Масадзи Ивакура

Золотая рыбка

1

О своем решении выйти замуж Мугино сообщила родителям еще осенью. Вскоре же начались сборы к переезду в Токио. Это было связано с работой ее будущего мужа, художника-иллюстратора.

Кроме младшей дочери – Мугино, – у супругов Адзума было еще двое взрослых детей. Сын преподавал в университете в городе Сэндае. старшая дочь, драматическая актриса, играла в театре Сингэки и постоянно жила в Токио. После отъезда Мугино старикам было суждено доживать свой век под холодным небом Хокурику вдвоем, ёхэю было уже за семьдесят, его жене, Мияко, – около шестидесяти пяти. Они все еще продолжали работать, но в последнее время не проходило и дня, чтобы кто-то из них не пожаловался другому то на звон в ушах, то на боль в пояснице. Словом, старики усердно старались привлечь внимание к своим недугам.

По утрам Мугино частенько выходила к родителям с красными, опухшими глазами.

– Опять проплакала ночь напролет… Все думаю, думаю, как-то вы обойдетесь без меня… – говорила она с виноватой улыбкой, а руки ее между тем проворно и ловко укладывали вещи в расставленные повсюду картонные коробки и плетеные дорожные корзины.

Как бы ни относилась Мугино к предстоящей разлуке с матерью и отцом, старикам оставалось лишь пожелать ей счастья.

До сих пор Мугино с Рюкити – ребенком от первого брака – жила в доме родителей. Она помогала матери вести прием в зубоврачебном кабинете, была активисткой местного женского движения. На ней лежали и все заботы по хозяйству. Только теперь, когда Мугино было уже далеко за тридцать, ей, наконец, выпала возможность вновь устроить свою личную жизнь.

Для матери отъезд Мугино был просто ударом. Не в силах скрыть свои чувства, она готова была расплакаться всякий раз, как только заходил разговор о Токио. Ёхэй же, напротив, одобрял решение дочери и чуть ли не поторапливал с отъездом.

– Неужели тебе не грустно? – как-то шепотом спросила жена Ёхэя вечером, лежа в постели.

– Вот чудачка! Это же так естественно. Нашей дочке, можно сказать, счастье привалило. Чего же тут грустить?

– Честно говоря, я тревожусь не столько о Мугино, сколько о Рю. Мы без конца бранили его, но, несмотря на это, он никогда не унывал, всегда был ласков и доверчив… каково-то придется малышу на новом месте?…

– Это все так. Но для мальчика, может быть, даже лучше, если он освободится от опеки такого сварливого деда, как я! – убежденно заявил Ёхэй, будто безошибочно знал, какого отношения со стороны внука он заслуживает.

– Теперь уже ничего не изменишь, только не думала я, не гадала, что в старости мне выпадет такая доля.

– Не смеши, пожалуйста. Оглянись вокруг, и ты убедишься, что в нашей жизни произошло совершенно обычное событие.

– Ох уж эта мужская выдержка! – не без насмешки заметила Мияко.

– При чем тут выдержка? Просто я считаю, что в наши годы нужно суметь отойти в сторонку, чтобы не мешать собственным детям. Это наш прямой долг! И надо следовать ему в той мере, в какой это нам по силам.

– Ты, как всегда, великолепен. Ясная, четкая позиция, только вот…

– Четкая, говоришь?

Мияко не отвечала.

А на Ёхэя снова нахлынули воспоминания, связанные с кончиной его матери, умершей тридцать лет назад.

Мать Ёхэя прожила до девяноста трех лет. Ёхэй чувствовал, как горячо она любила его. Однако работа заставляла Ёхэя почти постоянно жить в городе, и он не мог оставаться при матери и ухаживать за ней. Старость матери пришлась на страшные годы войны, Ёхэй со дня на день ждал, что его или призовут в армию, или репрессируют. Повидаться с матерью в те годы не было абсолютно никакой надежды. Именно в ту пору он проникся еще большим уважением и любовью к ней и очень страдал от вынужденной разлуки.

Ёхэй был потрясен, когда ему вручили телеграмму о смерти матери, но в тот же миг он ощутил какое-то внезапное облегчение. Он не ожидал от себя такого, и ему стало ужасно стыдно. Ведь это было похоже на чувство избавления от матери, мысль о которой долгие годы подсознательно угнетала его. Это ощущение врезалось ему в сердце и продолжало жить в нем до сих пор.

Во взаимоотношениях с детьми, и прежде всего с Мугино, Ёхэй старался руководствоваться своим горьким опытом. Ему припомнился прошлогодний случай со старшим сыном. Всей душой стремясь порадовать родителей и встретить с ними Новый год в Тояме, Ётаро с женой и двумя детьми выехали из Сэндая на машине, но застряли в пути из-за снегопада. Двое суток они пытались преодолеть перевал Огуни и все-таки вынуждены были повернуть назад. Сочувствуя сыну в его неудаче, Ёхэй с женой сами приехали в Токио и вызвали туда Ётаро с его семейством.

Немало хлопот доставил, пожалуй, Ёхэй своей старшей дочери Тадзуми. Пять лет назад он перенес операцию на почке. Как раз в то время Тадзуми репетировала ответственную роль, о которой она долго мечтала. Однако, узнав о состоянии отца и о том, насколько опасна в его возрасте такая операция, Тадзуми отказалась от участия в пьесе. Сразу же после телефонного звонка матери она примчалась в Тояму и почти двадцать дней провела в клинике возле больного отца.

А разве не жертвой со стороны младшей дочери Мугино было то, что она до сих пор жила с родителями и помогала матери в ее работе? Размышляя теперь о трудностях, которые они с женой доставляли своим детям, уже растившим собственных детей, Ёхэй невольно вновь и вновь возвращался к прошлому. О, это чувство облегчения в день смерти матери, которое он никогда не сможет забыть. Ёхэй не решился рассказать об этом даже жене, опасаясь, что оскорбит ее материнские чувства. Ведь их собственные дети были так искренне привязаны к ним.

До отъезда Мугино и внука в Токио Ёхэй особенно не печалился. Он, конечно, сознавал, что без Рюкити – этого постоянного источника шума в их доме – ему первое время, может быть, и будет грустновато, но вместе с тем тайно лелеял надежду, что наконец-то в тишине и спокойствии сможет целиком отдаться работе.

И вот настал этот день. Ёхэй с женой отправились на вокзал проводить дочь и внука. Глядя вслед удалявшемуся поезду, старик вдруг ощутил, что вместе с красным сигнальным огоньком хвостового вагона в темноту уплывает все, что до сих пор поддерживало их с женой, что составляло для них смысл жизни.

Не проронив ни слова, возвращались они домой по улицам города, погруженного в ночную тишину, нарушавшуюся только звуками их собственных шагов. Войдя в темный дом, где теперь некому было ждать их, Ёхэй почувствовал себя совершенно опустошенным. Он шагнул вперед, нащупал выключатель и зажег свет. Они переобулись. Ёхэй поспешно отвел взгляд от двух пар резиновых сапог, аккуратно поставленных в прибранной прихожей. По настывшему коридору старики прошли в общую комнату. В доме царила мертвая тишина. Безысходная тоска от сознания того, что ты вернулся в опустевшее жилье, сдавила сердце.

Они только изредка обменивались взглядами, понимая, что ничего не смогут сказать друг другу.

– Может быть, выпьешь сакэ? – не выдержав гнетущего молчания, предложила Мияко. В ее речи неожиданно проскользнула интонация, выдававшая в ней уроженку префектуры Ибараки.

– Хм… сакэ? С каких это пор в нашем доме завелось сакэ?

– Да это мне недавно привезли из Гокаямы бутылочку мататабидзакэ.

– Мататабидзакэ? Сакэ, настоянное на актинидии?[1] Но я же не кот…

– А мне просто захотелось полюбоваться на своего рассудительного, «правильного» муженька, когда его в кои-то веки хмель разберет.

Ёхэй едва улыбнулся.

Вскоре наступила зима, и старики как-то особенно почувствовали всю суровость этой поры. Город стоял на берегу моря, и в пасмурные дни у них частенько шел снег. Сидя в полумраке своего кабинета, Ёхэй невольно прислушивался к злобному завыванию пурги. Собирался писать, но ему не писалось. Так мог пройти целый день. Возвратившись домой после приема больных, Мияко иногда заглядывала к мужу и присаживалась возле жаровни. Как многие супруги, долго прожившие вместе, они пони друг друга с полуслова, и темы для разговора у них быстро иссякали, а они все продолжали сидеть, точно безмолвные, неподвижные изваяния.

– Похоже, мы погружаемся в зимнюю спячку… – заметила как-то Мияко.

Ёхэй беззвучно усмехнулся.

Перед Новым годом он написал поздравительную открытку:

«Разлетелись все наши детки. И нам, старикам, приходится встречать Новый год вдвоем. Два трухлявых, ни на что не пригодных дерева… Только похрустывание наших старых косточек временами напоминает о том, что мы еще живы. Но мы постараемся собрать все силы и выдержку, чтобы достойно прожить остаток наших дней.

С неизменной любовью».

Ёхэй сам был несколько смущен минорно-патетическим стилем своего послания и по пути к почтовому ящику даже заколебался было, стоит ли отправлять его в таком виде.

Как ни странно, сердобольные соседи восприняли перемену в жизни двух стариков в еще более мрачном свете. В их городе не могло быть секретов. Неудивительно, что судьба молодой разведенной женщины вызывала повышенный интерес у любопытных соседей. Все привыкли к тому, что на улицах города то тут, то там мелькала фигурка Мугино в джинсах и красном свитере, похожая, по ее собственному выражению, на «развевающийся флажок». Было бы даже странно, если бы внезапное исчезновение Мугино не стало темой для пересудов.

Отъезд Мугино и Рюкити не только привлек всеобщее внимание. Дальнейшие события следовали одно за другим, как при цепной реакции, и скрыть их было невозможно. То вдруг уже после отъезда Рюкити на его имя пришло больше двадцати цветных новогодних открыток от школьных друзей. То спустя некоторое время какие-то третьеклассницы принесли старикам сверток с «вещами, забытыми Рюкити»: пианикой[2] и памятной картиной, нарисованной всем классом по случаю перехода Рюкити в другую школу. Все это приводило хМияко в смятение.

С отъездом Мугино молодые мужчины больше не захаживали в зубоврачебный кабинет Мияко, теперь в приемной можно было видеть только пожилых людей. Ёхэй целыми днями угрюмо сидел перед своим письменным столом. Временами он начинал беспокоиться о жене: как-то она справляется теперь там без помощницы?… И, ковыляя по заснеженной тропинке, Ёхэй спешил к Мияко. Случалось, что новые пациенты принимали его за «главного специалиста» и начинали' забрасывать вопросами:

– Доктор, мне вот вставили зуб, но…

Ёхэй поспешно ретировался. Он снова усаживался за письменный стол, но ему удавалось написать не больше двух-трех строк. Тишина безлюдного дома затягивала его в свое безмолвие, и, уронив седую голову на спинку кресла, старик погружался в дремоту.

Встречаясь иногда на улице с соседкой из дома напротив, Мияко рассказывала ей кое-что об уехавшей дочери. Вот откуда и растекались по городу новости. Сочувствие к одиноким старикам переросло в какое-то особое, заботливое отношение к ним, каждое проявление которого поражало и смущало Ёхэя и его жену.

Вот что случилось однажды зимой. В начале февраля вдруг резко похолодало, и несколько дней подряд валил снег. В такую погоду ужасно не хотелось вылезать из-под одеяла. Все утро старики оттягивали этот момент до последней минуты, когда Мияко уже было пора отправляться на прием больных. Подойдя к окну, изумленный Ёхэй увидел, что тропинка от их дома до приемной Мияко тщательно расчищена от снега, будто выметена метлой. Ёхэй догадался, что это дело рук одного из их соседей – преподавателя средней школы. Когда смущенный старик пришел к соседу поблагодарить его, тот, теребя свою лыжную шапочку и выдыхая клубы пара, принялся простодушно возражать:

– Какие тут могут быть благодарности?! Я ж понимаю, что разгребать снег – дело тяжелое. Людям преклонного возраста это совсем не по силам. А я мигом управлюсь. Да и хозяйка у меня еще молодая. Вы уж положитесь на нас и не тревожьтесь – все будет в порядке…

Учитель с женой явно решили опекать Ёхэя и Мияко.

Нечто подобное произошло и в булочной. Как-то ранним утром в метель Ёхэй отправился разносить газету «Акахата».[3] Навстречу ему из пекарни вышел булочник и восторженно воскликнул:

– Какой же вы необыкновенный человек, Адзума-сан!

– Чем это необыкновенный? – недоумевая, выглянул из-под своего капюшона Ёхэй.

– Ну как же! Ведь ваша доченька Муги-тян уехала от вас, и вы с супругой остались на старости лет вдвоем… И, несмотря ни на что, вы даже в такую пургу знай себе шагаете привычным маршрутом. Разве это не достойно восхищения?!

– А-а, вот вы о чем.

– И не только об этом! Одно дело, если бы можно было рассчитывать, что общественный строй, к которому вы призываете, будет установлен не сегодня завтра. Но ведь никому не известно, когда это свершится. А вы, семидесятилетний старик… Нет, как хотите, Адзума-сан, но вы замечательный человек.

– Ничего замечательного во мне нет, Я просто чувствую потребность заниматься этим, вот и занимаюсь.

– Не возражайте, не возражайте! Человек вы замечательный…

Ёхэю почудился в словах булочника какой-то скрытый смысл, но приближалось время утреннего завтрака, и, сочтя неудобным затягивать беседу, он направился к выходу.

– А что, Мути-тян и Рюкун больше не вернутся сюда? – спросил булочник вдогонку.

– Хм… Во всяком случае, постоянно они будут жить в Токио.

– Может быть, я и лишнее болтаю… Но ведь вам самому и вашей супруге не по сто же лет отпущено… Словом, берегите себя! Берегите себя…

С таким напутствием хозяин завернул в бумагу две только что вынутые из печи французские булочки и вручил их Ёхэю. Благодатное тепло волной разлилось по закоченевшим рукам. После этой встречи булочник нет-нет да и присылал домой к Ёхэю дочь, всякий раз приносившую старикам свежевыпеченный хлеб.

2

«Как-то вы поживаете, мои дорогие?

Выпорхнув из родительского гнездышка, мне теперь, хочешь не хочешь, приходится изворачиваться, рассчитывая только на свой тощий кошелек. Услыхав, что где-то идет распродажа сайры, я мчусь туда на велосипеде. Наткнувшись на дешевую листовую капусту, подолгу мерзну в очередях на улице. Однако все эти хлопоты доставляют мне радость. Пусть мы живем бедно, но для меня важнее всего сознание собственной самостоятельности и независимости. Надеюсь, мама поймет меня».

Вот какие письма приходили теперь от Мугино. Родители радовались долгожданному, заслуженному счастью дочери, восхищались трудолюбием и терпением Мугино и в конце концов успокоились за нее. Теперь все их мысли сосредоточились на Рюкити. В доме то и дело что-нибудь напоминало старикам о внуке, вызывая прилив любви и щемящей жалости к малышу. Стоило увидеть какую-нибудь старую игрушку Рюкити – робота, солдатика, бумеранг или пистолет с портупеей, – как в памяти тотчас всплывала сосредоточенная, большеглазая мордашка с плотно стиснутыми губами.

Иногда Ёхэй проходил мимо школы. Заметив его, одноклассники Рюкити всякий раз радостно подпрыгивали, махали Ёхэю руками, громко оповещая:

– Вон пошел дедушка нашего Рю-тяна!

«Не-ет, все-таки надо было добиться, чтобы мальчика оставили с нами!» – с сожалением думал Ёхэй.

Последнее время, готовя уроки, Рюкити часто обращался за помощью к Ёхэю, это как-то еще больше сблизило их. С домашней тетрадью в руках улыбающийся Рюкити появлялся в кабинете деда. Даже если Ёхэй и не бывал особенно занят, он имел обыкновение встречать каждого, кто отваживался нарушить его покой, недовольным вопросительным взглядом. Но это ни капельки не смущало Рюкити, и он преспокойно усаживался за стол напротив Ёхэя.

– Дедуля, не знаю, как пишется иероглиф «песня». Покажи, какой тут порядок черт.

– Что еще за «порядок черт»?!

– Хм… «порядок черт» – это порядок, который надо соблюдать при письме. Ну, какая черта сначала, какая потом…

– А-а, вот ты о чем. Опять эти никому не нужные вопросы…

– Вовсе нет! Учитель сказал, что это важно для изучения родного языка! – настаивал Рюкити.

– Видишь ли, Рю, может быть, и следует обучать школьников наиболее простому порядку начертания иероглифов. Но я категорически против чрезмерных придирок.

– Да-а, по родному языку я числюсь хорошо успевающим, а по каллиграфии чуть не в отстающих хожу…

Ёхэй сдался.

– Послушай, Рю. Я против этих правил. Но дай-ка вспомнить, как же все-таки пишется твоя «песня»?… Не-ет, никак не соображу…

– Дедуля, ты что, не знаешь?!

– Да понимаешь ли, я привык писать, как мне заблагорассудится.

– О-го! – поразился Рюкити и со словами: «Ладно, ладно… я спрошу в библиотеке…» – вскочил и выскользнул из кабинета.

«Уж этот мне Рюкити!..» – подумал раздосадованный Ёхэй, глядя вслед внуку.

Подобные эпизоды повторялись не раз.

Мияко разыскала где-то моментальную фотографию Рюкити и приколола ее рядом с телевизором. Снимок был сделан прошлой весной по случаю перехода Рюкити в третий класс.

Фотограф запечатлел радостный миг: сияющий Рюкити занес ногу на педаль только что купленного велосипеда. И чертами лица, и сложением Рюкити необыкновенно походил на мать. Глядя на его тщательно выписанные брови и поражавшие всех огромные черные глаза, окаймленные длинными пушистыми ресницами, трудно было поверить, что перед вами мальчик. Глаза его, как широко распахнутые окна, открывали перед каждым доверчивую душу ребенка. Еще когда Рюкити быт грудным младенцем, Ёхэй называл его «наш доверчивый глазастик». На девочку Рюкити был похож не только глазами, но и гибкостью, мягкостью и нежностью движений.

Невольно привлекая внимание своей внешностью, мальчик, в общем-то, рос и воспитывался, как все дети его возраста. Иногда, правда, с ним случались нелепые истории. Сколько шума было из-за того, что он «нарушил правила поведения», якобы забравшись в женский туалет… Рюкити горько плакал, отрицая свою вину. Классный руководитель и Мугино стали выяснять, что же произошло. Оказалось, дело было совсем иначе: какие-то мальчишки из пятого класса силком затолкали Рюкити в женскую уборную и заперли его там.

– Они сами впихнули меня да еще насмехались: «У тебя небось и петушка-то нет!» – всхлипывал Рюкити, обиженно сверкая глазами.

– Ты только полюбуйся на его стриженую головку, на эту красненькую маечку с круглым вырезом и сама поймешь, что чего-то подобного следовало ожидать! – выговаривал Ёхэй дочери.

Потом он завел какой-то странный разговор с женой.

– Для женщины это в порядке вещей, но для истинного японца?… Разве можно надеяться, что мужчина с такими глазами добьется в жизни чего-то серьезного?!

– Это что, все утверждения френологов? – укоризненно спросила Мияко.

– Нет, я исхожу из личного опыта. У Рюкити ко всему еще такой крошечный ротик, с такими нежными очертаниями… Меня это очень беспокоит. У мужчины должен быть крупный рот, узко прорезанные глаза, твердый взгляд.

– И что за мерзкие мысли лезут тебе в голову! Мне в нашем Рю нравится все! – возмущалась Мияко и после некоторого раздумья продолжала: – Не тревожься понапрасну! У тебя-то рот в два раза больше обычного, будто мискантом прорезан… Когда мы с тобою познакомились, ты показался мне истинным представителем народа Ямато…[4]

Вспоминая свою пикировку с женой, Ёхэй горько усмехнулся. Надо сказать, что особые надежды он возлагал на то, что у внука была на редкость большая голова. За последние годы Рюкити порядком вытянулся, и это стало не так бросаться в глаза. Но когда ему было годика четыре, он частенько падал оттого, что голова просто перевешивала. Упав на землю, малыш и не пытался подняться, а продолжал играть лежа – так ему было, очевидно, удобнее. Встревожившаяся Мугино потащила сынишку к врачу. Тот не обнаружил никакой патологии, а расценил это как один из случаев ускоренного формирования черепной коробки. И действительно, Рюкити была впору лыжная шапка самого Ёхэя.

Убеждение о преимуществах людей с крупным черепом сложилось у Ёхэя тоже, как говорил он, «из практики». Ведь чем больше сосуд, тем больше в него вмещается. И в самом деле, кроме физкультуры, Рюкити с первого класса хорошо успевал по всем предметам. Оставалось ждать, как проявятся его способности в будущем. «У меня-то с рождения голова вытянутая, как баклажан. Вот и не удалось выбраться в знаменитости», – философствовал Ёхэй.

В начальной школе с ним учился мальчик из соседнего поселка по имени Кикумацу, очень выделявшийся своими способностями. Голова у него была так непропорционально велика, что ребята прозвали его Тыквой. А в средней школе староста их класса Каритани был похож на Фукусукэ – куклу, изображающую большеголового мальчугана, приносящего счастье. В истории Японии известен своей большой головой премьер-министр эпохи Мэйдзи – Таро Кацура… На память Ёхэю приходили и такие имена, как Гёте, Гегель, Маркс… Это обнадеживало старика.

Ёхэй выискивал поводы, чтобы позвонить по междугородному телефону в Токио. Переговорив с дочерью, он просил позвать внука.

– Это я, Рю! – без всякого смущения, тихо отвечал Рюкити.

– Чем занимаешься?

– Смотрю телик.

– Появились ли у тебя друзья?

– Появились!

Заканчивался их разговор неизменной фразой внука:

– Больше рассказывать нечего, передаю трубку маме.

3

Приближалась неделя весеннего равноденствия. Ночью налетел южный ветер и мигом прогнал затяжную зиму. Исчезли сугробы около дома, и от пригретой солнышком земли потянулся сиреневатый дымок.

В тот день с утра по городу должна была разъезжать специальная машина для вывоза мусора. Навести во дворе порядок и подготовить все к приезду мусорщика было обязанностью Ёхэя. Обычно после того, как сходил снег, на задворках, возле сарая, обнаруживалась куча мусора и негодных вещей.

Ёхэй с удовольствием погрелся бы еще возле теплой жаровни, но пришлось натянуть резиновые сапоги и выйти из дома. Щурясь от ласковых лучей утреннего солнца, он спустился к калитке на заднем дворе. И вдруг всем своим существом почувствовал, насколько метко старинное образное название этих мартовских дней: «пора пробуждения личинок».

Как Ёхэй и предполагал, возле сарая высилась целая гора хлама. Чего только там не было: доски от обвалившегося навеса, водосточный желоб, пустые бутылки и банки разных размеров и, наконец, разбухшая от влаги картонная коробка с игрушками Рюкити. Все было настолько перепачкано и залеплено комьями слежавшегося снега, что Ёхэй даже не мог определить, что же из этого хлама все-таки можно будет сжечь.

Ехэй совсем пал духом, когда взгляд его неожиданно наткнулся на несуразную старую полиэтиленовую ванну, давным-давно брошенную около сарая. Он органически не переносил изделий из полиэтилена. Его раздражал сам материал. Ведь подумать только, с металлом и близко не лежал, а такая завидная прочность: хоть колоти, хоть топчи. В этой старой детской ванночке когда-то купали маленького Рюкити, а потом она, очевидно, долгое время служила мусорным ящиком. Чудом избежав отправки на свалку и, по-видимому, гордясь этим, ванна прочно сидела на своем голубом днище.

Прищелкнув от досады языком, Ехэй подошел к куче хлама поближе. Нет, разделаться со всем этим барахлом надо сегодня же. Злополучная ванна была, по сути дела, просто большой лоханью, до краев наполненной талым снегом и дождевой водой, стекавшей с крыши сарая. Кое-где в бурой жиже зеленели пятна тины. Ночной мороз подернул поверхность тонкой пленочкой льда, точно прикрыл ее целлофаном.

Итак, прежде всего следовало вылить воду. Ехэй надел рабочие перчатки и попытался приподнять край лохани, но безуспешно: лохань с водой оказалась очень тяжелой. Разозлившись, он присел, резким толчком накренил ванну и вдруг замер – против потока, выливавшегося на землю мутной струей, в самой ванне двигался какой-то блестящий черный предмет величиной чуть больше ногтя. Ёхэй попридержал лохань – все исчезло. Решив, что это комочек грязи, подхваченный водой, Ёхэй продолжил начатое дело. На этот раз блестящий предмет всплыл ближе к поверхности. Передвигался он, вне всякого сомнения, самостоятельно. Ёхэй не верил глазам. Вот черный комочек оказался на поверхности, и Ехэю наконец удалось рассмотреть его очертания.

– Ба-а! Да это же наша Чернозолотка! – изумленно воскликнул старик.

Он поспешно опустил лохань на землю и впился взглядом в крохотное существо. Странно, но в это мгновение он испытал такое чувство, как если бы ему довелось неожиданно встретить Рюкити.

Чернозолотка была той самой золотой рыбкой, которую прошлым летом Рюкити поймал в водосточной канаве неподалеку от зубоврачебного кабинета. Ребятишки сразу же назвали рыбку Курокин, что означает Чернозолотка. Прозвище так и закрепилось за ней: крошечная, с ноготь большого пальца Рюкити, рыбешка была настолько черна, будто ее специально вымазали тушью. Спереди – справа и слева – у нее двумя шишечками торчали глазки. Отсюда, наверно, и происходит название этой разновидности золотых рыбок – «водяные глазки». Сзади у малышки круглым веером топорщился хвостовой плавничок. Казалось, вся рыбка состоит только из головы да хвостика, больше и ухватиться не за что. Одно умиление было смотреть, как, виляя хвостиком и с усилием поворачивая непропорционально выдававшуюся головку, рыбка деловито сновала в воде. Поймать ее не составило для Рюкити особого труда.

Дней пять мальчик буквально не расставался с Чернозолоткой. Он поместил рыбку в бутыль с широким горлом и поставил этот самодельный аквариум на своем письменном столе. Во время еды бутыль переносилась на обеденный стол. Потом наступило увлечение бумерангом и пистолетом, и рыбка куда-то исчезла. Во всяком случае, в повседневной суете и заботах Ехэй совершенно забыл о ней и не вспоминал до этого утра. Старик, как это нередко свойственно взрослым, пожалуй, даже осуждал внука за его небрежное отношение к когда-то нежно любимым игрушкам.

«Прозимовать в таком месте?! Чудеса, да и только!» – Ёхэй кинулся к дому.

– Послушай, послушай, Мияко! Чернозолотка-то, оказывается, жива! – радостно объявил он жене, распахнув дверь в столовую.

Мияко возилась возле жаровни, заканчивая приготовления к завтраку.

– А-а, ты, должно быть, нашел ее в полиэтиленовой лохани? – обернулась она к мужу. Но в ее голосе почему-то не чувствовалось особого изумления. – Это Рю ее туда выпустил.

– Так ты знала?!

– Что ж, уцелела – и славно.

Получалось, что забыл о рыбке и оставался в неведении один Ёхэй.

Вслед за мужем Мияко поспешила на задний двор.

Подойдя к лохани, они присели возле нее, и вдруг Ёхэй удрученно обронил;

– Кто знает, может быть, писатели, живущие в мире вымысла, невольно сами как-то черствеют душой?…

– О чем ты?

– Я был потрясен, обнаружив Чернозолотку, да и твои слова задели меня.

– Выходит, я тебя обидела?

– Нет-нет. Тут дело во мне самом.

На этот раз Мияко не смолчала.

– Да нет уж, с профессией писателя это не связано. Ты вообще всегда отличался некоторой черствостью. Вспомни, как ты вел себя, когда мне случалось простудиться и заболеть. Нет чтобы ласково обнять и пригреть меня. Только и знал, что читать нотации: «Нельзя выходить на улицу без пальто, неразумно мыться в плохо протопленной бане…»

– Знаю, знаю. Сто раз слышал… все уши прожужжала.

– Что-то разладилось у нас с тобой. Раз уж пришлось остаться вдвоем, надо стараться жить в мире да согласии.

Мияко погрузила руки в лохань и осторожно зачерпнула воду со дня. На ладони у нее, слегка покачиваясь, лежала крохотная рыбешка. Мияко уже поднесла руки почти к самой поверхности, но рыбка вдруг проворно выскользнула между пальцев.

– Какая прелесть! – восхищенно воскликнула Мияко. – Такая крохотная, что почти не чувствуешь ее прикосновения. А тоже ведь живое существо.

– Чудеса! И сколько на свете подобных чудес! Оказаться всеми забытой, заброшенной и тихонько пережить холодную зиму подо льдом…

– Да-а… После того как Рю пустил Чернозолотку в ванну, я несколько раз приходила сюда посмотреть на нее, а потом как-то совсем из головы вон. Выходит, и я бываю черствой… – Мияко нахмурила брови.

Чернозолотка как нырнула на дно, так и оставалась лежать неподвижным черным комочком.

– Давай поскорее сменим воду, – предложила Мияко. Но Ёхэй перебил ее:

– Нет-нет. Выпустим ее в пруд, что перед твоим кабинетом.

– В пруд? Ни в коем случае!

– Почему? Раз уж она уцелела, пусть теперь подрастает в пруду. Там и кислорода вдоволь.

– Это невозможно! Ты же знаешь, там хозяйничает черный карп. Он мигом проглотит нашу рыбку. Иначе зачем бы Рю пускать ее в полиэтиленовую ванну.

– Погоди, я, кажется, кое-что придумал. Мне хочется, чтобы Чернозолотка все-таки порезвилась в пруду.

– H ты знаешь, как это сделать?

– Да, знаю.

– Что ж, полагаюсь на тебя. Смотри только, не погуби малышку.

– Что за ерунда!

После ухода жены Ёхэй продолжал наблюдать за Чернозолоткой. Трогательный вид рыбешки, деловито сновавшей в воде, помимо его воли вызывал в памяти образ внука. Что-то тревожно-загадочное почудилось Ёхэю в иссиня-черной окраске этой крохи, которую он начинал воспринимать как одушевленное существо. Старик уверовал, что радость, доставленная рыбке, обернется радостью и для внука.

4

Зубоврачебный кабинет Мияко находился метрах в ста от их дома, но территориально относился уже к другому кварталу. С девяти утра и до шести вечера Мияко вела там прием больных. Сад вокруг их дома зарос бурьяном, среди которого сиротливо высились несколько сосенок да азалия. А на пустыре возле приемной года три назад посадили садовые деревья и разбросали декоративные камни. Почти половину пустыря садовник отвел под пруд, придав ему форму причудливо изогнутого овала, напоминавшего иероглиф «сердце», написанный быстрым росчерком кисти. Затем пруд наполнили водой и пустили в него карпов: белых, красных, золотистых. Был среди них и огромный черный карп, которого теперь так опасалась Мияко.

Ёхэй почти полдня провел в универмаге. В отделе «Все для любителей птиц» было выставлено множество клеток, больших и маленьких. Но Ёхэй никак не мог найти клетку нужного ему размера.

– И для какой же птицы вам требуется такая громадная клетка? – удивился продавец.

– Да мне, собственно… Мне не для птицы.

Продавец в недоумении отошел от странного покупателя.

В конце концов Ёхэй решил купить три больших клетки, в каких обычно держат красно-синих ара или ушастых скворцов. Его замысел был оригинален и прост: разобрать каждую клетку с одной стороны и затем соединить все три клетки вместе.

– Я задумал соорудить своего рода садок и установить его в пруду, – объяснил Ёхэй жене, притащив птичьи клетки домой.

– И тогда наша рыбка будет в безопасности… – кивнула Мияко, пряча улыбку – уж очень невероятной показалась ей затея мужа.

– Мне хочется, чтобы новое прибежище Чернозолотки было не только надежным, но и просторным. А прожорливым карпам останется только таращить глаза.

Ёхэй энергично принялся за дело, в котором у него не было ни опыта, ни сноровки. Захватив с собой проволоку и щипцы, он расположился в саду прямо на прошлогодней траве и почти два дня провозился с клетками. Сначала приходилось отделять прутик за прутиком, а потом соединять их, скрепляя проволочками. Это оказалось занятием очень кропотливым. Чтобы Чернозолотка не повредила свою нежную чешуйку, нужно было очень тщательно заматывать проволоку, пряча острые концы внутрь. Ёхэй как одержимый весь ушел в работу: он даже не подходил к телефону и никого не принимал.

Торжественный спуск садка проводился в присутствии Мияко. Просторная клетка с частой серебристой решеткой была помещена в одном из уголков пруда. Выловив Чернозолотку из полиэтиленовой ванночки, Ёхэй осторожно просунул руку с рыбкой через узенькую дверцу кормушки. Лежавшая на его широкой ладони Чернозолотка сначала недовольно повертела головкой и хвостиком. Потом, очевидно освоившись, соскользнула с ладони и, покачиваясь, уплыла в простор нового мира.

– Интересно, как воспримут появление незнакомки наши карпы, – обеспокоенно проговорила Мияко.

– Пока, вопреки опасениям, как будто миролюбиво.

В тот момент, когда Ёхэй опустил садок в воду, карпы – их было штук двадцать пять – встревоженно закружились вокруг садка. Но теперь, сверкая яркой чешуей, они степенно дефилировали в струе проточной воды. Сама Чернозолотка доплыла до середины садка и, будто окаменев, застыла там неподвижно, то ли от растерянности, то ли от удовольствия. Принято считать, что, если рыба неожиданно останавливается в воде, словно замирая, значит, ей там хорошо.

Пока Мияко заканчивала прием больных, преисполненный гордости Ёхэй оставался на берегу пруда. Он испытывал давно забытое, а может быть, и вообще редкое в его жизни чувство удовлетворения от содеянного им «благого дела». По пути к дому он заявил жене:

– Сегодня вечером надо позвонить Рю!

На следующее утро Ёхэй проснулся гораздо раньше обычного. Его не покидала мысль о Чернозолотке. Набросив поверх пижамы пальто, он поспешил в сад.

В обязанности Ёхэя входило кормить по утрам карпов. Но в тот день он думал не о них. Ёхэю не терпелось узнать, как чувствует себя Чернозолотка после ночи, проведенной в ее новом роскошном жилище. Старик хотел увидеть рыбку довольной и счастливой. Ведь из тесной полиэтиленовой ванны она попала в просторный пруд, где вода насыщена кислородом и богата планктоном.

Заслышав шаги Ёхэя, карпы с шумом устремились к берегу. Но Ёхэй прежде всего направился к тому месту, где был поставлен садок. Утро выдалось ясное. Ёхэй присел на камень, лежавший около воды, и принялся всматриваться в прозрачную гладь, выискивая взглядом силуэт, похожий на черный бархатный лоскуток.

Произошло невероятное! За одну ночь Чернозолотка исчезла из садка. Что за нелепость! Ёхэй торопливо закатал штанины и шагнул в воду. Сколько он ни вглядывался, садок был пуст. Только в глазах рябило от блеска тонюсеньких прутиков решетки. Между тем дверца кормушки плотно закрыта, в садке никаких повреждений. Выходит, Чернозолотка проскользнула через крохотный – пятимиллиметровый – просвет в решетке. Но возможно ли такое?

Чуть не плача, Ёхэй притащил бамбуковый шест и обшарил все закоулки пруда. Если рыбка выскользнула из клетки, она могла забиться под камни или спрятаться среди водорослей. Ёхэй так надеялся на это. Но сколько он ни искал, пруд не вернул ему крохотное черненькое существо.

Теперь в голову приходило только два объяснения случившемуся. Первой была мысль о карпе, которого с самого начала опасалась Мияко. Неужели он все-таки проглотил Чернозолотку? От этого предположения, как от соприкосновения с чем-то омерзительным, у Ёхэя даже подступила тошнота.

Оставалась еще одна версия. Для очистки пруда к нему была подведена специальная труба, по которой вода выводилась в сточную канаву, а затем в ближайшую речушку. Если Чернозолотке удало. сь добраться до входного отверстия трубы, она могла вернуться в сточную канаву, откуда ее в свое время и выловил Рюкити. Ёхэй предпочитал верить в последнее. Он снова вооружился бамбуковым шестом и принялся за поиски. Но обнаружить Чернозолотку не было никакой надежды. На дне канавы осел толстый слой грязи, вода в ней была мутной, почти черной, местами на ее поверхности красными лентами извивались дождевые черви.

Может быть, этот грязный поток давно вынес Чернозолотку за пределы их города и теперь она плывет себе по широкому каналу? Мысль эта показалась Ёхэю спасительной.

И все же ему то и дело мерещились алчно распахнутые пасти карпов.

Овладев собой, Ёхэй вернулся в сад. Он раскрыл пакет с комбикормом, напоминавшим высушенную массу из перебродивших соевых бобов, и стал пригоршнями кидать его в воду. Что тут поднялось! Толкая, отпихивая друг друга, проголодавшиеся карпы бросались к разлетавшимся по воде крошкам. Ёхэй содрогнулся: как же омерзительны были эти прожорливые рыбы с их розово-красными пастями, зиявшими точно пещеры.

Красные, желтые и белые карпы обычно собирались стайками и, не таясь, спокойно скользили по поверхности пруда. Среди них никогда не было видно только большого черного карпа, которого Мияко прозвала Властелином. Может быть, именно так и положено вести себя черным карпам? Властелин следил за всем происходящим, лениво отлеживаясь на дне пруда. Время от времени он, бесцеремонно отталкивая рыб, попадавшихся ему по пути, всплывал вверх за кормом и снова погружался на дно. До этого дня Ёхэй наблюдал за своими питомцами с симпатией и даже некоторым умилением. Следуя заведенному порядку, подпавший под страшное подозрение Властелин и на этот раз показался у поверхности одним из последних. Он распахнул рот, выстланный, как у младенца, нежно-розовой оболочкой, и проглотил плававший рядом корм. У Ёхэя перехватило дыхание. «Да этакой пастью можно и злею заглотать. – У старика разом улетучилась былая симпатия к Властелину. – Злодей нарочно напускает на себя простодушный вид, с аппетитом поглощая обычный корм. Обманщик!..» Прошла минута-другая. Властелин извернулся своим мощным корпусом и ушел на дно. Сколько ни старался Ёхэй отогнать от себя страшное видение, ему все чудилось, что в круглом жирном брюхе черного карпа нет-нет да и вздрагивает исчезнувшая Чернозолотка.

В самом деле сейчас карпов разводят в прудах, но ведь когда-то эти рыбы относились к плотоядным. «Не-ет, теперь меня не проведешь!» – Домой Ёхэй вернулся совсем подавленный.

Мияко еще с большей убежденностью винила во всем Властелина. Зная прожорливость карпов, нетрудно было представить, что стоило только Чернозолотке мелькнуть перед его пастью, и он, повинуясь инстинкту, просто не смог упустить такой лакомый кусочек.

– Вполне вероятно, что Чернозолотке все-таки удалось выбраться из пруда! – скорее для собственного успокоения продолжал твердить Ёхэй. Однако грустное предположение Мияко было, пожалуй, ближе к истине.

Последние три-четыре дня Ёхэй находился в состоянии какого-то возбуждения. Жизнь казалась ему такой наполненной, что у него даже исчезло ощущение собственной заброшенности, угнетавшее его после отъезда дочери и внука.

Теперь наступил спад. Ёхэй сник. Беда была еще в том, что старик вообразил, будто между участью Чернозолотки и судьбой Рюкити существует какая-то фатальная связь.

За ужином он не выдержал и завел разговор с женой:

– Съезжу-ка я проведать Рюкити.

– Он же приедет к нам на весенние каникулы.

– Приедет… А я все жди и жди.

– Видно, уж очень тебя потянуло в Токио.

– И не говори. Так хочется взглянуть на Рюкити.

– А что, если и я… Впрочем, у меня ведь пациенты.

– Сама же только что говорила, что он приедет на каникулы. Теперь уж недолго. Ох, и впрямь не терпится посмотреть, как-то они там устроились.

В конце концов согласие Мияко было получено.

5

Приближался конец учебного года, и поезд на Токио был переполнен. Ёхэй собрался в поездку внезапно, и ему удалось достать билет только в общий вагон. Однако после Канадзавы и Такаоки все сидячие места оказались заняты.

Ёхэю не оставалось ничего другого, как отправиться в вагон-ресторан. Неожиданно кто-то из пассажиров, сидевших за ближайшим столиком, помахал ему рукой. Ёхэй в недоумении остановился: «Неужели это наш булочник?»

Внушительная фигура лавочника была облачена в парадный костюм, и Ёхэй не сразу узнал своего знакомого. За столиком, уставленным пивными бутылками, сидело еще двое мужчин.

– Милости просим, Адзума-сан! – пригласил булочник Ёхэя и представил его своим попутчикам. – Надо же, где довелось встретиться! Вы тоже в Токио?

– Да, к дочери.

– Значит, едете к Муги-тян. Это хорошо. Рад за вас…

– А вы куда держите путь?

– Мы-то? Мы в министерство земледелия и лесного хозяйства.

– В министерство? По какому вопросу?

– Да вот решили, глядя на вас, заняться полезными делами. Собираемся подать прошение или, вернее сказать, требование.

– Вот оно что. Это очень-очень…

– Как вы думаете, Адзума-сан, чем сейчас больше всего озабочены японские булочники? Нам нужна мука!

А государство пока может обеспечить нас ею лишь на девяносто процентов. Мы в тупике. Вот Всеяпонская ассоциация булочников и решила обратиться в министерство земледелия и лесного хозяйства. Проблема эта, безусловно, связана с проблемой излишков риса. Однако мы не намерены затевать ссору с крестьянами. Вопрос сложный, но правительство-то обязано разобраться в нем. А мы в свою очередь хотим как-то подтолкнуть ход событий. – Булочник говорил громко и возбужденно.

– Да-а, задача нелегкая.

– Адзума-сан, нам нужно не сочувствие, а ваше мнение.

– Чтобы прийти к какому-то суждению… – начал было Ёхэй, но булочник тут же перебил его:

– Недавно в одном из журналов мне попалась статья о вашем великом теоретике Марксе.

– Не пойму, какая тут связь?

– Да ведь выходит, что Маркс скончался, так и не увидев общественного строя, за который он ратовал.

– Что так, то так.

– Не означает ли это, что он умирал с чувством горечи и разочарования?

– Маркс до последних дней своей жизни продолжал отдавать все силы научно-теоретической работе и организаторской деятельности во имя дела революции.

– А-а, вот, оказывается, как. Тогда мне хотелось бы вернуться к вопросу, о котором мы недавно с вами беседовали. Помнится, вы говорили, Адзума-сан, что через какое-то время революция непременно свершится и наступят светлые дни. Но когда же? Когда? На наших примитивных счетах этого не вычислишь. Остается принимать все на веру?…

– Да, надо верить. Но имейте в виду, мы исходим не только из отвлеченных рассуждений. У нас все обосновано.

– Обосновано, говорите. Жаль, что нам не под силу разобраться в таких сложных вещах. А ваши идеалы пока не сбываются.

– Сбудутся! И тем скорее, чем больше станет людей, мыслящих, как вы.

– Неужели и от нас, булочников да рисоторговцев, может быть какой-то прок?

– Думаю, что может!

– Наконец-то вы внесли некоторую ясность.

Все рассмеялись.

От Наоэцу дорога круто свернула вправо к Центральной Японии. Наступила уже третья декада марта, но кое-где еще лежал глубокий снег, и на станции Мёкокогэн из поезда высыпала целая ватага лыжников.

Вот позади осталось и Синано. Когда состав вынырнул из тоннеля Усуи, за окнами замелькали уже зеленевшие поля долины Канто. «Да-а, в эти края весна приходит намного раньше, чем к нам в Тояму».

После Мёкокогэна Ёхэю наконец удалось занять освободившееся место. Блаженно откинувшись на спинку сиденья, он перенесся мыслями к внуку:

«…На вокзал Уэно поезд должен прибыть в пять часов вечера. Потом мне предстоят еще две пересадки, так что в Китидзёдзи я попаду часам к семи…»

На вокзале Уэно Ёхэй распрощался с булочником и его друзьями – вся компания торопилась в сауну. Поскольку Ёхэй не знал расписания городской электрички, он в разговоре по телефону с Мугино сообщил ей только примерное время своего прибытия, предупредив, что доберется до их дома сам. Но сейчас, когда он подъезжал к Китидзёдзи, старику страшно захотелось, чтобы дочь и внук его встретили.

Сбавляя ход, электричка заскользила вдоль платформы, и Ёхэй сразу же увидел их лица, как всегда поразившие его своим редкостным сходством.

«Пришли-таки!» – И в тот же миг все недавние опасения и предчувствия, терзавшие Ёхзя после исчезновения Чернозолотки, улетучились как дурной сон.

Дочь и внук махали ему руками и что-то кричали, но старик не мог разобрать их слов. Не успел поезд остановиться, как Мугино с сыном бросились к стоявшему на площадке вагона Ёхэю.

– Вот хорошо, что приехал!

– Наконец-то, дедуля!

Ёхэй ткнулся лицом в стриженую голову внука и только смущенно пробормотал:

– А-а, Рюкити…

– Как там моя Чернозолотка? – не замедлил спросить внук.

– Чернозолотка? Да видишь ли… Словом, уплыла в речку…

– Ха-а… значит, все-таки вернулась обратно?

Вопреки ожиданиям, Рюкити воспринял новость спокойно, и Ёхэй поспешил переменить тему.

– А Рю, пожалуй, еще вытянулся.

– Вовсе нет! Не так уж я и вытянулся! – возразил внук, сверкая своими необыкновенными глазами. На нем был новый свитер в черно-белую полоску и расклешенные брюки. Мальчик раздался в плечах по меньшей мере на целый размер.

«Наконец-то становится похожим на парня! А выговор совсем как у настоящего токийца!»

– Не хворал ли Рюкити за это время? – словно рассуждая сам с собою, пробормотал Ёхэй.

– Мною ты и не поинтересуешься? – обиженно глянула на отца Мугино.

Убедившись, что весь багаж Ёхэя, сложенный на платформе, цел, Мугино подняла пакеты с гостинцами. Ёхэй потянулся было к своему саквояжу, но Рюкити опередил его.

– Тебе тяжело, дедушка! – покровительственно бросил он и, водрузив объемистый саквояж на плечо, зашагал вперед, даже не оглянувшись на опешившего от изумления деда.

Ёхэй засунул руки в карманы пальто и, ссутулившись, покорно побрел следом. Пройдя вместе с Мугино через контроль, он на секунду остановился, отыскивая в уличной толпе внука. Фигурка Рюкити то растворялась в вечерних сумерках, то вновь вырисовывалась в кружеве неоновых огней, словно птица, улетающая вдаль.

Примечания

1

В Японии это растение употребляют как средство от ревматизма. Запах и вкус плодов актинидии любят кошки.

2

Пианика – детский духовой клавишный инструмент.

3

«Акахата» – орган ЦК Коммунистической партии Японии.

4

Ямато – древнее название Японии.

Content

Масадзи Ивакура
Золотая рыбка

1

2

3

4

5

Примечания