юридическое сопровождение документов СНК и незадолго до убийства отстранённого от дел. На базе полученных в последнее время оперативных материалов появилась реальная возможность завершить расследование уголовного дела об убийстве вице-президента Первого Народного банка В. Корецкого, также организованном руководителями „Инфокара“ с целью хищения принадлежащих этому банку денежных средств и обращения их в свою пользу…»

— Достаточно? — спросил Федор Фёдорович, оторвавшись от бумаг.

Платон кивнул.

— Не хватает кое-чего. Про наёмного убийцу Серёжку Терьяна ничего нет. Вы бы им подсказали, Федор Фёдорович. Если они этим займутся, вы лично вполне ценной информацией могли бы с ними поделиться. Если, конечно, решат вас допросить. И ещё. Хотелось бы на последнюю страницу взглянуть, там где подпись. Под этой бумажкой не Василий ли Иннокентьевич Корецкий, ваш покойный коллега, подписался?

Федор Фёдорович аккуратно сложил бумаги обратно в папку, встал и вышел не попрощавшись и даже не взглянув на Платона. За ним последовал Папа Гриша, остановившийся в дверях и покрутивший у виска пальцем.

Платон остался один.

Глава 53

Чем сердце успокоится

«Если есть у тебя враг, не моли Бога о его кончине,

ибо, умерев, он ускользнёт от всех земных зол».

Менандр

Было сказано всё. Даже лишнее, вызванное к жизни разочарованием, злостью и раздражением. Эти же эмоции привели к полному забвению всего происшедшего в последние годы — начиная от бескорыстной помощи со злополучной поездкой Платона в Италию и с первым увольнением супостата Корецкого и заканчивая виртуозно организованным контрударом, после которого Корецкий вылетел из своего кабинета уже окончательно.

Даже если бы Платон на секунду замолчал, остановился и попробовал спросить себя — в чём, собственно, была суть его разговора с Фёдором Фёдоровичем, то он вряд ли сейчас смог бы ответить. Потому что на переднем плане возникли два основных сюжета: чёрное предательство, иначе и не назовёшь, и придвинувшаяся вплотную угроза.

Гнев и ощущение опасности — не лучшие советчики. Трудно логично мыслить и строить планы, когда внутри всё горит от ярости, а ладони — ледяные.

Тем не менее, удалось детально прокрутить и отвергнуть шальную версию о глобальном заговоре олигархов, несомненно, осведомлённых о былых тесных связях Федора Фёдоровича с «Инфокаром» и напуганных предстоящим головокружительным усилением позиций Платона. Выдвинувший эту версию Ларри сам же и позвонил кое-кому из коллег по цеху — по пустяковым поводам.

Завершив последний звонок, покачал головой:

— Непохоже. Театральный институт, вроде, только Гусь заканчивал. Так что — непохоже. Это я зря. Тем более, что из них никого в Москве последнее время не было. Ты как думаешь — кто-нибудь из них мог такую штуку организовать, пока мы ещё были в Москве? Типа когда вы все с Валентинычем встречались.

— Вряд ли, — сказал Платон. — Это точно вряд ли.

— Тогда давай пока считать, что не они. Оставь ты бутылку в покое, в конце концов! Сейчас нас арестуют — там не очень-то поговоришь.

— Сейчас не арестуют. Пока он в Москву не вернётся, время есть.

— Будем ждать, пока вернётся?

— Не будем, — несмотря на свирепый взгляд Ларри, Платон в очередной раз наполнил бокал, залпом выпил половину, сморщился. — Гадость. Резиной какой-то воняет. Позвони — пусть виски принесут. Мне так лучше думается.

Дождавшись, когда официант удалится и плотно закроет за собой дверь, скороговоркой сформулировал позицию. Война так война — до победного конца. Я тебя породил, мне тебя и жизни учить. Никаких мыслей об эмиграции. Никакой добровольной сдачи. Ресурс? Есть ресурс. Московские взрывы с живыми свидетелями — раз. Липовые протоколы Фредди Крюгера — два… Не отдал ещё? Скотина! Ладно, это мы сейчас решим. Голая идея пока, надо все продумывать и готовить, но стратегически выглядит вполне нормально.

— Если в третьей мировой войне, — сказал Ларри, глядя в потолок, — люди будут воевать атомными бомбами… И так далее. Нам это всё зачем нужно? Развалим страну к чёрту…

— Нам это всё ни зачем не нужно! Я тебе просто рассказываю, как выглядит наш ресурс. Почему мы с Америкой никогда не воевали? Потому что они знали, какой у нас ресурс, а мы знали — какой у них. Сильно друг друга не любили, но воевать уж точно не хотели. Так и в этом конкретном случае. Он нам свой ресурс, считай, продемонстрировал. Теперь наша очередь. Я исхожу из того, что он не совсем идиот и последствия тут же просчитает. Дружбы не будет, исключено совершенно, но мирное сосуществование плюс отказ от завиральных идей, которыми его начинили, — вполне реально. Что ты на меня так смотришь? Считаешь, что я себя неадекватно повёл, когда говорил с ним?

— Нет, — ответил Ларри. — Ты по-другому не мог, это раз. И по-другому было бы неправильно — это два. Просто пока мы тут корячились, я другого ожидал. Обидно, понимаешь…

— Ну и обидно, ну и ладно. Мне, что ли, не обидно? Ты согласен с общей идеей?

— Пожалуй. Этих двоих надо срочно за кордон вывозить. Шаг номер один.

— Номер два. Мы пока не понимаем, что произошло. А должны понимать. Это и есть шаг номер один. Давай бумагу, карандаш и садись поближе.

Картинка нарисовалась быстро, тем более, что не впервые.

Несмотря на бурные события последних часов, новым было только отчётливое понимание, что Эф Эф по неизвестным пока причинам свихнулся. Несёт непостижимую чушь и, что особо важно, твёрдо намерен претворять её в жизнь посредством откровенного силового давления.

Вопрос — он сам по себе внезапно одурел или ему кто-то активно помогает? Ответ непонятен, хотя предыстория отношений настойчиво наводит на мысль о наличии постороннего влияния. В этом месте поставим два жирных вопросительных знака и пойдём дальше.

— Вот что, — сказал Платон. — Я сейчас изображу хронологию всяких интересных событий. И мы над этой хронологией немножко подумаем. Есть у меня странное ощущение, что ответ совсем рядом и что мы его даже практически не так давно нащупали, только не обратили внимания. Плесни капельку…

— Не плесну, — проворчал Ларри.

— Вот ты, оказывается, какой, — Платон быстрым движением перехватил бутылку и набухал полстакана. — Вредный, а ещё друг. Между прочим. Я тут обратил внимание на интересную штуку. В Институте я ведь практически не пил. Буквально один бокал сухого — и потом на неделю темп терял. А когда мы стали бизнесом заниматься, начал нормально пить и заметил, что и в поддатом виде вполне конкурентоспособен.

— Слышал я уже эту байку. Сколько ты пил-то?

— Немного. Но пил. Уж по сравнению с институтскими временами — небо и земля. Это, знаешь, что значит? Что я для бизнеса оказался больше приспособлен, чем для науки. А когда начались вот эти политические игры, то так вышло, что пить приходится вообще жуть сколько. И пока — тьфу-тьфу — все равно играю с хорошим плюсом. Может я — прирождённый политик, а? Макиавелли какой-нибудь реинкарнированный?

— Половина пятого утра, — напомнил Ларри.

— Начнём, тем не менее, сначала. Некто, — провещал Платон загробным басом и для пущего впечатления воздел вверх растопыренные ладони, — некто великий и ужасный одновременно со мной придумал сделать из нашего Эф Эфа президента России. Кощей Бессмертный какой-нибудь.

— Почему Кощей?

— Потому что великий и ужасный. Никакого грандиозного плана у Кощея не было, поэтому, совершив сие великое дело, он тихо почил на лаврах. Принимаем?

— Нет.

— Правильно. Не принимаем. Конечно, был план, про который мы ни фига не знаем, а Эф Эф его добросовестно отрабатывает. Значит что? Надо понять: первое — в чём суть грандиозного плана и где там слабые места, и второе — Эф Эф вообще в курсе или ему только инструкцию по пунктам сообщают? Сейчас поймём.

— Он не в курсе, — сказал Ларри. — На что угодно готов спорить. Есть фактическое доказательство, что не в курсе.

— Согласен. У меня тоже есть. Потом сравним. Давай займёмся планом. Будем восстанавливать скелет динозавра по косвенным признакам. Что мы, собственно говоря, наблюдаем? Великий Некто наладил Эф Эфа на кастрацию бизнеса. Все слова про пакт — бред собачий. Эф Эф сколько угодно может считать, что не бред, а на самом деле затевается большая чистка. И ещё. Перед выборами из Москвы попросили ведь не только олигархов. Под благовидным предлогом… Генералов тоже услали победу на выборах ковать. Так что ещё одна чистка не за горами. Все, кого в это время не было в Москве, пойдут под нож. Все! А партком имени Папы Гриши утвердит новые кадры, они-то и будут решать сверхзадачу. Какую?

— Союз, что ли, восстанавливать?

— Не-а. Этому делу наши нынешние генералы не помеха. Они с чем-то совершенно другим несовместимы… Со Штатами, например, дружить не хотят. Так со Штатами, судя по планам касательно бизнеса, никто и не рассчитывает подружиться всерьёз.

— А бизнес зачем, как ты думаешь?

— Знаешь, что мне сейчас пришло в голову, — протянул Платон. — Забавная штука. Представь себе, что сейчас раскулачат сотню богатеньких Буратин. Со всеми необходимыми приговорками насчёт восстановления справедливости и так далее. Народ как воспримет?

— Вся страна неделю на радостях гулять будет. А то и месяц. Пока деньги не кончатся.

— Вот. Всенародное единение. Консолидация нации плюс замена нынешней армейской верхушки. Такие штуки проделываются вовсе не потому, что кому-то попала шлея под хвост, а для предстоящего решения очень серьёзной, я бы сказал — геополитической задачи. Эф Эф у нас — кто угодно, только не геополитик. Поэтому поставленные ранее вопросительные знаки я стираю вот этим ластиком. Существование Кощея можно считать доказанным. Пишем — «Кощей». Согласен?

— Мне и так понятно было, — сказал Ларри. — Не сам же Эф Эф пришёл в Кремль и в президенты попросился.

— Ладненько. Предположим, что все сегодня в одночасье и произошло: бизнесменов — на фонари, генералов — к стенке. Фигурально выражаясь… Страна политически отмобилизована, построена и ест начальство глазами. Месяц, другой… Три — от силы, сколько можно простоять по стойке «смирно» с криками «ура»? Потом все начнёт сыпаться. Значит, у сверхзадачи есть конечный срок. За три месяца, грубо говоря, она должна быть решена. Вопрос — что это за сверхзадача?

— Не чеченская война. Она уже идёт.

— Во-первых, уже идёт. Во-вторых, это нам на всю жизнь, если на чеченцев не сбросить атомную бомбу. Которая, впрочем, тоже ничего не решит. Конечно, не чеченская война. Но! Чеченская война во всей этой истории категорически необходима, очень уж своевременно началась. Холодная фаза — со взрывов домов. Горячая фаза — с похищения Ильи Игоревича. Вот, кстати! Почему ты считаешь, что Эф Эфа за болвана держат?

— Именно поэтому и считаю. Если бы за взрывами стоял Эф Эф, он бы Илью не прислал. Послал бы пешку, просто удостовериться, что мы его не разводим на ровном месте. Он про всё это — ни сном, ни духом, поэтому и послал ближнего.

— Правильно рассуждаете, товарищ. Итак. У нас установлено существование некоего Кощея. При нём имеется коварный замысел, который пока успешно реализуется. Известно также о наличии неких временных рамок. Три месяца, скажем. Определены необходимые условия для успеха замысла — отсутствие оппозиции, всенародная поддержка и чеченская война. Где мы можем вклиниться и испортить песню? У тебя среди генералов друзья есть? Нет? У меня тоже нет. Предлагаю — с генералами не мешать, пусть разбираются, кто сколько оружия продал и всё такое. А вот насчёт всенародной любви… — Платон прищурился и произнёс обволакивающе-ласковым тоном: — Насчёт всенародной любви можем поучаствовать…

В делах Ларри никогда не руководствовался эмоциями, они только мешали. Это вовсе не означало, что он их не испытывал. Вот и сейчас он почувствовал по отношению к Федору Фёдоровичу нечто вроде жалости. Все бедствия облыжно обвинённого во взрывах Аббаса просто ни в какое сравнение не могли идти с тем, каково придётся вознесённому на вершину власти человеку, если — вернее говоря, когда — информация просочится наружу. Он просто пока не понимает, иначе по-другому вёл бы себя, более аккуратно. Конечно, никому и никогда не удастся доказать, что Эф Эф отдавал приказ взрывать дома. Но зримая связь между взрывами и его стремительным вхождением во власть — несмываемое пятно и полный крах. Политический и человеческий.

— Как пойдём? — подытожил он свои размышления.

— Я напишу открытое письмо, — сказал Платон. — Сейчас посплю часок и напишу. С расчётом на то, что это письмо прочтёт именно Кощей. Да и Эф Эфу будет интересно. А потом ещё поговорим. Ты пока ничего не предпринимай.

Глава 54

Urbi еt orbi

«А умный в одиночестве гуляет кругами,

Он ценит одиночество превыше всего».

Булат Окуджава

В одной из бесед с Фёдором Фёдоровичем Старик вежливо назвал инфокаровских начальников умными и аккуратными людьми. Теперь у него появилось дополнительное подтверждение правильности такой оценки. Точно выбрано время публикации — ни избранного президента, ни его ближайшего окружения в столице нет, совершают недельную триумфальную поездку по стране, и прервать поездку по очевидным причинам никак нельзя. Но и продолжение поездки ничего хорошего не сулило.

Выстроенная предыдущим президентом информационная вертикаль монументально возвышалась только в пределах Московской кольцевой, втянув в себя центральные средства массовой информации. За пределами же Москвы существовали разрозненные региональные вертикальки, ориентированные на местных начальников. Относительно заоблачного личного рейтинга Федора Фёдоровича Старик не обманывался, прекрасно понимая, что — сегодня во всяком случае — губернаторы за вновь избранного на амбразуру не лягут.

Это значит, что на каждой встрече с провинциальными журналистами Федора Фёдоровича будет поджидать некоторое количество весьма неприятных вопросов.

— По поводу открытого письма, Федор Фёдорович. Как можете прокомментировать? И ещё. Здесь написано о неких материалах, которыми располагают спецслужбы. Что эти документы опровергают наличие чеченского следа во взрывах…

Комментировать письмо Федор Фёдорович не станет, просто пожмёт плечами и скажет, что очень и очень многие пишут письма президенту страны, одни отправляют по почте, а другие, которые могут себе позволить, — вот таким специфическим образом, и в публичную полемику с одним из граждан страны президент втягиваться считает нецелесообразным. Не следует идти на поводу у некоторых личностей, маниакально стремящихся к мировой известности и явно считающих, что для этого подходят любые средства. Да и известная репутация автора письма только подтверждает правильность такой позиции.

Что же касается каких-то материалов и документов, то Федор Фёдорович не понимает, о чём идёт речь. Спросил директора ФСБ, тот тоже не понимает. Соответствующие поручения даны, но никаких сенсаций ожидать не следует. Напротив, все собранные следствием доказательства однозначно свидетельствуют о том, что версия, озвученная Фёдором Фёдоровичем практически сразу после взрывов, является единственно правильной.

Но какой бы прочной и неуязвимой ни была оборонительная позиция, она всегда хуже наступательной, потому что переход к обороне есть утрата темпа. Предвидимая, впрочем, утрата.

Точно выверенная сила нанесённого удара тоже получила высокую оценку. Не были сожжены мосты, не прозвучало ни одного прямого обвинения, не была порвана ни одна ниточка, ведущая к возможным переговорам. Вежливое и достойное, с пальцем на спусковом крючке, приглашение к заключению мирного соглашения.

Адресный характер послания — очень и очень неплохо. Это так называемое открытое письмо можно было бы разложить по нескольким десяткам конвертов и разослать тем, кто приучен читать между строк. Именно они и поймут приблизительно, о чём речь, а плебсу вполне будет достаточно общего впечатления о плохо мотивированном наезде на власть со стороны взбесившегося олигарха.

Квалифицированная работа. Очень квалифицированная.

Серьёзные выросли мальчики. Вполне серьёзные. Жаль, что нельзя использовать. Ещё более того жаль, что пойдут в расход. Но другого выхода нет, и беспощадная логика шансов не оставляет. Единственное, может быть, имеет смысл организовать с ними короткую встречу перед неизбежным финалом. Просто так — посмотреть в глаза. Поговорить по душам. Эти — поймут.

Заметилось и то, что публикация письма произошла не в подвластных олигарху газетах, а в совершенно непричастных «Аргументах и фактах», да ещё и с пометкой «На правах рекламы». Многомиллионный тираж — раз, защита своих от неизбежного наезда — два, дополнительный реверанс в сторону оппонентов: реклама она и есть реклама — три.

Очень неплохо.

Как сказано в мультипликационном фильме: «Если бы у меня была вторая жизнь, я провела бы её тут, в Простоквашино». Показывали недавно днём. Была бы другая жизнь, да были бы другие задачи, лучше этих некого и подобрать. Однако это всё лирика и стариковские мечтания, а надо принимать решение.

Потому что — более некому.

— Вот что, голубчик, — рассеянно сказал Старик возникшему в дверях адъютанту, — соедини-ка ты меня с господином Кондратовым. Или лучше попроси его заехать сюда, если он в Москве. Быстренько только. А то мне спать пора.

Кондрат оказался в Москве, но заезжать отказался. Не смог по состоянию здоровья. Пришлось ограничиться телефонным разговором.

— Здорово, братишка, — ласково сказал Старик. — Как здоровье? Как наши с тобой дела? Извини, что оба вопроса совместились…

— Привет, Тимка, — прокаркал Кондрат, — я тут в больницу на процедуры заскочил, ты уж не серчай. Здоровье — никуда совершенно. Дела наши — нормальные. Под контролем все. Разве что… Я как раз тебе собирался позвонить… Вот эти вот… Которые там… Главные… Двое их… Понял меня?

— Понял, понял.

— Да. У моих там к ним вопросы, типа по бизнесу. Не возражаешь? Я ж ребятам запретить не могу, не по правилам получится. Если скажешь, конечно, то уважу, но мои тогда мне счёт выкатят. Как делать будем?

— Я в твои дела, Кондрат, — сказал Старик, — никак не могу вмешиваться. В дела твоих ребят — тем более. Сами разбирайтесь.

Кондрат помолчал.

— Слышь! Там вокруг всякого народу… Синие, красные… Не поможешь?

— Сами разберётесь. Сумеешь?

— Да. То есть — ни с кем? Все сами?

— Ещё вопросы есть?

— Да нет, в общем-то. Этих, которых надобно…

— Не надобно. Обсуждали уже.

— Ну все. Лады. Меня на процедуры ща повезут.

— Кондрат, — сказал Старик, — есть личное пожелание. Несущественное.

— Слушаю тебя внимательно.

— Этих, которых надобно, их, подчёркиваю, не надобно. Совсем. А вот из этих двоих… Которые главные… Понял меня?

— Да.

— Вдруг так получится, что кто-то один из них… Или оба… Короче говоря, могли бы сгодиться. Мне лично. Но это только не в помеху основному делу. И в бизнес твой я не мешаюсь, и вообще. Так, пожелание.

— Передам, — пробурчал Кондрат. — Все. Приехали за мной. Пока, Тимка.

— Пока, Кондрат. Удачи.

Глава 55

Блокгауз

«Нож и ночь — вот закон упорный,

Столб с петлёю — вот верный дар,

По зрачкам только ветер горный

Да разбойничий перегар».

Эдуард Багрицкий

Дальше события развивались так.

Кондрат, несомненно разозлённый неприличным поведением ахметовских дружков, в разговоре с Фредди несколько спутал полученные директивы. Если с тобой беседуют на птичьем языке, да ты при этом ещё находишься в больничке, то вполне можно и ошибиться. Которых надобно, тех, понимаешь, уже не надобно, а кого не надобно, тех вынь да положь… Чего надобно? Почему не надобно? О чём, вообще, речь?

Тем более что двое, которых ныне не надобно, их и раньше не шибко было надобно — вроде бы, речь только о документах шла. И тогда ещё Кондрат решил, что кукиш вам, потому что документы — так, бумажки, пустая и никчёмная вещь, а живой человек намного полезнее на случай, если обещанные деловые переговоры застопорятся. Что же касается двоих главных, относительно которых прозвучала личная просьба, то просьба эта была не особо убедительной.

— Парня с девкой, — распорядился Кондрат, — живыми и здоровыми доставишь в Кандым. А этих сук — тебе отдаю. Можешь порвать. Два дня на все. Понял?

Фредди понял. На обе операции одновременно людей всё равно не хватало, где прячут американку с азером выяснить не удалось, поэтому сперва разберёмся с Солнечной улицей. Это нетрудно, так как местность разведана, в охране по большей части лопухи, а на ноже хоть кто-то да скажет, где искать.

Первым делом надо чем-нибудь занять красных, чтобы не путались в чужую разборку. У Фредди был разработан железный план.

Любимый народный герой Федор Сухов, товарищ Сухов, вполне обоснованно жаловался на сложность Востока. Будь он занят установлением Советской власти на Кавказе, весьма вероятно, что жалоба эта была бы ещё более обоснованной.

Демократию в регионе внедрили в начале девяностых, полагая, очевидно, что демократически выраженная воля большинства будет воспринята всеми, включая и проигравшее меньшинство, цивилизованно и спокойно. Такое странное заблуждение уже неоднократно аукалось в разных уголках России, потому что большинство лениво отбрёхивалось, что оно большинство по закону и понятиям, а меньшинство вопило на всех углах, что всех купили, все нарушили и надо переголосовывать.

Но исконно русский избиратель, будучи мудрым, тихим и православным, быстро успокаивался и возвращался к привычным для него делам, предоставляя правдоискательство профессиональным горлопанам, как правило — чуждой национальности.

Кавказский же электорат, сколь бы мудрым он ни являлся, никак нельзя назвать ни православным, ни тем более тихим. Приплюсуйте к этому избыток свободного времени, вызванный невиданной безработицей. И учтите, что кавказское волеизъявление традиционно базируется на взрывоопасной смеси из национальных, религиозных и клановых предпочтений.

Здесь следует обратить внимание на следующее. Только что состоявшиеся выборы президента России никакими беспорядками не сопровождались. Потому что и Эф Эф, и Зюганов, и Явлинский, и прочие для территории никогда не были своими. Потому что никаким словам в предвыборных программах территория совершенно справедливо не доверяла, твёрдо зная, что кинут в любом случае. Потому, наконец, что изменения в центральной власти отражались только на кадровом составе кремлёвской шушеры.

Совершенно другое дело — местные выборы. Возвышение одного из кланов могло привести — а в большинстве случаев и приводило — к серьёзным последствиям. Любой новый начальник в первую очередь зачищал милицейское и прокурорское руководство, потом начинал кадровую перетряску районных и прочих судов. Вскоре любой бандит из родственного «кому надо» клана мог спокойно перемещаться по центральным улицам, поплёвывая через губу, устраивать ночью фейерверки из личного «Калашникова» и увозить для совместной помывки в бане приглянувшуюся гурию из числа побеждённых. А попытавшегося вступиться за обиженных сперва по всем правилам метелили в ближайшем отделении, а поутру везли в суд, где он получал сколько положено за злостное хулиганство, сопротивление органам правопорядка, хранение наркотиков и так далее.

Надо сказать, что теперешний местный руководитель, выбранный примерно за полгода до описываемых событий и имеющий военную биографию, не спешил с переделом. Поэтому митинг протеста, стихийно собравшийся на следующий день после его выборов и не прекращавшийся с тех пор ни на минуту, проходил вяло и без эксцессов. Впрочем, на улице Красноармейской, перед зданием республиканского избиркома, находилось постоянно человек сто. Они уныло помахивали потрёпанными лозунгами — «Нас не запугаешь!», «Почём голоса?», «Требуем честных выборов!».

Около шести вечера, когда стемнело и уже не было видно ни протестующих, ни их плакатов, на Красноармейскую со стороны центра влетели заляпанные грязью «Жигули». Из машины выскочили люди в скрывающих лицо чёрных намордниках и открыли беглый огонь из автоматов. Один палил из пистолета, и его пули слегка зацепили троих — двух женщин и мужчину. Что же касается автоматных очередей, они, как ни странно, ушли в белый свет, как в копеечку.

Отстрелявшись, странные налётчики прыгнули в машину и исчезли.

Известие о невиданном побоище на Красноармейской, где специально нанятые местной властью головорезы расстреляли мирный митинг протеста, мгновенно облетело город.

Рассказывали о двадцати погибших, в том числе детях и стариках, о невероятном числе раненых, практически каждый видел собственными глазами грузовики с окровавленными трупами, летящие к городской свалке на предельной скорости, местный историк и демократ Рома передвигался по окраинам с мегафоном и призывал к самообороне, попутно сообщая населению леденящие факты про Варфоломеевскую ночь и Сицилийскую вечерню. Одновременно прошёл достоверный слух, что вооружённые до зубов добровольцы из черкесских и ногайских посёлков уже на подступах к городу.

Поэтому неудивительно, что сторонники действующей власти тоже не на шутку встревожились. На тёмных улицах появились суматошно передвигающиеся группы вооружённых людей. Стрельба могла начаться в любую минуту и в любом месте.

И она началась — беспорядочная, бессмысленная. Оттого ещё более страшная, под зарево занимающихся пожаров в разных концах города.

Собранные по сусекам, усиленные сотрудниками ФСБ и брошенные на наведение порядка милицейские группы растворились в ночи. Сделать они всё равно ничего не могли, во всяком случае до рассвета или до появления срочно вызванных армейских подразделений.

Фредди выждал час и дал отмашку.

О начале заварушки Ларри стало известно практически сразу. Угомонившегося наконец-то и уснувшего в кресле Платона он трогать не стал, а позвонил в Совет Безопасности, Хож-Ахмету. Тот был зол и неразговорчив.

— Чёрт знает, что происходит, — рявкнул в трубку Хож-Ахмет. — Скоты какие-то пальбу на площади устроили. Что? Да нет, ранили троих — и всё. Уже домой пошли, своими ногами. Сейчас телеобращение готовим, журналисты приехали. Народ надо успокоить, иначе что угодно может начаться. У вас тихо? По моим данным нормально все. Охрану предупреди на всякий случай. Мы никого послать не сможем, здесь только президентская охрана осталась, остальных в город направили. Звони, если что…

Бросил трубку и больше на связь не выходил.

Позже пришёл бледный начальник охраны.

— Вокруг особняка какой-то народ собрался, Ларри Георгиевич, — шёпотом, чтобы не разбудить спящего в кресле Платона, доложил он. — Много. Со всех сторон окружили. Подтягиваются к забору.

— Так, — сказал Ларри. — Понятно. Вот так прямо и собрался народ, одномоментно.

— Нет, Ларри Георгиевич. Начали подходить ещё до стрельбы в городе. По двое, по трое…

— Ну и?

— Старший смены послал двоих — разобраться. Не вернулись.

— Почему мне сразу не сказал?

Начальник охраны потупился. Напоминать о пункте первом должностной инструкции «обращаться к принципалам только и единственно при возникновении очевидной и непосредственной опасности, по ерунде не беспокоить под угрозой немедленного увольнения» не имело смысла.

— Что намерен предпринять? — спросил Ларри, закуривая.

— Объявлена тревога. Заняли позиции по периметру здания. Оружие и боеприпасы розданы. Обеспечена связь.

— С милицией связались?

— Так точно. Они все в городе. Сказали, что приедут, как будет возможность.

— Они не приедут, — сообщил Ларри. — Им в городе на всю ночь дел хватит. Так что давай самостоятельно. Как это у вас говорят — «первомай»? С праздничком тебя! Пролетарской солидарности. Какие планы?

— Я как раз хотел посоветоваться, Ларри Георгиевич. У нас прожекторы стоят, развёрнуты наружу. Эти сейчас только подтягиваются, сколько — непонятно. Можно посветить, конечно. Но есть опасность, что сразу бросятся.

— Я на тебя удивляюсь, — сказал Ларри и выпустил в сторону начальника охраны облако сигаретного дыма. — Ты же военный человек. Они либо сейчас пойдут, либо через полчаса. Тебе полчаса очень нужны? Позарез? Ты ещё что-то не успел сделать, что ты за свою зарплату должен делать? Скажи, что ты ещё не успел, тогда и будем решать.

Начальник из белого стал синим и испарился.

Через минуту за окнами стало светло от прожекторов.

Платон вылетел из кресла.

— Что это?

— Все хорошо, — сказал Ларри, не отходя от занавески. — Всё замечательно. Эф Эф решил, что у него на диктатуру закона времени немного не хватает. Хочешь посмотреть? Только аккуратно.

Платон выглянул в окно и присвистнул.

— Ого! Со всех сторон так?

— Думаю, да. Посмотри, как красиво…

Нельзя сказать, чтобы снаружи было уж слишком красиво. Но зрелище впечатляло. Преодолевшие забор двойки и тройки неспешно и не скрываясь двигались к особняку. Кандымские легионеры в чёрных бушлатах и залихватски завёрнутой кирзе, будто во всемирно известной сцене из фильма «Чапаев», попыхивая сигаретками, мерным шагом приближались к жмущейся к стенам охране. Оружия в руках не наблюдалось, но понятно было, что просто так не пришли.

Преодолев половину расстояния, легионеры замерли, как по команде, и некто невидимый из-за ёлки отчётливо произнёс:

— Слышь, мужики! Тут такое дело. У нас к вам ничего нету. Нормально будете себя вести — пойдёте домой, к детям и семьям. Можем и бабок на дорогу насыпать. Только так — пушки на землю, три шага назад и лечь…

— Федя? — спросил Платон.

Ларри покачал головой.

— Нет, конечно. Он в городе сидит, ждёт. Кто-то из младших. Дай-ка твой телефончик, мне позвонить надо.

— Куда?

— «Скорую помощь» хочу вызвать, — сумрачно сказал Ларри. — Вдруг кто-нибудь из наших придурков решит из себя героя изобразить… Вот тут-то медики и сгодятся.

Он отошёл от окна и заговорил в трубку. Потом положил телефон в карман и приблизился к окну.

— Что там?

— Интересно, — произнёс Платон, не отрываясь от окна. — Наши ребятки-то… Серьёзные. Зря ты их — придурками…

Метнувшийся к дому авангард пришельцев налетел на автоматные очереди, чёрные бушлаты заметались и исчезли в ёлках, оставив на снегу две неподвижные фигуры. Один за другим стали гаснуть разбиваемые ответным огнём прожекторы.

— Один… Шесть… Восемь… — Ларри считал вспышки выстрелов. — С этой стороны восемь. Умножаем. Под тридцать получается, а то и больше. У нас двенадцать человек всего. Полчаса — максимум. Потом войдут. Если гранатами не начнут забрасывать.

Словно кто услышал — за стеной грохнуло. Полетели стекла, комната наполнилась пылью и дымом. Платона отшвырнуло к камину, вовремя успевший упасть на пол Ларри пополз по-пластунски.

— Залезай быстро внутрь, — скомандовал он. — Камин хорошо клали, из пушки не возьмёшь. Цел?

— Вроде! — проорал Платон. — Говори громче, не слышно ни фига!

— Да и так кричу, это тебя просто шарахнуло немножко! Лезь в камин и подвинься малость, а то мне снаружи не очень уютно. Хорошо, что не топили ни сегодня, ни вчера, сейчас бы мы поджарились, как барашки…

Ларри выудил из-под свитера пистолет и, косясь на Платона, стал снаряжать обойму.

— Знаешь, на кого ты похож с этой гаубицей? — спросил Платон. — На старого мафиози. Ты вообще-то стрелять умеешь?

— Не знаю, — пробурчал Ларри. — Не пробовал. А ты знаешь, на кого похож в этой печке? На чумазого черта. Вечно извозишься в чем-нибудь. Как тебе?

— Совсем обалдели, — Платон провёл ладонью по чёрному от копоти лбу. — Просто беспредел. Что бандитов натравят — никак не ожидал. Что делать-то? Нам отсюда не уйти…

Пол в некогда великолепно отделанной гостиной был завален битым стеклом и обломками штукатурки. Сорванная ударной волной люстра подмяла хумидор с драгоценными сигарами — персональное сокровище Ларри. Плазменный экран, с которым недавно сверялись полученные от Фредди результаты голосования, немного покачался на одном металлическом костыле и ухнулся вниз при очередном разрыве за окном. Посуду смело со стола, вино, вытекшее из опрокинутых бутылок, образовало рядом с камином красную лужу.

В разбитое окно влетел человек — свой, в инфокаровской форме, покатился по полу, вскочил, стал дёргать перекосившуюся при взрыве дверь. С той стороны молотили тяжёлым. Дверь слетела с петель, вбежали ещё четверо, тоже свои. Рывком, как при съёме карточной колоды, придвинули к проёму многопудовый стол. Двое залегли у двери, ещё двое скорчились у подоконника, подняв автоматы вверх. Андрей присел на корточки у камина.

— Больше никого? — спросил Ларри, окинув взглядом диспозицию.

— Трое в охотничьем домике остались, — тяжело дыша, ответил Андрей. — Отвлекают на себя. Суки, они думают, что вы там, туда все бросились. Машину вашу раскурочили, Ларри Георгиевич, канистру с бензином потащили. Сожгут ребят, мать их перемать… Жалко пацанов, второй год только работают. Лешка вообще месяц, как женился…

— А остальные?

— Нету больше никого, Ларри Георгиевич, их трое да мы. Как там? — крикнул в сторону окна.

— Держатся пока, — ответил один из охранников, осторожно выглядывая. — Сунулись сначала, да отошли. Во, во, во! Вижу их. Человек пять, неподалёку. Андрюха, шмальнуть?

— Не вздумай! — закричал Андрей. — Только по команде. Чем заняты?

— Вроде как поленницу с дровами растаскивают.

— Понятно, — сказал Андрей. — Факелы делают. Сейчас зажигать будут. Какие указания, Ларри Георгиевич? Платон Михайлович?

— Ты что предлагаешь? — это Ларри.

— Тут подпол есть. Уходите вниз.

— Сколько их?

— Да кто ж считал, Ларри Георгиевич, — Андрей закашлялся. — Со всех сторон сразу пошли, гниды каторжные. Ща поменьше, конечно, стало, мы там поработали нормально, трёх у забора, в ёлках парочка-другая валяется, потом у домика ребята ещё двоих сделали… Так, примерно человек восемь тире десять уже отдыхают.

— Все это бессмысленно, — заявил Платон и стал подниматься. — Совершенно. Ларри! Давай выходить отсюда. А вы идите в подвал! И сидите там! Вы им на фиг не нужны. Нечего тут Брестскую крепость устраивать!

— Сядь! — взревел побелевший от ярости Ларри. — Сядь обратно, я сказал! Никуда не пойдёшь, идиот! Андрей! Тащи его в подпол. Будет брыкаться — дай по голове! И чтобы я его здесь больше не видел!

Ларри не интересовало — как выполнено его приказание, знал, что выполнено, и всё. Посмотрел на часы, покряхтывая выбрался из камина, осторожно, обходя осколки стекла, направился к окну, остановился в нескольких шагах.

— Ты, слева, — сказал Ларри одному из автоматчиков, — голову убери. Заметят — отстрелят. И вообще — смотреть мешаешь.

Неправильно было считать, что все внимание нападающих сосредоточилось на охотничьем домике. Пятеро, замеченные в ельнике, явно интересовались особняком. Было видно, как переговариваются, всматриваясь в выбитые окна. Один из них поднял руки к лицу, мелькнула ярко-зелёная точка на приборе ночного видения. Похоже, он был за старшего, потому что именно к нему от плюющегося короткими автоматными очередями домика подбежала согнувшаяся фигурка. Полученная команда тут же претворилась в лихой разбойничий свист — на крышу и в окна полетели факелы. Рекордная скорость, с которой возвели охотничий домик, не помешала Ларри раздобыть идеально просушенные сосновые доски и настоять на соломенной, а не черепичной или шиферной кровле. Получилось красиво и солидно, на долгие времена, но теперь красота и солидность сыграли роковую роль.

Дом занялся мгновенно. Первым из него вывалился человек с горящей головой, стал кататься по снегу, следом выскочил ещё один, тоже в огне, успел выпустить от живота веерную очередь, прежде чем прилетевшие с трёх сторон пули разорвали ему грудь.

— Не сметь! — рявкнул Ларри, уловив движение у окна, и снова бросил взгляд на часы. — Не сметь! Только когда я скажу!

Столб пламени от горящего дома заменял ослепшие прожекторы. Кандымская гвардия медленно выходила из ночной темноты и разворачивалась к особняку. Засевший в ельнике штаб тоже двинулся вперёд.

Ларри что-то прикинул в уме, сверился с часами и скомандовал засевшим у двери:

— Давайте в коридор, к другому окну, только не очень высовывайтесь, чтобы не заметили раньше времени. И не вздумайте первыми начать палить — только после нас. Патронов хватит? Бейте длинными, нам их надо в снег положить. Андрюха, следи! Не за первым, кто идёт, а за последним. Как только последний от ёлок шагов на пять отойдёт — вали его. И вы двое тоже бейте по последним, первых пока не трогайте.

Тут произошло странное. Откуда-то сверху прогремел жестяной командный голос, заставивший замереть атакующих бандитов.

— Стоять! — проревело с неба. — Всем стоять! Бросить оружие. Поднять руки! Вы окружены. Шаг влево, шаг вправо — открываю огонь на поражение.

— Бей! — завопил Ларри.

Ещё шестеро остались на снегу, но растерявшиеся на мгновение кандымчане тут же скрылись за деревьями и дружно открыли ответный огонь. За считанные секунды стены комнаты покрылись оспинами. Один из ребят Андрея вытянулся на полу с залитым кровью лицом — пуля вошла в правый глаз и на вылете разнесла затылок. Ларри стряхнул с рукава красно-белые ошмётки. Второго охранника тоже зацепило, он сидел, смертельно бледный, привалившись к стене, и Андрей, чудом оказавшийся невредимым, пытался перетянуть ремнём его руку выше локтя. Двое, в коридоре, были в порядке — оттуда слышался автоматный треск.

— Что это, Ларри Георгиевич? — спросил Андрей не поднимая головы.

— Хрен его знает, — сумрачно ответил Ларри, оттаскивая убитого в сторону. — Я тут знакомых попросил подъехать, когда началось. Вроде они.

— На часы поэтому смотрели?

— На часы, — наставительно ответил Ларри, — я смотрел потому, что мне их подарил Руперт Мердок. Дорог не подарок, дорога забота. А когда пальба началась, мне показалось, что хрустнуло. Вот я и беспокоился. Андрюха, тебе не кажется, что потише стало?

Интенсивность пальбы не то чтобы уменьшилась, но пули в комнату больше не залетали. Похоже, кандымские стрелки нашли себе более достойного противника.

Ларри вышел в коридор.

— Как вы? — поинтересовался.

— Живы.

— Хорошо. Пройдёмте в комнату. У нас только Андрей в строю остался. Да и нечего вам тут делать, без вас разберутся.

Трудно сказать, сколько времени продолжалась перестрелка, потому что время от времени что-то жутко ухало, и видно было в окно, как рядами укладываются вывезенные из самой Москвы голубые ели, перекрывая тропинки, подминая скамейки на паучьих, каслинского литья ножках, потом горизонтально метнулись жёлто-синие огненные языки, кто-то страшно взвыл, заметался живой столб пламени, упал, покатился и исчез за поваленными деревьями. Где-то у ворот виднелись синие стробоскопические вспышки, сопровождавшиеся нескончаемой пулемётной очередью, трассирующие пули проходили веером на метровой высоте — пылающий охотничий домик, подрезанный под окнами, мгновенно сложился и рухнул, выбросив в чёрное небо огромный сноп искр.

Пулемёт захлебнулся. Минутную паузу прервали застрекотавшие в нескольких местах автоматы. Потом начали рваться гранаты. Последние три взрыва оказались особенно мощными — стены особняка затряслись, и даже труп наполовину обезглавленного охранника подскочил на полу и плюхнулся в лужу крови с отчётливо прозвучавшим в наступившей тишине шлепком.

— Андрюха, — сказал Ларри, — я все забываю у тебя спросить… Ты в порядке?

— Нормально, Ларри Георгиевич, — ответил Андрей. — Царапина…

— Встань здесь. И остальные пусть подойдут.

Трое уцелевших встали рядом с раненым. Ларри рылся в карманах.

— Как зовут? — спросил он первого, кивнул, услышав ответ, и протянул ему бумажник. — Там немножко денег, но это не главное. Видишь — какой старый? Кошелёк мне достался от отца. Очень дорогая для меня вещь. Я хочу, чтобы ты её взял на память. Спасибо. Ты? Вот возьми эту ручку, я купил её для одного своего друга, но он погиб, и я не успел подарить. Хочу, чтобы она была у тебя. На память о сегодняшнем дне.

Присел на корточки перед раненым.

— У тебя семья есть? — спросил озабоченно. — Жена есть? Дети? Ты, наверное, умрёшь скоро. Хочу, чтобы ты знал — твоя жена теперь для меня будет, как сестра, твои дети будут мои дети. Я к твоим родителям приеду, расскажу про тебя. Слышишь? Я тебе больше ничем помочь не могу. Я с тобой, как с братом говорю. У меня братьев никогда не было. Ты мне теперь — брат.

Выпрямился, посмотрел на Андрея и протянул ему пистолет, который всё это время не выпускал из рук.

— Этот пистолет, — сказал Ларри, — это не простой пистолет. Мне его подарили одни люди. Они по специальному заказу сделали такой же пистолет, с которым когда-то Камо брал Тифлисский банк. Этот пистолет современный, но выглядит так же, как тот. Возьми. Ты хороший солдат. И пойди — приведи из погреба Платона Михайловича, а то он там беспокоится, думает, что нас всех поубивали.

Когда Андрей исчез, из бурелома, образовавшегося на месте судорожно возведённого за одну ночь парка из ангарских сосен и кремлёвских голубых елей, появился человек — чёрный от крови и копоти, в обгоревшем и превратившемся в лохмотья комбинезоне, с ручным пулемётом наперевес и трубой огнемёта за спиной. Человек шёл к дому, приволакивая левую ногу, перед окном споткнулся и осел в чёрный снег.

— Ты — старший? — спросил Ларри, пытаясь припомнить имена приведённых Шамилем людей.

— Нет, — прохрипел человек. — Я — Максим. Я был главным. А старшим был Владимир Петрович.

Глава 56

«Вчера»

«И стояла над ними с душой захолонувшей

Революция, матерью нашей скорбя,

Что таких прокормила — с любовью — гадёнышей,

Отрывая последний кусок от себя…»

Борис Корнилов

«…смердящий труп нынешней российской власти, с раздувшимся багрово-синим брюхом, на котором перечёркнутой пиявкой красуется сатанинская эмблема доллара, труп, сплошь покрытый омерзительной зелёной слизью — демократической блевотиной Чубайсов и Гайдаров, отплясывающих бесовский танец рядом с дорогой их сердцу покойницей и отрыгивающих заморскими винами, выставлен на всеобщее обозрение — в поруганном и обесчещенном Кремле, рядом с православными храмами, где с самого пришествия Иуды Пятнистого творился невиданный шабаш с псовьими боями за вырванный с кровью кусок народного достояния и где присягнувшие Ельцину, сладострастно повизгивая, в знак верности клятве целовали приведённую с вокзальной площади косоглазую шлюху в низ живота.

Грязный и циничный фарс с якобы всенародными выборами очередного олигархического пахана, щедро оплаченный украденными у обманутого народа деньгами, под завывание губных гармошек, изготовленных из омытых слезами матерей и жён обломков подводного ракетоносца, под барабанную дробь на миллионе пластмассовых ночных горшков, произведённых на заводах Лучшей Жены Лучшего Градоначальника Всех Времён, с непременным массовым обнюхиванием тараканьих усов Кинорежиссёра, пахнущих марихуаной и конским навозом, — завершился.

Гнилостный сонм оседлавшей некогда великую страну нечисти напялил очередную личину и укрылся за ней, утробно пыхтя от обжорства, похоти и смертельной ненависти друг к другу. Не все ещё украдено и поделено, но уже раздуваются от зависти пупырчатые жабьи бока, и перепончатые трёхпалые лапы рвут из-под многопудовых соседских задов надёжно укрытую от посторонних взглядов добычу. Эта зловонная яма, освещённая обманными огоньками населённых толстосумами и педерастами казино и стрип-баров, именуется ныне российской столицей. Сюда, к лопающимся болотным пузырям и гниющим папоротникам, под защиту толстомордых фельдфебелей, присвоивших себе право говорить от лица армии Жукова, Кутузова и Дмитрия Донского, сбегаются оборотни и вурдалаки, щёлкая чёрными волчьими зубами и уворачиваясь от осиновых колов.

Но не все успеют добежать, потому что уже поднимается великая страна, расправляет плечи уставший терпеть народ, и тени распятых на обгоревших развалинах расстрелянного русского парламента первыми начинают решающую битву с Идолищем Поганым.

Ни миллиарды украденных и отмытых в «Бэнк оф НьюЙорк» долларов, ни поспешно возведённые крепостные стены с колючей проволокой, пулемётными гнёздами и заминированными подходами, ни людоедская гвардия из кандымских убийц и насильников с неотмытыми от крови невинных жертв когтистыми лапами, этих приученных к человечине выродков, купленных оптом за тридцать сребреников и вставших на защиту напудренных кровопийц из «Инфокара», — ничто не спасёт, потому что силам тьмы не выстоять против героических теней в золотых мученических венцах.

Четверо их было, четверо всего лишь. Четыре русских офицера, четыре разведчика, спаянные фронтовой дружбой, прошедшие все горячие точки, служившие Отчизне в Анголе и в Индии, в Афганистане и в Чечне, с первого и до последнего дня героической октябрьской осады защищавшие Белый Дом, раздавленные гусеницами окаянных грачевских танков, похороненные и оплаканные.

Запомним их имена — Максим, Юрий, Евгений и Владимир.

Из подземелий и катакомбных ям, из-под толщи лжи и наветов поднялись они, осенённые славой забытых, но великих предков, и вышли расчищать Русскую Землю от нанесённой злыми ветрами саранчи.

Так они и остались лежать, рядом с уродливым дворцом, почерневшим от нечеловеческой злобы своих обитателей, окружённые десятками вражеских трупов. В эту лихую годину, когда силы зла в очередной раз затевают свой бесовский шабаш на народных костях, они встали рядом — спина к спине, плечо к плечу, — и до последней пули, до последней капли русской крови крушили оплот нелюдей, защищаемый нелюдями.

Может ли быть смерть более простой и более великой…»

— Вот даёт, — сказал Платон. — Хоть и всё наврал, но красиво. С настоящей, я бы сказал, пролетарской яростью. Оказывается, эти кандымские твари нас с тобой защищали от шамилевских ребят.

— Дочитываю, — ответил Ларри. — Мне больше всего конец нравится. Там где проклятые олигархи — это мы с тобой — бесследно сгорают в лучах восходящего солнца. Будем считать это рабочей гипотезой.

Глава 57

Выход в красном свете

«И Томлинсон взглянул вперёд и увидал в ночи

Звезды, замученной в Аду, кровавые лучи.

И Томлинсон взглянул назад и увидал сквозь бред

Звезды, замученной в Аду, молочно-белый свет».

Редьярд Киплинг

Нутром Аббас чувствовал, что жизнь закончена. И все в нём протестовало против гадостного ощущения, пришедшего впервые.

Да, в Карабахе тоже стреляли и резали. Но там — своя земля, рядом — свои, близкие люди. И несмотря на взрывы и пожары, тогда ему было не так жутко, как сейчас.

Потом удалось бежать, переправиться в Москву. Он жил на птичьих правах и был несчастен от того, что нарушился привычный уклад жизни, что не к кому обратиться, что на улице бросают косые взгляды и могут избить — за смуглую кожу, небритость, акцент, за взгляд в сторону красивой девушки.

Тогда выручил Мамед, взял на работу, помог с документами, посодействовал в организации собственного бизнеса и даже одолжил денег на приличную двухкомнатную квартиру.

Там он и жил все эти годы, расплачиваясь с долгами и обзаводясь хозяйством. Имелась у него широкая кровать, на которой перебывали разные женщины из рыночных торговых точек, на стене весели вывезенные с Кавказа фотографии родных, в зале, на пёстром пушистом ковре стоял тёмного дерева стол, накрытый клеёнкой, а сверху — красной вышитой скатертью, телевизор у окна под кружевной накидкой и ещё один телевизор в спальне, видеодвойка, можно было смотреть американские фильмы со стрельбой, погонями, зубодробительными потасовками и траханьем во весь экран. Компьютер тоже был, но им Аббас практически не пользовался, разве только чтобы побродить по закоулкам мировой паутины — да и там ничего интересного не обнаруживалось: лучше вставить в видеомагнитофон новую кассету, чем рассматривать неподвижные и немые гинекологические картинки. Из книг у него был только Коран.

Но вскоре после того, как ночной звонок Мамеда круто изменил его жизнь, Аббас решил завести библиотеку. Вызвал человека, дал денег и сказал:

— Библиотеку сделай, чтобы было всё, что люди читают. Понял?

Тогда у него и появился книжный шкаф с позолоченными уголками на дверцах, отсвечивающими синевой стёклами, «Анжеликой» и многотомными похождениями Бешеного, Гарднером и Чейзом. Читать не читал — не доходили руки, но получилось солидно.

На Аббаса с уважением поглядывали соседи по подъезду, узнавшие из газет и телевизора о его фантастическом взлёте. Ему понравилось отвечать кивком на заискивающие приветствия соседей по двору. С ним заговаривали, стараясь запомниться, уже начали обращаться с просьбами — тяжело больна дочка, нужны деньги на больницу, есть интересное предложение типа по бизнесу и так далее. Пару раз спросили, не собирается ли прикупить квартирку рядом или сверху. А когда Аббас сказал, что не собирается, все дружно решили, что богатый сосед намерен съехать — не может же он вечно проживать в халупе.

А съезжать-то Аббас и не намеревался: он набегался и хотел покоя.

Потом пришёл человек с сонными глазами, и Аббаса, будто щепку, завертел крутой водоворот. Снова пришлось бежать — сперва на квартиру к американской журналистке, потом, вместе с ней, на Кавказ, в город, из города — в полуразрушенный клуб в ауле, где скотину держать не стали бы, постеснялись, а он не одну неделю просидел в темноте, и оттуда пришлось уходить, оставив за спиной трупы трёх русских солдат, уходить в горы, где со всех сторон враги, а самый опасный, тот, что зарезал русских, шёл рядом и не вынимал руку из кармана.

Опять вернулись в город, там грязная конура, с продранным линолеумом, отбитым кафелем и ржавой раковиной, без горячей воды и с одной продавленной кроватью, на которой спала журналистка, а он, Аббас, валялся, как пёс, на драном матрасе, на полу, в прихожей, где дуло из-под двери. От посторонних шорохов пропадал сон, и начинало бешено колотиться сердце.

Но даже когда дом затихал на ночь, Аббас засыпал не сразу. Осторожно подползал к ведущей в комнату двери и прислушивался к дыханию девушки. О том, чтобы войти, он не смел и думать — в любой момент мог бесшумно возникнуть повар-убийца. Предупреждение было первым и последним.

— Если ты, баран вонючий, — безразлично произнёс Шамиль, открывая и закрывая нож, — хоть раз к ней подойдёшь, ты у меня собственные кишки жрать будешь. Клянусь.

Это подействовало, хотя Аббас так и не смог вытравить из памяти, как полетели пуговички с рубашки в клетку, как она слабо вскрикнула и замолчала, будто захлебнувшись собственным голосом, и как под его рукой заходила покрывшаяся капельками влаги грудь. И каждый раз, когда возникала перед глазами совсем непохожая на интернетовские картинки наполовину укрытая белой пеной фигурка в ванне, суетливо и безнадёжно пытающаяся спрятаться от его взгляда, Аббас снова и снова задерживал дыхание. Слушал.

Так ведь тоже может быть, что она сама захочет. Вполне может быть. Надо только не пугать её, как там, в ауле. А когда она сама захочет, можно будет сказать повару — пошёл вон, от вонючего барана слышу, это моя женщина, она сама ко мне пришла и хочет быть со мной.

Эти мысли и спасали его от накатывавших волн страха и тоски по разрушенной жизни, по московскому дому, который он теперь никогда не увидит, по телевизору и шкафу с непрочитанными книгами, по соседям, которых знал только в лицо, но которых ему теперь не хватало, по «Мерседесу» с водителем и по ресторанам, где его начали признавать.

Ожидание прихода девушки закончилось сразу, как только появились четверо, которых привёл Шамиль. Было видно, что они знают друг друга много лет. Впервые Аббас заметил у толстого повара нечто вроде военной выправки.

— Поручено проводить твою красавицу до поворота. — сказал один из пришедших. — Сам скажи, а то она нас может напугаться.

— Надолго? — спросил Шамиль.

Пришедшие дружно пожали плечами.

— Так вроде на сутки. До особых распоряжений, вроде. Наше дело — проводить.

Сутки. Красавицу. До особых распоряжений. Аббас подскочил на матрасе, сел на пятки и обхватил себя руками за грудь так, чтобы не было видно дрожащих ладоней. Сейчас её уведут, и эти сутки она проведёт с мужчиной. В этом нет сомнений, потому что запомнился медленный, уверенный в исходе взгляд чернявого, там, при первой встрече в особняке. Он неторопливо разденет её, тяжело дышащую от вожделения, и затем будет долго, целые сутки, извлекать из женщины то жалобные, то торжествующие всхлипы восторга, рыжие волосы её слипнутся от любовного пота, бессильно, после очередной судороги, упадут руки, которыми она закрывалась от Аббаса в московской ванне, гонимый жаром страсти вихрь закрутится вокруг догорающих свечей, тела переплетутся вновь…

Дженни показалась в двери, впервые за всё время их знакомства не в джинсах, а в юбке, прятала глаза, и Аббас понял, что она знает, зачем и куда едет.

— Би-лядь, — выговорил он тихо и ненавидяще, — би-лядь рублёвая.

Дженни услышала, потому что дёрнулась на пороге и тут же исчезла, прикрывая шарфом лицо. Последний из четверых обернулся, укоризненно покачал головой и с лязгом повернул в замке ключ.

Поворот ключа и поставил точку. Сперва отняли все. Потом отняли женщину. Жизнь кончилась.

Через несколько часов вернулись вместе с Шамилем, притащили длинные картонные коробки. В маленькой комнате сразу стало тесно.

— Тебя как зовут? — спросил длинный, со шрамом на щеке. — Меня — Юра. Давай-ка, брат, мы с тобой махнемся. Я сегодня в коридоре посплю, а ты уж здесь, в апартаментах. Заходи, поможешь разбираться. У нас, советских людей, правило простое — кто не работает, тот не ест.

До часу ночи распаковывали и чистили оружие. Ручные пулемёты и гранатомёт Аббас узнал сразу, по Карабаху запомнились, про широкоствольную трубу коротко буркнули — «зажигалка», и он понял, что огнемёт. Ещё в коробках обнаружилось с десяток пистолетов, брезентовые ленты с длинными, в ладонь, гильзами от неведомого стрелкового оружия, два деревянных ящика со снайперскими винтовками. Гранаты на длинных ручках — россыпью. Кожаный поясок с торчащими рукоятями ножей передали Шамилю.

— Спасибо, мужики, что не забыли, — растроганно сказал Шамиль. — А то я как без рук… Подсобным материалом приходится обходиться. Сейчас такой ужин сделаю — пальчики оближете, язык проглотите.

Потом двое — Женя и Владимир Петрович — ушли спать в припаркованную под окнами «Газель», Юра, как и обещал, лёг на матрас в коридоре, а Шамиль и главный — Максим — остались с Аббасом в комнате, расставив по углам батарею из мобильных телефонов.

Время пошло.

Заваруха в городе случилась примерно на пятый день. Сперва со стороны Красноармейской послышались хлопки выстрелов, потом ещё в нескольких местах, сразу же завыли милицейские сирены, и видно было, как по Весёлой пролетели машины ОМОНа. Практически тут же засвиристел чёрный сундук с антенной, пристроенный для надёжности связи на подоконник.

— Да, — сказал Максим, натягивая белую куртку с чёрными разводами, — да. Понял. Понял. Пять минут на сборы, пять на дорогу. Десять минут на развёртывание. Всего двадцать. Через двадцать минут будем готовы. Есть. Капитан! — это Жене. — Беги в машину. Снаряжайтесь. Через пять минут отбываем. Шамиль, ты здесь останешься. На хозяйстве.

Через час появился охранник Андрей, цыкнул на Аббаса, загнав его обратно в комнату, и вызвал в коридор Шамиля. Говорили недолго, потом хлопнула входная дверь, и Шамиль вошёл в комнату. Он необычно сгорбился, подошёл к окну и встал там, вглядываясь в темноту. Повернулся, и Аббас с удивлением заметил, что у повара-убийцы мокрые глаза.

Волоча ноги, Шамиль прошёл на кухню, гремел посудой, потом вернулся с подносом, накрытым нечистым полотенцем с нарисованными пирогами и самоваром, поставил поднос на стол. Разлил водку по стаканам, подвинул на середину блюдце с хлебом и грубо порубленной колбасой, сделал приглашающий жест.

— Подойди, — сказал Шамиль. — Водку возьми. Чокаться не будем.

— Кто-то умер? — сочувственно спросил Аббас.

Шамиль ненавидяще посмотрел на него.

— Не твоё дело, сука. Ты никого из них не знал. Пей и вали в коридор. Отдохни. У тебя сегодня длинный день будет.

Сквозь неприкрытую дверь Аббас видел, как повар сидит за столом, рядом с пустой бутылкой, обхватив голову руками. Вокруг нетронутых ломтей колбасы крутилась стайка ленивых зимних мух. Из комнаты доносился непонятный звук — не то заунывное пение, не то скулёж, похожий на собачий. Под этот звук Аббас и уснул. Очнулся, когда Андрей и с ним ещё двое, в чёрной форме, привезли Дженни.

— Кончай ночевать, — скомандовал Андрей. — Времени нет. Заходи в апартаменты, инструктаж начинается.

О ночных событиях ни слова сказано не было, но и так ясно, что произошло нечто из ряда вон. В результате поступил приказ — Дженни и Аббаса немедленно вывозить из города. Сперва в другой российский город, в какой — знать не положено. Оттуда — дальше по маршруту. Маршрут не обсуждается.

— Даже Шамиль не знает, — мрачно объяснил Андрей. — Только я. На всякий пожарный. Если кого возьмут, то чтоб не раскололи. Такое дело. На всех федеральных трассах, на вокзале и в аэропорту — ждут. Ориентировки розданы. Фээсбэшники, армейская разведка и ещё кое-кто. Так просто не проскочить. Конкретно ищут мужчину и женщину. Поэтому действовать будем так. Сейчас все переодеваемся. Инфокаровскую форму меняем на нормальные пиджаки. Ты! Юбку положи в сумку, я возьму, а сама надень вот треники, ботинки чёрные и волосы под ушанку прибери. Ты можешь остаться как есть, нормально выглядишь. И вопросов не задавать.

Под окном ждала машина с милицейскими мигалками. Аббаса и Дженни запихнули на заднее сиденье, рядом сел один из пришедших с Андреем, второй — за руль. Андрей пристроился рядом с водителем.

— Если остановят, — предупредил он, — ни на какие вопросы не отвечать. Язык проглотили. Говорить буду только я. Гони в аэропорт. И сирену включи.

По дороге Аббас, сперва скрытно, а потом уже не таясь, разглядывал Дженни. Она сидела, запрокинув голову и закрыв глаза. Находящихся в машине людей игнорировала. Время от времени Дженни слабо всхлипывала, и тогда Аббасу хотелось взять её за руку, но он не осмеливался.

Тормознули по дороге только раз — на самом выезде из города. Четверо в камуфляже и с автоматами вышли на дорогу, впереди — человек в белом полушубке и ушанке, повелительно махнул рукой в сторону обочины. Когда остановились, сзади возникли ещё трое — тоже с оружием.

Андрей кашлянул, грозно покосившись в сторону заднего сиденья, выбрался из машины. Сквозь приоткрытое окно доносились обрывки разговора.

— Ты че, в натуре, капитан, я ж тебе говорю… Да есть у меня все… Ну позвони, позвони, я тебе ща номерок скажу… И не хрена тут… У вас своя работа, у нас — своя…

Когда тронулись, водитель что-то тихо спросил.

Андрей расхохотался и, перегнувшись назад, сказал:

— Слышь, Генка! Он мне говорит, придурок этот, не добросишь, говорит, сержанта до аэропорта.

— А ты что?

— Пусть говорю, оружие мне сдаст под расписку, тогда доброшу. А то не положено. Тут они, конечно, подкисли малость.

— А документы смотрели?

— Да они лопухи. Постановление посмотрели, а про поручение… На это самое… Забыли. Идиоты. Развалили, ебтыть, страну вконец! ФСБ называется… Давай гони, короче. А то к рейсу опоздаем.

Перед зданием аэропорта машина резко ушла влево и затормозила перед вывеской «Линейное отделение милиции». Андрей вышел из машины и исчез за дверью.

— Здорово, служивые, — поприветствовал он троих находившихся в отделении милиционеров. — Товарищ начальник Толубеев у себя?

— Он-то у себя, — ответили дружно. — А ты кто будешь?

— Военная тайна, — важно сказал Андрей. — Большой секрет для маленькой компании. Скажите, мужики, Петру Сергеичу, что лейтенант Шаповалов по шифровке с двумя конвоируемыми прибыл.

Начальник Пётр Сергеевич Толубеев старательно и долго пытался разобраться в бумагах Андрея. От этого занятия его отвлекали частые телефонные звонки, отвечая на которые он терял нить разговора.

— Это у тебя чего?… Толубеев! Так точно! Слушаюсь. Сейчас, немедленно. Есть… Так… Это что у тебя? Ага… Толубеев! Масечка, перезвоню через пять минут, Масечка, сейчас никак не могу. Так… Значит, это что? Понятно. Поручение на конвоирование давай сюда. Так… Толубеев! Масечка, я же сказал. Сейчас перезвоню… Ты вот что, — он поднял замученные глаза на Андрея, — ты пойди и покажи все это моему заму, он распорядится. Там нормально у тебя все, не бунтуют?

— Да нет, — сказал Андрей. — Они у меня тихие. Порядок знают.

— Ну и ладно. Иди к заму. Только знаешь что? Шифровки-то про вас не было.

— Пётр Сергеич, — проникновенно сказал Андрей. — Пётр Сергеич! Вот как меня уже достал этот бардак! Мало того, что два часа пёрлись сюда, тормозили на каждом километре, так ещё эти суки и шифровку не дали. С ума посходили все после ночной стрельбы. Можешь, конечно, нас по большому кругу пустить, только я тебя прошу, как своего — у меня отпуск с завтрашнего дня. С такой классной тёлкой сговорился насчёт пансионата… Ну не тяни, на хера тебе-то этот бюрократизм? Меня с конвоирами — в гостиницу, зэков моих — в обезьянник… Ну и так далее. Тебе охота хренью заниматься? Посади нас в самолёт — и привет родителям. А за понимание — вот тебе сувенир…

Пётр Сергееевич посмотрел на свет бутылку виски.

— Ишь ты. Ну ладно. Значит так. Приказ о списке караула есть? Командировочные удостоверения? Покажешь заму — и катись. Оружие и спецсредства экипажу сдашь. Понял?

— Так не в первый же раз, — ответил Андрей. — Спасибо, Сергеич. Будешь у нас в Адлере, звякни. Я вот тебе тут телефончик пишу.

Машина с мигалками подошла к трапу, когда аэропортовский автобус ещё только загружался пассажирами. Андрей быстро объяснял правила поведения.

— Значит так. Мы двое — конвой. Вы — конвоируемые преступники. Сейчас пройдём в хвост самолёта. Лететь час, поэтому по правилам вы должны быть в наручниках и руки сзади. Сядете и будете тихо сидеть. А перед посадкой я вас отстегну. И чтоб ни слова. Понятно?

Минут за двадцать до окончания полёта Андрей толкнул плечом Аббаса.

— Нагнись-ка вперёд, я с тебя сниму железяки. И пошли быстро в сортир, переодеваться будешь.

Выходя из туалета, Аббас в чёрном костюме с галстуком, свежевыбритый и благоухающий иностранным одеколоном, столкнулся в проходе с преобразившейся Дженни. Её тоже переодели, но на загнанное выражение лица это не повлияло.

— Впереди, — тихо сказал Андрей, — есть свободные места. Идите и садитесь рядышком. Из самолёта вам надо выйти первыми. На поле будет стоять микроавтобус, из депутатского зала. Рядом с ним увидите нашего человека, он с гвоздиками будет. Садитесь — и с Богом. Встретимся потом.

Несмотря на то, что Пётр Сергеевич в аэропорту отправления был донельзя замучен текучкой, неразберихой и капризной Масечкой, шифровку о конвоировании в Адлер двух опасных подозреваемых он всё же дал. Милицейская «Волга», подкатившаяся к самолёту, когда высадка пассажиров уже шла полным ходом, проторчала впустую с полчаса. Потом сержант из местного отделения, утратив терпение, взбежал по трапу.

— Здорово, Жанка, — сказал он, увидев знакомую стюардессу. — Снова в строю? Ты ж, вроде, рожала у нас?

— Да нет, — ответила стюардесса Жанна, заполняя бухгалтерские бумажки. — Не сложилось. Тебе к Левону Ашотовичу? Он у себя.

— Где? — коротко спросил сержант командира экипажа, окидывая строгим взглядом пустой салон.

— Что где? — спросил лётчик. — Ты про что, дорогой товарищ?

— Где эти хреновы преступники? — объяснил сержант. — И конвой?

— Так нету, — пожал плечами Левон Ашотович. — Как приземлились, старший оружие забрал — и с концами. Больше я их не видел. А что?

Глава 58

Микки Маус и другие

«В политике важно не кто первым сказал, а кого первым услышали».

Борис Березовский

Дни и ночи в Нью-Йорке были заполнены под завязку. Первые сутки провели в гостинице, потом съехали в дом на Парк-авеню, купленный четыре года назад, когда только начиналась война со спецслужбами. Привезли трёх русскоязычных адвокатов, через них наняли охранников — высоченных парней с обветренными лицами. Еду привозили из японского ресторана, в запечатанных коробках и тоже под охраной. Из дома без крайней нужды старались не выходить.

Что хорошо для «Дженерал Моторс», то хорошо для Америки — известная фраза. Ларри вёл серьёзные переговоры сразу с двумя вице-президентами компании. Схема была отработана ещё в самолёте: никогда прежде «Инфокар» так не нуждался в надёжном прикрытии. Конечно, о продаже империи речь не шла, такие вопросы за день не решаются. Но в преддверии неминуемых неприятностей крыша в лице «Джи Эм» была идеальным выходом из положения.

Речь шла о том, что люксембургский банк, контролируемый инфокаровским партнёром Ронни Штойером, выдаст корпорации связанный кредит в четыреста двадцать миллионов. На первых порах в качестве обеспечения будут использованы акции нескольких дилерских фирм, напрямую принадлежащих «Джи Эм». Кредитные деньги немедленно переведут швейцарской фирме «Тристар», которой владели Ронни, Платон и Ларри, после чего обеспечение заменится — акции джиэмовских дилеров вернутся обратно, а вместо них в банк лягут теперь уже находящиеся во владении «Джи Эм» акции «Инфокара».

После завершения операции по всем документам «Джи Эм» будет числиться владельцем восьмидесяти шести процентов «Инфокара», хотя по сути структура собственности никак не изменится — раньше эти акции принадлежали «Тристару», а теперь ими будет управлять дочерний банк того же «Тристара».

Когда же ситуация изменится к лучшему, а в этом Платон и Ларри ни на секунду не сомневались, в люксембургском банке появится уже заготовленное письмо «Джи Эм», предлагающее забрать к чёртовой матери залог в собственность. Хоть и жалко расставаться с таким ценным активом, как «Инфокар», но сейчас деньги нужнее. Тем более, что в кредитном договоре такая возможность предусмотрена.

Американцы, в общем-то, не упирались. Им понадобилось некоторое время, чтобы вникнуть в суть комбинации, потому что привычная для ушлых инфокаровцев «мельничная» схема неизощренным западным интеллектом воспринималась не сразу.

Наблюдалось, впрочем, некоторое беспокойство, потому что попадание приличной денежной суммы из Люксембурга в Швейцарию через Штаты вполне могло рассматриваться, как отмывание денег русской мафии. Чтобы успокоить партнёров, пришлось привлечь аудиторскую фирму, и теперь между домом на Паркавеню и бернским офисом Штойера шёл непрерывный обмен факсами.

А ещё Платон прокатился в Нью-Джерси, где встретился с мистером Роджером Маккоем, отцом Дженни.

Мистер Маккой испытал одновременно и облегчение, и тревогу. Облегчение — потому что наконец, после длительного ожидания, получил известия про дочь и даже смог поговорить с ней по мобильному телефону Платона. Убедился, что дочь жива и здорова, хотя ей и пришлось перенести серьёзные испытания, о которых она подробно рассказывать не стала. Тревога же возникла потому, что такого количества телохранителей мирному инженеру никогда не доводилось видеть, разве в кино про дона Корлеоне. В результате он пришёл к твёрдому выводу, что Дженни спуталась с бандитами.

В принципе, журналистская профессия предполагает широкий круг знакомств в самых разных слоях общества, и раз уж девочка решила работать в России, то появление возле неё русского гангстера удивлять не должно. Тем более, что там каждый второй — если не гангстер, то из КГБ, и ещё неизвестно, что хуже.

Однако хуже оказалось совсем другое.

Закончив первую часть разговора, Платон надолго замолчал. Встал, прошёлся по комнате, задержался у камина, на котором стояли семейные фотографии, оглянулся на мистера Маккоя.

— May I?[3]

Не дождавшись ответа, взял с полки университетскую фотографию Дженни в серебряной рамке, покрутил в руках, снова сел в кресло.

— There is one more thing, Mr. MacCoy, — сказал Платон. — Jenny did not want me to discuss it now, she wanted to be the first to talk to you about it… Anyway… Since I am already here… We are going to get married[4].

— Excuse me?[5] — переспросил мистер Маккой, которому показалось, что он ослышался.

— As soon as I deal with certain problems here, — продолжил Платон, — she will be back. The idea is that we spend some time in the States after the marriage… two or three months. After that we will go back to Russia. Of course we will travel a lot… What do you think about it?[6]

Мистер Маккой сглотнул слюну.

— I am so sorry… I am afraid that I did not really catch your name…[7]

— Plato. Just Plato[8].

— Yes, yes, sorry about that. Of course. Mr Plato. Is that a Russian name?[9]

— I think so, — ответил Платон, с интересом наблюдавший за реакцией будущего тестя. — Borrowed from the Greeks[10].

— But you are not Greek?[11]

— No. I am not Greek. Certainly not. Why? Do you have anything, against the Greeks, Mr MacCoy?[12]

Мистер Маккой против греков ничего не имел. Равно как и против китайцев и малайцев. Просто ему было страшно и он не понимал, что делать дальше.

— What do you do for living, Mr. Plato?[13] — задал он вопрос, показавшийся ему вполне уместным, и тут же об этом пожалел.

Теперь в тупике оказался Платон. Читать будущему тестю лекцию о зарождении и расцвете российского капитализма казалось излишним.

— Selling cars, — нашёлся он. — My company sells cars[14].

«That's it! — мистер Маккой нашёл окончательное подтверждение самым худшим своим ожиданиям. — That's it. Mafia. Russian mafia»[15].

— What did you say?[16] — спросил Платон.

— Nothing! — мистер Маккой побелел. — Nothing![17]

Когда за опасным гостем закрылась дверь, мистер Маккой потянулся к бутылке и заметил, что рука слегка дрожит.

— Как прошло? — спросил Ларри, когда Платон вернулся.

— Отлично, — ответил Платон. — Просто классно. Он, знаешь, так разволновался. Непросто, понимаешь! Непросто отдавать любимую дочку в чужие руки. Спросил, какой у меня бизнес.

— А ты?…

— Сказал, что машины продаём. Он обрадовался, по-моему. А то они тут все считают, что русские — сплошь бандиты и спекулянты. И ещё смешно — он почему-то решил, что я грек. Я разве похож на грека?

— Ты похож на идиота, — сказал Ларри, оглядев Платона с ног до головы. — Нашёл время… Жених! Совсем башку потерял.

— Совсем, — признался Платон. — Она — потрясающая!

Ларри молчал, поглядывая на Платона исподлобья. Спрашивать ещё раз, что друг нашёл в рыжей лахудре, Ларри не считал уместным. Кроме того — было видно, что Платона распирает от желания поговорить на эту тему. Он пытался рассказывать что-то ещё в самолёте, пока летели в Штаты, но тогда Ларри уснул.

— Странная вещь, — вдруг посерьёзнев, сказал Платон. — Совсем ведь случайно всё вышло. Я тогда чуть не развернул машину, сразу понял, что ты совершенно прав. И тут такая штука получилась… Знаешь, когда мы Витьку хоронили, мне вдруг пришла одна мысль… Как же ему страшно было, когда он с балкона летел… И перед этим, когда решился… И вот я вроде как пытаюсь это понять, а не получается… И про других тоже… Чуть с ума не сошёл… Я тогда, в «Инфокаре», портретами обложился, всё смотрел, пытался представить, что они все чувствовали — и Серёжка, и Марик. Мне в конце мерещиться начало — что вот оно, это понимание, рядом, и как только пойму до точки, сам сигану откуда-нибудь. Жуткое состояние. Потом отпустило немного. А когда мы с ней ехали, у неё началась истерика. Вот я, через неё, вдруг и понял все. И про неё, и про ребят. И про нас с тобой. Вообще про жизнь много чего понял. Не до конца, правда.

— И что ты понял? — спросил Ларри, закуривая.

— Сейчас неважно, — ответил Платон, потирая лоб. — Это разговор не для сегодняшнего дня. Я пока только в одном железно уверен. Пока я с ней, у меня есть особый шанс, такой специальный, который, может, раз в жизни и выпадает. Мостик, по которому можно пройти. Понимаешь?

— Нет. А ты сам понимаешь?

— И я не понимаю. Чувствую. Мы с ней вышли ночью пройтись, там, в горах. Полянка, представляешь, сосны кругом, луна невероятная. Стоим. И приходит к нам белка. Рыжая, хвост трубой. Я, кстати, только там заметил — на что похож беличий хвост. Знаешь на что? На одуванчик. Честное слово. Ну вот. Белка рядом, на задние лапки встала и смотрит на нас. Мы — на неё. Тут она и говорит…

— Белка?

— Дженни. Говорит — давай уйдём потихоньку, а то она думает, что мы — дерево, и может на нас запрыгнуть.

— Интересно, — кивнул Ларри. — Все?

— Ты не понимаешь. Мы — нас двое. Дерево — оно одно. Одно, понимаешь? Она сказала, что мы — не двое, мы — одно. Так просто, как само собой… Я не знаю, как объяснить… Меня сразу внутри дёрнуло. Я посмотрел на снег, а там тень. Мы стоим вдвоём, не впритирку, а просто рядом — должны быть две тени. А тень — одна. Как от дерева.

— Теперь все?

— Погоди, погоди… Ещё она сказала, в другой раз… Мы лежали. И что-то зашёл разговор, что надо для счастья. И она — вот так, не задумываясь: тёплое море под окном… английский сад… русские книги… французское вино… пластинка с Марлен Дитрих. А потом подумала и добавила — грустные куклы и весёлые гномы.

— Живописно, — согласился Ларри. — Романтично. Даже сентиментально. Весьма. Ну вот что. Хватит. Давай делом займёмся. Ты имей в виду, весёлый гном, что тут пробки бывают почище, чем в Москве, а мигалок у тебя нету. Пока что. Опаздывать нехорошо.

К услугам деловых партнёров в этом непростом деле прибегать не стали, сразу же по приезде связались со старым другом Терри Макфадденом из университета Джона Хопкинса. Тот незамедлительно прибыл из Балтимора, выслушал историю в самых общих чертах. Надолго задумался, потом сказал:

— This is very serious. High profile story. Certainly out of range for anybody whom I know personally. What you, guys, really need — is a high level political consultant, who knows the ropes. And who knows how to deal with the classified information like this. At the first guess it should be somebody from the administration, not from this one — may be from the previous. I have to make a couple of phone calls. Maybe meet somebody[18].

Повторно он появился уже вечером, к ужину. Вынул из мобильного телефона батарейку, положил рядом.

— It will be Peter Hall from the State Department. My contact is positive that Peter is exactly what you need. He agrees to see you, but on two conditions. The first one — you do not go to the newspapers with your story until you meet him. And even after that, without his permission. The second condition — you start with getting the clearance from Mickey Mouse[19].

Платон и Ларри переглянулись. Вступать в прямой контакт с людьми из Центрального разведывательного управления, именуемого в просторечии «Микки Маусом», не очень хотелось.

— Sorry about that, — сказал Терри. — I understand how you feel. But I am afraid this cannot be avoided. Mr. Hall would not even come close to your story unless he is one hundred percent sure that it is the Gospel truth. The only way to check is through Mickey Mouse. And in this case, with all possible and quite expectable international complications, he needs the clearance before, not after the fact[20].

— Tell me one thing, Terry. This Mr. Hall — is he interested?[21]

Терри пожал плечами.

— On the one hand, I did not met him, so how could I possibly know. And even if I did meet him, you never could tell with this kind of people what they really think. On the other hand, but mind that it is no more than just a guess, I think he is. Very much[22].

— Why?[23]

— I have been asked to pass all your phone numbers. Which means that they are going to contact you, not the other way. He could say — let these crazy Russians go to FBI or… anywhere. To «The New York Times». So. If you accept, I will give the phone number to a friend of mine. He will deal with it[24].

Несколько дней ничего не происходило. Потом раздался звонок.

— Господин Платон? — поинтересовался мужской голос. — Мы беседовали с вашим другом из Балтимора. Он передал, что у вас нет возражений против нашей встречи.

И вот теперь пора было ехать разговаривать.

Назначенное место встречи — закрытый на ремонт китайский ресторанчик на Род Айленде — удивительным образом, не внешне, а по существу, напоминало грузинский центр «Мзиури» на Арбате, где Федор Фёдорович ещё в начальные инфокаровские времена проводил конспиративные совещания. Ощущение перманентной перестройки, почерневший от времени керамический пол с разводами грязи, пластмассовые столики на паучьих ножках, затянутые бумагой стекла, жирная зелёная муха, жужжащая под разобранным потолком. Рядом с люминисцентными трубками и жгутами разноцветных проводов — неожиданно дорогая огромных размеров фарфоровая пепельница, куда сидевший напротив Платона человек стряхивал сигарный пепел. Да и сам этот человек, в тёмно-синем клубном пиджаке, чёрной рубашке без галстука, с неуловимым взглядом серо-голубых глаз и приветливым выражением лица, был здорово похож на прежнего Федора Фёдоровича.

Платоновская охрана расположилась у входной двери, за столиком, где аккуратной горкой лежали серые пакеты с сэндвичами и стояли приталенные бутылочки «Кока-Колы».

— Меня зовут Саймон, — сказал человек в пиджаке. — Если не возражаете, мы будем говорить по-русски. Я никогда не упускаю возможности поговорить по-русски. Мне нравится русский язык. В нём нет, как я это называю, французского щебетания, немецкого лая и польского шипения. На мой взгляд, русский язык, наравне с итальянским и, естественно, английским, ближе всего к тому, что я склонен называть человеческим языком.

— Вы какой английский язык имеете в виду? — поинтересовался Платон, продолжая изучать собеседника. — Английский английский или американский английский?

Собеседник пожал плечами.

— Понимаю. Две великие нации, разделённые общим языком. Это очень красивая фраза. Сразу запоминается, что отнюдь не делает её верной. Я вообще склонен относиться к броским и привлекательным утверждениям как к приманке, намеренно используемой для заманивания слушателей на… не то чтобы ложный, но не совсем правильный путь. Особенность истинных утверждений состоит как раз в том, что они часто остаются незамеченными. Причём, довольно долго.

Он сделал паузу. Платон тоже молчал, ожидая продолжения.

— Да, — сказал Саймон. — Вот именно. Тема, которую мы сегодня обсуждаем, не нова. Подобные сюжеты восходят к сгоревшему при Нероне Риму. Вам, полагаю, должно быть понятно, что эта гипотеза уже рассматривалась. Но не совсем всерьёз. Дело в том, что профессионально подготовленные люди слишком много знают о том, как и что происходит в окружающем нас мире, чтобы придавать излишне большое значение так называемой теории заговора. В конце концов, красивая история о коварном Нероне просто не могла не появиться, учитывая существовавшее в то время фантастическое переплетение политических и религиозных интересов. А сгореть Рим мог и так, без всякого Нерона, что, скорее всего, и произошло. Вообще — если есть основания считать, что некое событие могло произойти без всякой интриги, а само по себе, то нет нужды размышлять о наличии интриги. Кто-то из философов призывал не умножать сущности без необходимости.

— А наличие доказательств вас при этом не интересует? — спросил Платон.

— Видите ли… Не интересует. Практически нет. Дело в том, что в подобных делах доказательств не существует. Я имею в виду настоящие доказательства, дымящийся пистолет в руке и тому подобное… В лучшем случае, имеется разрозненная совокупность косвенных улик, которую, при желании, можно толковать как угодно. Я предполагаю, что вы можете рассказать весьма связную историю, вполне логичную, местами подкреплённую кое-какими документами. Я же, в свою очередь, берусь выстроить прямо противоположную историю, опираясь на ваши же документы. Единственным бесспорным фактом при этом будут сами документы, а вовсе не их интерпретация.

— На сегодняшний день, — заметил Платон, — имеется один бесспорный факт. Состоит он в том, что мы сидим за столом и разговариваем. Возможна такая интерпретация — вы пригласили меня, чтобы просто потолковать о всяких вещах. Но возможна и другая — вас всерьёз заинтересовала предложенная мной тема. Мы какой интерпретации будем придерживаться?

— Вы меня неправильно поняли. Я просто хотел подчеркнуть, что главным вопросом будет вовсе не серьёзность представленных вами документов и доказательств. Полагаю, кстати, что вы знаете, о чём говорите. Главным и определяющим будет целесообразность той или иной версии. Принимается?

— Конечно, — согласился Платон. — Совершенно принимается. Я — не правозащитник, вы — не правозащитник, так что можно уверенно говорить на одном языке. Итак. Есть некие документы, их не очень много, но они довольно убедительны. Официальные документы. Есть живые свидетели. Когда ваши коллеги будут определять целесообразность той или иной версии, полезно иметь в виду, что среди свидетелей — американская гражданка. Журналистка. Это важно, потому что не всякая целесообразная версия может в результате оказаться пригодной.

Судя по выражению лица, сказанное оказалось для Саймона неприятной неожиданностью. Вежливая улыбка мгновенно исчезла.

— Правильно ли я вас понял? — спросил Саймон. — У вас есть свидетели, местонахождение которых вы не намерены раскрывать?

— Вы меня совершенно правильно поняли. Я готов передать вам короткую справку и подтверждающие документы. В том числе выдержки из показаний свидетелей. Полный текст их показаний я пока сохраню у себя.

— Не здесь, конечно? Не в Нью-Йорке?

— Конечно. Когда у меня будут гарантии, что вы приняли решение, мы сможем двинуться дальше.

— Какие гарантии?

— Я отдаю вам папку. В самом низу лежит документ, который надлежит подписать. Переправьте его тому господину, который настаивал, чтобы мы с вами встретились. Мистер Питер Холл, если не ошибаюсь. Как только подписанный им документ окажется у меня, я передам полные тексты показаний. А вопрос о местонахождении свидетелей обсудим позднее, когда договоримся о принципиальных вопросах.

Ларри позвонил, как только Платон включил телефон, оказавшись в машине.

— Ну как?

— Порядок, — ответил Платон. — Полный порядок. У них другого выхода фактически нет. Я думаю — две недели, максимум три. Эф Эфу конец.

— Не спеши. Мы ещё не выиграли.

— Согласен. Но мы уже не проиграли.

Глава 59

Волька ибн Алёша

«Время рождаться и время умирать;

время насаждать и время вырывать посаженное».

Екклесиаст

— Была детская книжка, — сказал Старик. — Не помню, как называется. Вы не припоминаете, Игорек? Юный пионер купался в реке и выловил медный кувшин. В кувшине был волшебник. Не припоминаете?

— Как же, — мгновенно ответил Игорь. — Писатель Лагин. «Старик Хоттабыч». Гассан Абдурахман ибн Хоттаб. Волька ибн Алёша.

— Вот-вот, дружок. Именно. Волька ибн Алёша. Так я уж вас попрошу. Вся информация, которая приходит ко мне по этому делу… Ну вот эта, про которую мы запрашивали Институт Ближнего Востока… Вы её складывайте в отдельную папку. Напишите сверху — «Волька ибн Алёша». И приносите её мне каждое утро к семи.

Заинтересовавший Старика человек именовался длинным и цветистым арабским именем, но в странах, считавших себя цивилизованными, известен был как Ага Бек. Или Агабек. Банкир, меценат, любитель скаковых лошадей, просветитель третьего мира — он напрямую финансировал начальные и средние школы в Кении, Танзании, Пакистане и Индии, лично следил за оборудованием компьютерных классов. В ведущих университетах мира платил стипендию десяти лучшим студентам из развивающихся стран, имел замки на юге Франции и в Шотландии, владел одной из лучших в мире коллекций старинных рукописей, всерьёз приценивался к покупке исторического центра в испанском городе Толедо.

Поговаривали, впрочем, что меценат крупно зарабатывал на торговле оружием, собирая по всему миру новейшие системы вооружений и продавая их нуждающимся без особого разбора — кто больше заплатит. А ещё говорили, что он контролирует половину тайных маршрутов, по которым сонная Азия гонит тонны наркотиков на жизнерадостный и круглосуточно бодрствующий Запад.

Но после того, как Ага Бек отсудил невиданные компенсации за нанесённый чести, достоинству и деловой репутации ущерб, причём не у кого-то, а у «Форбса» и «Ньюсуика», писать подобные глупости перестали, ограничиваясь кулуарным обсуждением.

Биография коннозаводчика занимала примерно четверть папки с надписью «Волька ибн Алёша». Ещё одну четверть заполнили документы исторического характера.

В одиннадцатом веке жил-был некто по имени Хасан ибн аль Шабах, человек с неуёмным темпераментом и честолюбием. Будучи никем, он вознамерился стать властелином арабского мира. Мешала малость — место было занято Турцией.

Но рвущегося к великой цели остановить может только исчезновение цели. Для начала Хасан возглавил малочисленную секту исмаилитов. В исламском мире секта играла примерно ту же роль, что впоследствии протестанты в христианстве. Помимо малочисленности, исмаилиты отличались исключительным рвением к чистоте веры и крайним фанатизмом.

Хасан собрал своих последователей в горах Персии, в неприступной крепости, получившей название «Аламут» — «Орлиное гнездо». В Европе про «Орлиное гнездо» узнали только от путешественника Марко Поло.

Он же и рассказал, что, переступив порог крепости, Хасан ибн аль Шабах отказался от своего имени, и с тех самых пор его называли не иначе как Горный Старец.

Далее следовало совсем уж фантастическое повествование о том, как избранным исмаилитам подмешивали в питьё наркотик, они впадали в забытьё, и их переносили в закрытый садик, где в течение нескольких дней невиданной красоты гурии дарили им любовные утехи. Потом история с напитком повторялась.

В очередной раз одурманенные приходили в себя уже в покоях у Горного Старца, который доходчиво объяснял, что силою его благости им только что довелось побывать в мусульманском раю. А чтобы попасть туда навсегда, надлежит выполнить одно поручение. Так — пустяк, ничего особенного.

Сперва, с намёком на наркотик, их так и называли — хашишимы. Потом слово офранцузилось — получились «ассасины».

Первой жертвой Горного Старца пал великий визирь Турции Низам аль Мульк. За ним быстро последовали два его сына, которым взбрело в голову публично заявить о желании отомстить за отца.

Имя Старца стало внушать такой ужас, что некий шейх, увидев поутру на своей подушке не принадлежащий ему кинжал, незамедлительно вскочил на коня, прискакал в горы, пал у ворот «Аламута», посыпал пылью голову и не встал до тех пор, пока Старец благосклонно не принял его заверения в вечной преданности.

Но развязанный Старцем террор не привёл к желанной цели. Его смертельно боялись, его именем пугали детей, про него старались не говорить. Он приобрёл много покорных, но не получил ни союзников, ни друзей.

В девяностолетнем возрасте, так ничего и не добившись, он умер в крепости.

После него пришли другие. Повинуясь традиции, каждый из них называл себя Горным Старцем. Поэтому многие считали, что Старец бессмертен.

Развеять легенду удалось нескоро, только когда отряды врагов штурмом взяли неприступное «Орлиное гнездо» и сравняли крепость с землёй.

Ассасины серьёзно пострадали от разгрома. Многих убили, остальные рассеялись.

Историки полагают, что в тринадцатом веке ассасины появились в Индии, где позиции исмаилитов были традиционно сильны.

Первым европейцем, обнаружившим присутствие непонятного сообщества, был английский врач Роберт Шервуд. И случилось это в 1812 году. Странная секта, члены которой по ночам душили одиноких прохожих и совершали загадочные ритуалы на свежевыкопанных могилах, получила название тугов-душителей.

Слово «туг», как ранее «хашишим», перекочевало в Европу, а потом и в Новый Свет. В Штатах так называют отмороженных бандитов.

Долго не могли понять, кто же такие туги. Дело в том, что они, будучи мусульманами, совершали ночные жертвоприношения в честь индуистской богини Кали. Совершенно непостижимо. Но около 1850 года один туг, будучи допрошен с особым пристрастием, показал, что Кали — это всего лишь другое имя Фатимы, дочери самого пророка Магомета. Как раз Фатима и возглавила когда-то отколовшуюся исламскую секту, получившую впоследствии имя исмаилитов. А ещё, прежде чем умереть, допрашиваемый пробормотал что-то похожее на «Хасан… Хасан… Аламут».

Тут бы самое время заняться историческими изысканиями, но проблема тугов на территории Индии была уже фактически решена. Уильям Слимэн, лично отвечавший за искоренение страшной секты и подсчитавший, что только в девятнадцатом веке она уменьшила население Жемчужины Короны на без малого миллион человек, отрапортовал в метрополию об окончательном решении проблемы.

Он сказал правду. С тех пор в Индии о тугах не слышали.

Но он сказал не всю правду. Уцелевшие разделились на три группы: одна ушла в Пакистан, вторая — через горы, в Афганистан, куда англичане не любили заглядывать, третья группа вернулась на запад, в район Аравийского полуострова.

Наступил бурный двадцатый век. В рамках обсуждаемой темы, он действительно оказался бурным. Но этот не самый умный каламбур понятен только русскоговорящим — самой первой войной, в которой засветились последователи Горного Старца, стала англо-бурская.

«For she was South Africa,

And she was South Africa,

She was Our South Africa,

Africa all over!»[25]

Мужество президента Крюгера, слоновья отвага неповоротливых буров с их «оленебоями», самоотверженные вылазки добровольческого корпуса, известные по бессмертному роману Луи Буссенара, «Трансваль, Трансваль, страна моя, ты вся горишь в огне…», эпохальная смена малинового цвета британских униформ на хаки…

А ещё была динамитная война. Что такое динамитная война? Это вам не кинжал и не верёвочная удавка — это дерзость ночного убийцы-фанатика, помноженная на возросшее техническое могущество человечества.

В тысяча девятьсот пятнадцатом, когда осатаневшая Евразия громила сама себя на фронтах Первой Мировой, в Аддис-Абебе собрались представители всех трёх временно разобщённых группировок. Надо было заново определить своё место в свихнувшемся мире. В вонючей гостинице на окраине города приняли некое решение. Про это решение не известно ничего. Про протоколы сионских мудрецов известно все, а про это решение — ровным счётом ничего. Хотя и предполагалось впоследствии, более или менее обоснованно, что именно на этом собрании были решены две главные задачи.

Учитывая, что, по воле Аллаха, неверные окончательно лишились разума, владычество над мусульманским миром можно уже рассматривать как чисто промежуточную цель — все пять континентов практически валяются в пыли и ждут истинного повелителя. Это, так сказать, программа-максимум. Программа-минимум состоит в том, чтобы определить, по каким правилам будет избран великий вождь.

Разветвлённое генеалогическое древо, растущее вниз от самого первого Горного Старца, находилось в папке с надписью «Волька ибн Алёша» точно посередине. Красным карандашом были отмечены имена — от исторического пятнадцатого года и вниз, до наших дней. Агабек занимал в хронологической последовательности последнее — седьмое — место.

Кое-кого из предшественников Агабека Старик знавал лично. Несмотря на существенные идеологические расхождения, по конкретным вопросам с этой компанией вполне можно было договариваться. Некоторые виртуозные операции конца тридцатых годов были вполне удовлетворительно реализованы именно благодаря успешным деловым переговорам с серьёзными людьми из близкого окружения тогдашнего предводителя. В это же время удалось договориться и о своего рода курсах по повышению квалификации для отечественных специалистов. Поэтому в последующие полтора десятилетия, вплоть до начала крушения мировых колониальных режимов, специфические задачи вполне удавалось решать собственными силами.

Расцвет национально-освободительной борьбы в странах Азии, Африки и Латинской Америки перевёл поддерживаемое в режиме «on-line» взаимопонимание в широкое геополитическое взаимодействие. Соответствующее досье ни в какой папке поместиться, естественно, не могло и поэтому размещалось на шестнадцати дискетах, вложенных в прозрачные полиэтиленовые пакеты. Каждая из высоких договорившихся сторон преследовала, понятно, свои цели, но на видимую историческую перспективу враг был единым для всех.

К середине семидесятых окончательно оформилась разветвлённая финансовая структура, по которой проходили, иногда совмещаясь, но никогда не смешиваясь, ресурсы для подпитки братских компартий и тоталитарных сект, для вооружения передовых демократических правительств и покрытия расходов по тщательно спланированным актам устрашения и возмездия. Швейцарские и американские, английские и французские банки с готовностью открывали счета посредническим фирмам и инвестиционным фондам, через которые отмывались средства, выручаемые от продажи наркотиков и оружия, выводимые из оборота советских внешнеторговых компаний, зарабатываемые в поте лица так называемыми фирмами друзей.

Бессмысленный и бесцельный ввод советских войск в Афганистан чуть не расколол практически сложившуюся коалицию. Окончательно распасться она не могла, слишком сильны оказались складывавшиеся десятилетиями отношения, но наступило заметное охлаждение.

С тех самых пор связи были заморожены. Эпохальные изменения, произошедшие на территории бывшей Советской империи, насторожили потомков Горного Старца. Политический крен России в сторону Соединённых Штатов заставил серьёзно задуматься о перспективах дальнейшего сотрудничества. Визиты в Москву прекратились, но резидентура осталась.

Последний полиэтиленовый пакет в папке «Волька ибн Алёша» содержал бумажный квадратик с надписью «Синий конверт». Сам же синий конверт, обычно хранившийся в сейфе, вмонтированном в стену над кроватью Старика, сейчас лежал на столе. И Старик, опершись на него рукой, беседовал с эмиссаром, расположившимся в кресле напротив.

Эмиссар был смугл, усат и скрывал глаза за дымчатыми стёклами очков. Он хорошо, почти без акцента, говорил по-русски, а понимал ещё лучше.

— Можете рассматривать это, как дружеское предупреждение, — сказал Старик. — Именно дружеское.

Эмиссар приложил к груди правую руку и молча поклонился. Старик продолжил:

— Вас не должно удивлять, что эта информация оказалась у нас.

Эмиссар покивал. Похоже было, что его вообще трудно удивить.

— Мы не будем обсуждать планируемую вами акцию, — Старик приоткрыл конверт и заглянул внутрь. — Это ваше дело. Тем более, что вас вряд ли заинтересует моё личное мнение.

— Я позволю себе не согласиться с вами в этом пункте, — вкрадчиво произнёс эмиссар. — Ваше личное, как вы говорите, мнение чрезвычайно интересно для моих коллег. Поскольку мы весьма высоко оцениваем ваш опыт. И вашу мудрость. Но! — он поднял указательный палец. — С учётом проделанной работы, ваша оценка ситуации будет неизбежно носить ретроспективный характер.

— Ретроспективный. Именно ретроспективный. А мы должны смотреть вперёд. Поэтому я и говорю о дружеском предупреждении. Принято решение ознакомить соответствующие службы в Соединённых Штатах с содержимым этого конверта. Принято не мной. Я уже давно не принимаю подобных решений…

— Это ничего не изменит, — сказал эмиссар. — Отменить операцию невозможно.

— Согласен с вами. Но ей можно воспрепятствовать. Или серьёзно осложнить проведение. Дело в том, что в этих документах содержатся фамилии ваших людей и названия школ, в которых они заканчивают подготовку. Понимаю, что у вас наверняка есть дублёры, но я предполагаю также, что американцы, получив эту информацию, незамедлительно введут беспрецедентные меры безопасности. Это вас не пугает?

— Нет, — ответил эмиссар. — В принципе, мы готовы и к такому варианту развития событий. Не скрою — несколько досадно. Но не более того. Однако вы пригласили меня не только для этого, не так ли?

— Не только, — согласился Старик. — До вашего «Дня Икс» осталось восемнадцать суток. Документы уйдут к американцам за неделю до того. То есть, через одиннадцать дней.

Эмиссар задумался.

— Мы глубоко благодарны вам за эти сведения, — сказал он. — Они чрезвычайно ценны. Исключительное доверие, которое мы к вам испытываем, позволяет мне задать вам вопрос, который иначе никогда не прозвучал бы. Правильно ли я понимаю, что в течение ближайших одиннадцати дней документы останутся там, где они находятся сейчас?

— Вы правильно понимаете. Останутся.

— Хорошо.

Эмиссар вытащил из кармана пиджака агатовые чётки, стал медленно перебирать их, глядя в потолок.

Потом проворковал с вежливой улыбкой:

— Если что-то произойдёт в течение этих одиннадцати дней, вы никогда не передадите эти документы американцам. Правильно? Потому что тогда ваша страна окажется в весьма неприятном положении. Другими словами, вы хотите ускорить проведение акции. Я проинформирую о вашем желании. Не вижу причин, по которым оно не может быть удовлетворено.

Глава 60

Две башни

«Имущество твоё и сокровища твои отдам на расхищение, без платы,

за все грехи твои, во всех пределах твоих;

и отправлю с врагами твоими в землю, которой ты не знаешь».

Книга пророка Иеремии

После всех приключений, отсидки по погребам и козьих троп, не говоря уже о пальбе на Солнечной, Анталия казалась не просто курортом, а раем земным. Пусть не сезон и ветер явно не субтропический, но можно плавать в бассейне, потеть в сауне, пополнять обильным шведским столом образовавшийся в организме недостаток витаминов и отсыпаться в своё удовольствие. Если бы не удалившийся за океан Платон Михайлович, утративший всякое представление о часовых поясах, можно было бы считать, что жизнь удалась.

Платон мешал Андрею спать. Чаще всего он передавал очередные инструкции, неизменно начинавшиеся вопросом «который час?», торопливыми извинениями и заканчивавшиеся категорическим запретом на звонки в Москву. Судя по всему, звонков в Москву Платон и сам избегал, поэтому Андрей оказался практически единственным его собеседником — занятие для крепких телом и духом.

Ещё Андрею здорово действовал на нервы Аббас. Оказавшись в комфортной обстановке, знакомой по короткому олигархическому прошлому, Аббас удивительно быстро освоился и начал проявлять инициативу. То настаивал на немедленном созыве пресс-конференции, чтобы поведать всему миру правду о случившихся событиях, то рвался на волю, встретиться с находящимися, возможно, по соседству земляками, то требовал, чтобы Андрей соединил его по мобильнику либо с Платоном, либо с Ларри.

— Там бляди есть? — поинтересовался Ларри, когда Андрей пожаловался. — Найди ему девку. Сразу успокоится. Деньги я пришлю.

— Русских не хотелось бы, — предупредил Андрей. — Он стал общительный…

— Найди нерусскую. Он с ней что — разговаривать будет?

С Дженни оказалось проще, хотя и не совсем. После нескольких дней, проведённых в горном пансионате, девушка сильно изменилась: прекратились истерики, с которыми Андрею приходилось сражаться во время вынужденного путешествия по горам, её глаза перестали быть похожими на глаза затравленного зверя. Девушка начала улыбаться, в первый же турецкий день ушла в косметический кабинет в отеле, провела там несколько часов и вышла неузнаваемой.

— Ни-и хрена себе! — присвистнул Андрей, увидев, что получилось из рыжего задохлика, напоминавшего бесполую жертву лагерного режима. — Мама родная!

А про себя подумал: «Как же он разглядел? Специалист!…»

Дженни, мгновенно угадав произведённое впечатление, прошла несколько шагов, постукивая каблуками, потом через плечо покосилась на Андрея, молчаливо спрашивая — ну как?

— Ты вот что, — чуть севшим голосом сказал Андрей, не в силах оторваться от вдруг оказавшихся пронзительно зелёными глаз, — ты это кончай… Я в том смысле — что поменьше из номера выходи, и еду тоже лучше в номер… А то я тебя замучаюсь от мужиков уберегать, да и глаза местным лучше не мозолить…

Каждый звонок Платона неизменно заканчивался просьбой соединить его с «сестрёнкой», тогда Андрей вылетал из своей комнаты, стучал в дверь Дженни, передавал телефон, потом по полчаса ждал в коридоре, изучая развешанные по стенам репродукции Тернера. Наконец дверь открывалась, оттуда высовывалась тонкая рука с серым прямоугольником мобильника.

Он забирал аппарат и шёл к себе, пытаясь стряхнуть ощущение зависти к мелькнувшему рядом чужому счастью.

В его жизни было немало женщин, двух из них он, наверное, даже любил, но ни разу ему не довелось так отчётливо почувствовать магнитную силу, протягивающуюся куда-то в другое полушарие. Эта сила была настолько ощутима физически, что даже в коридоре, в полной тишине, он был непрошеным третьим.

В Турцию они попали морем из Сочи. Прямо из адлерского аэропорта рванули в Лоо, там сняли две комнаты в частном секторе.

Андрей оставил подопечных отсыпаться, а сам поехал в порт узнавать правила игры. Правила оказались простыми: с Турцией безвизовый режим, поэтому всего лишь надо купить билеты на пассажирский пароход до Анталии — и вперёд, в пампасы.

— За три часа подойдёшь сюда, на пристань, — объяснили Андрею в кассе, — в список запишешься.

— В какой список?

— Для погранцов. Они по списку на пароход пускают. Хочешь — можешь прямо сейчас записаться.

— Так я не один, — признался Андрей. — Друга жду. У него в Воронеже бизнес, не подлетел ещё. Может, прямо к пароходу подскочит. Тогда как? Не посадят? Ещё, что ли, три дня здесь сидеть? А?

— Договоришься.

Попадать в список ни за три часа, ни даже за час, Андрею категорически не хотелось. Документы Дженни и Аббаса у него не вызывали тревоги, а вот самому приходилось ехать по паспорту на собственное имя. Можно было, конечно, и поменять, но нет гарантии, что здесь не состряпают опасную липу. Кроме того — время. На это уйдёт два дня, а загадочная история с исчезновением задержанных вместе с конвоем неизбежно всплывёт намного раньше. Если свяжутся с Москвой, то начнутся такие облавы…

— Вы — молчите, — предупредил Андрей Дженни и Аббаса у трапа. — Глухонемые. Я буду разговаривать.

Пацан в зелёных погонах взял протянутые паспорта, пробежал глазами по лежащим перед ним листам бумаги, поднял на Андрея строгие глаза из-под козырька фуражки.

— В сторонку отойдите. Следующий!

Аббас дрожал всем телом, так что Андрею пришлось толкнуть его плечом. Дженни выглядела нормально, но глаза беспокойно бегали.

— Да не дёргайтесь вы, — злобно прошипел Андрей. — Я — отвечаю. Не тронет никто, вот же люди…

Минут через десять подошёл майор.

— В чём дело?

— Слышь, командир, — начал жаловаться Андрей, — мы вот тут отдохнуть едем, я и сеструха с мужем, а тут у вас списки какие-то, мы ж не знали…

— Билеты есть?

— Так нету же! Они только час назад как прилетели. Мне тут один сказал в кассе, что прямо на корабле можно билеты взять.

В лице майора обнаружилось понимание.

— Это тебе, гражданин, к помощнику капитана. Давай-ка сбегай быстро на палубу, спросишь Бородина. И галопом сюда. А то времени уже никакого нету.

Помощник капитана долго не разбирался.

— Каюта в трюме. Билеты — по триста баксов. Для вас — по четыреста. Нормально?

— Начальник! — возмутился Андрей, — не по-людски. Три сотни с троих… На две с половиной сойдёмся?

Помощник капитана надолго задумался. Потом сказал с неохотой:

— Хрен с тобой. Две с половиной — так две с половиной. Но тогда с пограничниками сам будешь решать.

— Почём стоит решить?

— По десять баксов в паспорт.

— О чём речь! Двести пятьдесят да тридцать — всего будет двести восемьдесят. Всё-таки двадцать зелёных я у тебя отторговал. Начальник, тебя как по имени-отчеству? Отчалим — заходи, с меня магарыч. Я ж не для того, чтобы у тебя бабки срубить, а просто правило у меня такое по жизни — поторговаться малость. Зайдёшь?

— Ну, через часок.

— Годится.

Пацан в зелёной фуражке принял три паспорта с вложенными в них зелёными купюрами, не моргнув глазом. Покосился на майора, тот чуть приметно кивнул.

— Проходите.

Анталия была хороша всем, кроме того, что время летело.

Рано или поздно номер паспорта Андрея попадёт в центральную базу данных. Там уже наверняка стоит флажок. Немедленно свяжутся с местным ФСБ, да ещё бригаду из Москвы могут прислать. Майора с пацаном раскрутят в минуту, те покажут, кто ещё плыл с меченым. Ещё пару суток на подготовку запроса в Интерпол и второго — напрямую туркам. Дальше — турецкая кутузка, суд минут на пять и экстрадиция домой.

Радужным картинкам, которые из далёкого Нью-Йорка рисовал Платон Михайлович, Андрей доверял не очень.

— Никаких шансов! — кричал в трубку Платон. — Просто ни одного шанса у них. Понял меня?

Спорить Андрей не отваживался, но и согласиться не мог — мешала профессиональная подготовка. С русскими турки конфликтовать не будут никогда, а политическое убежище здесь давать не принято. Обычно убежище просят из Турции, а не в Турции. Учитывая особые отношения Платона с девушкой, Андрей начал канючить насчёт того, чтобы перебраться каким-нибудь образом в Штаты. Платон Михайлович сразу же воспринял идею в штыки.

— Сам не понимаешь? — сказал он. — Надо, чтобы здесь приняли правильное решение, только тогда. Иначе швах. Головы всем поотрывают. Ей в первую очередь.

— А можно спросить? Вы там как, над решением работаете? Шансы какие?

— Все классно, — туманно ответил Платон и дал отбой.

Дня через три проявился посреди ночи.

— Эта история, насчёт сестрёнки, — сказал он аккуратно, — чтобы она к родному отцу приехала… Я тут подумал, с товарищем посоветовался. Сейчас преждевременно, но можно начинать готовиться потихоньку. Снимайтесь завтра же. Вам в Анкаре заказаны номера в «Шератоне». Телефон запиши. Гарри, специалист по беженцам, я его специально попросил приехать. Он по-русски не говорит, так что пусть с ним сестрёнка беседует. Он — адвокат, с ним можно откровенно, но ты обязательно будь рядом. Понял меня?

Снялись ночью, в Анкару ехали на арендованном автомобиле. Самолёт Андрей отверг категорически — его паспорт уже мог быть в компьютере. Мчались по пустому шоссе, освещаемому круглой жёлтой луной. Сперва вёл Андрей, потом за руль села Дженни.

В Анкаре оказались в четыре утра, два часа поспали, потом Дженни позвонила специалисту по беженцам. Встретились в «Шератоне» за завтраком.

— Просить политическое убежище в США можно только находясь на территории США, — сказал Гарри, выслушав вводную. — Посольство этим не занимается. Находясь за границей, вы можете обратиться за беженской визой, если считаете, что на родине вас преследуют по религиозным, политическим или этническим мотивам. Если есть запрос в Интерпол или по двусторонним договорам, то заявление даже рассматривать не будут. Надо ещё иметь в виду, что существует ежегодная квота на беженцев, которая обычно оказывается превышенной. Поэтому ждать въезда приходится месяцы, а иногда и годы. У вас со временем как?

— Ты ему объясни, — сказал Андрей Дженни, — что у нас времени максимум три дня. Ну — четыре, не больше. Кто и что мы такое — ты ему не говори, Платон Михайлович не велел. Спроси, кстати. В старое время всяких наших диссидентов и просто невозвращенцев в Америку с ходу пускали. Сейчас что — по-другому?

— Была холодная война, — объяснил Гарри. — Сейчас тоже есть такая форма въезда, как у вас говорят, без очереди. У нас это называется — «пароль», даётся по причине общественной значимости. Но для этого необходимо решение на уровне руководства Госдепартамента или Белого Дома.

— Он спрашивает — есть ли у меня связи там? — пояснила Дженни. — Есть?

— Немного. Но это надо не у меня спрашивать, — заметил Андрей. — Думаю, что уже да. Переведи ему. Так и скажи — думаю, что есть.

Дженни перевела.

— В этом случае, лучший вариант — формально обратиться за беженской визой. Тогда документы уже будут в системе. И надо через связи пробивать «пароль».

— Переведи ему — мы в Турции долго оставаться не можем.

— Вы опасаетесь депортации?

— Переведи ты этому усатому — какая, к чёрту, депортация! Как только станет известно, что мы здесь, приедут из России, и нас тут же в баре замочат.

Гарри выслушал перевод, подумал и сказал:

— По секрету. У ЦРУ всегда есть запас чистых «грин-карт» — разрешений на постоянное жительство. Только фамилию надо вписать. Если человек им нужен, то он через несколько часов оказывается в Вашингтоне в обход всех иммиграционных процедур. Но это сделка. Вы им — товар, они вам — укрытие. Вы готовы предъявить товар?

Троица переглянулась.

— Переведи ему. Здесь мы ничего предъявлять не будем, — пробормотал Андрей. — У нас своё начальство есть. Если оно решит предъявлять, то предъявит. Но не здесь.

— Но товар есть?

Андрей подумал.

— Ты ему скажи — такой товар есть, что ихнему ЦРУ и не снилось. И от себя можешь подтвердить, только без подробностей.

Дженни быстро заговорила по-английски. Гарри слушал и кивал.

— Он говорит, — сказала Дженни, — что с материалом такого уровня в Штатах можно получить убежище недели за три. В Москве за пару месяцев можно организовать «пароль» и беженскую визу без очереди.

— Спроси его — если мы просто сядем в самолёт, прилетим в Нью-Йорк и сдадимся полиции, что будет?

— Это я и так знаю, — ответила Дженни. — В самолёт без американской визы не посадят. А если приехать в Штаты без визы, например, вплавь или пешком, то это называется нелегальный переход границы. Вас двоих посадят в тюрьму. Меня тоже могут посадить за пособничество.

— В общем, так, — принял решение Андрей. — Информация, короче, к размышлению. Я вечером с Платоном Михайловичем буду связываться — пусть нам этот самый «пароль» организовывает. И всё. Больше не обсуждаем. Дженни, ты усатому скажи большое спасибо. В Нью-Йорке увидимся, выпьем.

Немного подумав, решили с Платоном Михайловичем переговорить немедленно. Аббаса усадили за столик в кафе, заказали ему пиво, отошли на несколько шагов. Андрей набрал номер, доложился.

— Платон Михайлович, — сказал Андрей, — тут вопросик у нас. Есть такое словечко — «пароль». Знаете?

— Знаю, — ответил Платон. — Забудь.

— В смысле как?

— В смысле так. Это не ваше дело. Специальное условие — чтобы нигде, кроме как в Моссельпроме. Отсюда будем делать. Понял?

— Понял, Платон Михайлович. А нам тут как?

— Готовьтесь пока, — неопределённо ответил Платон. — Язык начинай учить. Вот что ещё. Имя запомни. Питер Холл. И всё. Когда я дам команду идти в посольство, там будут задавать вопросы. Переадресуешь к нему. С этой минуты у вас никаких проблем не будет. Как там сестрёнка?

— Рядом стоит.

— Сейчас трубку передашь. Погоди. Как она? Скажи — классная?

— Не знаю даже, как вам сказать, Платон Михайлович… Да, в общем. Здорово.

— Да. Дай ей трубку.

Дженни говорила с Платоном долго, то отворачиваясь от Андрея, то поворачиваясь к нему и жмуря глаза от лившегося из окна полуденного солнца. По её лицу блуждала странная счастливая улыбка. Закончив разговор, она пригнула голову, Андрей увидел, как она поцеловала телефонную трубку, и, прижимая её к груди, подошла к нему.

— Вот что, — сказал Андрей. — Я решил. Завтра идём сдаваться.

Дженни вопросительно взглянула на него, не понимая. Когда дошло, решительно замотала головой.

— Ты погоди, — властно остановил её Андрей. — Мне тут, на месте, виднее. Я ведь про три дня не просто так говорю. Пока они там, в Нью-Йорке, будут раздумывать, нас здесь порешат. Мы ведь до сих пор непонятно почему ходим живыми.

— Я не могу так… Без разрешения…

— Можешь, — с жёстким нажимом произнёс Андрей. — Без всякого разрешения, а по моему приказу. Меня послали не для того, чтобы я вам тут сопли утирал. Если сейчас же не начнём действовать, я вообще ни за что не отвечаю.

Дженни посмотрела Андрею в глаза и поняла, что он не шутит.

— Они там понятия не имеют, насколько здесь все серьёзно, — продолжил Андрей. — Они думают, что раз мы из России уехали, то всё в порядке. Совсем не в порядке. Ну как?

К Дженни снова вернулось подвальное чувство заброшенности и ненужности, от гипнотизирующего взгляда Андрея стало страшно, по спине побежал холодок.

— Хорошо, — сказала Дженни. — Я завтра пойду в консульство. У меня американский паспорт. Договорюсь об интервью. Потом пойдём все вместе. Там могут быть… всякие люди. Ты предупреди… этого… Пусть он лишнего не болтает. Ты меня проводишь?

Утром Андрей довёл Дженни до американского консульства, предварительно удостоверившись, что Аббас в течение пары часов из комнаты точно не высунется.

В здании консульства Дженни оставалась недолго. Выйдя на улицу, сообщила Андрею:

— Сегодня в час мы должны быть здесь. Я им все объяснила, и они быстро поняли. Похоже, что-то уже знают. Мы идём в отдел обслуживания американских граждан. Но без очереди.

Миновав длинную очередь турок, стоявших вдоль забора под прикрытием двух полицейских машин, беглая троица приблизилась к стеклянной будке. Дженни показала свой американский паспорт.

Их действительно ждали. Вежливый молодой человек в рубашке и галстуке сказал что-то морскому пехотинцу, и тот, отобрав у Андрея мобильный телефон, выдал три гостевых пропуска на железных цепочках.

— Я — консул, — молодой человек пробормотал нечто непонятное, означавшее имя. — Добро пожаловать в посольство Соединённых Штатов. У вас назначено интервью. Вы позволите, господа, я возьму ваши документы.

Их провели через пустой двор, сопровождающий набрал комбинацию на цифровом замке, железная дверь открылась, ещё один морской пехотинец ввёл гостей в комнату без окон, с обшивкой для звукоизоляции. Посредине стоял стол со стульями, под потолком крутился вентилятор. Сверху смотрел глазок видеокамеры.

— У нас покруче бывает, — оценил Андрей качество недоступного для прослушки звуконепроницаемого бокса. — Жидятся на бабки, америкосы.

Когда все расселись, открылась дверь и вошёл ещё один американец. Лет сорока, тоже без пиджака, в белой рубашке с цветным галстуком.

— Это Марк, мой коллега, второй секретарь из политического отдела, — сказал консул с непонятным именем.

«Ага, — сообразил Андрей. — Сперва был консул. А это тот самый, который — всякие люди».

Второй секретарь Марк окинул взглядом собравшихся, задержался на мгновение на Андрее и подмигнул. Вроде как отдал честь.

— Слушаем вас, господа, — сказал консул. — Чем можем быть полезны?

Андрей медленно рассказывал, прижимая ногу Аббаса, который вполне мог встрять в разговор. Дженни переводила.

Итак. Господин Гусейнов ещё в советские времена занимал активную политическую позицию. Во время межэтнических столкновений на Кавказе, спровоцированных советскими спецслужбами, сильно пострадал и чудом не погиб. Установил связь с присутствующей здесь госпожой Маккой и через неё передавал на Запад ценные сведения, разоблачающие подрывную деятельность сперва советских, а затем и российских органов безопасности. За это был подвергнут незаконным репрессиям и сейчас вынужден скрываться. Просит предоставить ему политическое убежище в США.

Второй секретарь Марк и безымянный консул переглянулись.

— Он говорит, — перевела Дженни, — что в посольствах убежище не дают. Можно рассмотреть вопрос о беженской визе, но это требует много времени. Надо заполнить анкету. Они постараются ускорить процедуру, но решения принимаются в Вашингтоне. Просит оставить телефон, по которому можно связаться.

— Переведи им, — сказал Андрей. — Русские знают, что мы здесь. Уже знают. Нам нужно перебраться в безопасное место. Например, где живут сотрудники посольства.

— Можно не переводить, — неожиданно сказал по-русски второй секретарь Марк. — У нас такой возможности нет. К сожалению. Насколько я понимаю, вы остановились в «Шератоне». Это американский объект. Кроме того, мы в мусульманской стране: здесь есть угроза терактов, так что к безопасности в «Шератоне» должны относиться серьёзно. Мне бы хотелось, — обращаясь к Андрею, — иметь с вами несколько слов наедине.

Консул отвёл Дженни и Аббаса на вахту, там им вернули документы. Появился морской пехотинец, огромный, накачанный. Автомат в его руках казался детской игрушкой. Встал впереди, отгородив Дженни и Аббаса от улицы.

Через несколько минут вышел Андрей.

— Что? — спросила Дженни, когда они садились в такси.

— Да ничего толком. Мужик не в курсе, но кое-что слышал. Пытался информацию снять — так подъезжал и этак. Я ему говорю — с этими вопросами к господину Питеру Холлу.

— А он что?

— Хорошо, говорит. Это не по нашей части. Всего, говорит, наилучшего.

За обедом их было четверо — Аббас настоял, чтобы присоединилась его подруга, оказавшаяся милой китаянкой в длинном синем платье с разрезом до талии. Аббас выставлялся и перед ней, гоняя официантов, и перед Дженни, пристраивая руку то на разрез, то на обнажённое плечо проститутки. Девушка хихикала и прижималась к кавалеру.

Андрей наклонился к Дженни.

— Все, — сказал он. — Мы спеклись. Видишь мужика с газетой в баре? По нашу душу.

— Почему?

— Потому. Я топтунов сразу чую. Сейчас проверю, впрочем. Только ты виду не подавай, а то этот идиот сейчас истерику закатит.

Андрей вышел из-за стола и пошёл в туалет. Человек с газетой повернулся так, чтобы видеть дверь туалета. Когда Андрей вышел и направился к столу, наблюдатель снова переместился, не отрываясь от газеты.

— Заметила? — спросил Андрей. — Совсем работать разучились. За такое гнать надо из органов без выходного пособия. Хорошо, что он один.

— Почему ты думаешь, что один?

— Было бы двое — не крутился бы, как волчок. Может, не успели подтянуться… Они нас наверняка засекли у посольства. За посольствами обычно смотрят, обязательно должны были засечь. Надо сваливать отсюда. Быстро. Слышь, ты, — это Аббасу, — если жить хочешь, делай, что скажу. Бери в охапку свою девку и вали к лифту. Так, чтобы понятно было, что ты её трахать ведёшь. Вот тебе сотка, на этаже ей отдашь — и пусть катится. Собери свои манатки и открой дверь на балкон. Мы будем через пять минут.

Аббас побледнел, на лбу выступили крупные капли пота. Он попытался что-то спросить, но, наткнувшись на угрожающий взгляд Андрея, передумал, послушно ухватил китаянку за плечи и поволок к выходу. Человек в баре дёрнулся, но остался на месте.

Андрей бросил на стол пачку лир.

— Уходим так же, — сказал он. — Я тебя — за плечи, ты меня — за талию, и голову на плечо. Быстро пошли.

— Снимай платье, — скомандовал Андрей, когда они оказались в номере у Дженни. — Я сейчас… Только проверю обстановочку. Брюки надень.

Через минуту он уже привязывал сорванные с кровати простыни к перилам балкона.

— Я — первый, с сумкой. Потом сразу ты. Поняла? Надо скоренько, потому что могут заметить. Полиция тут же заявится. Этот, с газетой, уже у лифта сидит, все сечёт.

Спуск на балкон Аббаса на седьмом этаже произошёл чётко, по-военному.

— Быстро к лифту!

Спустя три минуты арендованная «Тойота» вылетела из подземного гаража. Андрей погнал по трассе.

— Куда едем? — спросил Аббас, оправившись от испуга.

— На кудыкину гору, — объяснил Андрей. — В другую гостиницу.

— Так ты же из города едешь…

— Я еду из города, — терпеливо объяснил Андрей, — потому что хочу проверить — есть за нами хвост или нет. Это только на магистрали видно будет. Если есть, будем отрываться. Нет — развернёмся и обратно.

Хвоста не было. Через два часа они уже заселились в «Хилтон»: Андрей с Дженни в двухкомнатный номер на четвёртом этаже, а Аббас над ними, на пятом. Выходить из номеров Андрей запретил категорически. Робкое предложение Дженни позвонить Платону решительно отмёл — шеф все равно ничем из Нью-Йорка не поможет, только расстроится, потом сам сообщу, когда буду уверен, что окончательно разрулили.

Ночь прошла на удивление спокойно, без телефонных звонков.

Наступило и потянулось утро. Андрей, положив на подушку мобильный телефон, дремал. Услышав, как вскрикнула Дженни, мгновенно слетел с кровати, бросился в соседнюю комнату. По телеку крутили очередную мочиловку: на экране огромный пассажирский самолёт медленно влетал в небоскрёб, через мгновение самолёт исчез в огненном облаке.

— Ты чего? — спросил Андрей и вдруг понял, что это не кино.

Глава 61

Закат империи

«Про гибель Нибелунгов мы закончили рассказ».

«Песнь о Нибелунгах»

Последовавшая за достопамятной победой вспышка энтузиазма оказалась кратковременной.

После отъезда Платона и Ларри на Кавказ в центральном офисе было не продохнуть — мало того, что приходилось почти в круглосуточном режиме отрабатывать многочисленные поручения, но и от визитёров, внезапно воспылавших к «Инфокару» горячей любовью, отбоя не было. Обнаружились старые друзья, временно исчезнувшие в разгар войны с Корецким, просто знакомые и совсем незнакомые люди. Они звонили, приходили, засыпали письмами, передавали Платону и Ларри поздравления и приветствия, обращались с разнообразными предложениями, суть которых обычно сводилась к тому, что надо либо походатайствовать, либо дать денег.

Обращения девочки аккуратно подшивали в папки и складывали на полки в шкафах, потому что беспокоить подобной ерундой Платона Михайловича Мария категорически запретила.

На следующий день после того, как избранный президент начал объезжать избравшую его страну, Мария приехала на работу около полудня, спросила с порога:

— Ну что? Сумасшедший дом?

— Не-а, — ответила девушка Люда, лениво передвигая карты на экране компьютера. — Сегодня прямо как никогда… Один звонок за всё утро, спрашивали, как на «мерседесовскую» станцию проехать. И всё. Из «Известий» должны были подвезти материал на согласование — ни слуху, ни духу. А ты как?

Мария насторожилась. Зашла к себе в кабинет, закрыла дверь, набрала номер Платона.

— Все нормально, — ответил он, зевая так, что в трубке послышался хруст челюстей. — Совершенно то есть всё нормально. Как вы там все?

— У нас, — медленно произнесла Мария, — очень тихо. Очень, очень тихо. Понятно?

— Угу. Так и должно быть. — Он снова громко зевнул. — Извини. Не выспался. Послушай. Вы же там, наверное, устали жуть как? Может, отправить центральный офис в отпуск на месячишко? В Турцию или в Хургаду какую-нибудь? Подумай.

— Надо?

— Да ты что! — всполошился Платон. — Я просто так. Ведь устали же, правда?

Шли дни, ничего особого не происходило, время от времени позванивали телефоны, а предложение Платона так и осталось висеть в воздухе. Тем более, что где взять деньги на отправку в Хургаду сотни человек, он не сообщил.

Потом синхронно прошли сообщения о ночном сражении на улице Солнечной, о расстрелянных и сгоревших, о бесследно исчезнувших руководителях «Инфокара» — с фотографиями и многочисленными версиями случившегося.

Телефоны снова взорвались — Мария оставила в рабочем режиме дежурный номер, про который знали только свои, а другие перевела на автоответчик. Чтобы не прорывались непрошеные посетители, распорядилась выставить посты охраны у въездов во двор, всех предупредила: если кто-нибудь хоть слово ляпнет газетчикам, пусть сразу несёт заявление. Ей пригнали джип с тонированными стёклами, она приезжала и уезжала на нём, пряча за чёрными окнами белое лицо с красными от слёз глазами.

Через неделю от неизвестного отправителя пришёл факс:

«Как и обещал, купил куклу Пьеро. Скоро привезу».

История с куклой была известна только Марии и Платону. Когда-то давно он обещал привезти ей в подарок из Штатов чёрно-белого Пьеро, но все перепутал, забыл, и, в конечном счёте, ей пришлось покупать куклу самой. Тогда она долго ревела, запершись в компьютерной, а сейчас встрепенулась, неверяще глядя на лежащую перед ней бумажку. Он жив, он в Америке. И значит — всё будет хорошо.

— Людк, — скомандовала Мария в телефон. — Что-то мы засиделись тут. Скажи детям подземелья из буфета, чтобы организовали нам шампусик. И фруктов. Часиков в пять собери девчонок. Остальным объяви, что сегодня короткий день.

— Ой! — сказала Людка счастливым голосом. — Правда что ли? Позвонил?

— Дура, — медленно произнесла Мария. — Ты — дура. Поняла?

Вечер удался, с шампанским и тортом, гаданьем и анекдотами, дурацкими песнями и танцами под Гарри Белафонте и Джуди Коллинз. Сквозь приоткрытые окна во двор вылетали музыка и смех. Недоумевающая охрана поглядывала с постов в сторону особняка и пожимала плечами — совсем обалдели девки, Ларри Георгиевича на них нету.

Развозили не на шутку разгулявшихся девиц ближе к часу ночи. Но понятно было, что завтра рабочий день начнётся как обычно.

Мария, устроившая в городской квартире ремонт и перебравшаяся временно на дачу, решила никуда не ехать, а переночевать здесь же, в офисе. Долго стояла под душем, пристроенным к платоновскому кабинету, потом завернулась в белый махровый халат и устроилась на кожаном диване.

Сон не приходил — она ворочалась, несколько раз закуривала. Ближе к утру, разозлившись, выпила полбокала обнаруженной в холодильнике водки и незаметно провалилась в сон.

Ей приснилась Ленка, ужасно плохо выглядящая, с распухшим пористым лицом, розовыми пятнами на обвисших щеках, спутавшимися сосульками волос. В мятой ночной рубашке в цветочек Ленка шла по бесконечно длинному коридору, что-то бормоча и потирая руки с облезшим маникюром. Потом остановилась у двери, пригнулась к замочной скважине, долго слушала с неживой улыбкой на бледных губах, осторожно повернула ручку и бесшумно вошла.

В тёмной комнате стояла широкая кровать, и под одеялом виднелись контуры человеческого тела. Ленка подошла к изголовью, улыбка, как приклеенная, оставалась у неё на лице.

В руках у Ленки оказался огромный кухонный тесак, и она с механическим усердием стала гвоздить этим тесаком спящего. Нож проходил сквозь тело, пробивал матрас и глухо стукался остриём о дерево.

От этого стука Мария проснулась, открыла глаза и увидела на пороге кабинета Людку. Та одними губами произнесла: «Фэ Эс Бэ» и тут же исчезла, а её место в дверном проёме заняли двое мужчин.

— Что это вы тут ночлежку устроили? — безразлично спросил один из них. — Потрудитесь встать. Где руководство фирмы?

— Сейчас в Москве никого нет, — ответила Мария, запахивая на груди халат и чувствуя, что её начинает бить дрожь.

— Конечно, — согласился человек. — Стоит только прийти, как сразу никого в Москве и нет. И бизнесом они по телефону руководят — так? Звонят откуда-то, да? Ну ладно. Кто здесь у вас за старшего?

— Я — руководитель секретариата.

— Так вы за старшего?

— Наверное.

— Наверное, — фээсбэшник вздохнул. — Ознакомьтесь. Постановление о проведении обыска. Прочтите и распишитесь.

— Я могу сначала одеться?

— Бросьте, — неожиданно грубо вмешался второй. — Мы тут будем ждать, пока красоту наводят!… Сказано — читайте и расписывайтесь.

Бумага из Генпрокуратуры была короткой и невнятной. В связи с возбуждением уголовного дела номер такой-то провести обыск с целью обнаружения и изъятия документов и вещественных доказательств. Подпись. Вверху напечатано «Утверждаю» — и ещё одна подпись.

— А можно узнать? — Мария старалась говорить спокойно. — Что за дело?

— А то вы не знаете? — второй почти кричал. — Тут не просто дело, тут целый букет дел! Букетик! Контрабанда, мошенничество, организация преступного сообщества, хищения, убийства, понимаете ли! На всех хватит!

— Тише, тише, — остановил его первый, явно игравший в доброго. — Не шуми. Расписывайтесь, женщина. Задерживаете. Или вам что-то непонятно?

Мария поставила подпись. Злой высунулся в приёмную и махнул рукой. Кабинет немедленно заполнился людьми, человек двадцать, не меньше, из них две женщины — одна в синем прокурорском мундире, вторая в партикулярном.

— Где начинать будем? — спросил игравший в доброго.

— Как обычно, — ответил злой. — От входа и по часовой стрелке.

— Я теперь могу одеться?

— Теперь можете, — разрешил добрый. — Только, вы уж извините, под присмотром. Порядок такой.

— Присматривать вы будете?

— Ну зачем же так, женщина? — добрый развёл руками. — Вот наша сотрудница за вами и присмотрит. Не возражаете?

Та, что в штатском, прошла за Марией в душ, стала лениво перебирать стоявшие на полке под зеркалом флаконы.

— Одеколонов-то, одеколонов… — она вздохнула. — Сколько ж денег такое добро стоит, а?…

Мария взглянула через плечо в зеркало и поймала взгляд, переполненный такой лютой ненавистью, что перехватило горло.

Женщина неторопливо перебрала банные полотенца в шкафу, проверила карманы развешанных халатов, нагнулась над корзиной для мусора. Потом выпрямилась.

— Всё, что ли? Пошли.

На расчищенном от бумаг столе в приёмной лежала гора мобильных телефонов. Ими занимался молодой человек в свитере, технарь с Лубянки. Очередной телефон он подсоединял проводком к принесённому с собой ноутбуку. Так скачивалась информация с сим-карты и из памяти аппарата. Потом технарь выключал телефон и сбрасывал его в большую картонную коробку. Ещё не проверенная техника какофонически издавала весь спектр популярных мелодий. Второй технарь извлекал из компьютеров жёсткие диски, запаковывал их в прозрачные пакеты, которые перематывал лентой с серой надписью «Генеральная прокуратура РФ».

Добрый и злой стояли рядом, о чём-то переговаривались шёпотом. Увидев Марию, оживились.

— Пройдёмте с нами, — сказал добрый. — Понятые ждут. Во время проведения следственных мероприятий необходимо ваше присутствие.

Офис был переполнен чужими. Мария шла, как сквозь строй, стараясь не смотреть на растерянные лица сотрудников.

Один за другим вскрывались шкафы и сейфы, компьютерные дискеты и папки с документами сваливались в жёлтые бумажные мешки. Ключей к старому сейфу покойного Витьки Сысоева найти не удалось — приехала бригада МЧС, распилила болгаркой. Внутри ничего, кроме нескольких пачек старых таблеток, не было. Таблетки изъяли.

— Таблетки зачем? — спросила Мария.

— Не ваше дело! — взвился злой. — Здесь мы задаём вопросы!

— А товарищ нам — серый тамбовский волк? — поинтересовалась Мария, начав понемногу отходить от испуга.

Злой поманил её рукой, нагнулся к уху. Видно, хотел что-то сказать, но передумал и только улыбнулся нехорошей улыбкой.

— Вы, женщина, юмор бросьте, — посоветовал добрый. — Дело нешуточное. Серьёзное дело. Мы на работе, между прочим, при исполнении.

Почему-то долго возились в комнате водителей, внимательно изучали ведомости на бензин. Женщина в синем просматривала разграфлённые листы бумаги, делила между двумя стопками. Стоявшую на шкафу фарфоровую вазу с синей инфокаровской эмблемой перевернули над газетой — из вазы вывалилась гора подсолнуховой шелухи, сверху шлёпнулись два заскорузлых презерватива.

Вошла та, что в штатском, шепнула на ухо доброму.

— Пройдёмте со мной, — распорядился добрый. — В переговорную.

Они миновали приёмную, где компьютерный шмон уже завершился и технари тыкали металлическими щупами в горшки с пальмами.

— У вас ключи от этой тумбы есть? — спросила женщина в штатском. — Откройте, пожалуйста.

В тумбе стола лежали платоновские документы — кандидатский и докторский дипломы, трудовая книжка, три просроченных загранпаспорта, водительские права и военный билет.

— Ага, — с непонятным ликованием сказал добрый. — Вот.

— Объясните мне, — попросила Мария, глядя, как документы исчезают в пакете. — Докторский диплом и трудовая книжка — какое отношение имеют к уголовному делу?

— Они имеют отношение, — практически скрипя зубами, ответил злой, — к интересующему нас лицу. Ещё вопросы есть?

— Нет, — сказала Мария. — Ещё вопросов нет. Всё понятно.

— Давно бы так.

Часа через три гости проголодались. Одного из водителей в сопровождении оперативника послали в ближайший «Макдональдс», откуда он привёз гору коробок и пакетов. Ели в переговорной, куда согнали весь инфокаровский персонал, и в приёмной, при открытых дверях. Говорить друг с другом явно не препятствовали, но стоило сказать хоть слово, как тут же рядом возникал чужой с безразличным лицом.

После обеда шмон продолжился. Были обнаружены и изъяты: фотографии Платона с Ельциным и Черномырдиным, блокноты Ларри, видеоархив, магнитофонные кассеты с записями заседаний Советов директоров. Висевшие на стене платоновского кабинета портреты Терьяна, Сысоева, Цейтлина и Тариева были тщательно переложены бумагой и упакованы в коробку из-под съеденных гамбургеров.

Женщина в штатском, нацепив очки, с красным карандашом в руке внимательно изучала инфокаровский устав.

— Это ж надо, — ни к кому не обращаясь, громко сказала она. — Это ж надо! Так прямо и написано — главной задачей общества является извлечение прибыли в интересах акционеров. Ну вы подумайте! Ничего не боятся!

Ближе к семи вечера натиск ослаб. Четыре «Газели», гружёные добычей под завязку, отбыли в неизвестном направлении в сопровождении машин с мигалками, пятую продолжали заполнять коробками и пакетами. В офисе царил полный разгром. Вроде бы, если не считать развороченного сысоевского сейфа, ничего не было испорчено, но неуловимым образом ощущалось — месту сему быть пусту и прежняя жизнь уже не вернётся. «Где стол был яств, там гроб стоит» — вспомнилось Марии, и она почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Давайте к вам зайдём, — предложил добрый. — Нам тут ещё кое-что осталось, но это мы уже завтра… Протокол подпишем.

В комнатушку Марии зашли вчетвером: Мария, добрый, злой и та, что в штатском, расположились вокруг стола. Добрый протянул ручку.

— Вот тут распишитесь, что претензий нет.

— А если есть?

— Если есть — укажите, какие именно.

— Имеет смысл?

— Как вам сказать, — добрый пожал плечами. — Не думаю, если откровенно. Но — ваше дело. Ну так что — распишемся?

— Стоп, стоп, — вмешался злой. — Я что-то не помню, чтобы мы вот этот сейфик смотрели. Ваш?

Весь день Мария с содроганием думала о том, что неизбежно должно произойти, когда прибывшая зондер-команда доберётся до её сейфа. Там лежали пятьдесят тысяч долларов, оставленные Платоном на экстренные нужды, и происхождение их она никак объяснить не могла. Но в её комнатку заглядывали и заходили как минимум раз десять, а сейф так и оставался вне поля зрения — под столом, укрытый обрывком зелёной скатерти.

— Ключик — позвольте.

Добрый присел на корточки рядом с открытой дверью сейфа.

— Это что у вас в конверте? Деньги? Сколько у вас здесь?

— Пятьдесят. Тысяч. Долларов, — медленно ответила Мария и услышала, как та, что в штатском, втянула через зубы воздух.

— Ваши?

— Мои.

— Ну и хорошо. Мы личными сбережениями не занимаемся. Минуточку, минуточку, — добрый засунул руку поглубже в сейф, пошуровал там и достал прозрачный пакет со шприцем и двумя ампулами. — А это что за явление?

Глава 62

Такова семейная жизнь

«Все счастливые семьи похожи друг на друга».

Лев Толстой

Молниеносная войсковая операция против «Инфокара» была проведена с невероятной лёгкостью — будто бы некто просто повернул голову, лениво придавил большим пальцем присевшего на плечо назойливого комара и перешёл к очередным будничным делам, сбросив в сторону расплющенный трупик насекомого.

Такое впечатление сложилось у всех, да так и было задумано. Требовалось не просто показать, что это уже возможно, но и самым убедительным образом продемонстрировать неодолимую мощь собранного в единый кулак силового ресурса. Можно только гадать, сколько времени потратили на подготовку акции, на каком головокружительно высоком уровне осуществлялась подготовка и какие беспрецедентные меры по обеспечению секретности принимались.

Про начало антиалкогольной кампании, про павловскую затею с обменом денег, даже про дефолт девяносто восьмого — куча людей знала заблаговременно, и тысячеустая молва разносила верный слух о надвигающемся событии по всей широкой Руси. А тут — ни знака, ни намёка.

Во второй половине дня журналисты почуяли, что в районе Метростроевской запахло жареным. Съёмочные бригады всех федеральных каналов дёрнулись было на выезд, но синхронно прошла команда — всем сидеть на местах. Ждать. Предполагается пресс-конференция товарищей из Генпрокуратуры. Её и будем освещать.

Синхронность тоже означала, что план проработан во всех подробностях и ни одна мелочь не осталась непредусмотренной.

Так что к месту событий проникли только газетчики, но им досталось немного: оба переулка, по которым можно попасть к инфокаровскому особняку, надёжно перекрыли милицейскими машинами. Выпускали всех, впускали только проверив в паспорте прописку и удостоверившись, что гражданин действительно проживает здесь, на третьем этаже, квартира двадцать. Оставалось фотографировать кордоны, что не приветствовалось, но и не запрещалось, да заговаривать с милиционерами, которые ни на какие вопросы не отвечали, а просто отворачивались от объективов.

Одному пронырливому известинцу пришла в голову гениальная идея. Он связался с редакцией, получил список телефонов в домах, выходивших окнами на двор, где располагалась инфокаровская штаб-квартира, и принялся обзванивать жильцов. С третьей попытки удалось завербовать информатора: по спущенной из окна верёвке передали фотоаппарат, а через час получили обратно, вместе с отснятой плёнкой. А ещё этот же информатор по телефону регулярно сообщал, что происходит во дворе. Сообщил и про пятерых инфокаровцев, которых рассадили по машинам и увезли.

К вечеру рассказ очевидца вместе с фотографиями с места событий висел на всех интернетовских сайтах рядышком с изложением материалов прокурорской пресс-конференции. В вечерних телевизионных выпусках новостей пресс-конференция оторвала львиную часть экранного времени. Судя по всему, Схватка за право озвучить официальную версию случившегося была нешуточной.

В очках в тонкой позолоченной оправе, напяленных на нос ради данного случая, победитель чувствовал себя несколько непривычно. Время от времени он снимал очки, вглядывался в объективы камер, потом, спохватившись, надевал… Потом снова снимал…

— Нами возбуждено, — с ударением на втором слоге гудел выступающий, — уголовное дело против, — тут он сверился с лежащей перед ним бумажкой и произнёс выразительно, — против а-о-зэ «Инфокар», скажем так, против руководителей этого а-о-зэ. Тут целый букет преступлений, экономических, так сказать, просто мошенничества в особых размерах, — хотел показать руками, в каких именно, но удержался, — контрабанда, убийства, понимаете ли, и так далее. Страшные хищения, ужасные по объёмам… Мы вот тут вот подготовили небольшой расчёт. Всем пенсионерам за полгода пенсии можно было бы заплатить. И не надо думать, одним словом, что нас тут перехитрили, обманули, понимаете ли. Что будто бы этих преступников уже якобы в живых никого нет. Мы тут располагаем точной оперативной информацией. Нам прекрасно известно, где эти самые господа, понимаете ли, находятся, с кем они там встречаются, даже что на завтрак кушают — и то известно. На наши с вами деньги, между прочим, которые похитили в составе организованной преступной группы. И я вот сейчас, воспользовавшись, понимаете ли, случаем, обращаюсь к некоторым западным правительствам. Они понимают, к которому именно из них я обращаюсь. Вы нам выдайте, понимаешь, этих опасных преступников.

На пресс-конференции задавали какие-то вопросы. Генерал на них отвечал, строго глядя на спрашивающих через очки. Но вопросы были не слишком интересными, а ответы никто толком не слушал, потому что главный вопрос — кто следующий — никто так и не осмелился задать. Уж больно внушительно выглядел генерал. Вполне можно было ожидать, что в качестве ответа на этот вопрос в зал упрётся указующий перст, и голос властителя подземного царства пророкочет: «Вижу! Вижу! Вот он!», и побегут от дверей товарищи в чёрных намордниках, протягивая к новоявленному Хоме Бруту никелированные спецсредства.

Ленка весь вечер провела у компьютера, переключаясь с сайта на сайт, потом потребовала у обслуги видеозаписи всех новостных программ, закрылась в спальне, пересмотрела все, достала из бара бутылку водки, одну за другой опрокинула три рюмки и села перед зеркалом, тупо глядя перед собой. К мужу, появившемуся в резиденции вскоре после полуночи, не вышла. На стук в дверь ответила слабым голосом, что жутко болит голова. Не то магнитная буря, не то давление упало. Ничего не надо, спасибо, уже лучше, сейчас заснёт.

Когда Федор Фёдорович завтракал перед тем, как уехать на службу в Кремль, Ленка вышла в столовую. Магнитная буря бесследно не прошла. Под глазами — синие круги, лицо распухло, щеки слегка обвисли и покрылись розовыми пятнами, и причепуриться к завтраку ей, видать, было недосуг: из-под халата торчала мятая ночная рубашка в цветочек.

Она села к столу, взяла бокал с апельсиновым соком, отпила и уставилась на Федора Фёдоровича немигающим взглядом.

— Мы, — держа паузу после каждого слова, сказал Федор Фёдорович, — этот вопрос обсуждать не будем.

— Не будем, — согласилась Ленка. — Мне интересно просто… Ты понимаешь, что с этими людьми я прожила рядом всю свою жизнь? Понимаешь или нет? Что ты мою жизнь взял и выбросил на помойку? Ты понимаешь?

— Понимаю, — согласился Федор Фёдорович. — Прекрасно понимаю.

— Значит, понимаешь… Хорошо. И ты, конечно, ничего про это не знал? Это твоя независимая прокуратура так работает? Только не ври!

— Что ты хочешь? Чтобы я позвонил и распорядился все прекратить? Я этого никогда не сделаю. Ни для них, ни для других. Ни для кого.

— Ты на своей старой работе здорово научился отвечать так, чтобы ничего не ответить. Я про другое спросила. Ты мой вопрос слышал? Или повторить?

— Слышал.

— Ну и?

— Я ответил.

— Хорошо, — сказала Ленка. — Я поняла, что ты мне ответил. Одну вещь ещё только скажи. Зачем арестовали ребят? Марию зачем арестовали?

— Я к этому не имею отношения.

— А к чему ты вообще имеешь отношение?

Федор Фёдорович встал из-за стола и посмотрел на часы.

— Ты мне скажи… — не унималась Ленка. — У нас в стране теперь правило такое — заложников брать? Раньше чеченцы брали, теперь чекисты берут. А тем, которые не на букву «ч», а на какую-нибудь другую букву, им тоже можно?

Перед распахнутой для него дверью машины Федор Фёдорович сказал охраннику:

— Елена Леонидовна сегодня в город не поедет, она себя неважно чувствует. Если что, пусть врач зайдёт.

Сам он поехал в Кремль, где было запланировано внеочередное заседание Совета безопасности. После взрывов в Нью-Йорке собирались практически ежедневно.

Заседание было в самом разгаре, когда неожиданно зазвонил телефон. Федор Фёдорович посмотрел на него с удивлением и раздражением, потому что прерывать запрещалось, но трубку всё же взял. Послушал, молча положил на место и, никому не сказав ни слова, направился по ковровой дорожке к выходу.

Больше он в этот день в Кремле не появлялся. И это было по-человечески понятно, потому что по телефону ему сообщили, что его жена сегодня утром повесилась.

Глава 63

Маленький Мук

«Не доводилось ли тебе видеть, как выслеживает добычу дикая кошка?»

Чжуан-цзы

Неясно было, что удерживало его на этом свете. Он перестал просыпаться в положенные шесть часов, завтрак оставался нетронутым — только зелёный чай выпивал исправно. Стали путаться рюмки с заветным напитком, поставляемым наследниками китайских товарищей. К рабочему столу в кабинете, под чучело грифа белоголового, его провожали, крепко обхватив за талию. Старик шёл, кивая головой и улыбаясь мыслям блаженной и зловещей улыбкой. В кресле у письменного стола он засыпал и похрапывал с нежным присвистом, не реагируя на заглядывающего в дверь встревоженного адъютанта.

Однажды, пробудившись и встретившись с адъютантом взглядом, сказал слабым голосом:

— Вы, Игорек, не беспокойтесь. Это обязательно произойдёт — никто ведь не вечен. Напомните мне завтра, чтобы я позвонил насчёт вас. Будем решать вопрос. Я своих не бросаю.

Но назавтра позвонить насчёт Игорька не получилось, потому что ночью со Стариком приключилось нечто вроде удара. Больше он не вставал и только требовал постоянно подавать ему разлинованные бумажки, на которых выводил дрожащей левой рукой неразборчивые каракули. Никто эти каракули не понимал, тогда Старик начинал злиться — бил рукой по серому солдатскому одеялу, жутко и хрипло выл, и из выкатывающихся из орбит блекло-голубых глаз текли крупные, совершенно детские слёзы.

Собрали консилиум, светила съехались со всей страны, даже из Швейцарии пригласили специалиста. Полдня совещались и постановили: заветный напиток отменить, поскольку повышает кровяное давление, зелёный чай сохранить, но позже, после того, когда закончится уже согласованный курс лечения. Для проведения курса лечения в дом ввели специальную медсестру. Старик лёг под капельницу.

Прошло всего четыре дня, и узрели чудо. В шесть ноль пять утра прозвенел, казалось, замолчавший навсегда колокольчик и почти забытый голос произнёс с ядовитым сарказмом:

— Я что-то не понимаю, милейшие. Вы там чем заняты? Почему мне надо напоминать о распорядке дня? Две минуты даю. И на девять вызовите массажиста.

В секунду доставили и блюдце с антоновским яблоком, и положенные два ломтика чёрного хлеба, и зелёный чай в тонкостенном сосуде с фарфоровой крышкой. Нашли массажиста, который уже похоронил старого клиента и теперь пытался отстроить бизнес так, чтобы компенсировать упущенное. Услышав, что клиент ожил, массажист воспарил духом и прибыл минут за десять до назначенного времени, но зря.

Потому что ничего вечного под луной нет, и природа неизменно берёт своё.

Старик полулежал в кресле и подводил неутешительные итоги содеянного. Только он, создатель и исполнитель грандиозного плана, мог дать точную и недвусмысленную оценку масштабов неудачи.

Получилось совсем не так, как задумано. Да, Россия первой заявила про угрозу глобального международного терроризма — другие слыхом про это не слыхивали, имея дело лишь с отдельными ирландскими и баскскими выродками, да с палестинской шпаной. Заявила потому, что оказалась первой жертвой, потеряв жизни ни в чём не повинных людей, погибших в московских взрывах. Именно тогда мы протянули руку всему цивилизованному человечеству, сказав — встанем рядом, будем вместе. Это наша общая беда. Не послушало цивилизованное человечество. Свои проблемы обнаружились у цивилизованного человечества — кого надо, а кого и не надо принимать в Евросоюз, где должны проходить границы Северо-Атлантического Альянса, как решать проблемы ВТО, как нам реорганизовать Рабкрин. И так далее.

Кассандра. Никто не верил Кассандре. Но все предсказанное ею сбывалось.

И вот теперь Кассандрой оказалась Россия. Потому что сбылось предсказанное, и набитые под завязку мирными гражданами самолёты, подчинившись воле фанатичных ассасинов, влетели в небоскрёбы Нью-Йорка. В долю секунды сгинули жизни тысяч людей — в мгновенной вспышке огненного взрыва, в медленно протягивающихся к живым телам языках пламени, на асфальте у подножия чернеющих на глазах зданий, под развалинами, в давке среди убегающих, да ещё и от сердечных приступов у экранов телевизоров. Сколько? Пять тысяч? Шесть? А если посчитать и пожарных? Пусть будет шесть. Это не так важно. По сравнению с Холокостом — мелочь, которой можно пренебречь.

Первым, кто позвонил американскому президенту, был президент России. Позвонил, выразил соболезнования, скупо намекнул насчёт не принятых во внимание зловещих предупреждений, предложил помощь и сотрудничество в деле искоренения террористической гидры.

Формально всё произошло именно так, как и было придумано здесь, у окна, навечно задёрнутого толстой бархатной портьерой, под зелёным абажуром негаснущей настольной лампы. Антитеррористическая коалиция — состоялась. Запад и Россия оказались в едином строю, повязанные до конца кровью невинно погибших. Но выхолощенность показного единства была очевидна Старику, как никому другому. Союз должен был быть искренним и прочным. На самом деле он стал всего лишь тактически вынужденным. О цене, которую придётся платить, когда из неведомых пока высших соображений этот недолговечный альянс будет разорван, Старик старался не думать. Ему было зябко и страшно.

Ещё ему было горько от того, что он не мог, как ни старался, объяснить себе причины сокрушительного поражения. Ведь не было серьёзного противодействия, не было врага, не было никого, кто мог и хотел бы противостоять.

Какие-то пешки — девочка-журналистка да парочка дельцов-нуворишей… Всё, что они делали, даже нельзя назвать сопротивлением, просто инстинктивная — да-да, именно инстинктивная — самозащита. И этого оказалось достаточно.

«Старость, — с тоской подумал Старик, — старость. Больно и тяжело».

— Игорек, — сказал Старик, — попросите повара зайти. Я тут распорядиться хочу.

Вошёл повар, в белом колпаке и фартуке, встал у двери.

— Присядьте, Шамиль, — приказал Старик. — Хочу спросить у вас одну вещь.

— Спрашивайте, господин, — Шамиль опустился на край стула, уставился на Старика немигающими глазами.

— Мне донесли, что у вас есть какой-то особый нож. Который не нужно точить. Расскажите.

— Принести, господин?

— Нет. Просто расскажите. Нет таких ножей, которые не надо было бы точить. Мне просто интересно.

— Поварской нож, господин. Для разделки мяса. Такой у каждого повара есть. Молодой повар, который ещё не умеет правильно резать мясо, пользуется ножом, как топором. Ему приходится нож всё время точить и раз в полгода менять, потому что появляются зазубрины. Опытный повар не рубит, он режет. У него нож проходит вдоль кости, мимо сухожилия. Поэтому у опытного повара зазубрин на ноже не бывает. Опытный повар точит нож не чаще, чем раз в год, и не меняет никогда. Хороший повар видит в туше пустоту и направляет свой нож в пустоту. Он делает несколько движений, и туша сама распадается на части. Поэтому хорошему повару никогда не нужно точить свой нож. Я — хороший повар.

— Я понял, — сказал Старик. — Дело не в ноже.

— Да. Дело в поваре, господин.

— Вы у меня давно? Месяц?

— Двадцать четыре дня, господин.

— Чай для меня вы готовите?

— Да, господин.

— У этого зелёного чая странный привкус. Вы что-нибудь знаете?

— Знаю, господин.

— Тогда скажите, только честно. Сколько мне осталось?

— Нисколько, господин. Вы уже умерли. Я хотел для вас другой смерти, потому что вы убили моих друзей. Но вы оказались очень старым и очень слабым. Поэтому до приготовленного для вас конца, когда слезет вся кожа…

— Не надо. Не люблю физиологических подробностей.

— До этого конца вы не доживёте. Сердце откажет намного раньше.

— Вас это расстраивает?

— Нет. Теперь — уже нет. Я — солдат. Я не знал раньше, что вы тоже солдат. Если бы знал, вошёл бы к вам с ножом, господин.

— Хорошо, Шамиль. Идите на кухню, переоденьтесь и уходите из дома. Скажите, что я вас отпустил. Прощай, солдат!

— Прощайте, господин!

Интерлюдия. Vale

Нет, ака, он никогда не был ханом. Хан — это как когда-то у вас царь, потом президент. Вот ваш Сталин тоже не был царь, Сталин был больше, чем царь. Иван Грозный, в школе учили, ему надоело, что он царь, посадил вместо себя ордынца, а сам ушёл с Аллахом разговаривать. Иван Грозный получился не царь, а ордынец — царь, и что? Грозного все помнят, а ордынца забыли как и зовут.

Так вот, ака, ханом он не был. Он и не мог быть ханом, потому что настоящий хан — это чингизид. А он был совсем худого рода, никто не знал, от кого он родился. Говорили, что от помощника Чагатая, но толком никто не знает. Сам Чагатай был сыном Чингисхана. Если помощник выказывал нерадивость, Чагатай приказывал бить плёткой. Слуги при шатре Чагатая били его помощника плёткой. Вот из какого знатного рода он был, если правду говорят про Чагатая.

Его все называли просто эмиром. Эмир — не хан. Вот есть хан, а у хана много эмиров. Он же, ака, такой был эмир, у которого много ханов. Вот он какой был эмир.

Знаешь, что он всегда говорил? Он так говорил: «Этот мир не стоит того, чтобы иметь двух ханов». Вот как он говорил. Поэтому он хотел собрать весь этот недостойный мир в один кулак и поставить сверху хана. Чтобы никто потом не смог воспротивиться воле правителя. Потому что — отчего все беды? Каждый хочет оторвать кусок для себя: хану — своё, эмиру — своё, мулле — своё, дехканину ничего не останется. Несправедливо. Сильный заберёт все, ничего не даст слабому.

Эмир хотел по-другому. Он хотел соединить мир, сделать одну справедливую власть и каждому дать по справедливости и по заслугам. Ты можешь вести войско и побеждать в битве? Возьми войско и иди вперёд. Только не обмани: не убьёт враг — накажет эмир. Хочешь обрабатывать землю? Возьми, сколько надо. Только не обмани: если земля не родит, тебя зароют в неё вместе с престарелыми родителями и малыми детьми, и придёт другой, который на твоей крови вырастит урожай.

Знаешь, ака, я читаю русские газеты — мне смешно и грустно. У вас есть странные люди, ака, они говорят, что все должны быть свободны и пусть каждый сам за себя принимает решения. Они не понимают, что над свободными обязательно должен быть вот такой эмир. Потому что только при нём люди и могут быть свободными. Пусть каждый думает за себя, но только если есть эмир, который хоть немножко думает обо всех вместе.

Ака, я кандидатскую диссертацию про Достоевского писал, что нет ничего для человека невыносимее свободы. Не мы сказали — вы сами сказали. Как после таких великих слов можно говорить про свободу, что каждый за себя, все такое?… Может, и есть глупые люди, которые поверят, побегут за теми, кто так говорит. Но они потом опомнятся, остановятся, оглянутся и тех, кто им про свободу сказал, обязательно повесят. Или расстреляют. Уж как получится. Потому что настоящая свобода может быть, только если есть вот такой великий эмир. Или хан. А иначе это не свобода. Это знаешь как? Когда смотришь ранним утром на горы, там туман, а чуть поднялся ветер — и нет тумана, только солнце жжёт, и понимаешь, что прохлада привиделась, а сделать ничего нельзя.

Так я про эмира… Он хотел, чтобы был один мир и один хан. Чтобы сделать мир единым, он шёл вперёд со своим войском. Дети его, те — да. Дети становились ханами, ака. Когда он покорял страну, то сына там ставил ханом. Потому что ему дальше надо было идти на запад, и за спиной должен оставаться верный. Он на время делал много ханов, а сам по всему свету искал одного, которому мог бы доверить завоёванный мир.

Я вернусь назад, ака, к самому началу, когда он не был эмиром, когда только родился. Тогда Чагатай ходил в набеги на соседей и брал с собой помощника, а у помощника была жена. Говорят, из Китая, из Поднебесной. Но это, я полагаю, ака, потом китайцы сами придумали, чтобы породниться с таким человеком, к себе его приписать. Во время одного из набегов он и родился, прямо в телеге. Говорили, что родился хромым. Это неправда, ака, охромел он в сорок семь лет, когда жёг Сеистан: тогда отступившие воины оставили его одного, и конница хана Джента промчалась над его бесчувственным телом. После этого, ака, он стал очень жестоким, сам пытал пленников и приказывал бросать младенцев на копья воинов.

А в самом начале он не был хромым. Он родился уже седым — это правда, и в младенческой ладони был зажат сгусток крови. Его мать — пусть китаянка — увидела новорождённого, который посмотрел на неё жёлтыми, как у тигра, глазами, и умерла. Младенца выкармливали кобыльим молоком, и в четыре года он уже сидел в седле и научился стрелять из лука.

Это, конечно, легенда, и не надо к таким вещам относиться серьёзно, ака, но говорят, что за все семьдесят лет его жизни никто так и не отважился встретить его взгляд. Кроме одного человека, о котором я сейчас расскажу.

Сначала эмир выбрал столицу для своего будущего мира — Самарканд, — украсил город великолепными постройками. Ханом поставил Суюргатмыша, потомка великого Чингисхана. Суюргатмыш был плохим ханом, слабым. Муллы крутили Суюргатмышем, как хотели. Говорили: делай это — и он делал, потом говорили: а теперь делай то — и он опять слушался.

Эмир был недоволен, он гневался на Суюргатмыша за то, что ошибся в нём. Заставил уйти и передать ханский титул сыну Махмуду. Тот оказался лучше, но не совсем. Зато муллы обиделись на эмира, потому что он убрал послушного им Суюргатмыша и от их власти почти совсем ничего не осталось. Напрямую против эмира они бунтовать опасались, но открыто говорили в мечетях и медресе, что эмир не исполняет законы пророка.

Это была не совсем правда, потому что богословов эмир уважал и даже запретил изучать философию и логику, так как муллы считали такие занятия ересью. Но он любил пиры и иные запрещённые нашей религией удовольствия, за что муллы и говорили против него.

Эмир не собирался делать Махмуда ханом над всем миром, он не очень любил Махмуда, хотя и относился к нему лучше, чем к его отцу.

И вот однажды к нему пришёл Тохтамыш.

Русь тогда была покорена Золотой Ордой, а во главе Орды стоял хан Мамай. Когда ваши побили его на Куликовском поле, то другие ордынские ханы затеяли свергнуть Мамая, но не знали, как лучше сделать. Тохтамыш придумал, как убрать Мамая, он решил попросить эмира о помощи. Тохтамыш приехал в родной город эмира Мавераннехр, переодевшись купцом. Восхитился, увидев изумительные постройки и собранные в Мавераннехре богатства, осмотрел внимательно крепость, а потом пошёл к дворцу эмира, сел на землю у ворот и стал ждать.

Когда эмир подъехал к воротам дворца, Тохтамыш встал и дерзко посмотрел в глаза эмиру.

— Похоже, что ты пришёл издалека, странник, — сказал эмир, — и не знаешь, что без моего разрешения никто не смеет стоять в моём присутствии. За это казнят.

— Я пришёл к тебе, великий эмир, чтобы ты сделал меня ханом Золотой Орды, — ответил Тохтамыш. — А если ты не захочешь сделать меня ханом, то лучше казни.

Эмир удивился такой смелости, пригласил Тохтамыша во дворец и даже разрешил ему стоять рядом, когда он, эмир, сидел на подушках.

Гость рассказал эмиру, что Мамай — никудышный воин и полководец, был разбит русскими дикарями и позорно бежал в Сарай, где отборные телохранители защищают его от гнева остальных ханов.

— А сколько всего ханов в Орде? — спросил эмир.

— Много, — сказал Тохтамыш. — Очень много, и все они хотят смерти Мамая. Когда ханы Мамая убьют, то передерутся между собой. И Орды больше не будет.

— Что ты будешь делать, если я помогу тебе?

— Сперва я убью всех ханов, — ответил Тохтамыш. — Когда Мамай останется один, я убью Мамая. Потом я захвачу Москву, положу всю Русь к твоим ногам и приведу Золотую Орду к тебе на службу, великий эмир.

Ещё никто так отважно не разговаривал с эмиром, никто и никогда не предлагал ему так много и не рассуждал так здраво. Эмиру понравился воин в одежде простого купца, ему показалось, что он увидел наконец настоящего хана, которому можно доверить все пространство населённой части мира.

Он поверил Тохтамышу и дал ему войско.

Прошёл всего год, и гонцы доложили эмиру, что Тохтамыш в Москве, а небо над городом черно от воронья и дыма пожарищ. Эмир понял, что не ошибся в выборе.

Кто знает, как бы всё сложилось, ака, если бы не злосчастный Сеистан. Людская молва обгоняет даже самых быстроногих скакунов, и вознесённый на вершину власти Тохтамыш узнал от гонцов, что эмир растоптан всадниками хана Джента, и самые лучшие лекари и звездочёты не могут поручиться за его жизнь. Он подумал — зачем в таком маленьком мире существуют другие ханы, если есть он, Тохтамыш. Тогда он заключил союз с Хорезмом и повёл Орду на Мавераннехр, любимый город эмира, где тот ещё недавно признал в страннике будущего властелина мира.

В это самое время чудодейственно излечившийся эмир был в своём первом большом походе, в Персии. Когда ему донесли, что поставленный им великий хан Золотой Орды сжёг Мавераннехр, эмир сперва решил, что ослышался, потом почернел от ярости и развернул войско, чтобы покарать вероломного пса. Но перед этим залил кровью весь Адербейджан, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни стариков. Детей, ака, ставили к походным телегам и рубили саблями каждого, кто оказывался выше колеса. Потому что после расправы с изменником эмир намеревался вернуться обратно, и ему не нужно было, чтобы успело подрасти новое войско.

Сто лет прошло, прежде чем первые люди осмелились придти туда, где был когда-то цветущий Хорезм. Будто огненный вихрь промчался по всему Семиречью — так летела непобедимая конница эмира, выкашивая клинками все живое. Зарево окружило со всех сторон разорённый Мавераннехр. И Тохтамыш дрогнул. Он понял, что совершил роковую ошибку, и ночью бежал, бросив войско и обоз с богатой добычей.

Эмир даже не входил в осквернённый город — его армия рванулась на север, в погоню, дошла до Иртыша, уничтожая по дороге все поселения, потом повернула на восток и докатилась до Большого Юлдуза. До самой Волги золотоордынских владений не осталось — лишь место, где они когда-то были.

Степняки запросили пощады. Мы поверили псу Тохтамышу, — сказали они, — мы пошли за ним, потому что думали, что он сильный и храбрый; но он не такой сильный и храбрый, как мы думали, поэтому мы покорно склоняемся перед тобой, великий эмир; возьми всё, что хочешь, но оставь жизнь.

Эмир пощадил уцелевших, и они не обманули — ни одного набега на Мавераннехр более не было. Погоню за предателем эмир остановил — дорога на Персию лежала через Адербейджан, а дети на Востоке взрослеют быстро.

Он вспомнил про Тохтамыша уже в Багдаде и снова двинулся на север. Тохтамыш встретил его на берегу Терека, там, где сейчас ваша Чечня. Передовой отряд эмира ночью переправился через реку, зашёл войску Тохтамыша в тыл, и на рассвете началась резня.

К полудню ордынцы дрогнули и побежали. Эмир гнал их по всей Южной России, окружил в Ельце и сжёг вместе с городом. Потом он стёр с лица земли Сарай и Астрахань, Азов и Кафу, но дальше на север не пошёл, потому что ваша страна ему не понравилась, ты уж, извини, ака. Он так и остался за Кавказским хребтом. Туда же ему принесли голову Тохтамыша, положили к ногам.

Эмир сидел на ковре, а перед ним лежала голова несостоявшегося повелителя Вселенной, вся в зеленовато-коричневых пятнах. Эмир достал из-за пояса острый кинжал, стал срезать с этой головы разлагающуюся плоть и бросать псам. Собаки сгрудились в углу и визжали. Эмир посмотрел на них, встал, бросил кинжал рядом с недообструганной головой Тохтамыша и ушёл. Он очень гневался в тот день.

Потому что Тохтамыш предал его. Но не тогда, когда пошёл на Мавераннехр, а когда ещё стоял перед эмиром во дворце в запылённой одежде, смело смотрел ему прямо в глаза, и эмир подумал, что нашёл наконец настоящего хана.

Эмир редко кому прощал ошибки. Свои ошибки он не прощал никому и никогда.

С этого дня начался закат великого эмира. Нет, ака, воинское счастье ему не изменило: он дошёл до берегов Ганга и разграбил Дели, посадил в железную клетку османского султана Баязета, захватил Сивас, Халеб, Дамаск, сжёг принадлежащую иоаннитам Смирну и чуть не покорил Китай. Но всё это уже не было ему нужно, потому что другого, который мог бы выдержать его взгляд, он так и не встретил. Он сделал ханами своих сыновей: безумного Мираншаха и пившего человеческую кровь Омара, потом внука Абу-Бекра, западную часть Малой Азии вернул сыновьям Баязета, наплодил много других мелких ханств, умер в Отраре, и завоёванный им мир начал потихоньку распадаться.

Дольше всех провластвовал родившийся в обозе внук Тимура Улугбек, учёный, астроном и хан Самарканда. Но у мулл долгая память, и фанатики достали Улугбека спустя сорок пять лет после смерти великого эмира. Они так и лежат рядом, ака, эмир Тимур и его обезглавленный внук, последний из тимуридов, в самаркандской гробнице, которую вскрыли однажды, напустив на землю величайшую в истории человечества войну.

Глава 64

Большая жирная точка

«Я портвейном пропах и смородиной,

Весь в соломе и листьях травы,

С ненаглядной моею и родиной

Я пришёл попрощаться — увы!

Я любил тебя, девочка рыжая…»

Александр Дольский

— Можете называть меня — Хорэс.

Человек, сидевший напротив Платона, был настолько стар, что его возраст определению не поддавался. Застывшая на лице широкая стоматологическая улыбка только подчёркивала пепельно-серый цвет лица и безжизненное серебро разрозненных прядей волос, аккуратно уложенных на голом шишковатом черепе.

Даже в кошмарном сне Платону не могло присниться, что эдакая мумия может встать на пути к столь тщательно приготовленному триумфу.

Первоначально он объяснял прекращение контактов с переговорщиками из Белого Дома тем, что не могут дозвониться: из Манхэттена сразу после теракта, по понятным причинам, пришлось немедленно съехать, из-за чего сменились телефонные номера, а мобильная связь в те дни в Нью-Йорке работала из рук вон плохо. Да и понятно было, что Госдепу сейчас не до российских историй.

Платон посоветовался с Ларри, и они решили сами никому не звонить, потому что это не очень солидно, а выждать неделю — до среды. Но так получилось, что пришлось выходить на контакт раньше.

Из Москвы пришли нехорошие новости: на «Инфокар» наехали по-взрослому, пятерых закрыли. Двоих потом выпустили, но трое в заложниках, среди них Мария.

Беда, как известно, в одиночку не ходит. Про аресты Платон узнал ночью, а утро принесло новый сюрприз. Приехали люди из «Дженерал Моторс», сообщили, пряча глаза, что хотели бы попридержать сделку по покупке «Инфокара». Нужно решение Совета директоров, без него никак, а собрать Совет можно только через месяц. Но это хорошо, сказали они, лишний месяц на окончательную доводку документов — очень хорошо. Потому что сейчас документы, прямо скажем, сырые. Грег Коннолли, старший юрист, прекрасно говорящий по-русски, аккуратно положил на стол несколько листков бумаги в прозрачной папочке.

— Это то, чего нам пока недостаёт, — сказал Грег подчёркнуто официальным тоном. — Дефектная ведомость. Так правильно будет по-русски?

Стоило джиэмовцам выйти за дверь, как позвонил Ронни Штойер. У него были две новости. Одна плохая — швейцарская и французская прокуратуры, будто сговорившись, арестовали все его счета, так что денег для завершения операции с «Инфокаром» нет. Он нанял адвокатов, те уже пишут жалобы во все инстанции. Но все это в пользу бедных, потому что вторая новость — очень плохая. Только что начались обыски в его офисах на Кипре, в Берне, в Лозанне и в Люксембурге. Из России пришли бумаги, которые ему не показывают, а только суют в нос постановления из местных прокуратур. У офисов стоят грузовики, и документы грузят ящиками.

— А разве у нас что-то не по закону было? — мрачно спросил Ларри. — Ты скажи, Ронни, что именно у нас было не по закону, а то мы тут голову сломаем.

Ронни начал многословно объяснять, что закон тут никого не волнует, просто если из России пришёл запрос, то, по договору о правовой помощи, запрос должен быть немедленно удовлетворён. И дело не в законе, а в том, что теперь он с полгода будет таскаться по прокуратурам и судам вместо того, чтобы заниматься бизнесом. А ещё — его беспокоит, каким образом будет оплачиваться пребывание принципалов в Нью-Йорке. Потому что арестовано все, абсолютно все.

— Ты за нас не беспокойся, — посоветовал Ларри. — Ты давай деньги размораживай. А мы — что мы? Ну поживём с месячишко в подземном переходе. Платон Михайлович у нас обаятельный, ему много подавать будут. Особенно одинокие дамочки. Я себе тоже занятие по душе найду. Звони, если что.

Ознобливая тревога пришла не потому, что возникли проблемы: уж к чему, а к этому-то было не привыкать. Но совершенно непонятно, как разруливать ситуацию — московская инфраструктура разгромлена, и обратиться за помощью не к кому, потому что после такого наезда к инфокаровским делам самый лучший и хорошо оплаченный друг близко не подойдёт. Лететь в Европу для спасения денег нельзя тоже: раз пошли аресты, то наверняка в интерполовских компьютерах уже маячат и Ларри, и Платон.

Вот когда почувствовалось по-настоящему отсутствие старой гвардии — запасливый Муса непременно создал бы заранее резервную систему управления из надёжных и проверенных людей, Марик, несмотря на всю свою крикливость и бестолковость, в считанные часы отрегулировал бы её функционирование даже из глубокого подполья. Да и на Витьку с Серёгой можно и нужно было бы сделать серьёзную ставку — хоть профессионально и непригодны для бизнеса, но не сдали бы, не струсили, не сбежали.

Хотя, будь они все живы, взяли бы их, а не Марию.

— Больше не можем ждать, — пробормотал Ларри, и Платон с удивлением и страхом отметил, что нервы сдают не только у него самого.

Как же вежливо отвечали по всем телефонам! «May I help you?» «How can I help you?» «I am terribly sorry, sir, but Mister Hall has very important meeting at present, we cannot connect you, would you like to leave a message?» «Thank you for calling, sir, yes — we have your message already, we will call you back as soon as possible»[26].

Шли часы, а связи не было.

— Хорош, — решительно сказал Ларри, когда уже начало смеркаться. — Хватит играть в игры. Давай звони в «Вашингтон Пост». Не хотят по нормальному — получат по-русски. Мало не покажется. Им, после всех этих историй, только укрывательства государственного терроризма и не хватает. И с этим ещё свяжись, как его… Ну, из штаб-квартиры демократов. Как раз в масть будет, после подсчёта голосов во Флориде. Валить — так валить. Нашли мальчиков…

Но что-то странное произошло вдруг со всеми телефонными аппаратами: после первых же четырёх набранных цифр в трубках начинал звучать непрерывный гудок, звонок срывался, а экраны мобильников, будто сговорившись, показывали ограниченный доступ к эфиру: по «911» можно, а больше ничего нельзя.

— Из автомата умеешь звонить? — спросил Платон, закусив губу.

Но бежать к автомату не пришлось — каким-то чудом восстановилась связь, и возник чрезвычайно занятый мистер Питер Холл из Госдепартамента. Говорил короткими рублеными фразами и, судя по всему, здорово волновался. По дипломатическим каналам от русских поступили очень нехорошие документы, и им дан ход. Ситуация пока под контролем, но обстановка чрезвычайно напряжённая. Он сообщит, если события начнут развиваться в нежелательном направлении. Очень советует немедленно связаться с хорошими адвокатами, может порекомендовать квалифицированных юристов по иммиграционному праву и по уголовным делам. Да-да, эта проблема, которая обсуждалась, могу подтвердить ещё раз, что она актуальна, как никогда, но сейчас не время. Абсолютно убеждён, что сейчас не время. Сперва надо разобраться со столь неожиданно возникшими вопросами. Три-четыре дня. Если ничего катастрофического не произойдёт, накал начнёт понемногу спадать. Дружеский совет — ничего не предпринимать, пока не удастся направить события в нужное русло.

— Do you know the word «hostages»? — перебил его Платон. — Our friends in Moscow are in jail. We cannot wait[27].

— Who is going to benefit if you join them?[28] — с циничной откровенностью спросил Холл, и в этих словах была железная логика, не допускающая возражений.

— Just one more thing, Peter, — не сдавался Платон. — This recommendation about the delay… These three or four days. Is it just a good advice or a decision?[29]

— You disagree?[30] — Холл ответил вопросом на вопрос, явно уклоняясь, но не на таких попал.

— Yours? From the very top? Who made it?[31]

В трубке наступило тягостное молчание, потом Холл пропел чуть слышно:

— But the Yellow Rose of Texas is the only girl for me…[32]

— I see, — задумчиво сказал Платон. — And you suggest that we wait forever and do nothing at all? I hope you understand that from this moment we become absolutely free in our actions — you could never stop us by jail, by extradition, by threats, whatever. Do you understand that? Don't you think that it is time for us to sit together and decide how the United States of America will go on with saving the fucking face of your fucking democracy? Before we make the first move[33].

— Not with me, — мгновенно отреагировал Холл. — From now I am off this case. Officially. The only thing I may suggest and believe me that I am stretching my neck for you. We do nothing, you do nothing until tomorrow. Tomorrow you meet one Mr. Jones. After that you are welcome to any course of actions[34].

— Who is Mr Jones?[35]

Холл раздражённо хмыкнул и замолчал. Понятно было, что на этот вопрос он отвечать не намерен.

— Jones — this is real name?[36] — не отставал Платон.

В трубке раздались короткие гудки.

И вот теперь встреча состоялась. Мистер Джонс, попросивший называть его Хорэсом, приветливо улыбался Платону. На правом рукаве домашней вельветовой куртки выделялась чёрная траурная повязка.

После трагических событий Платона не удивлял траур. В эти дни траур в Нью-Йорке носили многие, даже те, у кого среди погибших ни родственников, ни друзей не оказалось. Такая специфическая и непривычная для наших реакция на национальную трагедию: в России национальный траур есть понятие общественное, определяющее исключительно изменения в телевизионных программах и расписании увеселительных мероприятий, но на личной жизни граждан не отражающееся. Хоть все огнём гори, но рестораны забиты под завязку, в ночных клубах пир горой и танцы до упаду, разлетаются шары в биллиардных и боулингах…

— У вас погиб кто-то из близких? — спросил Платон.

— Да, — кивнул старый человек. — Но не… Не в результате этого террористического акта. Он просто умер. Мы были — как сказать — в одном возрасте. Мне как раз вчера позвонили из Москвы и сказали, что он умер от сердечного приступа.

— Он был вашим другом? Или родственником?

— Нет. Ни то, ни другое. Он был моим врагом.

Платон посмотрел с интересом.

— Вы носите траур по врагу?

Собеседник чуть заметно оттопырил нижнюю губу, и на его лице появилось покровительно-пренебрежительное выражение.

— Мой молодой друг! — сказал он, выделив голосом восклицательный знак в конце обращения. — В нашем очень несовершенном и зыбком мире враг — единственная постоянная величина, враг — это то, что приобретаешь однажды и сохраняешь навсегда. В отличие от друзей и женщин, имеющих склонность предавать и изменять, враг никогда не предаст и не изменит. Он, видите ли, всегда рядом, даже когда на самом деле находится далеко. Потому что о настоящем враге не забываешь ни на мгновение. Чем больше проходит лет, тем ближе и незаменимей становится настоящий враг. И потом — сказано же в Писании: «Возлюбите ненавидящих вас».

— Интересная мысль, — согласился Платон. — Очень интересная.

— Почему? — старый человек недоуменно поднял брови. — Вы незнакомы с основами христианской религии?

— Знаком. Интересна мысль потому, что я впервые наблюдаю, как эти самые основы христианской религии становятся чуть ли не сердцевиной государственной политики.

— Объясните. Я не понял.

— Объясню. Практически сто лет наши спецслужбы рассматривали Запад, как главнейшего своего врага. Запад отвечал взаимностью. Это пункт номер один. В течение всей новейшей истории, с очень кратковременными перерывами, наши спецслужбы и являлись подлинной властью сперва в СССР, а потом и в России. В обход всяких законов и конституций — просто им так нравилось. Пункт номер два. Сегодня президентом России стал выходец из КГБ. Совершенно не нужно быть пророком, чтобы предсказать, что буквально в ближайшее время произойдёт полное обновление всех властных элит. И вы должны понимать, что вместо нынешних — согласен, пусть демагогов, дураков, воров, горлопанов и бывших секретарей обкомов — придут стройными рядами бывшие сослуживцы нынешнего президента. Это значит — что? Это значит, что спецслужбы получат власть уже не просто де-факто, а ещё и де-юре. Это три. Прошу извинить за неприятное напоминание, но в прошлом, когда наша страна управлялась таким же образом, мир получил сперва пакт с Гитлером, потом Венгрия, кубинский кризис и так далее. Чехословакия, Афганистан…

Так вот. У меня в руках имеются неопровержимые доказательства, что московские взрывы организованы именно российскими спецслужбами. Доказательства — документы, свидетели. Это четыре.

Я здесь, в Штатах, начинаю переговоры с определёнными людьми, знакомлю их со своим материалом, они сперва проявляют исключительную заинтересованность, дают мне серьёзные гарантии, а потом, как по команде, начинают отыгрывать все назад. Пять. Какой вывод? Неожиданно возлюбили ненавидящих? Причём на государственном уровне. Другую щёку подставлять не пробовали?

Хорэс вздохнул.

— Вы очень напористо ведёте дискуссию. Я бы сказал — хорошо. Цепляетесь к совершенно невинной фразе и сразу атакуете. Но выигрыш в споре, мой молодой друг, всего лишь выигрыш в споре, не более. Между хорошим полемистом и хорошим политиком — колоссальная разница. У них разная среда обитания. Вот вам пример из вашей истории. Троцкий был блестящим оратором и никуда не годным политиком. Сталин — наоборот: прирождённый политик и никчёмный оратор. Результат их противостояния известен. Троцкий получил ледорубом по голове, а Сталин упокоился в мавзолее, рядом с другим великим политиком.

— Ледоруб мне уже обещали, — сообщил Платон.

— Да? Вот видите, до чего доводит пристрастие к красноречию в сочетании с отсутствием элементарных навыков политической борьбы.

Платон стиснул зубы. Оппонент явно старался вывести его из себя, заставить потерять самообладание. Интересно — зачем? Будто бы угадав его мысли, Хорэс сказал:

— Человек, умеющий решать политические задачи, необязательно является политиком. Чаще всего он представляет собой производную величину, существующую благодаря тому, что где-то есть настоящий политик. Как в науке. Не каждый профессионально занимающийся наукой может называться учёным. Но вернёмся к нашим баранам.

Не знаю, известно ли вам, но на нашей сегодняшней встрече настоял именно я, а окончательное решение по этому поводу принималось на самом высоком уровне, причём высказывались диаметрально противоположные точки зрения. То скромное влияние, которым я, к счастью для вас, пока пользуюсь, позволило мне повлиять на исход дискуссии. Хотя полемист я неважный. Плохой полемист.

Платон задумался, поглядывая через стол на собеседника.

— Не возражаете, если я немного пофантазирую насчёт того, что вы только что сказали? Итак. Ваше скромное влияние не срабатывает. Мы не встречаемся. Результат, уже к несчастью для меня, оказывается каким-то нехорошим. Ну, безымянную могилу на дне Гудзона мы отбрасываем, но все равно вариантов много. Что-то, извините меня, не верится. С каких это пор в Штатах проснулась такая горячая любовь к нашим наследникам Железного Феликса? Может, они уже к вам в администрацию просочились?

— Вы ведь бизнесмен? — спросил Хорэс. — Хочу предложить вам сделку. Очень простую. Сначала я совершенно откровенно рассказываю, почему мы возлюбили врага своего. Потом делаю предложение, которое вы принимаете, поскольку не принять не сможете.

— А в чём тогда сделка?

— Вы отдаёте мне документ, подписанный мистером Холлом. Подождите! — Хорэс предупреждающе поднял руку. — Не спешите сказать «нет». Смею вас заверить, что при любом исходе событий вы мне не только отдадите этот документ, но ещё и постараетесь как можно быстрее забыть о том, что он когда-либо существовал.

— Почему?

— Потому, мой молодой друг, что именно наличие в ваших руках документа, о котором вы так предусмотрительно позаботились, как раз и представляет для меня и моих коллег некоторую проблему. Вся прочая информация, бесконечно вами ценимая, не стоит ни одного пенни, поскольку… Но об этом я скажу чуть позже. Единственным бесспорным и веским доводом в вашу пользу является расписка Питера Холла. Он, естественно, получил соответствующую санкцию, прежде чем выдать вам этот документ, но сейчас удобно считать, что он действовал на свой страх и риск. Я не думаю, что у него будут серьёзные неприятности, хотя совсем чистым ему из этой истории не выйти. Итак. С чего начнём?

— Если не возражаете, давайте начнём не с библейских сюжетов, а с того, что вы мне собираетесь предложить.

Старик снова оттопырил губу.

— Даже если бы я и признал правомерность ваших политических амбиций, мой молодой друг, то одновременно отметил бы, что в политику вы пришли из бизнеса. Родимое пятно сохраняется на всю жизнь. Впрочем, это ваше дело.

Как вам, несомненно, известно, сюда поступили весьма неприятные для вас документы из России. Вкратце — просьба немедленно арестовать вас и вашего партнёра в связи с многочисленными уголовными преступлениями, совершенными вами в России. Арест, как мы с вами понимаем, пока не произошёл.

— Между Штатами и Россией нет договора о правовой помощи, — напомнил Платон. — Что бы ни произошло, выдать нас в Россию Штаты не смогут. У нас хорошие адвокаты.

— Я знаю. Это я в своё время рекомендовал их Питеру. Они не просто хорошие, они — лучшие. Но в конструируемой сейчас ситуации это вам никак не поможет. Смею заверить, что выдавать вас в Россию ни один здравомыслящий человек и не собирается. Нам здесь совершенно не нужен шум в прессе. Поэтому произойдёт следующее. Вас арестует ФБР, вы какое-то время побудете в камере. Условия будут обеспечены вполне сносные. Примерно через две-три недели иммиграционная служба примет решение о вашей депортации. Вас посадят на самолёт и отправят в страну, в которую у вас есть виза. Если я не ошибаюсь, либо в Швейцарию, либо в одну из стран Шенгенского соглашения. По вашему выбору. Там вас арестуют по прибытии по каналам Интерпола, снова посадят или выпустят под залог, это не столь важно. А уже потом экстрадируют в Россию. Поскольку у европейцев с русскими все нужные соглашения подписаны. Вот такая перспектива.

— Решение иммиграционной службы, о котором вы говорите, — парировал Платон, — будет оспорено в суде. Я очень сожалею, но мистера Холла вызовут свидетелем. Как, интересно узнать, вы оцениваете шансы иммиграционной службы в таком процессе?

— Очень невысоко, — честно признался собеседник. — Откровенно говоря, я не ожидал, что вы столь прилично информированы о наших юридических крючках. Ну что ж. Придётся ещё чуть-чуть приоткрыть карты. Известно, что ваши деньги размещены на Западе. Наличие уголовного дела в России в сочетании с хранящимися в западных банках денежными средствами образует состав преступления, именуемого отмыванием денег. Если запрос на вашу выдачу поступит из той же Швейцарии, от показаний мистера Холла вам будет мало пользы. И от всего того материала, с которым вы его любезно ознакомили, тоже. Потому что Россия — одно, а Швейцария, как вы понимаете, мой молодой друг, совершенно другое. Что вы теперь скажете?

Вот теперь Платону стало здорово не по себе. Не потому, что чёртов скелет открыл ему что-то новое — протянуть ниточку от последних событий вокруг Ронни Штойера к такому повороту событий было совсем несложно, и адвокаты уже начали выстраивать систему оборонительных сооружений. Пугала готовность, с которой скелет бросал на стол один козырь за другим. Что же ещё в запасе?

— Вы не сказали, что предлагаете, — напомнил Платон.

Назвавшийся Хорэсом развёл руками.

— Это же очевидно. Попросите ваших юристов подготовить просьбу о политическом убежище. Очень конспективно. Вопрос будет решён в течение суток.

— Вы считаете, что политическое убежище защитит меня от швейцарского запроса?

— У вас хорошая реакция. Никоим образом. Вас вообще ничто защитить не может. Но Джона Доу может.

— Джон Доу — это кто?

— Джон Доу, — терпеливо разъяснил Хорэс, — некто, проходящий по программе защиты свидетелей. Им вполне можете быть и вы. Эта программа предполагает полную перемену… Как это по-русски… identity[37].

— Другими словами, вы предлагаете мне отказаться от собственного имени, от всей своей жизни, от всего и тихо забиться в угол. Замолчать. Вы всерьёз думаете, что это для меня приемлемо?

— Я не все ещё сказал, — поднял палец старик. — У вас в Европе серьёзные финансовые затруднения. Если вы согласитесь сотрудничать, проблемы будут сняты.

— У меня и в России серьёзные затруднения. Трое моих людей сидят в Лефортово.

— С ними вопрос тоже будет решён.

— У вас такие хорошие контакты с нашими?

— Рабочие.

— А они не испортятся, если вы дадите мне и моему другу политическое убежище?

— Нет. Не испортятся. Нашего посла вызовут в Москве на собеседование, вручат ноту. Этим все и ограничится.

Взвесив в уме все сказанное, Платон решил, что идёт обычный наезд с очевидной целью выяснить, насколько удастся напугать. В полном соответствии с традициями, американцы не желают, чтобы их использовали в чужой игре и стараются навязать свои правила. Ну и ладно. Пришла пора показать зубы.

— Если вы закончили, — сказал Платон, — то я могу изложить собственную позицию. Состоит она в следующем. Войну с действующим президентом России начал не я. Она началась по его инициативе. Не так давно у меня с ним состоялась беседа, на которой мы обсудили ряд вопросов. Я ему прямо и откровенно сказал, что ни по одному вопросу с ним не согласен. В ответ он мне зачитал справку из ФСБ, из которой следовало, что мой отказ сотрудничать немедленно повлечёт возбуждение целого букета из уголовных дел. Поэтому мне пришлось покинуть Россию. Из-за решётки воевать невозможно. Ему — чтобы раздавить меня — нужна помощь США. Мне — чтобы победить — тоже нужна помощь США. Поскольку сдаваться я не собираюсь, я твёрдо намерен эту помощь получить. До сих пор я был уверен в том, что получу её достаточно легко. Оказывается, не так. Ну и хорошо. Ко всем проблемам, которые вы мне пообещали только что, я готов. Осталось выяснить, насколько ваша сторона готова к тем проблемам, которые могу создать я.

Вы сейчас опять скажете, что я для политика слишком прямолинеен, но это не так уж и важно. Пусть. Вы хорошо понимаете, о чём я говорю?

— Абсолю-ютно, — протянул Хорэс. — Абсолю-ютно. Вы совершенно логичны, но не учитываете одну мелочь.

— Какую?

— Первопричину. То, с чего мы начали наш разговор.

— Я не понял.

— Сейчас объясню. Я буду с вами максимально откровенен. Привезённая вами информация достоверна. До вашего появления у нас были некие неоформленные подозрения, что московские взрывы организованы российскими спецслужбами. Я даже обсуждал этот вопрос со своим… Знакомым… В Москве. И уехал от него с полной уверенностью, что так оно и есть на самом деле. Вы привезли доказательства. Но вы должны понимать, что для нас совсем невыгодно устраивать показательный суд над Россией. Более того — вредно. Дело вот в чём. Имея эти доказательства в руках, мы фактически устанавливаем над Россией полный контроль. Без единого выстрела и вообще без шума. Никаких сюрпризов, вроде очередного пакта или Афганистана, не будет и быть не может. Ваш мистер Рогов, дай ему Господь долгих и безмятежных лет правления, будет послушен, как агнец. Он объявит о вечной и нерушимой дружбе с Америкой, зароет томагавк, утопит все свои подводные лодки, покорно стерпит появление наших военных баз на территории ваших бывших сателлитов и так далее. Он даже распорядится прекратить преследование вас и ваших друзей и назначит вас вице-президентом или премьер-министром. Можно его и об этом попросить. Уверяю вас, что не откажет. Вернее, не отказал бы, если бы не одно «но»…

— Какое?

— Мы его об этом просить не будем.

— Позвольте узнать — почему?

Хорэс тяжело вздохнул.

— Я же говорил, что начинать надо всегда с самого начала. Но молодости свойственно спешить и забегать вперёд. Очень конспективно ситуация выглядит следующим образом. На мировой политической сцене появилась новая серьёзная сила. Вернее сказать, появилась она давно, но её никто не принимал всерьёз. Это было ошибкой. У этой силы есть имя — международный терроризм. Если совсем точно, терроризм исламского толка. Если не ошибаюсь, вы были в Нью-Йорке во время взрывов, поэтому должны понимать всю опасность ситуации. Надвинулась настоящая катастрофа, и у нас есть основания полагать, что на фоне неизбежного развития событий манхэттенские башни могут оказаться детской игрушкой. Поэтому Россия в качестве врага нам никак не нужна. Мы нуждаемся в союзной России. Если бы не вы с вашими историями, этот союз был бы искренним и добросердечным. Потому что для всего мира Россия была первой жертвой террористов, а Соединённые Штаты — уже второй.

Сейчас союз таким дружеским не будет, поскольку российские власти прекрасно понимают, что с вашими документами мы ознакомлены. Мы будем сотрудничать с русскими, потому что нам это жизненно необходимо. Они будут сотрудничать с нами, потому что у них нет другого выхода. Таким образом, обнародование ваших документов недопустимо, а попытка шантажировать ими русских просто излишня — всё, что нам нужно, они и так сделают.

— Я вас правильно понял? Вы фактически идёте на сотрудничество с КГБ, потому что не хотите воевать с террористами в одиночку? И это несмотря на то, что роль нашей Конторы в организации московских взрывов вам совершенно понятна?

— Вы меня правильно поняли. Это решение принимал не я. Но я рекомендовал его принять.

— Выбираете меньшее зло? — Платон попытался саркастически улыбнуться, но получилось не очень.

— Точное замечание. Мы выбираем меньшее зло.

— Когда я ещё занимался наукой, — сообщил Платон, — я написал несколько статей про теорию принятия решений. Точнее говоря, про манипулирование принятием решений. Для успешного манипулирования очень полезно знать, чем именно намерен руководствоваться тот, кто решает. Тогда можно подсунуть такую альтернативу, что выбрано будет как раз нужное манипулятору. Роль советских спецслужб в создании ближневосточных террористических сетей вам, несомненно, известна. У вас не возникает ощущения, что вас в этой истории просто использовали? Говоря по-русски, развели. Вы уверены, что манхэттенские взрывы произошли без постороннего влияния?

В бледно-голубых глазах собеседника промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Не сочтите за стариковское хвастовство, но я никогда в жизни не руководствовался ощущениями. Раз уж мы говорим начистоту, должен вам сообщить, что во время последнего приезда в Москву я имел продолжительную беседу с одним человеком. — Хорэс прикоснулся к траурной повязке на рукаве. — Он практически предсказал, какое именно решение будет принято нами. Так что и здесь вы не можете меня ничем удивить.

— Вы так легко принимаете поражение?

— Не поражение, — возразил Хорэс. — Тактическое отступление. Взвешенное, просчитанное и очень хорошо мотивированное. Согласитесь, мы никак не можем позволить вам сорвать игру. Слишком велики ставки.

— Другими словами, вы твёрдо решили нейтрализовать меня. Причём, именно нейтрализовать, а не убрать совсем — есть ощущение, что в будущем я смогу пригодиться.

— Вы очень точно сформулировали.

— Так вот, — сказал Платон. — Теперь, когда все точки расставлены, сообщаю вам, что ни на какую сделку я не пойду. Вы почему-то решили, что для меня капитуляция — тоже меньшее зло. По сравнению с озвученной вами альтернативой. Может, оно и так, но я по вашим правилам не играю. Война так война, я готов. Даже если на стороне российских спецслужб против меня будет воевать самая мощная страна в мире.

— Хотите выпить? — неожиданно предложил Хорэс. — У меня есть очень неплохой коньяк. Вот там — за стойкой. И мне налейте немного. Вот так, достаточно. Благодарю вас. На здоровье! Так о чём мы? Вы не будете воевать, мой молодой друг. Для вас война закончилась. Как я заметил в начале беседы, никакой возможности отказаться от предложенных вам правил поведения у вас нет. И если вы позволите мне поговорить ещё несколько минут, я объясню вам, почему так считаю.

— Я вас слушаю.

— Ваши свидетели, как известно, находятся в Турции. Они прибыли туда по поддельным документам, что считается серьёзным преступлением. Несмотря на довольно квалифицированные попытки скрыться, их местонахождение нами надёжно контролируется. Если эти люди попадут в руки турецких властей, их будут судить и приговорят к длительному тюремному заключению. Вы про турецкие тюрьмы что-нибудь знаете?

Удар был настолько сокрушительным, что Платон на мгновение отключился. На поплывшем перед глазами сером лице Хорэса почти беззвучно шевелились голубоватые губы, выплёвывая ненужные уже слова. Ведь ещё сегодня утром Ларри проверял у Андрея — тот сказал, что замели все следы и сидят в тихом месте. «Ты уверен? — спросил Ларри, — точно нет хвостов?», и Андрей ответил уверенно: «Кишка у них тонка, Ларри Георгиевич, против наших, по правилам работают», после чего Ларри, впервые за эти три дня, подмигнул Платону и вроде даже улыбнулся.

Но этот человек опять что-то говорит…

— Мне кажется, что вы несколько переутомились, — произнёс Хорэс, глядя на Платона с сочувствием. — У вас явно нездоровый цвет лица. Вам совершенно необходимо отдохнуть.

— Вы говорили про турецкие тюрьмы, — напомнил Платон. Старик небрежно махнул рукой.

— Вряд ли стоит принимать все это так близко к сердцу… Можете мне поверить — турецкие тюрьмы и царящие там порядки настолько отвратительны, что мы, конечно же, примем все меры для избавления ваших людей от близкого знакомства с ними. Я надеюсь, вам понятно, почему мы не привезём их сюда? Они будут переправлены на какой-нибудь остров с хорошим климатом и нелюбопытным населением. Они отдохнут и поправят здоровье там, вы отдохнёте здесь, и всё устроится.

— Вы несколько раз упоминали, что у нас откровенный разговор, — сказал Платон, кусая губу. — Ну что ж, откровенный — так откровенный. Вряд ли для вас является секретом, что у нас… отношения. Мы собираемся… Собирались пожениться.

— Я проинформирован.

— И что скажете?

— Вы ещё так молоды, — протянул Хорэс, глядя куда-то вверх. — Молоды и нетерпеливы. Поверьте старику — настоящее чувство от разлуки только набирает силу. Вам придётся немного подождать.

— Почему?

— Ну это же элементарно! Мы не можем позволить, чтобы вы покинули территорию Соединённых Штатов.

— А я и не могу её покинуть, — сообщил Платон. — Я у вас практически уже прохожу по программе защиты свидетелей, если вы не забыли. Привезите её сюда!

— Послушайте, — неожиданно резко сказал Хорэс. — Вы ведь всё-таки разумный человек… Пока ваши протеже находятся под нашим контролем и в неизвестном для вас месте, я совершенно спокоен. Это даёт мне полную гарантию приличного поведения с вашей стороны. Когда возникнет такая необходимость, вы, ваши свидетели, ваша информация — все это немедленно соберётся в одном месте и в одно время. Но не раньше. Вы понимаете меня?

— Но тогда вы тоже должны понимать, что мои отношения с мисс Маккой — вовсе не политика. Это — личное.

Хорэс снова тяжело вздохнул.

— Вас же никто не втягивал в эту историю, вы ввязались в неё сами. Конечно, это политика. А то, что политика чувствительно задевает ваши личные планы, вряд ли должно всерьёз отражаться на принятых решениях. Не правда ли?

Эпилог

Двое на песке

«Она лениво чертит по песку одно только слово».

О. Генри

Место действия — песчаный пляж. Женщина с рыжими волосами сидит в тени под скалой. Идёт время. Тень от скалы становится всё короче. И скоро исчезнет совсем. Рядом блестящее ведро с растаявшим льдом, из воды торчат банки «Будвайзера».

Несколько пустых банок валяются рядом с полосатой подстилкой, на которой, вытянув руки вдоль туловища, лежит мужчина с плохо выбритым лицом. Мужчина встаёт, вытаскивает из-за скалы велосипед с широкими шинами, катит его по песку к самому краю прилива, там садится в седло, с силой, но без азарта, крутит педали. Проезжает метров двести, разворачивается и мчится обратно. Из-под колёс летят брызги и мокрый песок.

Вернувшись, он бросает велосипед у воды, лениво бредёт к подстилке и снова ложится, вытянув руки.

— Пива хочешь? — спрашивает он, не глядя на женщину.

Она не отвечает. Мужчина выжидает минуту, потом, не поднимаясь, вытягивает из ведра очередную банку «Будвайзера» и трясёт мокрой ладонью. Капли воды попадают на обнажённую спину женщины. Она вздрагивает, смотрит на спутника сквозь непроницаемо-чёрные очки. Тот не замечает её взгляда или делает вид, что не замечает. Он занят — жадно пьёт из банки. По небритой щеке течёт пенящаяся струйка.

Женщина поднимается.

— Куда пошла? — лениво спрашивает мужчина, но похоже, что ответ его не интересует. Он спросил просто так, потому что идти здесь некуда. — Не знаешь, какой сегодня день?

— Среда, — отвечает женщина. — Или четверг. Четверг. Среда была вчера.

Она берет зонтик, но не открывает его, а идёт к морю. Туда, где ещё не стёрлись следы широких велосипедных шин. Садится у воды и смотрит перед собой.

Потом медленно начинает выводить на песке буквы. Но накатывающая волна стирает их раньше, чем женщина успевает дописать слово.

Другой эпилог

Двое на снегу

«Тело, без сомнения, может стать, как высохшее дерево, но может ли сердце уподобиться остывшему пеплу?»

Чжуан-цзы

Место действия — Новая Англия. Заросшие соснами берега озера, напоминающие почему-то про Стивена Кинга. Недавно прошёл сильный снегопад, и растопыренные хвойные лапы украшены белыми шапками. Очень тихо.

На тёмно-коричневой скамье, вылезающей из сугроба футах в двадцати от берега, сидит человек в чёрном пальто из лайковой кожи с шалевым меховым воротником. Он курит длинную толстую сигару, внимательно следя, чтобы пепел, достигший уже двух дюймов, не упал. Табачный дым пробивается через длинные седые усы, поднимается к нависшей над скамьёй сосновой ветке и растекается под снежным сводом.

У воды стоит второй человек, в клетчатой куртке с откинутым капюшоном. Он вглядывается в противоположный берег озера.

— Скажи, здесь классно, — говорит он, не оборачиваясь. — Как дома. Особенно сейчас, со снегом. Помнишь книжку про Васька Трубачева? У них на озере была пещера в снегу, они там ворону в котелке варили. Давай тоже пещеру выроем.

— Давай, — соглашается сидящий. — Не возражаю.

Наступает молчание. Человек на берегу нагибается, потом бросает снежок в ближайшую сосну. На жёлто-коричневой коре появляется белое пятно.

— Ты Марии дозвонился? — спрашивает человек на скамье.

— Угу. Ещё вчера.

— Она визу получила?

— Получила. Но она же под подпиской. Теперь следователь не разрешает. Говорит — не раньше чем через два месяца.

— Суки.

— Суки.

Снова молчат. Тот, что в куртке, поворачивается и идёт к меченой белым сосне, глядя вверх по стволу. Под чёрными туфлями хрустит снег.

— Не подходи к белке, — советует сидящий. — А то она подумает, что ты — дерево.

— Перестань. Я же просил.

— Ладно, ладно. Извини.

— Нет, не извини. Просто об этом мы никогда не разговариваем. Ты понял меня?

— Понял, понял.

Пепел всё же падает рядом со скамейкой. Усатый досадливо морщится.

Вот они сидят рядом. Тот, что в куртке, откинулся на спинку, растянув руки в стороны, закрыл глаза.

— Я же тебе говорил, чтобы ты сапоги надел, — бурчит усатый. — Посмотри, туфли совсем мокрые.

— Ну и хрен с ними.

Долго молчат.

Потом Ларри негромко произносит:

— Ты понимаешь, что в Россию мы теперь четыре года точно не приедем? Это в лучшем случае. А то и все восемь.

Платон резко выпрямляется. Он смотрит на Ларри с удивлением и искренним непониманием.

— С ума сошёл? Какие четыре года?!

— Я сказал — восемь.

— Да не восемь и не четыре! У меня есть классная идея! Всё уже продумано. Ты не помнишь, когда здесь, в Штатах, выборы президента?

Москва-Лондон

2002—2004

Примечания

0

Настоящая Маккой?

1

Сложили песнь о том певцы,

чтоб слышали моря,

Чтоб пел и день и ночь весь мир

о милости Царя.

2

Гештальт (от немецкого «Gestalt» — образ, форма) — функциональная структура, которая по присущим ей законам упорядочивает многообразие отдельных явлений. Термин предложен гештальтпсихологией, но в дальнейшем был распространён на область физических, физиологических, социальных и др. явлений.

3

Можно?

4

Ещё одна вещь, мистер Маккой… Дженни не хотела, чтобы я сейчас это обсуждал, она собиралась первой поговорить с вами… Но… Раз уж я здесь… Мы собираемся пожениться.

5

Извините?

6

Как только я закончу кое-какие дела здесь… она вернётся. Мы планируем после свадьбы немного пожить в Штатах… два или три месяца. Потом вернёмся в Россию. Мы вообще будем много путешествовать. Что вы об этом думаете?

7

Прошу прощения… Боюсь, что не совсем расслышал ваше имя…

8

Платон. Просто Платон

9

Да, да, извините. Конечно. Мистер Платон. Это русское имя?

10

Думаю, что да… Позаимствовали у греков.

11

Но вы не грек?

12

Нет. Я не грек. Конечно, нет. А что? Вы не любите греков, мистер Маккой?

13

А чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Платон?

14

Продаю машины… Моя фирма продаёт машины.

15

Так и есть!… Так и есть! Мафия. Русская мафия.

16

Что вы сказали?

17

Ничего!… Ничего!

18

Это очень серьёзно. Высокий уровень. Совершенно за пределами возможностей всех, кого я знаю лично. Кто вам и вправду нужен, ребята, — это политический консультант высшего класса, который разбирается в наших правилах. И знает, как работать с секретной информацией. С первой прикидки, это может быть кто-то из администрации, не из нынешней — возможно, из предыдущей. Мне надо сделать пару звонков. Может, встретиться кое с кем.

19

Это будет Питер Холл из Государственного департамента. Мой знакомый уверен, что вам нужен именно Питер. Он согласен с вами встретиться, но при выполнении двух условий. Первое — пока вы с ним не увидитесь, вы в газеты с вашей историей не пойдёте. И даже после встречи, если он не разрешит. Второе условие — всё начинается с того, что Микки Маус даст добро.

20

Мне очень жаль… Я понимаю ваши чувства. Но боюсь, что это непременное условие. Мистер Холл и близко не подойдёт к вашей истории, если не будет на сто процентов уверен, что это чистая правда. А единственный способ проверить — через Микки Мауса. Причём, в данном конкретном случае, с учётом всех возможных и вполне ожидаемых международных осложнений, ему нужна проверка до встречи, а не после.

21

Скажи мне ещё одну вещь, Терри. Этот мистер Холл — он заинтересовался?

22

Во-первых, я с ним не виделся, так что откуда мне знать. Да даже если бы и встретился — у этих ребят никогда не поймёшь, о чём они думают. С другой стороны — но это только моё предположение — думаю, что заинтересовался. Очень.

23

Почему?

24

Меня попросили оставить им все ваши телефонные номера. Это значит, что они сами будут с вами связываться, а не наоборот. Он ведь мог сказать — пусть русские психи обращаются в ФБР… куда угодно. В «Нью-Йорк Таймс». Вот так. Если вы согласны, я дам ваши телефоны одному приятелю. Он разберётся.

25

«Южной Африкой была, Южной Африкой была, нашей Африкой была, Африкой — и точка!»

26

«Чем могу помочь?» «Как могу помочь?» «Очень сожалею, сэр, но у мистера Холла в настоящее время очень важная встреча, и мы не можем вас соединить, не хотите ли оставить сообщение?» «Благодарим за звонок, сэр, да — у нас уже есть ваше сообщение, и мы перезвоним при первой же возможности».

27

Знаете такое слово — «заложники»?… Наших друзей в Москве посадили в тюрьму. Мы не можем ждать.

28

А кому будет лучше, если вы к ним присоединитесь?

29

Ещё одна вещь, Питер… рекомендация, насчёт… подождать… три или четыре дня. Это просто добрый совет или принятое решение?

30

Вы против?

31

Ваше решение? Сверху? Кто решал?

32

Но Жёлтая Роза Техаса — единственная девушка для меня…

33

Понятно… Значит, вы предлагаете, чтобы мы тут всю жизнь сидели и ничего не предпринимали? Вы же понимаете, что с этой минуты мы абсолютно свободны в своих действиях — нас не остановить ни тюрьмой, ни экстрадицией, ни угрозами. Это понятно? Вы не думаете, что нам пора сесть вместе и обсудить, как Соединённые Штаты Америки будут спасать гребаное лицо вашей гребаной демократии? Прежде, чем мы начнём действовать.

34

Только без меня… Отныне я этим делом не занимаюсь. Официально. Одну только вещь могу предложить, и поверьте, что я здорово подставляюсь. Мы сидим тихо, вы сидите тихо. До завтра. А завтра вы встретитесь с неким мистером Джонсом. После встречи делайте, что хотите.

35

Кто такой мистер Джонс?

36

Джонс — это настоящее имя?

37

Личная информация

Content

Юлий Дубов
Меньшее зло

Происхождение романа

Предисловие

Глава 1 Выход в синем свете

Глава 2 Зиц-олигарх

Глава 3 Первая башня

Глава 4 Террорист номер один

Глава 5 Призрак второй башни

Глава 6 Контакт

Глава 7 Конструирование стимула

Глава 8 Запуск

Глава 9 Четыре — три — два — один — ноль

Глава 10 Сон олигарха

Глава 11 Путь наверх

Глава 12 Старик

Интерлюдия Паоло-неудачник

Глава 13 Инструктаж

Глава 14 Восток — дело тонкое

Глава 15 Что было, что будет

Глава 16 Начало дороги

Глава 17 Повторение пройденного

Интерлюдия Игроки и игры

Глава 18 Трибун

Глава 19 В бегах

Глава 20 Квадратики и стрелки

Интерлюдия Он тучен и задыхается

Глава 21 Затейники

Глава 22 Кавказский пленник

Глава 23 Кумушки

Глава 24 Передача данных

Глава 25 Товарищи по оружию

Глава 26 Илюша в игре

Глава 27 Схемотехники

Глава 28 Выволочка

Глава 29 Доклад

Глава 30 Захват

Глава 31 Война

Глава 32 Уроки отца Брауна

Глава 33 Баллада о царской милости

Глава 34 Девственный дар предвидения

Глава 35 Однокашники

Глава 36 Отход

Глава 37 Заслон

Глава 38 Съезжалися гости на дачу…

Глава 39 Товар

Глава 40 Философская тема

Глава 41 Чернила красного цвета

Глава 42 Шум и ярость

Интерлюдия Эпистолярный жанр

Глава 43 Последний и решительный

Глава 44 Кушать подано

Глава 45 Улица Обручева

Глава 46 Суббота для человека

Интерлюдия Весёлый блуд времён реставрации

Глава 47 Судьбоносный выбор народа

Глава 48 Отчёт о проделанной работе

Глава 49 На тройках с бубенцами

Глава 50 Сын Макара и Айны

Глава 51 Что было

Глава 52 Что будет

Глава 53 Чем сердце успокоится

Глава 54 Urbi еt orbi

Глава 55 Блокгауз

Глава 56 «Вчера»

Глава 57 Выход в красном свете

Глава 58 Микки Маус и другие

Глава 59 Волька ибн Алёша

Глава 60 Две башни

Глава 61 Закат империи

Глава 62 Такова семейная жизнь

Глава 63 Маленький Мук

Интерлюдия. Vale

Глава 64 Большая жирная точка

Эпилог Двое на песке

Другой эпилог Двое на снегу

Примечания