Токарева Виктория Самойловна

УПК

Виктория Самойловна Токарева

УПК

УПК — это учебно-производственная практика. Мы с Викой проходим практику в магазине. Мы надеваем белые халаты, белые шапочки, как пилотки у стюардесс, и начинаем продавать продукты населению.

Я продаю штучные товары: бутылки кефира, пакеты с молоком, творожные и плавленые сырки.

Моя очередь движется довольно быстро, я даже вхожу в азарт, и мне довольно интересно.

Наша руководительница практики Зинаида Степановна говорит нам, что в профессии продавца должна быть артистичность. Продавец и артист должны иметь общие профессиональные качества: а именно — обаяние.

Я довольно быстро освоила обаяние. Это нетрудно. Для того чтобы проявить обаяние, надо испытывать интерес к человеку по другую сторону прилавка. А именно — к покупателю. Надо смотреть на него так, будто ты давно его знаешь и теперь рада встрече.

Между прочим, я не притворяюсь. Мне действительно нравятся человеческие лица и интересно угадывать — что стоит за каждым лицом. Некоторые считают, что лицо — не показатель. Мало ли какое у человека лицо. Например, он некрасивый, а у него замечательная душа. Я уверена, что если замечательная душа, то человек некрасивым быть не может. Лицо похоже на самого человека. У дурака, например, не может быть умного лица.

Вот передо мной старик. У него детское, безмятежное выражение, и я догадываюсь, что он очень доверчив. И именно поэтому мне хочется обслужить его особенно хорошо, быстро и точно.

А вот женщина с пронзительными глазами. Эта своего не упустит. Если я сделаю что-нибудь не так, она меня просто изничтожит. Я ее боюсь, поэтому я делаю все так, как следует. Однако не улыбаюсь.

Рядом со мной на соседних весах — моя подруга Вика. Мы дружим с ней с первого класса. Она кажется мне самой умной и самой красивой. Дружба тоже должна включать в себя элемент восхищения. Если бы я Викой не восхищалась, то я не могла бы с ней дружить.

Вика взвешивает на весах сыр и масло. Ее очередь движется медленно, как будто застыла на одном месте.

У Вики сегодня отвратительное настроение, и она не намерена быть обаятельной. Ей не хочется быть обаятельной, а притворяться она не желает. Вообще притворяться — нехорошо. Но ведь покупатель не виноват в ее плохом настроении, и не надо втягивать его в свое настроение.

— Вовка подлец! — говорит мне Вика.

Вовкина подлость состоит в том, что он нашел себе другую девочку с немыслимой фамилией Альтер-Песоцкая. И они уже с этой Альтерой ходили на школьный «огонек», и все их видели.

— А что ему еще оставалось? — вступаюсь я за Вовку.

— Девушка, кефир свежий?

— Свежий, — отвечаю я и улыбаюсь.

Я отвечаю, а сама думаю про Вовку.

Вовка был центром и душой нашей компании. А теперь компания распадается. И это очень жаль. Настолько жаль, что даже не хочется ходить больше в школу.

Вовка любил Вику, и все знали об этом. А Вика Вовку не любила. И все тоже знали об этом. Вика ужасно гордилась своей победой и всячески ее демонстрировала.

Но на прошлом сабантуе по поводу дня рождения Хали (вообще он Халимовский) Вовка выпил чуть не целую бутылку вина и сказал, что помирает. И действительно, ушел в другую комнату, лег на диван и стал помирать. Губы у него посинели, ногти тоже посинели, он мелко задрожал и заклацал зубами.

На это никто не обратил никакого внимания, все веселились под маг, топали ногами, как стадо носорогов. Я сказала Вике, что Вовка помирает, но Вика решила, что он помирает из-за неразделенного чувства, и заплясала еще радостнее.

Тогда я села возле Вовки и стала плакать. Через какое-то время Вовка ожил, и я смогла спокойно уйти домой. Халя хотел меня проводить, но я не разрешила. Я хотела остаться одна.

Дома я все рассказала маме. Мама спросила:

— А ты где сидела, в голове или в ногах?

— У изголовья, — вспомнила я.

— А он видел, что ты плакала?

— Нет.

— Вот и напрасно, — сказала мама. — Надо было сесть у его ног. Тогда бы он видел.

— А зачем? — удивилась я. — Я плакала не затем, чтобы он видел. Мне просто было его жалко.

— Надо же… — сказала мама.

— Ничего не «надо же», — обиделась я. — Какие-то вы все…

— Вот чек, — напомнила женщина с челкой и подвинула мне чек.

«А почему она не на работе?» — подумала я о женщине, но спрашивать, естественно, не стала. Взяла чек и проверила сумму.

Вика рядом со мной заворачивала сыр в бумагу.

— А бумага, как картон, — сказала женщина с пронзительными глазами, та, что стояла недавно в моей очереди. Она заняла в обе сразу, для экономии времени. — Небось сто граммов весит. Только бы надуть…

Вика промолчала.

— Неужели нельзя в пергамент заворачивать? — не отставала женщина.

— А где я вам пергамент возьму? — спросила Вика. — Был бы, так и заворачивала.

Я внимательно следила за конфликтом, готовая вступиться в любую минуту.

— У меня такое чувство, как будто он плюнул мне в лицо, — сказала Вика мне, игнорируя свою недовольную покупательницу.

— И напрасно, — возразила я.

— Мне кажется, на меня все смотрят и показывают пальцем. Это ужасно.

— Что ужасно? Ты же его не любила?

— Но он был! Я ему верила! Он меня обманул!

Вика швырнула сыр, и он проехал по прилавку прямо до покупательницы с пронзительными глазами.

— Нахалка! — сказала она. — А еще молодая…

— Сами вы молодая, — ответила Вика, но это прозвучало как «сами вы нахалка».

Женщина стояла и не знала — обижаться ей или нет.

— Ну конечно, молодая, — мягко поддержала я Вику.

Женщина перевела на меня пронзительные глаза и решила, что при всех обстоятельствах, даже будучи нахалкой, лучше оставаться молодой. Она забрала свой сыр и отошла.

…Однако Вовка заметил тогда, что я плакала. Мало того, что он заметил, — это произвело на него сильное впечатление. На другой день он ходил подавленный от перевыпитого вина и от впечатления. А потом подошел ко мне и сказал:

— Нам надо поговорить.

— Давай, — согласилась я.

— Не сейчас. И не здесь.

— Почему?

— Потому, — объяснил Вовка. — Я тебе позвоню.

Я пришла домой. Села и стала ждать, глядя на телефон. Но Вовка не позвонил.

Я подождала до одиннадцати, а потом легла спать. И вот, когда я легла, он позвонил.

— А почему так поздно? — удивилась я.

— Звезды…

Я хотела пообижаться и покочевряжиться, но передумала. Стала торопливо одеваться.

— Ты куда? — спросила мама.

— Щас… — неопределенно ответила я.

Хлопнула дверью и сбежала вниз.

В небе действительно стояли звезды, и разговаривать в такой обстановке действительно не то, что в школьном коридоре.

Вовка стоял против моего парадного, ссутулившись, сунув руки в карманы, и без шапки.

Я подошла к нему. На его волосах и ресницах лежал снег.

— Я люблю тебя, — сказал Вовка.

У меня внутри что-то перевернулось от неожиданности и от торжественности.

— Я знаю тебя с первого класса, а увидел только вчера. Я не понимаю, как можно любить кого-то еще, кроме тебя.

Я молчала. Не знала, что сказать.

— Не отвечай! — приказал Вовка. — Не говори ничего. Подумай! А завтра мы поговорим.

Я вернулась домой.

— Ну что? — спросила мама. — Влюбился?

— А как ты догадалась? — растерялась я.

— Что ты собираешься делать?

— Я не знаю. А что надо делать?

— Тебе придется выбрать, — сказала мама.

— Между Вовкой и Викой? — спросила я.

— Нет. Между собой и собой. Какую ты себя выберешь?

— В каком смысле? — не поняла я.

Мама долго ничего не отвечала. Потом сказала:

— Бывает, в детстве упадешь с крыльца и не заметишь. А потом через десять лет горб вырастет. И умереть нормально не сможешь. Гроб круглый делать придется.

Я стащила сапоги и села на диван. Снег начал течь с волос по моему лицу.

— Я не плачу, — сказала я. — Это снег.

— Можешь и поплакать, — разрешила мама. — Выбор не всегда легко дается.

Я не спала тогда всю ночь. Мне хотелось, конечно, иметь свою победу, повесить ее на грудь, как орден, и чтобы все видели. Но можно ли получать ордена такой ценой?

— Девушка, я просил молоко, а вы дали кефир.

— Извините, пожалуйста… — Я исправила ошибку.

— Хотя, знаете, дайте мне и молоко, и кефир.

Я подала еще один пакет.

— Нет. Все-таки не надо… — передумал покупатель. — Или все же дайте…

Я поставила пакет на прилавок.

— Нет. Все-таки не надо, — окончательно решил покупатель.

Очередь занервничала, а я нет. Я знаю, что для некоторых людей проблема выбора — просто мучение. Чего бы этот выбор ни касался.

— Я советую вам взять, — сказала я. Я знала, что совет со стороны в таких случаях очень помогает.

— Почему? — насторожился покупатель.

— Пусть будет. Чтобы лишний раз не ходить.

— Вы совершенно правы! — с благодарностью сказал мой покупатель, и его глаза засветились истинным счастьем — не от приобретения кефира, а оттого, что я освободила его от мучительной проблемы.

— Придурок, — тихо сказала Вика, когда он отошел к кассе.

К Вике протиснулась женщина с челкой — та самая, которая не на работе.

— Почему у вас масло крошится? — спросила она и развернула бумагу, показывая масло.

— Я не знаю, — сказала Вика.

— Оно что, мороженое?

— Нет. Оно масло.

— Я понимаю, что масло. Оно что, в морозилке у вас хранится?

— Я не знаю. Не пробовала.

— А вы попробуйте.

— Зачем?

— Чтобы знать, что вы продаете.

Челка развернула пакет и стала двигать его к Викиному лицу.

— Спасибо. — Вика отодвинула пакет. — Я масло без хлеба не ем.

— Да что вы ей суете? — возмутился мужчина в лыжной шапке. — Несите директору, пусть он пробует.

— А у директора что, корова своя? — спросила Вика.

— Это вас где так учат? В школе? — спросила Челка.

— Чему учат? — не поняла Вика.

— Где у вас жалобная книга? — потребовала Челка.

— Да что вы пристали к человеку? — спросил носатый парень из очереди. — Она-то при чем…

Вот этого не надо было делать. Если бы парень не заступился за Вику, она бы собралась с духом и справилась с Челкой. Но он ее пожалел. И Вике тоже стало себя жалко. У нее на глазах выступили слезы. Она резко повернулась и пошла от прилавка в глубину магазина.

Очередь недовольно заурчала, оставшись без продавца. Я тут же метнулась к Викиным весам и сказала Челке:

— Возьмите сметану. Сегодня очень свежая сметана. Только что привезли. И очень мало осталось.

Я точно знаю, что таким Челкам важно, что мало осталось. Что кому-то не достанется. Что у нее есть шанс «ухватить».

— Возьмите три пачки, — посоветовала я и поставила перед ней три пластмассовых пакетика. И взяла следующий чек.

Я торговала за двоих и едва успевала поворачиваться. У меня руки заболели оттого, что все время находились во взвешенном состоянии.

Челка стояла и выбирала между жалобой и сметаной. Я была уверена — она выберет сметану, потому что жалобу в борщ не положишь и не съешь. Но Челка выбрала то и другое. И сметану, и жалобу.

…Я не спала тогда всю ночь. Я думала, что если выберу Вовку, то Вика потеряет сразу все: и любовь, и дружбу. Как она дальше станет жить? То есть она, конечно, останется жить. Но как… Весь мир будет казаться ей фальшивым и непрочным, состоящим из вовок и наташек.

Прошли сутки. Настали новые одиннадцать часов вечера. И точно такие же выступили звезды. А Вовка стоял другой. Он как будто похудел, перестрадал за эти сутки. Я вдруг увидела, что он — очень красивый и сложный человек и недаром является душой общества и центром компании. Все остальные — безликие рядом с ним. Без лиц.

— Я не могу предать Викины глаза, — сказала я Вовке заранее заготовленную фразу. — Я не могу начинать свою жизнь с предательства.

Я смотрела на Вовку и хотела, чтобы он меня опроверг. Сказал что-то такое, отчего все стало возможно. Но он молчал.

— Я никому не нужен, — сказал вдруг Вовка. — Ни матери, ни отцу, ни тебе. Никому.

Я вспомнила, что родители у него разошлись и подкинули Вовку бабке. А сами завели новые семьи с новыми детьми.

Вовка повернулся и пошел. Мне захотелось крикнуть: «Не уходи!»

Но тогда первая часть моего выступления не совпадала бы со второй. Потому что смысл первой части был «уходи». А второй — «останься».

Вовка ушел.

Я вернулась домой и ждала, что он позвонит. Но он не позвонил. Он мне поверил.

— Масло хорошее? — спросила меня девушка в спортивной куртке.

— Хорошее, — грустно сказала я. — Но оно крошится.

— И что это значит?

— Ничего не значит. Просто его неудобно мазать на хлеб.

— А я и не мажу, — грустно сказала девушка, и мне показалось, что она тоже отказалась от любви во имя дружбы.

У дверей встала наша уборщица тетя Настя, чтобы никого не пропускать. Наступало время обеденного перерыва.

Я разметала остатки своей очереди, вернее, своих очередей.

Магазин опустел.

Я пошла искать Вику. Она сидела в хлебном отделе на мешке с сахаром и плакала.

— Сахар подмочишь, — сказала я, и села рядом с ней, и положила голову на ее плечо.

Мы обнялись и стали плакать вместе. И у меня были все моральные основания плакать на Викином плече.

В склад заглянула наша руководительница Зинаида Степановна. Она была красивая и румяная, как матрешка. И фигура, как у матрешки.

— А, вот вы где, — обрадовалась Зинаида Степановна. — Вас к директору.

Мы с Викой поднимаемся и идем к директору — мимо отдела заказов, где стоят блатные и инвалиды. Мимо склада, где таскают ящики рабочие и от них уже в середине дня пахнет водкой.

Поднимаемся на второй этаж к директору. Он сидит у себя в кабинете, за своим столом, — довольно молодой, худой и печальный. У него язва желудка, и он не может есть дефицитные продукты. Может быть, поэтому он и печальный. А может, потому, что его уже с утра одолели человеки. Ведь они все едят. Жуют, перетирают зубами пищу и хотят, чтобы она была хорошей.

И еще я заметила, что нам, продавцам и директору, приходится, как правило, иметь дело с людьми неважными. Хорошие, интеллигентные люди берут молча то, что им дают, и идут домой. А вступают в контакт с нами такие вот Челки, которым дома скучно и для них склоки заменяют творчество. И они творят.

Директору следует нас отчитать, но ему ругаться не хочется. Он смотрит на нас, как унылая собака, и спрашивает:

— Ну что, девочки?

Вика вдруг прыскает. Ей стало что-то смешно. Я посмотрела на директора и увидела, что «молния» у него на брюках застегнута не до конца и торчит клок розовой рубахи.

Я тоже прыскаю, и мы начинаем помирать со смеху.

Директор не понимает, в чем дело, однако смех действует на него как инфекция. Он заражается смехом, ему тоже хочется смеяться, но он не имеет права. Он должен сделать нам «втык» за жалобу в жалобной книге.

— Нехорошо, девочки… — начинает директор.

И мы прямо валимся от хохота.

«Прав не тот, кто прав, а тот, кто счастлив, — думает директор. — Просто счастлив, и все».

Content

Токарева Виктория Самойловна УПК

Виктория Самойловна Токарева УПК