Христиан Шюнеманн

Парикмахер

1

Я понял это по лицу Беаты. Клиентка упрашивала ее так, словно речь шла о жизни и смерти. До меня долетал высокий, пронзительный голос, звеневший в мембране. Беа прижала трубку к уху и водила пальцем по тетради предварительной записи.

- К сожалению, ничем не могу вам помочь, - вежливо сообщила она. - Краска еще куда ни шло, а вот со стрижкой не получается. У шефа все уже расписано. Может, вы подстрижетесь у кого-нибудь другого, не у Томаса?

Беа быстро взглянула на меня. Я все понял. Подобные звонки раздаются в салоне каждый день. Человек смотрит утром в зеркало и понимает, что он сам себе противен - из-за своей прически. Что далее? Далее он хочет немедленно, ну или по крайней мере через час оказаться в кресле парикмахера.

Беа переложила трубку к левому уху, прижала ее плечом, перевернула страничку и сделала последнее предложение.

- Среда на следующей неделе. - Свои слова она сопроводила тяжелым вздохом.

Я массировал голову старику Хофману, и мы оба слушали, что говорила Беа. Мы наблюдали за ней в зеркало. Глаза Хофмана, прятавшиеся за толстыми стеклами очков, напоминали светлые лужицы, блеклые и невыразительные, как небо над Мюнхеном в этом июле. Жара держалась уже несколько недель. Люди реагировали на нее по-разному - одни делались нервными и раздражительными, другие, наоборот, впадали в спячку, апатию. Мне тоже приходилось частенько понукать себя. Жужжание фенов, тяжелый запах одеколона, непрестанные телефонные звонки действовали на меня удручающе. Теперь я понимаю: в воздухе уже тогда висело предвестие беды.

Беа все еще разговаривала по телефону. Мы сохраняем вежливый и предупредительный тон даже с самыми назойливыми клиентами. Таковы наши непреложные правила. Клиентов нельзя злить. Я сосредоточился на старческом черепе Хофмана - бугристом ландшафте, покрытом редкой растительностью. Стричь его - минутное дело. Но я жалел старика - он многое потерял за последние годы, не только свои волосы. Я усиленно мял и тер ему лысину, словно от этого она могла покрыться молодой шевелюрой. Сам Хофман на чудо не надеялся. Он реалист. Бывший владелец консервной фабрики, любитель простой и питательной домашней пищи. В старости он лишился вкусовых рецепторов и жены. Теперь готовил себе сам и так сильно солил, что у него начались проблемы со щитовидкой.

- Понятно, - продолжала Беа. - Подождите минуточку. - И она протянула мне телефон.

Голос в трубке, ласковый и заискивающий, принадлежал Александре Каспари, женщине, для которой я всегда делаю исключение. В моем салоне обслуживают всех, но лишь избранных клиентов я стригу сам и уж совсем мало кого после окончания своего рабочего дня, во внеурочное время.

- Томми, прими меня, пожалуйста!

- Что, прямо сегодня?

- Да, очень нужно. У меня жуткий вид, я похожа на ведьму. А я должна быть сегодня в форме. Томми, у меня особые обстоятельства.

Я взял ручку. Вот так. У нее всегда особые обстоятельства.

- На восемнадцать часов, - назначил я и записал в нашей тетради.

Разумеется, Александра явилась раньше времени. Через два часа. Жгучая брюнетка. Черные волосы, обычно упругие и полные сил, свисали безжизненными сосульками. Мы расцеловались - в обе щеки. Я вдохнул ее аромат - сандала и карамели. Она в изнеможении опустилась на софу, поставила рядом сумочку из тисненой кожи, огладила на бедрах юбку в клеточку «гленчек», на которой все помешались нынешним летом. Юбка была узкая и короткая. Александра сбросила туфли-лодочки и с огорчением поглядела на свои голые пятки с пузырями, огромные и воспаленные, как конъюнктивитные глаза.

- Хочешь знать мое мнение? - сказала мне Беа, понизив голос. - С ней происходит что-то неладное. Она чего-то боится, ищет какой-то защиты. Возможно, у нее глубокая душевная травма.

- Беа, уймись! - Практически все постоянные клиенты у нее на заметке - она держит в памяти их знаки Зодиака и даты рождения и постоянно оперирует ими, делая смелые аналитические выкладки. Беа - мой стилист по окраске волос. Каждый сезон она и свои волосы красит в новый цвет, всегда ходит в черных шмотках и часто мажется ярко-красной помадой.

- Александра - Близнец, поэтому ее все время куда-нибудь заносит, - продолжала Беа. - Бедняжка ничего не может с собой поделать. Да и луна сейчас для нее неблагоприятная.

Лицо Александры было бледным, несмотря на разгар лета. Я смерил любимую клиентку оценивающим взглядом. Белые волосы, бледное лицо плюс темная помада… Свежо, эффектно… Идея мне понравилась.

Александра выслушала меня и кивнула, перелистывая женский журнал «Мишель».

- Наши конкуренты тоже не могут придумать ничего нового, - удовлетворенно пробормотала она. Сама Александра сделала неплохую карьеру. Бросив учебу, начинала практиканткой в журнале «Вамп», а теперь уже шесть лет как вела там раздел «Красота и косметика», важнейший в этом глянцевом издании. Месяц за месяцем она рассказывала своим читательницам о средствах для улучшения цвета лица, питания кожи, для борьбы с целлюлитом и морщинами, раскрывала им уловки, с помощью которых можно выгодно подчеркнуть свой тип внешности, каким бы он ни был. Она всегда точно знала, что ей нужно. Вот и сегодня ей понадобилось почистить перышки. Я не очень понимал, зачем. Но не спрашивал. Если будет настроение, расскажет сама. Мне лишь хотелось ей по-дружески помочь.

- Александра, хочешь чаю с травами? У нас индийская смесь.

- С удовольствием.

Теперь она сидела перед зеркалом, вымытые волосы торчали в разные стороны. Я положил ей на шею мягкое полотенце. Медленно расчесывал влажные, гладкие пряди. В подобной ситуации клиентка превращается в беспомощное существо, почти голое. И не имеет значения, кто она, актриса или домашняя хозяйка, глава фирмы или скромная служащая. Я работаю ножницами и придаю прическе новую форму, а ее обладательнице новый облик. В моей власти изменить его так, как мне вздумается. Мое ремесло, как всем известно, давно уже превратилось в искусство. Александра закрыла глаза. Ее грудь мерно вздымалась под пелериной.

- Все в порядке? - осведомился я, провел кончиком расчески теменной пробор от уха до уха, оттянул волосы на затылке вниз и бросил оценивающий взгляд на отражение в зеркале. Легким нажатием пальцев на виски повернул голову Александры чуть влево. Все в порядке? Этих трех слов бывает достаточно, чтобы истории полились, как из рога изобилия - например, о жене, которая уже пять лет охаживает плеткой шефа своего мужа и регулярно выколачивает из него прибавки к зарплате, а ее муж пребывает в неведении, отчего это шеф такой щедрый. Я вижу шрамы на висках клиентки - следы недавней подтяжки. Я узнаю, у кого возле дверей уже стоит судебный пристав. Парикмахерская - место, где люди выдают свои секреты. Хочу я этого или нет.

- Все в порядке? - справился я еще раз. На секунду наши взгляды встретились в зеркале. Александра улыбнулась.

Хм, пожалуй, я посильней подчеркну овал ее лица. Тогда темные глаза покажутся крупнее и придадут облику Александры загадочность, глубину.

- У меня новый бойфренд, - вдруг сообщила она.

Я молча работал расческой.

- Вообще-то, не мой тип мужчины. Слишком много тестостерона, эгоцентричного шарма. Ну, ты меня понимаешь…

Так. Прикорневой филировкой я придам прическе больший объем, с помощью градуирования - изменяя угол оттяжки прядей - получу задуманную форму.

- Вообще-то, он давно меня клеил. А пару недель назад… - Александра кокетливо передернула плечиком, - я просто не удержала оборону. Возможно, в этом была моя ошибка. Но в данный момент все о'кей.

Я приподнял расческой прядь рядом с пробором, зажал ее между указательным и средним пальцами и, придерживая расческу большим пальцем, начал стричь - пока что с небольшой оттяжкой.

- Знаешь, - продолжала Александра, - мы редко конфликтуем. Но когда это бывает, мне безумно нравится делать вид, будто он для меня всего лишь коллега, не более того. Возникает чудовищное напряжение, и я буквально заряжаюсь эротикой.

Я уже обработал несколько прядей, формируя затылок.

- Хорошо еще, что он женатый, так что у нас нет взаимных обязательств. Вроде у него двое детей. Так что ни одна душа не должна ничего заметить, в том числе и в редакции.

- Упаси бог, - отозвался я.

- Вот-вот, упаси бог,- повторила она. - А то все полетит к черту. Впрочем, не в первый раз. Ты ведь помнишь?

Александра замолчала, словно припоминая множество полетевших к черту романов. Я тем временем сосредоточился на филировке кончиков, чтобы каскад смотрелся красивей.

- Впрочем, у меня такое чувство, что Ева подслушивает мои разговоры.

Ева Шварц - главная редакторша - моложе Александры на два года и ужасно честолюбивая. Естественно, она подслушивала. Кто может сомневаться? Они все там подслушивают. И все они мои клиентки. Александра это знала.

- Ева не делала тебе никаких намеков? - Александра наклонилась и взяла стакан чая. Пока пила, ее глаза буравили меня, требуя ответа.

- Ну что ты… - Я с мягкой укоризной поднял брови.

- Ладно, ладно. Я просто подумала, Томми… Хотя мне, в общем-то, начхать!

Она называла меня «Томми», как большинство моих клиентов с телевидения и из прессы. На серебряном щите, сбоку от входа в мой салон, написано «Томас Принц», друзья называют меня «Том». Александра со стуком поставила стакан на место.

- А что Кай? - поинтересовался я, лишь бы сменить тему. Кай - сын Александры, ему шестнадцать. Александра, когда забеременела, изучала социологию и мечтала любить только одного мужчину, растить ребенка и вообще творить добро. Мечта обернулась кошмаром. Александра рассказывала мне, как и почему она решилась в конце концов на развод. Вообще, я слышал много историй из ее жизни.

- Кай? Он абсолютно ничего не знает.

- Я не про это спросил - как он вообще поживает? - уточнил я.

- А-а. Ничего, нормально.

Свет в холле давно не горел. Мои мастера разошлись - вероятно, уже сидели в Биргартене или купались в Штарнбергском озере. Тишину в салоне нарушало лишь щелканье моих ножниц. Я почувствовал на себе взгляд Александры - она пристально глядела на меня из зеркала.

- По-моему, Кай балуется кокаином.

Теперь я зачесал все волосы вперед, чтобы определить длину височных прядей. Значит, Кай балуется кокаином? Мне вспомнился детский анекдот про булочку с маком и батон с героином.

- Ладно, допустим, все мы баловались когда-то. Но все-таки мальчик меня беспокоит. Приводит домой нелепых дружков, и те потом так и пасутся у нас. Постоянно клянчит деньги, словно я сама их печатаю. Иногда мне кажется, что ему не хватает отца, ну то есть надежного человека, которому он мог бы доверять, подражать. Не такого, как Холгер. С Холгером он и месяца не выдержит - с ним не забалуешь, не то что со мной. Такой жлоб.

Холгер, отец Кая, жил в последние годы в Берлине. Я знал его лишь по рассказам Александры, и, разумеется, его личность не вызывала у меня симпатии. Судя по качеству волос мальчика, отцовские были гораздо тоньше и слабее, чем мощные черные волосы матери. Отец Кая отказывался стричься в моем салоне. Вероятно, слишком часто слышал про меня от Александры. А может, его не устраивали мои расценки. Впрочем, не всем же ходить именно ко мне.

- Через неделю мы с Каем поедем в Швейцарию. Мальчик быстро растет, это обходится недешево.

Кай родился на свет инвалидом - с недоразвитой ножкой - и теперь ходил на протезе. Протез заказывали в Швейцарии, с суставами и шарнирами, и он выглядел совсем как здоровая нога. Мальчик играл в футбол и бегал по утрам в парке, как нормальные дети. Лишь когда уставал и ему было на все наплевать, он чуть ослаблял крепления на протезе. Александра регулярно переделывала протез или заказывала новый, чтобы он идеально прилегал к телу Кая, - дорогая затея. Ей хотелось быть образцовой матерью.

- Но перед этим, в следующие выходные, я отправлюсь с группой читательниц на Штарнбергское озеро.

Я посмотрел на нее в зеркало.

- Зачем?

- Они выиграли приз «Выходные - без забот», который мы учредили вместе с фирмой «Клермон». Ты и представить себе не можешь, что за публика нас читает: все эти медсестры, парикмахерши… - Александра осеклась. - Извини, Томми.

Я осклабился.

- Из моих стилисток не выиграла ни одна.

- Да, жалко. - Она выдержала маленькую паузу. - Потом вместе с Каем в Цюрих, затем презентация в Атланте, для нее мне совершенно необходимо купить парочку новых тряпок.

- Беа говорит, что на Максимилианштрассе уже началась распродажа.

- Да? В самом деле? - равнодушно отозвалась Александра.

Такая информация ее не заинтересовала. Она без раздумья тратит деньги направо и налево, часто покупает вещи, не обращая внимания на дороговизну. По-видимому, она зарабатывает кучу денег - как-никак ведет большой раздел. С другой стороны, работа в глянцевом журнале не только обеспечивает ее деньгами и возможностью повидать мир, но и многого от нее требует, в том числе и больших трат.

- Потом я возьму отпуск. Отдохну. Вероятно, на Кубе. С ним. - Александра на минуту умолкла, ожидая, не спрошу ли я чего. Глядя в зеркало и проверяя, симметрично ли подстрижены височки, я велел Александре наклонить голову вперед.

- А Кай полетит к отцу в Берлин, - сообщила она чуть сдавленным голосом и покосилась на пол, где, словно скошенное сено, валялись обрезки ее волос.

Я попросил Александру снова поднять голову, еще раз проверил, как ложится стрижка, и сдул феном с лица мелкие волоски. Превосходно. Александра удовлетворенно оглядела себя в зеркале.

- А теперь краска, - сказала она.

- А теперь краска, - повторил я, словно добрый дядюшка, приготовивший приятный сюрприз.

Спустя два часа она покинула мое заведение. Ее платиновая головка светилась на Ханс-Сакс-штрассе. Хофман, сидевший перед открытой дверью кинозала на другой стороне улицы, долго смотрел вслед Александре, потом перевел взгляд на витрину моего салона и выставил кверху большой палец. Супер! Что ж, спасибо на добром слове. Час был поздний. Я запер дверь, выключил свет, вышел через боковую дверь на лестницу и поднялся к себе. Темное прошлое Александры так и осталось на полу. Завтра утром волосы подметет уборщица. Так закончился последний визит Александры в мой салон.

2

- Кто-кто?

Рубашка, брошенная на телефонный аппарат, приглушила звонок. Я выпутался из простыни и зашлепал с трубкой в руке к распахнутой балконной двери. Часы на церковной башне сверкали в лучах утреннего солнца. Стрелки показывали начало восьмого. Я обливался потом. Ночь не принесла свежести.

- Послушай меня. - На другом конце провода исходил нетерпением Клаус-Петер. - Скорей всего ее убили. Редакторшу, из журнала «Мишель».

Клаус-Петер журналист, пишет для утренней газеты «Мюнхнер морген». Убийство для него - подарок судьбы, лакомый кусочек.

- Теперь присядь на кровать, а то упадешь, в этом деле скорей всего замешана Каспари.

Стрелка часов на колокольне перескочила еще на минуту. О чем там говорил Клаус-Петер?

- Убитая была вроде бы блондинкой. Ты ведь знаешь всех дам из «Мишель»? Кто там из них блондинка? - Из мембраны хлынула латиноамериканская попса. Я отвел телефон подальше от уха.

- Я не всех знаю, - буркнул я и зевнул. - Вот Зоэ мы недавно осветляли пряди…

- А та блондинка с высокой прической?

- Ева Шварц? Так она из журнала «Вамп». К тому же теперь уже не блондинка. Беа покрасила ее в рыжий цвет.

- Давно?

- Как минимум полгода назад. Нет, даже раньше.

- Проклятье.

На балконе было не прохладней, чем в комнате. Казалось, какая-то адская машина выплевывала жаркие дни, словно горячий поп-корн. Мне приходилось каждый день закрывать жалюзи, защищая квартиру от солнца.

- Больше никто не приходит тебе в голову? - не унимался Клаус-Петер.

Я задумался.

- Еще есть Гуннар, тот самый юноша из отдела оформления. Вот он - настоящая блондинка.

- Все остришь?

Левкои нужно регулярно поливать. А я вчера забыл, и они к утру поникли. Ночью их аромат наполнял комнату. Мне снились цветущие луга, старые деревья. Во сне я видел Алешу. Пока Клаус-Петер говорил, у меня перед глазами стояли майские дни, которые я провел на его даче в России. Тогда там не было ни жары, ни гудения фенов, ни капризных клиентов, ни взбудораженных журналистов, почуявших мертвечину, словно грифы.

- О'кей, как я вижу, ты ничего не знаешь, - буркнул Клаус-Петер.

- Увы, к сожалению. Ты уверен, что ничего не напутал в своей истории?

Клаус-Петер положил трубку.

Я долго стоял под душем. Вода выпрямляла завитки волос, покрывавших мою грудь и ноги. Я размышлял над странным звонком. Откуда у него такая информация об убитой блондинке-редакторше? Перед зеркалом я намылил щеки и шею. Пена смягчает щетину. Бритье чем-то сродни медитации. Я люблю это занятие и бреюсь каждый день, хотя мог бы этого и не делать - я обрастаю довольно медленно. Проблемы возникают лишь с ямкой на подбородке - тут уж надо повозиться. Мой рот чуточку крупноват. Алеше нравятся мои голубые глаза. Мне уже сорок два, но в моей темной шевелюре я пока еще не обнаружил ни одного седого волоса… Возможно, Клаус-Петер что-то напутал. Он хороший репортер, но бывает чересчур легковерен. Иногда пользуется сомнительными источниками, как в случае с фотомоделью, знойной брюнеткой. Тогда он написал, что она якобы повесилась на собственных длинных волосах, а потом выяснилось, что в деле фигурирует банальная бельевая веревка.

Я в беспокойстве пробежался по квартире, роняя на паркет пенные кляксы зубной пасты - в это время я чистил зубы. Свободной рукой собрал в стопку журналы, смел крошки, оставшиеся на столе от вчерашнего ужина. Моя сестра Регула находит мое жилье неуютным - ни пальм, ни свечей, полно стульев. Я открыл створку окна, выходящего на Ханс-Сакс-штрассе. Из эркера увидел нашу уборщицу Агнесс. Она как раз пристегнула цепочкой свой велосипед к столбу освещения и зашла в салон - у нее свой ключ. Потом она поднимется сюда и сотрет с паркета белые кляксы. Я натянул брюки из хлопка, в которых был и вчера, застегнул на ходу кнопки на рубашке - ее я получил пару дней назад по почте от своего лондонского портного - и сунул ноги в сандалии, пережившие уже половину третьего сезона. На балконе оживали левкои, некоторые подняли головки. Я запер на ключ дверь квартиры.

Выйдя на улицу, я повернул направо, к Вестермюльштрассе. По утрам тут тихо и малолюдно, не нужно здороваться с каждым встречным, например, с хозяйкой книжной лавки или парикмахером, работающим на другой стороне улицы. Старик Хофман тоже еще спит в такое время. Внезапно за моей спиной кто-то кашлянул. Я обернулся. Это оказался Стефан - лицо красное, волосы прилипли к темени, словно смазанные гелем.

- Ты куда? - воскликнул он.

У меня совсем вылетело из головы, что мы с ним условились вместе пробежаться.

- Ты что, хочешь прямиком попасть на тот свет? - спросил я. - Вон какая с утра жара.

Стефан молчал, лишь тяжело дышал и переминался с ноги на ногу. Мы дружим еще с тех давних времен, когда вместе учились в швейцарском интернате.

- Я иду в «Арозу», - ответил я на его вопрос. - Позавтракаю. Пойдем? А что, в самом деле?

Стефан тряхнул головой, и мне на щеку упали капли его пота. Я в который раз восхитился его постоянством - он цепляется за свои привычки, серьезно относится не только к бегу, но и к множеству других вещей. Стефан адвокат. В пятнадцать лет нас связывали две вещи: отсутствие опыта в отношениях с девушками и плохие оценки по физкультуре. Теперь нам обоим за сорок, мы оба твердо стоим на ногах. Заметив как-то, что от свиных ножек, маковых рулетов и светлого пива у меня на боках начал откладываться жир, я предложил Стефану заняться бегом. Обычно наш маршрут проходит по берегу Изара между Рейхенбахским и Виттельбахским мостами. Однако я убежден, что привычка не должна превращаться в оковы. И теперь мне стало жалко Стефана.

- Тогда, может, встретимся в час в «Дукатце» и пообедаем? - предложил я и вытер щеку.

- Договорились. - Махнув рукой, он побежал дальше.

- Я кое-что тебе расскажу, - крикнул я вдогонку.

- Восемь часов. Передаем новости. - Шумела кофеварка. Радио рассказывало о поездке канцлера по восточным федеральным землям. Я листал «Абендцайтунг» и «Зюддойче» - эти солидные газеты всегда лежали в «Арозе» на стойке бара. В них ничего не говорилось про убийство журналистки.

- Летнее болото! - Ким налила себе, как обычно, чашечку эспрессо, убавила громкость приемника и села на табурет у стойки. Склонилась над листком бумаги - какой-то квитанцией. На фоне ее темнокожего декольтированного бюста кофейная чашечка казалась еще миниатюрней. Кроме меня в «Арозе» не было ни одного посетителя, снаружи тоже. На тротуаре стояли стулья, аккуратно выстроенные в ряд. Дверь была раздвинута на всю ширину, но маркизы еще не подняты. Приемник что-то бормотал. Я тихо и мирно завтракал сдобными кренделями, прихлебывая черный кофе.

- Клаус-Петер поднял меня сегодня с постели какой-то странной историей, - сообщил я.

Ким водила пальцем по строчке квитанции, словно по азбуке для слепых.

- Он рассказал мне про убийство - кажется, в редакции журнала «Мишель».

- Убийство? - Теперь ее внимание устремилось на меня. - Давно у нас такого не было.

- Но в газете об этом ни слова.

- Раз Клаус-Петер говорит, значит, так и есть. Его сообщения всегда подтверждаются, - заявила Ким. - Кого же убили? - Я лишь пожал плечами. - Ах, да! Ты ведь еще не был в своем салоне и не слышал последних сплетен.

- Мне еще этого не хватало. Впрочем, ты права.

- Держи меня в курсе. Не из газет же мне узнавать, кто убийца.

- Но я ведь не инспектор криминальной полиции.

Мои брюки неприятно липли к сиденью, обтянутому искусственной кожей, и я слегка ерзал. За дверью кафе с шумом проехал мусоровоз. У меня еще было время.

- В твоем салоне тоже затишье? - поинтересовалась Ким.

- Все нормально, пара моих мастеров сейчас в отпуске, так что остальные загружены почти так же, как обычно.

Два парня в футболках возились у ковша мусоросборника, потом совместными усилиями закинули на платформу пластиковый мешок с тяжелыми отходами. Загрохотал механизм, к запаху солярки добавилось что-то сладковатое. Ким направила на себя струю вентилятора и громко заявила:

- Я бы дважды подумала, прежде чем сесть в такую жару под колпак сушки.

- Ким, у нас в салоне нет таких колпаков, и мы не делаем химию.

Мимо, в сторону Мюллерштрассе, прошагал мужчина с хозяйственной корзинкой, кажется, сотрудник одной из дневных газет, «Зюддойче» или типа того. Не мой клиент, поэтому я все время забываю его фамилию. Мусоровоз двинулся дальше, влача за собой шум и вонь.

- Закрывай свое заведение и поезжай куда-нибудь, - посоветовал я Ким и снова повернул вентилятор к себе. - Ты ничего не потеряешь, сейчас разъехалась половина Глоккенбахского квартала.

- Не получается. - Ким покачала головой. Ее волосы неподвижно лежали ровными светлыми волнами, создавая странный контраст с темной кожей и темно-карими, бархатными глазами. - Я пока еще не могу доверить мое кафе новенькой девчонке. Такая неловкая! Да, не спорю, она милая и надежная, но ты не поверишь, сколько раз в день она натыкается на мой табурет, а ведь он всегда стоит на одном и том же месте.

Я подумал, что табурету не место в проходе, но счел за лучшее промолчать. И пока Ким сетовала на недостатки своей помощницы, я одним глазом успел прочесть в рубрике «Калейдоскоп», что в Ираке обнаружена самая древняя на свете парикмахерская, существовавшая еще во втором тысячелетии до нашей эры. Надо же! Вот так сохраняются некоторые вещи - несмотря на все войны и катаклизмы, тысячи лет! Я макнул солоноватый крендель в черную жидкость. Белая мякоть набухла, на корочке заблестели капли кофе. Пожалуй, древняя Месопотамия может стать выигрышной темой для моей осенней демонстрации причесок в Лондоне. Или сейчас ее не стоит затрагивать? Я решил рассказать о своих задумках Джулии, моему хореографу.

Ким впилась глазами в последний кусочек моего кренделя и о чем-то серьезно размышляла.

- Вот на твоем месте, - заявила она, - я бы действительно уехала куда-нибудь на недельку, скажем, в Италию.

Сама Ким была родом из Камеруна, однако, как все жители Мюнхена, мечтала об Италии. Раньше она держала бар вместе с мужем, жилистым парнем из италоязычной части Швейцарии. Потом выставила его, якобы из-за того, что у бедняги неприятно пахло изо рта. Хотя сам я никогда этого не замечал. Теперь она управляет «Арозой» одна. Сюда приходят многие швейцарцы, живущие в Мюнхене.

- А сама я полетела бы на Кубу, это точно.

- На Кубу? С чего это вдруг?

Двумя пальцами Ким подцепила со стойки кристаллик соли.

- Понимаешь, - вздохнула она, и ее бархатные глаза устремились куда-то вдаль, - мужчины там совсем другие. - Она вдруг подошла к радио и включила его на полную громкость. Оттуда грянула та же самая латиноамериканская попса, которую я слышал час назад в телефоне Клауса-Петера.

3

В салоне Беату обступили Агнесс, Деннис и Керстин.

- Александра Каспари умерла, ее убили! - сообщила мне Беа. Моя стилистка по окраске волос явно владела информацией лучше, чем бывалый репортер Клаус-Петер.

- Кто тебе сказал? - спросил я. Остальные мастера потихоньку разошлись по рабочим местам.

- Сотрудница из «Чистой косметики». Звонила десять минут назад и хотела с тобой поговорить. Том, у меня нет слов.

Ну и дела! Сначала я слышу про труп в редакции «Мишель», а теперь про Александру!

- Возможно, какое-то недоразумение, - возразил я. - Ведь Александра была здесь вчера вечером.

- Ты ее красил? - спросила Беа.

- В платиновую блондинку, - сообщил я. - Пришлось повозиться, зато вышло классно.

- В платиновую? Значит, все совпадает. Пиарщица сказала…

- Кто?

- Ну, та сотрудница по связям с общественностью из «Чистой косметики». По ее словам, у Александры якобы были платиновые волосы.

Кому понадобилось убивать Александру? Мать-одиночку и успешную журналистку? Сама мысль об этом показалась мне нелепой.

- Сейчас я позвоню главной редакторше, - сказал я. - Ева Шварц наверняка скажет мне точно.

Красные губы Беаты растянулись в радушной улыбке. Так она всегда встречает своих клиентов. За моей спиной стояла ее девятичасовая клиентка Вера Цернак. Как всегда, она прежде всего направилась в сортир.

В своем кабинете я набрал телефон Евы Шварц.

- Журнал «Вамп», приемная главного редактора; Барбара Крамер-Пех у телефона. Доброе утро.

- Доброе утро.

- Ах, господин Принц! - В голосе секретарши тотчас зазвучали нотки страдания. - Вы уже слышали о нашем несчастье?

Дело дрянь, подумал я. Увы, Беа права.

- Значит, все так и есть, никакой ошибки?

- Ужас, совершенный ужас! Вот что тут произошло. Несчастная, несчастная девочка! Наша стажерка обнаружила ее сегодня утром и сначала даже не узнала. Боже мой, как быстро разнеслась весть!

- Как не узнала? - Неужели Александру изуродовали, надругались над ней? - Ее что?.. - Мой голос дрожал.

- Что?

- Александра, ее что?..

Очевидно, Барбара убрала трубку от уха и разговаривала с кем-то в приемной.

- Алло! - прокричал я. - Алло!

- Тут полиция, они забрали ежедневник фрау Шварц… то есть конфисковали, это так у них называется… Ужасно, как я теперь буду работать без него? Да еще кровь на ковре, я вас спрашиваю, кто теперь согласится сидеть в том кабинете? Я боюсь отойти от стола, ни за что не хочу смотреть, как ее будут увозить. Такого мне еще не приходилось переживать… того, что теперь у нас…

- А кто убил?

- Хороший вопрос!

- Вы можете соединить меня с Евой?

- Фрау Шварц сейчас допрашивают! - Барбара Крамер-Пех сделала паузу. - Сначала забрали у меня ежедневник, без которого я как без рук, а теперь допрашивают главного редактора. Передать ей, чтобы она вам позвонила?

- Да, если у нее найдется минутка.

- Я непременно скажу ей, господин Принц. Всего хорошего.

- Вам тоже, насколько это возможно.

Впрочем, Барбара Крамер-Пех уже положила трубку.

В салон я вошел с лестничной площадки через дверь черного хода. Дизайнер по интерьеру приделал к ней вешалку для пелерин - чтобы замаскировать и ради экономии места. Внезапно на меня повеяло смесью сандала и ванили, чуть приправленной пачулями и шоколадом, - карамельным ароматом Александры, сладким и насыщенным. Запах исходил от пелерины, которую я надевал на нее при стрижке. И это было шестнадцать часов назад. Александры больше нет, она убита, а ее запах еще витает тут, как будто она живая.

Известие о насильственной смерти Александры Каспари стало сенсацией среди ее коллег. За следующие полтора часа мы приняли по телефону четыре записи на тот же день на краску и стрижку. В людей словно вселилась нечистая сила. Специалистка по ювелирным украшениям рассказывала про вандализм в редакции «Вамп», спортивный репортер якобы слышал, что Александру изнасиловали (он назвал это «сексуальным насилием»). Прибывала и курсировала все новая информация, исходившая из сомнительных источников. Каких только глупостей не болтали про убитую, но опровергать их было бесполезно - это означало бы испортить людям весь кайф. Якобы Александра хотела бросить работу. Якобы ей грозило увольнение. Якобы все ее доходы подлежали аресту за долги. Подобные слухи меня неприятно поразили. Но тогда я впервые задал себе вопрос, каким образом Александра, с ее солидным, но все-таки не безразмерным окладом, ухитрялась оплачивать свои дорогостоящие затеи.

Беа разговаривала со своей клиенткой Верой Цернак.

- Скажите, а разве потом не чувствуется неприятный запах? Тут к нам недавно зашла одна клиентка, так у нее были такие пузыри на пятках! Я еще подумала, боже милостивый, неужели это когда-нибудь заживет? Да что там! Я и сама не лучше. С моими баварскими копытами да в парижские туфельки! Вообще-то, я слышала, что водяные мозоли лучше всего лечить именно мочой.

- Да, это правильно. Важно, чтобы она была свежая, только-только из организма - и сразу смочить рану, мозоль, экзему и типа того. Тогда моча буквально творит чудеса.

Вера Цернак уже сидела в моем кресле. Беа положила ей на шею полотенце.

- Том, кто способен на такое? - вполголоса спросила моя стилистка.. В ее глазах светилась грусть. Что я мог ей сказать? У меня уже появились подозрения, что смерть Александры нас так просто не отпустит.

- Фрау Цернак, - спросил я, - все снять на одну длину, а челку для разнообразия сделать прямую?

Вера Цернак никак не могла принять решение. Я же подумал о том, сколько раз я радикально менял облик Александры и как ее забавляли такие превращения. Впрочем, большинство клиентов уверены, что даже два сантиметра способны безвозвратно изменить их жизнь.

Когда я закончил стрижку, меня сменила Беа. Она упаковала голову Веры Цернак в алюминиевую фольгу, превратив клиентку в странное существо - в детстве я был уверен, что именно так выглядят пришельцы с Марса. Марсианин читал журнал, осветлитель делал свое дело, а Беа воспользовалась краткой паузой и скрылась на кухне. Я прошел за ней следом и притворил за собой дверь. Беа сняла с ног лодочки и, болезненно морщась, растирала ступни.

- Что скажешь? - спросил я. Мы оба думали об одном и том же.

- Александра непременно хотела сделать себе новую прическу именно в этот вечер, - медленно проговорила Беа. - Она была даже близка к истерике, помнишь? Тогда мне это показалось странным. Дурацкое чувство.

- Ты преувеличиваешь, - ответил я. - Самый обычный телефонный разговор, у нас десятки таких каждый день.

- «Ты преувеличиваешь, самый обычный разговор», - передразнила она меня. - И самое обычное убийство?

Что тут возразишь? Убийство не поддавалось никакому объяснению. Я мог лишь сказать вот что:

- Александра взглянула на себя в зеркало, ужаснулась и позвонила нам. И правильно поступила - ее волосы в самом деле выглядели неважно.

- Не только волосы! Александра была бледна как стенка, ноги абсолютно разбиты - разве ты не видел водяные мозоли на ее пятках? Во какие огромные! - Беа сложила из пальцев кружок величиной со сливу. - Словно она полдня куда-то бежала, спасая свою жизнь!

- Да, верно, она показалась мне какой-то дерганой и отрешенной.

Беа пришпилила меня взглядом.

- Почему она была такой? Почему ей понадобилась прическа - вот так, вынь да положь?

- Когда ей предложили чай, она уже немного расслабилась. Во всяком случае, мне так показалось.

Беа кивнула.

- Близнецы - они такие. Быстро успокаиваются и быстро заводятся. Дальше-то что?

- У нас всегда было так заведено, хотя мы и не обговаривали это специально: я делаю с ее волосами все, что хочу, а она мне доверяет. Ей это нравилось. Так вышло и на этот раз.

- Я не об этом спрашиваю. О чем вы говорили? Что она тебе рассказывала?

Деннис сунул голову в дверь.

- Беа, пожалуйста, иди сюда!

- Если бы ее красила я… - Беа ударила ладонью по столу, - то сейчас я бы уже знала, в чем дело!

Я ехал в такси на встречу со Стефаном, и у меня никак не шли из головы слова Беаты: если бы она красила Александру, то вытянула бы из нее все новости и теперь бы точно знала, в чем дело. Может, я пропустил что-нибудь мимо ушей? Но ведь если бы Александра хоть мимоходом обмолвилась, что кто-то, возможно, покушается на ее жизнь, такие слова, разумеется, не прошли бы мимо моего сознания. И вообще, у кого могли иметься причины для убийства Александры Каспари? Как всегда, я щедро расплатился с водителем и прошел в «Дукатц».

- Как дела? - Стефан наклонился ко мне. Он был в рубашке с коротким рукавом и, разумеется, при галстуке. На его шее блестела испарина. Потом он поставил кейс на пол и рухнул на стул. Пока он приходил в себя, его глаза с любопытством шарили по кафе, оценивали людей, сбежавшихся в обеденный перерыв на островки тени под пестрыми зонтиками. Все места были заняты. Я обрадовался его приходу.

- Что пьешь? - спросил Стефан.

- Белое вино с минералкой.

- Будешь заказывать что-нибудь из еды?

- Я только что съел кусочек торта. Весьма рекомендую.

Стефан взял со стола меню. Приди он раньше моего, он непременно дождался бы меня и ничего не заказывал.

В Мюнхен он приехал уже много лет назад - изучать юриспруденцию; я же бросил школу незадолго до окончания и смылся в Лондон. В те времена только там можно было выучиться на классного парикмахера. Мы никогда не теряли друг друга из поля зрения, и я знал о его делах хотя бы в общих чертах. Когда восемь лет назад в Мюнхене открылся мой салон, Стефан давно уже обрел прочный социальный и профессиональный статус. Жил он вместе с Сабиной, психологом по профессии. Что мне в ней больше всего нравилось - ее длинные, шелковистые волосы, которые превосходно годятся для ступенчатой стрижки. Стефан и Сабина скорее домоседы, избегают шумных сборищ и вечеринок, болтовня их утомляет. Когда они сидят на балконе, в окружении домашних цветов, и молча изучают свои бумаги, Сабина просто прихватывает волосы на затылке широкой заколкой.

Стефан захлопнул меню и заказал сэндвич с окороком и яблочный сок с минералкой. Потом взмахнул рукой, на которой красовались часы с серебряным браслетом, и потер ладони, словно с мороза. На его лбу, у корней волос проступили светлые капельки.

- Прости, - сказал я, - что продинамил тебя утром. Но мне, честное слово, было не до бега. Да еще этот жуткий звонок спозаранку…

Стефан лишь отмахнулся, мол, нечего и говорить.

- Томас, мне нужен твой совет.

- Да? Что такое?

- У меня новый клиент, появился два дня назад - хотя и не записывался ко мне заранее, но я его все-таки принял, так получилось. Просто у меня появилось окно - не состоялось судебное слушание, поскольку ответчик… - Стефан заметил выражение моих глаз. - Ладно, не важно. Короче, стоит он передо мной, большой такой, сильный мужик, вот такой… - Стефан раскинул руки. - Тебе бы он понравился.

- Ну, и что?

- Так вот, этот мужик утверждает, что его регулярно лупцует жена.

- Бедняга.

- И ты этому веришь?

- Недавно в «Вамп» напечатали статью о женском насилии - что-то типа «темная сторона личности, потенциал насилия, блуждающий в глубинах сознания» и все такое.

- Я говорю сейчас не о твоих журналах, - вздохнул Стефан, - там что угодно наврут, а о реальной жизни. Про бабу, которая дубасит своего мужика за то, что тот не вынес мусорное ведро или вернулся с работы позже обычного. Вот о чем.

- Может, ему это нравится?

- Вряд ли.

Официантка подала сэндвич и сок. Стефан поблагодарил ее. Я заказал новую порцию своего напитка, попросив положить в него лимон и побольше льда. За соседним столиком сидела женщина, пепельная блондинка. Где-то я уже ее видел. Посеченные кончики ее волос явно не знали ножниц парикмахера целую вечность. Она либо не заметила моего кивка, либо не сочла нужным ответить, уткнулась в журнал и курила тонкую сигарету. Александра Каспари тоже курила тонкие сигареты.

- Тебе бы хотелось такого? - Стефан проговорил это с набитым ртом.

- Чего? - рассеянно переспросил я. - Ах да, ты имеешь в виду побои? Едва ли. Если, конечно, в них нет примеси эротики. А тебе?

- Я бы в ответ сам навешал Сабине оплеух.

- Кстати, она читала ту статью. С большим интересом.

- Где? У тебя? - Стефан выпятил челюсть и мотнул головой в мою сторону.

- Где же еще?

- Верно, такую ерунду читают только у парикмахера. Сам-то ты зачем это читаешь? Тебе что, интересно?

- Такие вещи читают многие люди, обоего пола.

Иногда мир Стефана кажется мне ужасно простым. Он признает специальные журналы по юриспруденции, а также солидные немецкие газеты. О легкомысленных журнальчиках и тому подобном чтиве он имеет такое же слабое представление, как и о хорошей художественной литературе.

- Глянцевые журналы мне здорово помогают, - терпеливо пояснил я. - Например, пару месяцев назад в «Вамп», среди прочих новинок, назвали и мою серию по уходу за волосами. Это золотая информация, без преувеличения тебе говорю. Я тут же заметил результат.

- Дорого тебе обошлось такое упоминание?

- Это редакционный сюжет, не реклама, так что информация мне ничего не стоила. Ну, не считая одного приглашения и нескольких пробных флакончиков. По сути, тут мне помогли приятельские отношения с редакторшами.

- Больше ничего?

Стефан начинал действовать мне на нервы.

- Журналистки пользуются у тебя скидками?

- Нет. Редакторши тоже не пользуются.

- Почему же тогда они пишут о твоем зелье?

- Потому что у меня качественная продукция. Потому что считают, что о ней стоит написать.

Стефан вытер губы, потом все лицо и, смяв салфетку, положил ее на тарелку.

- Не сердись на меня. Мне пора. - Он порылся в сумочке, висевшей на поясе, отыскивая бумажник.

- Не ищи. Я угощаю.

- Спасибо, Томас. - Теперь он чувствовал себя обязанным непременно сказать мне что-нибудь приятное. - Скажи-ка, как дела у твоего нового друга, как там его… - Стефан задумался, припоминая имя. В реестре его памяти мой русский приятель пока еще не закрепился.

- Алеша.

- Совершенно верно.

- Если бы я знал, - буркнул я. Отвечать мне не хотелось.

- Завтра утром будем бегать?

- Созвонимся.

Стефан потрепал меня по плечу и зашагал в сторону Одеонсплац - его контора там прямо за углом - вероятно, на встречу с побитым мужем. Я обсасывал ломтик лимона и размышлял, что агрессивные бабы встречаются чаще, чем мы думаем. Александра тоже была властной особой и, когда ссорилась с Холгером, швыряла в него тарелки. В семейной жизни она явно была не такой кроткой и покорной, как у меня в салоне, в парикмахерском кресле. В чем тут дело? Как это объяснишь?

Женщина, сидевшая за соседним столиком, уже ушла. Остался лишь новый номер журнала «Вамп», уже августовский. Теперь, когда пресса принялась мусолить убийство, смерть Александры Каспари принесет издательству увеличение тиража.

Мысленно я перебрал все, что говорилось сегодня до полудня. Никто даже не обмолвился о новом любовнике Александры. Неужели я был единственным, кто знал про ее шуры-муры с кем-то из коллег? А точнее, с кем-то из сотрудников журнала «Вамп»?

Я выудил пальцем из стакана последний кубик льда и сунул его себе за шиворот. Через несколько секунд он расплавился на горячей коже.

4

Сначала я увидел лодочки на низком каблуке, они двигались в такт русской рок-музыке - с компакт-диска, который Алеша привез мне из Москвы. Больше я ничего не мог разглядеть, не вывихнув шею, - в это время я как раз наклонился, потому что филировал Теадоре кончики волос. Теадора забеременела почти в сорок и через неделю-другую ожидала двойню. Гормонотерапия и искусственное оплодотворение вызвали настоящий близнецовый бум среди сорокалетних клиенток. С начала беременности Теадора сменила высокие каблуки на обувь на плоской подошве и заработала с непривычки растяжение связок. Теперь ходила с палочкой, но и при этом была на полголовы выше своего азиатского супруга.

Незнакомая женщина, обладательница лодочек, спрашивала меня. В ее каштановых волосах осветлены несколько прядей - без всякой фантазии, довольно скучно; краска, вероятно, была куплена в той же недорогой аптеке, что и темные очки. С первого же взгляда мне стало ясно, что женщина пришла в мой салон не ради прически.

- Анетта Глазер, старший комиссар криминальной полиции. - Она сняла очки и сощурила глаза, окруженные мелкими морщинками. Ее рукопожатие оказалось крепким. Намеренно ли она говорила о своей должности в мужском роде? - Я хотела бы поговорить с вами об Александре Каспари. У вас найдется пара минут?

Полиция явилась ко мне уже на следующий день после убийства? Почему?

- У меня сейчас клиентка. Я освобожусь не меньше чем через полчаса. Вас это устроит?

- Хорошо.

- Может, пока присядете?

Фрау Глазер огляделась. Совсем недавно я сделал в салоне ремонт. Теперь тут все светлое и царит минимализм. Длинное зеркало, перед которым сидят клиенты, освещается не прямым светом, а подсветкой. Поэтому клиенты не пугаются своего цвета лица, как это обычно бывает в парикмахерских. Возле входной двери на полке выстроились в ряд баночки и флаконы из моей линии по уходу за волосами «Томас Принц», а также мои трофеи - хрустальные шары и пирамиды, которые я регулярно получаю в Лондоне, на конкурсах парикмахеров. Тут я вспомнил, что одну пирамиду я отдал на время в редакцию «Вамп», где ее сфотографируют и напечатают в журнале вместе с моим прогнозом модных причесок на осень. Перед изогнутым столом администратора деревянный пол, покрашенный белой краской, к сожалению, уже немного затерся. Нравится мне и абстрактная картина, нарисованная художником прямо на белой штукатурке, - ярко синие и оранжевые мазки.

- Лучше подождите меня в задней части салона, там стоит удобная софа. Пойдемте, я вас провожу, - сказал я комиссарше и пошел впереди нее через холл, мимо четырех раковин. У одной раковины, откинув голову, неподвижно сидела с закрытыми глазами смуглая женщина, новая клиентка, словно в ночном полете по бизнес-классу; ее волосы, длиной до бедер, сейчас заполнили раковину, словно гигантская порция зеленовато-черной морской капусты. Деннис старательно их промывал. Когда мы поравнялись с ним, он рассеянно кивнул.

В конце холла светлый дощатый пол сменился темным паркетом. Тут владения Беаты. В этот момент она макала кисточку в один из трех горшочков, стоявших на столике, и сосредоточенно покрывала пряди клиентки густой массой. В воздухе витал легкий аммиачный запашок, словно от жидкости для мытья окон, которой мне, еще ребенку, разрешали поливать из пульверизатора фигурки на огромном зеркале, занимавшем всю лестничную площадку. (Разумеется, с согласия экономки.) Мне нравился кисловатый запах и сама бутылка с этикеткой, на которой красовался мужчина с огромными бицепсами. Давно это было.

Комиссарша помалкивала. Вероятно, бывать в таком фешенебельном салоне ей еще не доводилось. Во дворике, среди цветущих растений, еще одна посетительница с фольгой на волосах негромко разговаривала по мобильному телефону.

- Беа, - сказал я, - это фрау Глазер, комиссар из криминальной полиции. Беата Зимм, моя стилистка по окраске волос.

Беа стянула с рук прозрачные перчатки, которые надевает всегда, когда работает с краской.

- Пожалуйста, зовите меня Беа, на Беату я больше не отзываюсь, - сказала она и, словно давно ждала прихода полиции, спросила: - Вы здесь из-за Александры? Ее смерть ужасно нас потрясла.

Беа была чуть выше комиссарши, может благодаря каблукам, и на пару лет моложе. Ей недавно стукнуло сорок три. Длинная черная юбка подчеркивала ее круглые бедра. Анетта Глазер, в отличие от нее, носила свободную рубашку поверх джинсов.

- Что это? - Комиссарша показала на черный лакированный столик, на котором Беа смешивала краски. Многие посетители принимают его за кофе-бар, потому что он стоит в углу.

- Я пришлю вам кофе и вернусь через двадцать минут, - сказал я, как всегда умолчав, что у нас предлагается лишь посредственный, фильтрованный кофе, иначе клиенты постоянно требуют добавки. Разумеется, я никогда не произношу вслух то, что иногда думаю: извините, но у нас парикмахерская, а не кофейня. Беа усадила комиссаршу на диван возле пачки роскошных, суперглянцевых гламурных журналов.

Двадцать минут спустя я разделался со стрижкой, сам провел за нее через кассу семьдесят пять евро и записал Теадору на следующий раз. Она заковыляла к выходу под мои пожелания здоровья связкам и близнецам. Таксист вылез из машины и помог Теадоре втиснуть туда ее огромный живот. Я вернулся в салон.

Анетта Глазер стояла перед зеркалом рядом с Беатой, все еще смешивавшей краски.

- Александра постоянно находилась в поиске, - вещала Беа, - но при этом проявляла скепсис. Вы, фрау Глазер, Весы, поэтому намного больше тяготеете к гармонии, и я вполне могу себе представить, что гармония может служить для вас достаточной мотивацией в жизни. Вам не кажется?

Не успела комиссарша ответить, как я подал ей знак, что теперь свободен. За это время она не притронулась ни к кофе, ни к журналам.

- Пройдемте в мой кабинет, там прохладней.

В холле она остановилась перед головой в парике, укрепленной на железной палке. Голова бесстрастно взирала на фрау Глазер. Мои стилисты используют свободные минуты, чтобы тренироваться и оттачивать свои навыки. Я это ценю и поощряю их честолюбие. Самый способный среди них Деннис. Два года назад я сделал его топ-стилистом. Клиенты, которые стригутся у него, платят больше, чем клиенты других мастеров (кроме моих, разумеется). Впрочем, Керстин тоже быстро совершенствуется. Особенно в холодной завивке, модной линии на грядущую осень.

Мы прошли через дворик к лестнице, ведущей в полуподвал, в мой кабинет.

- Там наверху я живу. - Я показал на балкон второго этажа. Левкои окончательно ожили, их тяжелые цветки свисали через перила. На третьем этаже сидел старик Хофман между своих глициний и роз. Я помахал ему рукой. Комиссарша достала мобильный.

- Давайте я пойду впереди, - предложил я. - Там внизу кроме моего кабинета находятся и учебные классы.

- Торстен? Я все еще у парикмахера. Нет, у которого стриглась Каспари. Да. Где-то через час. Пока. - Комиссарша энергично надавила на кнопку. - Извините, пожалуйста. Так, говорите, учебные классы?

- Да. Там, вдоль стены. Приблизительно шесть раз в году мы устраиваем семинары, показываем новые тенденции в моде, новые прически и демонстрируем различные приемы стрижки. Пожалуйста, присаживайтесь.

В комнате для переговоров, где вокруг длинного стола стояли двенадцать стульев, я подвинул к комиссарше кресло-качалку, с которого ей была видна терраса с зелеными растениями. Солнечные лучи попадают на эту террасу лишь в разгар лета.

- Сейчас Деннис принесет нам что-нибудь прохладное.

Анетта Глазер лишь махнула рукой и закрыла глаза. Этикетки на флаконах моей серии по уходу за волосами издалека почти не читались. На автоответчике мигали четыре новых сообщения, в факсе лежала карточка дневного меню «Оранги», что на Кленцештрассе, и приглашение на сегодняшний вечер. На вернисаж одной фотожурналистки. Вероятно, туда явится множество коллег Александры и, пользуясь случаем, все станут обсуждать жуткое происшествие.

- Вы уроженец Мюнхена?

Я сел спиной к террасе.

- Нет, я из Цюриха.

- Интересно. Как-то незаметно. Я имею в виду ваш выговор. Совсем не чувствуется диалекта. - Комиссарша повесила на спинку кресла свою пухлую сумочку на длинном ремне. - Вы и там работали парикмахером?

- Я уехал из Швейцарии двадцать с лишним лет назад. Если быть точнее, то за год до окончания школы. А со своим «диалектом» я специально боролся. Мои родители хотели, чтобы я встал во главе фабрики одежды, которой после смерти отца управляет моя мать. Вечерние платья, эксклюзивные фасоны, все очень дорогое. Но мне хотелось непременно стать парикмахером. С самого детства. Но какое отношение это имеет к Александре Каспари?

- Рассказывайте дальше.

- Я поехал в Лондон, на учебу к Видалу Сэссону, уперся рогом и отказался уходить до тех пор, пока мне не дадут возможность доказать, что у меня есть талант. Через час меня приняли на работу. Это было счастье.

- Видал Сэссон? Слышала о таком. Когда же вы приехали в Мюнхен?

- Почти десять лет я разъезжал по Европе от фирмы «Сэссон», в качестве шеф-стилиста - показывал парикмахерам нашу технику стрижки. В Лондоне у меня была лишь одна комната, так называемый «бедситтер», когда вместе спальня и гостиная. Знаете такие? Затем обосновался в Мюнхене. Восемь лет назад. Тут живет моя сестра с мужем и детьми. Вам в самом деле это интересно?

- Я любопытна, этого требует моя профессия.

- Мне тоже всегда любопытно узнавать что-то новое о своих клиентах.

- А кто учится на ваших семинарах? Парикмахеры из Мюнхена?

- В основном из Гамбурга и Берлина, из Мюнхена чуть меньше.

- Но ваши клиенты - в основном жители Мюнхена?

- Да, многие. Но некоторые приезжают и из других мест. Самый дальний клиент, кажется, из Москвы.

- Фрау Зимм, то есть Беа, сказала, что ваш салон посещают многие журналисты.

- И они тоже. Александра Каспари была лишь одной из них.

Анетта Глазер наклонилась и положила перед собой блокнот.

- Вы давно ее знали? С какого времени?

Я подумал.

- С тех пор как она стала вести раздел косметики в своем журнале. То есть лет шесть.

- Вы хорошо ее знали?

- Трудно сказать. Впрочем, довольно хорошо.

- Вы были друзьями?

- Это слишком сильно сказано. В первую очередь я ее парикмахер. Верней, был им. Ее смерть до сих пор не укладывается у меня в голове.

- Она вам доверяла? Делилась с вами своими секретами?

- Она знала, что я умею их хранить.

- В самом деле?

- Если бы не умел, у меня тут очень скоро не осталось бы ни одного клиента.

Анетта Глазер кивнула.

- Фрау Каспари была у вас в среду вечером?

- Откуда вы знаете?

- Видела запись в вашей тетради.

- Все произошло очень быстро. Она позвонила, и я записал ее на тот же вечер, на восемнадцать часов.

Дверь открылась. Вошел Деннис, что-то пробормотал и поставил на стол поднос. На подносе был чайник с травяным чаем, графин воды и вазочка с кубиками льда и ломтиками лимона.

- Это означает, что вы оказались одним из последних, если не последним, кто видел фрау Каспари живой, - сказала комиссарша.

До сих пор это вообще не приходило мне в голову. Значит, теперь я превратился в особенно важного свидетеля? Или сам попал под подозрение? Может, это уже допрос? И мне требуется адвокат? А как же место преступления?

- Вам не бросилось в глаза что-либо странное в Александре Каспари? - спросила комиссарша.

- Она была усталая и дерганая. У нее довольно большие проблемы на работе и в личной жизни.

- Может, она как-то намекала, что ей угрожают?

- Нет, наоборот. Она собиралась ехать в отпуск. Кай должен был отправиться на это время к отцу в Берлин.

- С кем она собиралась ехать?

- Понятия не имею. С кем-то новым. - Я налил в оба стакана чаю до половины и подвинул комиссарше лед и лимон. - Хотите?

- Благодарю, с удовольствием. У фрау Каспари было много знакомых мужчин?

- Она рассказывала мне явно не обо всех. Но вы скажите, пожалуйста, как умерла Александра.

- Ей проломили череп. Острым предметом.

Я попытался представить, как кто-то бьет Александру острым предметом по голове. По той самой голове, которую я незадолго до этого массировал и причесывал. Что за ненависть и сила стояли за тем ударом?

- Господин Принц, я ценю ваш такт, но все-таки что вы знаете про личную жизнь Александры Каспари?

- У нее сын, Кай. Он был ей очень дорог. Во время нашего последнего разговора… - Дальше я не мог говорить. Внезапно мне стало плохо. Пришлось встать и выйти на свежий воздух. На террасе я прислонился к стене и глубоко вздохнул несколько раз. Александра. Надеюсь, ей не пришлось страдать.

- Господин Принц?

Я не обращал внимания на комиссаршу.

- Вам плохо?

- Нет, ничего. - Я снова вернулся в кабинет, сел за стол и уронил голову на руки.

- Повторяю вопрос. Что вы знаете про личную жизнь Александры Каспари?

- У нее были сложные отношения с мужем, отцом Кая. По сути, даже очень напряженные. Они совершенно не находили общего языка. Александра называла его еще и плохим отцом.

- Почему?

- С одной стороны, она считала его слишком строгим, с другой, ненадежным. Кроме того, жаловалась на его скупость. Якобы он оплачивал всегда лишь самое необходимое. Вы уже с ним беседовали?

- Пока нет. Он приедет из Берлина лишь сегодня или завтра утром.

- А с Каем?

- Да.

- Вы заметили, что мальчик ходит на протезе?

Анетта Глазер искренне удивилась.

- Александра заботилась о том, чтобы у Кая всегда были лучшие из существующих протезов. Очень дорогие. Холгер, отец мальчика, кажется, никогда не участвовал в этих затратах.

- Тем не менее мальчик должен был жить во время каникул у отца.

- Перед этим Александра собиралась с Каем в Цюрих - ему опять потребовался новый протез, прежний уже становится мал.

Анетта Глазер слегка задумалась.

- Не рассказывала ли вам Александра Каспари про какие-либо конфликты или ссоры? Имелся ли у нее повод для ссор?

- Нет, я ничего не знаю об этом.

- Для меня важна любая информация.

- Кажется, ей стало трудно общаться с Каем. У мальчика переломный возраст. Александра пожаловалась мне, что ему постоянно требуются деньги, он грубит и все такое. Она даже подозревала, что он балуется кокаином. Но не видела в этом особой трагедии.

- Понятно. - Анетта Глазер что-то записала в блокнот.

- Вы уже догадываетесь, кто мог это сделать? - спросил я. - И когда?

- Ясности пока нет. Во всяком случае, поздно вечером. По-видимому, тот человек неплохо ориентировался в редакции и знал, где кабинет фрау Каспари. - Комиссарша посмотрела на меня в упор. - Вы когда-нибудь были в редакции?

- Нет.

- Мы предполагаем, что убийца принадлежит к ближайшему окружению фрау Каспари. Что он был ей очень близок.

- Почему?

- Потому что убийца как бы… ну, скажем… проявил заботу о своей жертве. По-видимому, после совершения убийства он почувствовал сострадание.

- Как это? Каким образом?

- Когда ее обнаружили, она лежала на полу вытянувшись, со сложенными на груди руками, ну, словно в гробу. Убийца даже подложил ей под голову подушечку.

Вскоре Анетта Глазер попрощалась и уехала на серо-голубом «ауди». Беа тут же представила мне краткий анализ свойств комиссарши.

Был полдень. Солнце достигло зенита. Мы сидели вдвоем в тенистом дворике. Глазерша, по словам Беаты, обладает хорошими аналитическими способностями - ведь она Весы с Девой в асценденте. Однако, на вкус Беаты, для сотрудницы полиции она слишком сентиментальная, слишком мягкая и пассивная. И слишком неприметливая. Типичное следствие влияния Венеры, от которого страдают люди этого знака.

- Ты слушаешь меня? - спросила Беа.

Я растянулся на скамейке, подложив руки под голову, и глядел в пустое синее небо, похожее на экран телевизора. Я видел лежавшую на подушке голову Александры, видел в моих фантазиях эту пропитавшуюся кровью подушку. Закрыл ли убийца глаза своей жертве? «Мы предполагаем, что убийца принадлежит к ближайшему окружению», - сказала комиссарша.

- Как ты считаешь, способен ли нанюхавшийся сын-наркоман, остро нуждающийся в деньгах, убить родную мать?

- Понятия не имею, - буркнул я.

- Ну и трагедия! - вздохнула Беа. - А Глазерша шарит в полном мраке. Мы с тобой должны выяснить, у кого имелись мотивы для убийства. Впрочем, все походит на страсть. Судя по характеру преступления. Если хочешь знать мое мнение, в этих женских редакциях творится незнамо что. Но, возможно, поводом все-таки стали бабки?

- Александра постоянно тратила все, что зарабатывала. У нее никогда не было сбережений.

Беа задумалась.

- А если ревность?

- Александру ревновали многие.

- К примеру, Холгер, ее бывший.

- Он-то с какой стати?

- Потому что она гораздо больше преуспела, чем он.

- Не исключено.

Мне почему-то вспомнился июнь прошлого года, день рождения Александры. Я прислонился к стенке у двери, ведущей в холл, и болтал с какой-то супружеской парой об английском футболе. Александра гладила меня по руке, и в какой-то момент наши глаза встретились. Мне даже показалось, что она смутилась.

- Чем вы вообще занимаетесь? - поинтересовался мужчина.

В квартире висел сладковатый запах гашиша. Александра тихонько вышла из комнаты.

- Работаю ножницами, - ответил я.

Мужчина быстро переглянулся с женой.

- Ножницами? Как это?

- Я парикмахер.

Нет, разговор не перешел на секущиеся кончики и оптимальную длину волос, после чего мужчины обычно сбегают, а женщины рано или поздно спрашивают, можно ли ко мне записаться. Нет. Он вообще оборвался. Парикмахер на подобной вечеринке для избранных - тело инородное. Клиенты очень редко приглашают меня к себе домой.

Из холла до меня донеслись громкие голоса. Дверь была чуточку приоткрыта. Александра шипела. Мужской голос выплевывал одни слоги и в ярости зажевывал другие. Я смотрел, как сын Александры танцевал с двумя женщинами из редакции. При этом он дико дрыгал руками и ногами. В холле я увидел коротко стриженный седоватый затылок. Вероятно, он принадлежал Холгеру, мужу Александры. Громко хлопнула входная дверь. В комнату вернулась Александра. Она порхала от гостя к гостю и пихала каждому в рот клубничинку. Потом она воскликнула: «Хочу Принца!» Я подмигнул. «Хочу Принца!» Она кричала все громче, но тут ее заглушила песня «Сексуальный ублюдок», грянувшая из динамиков. Все стали танцевать. Я с трудом удерживал в руках разошедшуюся Александру. «Сексуальный ублюдок» американского певца Принца звучал до утра еще много раз.

- Кстати, - проговорила Беа, оторвав меня от воспоминаний. - Звонила Ева Шварц, главная из журнала. Интересовалась, увидит ли тебя сегодня вечером на вернисаже той фотожурналистки. Я ей ответила, что ты там будешь.

5

Я бесцельно брел по Ханс-Сакс-штрассе. Была вторая половина дня. Мне надо было размяться, подумать, разобраться со своими мыслями. Торговец цветами сбрызгивал водой тротуар вокруг кадок с декоративными кустарниками. Я подставил ему свои босые ноги в кожаных сандалиях, и он щедро полил и их. В воздухе запахло влажной пылью и еще чем-то неуловимо летним.

Убийство! Просто невероятно. С таким сталкиваешься лишь на страницах газет. И вот все произошло так близко от меня. Что будет делать Холгер с квартирой? Кто займет теперь в редакции должность Александры? У кого вообще имелся мотив для убийства?

В «Кулисе» на Максимилианштрассе я выпил чашечку капуччино и вытащил из автомата газету «Нойе цюрихер цайтунг». У меня не было охоты изучать курс акций в экономическом разделе, мне просто бросился в глаза заголовок « Германию захватывает коррупция». В статье говорилось, что в Германии взятки дают реже, чем, скажем, в Италии и России, но почти так же часто, как в африканской Ботсване. Я задумался. Ведь я передал Александре продукцию из моей серии по уходу за волосами, то есть подарил, в том числе гель для волос «Страйт даун». Александра испробовала гель, убедилась, что он делает волосы гладкими, и рассказала о его эффекте в разделе косметики. Подкуп это или нет? Производители косметики засыпают редакции изысканными сортами мыла, дорогими кремами, пудрой, тушью, помадой и духами. В конце года секретарши очищают полки шкафов и продают тюбики, баночки и флакончики за пару евро другим сотрудницам редакции; это называется «бьюти-базар». Выручка идет на что-нибудь полезное, на «добрые дела». Об этом мне рассказывала Александра.

Я заплатил за капуччино и тут вспомнил московский кофе с его резким привкусом. В последний раз, когда я был в Москве, Алеша рассказывал мне про тамошнюю коррупцию. Про «горячую линию», которую открыли, чтобы граждане могли быстро и без проблем сообщать о случаях коррупции. Специальный телефон для доносов. Я назвал это опасным шагом, Алеша же, наоборот, настаивал, что это необходимая мера для установления в России порядка и создания гарантий безопасности. Мы даже поспорили.

На Бриннерштрассе я увидел на витрине черную рубашку с отрезанным воротником «катэвей»; такие шьет мой портной в Лондоне. Я купил ее и велел упаковать вместе с черным пуловером из шелка и кашемира - для Алеши. Будет ходить в них на работу. Хотя он наверняка опять отругает меня за тягу к роскоши. У меня тут же зашевелилась совесть, и я дал себе слово, что пожертвую энную сумму в «Гринпис». Или на борьбу со СПИДом. Я скучал без Алеши. Сейчас мне захотелось поделиться с ним своими мыслями об убийстве Александры.

Когда я увидел Алешу в первый раз, я и не догадывался, что он займет такое важное место в моей жизни. А еще я не подозревал, что сразу же проведу с ним ночь, да еще в таком неожиданном месте, как госпиталь «Кенсингтон amp; Челси». В тот холодный декабрьский вечер над Лондоном свирепствовал штормовой ветер небывалой силы, грозя немалыми разрушениями, все городские службы стояли на ушах. Но мы ничего не замечали.

Алеша пошевеливал горящие угли в жаровне, стоявшей прямо посреди комнаты. Это происходило в жилье Джереми, точней - в восьмиметровой комнате почти в центре Лондона, в Южном Кенсингтоне. Жаровню Джереми соорудил, чтобы стряпать свои фирменные блюда. Кроме жаровни, он готовит еще «на шести огнях», без рецепта и всегда придумывает для своей стряпни какое-нибудь прикольное название. Так, фламбированная конина называется у него «Черная красавица», мясо в панировке или тесте - «Секретные службы». В тот раз были «Дети природы». Я восторгался искусством Джереми. Сам я способен лишь почистить овощи, натереть их на терке, а после еды вымыть посуду. Да еще отварить макароны. В тот вечер я был воодушевлен, уже успел обсудить с Джулией хореографию для предстоящего шоу - ретроспективы моих причесок за пятнадцать лет, и радовался, что перед возвращением в Мюнхен у меня оказался свободный вечер.

Джереми познакомил нас: «Алеша из России, Томас из Швейцарии».

Алеша небрежно зачесывал волосы набок, они доходили ему до подбородка, довольно массивного, и контрастировали с бледным лицом, усеянным веснушками. Ростом он был ниже меня. На мой взгляд, ему было не больше тридцати лет. Еще мне почему-то запомнились его руки, испачканные сажей.

Пока Джереми шпиговал чесноком молодого барашка, а Джулия смазывала мясо каким-то темным соусом, мы с Алешей пили божоле. Он сообщил мне, что еще двенадцатилетним подростком переехал с родителями из Москвы в Исландию, в Рейкьявик, а теперь снова живет в Москве. Работает у галеристки Екатерины Никольской. У русских коллекционеров сейчас огромный спрос на современное искусство. Меня тогда поразили его великолепные зубы.

- Что ты делаешь в Лондоне? - поинтересовался Алеша.

Я рассказал про шоу, которое задумали мы с Джулией, объяснил разницу между стилями «этно-болливуд», «панк-бэкхем» и «винтаж-гламур». Может, я говорил слишком много? К потолку поползли синеватые струйки чада. Мясо шипело, наши лица раскалились, как круглые угольки в жаровне, вокруг которой мы сидели в кружок.

Алеша называл меня «Томас» с ударением на втором слоге, на «а», смеялся, закидывая назад голову. Ветер яростно швырял снег в оконное стекло, но мы не слышали шторма, срывавшего крыши и переламывавшего столбы освещения. В ритме музыки мы жевали мясо, не чувствуя, как расширяется теплая масса и, словно тяжелое тесто, заполняет комнату. Когда огонь грозил погаснуть, мы дружно дули на жаровню. Я испытывал одновременно возбуждение и страшную усталость. Я хотел встать, но ноги меня не слушались; они почему-то налились свинцом. Алеша решил мне помочь, словно дряхлому старику, но тоже покачнулся. Его пуловер задрался кверху, обнажив белый живот с узором темных волос.

Потом все вокруг меня погрузилось во мрак.

На потолке нервно мерцал свет, у меня дико болела голова.

- Томас? - услышал я. Алеша лежал рядом на койке и смотрел на меня, откинув голову, будто на редкого представителя животного царства. Мои рот и нос закрывала маска. В размеренном ритме аппарат гнал кислород в мои легкие. Я что-то промычал. Алеша, разумеется, не понял моего мычания и вопросительно посмотрел на меня. Я стащил с лица маску и повторил:

- Что случилось?

- Скорая привезла нас в больницу.

Четыре человека на восьми квадратных метрах, открытый огонь, много вина и мало кислорода. У Алеши и у меня одновременно случился коллапс кровообращения.

- Мы сейчас пьяные?

- Разве что от кислорода.

В ту ночь, полтора года назад, в Лондоне получили травмы и попали в больницы сотни людей. От штормового ветра дрожали стекла, часто гас свет. Врачам было просто не до нас. Алеша залез ко мне под одеяло, словно мы были детьми, испугавшимися темноты. Веснушки на его бледной коже напоминали черные маковинки, губы потрескались. Я еще подумал тогда, что буду вспоминать эту ночь как смешной анекдот, когда вернусь в Мюнхен.

Тем временем я дошел от Бриннерштрассе до Арсисштрассе и теперь бродил по Старому кладбищу, разглядывая старинные надгробья и памятники. Вон тот полный драматизма ангел подошел бы для Александры. Когда же ее похороны? И как они пройдут? Полагается ли вскрытие тем, кого убили? Ведь Александру тогда еще и располосуют. Один из клиентов, судебный медик, как-то рассказал мне, что вынутые органы потом просто запихивают в полости тела, словно белье в чан. Противные мысли. Я гнал их от себя.

На Георгенштрассе я остановился перед домом Александры и заглянул через стекло в холл.

- Вы что-то ищете? - Женщина позвякивала связкой ключей.

- Да, то есть…

- Вы к кому?

Рядом с табличкой и звонком Александры была другая - «К. Кох». Клаудия Кох, подруга, коллега и соседка Александры - она пришла в «Вамп» два года назад и сразу стала нашей клиенткой. Ее первая запись в тетради салона была помечена буквами «н.к.р.» - «новый клиент с рекомендацией». Ее красит Беа, стригут Деннис или Керстин, а сам я с ней практически не встречался. Уж она-то точно все знает про Александру. Я решил заглянуть в нашу тетрадь и посмотреть, когда Клаудия Кох явится к нам в следующий раз.

- К Александре Каспари.

- Вы не первый. - Женщина открыла массивную дверь в холл. Я увидел темно-красную кокосовую циновку, люстру из блестящей меди, по бокам на стенах зеркала в золоченых барочных рамах.

- Ее спрашивал кто-нибудь еще?

- Да, спрашивали. Но раз фрау Каспари не открывает, значит, у нее есть на то свои причины. - Женщина повернулась, собираясь зайти в дом.

Прежде чем дверь успела захлопнуться у меня перед носом, я быстро сунул ногу в щель и спросил первое, что пришло мне в голову:

- Так она дома?

Женщина повернулась ко мне и показала подбородком куда-то за мое плечо, на улицу, словно там стояла сама Александра. Я невольно оглянулся, сбитый с толку. Разумеется, там никого не оказалось.

- Во всяком случае, ее «порше» стоит там. - Не говоря больше ни слова, она закрыла дверь.

Я вернулся на тротуар и прошел туда, где стоял «порше-кабриолет». За стеклом машины виднелась табличка «Продается», ниже данные: «2002, пробег 12000 км, 228 л.с., имеется свидетельство Технического надзора». У меня нет водительских прав, я совсем не разбираюсь в автомобилях и передвигаюсь чаще всего на такси или самолетах. Александра, напротив, регулярно влюблялась в красивые жестянки, будто в мужиков со спортивной фигурой, выжимала предельную скорость при первой же пробной поездке, а потом, в повседневной жизни, использовала автомобиль как дом на колесах. Однако из этого «порше» все, что могло бы напоминать об Александре, было убрано. Кто же хотел превратить в деньги ее машину?

К дому подъехал темно-зеленый лимузин с берлинским номером. Я поскорей пригнулся, словно автомобильный воришка. Машина аккуратно остановилась, окна и крыша закрылись нажатием кнопки. Через пару секунд из нее вылез мужчина, его серебристые волосы торчали аккуратной щеточкой, на ногах плоские ортопедические сандалии. Он подошел к дому, вставил ключ в замок и скрылся за дверью. Вскоре его тень мелькнула у окна. Он поднимался по ступенькам, тем самым, которые год назад, на вечеринке в честь дня рождения Александры, один из ее поклонников усыпал желтыми, белыми и красными лепестками.

Приехавший лимузин, вероятно, принадлежал мужу Александры и отцу Кая, ведь комиссарша сказала, что Холгер Каспари будет в Мюнхене сегодня к вечеру или завтра утром. Я заглянул через стекло в салон. На приборной доске лежала мюнхенская квитанция о парковке с датой 21 июля, 17.15. Александра была убита на следующий день.

6

Зал постепенно наполнялся приглушенным гулом. На вернисаже, кроме меня, в белом никого не было. Большинство посетителей явились в черном и в очках медового цвета. Многие одни, без своих благоверных. В основном журналисты и фотографы. Они разыскивали друг друга и сближали лбы, чтобы обсудить одну и ту же тему: смерть Александры. Мне показалось, что некоторые искренне скорбят, хотя, возможно, такое впечатление возникало из-за бледного света, заливающего помещение.

- Бедняжка, бедная Алекс! - Я почувствовал на щеке теплое дыхание. Кто-то коснулся моего плеча. Температура в зале повышалась с каждой минутой, прибывали все новые и новые люди, приносили с собой уличную жару и сбрасывали ее с плеч, словно тяжкий груз. Кончина Александры стала событием, окрылившим это мероприятие. Александра Каспари была тут главной персоной, ведь ее унесла из жизни не банальная болезнь - о такой смерти не сказали бы ни слова. Зато убийство будоражит воображение. Даже на меня упал отблеск чужой славы.

- Правда ли, что вы разговаривали с Александрой буквально за пару часов до ее гибели? - спросила меня незнакомая дама с широкой полосой помады на тонких губах. Не успел я открыть рот, как она уже отвернулась.

Взъерошенную фотохудожницу оттеснили к стене. Она взирала на это столпотворение со счастливой улыбкой. Впрочем, ее почти никто не замечал, кроме какого-то толстяка, который, обливаясь потом, вел с ней беседу. Фотографии мне понравились - бледные люди на блеклом фоне. Я уже прикидывал, не подойти ли мне к художнице, или, может, лучше потолкаться среди толпы, послушать разговоры? Я наблюдал за людьми. Может, среди них ходит и убийца? Ведь он наверняка захочет выяснить, что думают люди про это преступление, какие подробности им известны. Через пару минут я уже был уверен, что он где-то здесь. В детективах такое случается часто. Может, убийца - вон тот мужчина, стоящий у открытого окна, да, вон тот, с орлиным носом и густой шапкой волос? Привлекательный мужик, но точно традиционной ориентации. Он пожирал стоявшую рядом женщину взглядом, недвусмысленно говорившим: ты та, кого я хочу трахнуть, немедленно. Кажется, ей это нравилось.

Я с благодарностью взял бокал белого вина - мне предложила его на подносе официантка в длинном переднике, - глотнул его и стал обмахиваться, вместо веера, пригласительным билетом. Вино оказалось теплым, закуска вообще отсутствовала. Я решил подгрести поближе к орлиному носу и его спутнице и выяснить, кто они такие.

Дорогу к ним отрезал Клаус-Петер.

- Извини, старик, что я вытащил тебя из постели этим жутким известием. - Он похлопал меня по плечу, и я покрепче обхватил бокал, чтобы не плеснуть вином.

- Сурово ты со мной поступил. Я пережил шок.

Клаус-Петер встал рядом со мной как ни в чем не бывало и принялся разглядывать публику. Его поры расширились, кожа набухла влагой, словно губка. Мне захотелось поскорей от него отделаться.

- Довольно громкая история получается с убийством Каспари, - заявил он. - Сейчас, в летнее затишье, для меня это настоящий подарок.

Я даже не нашелся, что ему ответить. Неужели он в самом деле такой отморозок? В другом конце выставочного зала я увидел своего соседа Хофмана, он педантично рассматривал фотопортреты. Надо заметить, что он скорее всего ходит на всевозможные вернисажи, чтобы убежать от своего одиночества, побыть среди людей. Я помахал ему рукой. Мне ответил кто-то еще.

- Я уже беседовал с комиссаршей, - сообщил Клаус-Петер. - Они ничего не упускают, все их интересует. А ты с ней общался?

Я понял, что особа, только что помахавшая мне рукой, теперь целеустремленно рванула в мою сторону. Прищурив глаза, я узнал рыжую шевелюру Евы Шварц, главной редакторши. По пути она обняла мужчину примерно моего возраста, то есть лет сорока, хотя алкоголь и табак уже делали свое черное дело. Волосы мужика были гладко зачесаны назад, отдельные пряди небрежно падали на лоб. Одет он был в бледно-розовую рубашку. Ева взяла его под руку и растянула губы в обворожительной улыбке.

- Что там за тип в розовом? - спросил я у Клаус-Петера.

- Который? Тот вуманайзер, что ли? - переспросил он. Меня позабавило, что он употребил это слово вместо обычного «бабник». - Фабрис Дюра, менеджер косметического концерна «Клермон». По Германии. - Клаус-Петер хмыкнул. - Ясно, что он увивается возле Евы Шварц. Хочет протолкнуть в журнал свой товар - помаду, тушь, духи и прочую дребедень. Гляди, как старается.

- По-моему, это Ева на нем виснет!

- Томас, неужели ты ревнуешь? - Клаус-Петер сочился ехидством.

Кто-то обнял меня сзади. Я увидел на своем животе тонкие, но сильные руки. Беа! Я обрадовался ее приходу. К длинной черной юбке она надела затейливо застегнутую блузку, такую же красную, как ее губная помада.

- Фотохудожнице срочно нужен парикмахер, - заявила она.

Я поволок ее в сторону.

- Беа, у меня появился след. Холгер находится в городе уже не меньше двух дней!

- Холгер? - Она взяла у меня бокал, в который официантка успела подлить вина, и отпила несколько глотков.

- Да, разумеется, тот самый Холгер, муж Александры и отец Кая. Кто же еще? - Меня вывела из себя ее непонятливость.

- Про него комиссарша сказала, что он приедет в Мюнхен лишь сегодня или завтра утром.

- Он давно уже тут. Он был в городе и в день убийства.

Клаус-Петер уже куда-то смылся.

- Значит, Холгер Каспари что-то скрывает, - заявила Беа. - Как же ты это выяснил?

- Его выдала парковочная квитанция, лежавшая в машине. Скажи-ка, Беа, - тут я повернулся спиной к толпе, - знаешь ли ты того мужика с крючковатым носом? Того, у открытого окна. Кажется, он наблюдает за мной.

- Брось! Он на тебя и не глядит…

- Я же вижу…

- …но он клевый чувак. - Беа поставила бокал на проплывший мимо поднос и вполголоса предупредила: - Осторожно, Скорпион!

Ева обняла сначала меня, потом Беату. В который раз я поразился тому, как хорошо она выглядела. Она была моложе Александры на два года и, вероятно, став главным редактором глянцевого журнала, добилась в жизни всего, о чем могла мечтать. Ева, в дорогой, но довольно безвкусной одежде, с консервативными, но толерантными взглядами. Ева и журнал «Вамп» - поистине, любовь до гроба. Внезапно мне бросилось в глаза, что новая стрижка не совсем ей подходит. Деннис в последний раз подстриг ее под мальчика, и теперь она носила прическу на косой пробор, не так, как предусматривает фасон. Хотя прическа была в целом безупречной, к ее типу внешности скорей пошли бы более длинные волосы. Мне вдруг стало нехорошо и захотелось домой.

- Томми, ты потрясающе красивый, как тебе это удается? - воскликнула Ева и кокетливо потрогала пальцем мою ямку на подбородке. Мы избавили друг друга от пустых охов и вздохов по поводу смерти Александры. Она повернулась к Беате: - Какая изысканная блуза!

Беа тут же сообщила, хотя ее и не спрашивали, что она носит эту блузку по очереди с подругой с острова Зильт и что это им не очень удобно из-за большого расстояния. Потом мы все помолчали.

- Что теперь будет? - спросил я у Евы.

Она зябко передернула плечами.

- Пока сплошной мрак и ужас. Мне приходится успокаивать редакцию и самой вести раздел косметики, пока мы не найдем новую сотрудницу. Но это, конечно, все мелочи. - Она шагнула ко мне поближе. - Меня беспокоит сын Александры. Кто теперь заботится о мальчике?

- Вероятно, его отец.

Ева как-то не услышала мою последнюю фразу.

- Надеюсь, Клаудия Кох присмотрит за ним. В конце концов, она ведь была самой близкой подругой Александры, да и живет в том же доме. Редакция всецело поддержит ее. Это наш долг перед ушедшей из жизни коллегой.

Таких женщин, как Ева Шварц, не часто встретишь в издательствах - энергичных, деловых, но в тоже время отзывчивых, готовых помочь. Ева и от своих сотрудниц требует таких же качеств. Мне это нравится.

- Ты знаком с Барбарой Крамер-Пех? Моей секретаршей? - спросила Ева. - Барбара, это и есть наш легендарный Томас Принц. Голос его тебе давно знаком.

Я потряс ее руку, холодную как лед.

- Да, у нас давнее телефонное знакомство. Рад встретиться лично. - По моим оценкам, Барбаре лет тридцать пять. Каштановые волосы она завязывала в пучок, и это подчеркивало мягкий овал ее круглого лица. Я собирался сказать ей что-то еще, но тот самый толстяк, который обливался потом в другом конце салона, попросил внимания у публики. Стоявшая рядом с ним фотохудожница улыбнулась, чего-то ожидая. Шум постепенно затих.

Пока толстяк, как и полагалось, произносил вводную речь, гости вернисажа украдкой поглядывали по сторонам. Я тоже не слушал его. Меньше двух суток назад Александра еще сидела в моем салоне, живая, очень даже живая. Сейчас все принимают ее смерть как свершившийся факт. Ева ведет ее рубрику в журнале, Холгер продает ее машину, а комиссарша ищет и не может найти след убийцы.

- Все мы в шоке, - негромко сказала Беа двум дамам - те стояли рядышком, словно сестры-близнецы, обе держали сумочки на бедре. У одной была плотная, рыжевато-каштановая прическа пажа, другая была покрашена в изысканный каштановый цвет с золотистым отливом. Беа их знала, вероятно, они были нашими клиентками. Легкость, с которой они присоединились к нашей группе, позволяла сделать вывод, что они тоже из редакции «Вамп».

- Вам не кажется, что Александра вот-вот появится на вернисаже? - шепнула им Беа. - Не кажется?

Золотистая растянула губы, как это делают, когда хотят изобразить улыбку. Кажется, Беа действовала ей на нервы. Толстяк на подиуме рассуждал о трансцендентном и реальном в искусстве.

Беа не унималась.

- Александра всегда отличалась жизнелюбием!

- Жизнелюбием? Можно считать и так, - вырвалось у рыжеватой, на мой взгляд, слишком громко. - Я бы назвала это себялюбием. - Золотистая тихонько хихикнула. Губы Барбары Крамер-Пех сложились в тонкую полоску.

- Что ж, вам лучше знать, ведь вы, в конце концов, вместе работали, - сдалась Беа, проявив уступчивость.

- Разумеется! - Кое-кто из гостей вернисажа раздраженно оглянулся, и рыжеватая дама понизила голос: - Скажу вам по секрету, общаться с ней бывало не всегда просто.

- Александра знала толк в жизни, - заявила золотистая примиряющим тоном. - Достаточно вспомнить ее недавний день рождения - она отпраздновала его в венецианском палаццо. Хотела бы я там присутствовать.

- Не ты одна! - добавила рыжеватая.

- Наверняка там было очень красиво, - сказала Беа. Наши глаза на мгновение встретились.

- Я вот только спрашиваю себя, - заметила рыжеватая, - как она могла позволить себе такое: виллу, гостей, дорогие закуски, шампанское?

Мы потягивали теплое вино.

- О мертвых либо хорошо, либо ничего, - напомнила золотистая.

- Хотелось бы мне сказать о ней что-нибудь хорошее, да не могу припомнить!

На мраморном полу со звоном разлетелось стекло. Барбара Крамер-Пех уронила свой бокал.

- Довольно! - воскликнула она. - Слушать противно!

Толстяк на подиуме прервал свою речь и раздраженно взглянул на публику. Головы повернулись в нашу сторону.

- Я больше не могу переносить вашу болтовню! - Барбара перевела взгляд с одной женщины на другую. Ее лицо стало смуглей обычного. - Найдется в зале хоть один человек, для кого Александра действительно что-то значила? Кто не станет злословить на ее счет?

Публика перешептывалась и с интересом ждала, что последует дальше. Рыжая и золотистая замолкли. Ева схватила за плечо свою секретаршу, но та стряхнула ее руку.

- Если бы Александра могла сейчас себя защитить! - воскликнула она и бросилась к выходу. Люди расступались перед ней - с любопытством, но некоторые и с уважением; кое-кто был искренне тронут. Толстяк на подиуме кашлянул, прежде чем произнести заключительные фразы.

- У тебя найдется в ближайшие дни время, чтобы зайти к нам в редакцию? - тихо шепнула мне Ева. - Мне хочется обсудить с тобой кое-что.

- Конечно, я тебе позвоню.

Она кивнула мне и пошла к выходу. Я успел заметить, что мужчина с орлиным носом поскорей подтолкнул к двери свою спутницу.

Дома я швырнул на стол каталог выставки и квитанцию такси. Лампочка на автоответчике нервно мигала: четыре сообщения. Я включил динамик, ожидая услышать голос Алеши. Вместо него в комнате зазвучал мамин голос, тон был деловой, словно она разговаривала со своим поставщиком. Она просила меня позвонить.

Я громко выругался, распахнул окно и, стащив с себя рубашку и брюки, остался в трусах. В комнате стояла невыносимая духота. Сообщение номер два - положили трубку; вероятно, кто-то ошибся номером. Рядом с телефоном лежала почта.

Я пошел в уборную, но дверь оставил открытой. Из динамика донесся шум, напоминающий покашливание. Потом:

- Господин Принц, я должна… - Треск. Трубку положили. Словно звонившая - а голос принадлежал, пожалуй, женщине - хотела что-то сказать, но внезапно передумала. Или ей помешали? Я спустил воду, подбежал к аппарату и нажал на кнопку повтора. Покашливание. Или это какой-то другой шум? «Господин Принц, я должна…» Конец. Знаком ли мне этот голос?

Звонок номер четыре. Тишина, показавшаяся мне очень долгой, и трубку положили. Кажется, я слышал чье-то дыхание? Или почудилось? Я озадаченно застыл перед ящиком. Обычно я узнаю тех, кто наговаривает свои сообщения. Вернувшись домой, я прежде всего смотрю, сколько сообщений на ленте, словно они служат индикатором моей популярности и востребованности в этом мире. Но бывает, что автоответчик приносит разочарование. Когда не звонит дорогой тебе человек, когда вообще нет сообщений либо, что хуже всего, когда звонивший, как сейчас, просто кладет трубку.

Из кухни я притащил графин с водой, «перно» и кубики льда. Мозаичный пол приятно холодил босые ноги. Я схватил трубку и набрал Москву, тринадцать цифр по памяти, чтобы наконец сообщить Алеше о событиях последних двух суток. Раздался щелчок - включилась связь - затем гудки, в тысяче километров от меня. Телефонный аппарат стоит там на маленьком столике возле дивана.

Когда я в первый раз побывал у Алеши в Москве, я почувствовал себя чужим, как это обычно бывает лишь на свадьбах. От центра, Красной площади, мы ехали на метро около часа. Алеша не захотел брать такси. Голубой состав стремительно мчался под землей. Меня нервировали стереотипные, гнусавые объявления по радио, которых я не понимал, грохот дверей, ударявшихся при закрытии друг о друга; меня удручали люди с замкнутыми лицами и огромными сумками, наполнявшие душные вагоны. Когда мы вновь поднялись на поверхность, я впервые осознал, насколько огромен этот десятимиллионный город. Жизнь в нем мирно шла своим чередом. Пожилые женщины продавали у выхода из метро сигареты и цветы, торговцы предлагали китайские кофточки и дыни. Алеша не обращал на них внимания. Вместе с другими людьми мы свернули на пешеходную дорожку, над которой висели полчища мошкары. По этой дорожке мы прошли через бурую, болотистую лужайку к кварталу высоких домов. Я схватил Алешу за рукав.

- Давай вернемся. Мне тут неуютно.

- Наш корпус не этот, а следующий. Ты еще не видел моего дома.

- Поедем назад в город, - просил я. - Этот квартал наводит на меня жуть.

- Я здесь вырос.

- Но ты уехал отсюда в двенадцать лет.

Алеша ничего не ответил и зашагал впереди, сунув руки в карманы брюк.

Через железную дверь мы вошли в низкий вестибюль с пустой кабинкой, где в былые времена, вероятно, сидел портье, поднялись наверх на грохочущем лифте - он пришел в движение в тот самый момент, когда Алеша нажал на кнопку. Кнопки были старые, неровные, со стершимися цифрами. В квартире на софе лежала старуха, рядом с ней стояло радио, из которого тихо лилась классическая музыка.

- Бабушка! - крикнул Алеша. - Это Томас! Из Германии! Я рассказывал тебе о нем!

Старуха подняла голову и посмотрела на меня. Я и не подозревал, что Алеша живет вместе с бабушкой. Я пожалел, что не купил цветы, и протянул ей руку.

Пока Алеша заваривал чай, я разглядывал сквозь москитную сетку квартал многоэтажек. Между корпусами беспорядочно стояли жестяные гаражи-ракушки, словно кто-то разбросал по бурой поляне консервные банки. На моих глазах водитель с виртуозной точностью загнал в такую ракушку свою «ладу», вылез из нее и опустил крышу гаража.

Алеша размешал в чае джем, и он сделался темным, словно вода в болоте. Бабушка поднялась с дивана, зашаркала ко мне и ткнула пальцем в потолок. На нем сидели комары и отслоилась краска. Она вдруг спросила по-немецки: - Пол?

Алеша заправил прядь за ухо и с интересом взглянул на старушку. Потом он мне рассказал, что она учила в войну немецкий, только никто никогда не слышал, чтобы она на нем разговаривала.

Старушка ткнула в пол: - Потолок?

- Нет, наоборот. - Теперь я ее понял. Она подошла ближе и приблизила свое ухо почти вплотную к моим губам. Я показал наверх и прокричал:- Потолок! - вниз: - Пол!

Бабушка кивнула, опустилась на свой диван и снова забыла обо всем, кроме радио. Алеша сообщил мне, что она надела по случаю моего визита свое лучшее платье.

В трубке не смолкали гудки. Где болтается этот несносный парень? Сейчас пятничный вечер. Алешина бабушка плохо слышит, мне повезло, что она сняла трубку. Когда она прошамкала «Алло», я заговорил по-немецки, чтобы она поняла, кто звонил. Потом положил трубку и набрал телефон галереи Екатерины Никольской, где работал Алеша и где, по крайней мере, включен автоответчик. Я дождался гудка и сказал по-русски: «Говорит парикмахер». (Мне нравится, как звучит у них это слово - очень знакомо для немецкого уха. Оно пришло из Германии в Россию еще в те времена, когда знать носила парики.) Для более подробного сообщения у меня все еще не хватает познаний, хотя раз в неделю ко мне приходит русская врачиха и впихивает в меня систему из шести падежей, двух глагольных видов и бесчисленного количества приставок и суффиксов - педантично, терпеливо, не обращая внимания на мои отвлекающие маневры.

Я уныло перелистал каталог фотографий с сегодняшнего вернисажа. Алеша мог бы оценить его качество. В зале эти снимки смотрелись более выигрышно. Тут я вспомнил Барбару Крамер-Пех; ее взрыв произвел на меня сильное впечатление. Господи, бедняжка, в самом деле трудно переносить злословие своих коллег! А Ева? Что ей понадобилось так срочно обсудить со мной? Может, ей что-нибудь известно?

Я мысленно звал Алешу, мне хотелось рассказать ему про убийство, которое занимало меня больше, чем мне до сих пор казалось. Я знал, что он терпеливо выслушает меня, а потом, скорей всего, спросит своим ласковым голосом: «Томас, какое тебе вообще-то дело до этого? Что ты так завелся?»

Зазвонил телефон. Я молниеносно схватил трубку.

- Ну наконец-то, радость моя.

- А-а, мама! - Я даже не пытался скрыть свое разочарование.

- Жаль, что у тебя по-прежнему нет мобильного телефона. Теперь все с ними ходят. И твоя сестра тоже. Даже Берги.

В душе я удивился, зачем маминым служащим, супругам Берг, понадобился мобильник, и мать сама ответила на мой невысказанный вопрос:

- Чтобы я могла им позвонить, когда они работают в саду.

- Керстин потеряла свой мобильник и буквально на седьмом небе от счастья. Теперь она недосягаема.

- Кто такая Керстин?

- Стилистка. Работает у меня уже два года.

Мама вздохнула с легким разочарованием.

- Мне нужна твоя подпись.

- Зачем?

- Я покупаю фабрику.

- Ты покупаешь фабрику, - повторил я. - Дайка я угадаю - фабрику одежды в Чехии?

- Нет, мой мальчик. Кондитерскую фабрику, на которой выпускают карамель и леденцы. В Альтмарке, под Магдебургом.

- Мне просто не верится.

- Выгода потрясающая.

- Кондитерская фабрика! Зачем она тебе? Что ты будешь с ней делать? Как это вообще понимать? Бред какой-то!

- Как ты разговариваешь с матерью?

- Папа тоже был бы против.

- Папа уже умер.

- Мама, тебе нужно заниматься текстилем, в нем ты больше разбираешься.

- Я разбираюсь и в других вещах. В тех, которые пользуются спросом. Вот, например, леденцы. Они склеиваются между собой, и коробку каждый раз приходится встряхивать, прежде чем открыть. Так не годится. Нужно менять рецепт изготовления.

- Пришли мне, по крайней мере, документацию на эту фабрику, чтобы Стефан ее проверил.

- Документация уже отправлена. Там все тип-топ. Берг забронировал авиабилет. Я прилечу к вам в понедельник.

- Мама!

- Что такое? Как там у тебя, в Мюнхене? Вечер хороший? Я тут сижу на террасе, с озера веет ветерок. Благодать!

- Мама, я устал.

- Целую тебя.

- Я тебя тоже.

Я уже хотел положить трубку, когда мать спросила в последний момент:

- Томас?

- Да?

- А ты знаешь, где расположен Альтмарк?

- Где-то тут, в Германии. Кажется, севернее Мюнхена.

Я поплелся спать. Агнесс сменила белье. Я нырнул под легкое покрывало на гладкую простыню. Часы на церковной башне пробили два раза. Мама полуночница, сова. Я был взбудоражен и никак не мог успокоиться. В понедельник, прямо утром, я позвоню Еве и договорюсь с ней о встрече. До этого еще два с лишним дня, проклятые выходные. Я не люблю эти свободные дни, когда город пустеет, парочки разъезжаются - кто на озеро Аммерзее, кто к «Бирбихлеру» - вот он, стресс по-мюнхенски, от выходных дней. На меня нахлынуло одиночество. Мне хотелось поскорей осмотреть редакционный кабинет Александры, а если удастся, то и поговорить с Клаудией Кох. Я вообще хотел с кем-нибудь поговорить об Александре.

Я перевернулся на спину. Будь рядом со мной Алеша, мы бы не разговаривали и вообще ни о чем не думали. Почему он так и не позвонил? Я волновался. Меня донимала духота. Я положил руки под голову, закрыл глаза и тяжело вздохнул.

7

- Вчера мы выбросили мусор из пылесоса. В мешке были волосы Александры. Вот так.

Я уселся на камень рядом со Стефаном и посмотрел на бегущие мимо воды Изара, на унылые, бурые поля и холмы. Этим летом весь ландшафт вокруг Мюнхена превратился в высохшую пустыню. На ногах Стефана были новенькие кроссовки, я еще не видел на нем таких - с воздушными камерами, защитой от боковых ударов. Аппликации с металлическим отливом делали их похожими на пару маленьких гоночных болидов. Мои матерчатые туфли, напротив, были поношенные и старые. Внезапно я почувствовал, что страшно устал от всего. Солнце жгло мне череп, размягчало мозги и с незримой силой давило на веки, словно я проглотил слишком большую дозу обезболивающего. Неужели мы не могли найти место в тени? Или просто ленились его искать? Что мне вообще хотелось в тот момент? Во всяком случае, не думать.

- Александра Каспари? - неожиданно спросил Стефан. - Она ведь заходила ко мне совсем недавно, ну буквально несколько дней назад.

- Что? Повтори, пожалуйста! - Мой мозг мгновенно включился.

- Ну, такая хорошенькая, темноглазая брюнетка. Пришла по твоей рекомендации.

- Совершенно верно. Почему же ты рассказываешь мне это лишь теперь?

- Почему-почему. Не мог же я предположить, что Каспари будет убита. А ты мне ничего не сказал, даже в четверг в «Дукатце», когда убийство было еще свежим.

- Чего же хотела Александра?

- Адвокат не имеет права рассказывать об этом посторонним.

- Не мели чушь. Парикмахер - никакой не посторонний. К тому же Александра оказалась у тебя по моей рекомендации.

- Бедняжка была абсолютно на пределе. Речь шла о сыне и о праве родительской опеки. Александра собиралась разводиться.

- Она боялась Холгера?

- Пожалуй.

- Иначе бы не стала консультироваться с тобой?

- Можно считать и так.

- Стефан, пожалуйста, не темни! Говори ясней!

- Муж грозил лишить ее родительских прав и все такое. Она хотела узнать у меня, следует ли ей относиться к этому всерьез. Ее очень волновал этот вопрос.

- Ну?

- Отцу не так просто получить право родительской опеки. Для этого ему придется доказывать, что мать совершает серьезные просчеты в воспитании ребенка.

- Плохо за ним смотрит, что ли?

- Да, примерно так. - Стефан хлопнул себя по колену и встал. - Двинемся дальше? Иначе у меня от жары поедет крыша.

- Александра с утра до вечера пропадала на работе, - сказал я. - Много ездила. Кай довольно часто был предоставлен самому себе.

- Для судьи это еще не довод. За такие вещи не лишают родительских прав. Вероятно, в тот раз она не все мне сказала. Ведь ей требовалось лишь уточнить свои права.

- У Александры часто менялись мужчины.

- Конечно, это свидетельствует о ее легкомысленном образе жизни. Но тут сначала придется доказать, что это нанесло ущерб ребенку, что ребенок был заброшен.

- На ее беду в последнее время у мальчика возникли проблемы с наркотиками.

- Что?

- Да-да, в таком возрасте многие балуются. Но для Александры угроза Холгера стала, вероятно, объявлением войны. Поскольку мне ясно одно - сына она бы не отдала ни при каких условиях.

- Том, откуда ты все это знаешь? И почему тебя так интересует судьба Александры и ее сына?

- Александра была не только моей клиенткой - мы с ней почти дружили! И ее смерть мне не безразлична. Точно тебе говорю!

- И теперь ты решил найти убийцу? Не выдумывай! Пускай криминальная полиция его ищет. Передай им свою информацию, а сам не играй в сыщика. Бессмысленно. Я уж не говорю о том, что это может представлять для тебя опасность. Ты парикмахер, а не детектив. Занимайся тем, в чем ты больше понимаешь.

- Примерно то же самое я сказал вчера вечером матери.

- И что?

- В то же мгновение понял, что она меня не послушает.

Отъезжая на такси, я успел увидеть, как Стефан уселся в тени каштана в пивной возле Виттельсбахского моста.

- Куда едем? - спросил таксист.

Я задумался. Домой мне не хотелось. В кафе «Иван» тоже. Я назвал адрес сестры. Она живет в Норд-Швабинге. Приятный район, хоть и чуточку скучноватый. Зато много зелени. Как раз для семьи с детьми.

Без звонка я открыл дверь. В холле стояли четыре велосипеда - два больших, два маленьких. Семья Зейдлейн, по-видимому, вся в сборе. Я прошел в сад - клочок засеянной травой земли с несколькими деревьями. В каждом углу по распорке для семейного белья. Дети, Анна и Йонас, возились голышом в песочнице и что-то строили из пластиковых кубиков. Мой шурин Кристофер сидел возле детского надувного бассейна, уткнувшись в компьютерный журнал.

- Йонас! - крикнул я. - Анна!

Пятилетний племянник тут же вскочил и побежал ко мне, в мои объятья. Кожа у него была влажная, волосы в песке. Анна - ей скоро стукнет три года - орудовала совком, не обращая на меня внимания.

- Где Регула? - спросил я и протянул шурину руку. Ноги Кристофера белели и мерцали в воде, словно фарфоровые.

- Наверху, - сообщил он и махнул журналом на второй этаж. - Позвать? - Не дожидаясь моего ответа, он тут же просвистел нашу семейную мелодию «Регула - спускайся - вниз».

В глазах моей матери Кристофер был неудачником, неспособным кормить свою семью. Он совсем не честолюбив и уже пропустил время, когда мог сделать карьеру программиста. Семью обеспечивала Регула - она библиотекарша. Кристофер сидел дома и присматривал за детьми. В Интернете проходила его вторая жизнь. Он постоянно покупал на виртуальном аукционе соковыжималки, дрели, велосипеды и все такое, иногда ими пользовался и снова продавал.

- Том! - Регула появилась в шортах, непринужденно помахивая двумя парами роликовых коньков, которые она держала за шнурки. Черные волосы свободно падали ей на плечи. - Вот молодец! Ты приехал - как угадал!

Мы обнялись.

- Хотелось бы мне покататься на таких штуках, - сказал я.

- Кристофер купил их в Сети. - Регула бросила коньки на траву. Я взял щетку, лежавшую на садовом столике, и принялся расчесывать волосы сестры, начиная от пробора. У нас с ней волосы одного цвета, но ее намного мягче, особенно с тех пор как она пользуется моим изобретением - «утюгом» для волос. Ее рот, как и мой, тоже чуточку крупноват, но это ее совсем не портит, скорее наоборот.

- Приезжает мама, - сообщила Регула.

- Знаю.

- Как ты оцениваешь ее новый проект?

- Фабрику леденцов?

- Леденцов? - живо заинтересовался Йонас.

- Да, сынок, - сказала Регула, - твоя бабушка покупает фабрику, на которой делают леденцы. Очень большую фабрику. На ней полно разноцветных леденцов - красных, желтых, зеленых - всех цветов, какие только бывают. - Она шутливо шлепнула мальчугана и спросила меня: - Ты встретишь маму?

- Ясное дело.

- Вот хорошо, а то я никак не смогу отпроситься с работы. У нас в библиотеке ревизия.

- Ух ты!

- Все книги стоят не на своих местах, многое украдено. Некоторые читатели нарочно ставят книгу в другое место, чтобы ее, кроме них, больше никто не мог найти. Настоящая детективная работа. Мы разыскиваем иголки в стогу сена. Словом, все очень грустно.

Регула любит книги и свою работу.

- В принципе, нам нужен сканер, - сказала она. - Такой, с которым библиотекарь сможет обходить ряды полок и сканировать корешки книг. И если какая-то книга стоит не на своем месте, сканер будет пищать, бить тревогу. Сейчас я вроде полицейского по книгам.

- Может, в будущем с помощью такого прибора удастся проверять не только книги, но и людей? Чтобы он пищал, когда человек врет или мелет чепуху.

Регула тряхнула волосами и стала натягивать на ноги роликовые коньки.

- А как ты, Томас? Чем сейчас занимаешься?

- Сканирую людей.

- Ты хочешь сказать - причесываешь? Я тут читала про одно убийство. Какая-то женщина сначала причесалась у парикмахера, а потом была жестоко убита. Я сразу подумала про тебя.

- Я тоже ищу иголку в стогу сена. Сканирую людей и надеюсь, что моя внутренняя система забьет тревогу, если почувствует что-нибудь не то.

Регула выпрямилась, проехала немного на коньках и вцепилась в мои плечи.

- Том, милый, ты посмотришь часок за детьми? Расскажи им свою историю про косматое чудовище, которое никак не хотело стричься. Дети часто спрашивают у меня, что было дальше.

- Я что-нибудь придумаю.

- Кстати: Йонас наконец-то научился давать сдачу мальчишкам в детском саду. Теперь может постоять за себя. А то я уже начала опасаться, что он пойдет по твоим стопам.

Регула и Кристофер выехали со двора.

- Почему без наколенников? - крикнул я им вслед.

Замок на воротах защелкнулся. Йонас принес в совочке песка и высыпал на мои матерчатые кроссовки. Анна забралась в вырытую ямку. Я стал рассказывать им историю про чудовище со спутанными волосами, в гуще которых водились другие, мелкие твари.

Домой я вернулся в начале десятого. Принял душ и, не вытираясь, рухнул на лежак, словно только что вышел из моря. На небе еще светились последние отблески зари, а на Ханс-Сакс-штрассе уже зажглись фонари. Завтра понедельник, начнется новая неделя. Что она принесет? Что ждет меня завтра? Возможно, разговор с Евой Шварц. Потом приезд мамы. А в моем салоне? Я поговорю с Деннисом насчет прибавки к зарплате. Он поднял этот вопрос пару дней назад. Но ведь если ты хочешь получать больше, тогда крутись, проявляй большую заинтересованность в работе, хоть иногда продавай клиентам нашу косметику, а не только работай ножницами. Деннис талантлив, тут нет вопросов, однако он склонен почивать на лаврах. Я включил телевизор. Голубоватый свет и звук как из консервной банки. Крутой комиссар и его наивный помощник искали убийцу - оба работали не хило. На пару минут я увлекся фильмом. Мотивом могла быть ревность. Либо алчность. Интересно, возможны ли вообще другие мотивы?

Я прошел на кухню, достал из холодильника бутылочку «Шабли», порылся в ящике со столовыми приборами, разыскивая штопор. Все это время я размышлял: собственно говоря, что я вообще из себя представляю? Стефан прав - ведь я не детектив. Штопор я нашел в шкафчике среди приправ и откупорил бутылку. Когда-то давно я освоил в «Арозе» забавный трюк - научился открывать пивные бутылки с помощью зажигалки. Ким считает, что парикмахеры прямо-таки созданы для этого трюка - у нас здорово натренирован большой палец. Тут свою нехитрую мелодию пропел телефон.

- Томас Принц, - назвался я. Прислушался. Какие-то шорохи, чье-то дыхание. - Алло? Алеша? - Все. Конец связи.

Детектив закончился в начале одиннадцатого, развязку я прозевал. Прическа у ведущей ток-шоу была просто чудовищная! Воронье гнездо! Я терпеть не могу прически с претензией, которым недостает точности. Я сторонник безупречной стрижки. Какой парикмахер устроил такой кошмар? Болтовня тоже показалась мне невыносимой. Я выключил телевизор.

8

- Журнал «Вамп», приемная главного редактора. Доброе утро.

…Голос Барбары Крамер-Пех. Неужели такое возможно?..

- Алло? Вы слышите меня?

…Голос звучал настойчиво, но при этом чуточку дрожал, как на ленте. Итак, абсолютно точно. Барбара Крамер-Пех была тем самым анонимом на моем автоответчике…

- Алло, - сказал я и подумал - как это я раньше не сообразил? Потом кашлянул и произнес: - Ева Шварц хотела со мной что-то обсудить. Я звоню, чтобы уточнить время. Это Томас Принц.

- Ах, это вы, господин Принц. - Барбара говорила теперь очень вежливо. - Ева сейчас на совещании. Кажется, она собиралась пообщаться с вами по поводу рождественского номера? Да?

- Не знаю.

- Господин Принц, я как раз заглянула в наш ежедневник. Вы договорились с Евой на одиннадцать тридцать. Сегодня.

- Как? Я ничего об этом не знал.

- Неужели я забыла вам позвонить? Ах, простите. Мы все пока еще никак не придем в себя.

- Понятно. Я приеду точно.

- Спасибо. Еще раз простите, пожалуйста!

Я тут же отыскал запись на автоответчике. Сомнений нет. Я сбежал вниз, в салон и подал Беате знак: зайди на кухню!

- Это был ее голос. Я ведь рассказывал тебе. Странно, верно? Возможно, она что-то знает про убийство, - сказал я. - Барбара Крамер-Пех явно что-то знает. Я сразу это пойму, если поговорю с ней.

- Ты поедешь в редакцию?

- Через час.

- Я отвезу тебя. Том, будь осторожен.

- Меня там никто не стукнет по черепушке.

Вскоре после этого мы сели в ее проржавевший, маленький «рено». На заднем сиденье, как всегда, лежала бита для крикета. Беа захватила из салона и поставила за сиденье сверток.

- Пара мелочей для Евы Шварц, - пояснила она. - Чтобы ты явился не с пустыми руками.

Она завела древний мотор и, вытянув шею, выехала на дорогу. Мне нравится эта развалюха, она такой же неотъемлемый признак Беаты, как и ее постоянно меняющийся цвет волос.

- Помнишь, как мы с тобой в первый раз ехали вместе на машине? - спросил я. - Это было на Зильте. Ты вызвала меня, чтобы освоить новые фасоны стрижки от Сэссона, и забрала с вокзала на этом самом «рено». Тогда у тебя еще был собственный салон, и ты жила с супругом номер четыре.

- Не впадай в сантименты. Кстати, тогда накрапывал дождь, а дворники на стеклах забастовали. - Беа держала курс на Богенхаузен, к Розенкавалирплац. - Сегодня утром я читала твой гороскоп.

- Осторожней - велосипед!

- Тебе, Водолею, сейчас самое время планировать будущее вместе с партнером.

- Да я бы не прочь. Вот только уже несколько дней не могу поговорить с Алешей. Он не отвечает на мои звонки. Хотя я оставил для него сообщение на автоответчике, даже по-русски.

- Значит, ты можешь общаться с Алешей на его родном языке? Молодец!

Беа перестроилась на левую полосу. Я свесил руку из окна и вспоминал свои слова, произнесенные по-русски: «Говорит парикмахер».

- А что звезды подсказывают тебе? - поинтересовался я. - По-моему, тебе опять нужен партнер.

- Я как раз работаю в этом направлении, - сообщила Беа.

- Каким образом? Ты ведь не можешь просто пойти в веселый квартал. Либо в сауну. Правда, в выходные и там наблюдалось затишье. Все разъехались в отпуск.

- Я заглянула в Интернет, на сайт для желающих создать семью.

- Неужели тебе непременно нужно сразу создавать семью? Не надоело еще?

- Судьбе надо помогать. Так любил говорить мой супруг номер четыре.

Я поглядывал на Беату. Ее супругу номер четыре повезло - он выиграл в лотерею. Удачно поставленные крестики - шесть штук - резко изменили его жизнь. Началось купание в роскоши: вилла, «ягуар», теплый гараж, гольф-клуб. Но как-то раз Беа появилась в моем салоне с двумя чемоданами. Она уехала с Зильта. (Кстати, по ее словам, супруг проследил, чтобы она не прихватила с собой парочку серебряных ложек.) Сейчас она живет в Хайдхаузене под самой крышей. Интересно, скучает ли она хоть изредка по своей жизни на Зильте?

Беа тормознула, как всегда, мягко, чтобы не пугать меня. Издательский корпус, скучная зеркальная коробка, не шел ни в какое сравнение с великолепными фасадами эпохи грюндерства (это время франко-прусской войны) в Глоккенбахском квартале, где находился мой салон. Так вот где проводила свои дни Александра. Бедняжка.

- Спасибо за то, что ты поработала ради меня таксисткой. - Я помедлил немного и добавил; - А помнишь, что ты сказала мне на прощание тогда, на Зильте, в твоем салоне?

- Нет, забыла.

- Ты сказала: «Когда с помощью краски волосам придается особенный блеск - это самое красивое». Помнишь?

- Да, теперь вспомнила. После этого ты и спросил: «Хочешь работать у меня стилисткой?»

Я чмокнул Беату в щеку, достал из-за сиденья пакет и вылез из машины. На ступеньках оглянулся еще раз и махнул рукой, но Беа уже встраивалась в транспортный поток. Сзади я увидел буквы на ее номере «Б-ЕА». Ради этого она специально регистрировала свой «рено» в Берлине.

Стеклянные створки беззвучно раздвинулись. Вестибюль издательства был выдержан в серо-голубых тонах, мрамор такого же цвета и с такими же прожилками, как у Стефана на досках для завтрака. На обзорном щите названия множества журналов. Я спросил у портье в униформе, куда мне идти.

- Четвертый этаж, - ответил он.

Из лифта вышли женщины; они прошествовали мимо меня «как стая фламинго» - так сказал бы Алеша. После них в лифте осталось сладкое облачко из смеси разных духов и дезодорантов. Я задержал дыхание. Лифт поднимался наверх, мягкий свет льстил моему отражению даже больше, чем у меня в салоне. Снова открылись серебристые двери, и я очутился перед длинным, похожим на прилавок столом. Сидевшая за ним блондинка улыбалась так, словно все это время ждала лично меня. Температура на этаже была ниже уличной по меньшей мере градусов на пять. Ох уж эти жуткие климатические установки!

- К Еве Шварц. Я Томас Принц, - сообщил я ей.

Блондинка сняла трубку, нажала две клавиши и негромко что-то проворковала. Вероятно, сообщила о моем появлении Барбаре Крамер-Пех в ее приемной. Я последовал за ней по коридору мимо открытых дверей. У копировального аппарата стояла женщина, прижав руки к стеклу; на нас она не обратила внимания. Было на удивление тихо. Интересно, всегда ли тут так или это тоже последствие шока? Никак не могут прийти в себя после убийства Александры? Спрашивать об этом у блондинки я не стал - вероятно, она бы просто не поняла моего вопроса.

Посреди кабинета главного редактора стоял стул, да нем сидела Ева и глядела на стену. Там был вывешен длинный ряд уменьшенных страниц очередного номера журнала. Рядом с Евой неподвижно стояли три редакторши - стройные фигуры, хорошие прически.

- Томми, как замечательно, что ты пришел, - проговорила Ева, не отрывая взгляда от журнальных страниц. - Присядь, пожалуйста, я сейчас освобожусь. Дорогие дамы! Косметика кажется мне слишком бесцветной, а путешествие слишком длинным. Лучше приготовьте побольше советов лыжникам. Новости совершенно теряются рядом с рекламой зубной пасты. Можем мы это изменить?

Вопрос означал приказ. Дамы ожили, зашевелились, стали что-то прилежно записывать, одна перевернула страницу своего блокнота. Я присел на низкую софу, обтянутую белой кожей, и устремил взгляд на экран большого телевизора.

- И, пожалуйста, сделайте мне зимние коктейли чуточку попестрей. Чтобы глазу было за что зацепиться!

На письменном столе Евы стояли компьютер и букет белых роз. Рядом с дорогой авторучкой лежал непременный органайзер с логотипом какой-то известной фирмы. Короче, символы статуса, необходимые, пожалуй, всем нам.

- Девочки, меховая сумочка с аппликациями просто прелесть. Где вы такую достали?

Обложки уже вышедших номеров «Вамп» заполнили весь простенок возле окна. Ева Шварц - непререкаемая хозяйка журнала со стабильным тиражом. Во всяком случае, так мне тогда показалось.

- Еще есть вопросы?

Совещание закончилось, и три дамы тихонько вышли из кабинета. Ева взяла несколько номеров и села рядом со мной. Ее подтянутую фигуру обвивали полосы - ярко-красные, синие и желтые. Такой броской я еще ее не видел. Платье едва доставало до колена, а круглый воротничок был подчеркнуто высоким.

Она убрала в сторону розовый камень, лежавший на столе для красоты, раскрыла журнал и подвинула его ко мне.

- Я хотела тебя спросить, - начала она, почему-то нервничая. - Мы знаем друг друга уже давно, кроме того, ты разбираешься в наших профессиональных делах… - Снова заминка. - Кроме того, ты хорошо знал Александру…

В каких еще профессиональных делах? В женском журнале, в парикмахерском искусстве?

- Ева, ты о чем?

- Взгляни-ка на эту полосу. Да, на эту, с новостями косметики. Теперь сравни ее с той же полосой в других номерах. - Она раскрыла еще пару журналов. - Тебе ничего не бросается в глаза?

- Нет, все как обычно.

- Так я подскажу тебе. Тут нарушены пропорции - одна фирма представлена слишком широко, в ущерб остальным. «Клермон»! - Ева произнесла это название почти с восклицательным знаком.

Я усмехнулся.

- Если бы вы так представляли мою продукцию, я стал бы богачом. Повезло «Клермон» и тому месье… как его там… Дюра.

- Откуда ты знаешь Фабриса?

- Лично не знаком. Я видел его в пятницу на вернисаже, рядом с тобой.

- Александра часто с ним общалась. Он уже звонил сегодня утром.

- Ясное дело, ему не хочется терять с вами хорошие связи.

- Честно говоря, связи, по-моему, чересчур хорошие, - заметила Ева.

- Что ты имеешь в виду?

- У меня появилось подозрение, что Александра слишком тесно сотрудничала с домом «Клермон». Его косметика мелькает в журнале чуть ли не на каждой полосе.

- Означает ли это… ну… как ты считаешь… - Я замялся. - Не сыграли ли тут свою роковую роль деньги?

Ева молча кивнула.

- Почему же ты тогда не вмешивалась? Ведь ты главный редактор!

- Я пока что наблюдала. Хотела точно убедиться в этом и уж потом поговорить с Александрой.

Я вспомнил о том, что Александра ощущала на себе пристальное внимание Евы. В тот, последний вечер она мне сообщила, что Ева подслушивает ее разговоры. Правда, она относила это на счет своей тайной любовной интрижки с кем-то из коллег. А может, ее любовником был этот самый Дюра?

- Томми, допускаешь ли ты, - спросила Ева, - что Александра могла продаться?

- Честно говоря - не знаю.

- Представляешь, вот и я тоже.

Врет, подумал я. В сущности, она хочет мне внушить, что Александра не была неподкупной. Зачем? Чтобы опорочить свою умершую коллегу? Или пустить меня по ложному следу? Мой взгляд упал на камень с острыми краями. Уж не она ли сама проломила Александре голову этим самым розовым кварцем?

- Извини, что я так прямо спрашиваю, - проговорил я, - но зачем ты мне все это рассказываешь?

На мгновение Ева смутилась. Но лишь на мгновение.

- Понимаешь, Томми, - сказала она, - после смерти Александры этот вопрос предстает совсем в другом свете. Я боюсь, что тут может существовать связь с убийством. Ты знал Александру. Ты способен оценить, чудится мне это или нет. Как, чудится?

- Не знаю. Нет, вообще-то, я не могу в это поверить. С другой стороны, она любила роскошь и иногда могла потратить все до последнего гроша. Почему бы ей в такой ситуации не брать деньги у «Клермон»? И о каких суммах могла идти речь? Да и преступление ли это? Ведь мы все не святые.

- Томми, речь идет о профессиональной порядочности.

- Сколько зарабатывала у тебя Александра?

- В последнее время? Девяносто тысяч в год. Но я могла бы и повысить ей оклад. Ведь она была одной из лучших моих сотрудниц. Пожалуй, самой лучшей. Творческой натурой, всегда у нее бурлили идеи. Погляди-ка, вот, к примеру, что она предложила. - Ева перелистала журнал, нашла нужную страницу и ударила по ней ладонью. Большими буквами там было написано: АКВАРЕЛЬНЫЕ КРАСКИ.

Я разглядывал фоторяд. В аквариуме, в синеве и бирюзе, плавали в двусмысленных позах длинноволосые девицы. Высокохудожественно. Пожалуй, эту работу оценил бы даже Алеша. А внизу ссылка на «Клермон». Хотя там перечислялись и другие фирмы.

- Ты уже нашла замену для Александры? - спросил я.

Ева покачала головой.

- Не так-то просто вернуться в привычную рабочую колею. Сегодня я попросила Клаудию, чтобы она написала некролог.

- Ты сообщила полиции о своих подозрениях? Фрау Глазер будет интересно узнать про подкуп Александры фирмой «Клермон». Возможно, ты права и убийцу надо искать именно по этому следу.

- Что ты?! Бога ради!! Тема скользкая, репутация моего журнала может оказаться запятнанной. Даже если речь идет, слава богу, лишь об одной паршивой овце.

Я кашлянул и протянул ей пакет.

- Вот, я захватил кое-какие мелочи… - Надо сказать, что Беа упаковала лишь самые качественные и дорогие флаконы. - Средство по уходу за волосами из моей новой серии, а также новое ароматическое масло. Так что лишь пара мелочей.

- Томми, как мило! - Она охотно приняла мои дары. - Мы можем упомянуть о них в журнале - среди рекомендуемых подарков на Рождество. Как раз сейчас идет планирование рождественского номера.

- Спасибо.

- Томми?

- Что? - Я встал.

- Пожалуйста, никому не рассказывай про это дело с «Клермон». Пускай все останется между нами. Я надеюсь на тебя, Томми!

- Ясно, - ответил я.

- И вот что еще, Томми.

- Ну?

- Измени мне прическу. Конечно, не так радикально, как Александре, но изобрети какой-нибудь новый штришок.

- Я непременно что-нибудь придумаю. - Мысленно я уже прикидывал, как Керстин сделает Еве холодную завивку и как это будет выглядеть.

- Ева, я хочу взглянуть на кабинет, - сказал я.

Моя просьба, казалось, ее не удивила.

- Что ж, взгляни. Вчера полиция уже сняла с нее печать. Тебя проводит Барбара.

Мы попрощались, как мне показалось, довольно прохладно. Ева вышла со мной в приемную. Барбара Крамер-Пех тут же вскочила со стула.

- Барбара, покажешь Томми кабинет Александры?

- Да. Пойдемте, - пролепетала та.

Ее лицо показалось мне опухшим, старательно нанесенная косметика не могла скрыть неровностей кожи. И вообще, Барбара выглядела усталой.

- Сюда, пожалуйста.

Почему она разговаривает шепотом? На столике в темном коридоре горела свеча.

- Мы пришли.

Фото в рамке. Рядом огромный букет. На губах Александры озорная улыбка. Редакция воздвигла алтарь в память мертвой коллеги. С дощечки, прикрепленной возле двери, ее имя уже исчезло. Я прочел там: «Отдел косметики». Барбара нажала на ручку и распахнула дверь. Сама она явно не решалась переступить через порог.

Кабинет был маленький, не то что у Евы Шварц. На левой стене висел постер с американским певцом Принцем, на правой стене фотокалендарь - Робби Уильямс в июле, со спины, с голой задницей. Впечатление, что ты вошел в комнату подростка. Неужели Александра так и не повзрослела? В длинном шкафу все полки заставлены - книг почти нет, зато много тюбиков, баночек и флаконов - пробы всевозможных косметических фирм. У окна письменный стол, на нем поцарапанный плексиглас и больше ничего. Вероятно, полиция уже забрала все бумаги. Я чувствовал себя как жаждущий сенсации турист, который видит, что обманулся в своих ожиданиях. Кабинет выглядел печально и жалко.

- Вон там она лежала. - Барбара показала на маленькую ковровую дорожку, постеленную наискосок перед письменным столом. - Скоро тут положат новый ковер.

Такова жизнь. На что я надеялся?

Барбара упорно стояла в дверях, словно музейная смотрительница, мечтающая поскорей спровадить любопытного посетителя и запереть за ним дверь.

- Томми, я вам звонила, - внезапно сообщила она.

- Я знаю.

Она взглянула на меня, словно собиралась что-то добавить, но лишь опустила глаза. Я оперся на подоконник и ждал. - Это только… - Она помедлила, оглянулась через плечо, потом, наконец, переступила через порог и закрыла за собой дверь.

- Это только ради того, чтобы вы не думали плохо про Александру.

- Почему я должен так думать?

- Вы и Александра… вы симпатизировали друг другу. Александра всегда вас любила. То есть чисто по-дружески. - Барбара покраснела. - И вы должны запомнить Александру такой, какой ее знали.

- Вы о чем?

- Не надо верить всему, что вам наговорила про нее Ева. Александра не такая плохая! То есть … - Барбара запнулась. - Она часто говорила необдуманные вещи, вообще не отличалась дипломатичностью, и это ей часто вредило.

- Понимаю, - пробормотал я, хотя не понимал ровным счетом ничего. - Был конфликт?

- Не совсем прямой. Тут не бывает прямых стычек. Но я знаю, что Ева мечтала избавиться от Александры. Та наступала ей на пятки. Ева боялась конкуренции.

- Значит, Александра была для нее конкуренткой?

- Александра вела важнейший раздел. Кроме того, она провернула огромную работу - нашла для отдела рекламы хороших клиентов. Руководители издательства благоволили к ней, это ни для кого не было тайной. И это как раз когда у Евы оказались запороты два последних номера.

- Как это? Запороты?

- Плохо продавались. Не те заголовки, не те выносы - такое иногда случается. Читательницам не понравилась фотомодель на обложке. Ведь Ева решает все сама и иногда не попадает не то что в десятку, а вообще промахивается. Конечно, на деле все намного сложней, чем я говорю. Еве особо и не возразишь - босс есть босс. Но если она в ближайшее время не увеличит тираж, ее редакторское кресло обернется катапультой. Томас, только это строго между нами, хорошо? Я сообщила вам внутреннюю информацию, приоткрыла дверь в редакционную кухню.

- Так вы подозреваете, что это Ева убила Александру?

- Что вы?! - ужаснулась Барбара и даже всплеснула руками, словно хотела стереть все свои слова. - Я вообще не могу представить, что на это способен кто-нибудь из наших сотрудников!

- У Александры тут были друзья? Ну, кроме вас?

- Она всегда дружила с Клаудией Кох, вы ведь знаете ее. Они не только работали в одной редакции, но и жили в одном доме. Очень разные, но тем не менее были лучшими подругами. Что для Клаудии Кох серьезно, то для Александры всегда игра. Вообще-то, я даже удивлялась их дружбе, ведь они совсем не подходили друг для друга.

Неужели Барбара ревновала? К Еве Шварц, к Клаудии Кох, ко всем, кто дружил с Александрой?

- Чтобы у вас не сложилось ложного впечатления, - сказала Барбара, - я вот что добавлю. Не могу утверждать, что мы с Александрой дружили. Для этого мы слишком редко контактировали. Я всегда жалела об этом. А теперь уже слишком поздно.

- Сочувствую.

- Александра когда-нибудь упоминала про меня? - Барбара с надеждой устремила на меня взгляд.

- Да. Или нет. Честно говоря, не помню. - Теперь настала моя очередь краснеть. Ведь Александра никогда не говорила про Барбару.

- Возможно, это могло бы потом измениться. - На лице секретарши заиграла загадочная улыбка. - Моя дочка Антье и Кай, сын Александры, души друг в друге не чают. Когда дети впервые влюбляются, их матери тоже становятся ближе. Возможно, мы с Александрой стали бы на этой почве настоящими подругами. - Она вздохнула. - Как это было бы прекрасно!

- Вам ведь очень нравилась Александра, верно? Что и говорить, потрясающая была женщина. Такая привлекательная, жизнерадостная.

- Да-да, верно. Значит, мы с вами хорошо к ней относились. Я могу вам доверять, да?

Я кивнул.

- У меня тут возникла проблема. Возможно, вы в силах мне помочь. Вещь довольно глупая.

- Что такое?

- На имя Александры приходят счета и предупреждения, их очень много. Гуччи, Порше, Кефер, в том числе и ваши счета, Томас. С ее почтой теперь вожусь я. Оплачивать нужно много чего. А банковский счет Александры, вероятно, пуст. Кай ничего не должен знать об этом, ведь он еще ребенок. Он даже не подозревает о финансовом крахе матери.

- Вы в этом уверены?

- Он поссорился с матерью, к несчастью, как раз в день убийства. Бедняжка, теперь ему придется жить с таким камнем на душе. Что вы думаете? Он такого ей наговорил!

- Что это была за ссора?

- Кай занял у Клаудии пятьсот евро, и Александра об этом узнала. Сама она не хотела ему давать такую сумму, возможно, даже не могла в тот момент из-за безденежья. И вообще, скажите на милость! Зачем шестнадцатилетнему мальчишке пятьсот евро?!

На кокаин, подумал я.

- Александра задала ему трепку - мол, не надо клянчить у других, раз мать запретила.

- Александра сама рассказала вам об этом скандале?

- Нет. Но мать с сыном так орали друг на друга, что было слышно на всем этаже. При этом она все время повторяла: если ты не будешь меня слушаться, отправишься к отцу в Берлин. Обычно это действовало.

- Я понимаю.

- Главная редакторша, Ева, страшно злилась, когда мальчик торчал у Александры и Клаудии. Двери тут всегда открыты, сотрудникам редакции нечего скрывать друг от друга.

- Разумеется, нечего.

- Клаудия поступила неправильно, когда дала мальчику деньги. Александра пыталась быть последовательной в воспитании сына, а Клаудия снова нарушила ее усилия. Естественно, Александра ни в чем не упрекнула свою лучшую подругу! - Барбара Крамер-Пех вцепилась в мою руку. - Томми, все это материнские проблемы, вам их не понять.

- Барбара, правда, что голова убитой Александры покоилась на подушечке? Вы видели это?

- Я не смотрела. Не хотела смотреть. Не знаю, что с ней сделали. Пожалуйста, не спрашивайте меня больше ни о чем. Ой, мне пора на свое место. Надо отвечать на телефонные звонки.

- Возьмите мою визитную карточку - на всякий случай. Что касается моих счетов к Александре - можете их порвать.

Она тихонько прикрыла за собой дверь. Обессиленный, я рухнул на стул. Ну и гадюшник! Я не верил ни Еве Шварц, ни Барбаре Крамер-Пех. Могла ли одна из них убить Александру? И по какой причине? Убийца стоял (или стояла) в этой самой комнате. Осталась ли на ковровой дорожке кровь Александры? Я непроизвольно убрал ногу с пестрого узора. Крутанулся на стуле, совершив полный оборот вокруг своей оси, сцепил пальцы на затылке и уставился на косметическую продукцию на полках. Среди книг мне бросилось в глаза название на корешке: «666 секретов нашего тела». Я вытащил книгу. На пол спланировал бумажный листок. Я поднял его и поднес к глазам. Основное письмо написано кириллицей. Короткое резюме на английском языке адресовано «миссис Каспари». «М-р Иванов» заверял ее в том, что «сохранит в секрете упомянутые темы», и выражал надежду «на успешное сотрудничество». Я попытался разобраться в кириллице. Прочел по-русски лишь слово «мускус», ничего не понял, сложил бумажку и сунул в карман брюк. Словно преступник, выскользнул из кабинета Александры. Скорее на свежий воздух! На сегодня с меня достаточно! Коридор закончился, я свернул направо. Выхода там не оказалось. Я стоял перед неплотно прикрытой дверью чьего-то кабинета. Пожалуй, придется спросить, как мне выбраться из этого лабиринта. Только я хотел постучать, как услышал голос мальчишки.

- Пускай делает все, что хочет! В Берлин я все равно не поеду!

- Ты немного потерпи, - мягко возразил женский голос. Только теперь я заметил возле двери табличку: «Клаудия Кох. Редактура текстов. Партнерство. Психология. Секс».

Я постучал в дверь.

- Простите, я не хочу мешать, но…

Клаудия Кох и Кай разом повернулись в мою сторону.

- Господин Принц! - пораженно воскликнула Клаудия.

- Я заблудился, не могу найти выход из редакции.

- Я уже слышала, что вы здесь! - Клаудия встала и протянула мне руку. Ее курносый носик и щеки были усеяны светлыми веснушками, под глазами лежали темные круги. Что тут удивляться? Кто из нас крепко спал в последние ночи? - Как чудесно, что вы заглянули ко мне, - добавила она.

- Я привез Еве парочку образцов нашей новой линии.

- Я пойду, - заявил Кай. Банкетка тут стояла такая же, как в кабинете Александры. Клаудия и Кай обнялись. Кай, почти с меня ростом, пригнул голову и уткнулся лицом в ее шею, будто малый ребенок. Несколько секунд Клаудия прижимала его к себе. Потом Кай выпрямился. Уходя, протянул мне руку.

- Чао!

- Кай! Мне очень жалко…

У мальчика темные глаза Александры. Не расширены ли зрачки? Я подумал о наркотиках. Нет, просто его лицо чуточку опухло. От слез.

- …такое несчастье с твоей матерью. Может, тебе нужно поговорить? Если окажешься в моих краях, загляни в салон, я буду рад.

- Спасибо. - Он вышел.

Клаудия на мгновение плотно сжала губы и неожиданно заявила:

- Раз уж вы оказались здесь, пойдемте вместе пообедаем. - Ее слова прозвучали, на мой взгляд, слишком громко и с каким-то вызовом.

- С большой охотой. Я не прочь перекусить.

Клаудия наклонилась через стол, где аккуратными стопками лежали деловые бумаги, книги и буклеты, достала кошелек из стоявшей на полу сумочки и заботливо застегнула ее.

Мы пошли по коридору.

- У вас в редакции все идет нормально, своим чередом, не так ли? - спросил я. - Несмотря на убийство?

- Все идет нормально, - с иронией повторила Клаудия. И у меня впервые появилось ощущение, что я разговариваю с нормальным человеком.

- А что Кай?

Войдя в лифт, Клаудия нажала на кнопку «Е». Даже при неярком освещении ее глаза казались очень голубыми. Может, она носит голубые контактные линзы? Но мне не хотелось подозревать ее в таком мухляже.

- Каю сейчас тяжело. Но я забочусь о нем.

- Он по-прежнему регулярно приходит в редакцию?

Клаудия кивнула - то ли портье, то ли отвечая на мой вопрос. Жара, окутавшая нас на улице, показалась мне приятной. Лишь теперь я понял, что мне все время было зябко.

- Где будем есть? - поинтересовался я.

- У итальянцев на Розенкавалирплац. Согласны?

Мы шли бок о бок быстрым шагом. Светлые волосы Клаудии отзывались на каждое движение. С длинным, до щиколоток, платьем она носила туфли на плоской подошве.

- Не знаю, рассказывала ли вам Ева о своих подозрениях. - Клаудия взглянула на меня.

- Вы имеете в виду историю с рекламой «Клермон»?

- Разумеется, тут не обошлось без Кая. Совесть его нечиста, что и говорить, ведь он все время чего-то требовал от матери. Сейчас он сам уверен, что из-за него мать была вынуждена пойти на сделку с этой фирмой. Какая чепуха. Я пытаюсь его переубедить. Мальчик ведь такой неуравновешенный, еще решится на какой-нибудь крайний шаг…

- А вы сами? Можете ли вы себе представить, чтобы Александра занималась темными делами? - Очевидно, в редакции это была теперь самая животрепещущая тема.

- В сущности, у нас не было тайн друг от друга, - тихо ответила Клаудия.

- Значит, она ничего вам об этом не рассказывала?

Клаудия посмотрела на носки своих туфель.

- Вероятно, Кай узнал об этом через свою подружку, Антье. А та, должно быть, от своей матери, Барбары. Вот так. У нас в редакции ничего не скроешь.

У итальянцев она выбрала столик с краю и заказала салат, даже не заглянув в меню. Я присоединился к ее заказу.

- Сначала убийство, потом еще эти пересуды насчет Александры, зависть к ее успеху… Как все невероятно тяжело переносить, - сказал я. - Тем более мальчику. Ведь речь идет о его матери.

- Томас, вы очень чуткий. - Клаудия - единственная из редакции, кто не называет меня «Томми». - Знаете что? Пожалуй, вы в самом деле можете что-то сделать для Кая. Сейчас ему нужны люди, которым он может доверять, люди, с которыми дружила его мать. Возможно, с ними ему будет чуточку легче пережить первые, самые тяжелые дни.

- Но, Клаудия, что в моих силах? Разве что идеально его подстричь.

Клаудия улыбнулась и на секунду прикрыла глаза.

- Или просто существовать для него. Чтобы он знал это. Может, в один прекрасный день что-нибудь предпринять вместе с ним.

- У него ведь есть подружка.

- Александра не очень одобряла их дружбу. И я тоже. Девочка такая… как бы сказать… фанатичная. Совсем как ее мать. Вы знаете Барбару?

- Да, я только что с ней разговаривал.

Клаудия намазала маслом ломтик хлеба.

- Барбара одержима своим синдромом всеобщей помощницы. Антье, ее дочь, тоже стремится спасать мир. Она очень активно помогает зеленым, спасает деревья и так далее. Впрочем, возможно, она положительно влияет на Кая. Только, на мой взгляд, все равно неплохо, если у мальчика появится и собеседник-мужчина.

- У него есть родной отец.

- Верно, Томас. Но вы знаете сами, какие у них напряженные отношения. Кай всегда был маминым сынком. Холгера он просто не переносит.

На террасу поднялся тип с орлиным носом. Он показался мне знакомым. Черная кожа на его туфлях была отполирована до блеска. По подъему, подобно шраму, тянулся шов. Я и сам подумывал, не купить ли мне такие благородные шузы. Мужик снял темные очки и окинул взглядом ресторан, словно кого-то высматривал. Теперь я его узнал - тот незнакомец с вернисажа. Он поздоровался с Клаудией, которая лишь сухо кивнула в ответ, и прошествовал в другой конец террасы, не удостоив меня внимания. Надменный самец, подумал я, и спросил:

- Кто это?

- Клеменс Зандер, наш шеф рекламного отдела.

- Импозантный у вас коллега! - сказал я.

- Угу, и прекрасно это знает. Абсолютный фаворит в нашей женской редакции. - Клаудия сунула в рот кусочек хлеба - ровно свою часть того, что лежало на нашей общей тарелке. Она явно была честной подругой Александры. Я взглянул на часы.

- Ой!

- Что такое? Пропустили какую-нибудь встречу?

- Моя мать! Я должен встретить мать в аэропорту.

- Вы должны?

- Моя мать прилетает из Цюриха, и я обещал ее забрать и привезти в город. У моей сестры никогда не бывает на это времени.

- Ох уж эти семейные ритуалы. Знакомое дело. Столько времени отнимают!

Я отодвинул от себя салат.

- Клаудия, пожалуйста, дайте мне слово, что мы еще раз с вами пообедаем. Наверстаем мой сегодняшний просчет. Можно я вам позвоню?

- Почему бы и нет?

Мы попрощались. На улице я поднял руку и остановил такси. Садясь в него, я увидел, как Клеменс Зандер направился к Клаудии с бокалом в руке.

9

Конечно, я опоздал. Рейс из Цюриха уже совершил посадку, когда я вошел в зал прибытия на терминале 2 в аэропорту им. Франца Йозефа Штрауса. Прибывшие пассажиры в коротких шортах и легких рубашках тащили за собой чемоданы на колесах, словно упирающихся собак; под ногами путались маленькие дети. Все спешили покинуть аэропорт. Только одна дама в шляпе медленно везла по залу свою тележку и оценивающим взглядом изучала окружающих. Это была она - в легкой накидке поверх платья, а также в чулках и перчатках, несмотря на жару. Моя мать придает большое значение форме и терпеть не может неряшливость. А также непунктуальность.

- Мама! - позвал я. Она оглянулась. Я подошел к ней, обнял. Она позволила себя обнять, потом взяла меня ладонями за щеки, притянула к себе и прижалась к ним своими щеками, справа и слева.

- Замечательно, что ты все-таки приехал!

Сняв темные очки, она смерила меня придирчивым взглядом. Ее веки отяжелели, по лбу и щекам протянулись морщинки, словно тонкая гравировка, зато седине все-таки не удалось перекрыть черные волосы, увлажнившиеся от жары на висках и шее.

- Я оторвала тебя от работы? - спросила мать.

- Не совсем. Извини за небольшое опоздание.

Мать снова надела темные очки.

- Как прошел полет? - осведомился я. - Ты нормально долетела? - Я толкнул тележку к выходу. Мать подхватила меня под руку.

- Безоблачное небо, восхитительные виды, полет прошел чудесно; меня раздражала только еда, которую там разносили, - отвратительная! Да еще я не могла из-за тесноты вытянуть ноги. И зачем я полетела бизнес-классом? В последнее время все меняется к худшему. В чем дело? Мы куда-то отступаем, незаметно, понемногу пятимся назад.

- Что ты, мама, какое же это отступление, если авиакомпания вводит режим экономии? У нас дома тоже бывали такие времена.

- Но тогда нужно сделать дешевле первый класс. Иначе это обман, шулерство. Терпеть не могу, когда игра ведется с закрытыми картами.

Таксист положил в багажник чемодан матери. Портфель с тисненными на коже инициалами - «ЭП», Элеонора Принц - мать взяла с собой и поставила между нами на заднем сиденье. Портфель ей подарил я десять лет назад, когда мать взяла на себя руководство семейным бизнесом - фирмой «Принц» в Цюрихе с сетью пошивочных фабрик. Отец назначил ее своей преемницей, когда у него начала усыхать кора головного мозга и уже не оставалось сомнений, что болезнь Альцгеймера постепенно затемнит его рассудок. После смерти отца мать села за тяжелый письменный стол из красного дерева, под которым мы с Регулой прятались в детстве, словно в пещере, когда наступал день платежей и отец раздавал швеям конверты с жалованьем. Мама первым делом ввела безналичный расчет, перевела фирму в кантон Цуг с его более низкими налогами, расширила ассортимент, выпустила детскую коллекцию, а спустя год и спортивную, которую теперь шьют в Венгрии и Чехии.

Цифровой термометр на приборной доске такси показывал тридцать два градуса за бортом, но в такси было как в холодильнике. При этом таксист попросил поднять стекла. Я медлил. Мать послушно взялась за дело, я последовал ее примеру.

- Когда мы встречаемся со Стефаном? - осведомилась мать.

- Завтра, в четырнадцать тридцать.

- Я уже радуюсь, что снова увижу милого мальчика.

Мать любила Стефана, как второго сына, и после смерти нашего семейного адвоката передала ему дела своей фирмы. Если я находил его копушей, моя мать - образцом осмотрительности, то, что я считал отсутствием инициативы, она называла осторожностью. Стефан должен был нотариально заверить наши подписи под документом о покупке кондитерской фабрики, узаконив таким образом сделку.

- Но перед этим ты побываешь у меня в салоне, - заявил я. - Подстрижешься и покрасишься.

- Прекрасно.

Во время поездки мать глядела по сторонам на убегавшие назад поля. Зеркальные пеналы на горизонте почти все пустовали - после биржевого краха и разорения множества фирм они превратились в бутафорию. Александра давно попалась на крючок «Новой экономики», рассчитывая на быстрые деньги и растущий выигрыш. Я тогда еще только прикидывал, не вступить ли и мне в игру. Стефан тем временем уже начал продавать свои акции, избавляться от них. Когда все рухнуло, Александра лишь пожала плечиком, демонстрируя свое полное равнодушие, как те коровы, которые теперь паслись на лужайках перед зеркальными фасадами.

- Как дела у тебя в конторе? - спросила мать.

- В салоне? Хорошо. Вот только - у меня ряд неприятностей. Впрочем, неприятности - не совсем точное слово. Просто меня занимает одна вещь…

- От тебя ушел клиент? Такое бывает, поверь мне, но из-за этого мир не рушится и банкротство не наступает.

- Нет, тут другая ситуация. Убита клиентка.

- Ой! Да, в самом деле, другая ситуация.

- Такие вот дела.

- У тебя в конторе?

- У нее в кабинете. Острым предметом по голове.

- Ужас! Из каких же кругов у тебя клиентура?..

В зеркале заднего вида я поймал взгляд таксиста и наклонился над портфелем, ближе к матери. Тут же ощутил знакомый запах - «Шанель № 5». Не припомню, чтобы мать пользовалась другими духами.

- Александра была редакторшей из женского журнала. Работа вполне безобидная, да и люди там вполне нормальные. У меня много клиентов среди журналистов и телевизионщиков.

- Что ж, поздравляю.

- И вот меня преследует вопрос, кто же мог стать убийцей, ведь я довольно хорошо знаю людей, с которыми общалась Александра.

- Это напомнило мне историю с моими знакомыми, ты их наверняка помнишь - супруги Айзенблеттер. Представь себе, у них внезапно пропала дочь, просто не вернулась домой с танцев! Можешь себе представить, как мы переволновались? Чего только не передумали: убийство, похищение, выкуп - все на свете! Потом, через четыре дня звонок - из Милана. Девчонка жива-здорова, слава богу!

- Мама! Теперь ты все-таки послушай меня!

- Ты кого-нибудь подозреваешь? Замужем была эта женщина? Любовник был?

- Да, замужем она в самом деле была. Но собиралась разводиться. И у нее постоянно менялись любовники, последний был как раз из ее редакции. Выбор там невелик - коллектив почти весь женский.

- А мужчина, тот любовник, он женат?

- Да, я знаю это на сто процентов, Александра сама сообщила мне об этом.

Мать крепко ухватилась рукой за спинку переднего кресла и сказала таксисту:

- Пожалуйста, глядите на дорогу, движение очень оживленное. - Потом снова откинулась назад. - Кто такая Александра?

- Убитая. За несколько часов до смерти она была у меня. Я подстриг ее и покрасил.

- Возможно, убийцей окажется жена любовника. Женщина чувствует, когда ей изменяет муж, поверь мне.

Я поглядывал на мать со стороны. От тяжести камней в серьгах мочки ее ушей постепенно вытянулись. Неужели она намекала на собственный опыт? Что вообще я знал о браке моих родителей? Я всегда считал их идеальной парой, единомышленниками. Отец был на пятнадцать лет старше матери. Он создал фирму, пока мама растила нас, детей, заботилась о персонале, занималась благотворительностью. После смерти отца она основала приют для жертв болезни Альцгеймера. У отца никогда не было времени на нас, он не ходил с нами в походы или на ярмарку. Знал ли он нас вообще? Иногда мы с Регулой спрашивали друг друга, что он, собственно, был за человек? Про Александру я знал намного больше, чем про него. Так, она очень неровно относилась к людям - либо бесконечно восхищалась кем-то, либо категорически отвергала. Сплошь крайности. Середины она почти не признавала.

- Ты знаешь, что примечательно? - сказал я.

Мать повернула голову и внимательно посмотрела на меня.

- Когда Александру обнаружили, под ее голову была подложена подушечка. Убитая лежала, словно в гробу перед погребением. Совсем как папа, помнишь?

- Мальчик, такие вещи нельзя сравнивать.

- Наоборот, даже нужно. Убийца этим выдал, что он очень хорошо знал убитую. Более того - дружил с ней, возможно, даже любил. Понимаешь, убийство не планировалось заранее; вероятно, оно было совершено в состоянии аффекта. Убийца тут же раскаялся. Но уже было слишком поздно.

- Пожалуй, ты прав, - согласилась мать. - Но все же надо опираться на факты. Как там с ближайшими родственниками? Остались ли у убитой наследники? Дети?

- Сын - в трудном, переходном возрасте, принимает наркотики, выпрашивает деньги. Но я никогда не поверю, что такой, в сущности, хороший парнишка мог…

- А его отец?

- Холгер? Кусок дерьма, извини за грубость. Александра собиралась с ним судиться за право опеки над сыном. Кроме того, у них бывали стычки из-за недвижимости в Бонне и из-за квартиры тут, в Мюнхене.

- Так сын хотя бы что-нибудь получит?

- Судя по всему, ничего, кроме долгов. Но он еще несовершеннолетний, поэтому все свалится на отца.

- Долги можно опротестовать, имущество, надеюсь, отойдет супругу, а не банку. Каковы все-таки взаимоотношения между отцом и сыном?

- Теперь мальчишке волей-неволей придется жить с отцом и приспосабливаться к его характеру. Хотя Кай терпеть его не может. Впрочем, что тут удивляться? Всякий раз, когда мать хотела заставить сына слушаться, она грозила отправить его к отцу в Берлин. Хотя Кай периодически жил у него, по крайней мере, на каникулах.

- Тяжелая ситуация. - Мать покачала головой. - Может, поэтому мальчик и пристрастился к наркотикам? К счастью, в этом отношении у меня не было с вами проблем.

У Швабинга мы покинули автобан и свернули налево. Теперь наш путь лежал по Леопольдштрассе в центр, в «Байришер Хоф».

- Мы с Регулой тоже пробовали, ты только ничего не замечала.

- Неправда. Я бы точно заметила, можешь не сомневаться.

- Еще ты всегда была уверена, что я вырасту и стану покорителем женских сердец, ведь в детстве я всегда играл с девочками.

- Да, они всегда бегали за тобой.

- Тебе хотелось в это верить. Родители обычно верят в то, что отвечает их желаниям, придумывают, фантазируют, какими вырастут их дети. Чаще всего ни одна из этих фантазий не сбывается. Ты тоже думала, что меня будут интересовать дела фирмы и я когда-нибудь ее возглавлю, и все только потому, что я честолюбив и люблю хорошо одеваться.

- Ах, Томас, - мама сжала мне руку. - Конечно, мы с отцом были бы очень рады, если бы ты женился на хорошей девушке или если бы за дела фирмы взялась хотя бы Регула. Да по мне пускай даже ее муж, если бы он проявил необходимые способности. Но я умею мириться с фактами, увы.

- Да, верно, ты сдаешься только тогда, когда в самом деле не видишь никаких шансов.

С триумфальных ворот на нас глянула Бавария, управляющая четверкой львов..

- Уже Максимилианштрассе? - спросила мать.

- Нет, Людвигштрассе.

Мать не терпит дискуссий, касающихся прошлого. Она всегда стремится действовать, влиять на ход событий. Возможно, именно по этой причине мы с Регулой уехали из Швейцарии и оба поселились в Мюнхене. Здесь нас ожидал относительный покой. Кроме Мюнхена я мог бы жить только в Лондоне. После долгих скитаний я бросил якорь.

Между тем мимо нас проплывали роскошные здания Национальной библиотеки и Университета им. Людвига-Максимилиана, помпезные и, на вкус Алеши, «немного скучноватые». Между ними втиснулась церковь Св. Людвига. Алеша показал мне в ней фреску «Страшный Суд», одну из трех крупнейших в мире. Он долго стоял тогда перед этой поблекшей фреской, не отрывая взора. Возможно, когда-нибудь ему не захочется уезжать из Мюнхена.

Мы остановились перед отелем «Байришер Хоф». Портье открыл перед матерью дверцу такси, носильщик достал из багажника чемодан, администратор отвесил поклон. В этом был весь Мюнхен. Я приветствовал администратора как старого дядюшку, которого раз в год встречаешь на семейном празднике. Мне показалось, что венчик его волос еще больше истончился, а лысина увеличилась. В люксе под номером 43, где, как обычно, поселилась мать, в ведерке стояла бутылка шампанского, на тарелке лежали птифурчики, к которым мать так и не прикоснется.

Я без сил рухнул на софу.

- Жара меня убивает.

- Налей себе шипучки! - крикнула мать из гардеробной.

Она развешивала на плечики свои наряды: платье с цветочками для утра, строгий костюм для визита к нотариусу, блузу с лилиями на вечер. В чемодане еще лежал купальник с розами и розовая резиновая шапочка. Мать любит цветы. Я поднял бокал и пожелал ей всего наилучшего. Она чуточку пригубила шампанское и огляделась вокруг.

- Я с удовольствием сюда приезжаю, в мою маленькую двухкомнатную квартиру. Тут все под рукой, не нужно ни о чем заботиться. Ни о проржавевших водосточных трубах, ни о неплотно закрывающихся оконных створках, ни о чем. И никакой работы. Кстати, в бассейне ты можешь взять напрокат плавки.

- Мне надо возвращаться в салон.

- Тебе полезно подвигаться. Ты погляди на меня. Я в прекрасной форме. А ты что думаешь! Две недели назад я проплыла свою дистанцию за то же время, что и в прошлом году. Недурно?

Каждый год, всегда в июле, мать переплывает Цюрихское озеро вместе с другими жителями Цюриха. Я терпеть не могу это массовое мероприятие, когда тысячи людей, как лемминги, кидаются в воду, а матери оно нравится. В свои шестьдесят четыре она пышет здоровьем. Ей в подметки не годятся многие мои клиентки, которые покупают дорогие абонементы в фитнес-группы и строго соблюдают режим питания.

Я зашел в ванную. Мать уже разложила перед зеркалом свою косметику и прочее. В основном она пользуется средствами по уходу за волосами из моей серии. Между ночным кремом и туалетной водой стоял бальзам для волос. Пузатый флакон был не мой, мать сменила марку. Вообще, она редко меняет свои привычки. Я взглянул на этикетку. Ну конечно - «Клермон»!

- Ты больше не хочешь шампанского? - крикнула мать через закрытую дверь. Из телевизора лилась мелодия о любви и смерти - заставка ее любимого сериала.

10

В салоне были заняты все кресла. Деннис приветствовал свою постоянную клиентку, фрау Лахман, с волосами как у Лены Валайтис. Через два часа, когда волосы будут вымыты, подстрижены и отутюжены, они станут падать, как у Деми Мур. Два незнакомых белых пуделька с афроприческами вихрем носились, словно заведенные, вокруг кресел, раскидывая состриженные волосы. Бенни, мой ученик, вышедший в тот день из отпуска, мучился, подметая. Пахло мятой, цитрусовым маслом и авокадо. Внезапно я почувствовал облегчение и свободу. Салон действовал на меня как эликсир счастья. Я вставил в щель компакт-диск «Ленинград», перелистал квитанции, чтобы получить представление о дневной выручке, и запел припев моей любимой русской песни, что-то про бананы и марихуану. Был понедельник, 27 июля. Из недр салона через холл семенила Беа. В узкой юбке до щиколотки. Она не улыбалась. У нее был озабоченный вид.

- Звонила Глазерша. - Беа убавила громкость.

- Комиссарша из криминальной полиции? Что она хотела?

- Ты должен явиться к ним в управление. Срочно.

- Для чего?

- Понятия не имею. Я ей сказала, что ты поехал в аэропорт. - Беа хохотнула. - По-моему, она была раздосадована.

- Значит, я оказался под подозрением? И она решила, что я хочу смыться?

- Она требовала от меня номер твоего мобильного и не хотела верить, что его у тебя нет. Ты должен немедленно к ней поехать.

- Она думает, мне это так просто! Сейчас я все брошу и помчусь! - Я вытащил из кармана бумажник, в котором между двумя купюрами торчала визитная карточка Анетты Глазер. На пол полетела бумажка.

- Да я ей тоже сказала… - Беа подняла бумажку. - Фрау Глазер, сказала я, вы думаете, ему это так легко? Ведь у Томаса клиенты, записавшиеся еще неделю назад. Все достаточно сложно… - Она развернула бумажку, не задумываясь, как будто так и надо. - Тут по-русски написано? Ты теперь переписываешься с Алешей?

- Нет, что ты! Эту записку я нашел в кабинете Александры. Довольно бесполезная, какое-то деловое письмо. Но тут по-русски написано «мускус». Я посмотрю в словаре, что значит это слово.

- Как твой визит в «Вамп»? Ты узнал что-нибудь?

- Беа, мне есть что рассказать. Но сначала я должен позвонить Глазер.

- Она ждет тебя в семнадцать тридцать, - сказала Беа. - Ты еще успеешь принять фрау Кертинг.

- «Криминальная полиция - Эттштрассе», - прочел я на визитной карточке. - Вот неудача! Я как раз сейчас оттуда вернулся, это рядом с мамой, возле отеля «Байришер Хоф».

У стойки сидела женщина в темных очках и платке.

- Франциска! - я обнял ее.

Франциску Кертинг я знаю с ее первой главной роли. Тогда я делал ей прическу. Она сыграла лесбиянку со склонностью к клептомании и с тех пор превратилась в предмет обожания для всех немецких лесбиянок. Потом ей это надоело, она сбежала в Париж и вышла замуж. Все эти годы она хранила мне верность и через каждые шесть недель приезжала с Монпарнаса в Глоккенбахский квартал - стричься и краситься.

- Томас, у меня катастрофа! - сообщила она и сняла очки таким трагическим жестом, словно собиралась продемонстрировать синяк под глазом. У нее широко расставленные миндалевидные глаза. Потом она сняла платок, и я сразу понял, в чем дело: волосы стали отвратительно желтые, тусклые, без всякого блеска.

- Как это случилось? - спросил я.

- Гримерша с киностудии. Я готова была удавить мокрым полотенцем эту халду! Так ты меня выручишь, Томас?

На ощупь волосы были как солома. Передозировка окислителей?

- Не беспокойся, мы все исправим.

Я цыкнул на собак и провел Франциску Кертинг через холл к одной из раковин, где за нее взялся Бенни. Чуть дальше, на своем рабочем месте возле открытой в садик двери Беа работала кисточкой и тихо что-то говорила о Сатурне, Близнецах и Раке. Позже она мне сообщила, что спонтанно составила гороскоп для пудельков. Я тем временем искал карточку Франциски.

На каждого клиента у нас заведена карточка, где после каждого посещения записывается состав новой краски. Мой шурин Кристофер советовал мне занести все данные в компьютер, но мне больше нравится царапать по старинке ручкой. Перед Кертинг в картотеке стояла Каспари.

Первая запись - октябрь 1998 года, Александра темная блондинка, кроющие пряди на один тон светлей. В то время я переживал бешеную фазу в отношениях с Маттео. Потом постепенный переход к рыжеватым оттенкам. Тогда журнал возглавила Ева Шварц. Радикальный перелом в начале 2000 года: Александра одним махом превратилась в брюнетку с длинной черной челкой; тогда она уже была шефом отдела косметики, а ее брак с Холгером трещал по швам. Последний прием в ту роковую среду я не записал - сначала не успел, а потом уже не было смысла. Когда-нибудь я бы закрыл биографию красок Александры. Теперь же мне не хотелось трогать эту карточку.

Неудачный цвет Франциски Кертинг я решил сделать на два тона темней. Для всей длины волос отмерил сорок граммов светло-пепельной краски, уровень восемь. На этом я давно набил руку и могу отмерять не глядя. Еще взял шесть граммов пепельного пигмента «фиолетово-синий» - но только для корней. Если пигмент распределить по всей длине волос, они будут выглядеть безжизненно, особенно при фотовспышках. Дополнительно я решил нанести краску-кондиционер, чтобы подпустить немного блеска, который начисто исчез. Окраска волос - искусство; мы заменяем реальность вымыслом и с помощью выверенных ухищрений создаем клиентам имидж, представляющий их в более выгодном свете.

Бенни привел Франциску на темный паркет - краситься. Тут, в задней части салона, было тихо. Как всегда по понедельникам, в открытые окна из церкви лились звуки органа. Франциска Кертинг улыбнулась мне в зеркале. Я тоже ответил ей и прогнал из головы мысли об Александре.

- У тебя перерыв в съемках? - спросил я и начал расчесывать ей волосы.

- Нет, я со всем разделалась. Во всех отношениях, как видишь.

Изменились ли у нее корни волос? Я зачесал прядь вбок. За ушами открылись два маленьких шва, смещение пока еще минимальное. Теперь с каждой подтяжкой оно будет увеличиваться, и в конце концов лицо расползется в стороны, словно его прогладили утюгом. Но ведь Франциске еще нет и сорока! Бенни приготовил и положил на столик рядом со мной стопку алюминиевой фольги, аккуратно нарезанную на прямоугольники. Потом принес чай с травами и встал в сторонке - смотреть на мою работу. Бенни учился.

- До следующих съемок у меня еще три недели. Я опять снимаюсь у Герберта.

- Поздравляю! Рад за тебя! - Герберт, режиссер и мой старый приятель, не нуждается в моих услугах - голова у него голая как коленка. - О чем же будет новый фильм?

- Любовная драма с трагическим концом. Я играю нимфоманку, главу концерна. Ты ведь знаешь Герберта, он любит ковать железо.

- О да. - Я наносил краску тремя этапами и заворачивал пряди в алюминий. Франциска Кертинг принялась мне рассказывать о страданиях нимфоманки, но я почти ее не слушал. Я был раздражен вызовом в полицию. Как это понимать? Почему Анетта Глазер сама не приехала ко мне? Может, решила меня припугнуть? До сих пор я был в полиции лишь однажды. Мы со Стефаном, еще подростками, залезли в припаркованный автомобиль, курили там сигареты и фантазировали, что мы заведем мотор и поедем в Винтертур или куда-нибудь за границу. Нас застукала полиция, отец забрал меня из участка. Он ухмылялся и - как обычно - молчал. Тогда история была безобидной. А теперь? Следует ли мне чего-нибудь опасаться? Все-таки тут речь идет об убийстве. На тот час, в который совершено преступление, у меня нет алиби. И это бесспорный факт. Я был один в своей квартире и тосковал по Алеше, без свидетелей. Считаюсь ли я подозреваемым?

- …но в конце концов она излечивается от своей болезни, - сообщила Франциска Кертинг.

- Тебе, конечно, непросто будет вжиться в такой характер, - посочувствовал я.

- Я уже готовлюсь, и достаточно интенсивно. Для меня это интересная задача. А в творческом плане шаг вперед. Правда.

Франциска Кертинг говорила что-то еще, а я сказал себе, что вызов в убойный отдел, пожалуй, мне на руку. Возможно, я узнаю от комиссарши какую-нибудь новую информацию, например, об орудии убийства. Вероятно, уже проведено вскрытие, ведь как-никак с момента преступления прошло уже почти пять дней. Пять дней! Пять дней назад Александра еще сидела здесь и рассказывала про свои дела. Возможно, даже про своего убийцу. Я чуть не взвыл от отчаяния.

- Ансбах, городок такой, - это все, что она знает. Я могу многое привнести из своей личности.

- Ансбах? - переспросил я. - Вы там снимаете?

- И в Лос-Анджелесе.

- Любопытно.

- Вот самое подходящее слово. Безумная история.

Франциска Кертинг говорила, я размышлял. Возможно, в редакции дело и впрямь дошло до стычки: Кай хотел денег, Александре это надоело, она резко оборвала спор, это в ее манере, и пригрозила Каю, что отправит его к отцу в Берлин. Кай вспылил.

- …и связывается с дурными людьми, этакая одиссея в мир неудач…

Отвратительное чувство, когда другие решают за тебя, а ты сам ничего не можешь сделать.

- И - что ужасно - она вообще ничего не может сделать!

Я знаю это чувство еще со времен детства. Вспомнил его. Я влюбился в первый раз, в Стивена, мальчишку из Англии, приехавшего к нам по обмену с Регулой. Мне нравился его акцент и рыжеватый пушок на верхней губе и над брючным ремнем. Он показывал мне фотографии - сначала королевского семейства, принца Эдуарда, которого он особенно выделял, потом свои снимки. Мы говорили друг другу слова, сначала самые общие, пробираясь на ощупь в волнующие сферы. За лодочным домиком, в тени рододендронов, Стивен повел себя неожиданно - показал мне все части своего тела по отдельности и назвал их. Без всякого смущения, словно продолжал уроки английского. Я был в шоке, но Стивен рассмеялся, назвал меня «my dear», «мой дорогой», и мне подумалось, что он все делает правильно.

Матери наша близость не понравилась. Однажды, когда я вернулся из школы, стул Стивена за обеденным столом оказался пустым, а на столе лежала лишь сложенная салфетка. Стивен уехал. Мои родители просто сделали то, что считали правильным. Тогда я ревел и бесился, но ничего не мог поделать. Отец удалился к себе, а мать сказала: «Так будет лучше». Больше я никогда не видел Стивена. Может, сейчас он женился и стал отцом семейства?

- Томас! Я задала тебе вопрос! Ответь мне!

- Да? Что?

- Ты должен отгадать, что будет дальше!

- Что дальше? Ты еще спрашиваешь! - ответил я. - Вероятно, она вернется в Ландсхут и одумается. Вспомнит то, во что верила раньше.

- Ты прав! Она возвращается в Ансбах. Как тебе это кажется? Не слишком неожиданным?

- Но ведь она могла бы просто убрать с дороги этого типа, своего любовника, или как?

- Да, кстати, ты что-нибудь слышал про убийство женщины, которая перед смертью была у парикмахера?

Пудельки подбежали к нам, стуча коготками, и зашевелили носами. В их белых кудрях висели темные волосы новой клиентки и русые фрау Лахман.

Я принес зеркало. Франциска Кертинг оглядела себя со всех сторон, похвалила прическу. Потом подошла к полке, схватила шампунь и закрепитель и спросила:

- Можно купить еще и эти симпатичные стеклянные пирамидки?

- Мои трофеи не продаются, - объявил я.

Хорошо бы у Беаты нашлось время сделать мне массаж головы, перед тем как я отправлюсь с визитом в криминальную полицию.

11

- Триста восьмой кабинет, - сообщил мне полицейский в форме, сидевший у входа за пуленепробиваемым стеклом. Я читал на ходу номера, написанные на серых табличках возле кассетных дверей, покрашенных серой краской: 304, 305. Мой стук остался без ответа. Анетта Глазер, склонившись над письменным столом, перекладывала с места на место записную книжку, ручку, пудреницу и другие мелочи, вываленные из сумочки.

- А-а, господин Принц! Слава тебе господи! - Анетта Глазер едва подняла на меня глаза. - Присаживайтесь! Замечательно, что вы нашли время приехать, несмотря на своих клиентов. - Рукопожатие отпало.

Я уселся на стул для посетителей. Он был ниже, чем у Анетты Глазер. В ее кабинете царила приятная прохлада. Потолок был высокий, мебель соответствовала типу учреждения - два письменных стола, крутящиеся стулья и огромнейший шкаф с сейфом. Такой я и представлял себе полицию, серой, нет, скорее зеленой. И все это окружали мощные стены импозантного старинного здания. Под светильником медленной смертью умирала пальма. Обстановка настолько же унылая и скучная, как и в кабинетах журнала «Вамп», только немного иная.

Анетта Глазер пошарила в боковом кармане своего вязаного жакета, доходившего ей почти до колена, и вытащила губную помаду, вероятно, красную с коричневым оттенком. Потом села и проговорила, подмазывая губы:

- Мы все еще заняты делом Каспари.

- Вы хоть немного продвинулись?

- Вот поэтому я и хотела с вами поговорить. - Анетта Глазер впервые взглянула на меня по-настоящему, прямо. Помада оказалась гигиеническая, бесцветная.

- Если только я вам чем-нибудь смогу помочь… - ответил я.

- Кофе хотите?

- Нет, благодарю.

- Итак, господин Принц, что вы делали сегодня утром в журнале «Вамп»?

- Сегодня утром? У меня была назначена встреча с главным редактором. Откуда вам известно, что я там был?

На мгновение вокруг глаз Анетты Глазер разбежались морщинки.

- Через пять дней после убийства вашей постоянной клиентки вы посещаете главную редакторшу? Для этого должна иметься причина!

- Я собирался поговорить с Евой Шварц по поводу рождественского номера, - спокойно ответил я.

- Александра Каспари пять дней как убита, а вы беседуете с фрау Шварц о рождественском празднике?

- Не о празднике, а о рождественском номере.

- А дальше?

- Разумеется, мы говорили и про Александру. О том, что она была супержурналисткой, постоянно искрилась идеями. И о том, как же пойдут дальше дела журнала. Короче, обо всем, о чем обычно говорят люди, соединенные скорбью о человеке, которого они знали и ценили.

- А кроме этого?

Должен ли я был рассказать комиссарше про свои подозрения? Про то, что Александра, вероятно, слишком тесно сотрудничала с фирмой «Клермон»? Должен ли был ввести в игру имя Фабриса Дюра, менеджера «Клермон» по Германии? Ведь все это были лишь мои домыслы.

- Господин Принц! Ведь речь идет об убийстве! Я всюду встречаю замечательных, вежливых людей, хорошо причесанных, но ни один из них ничего мне не рассказывает. Меня уже тошнит от этого.

Мне тоже стало скверно. Эта особа отчитала меня будто мальчишку. Но нет, все равно мне следовало смотреть на эту беседу - или форменный допрос? - как на взаимовыгодную сделку и предложить ей кое-какую информацию. И я сказал:

- После смерти Александры я прикинул: кому она могла мешать? Кому было выгодно убрать ее с дороги? - Я выждал, скажет ли что-нибудь Анетта Глазер, но она молчала. - А вы сами-то как предполагаете? Кто убийца?

Комиссарша тяжело вздохнула.

- У нас тут не викторина, и я ничего не предполагаю. Я опираюсь на факты. Это не игра. О чем вы говорили с Евой Шварц?

- Она заметила, что во многих номерах «Вамп» чаще всего упоминается продукция фирмы «Клермон». Причем на тех полосах, которые вела Александра.

- И что? Вы хотите сказать, что фрау Каспари получала за это плату?

- Этого я не могу себе представить. Мы все не можем. Александра была не из таких журналистов.

Анетта Глазер что-то записала, а что, я не сумел прочесть.

- Вы знаете Александру лучше, чем пытаетесь мне представить.

- А вы постоянно обвиняете меня, что я не говорю вам правду или ограничиваюсь лишь полуправдой. Прошу, оставьте это. Я парикмахер, я уважаю тайны своих клиентов и не выбалтываю имена и адреса. Даже полиции. Я говорю, что знаю, но я не комиссар. Делайте свою работу, а я буду делать свою. - Во время этого заявления у меня скребли на душе кошки.

- Так мы никуда не продвинемся. - Анетта Глазер встала и подошла к окну. Ее письменный стол показался мне пустыней. С кухонной тарелки кто-то аккуратно счистил остатки шоколадной глазури.

Мне все-таки хотелось что-нибудь выведать у нее. Поэтому я спросил:

- Вам уже что-нибудь известно об орудии убийства?

Комиссарша не отвечала и смотрела в окно. Потом повернулась ко мне, и на фоне светлого прямоугольника я не различал ее лица, видел лишь темный силуэт, обрамленный решеткой.

- Мы еще не выяснили, каким орудием совершено преступление. - Она скрестила руки на груди. - Но речь идет о предмете с острым кончиком.

- Может, ножницы? Или нож для разрезания бумаги?

- Вы носите с собой ножницы, господин Принц?

Я рассмеялся.

- Нет, фрау Глазер, тут вы ошиблись. У меня никогда не бывает с собой ножниц. Даже дома их нет. Для меня они чисто рабочий инструмент.

- Преступник нанес удар только один раз. Фрау Каспари тут же потеряла сознание и прожила максимум пару минут.

- Ее можно было еще спасти? - взволнованно спросил я.

Комиссаршу не интересовали мои чувства.

- Насколько личным было ваше отношение к фрау Каспари? - спросила она.

- Сколько вы еще будете спрашивать меня об этом? Я уже сто раз отвечал на этот вопрос!

- Прямо перед смертью у фрау Каспари был половой акт.

- Теперь мне все понятно! Вы думаете, что я и Александра … - Тут я рассмеялся.

- Что тут смешного? Разве это так необычно?

- Извините, я забыл вам сообщить, что я гомосексуалист. Чистейшей воды.

- Этого я не знала. - Комиссарша вернулась к письменному столу и села. - Скажите…

- Да?

- Что, все парикмахеры такие?

Я был поражен.

- Я понимаю, вопрос глупый, так что оставим…

- Нет, - возразил я, - вопрос, пожалуй, оправданный, так многие думают. Но только это предрассудки.

- Нет, возьмите хотя бы ваших коллег здесь, в Мюнхене. Или того знаменитого парикмахера из Берлина. Да что там! Даже мой парикмахер в Штарнберге носит одну серьгу.

- Я назову вам многих известных парикмахеров с традиционной ориентацией. Например, Видал Сэссон. А также Кристиан из Нидерландов. Или вспомните о Джоне Фриде.

- Ага. Хорошо.

- Так что любовника Александры вам придется искать где-нибудь еще. У вас вообще нет никаких конкретных наметок?

- Расследование еще не завершено.

- Значит, вы предполагаете, что Александру убил ее любовник?

- Это лишь одна из возможных версий.

- А зачем любовнику становиться убийцей? Ведь Александра и не думала о повторном замужестве.

- Все это предположения. И вот что я хочу вам сказать, господин Принц: не играйте в детектива. Если вы сами станете вести расследование собственными силами, вам это может выйти боком.

- Между прочим, Холгер Каспари приехал в Мюнхен еще до убийства.

- Откуда вы знаете?

- Случайно. Я увидел за ветровым стеклом его машины квитанцию на парковку в Мюнхене. На ней стояло число - день накануне убийства.

- Господин Каспари сообщил нам, что прибыл из Берлина не на автомобиле. Машина все время стояла в Мюнхене. Мы проверили. Одна берлинская коллега господина Каспари подтвердила это. - Анетта Глазер улыбнулась. Кажется, она верила каждому слову Холгера Каспари.

После разговора в полиции я был измочален, словно после трудного экзамена. И еще больше укрепился в своем прежнем намерении - найти любовника Александры. На эту роль напрашивались уже двое: Фабрис Дюра и Клеменс Зандер. Или, может, существовал еще какой-нибудь выдающийся незнакомец? Я решил поговорить с Холгером и Каем Каспари. К сожалению, я не мог пригласить старшего из них на стрижку волос. Но у меня возникла идея, как мне это сделать. С помощью Стефана.

На безлюдном дворе я повернулся и еще раз посмотрел на огромное здание. Тут я прочел надпись, которую прежде не замечал. Над порталом было написано: «Благородный человек чтит порядок и законность». Что я должен был почувствовать? Польстила ли она мне?

12

Я сидел в «БМВ» рядом со Стефаном. На мне были спортивные бриджи. Было раннее утро. Электронные часы на приборной доске показывали начало восьмого. Наш автомобиль стоял на свободном парковочном месте на Георгенштрассе, наискосок от дома, где до недавнего времени жила Александра Каспари. На крышах машин и в водостоке валялись сорванные с ветвей листья. Гроза, бушевавшая ночью над Мюнхеном, впервые за несколько недель немного охладила воздух.

Кай бегает каждое утро в Английском саду. Александра всегда сообщала об этом с удивлением и восторгом. Мой план заключался в том, чтобы попасться там мальчишке как бы случайно. Еще я надеялся, что с ним будет и Холгер. Таким образом, я попытаюсь разговорить обоих и выведать хоть что-нибудь. При этом у Кая ни в коем случае не должны зашевелиться подозрения. Поэтому я уговорил Стефана стать моим «соучастником».

Мой друг развалился на водительском кресле и, выворачивая шею, периодически выглядывал из окна.

- По-моему, они еще спят. Или их давно уже нет дома, - пробормотал он, наконец.

- Машина Холгера на месте. Потерпи чуточку, они вот-вот выйдут.

Стефан зевнул.

- Твоя мать виделась вечером с Регулой? Вы ведь куда-то ходили всем семейством?

- Да, - неохотно ответил я. - Было довольно приятно.

На самом деле вечер получился слегка необычным. На террасе возле «Эдерера» воздух был словно в парилке. Регула молча жевала салат, я ковырял вилкой рыбу, одна лишь мать болтала без умолку - рассказывала о ракитнике, который разросся у нее в саду в Цюрихе. Я водил пальцами по бокалу, стирая поблескивавшие на нем капли, и думал об Александре. Она непременно спросила бы у моей сестры, каково это, если все считают твоего мужа эгоистом, а у матери поинтересовалась бы, был ли в ее жизни какой-нибудь другой мужчина после смерти нашего отца. Александре всегда хотелось все знать, она всегда любила подкалывать людей. Что сказал бы Алеша, окажись он в нашей компании? За соседним столом над чем-то весело смеялись две парочки, и их смех бешено метался между стен. Алеша никогда не орал, не хохотал во всю глотку, никогда не навязывал свое настроение окружающим. Я задумался. С кем он встречается сейчас, после окончания работы? Возможно, едет сейчас в метро, его толкают, он сторонится как может - ведь пассажиров много. Может, с кем-нибудь ужинает? И уж наверняка не сидит за таким красивым, изысканно сервированным столом.

Я отодвинул стул, что-то пробормотал и хотел пройти в туалет. Но тут увидел его. Он сидел один за столиком, влажные волосы гладко зачесаны назад, на загорелом лице ярко выделялись губы, розовые, как его рубашка. Дорогой коричневый костюм. Все в облике Фабриса Дюра было розово-коричневым. Подчиняясь внезапному импульсу, я достал свою визитную карточку и направился к нему.

- Я Томас Принц, - представился я. - Вы меня не знаете, но фрау Каспари всегда хотела нас познакомить.

Дюра удивленно вскинул брови.

- Вы знали Александру?

- У нас были дружеские отношения.

- Она умерла.

Я кивнул.

Дюра взял мою визитную карточку.

- Томас Принц. Кажется, Александра рассказывала мне о вас. Вы известный парикмахер, настоящий художник. Нам в самом деле давно надо было познакомиться.

Краешком глаза я видел, что Регула играет от скуки прядями волос, а мать вытянула шею - высматривает либо меня, либо официанта.

- Сейчас я тут со своей семьей. Но мы можем встретиться в ближайшее время и вместе пообедать.

Фабрис Дюра протянул мне свою карточку.

- Как замечательно встретить человека, который называет себя другом Александры. - Помолчав, он добавил со вздохом: - Потрясающая была женщина.

- Да, потрясающая. Я вам позвоню.

Позже, после сильного ливня, когда по улицам неслись потоки черной воды, а Ким смешивала мне в «Арозе» второй коктейль, я вдруг ощутил, что мои мускулы начинают медленно расслабляться.

Это было вчера вечером. Теперь же мы сидели почти час в машине и ждали мужчин из семейства Каспари. Я слегка нервничал. Ведь у Стефана никогда не бывает времени - у него все расписано по минутам.

- Возможно, мне надо было просто договориться с Каем о встрече, - пробормотал я. В самом деле. Мне пришло в голову, что у отца и сына сейчас много других хлопот, надо готовиться к похоронам, решать - гроб или урна, сладкий пирог или кулебяка.

В доме что-то стукнуло. Дверь отворилась.

- Внимание! - воскликнул я.

На тротуар, держась за руки, выскочили две маленькие девочки и куда-то поскакали, в такт воображаемой прекрасной мелодии.

Стефан нетерпеливо посмотрел на часы.

- Эй! - воскликнул я. - Вот и они, голубчики! Оба!

Холгер и Кай быстрым шагом направились к темно-зеленому «БМВ» с берлинскими номерами, припаркованному на другой стороне улицы. Вскоре Холгер аккуратно выехал с узкой парковочной площадки, но тут же нажал на педаль газа и помчался прочь.

- Быстрей, за ними! - воскликнул я.

Стефан тут же покорно поехал вдогонку. На Агнесштрассе между нами вклинился «фиат», однако перед светофором на Элизабетмаркт мы снова оказались позади Холгера. Бампер к бамперу мы ждали зеленого сигнала. Холгер поглядывал в зеркало заднего вида внимательными серыми глазами.

- Холгер может тебя узнать? - спросил Стефан.

- Нас никогда не знакомили, но я его все-таки знаю. Возможно, и он меня.

По Франц-Йозеф-штрассе мы добрались до Леопольдштрассе. Холгер включил левый поворот.

- Он едет к «Зеехаузу», - сказал Стефан. Когда огонек светофора перескочил на зеленый, он газанул. Мне оставалось лишь удивляться. Мой друг преследовал «БМВ» Каспари с уверенностью и непринужденностью каскадера, словно всю жизнь только этим и занимался.

Перед «Зеехаузом» мы оставили машину за пределами автостоянки. Между тем Холгер уже подпрыгивал на дорожке парка и делал круговые движения руками, разогреваясь. Кай подражал ему. Ростом он был почти с отца.

- Такой разогрев очень полезен для мышц, - заметил Стефан.

- Но вреден для моего мочевого пузыря. Я больше не в силах терпеть. - Я распахнул дверцу и через пару секунд уже продирался в гущу кустов.

- Томас! Эй, приятель! - услышал я возглас Стефана. - Что ты так долго? Мы потеряем их из виду!

Тем временем Холгер и Кай пробежали мимо «Зеехауза» и свернули на дорожку, ведущую вдоль озера Кляйнхесселоэр вглубь Английского сада. Мы стали их догонять.

- У тебя есть какой-нибудь план? - спросил Стефан. Он синхронно бежал рядом со мной.

- Сейчас мы пересечем эту лужайку, чтобы сократить дорогу, и побежим навстречу им.

Я перепрыгнул через низкую железную штангу, отгораживавшую дорожку. Стефан за мной. Трава уже успела высохнуть, но над землей висела легкая дымка. Какой-то любитель ранних прогулок стоял под ясенем подобно скульптуре, вероятно, в позе йоги. Больше на лугу никого не было. Где же Холгер и Кай?

- Вероятно, они куда-нибудь свернули. Проклятый туман! - воскликнул Стефан, на его майке уже расплывался темный клин пота. Но тут я заметил за кустами удаляющуюся серебристую щетку на голове Холгера.

- Бежим туда! В темпе!

- Нам их не догнать! Надо же, как быстро бегает мальчишка на своей деревянной ноге! И вообще, вся твоя затея чистый бред!

Стефан хрипло дышал. Воздух нагревался с каждой минутой. Из боковой дорожки выехал мужчина на электрическом кресле-коляске, больше мы никого не встретили. Неужели отец с сыном побежали другим путем? Но тут они внезапно появились в конце дорожки. Ну, кто говорил? Теперь мы шли на сближение. Я перешел на свободную рысь.

- Алло! - воскликнул я. - Кого я вижу!

Кай был в длинных спортивных штанах, вероятно, из-за протеза. Его лицо и волосы намокли от пота.

- Господин парикмахер!

Мы обменялись рукопожатиями. Холгер убежал чуть дальше и теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу. Стефан медленно приблизился к нам и остановился, положив руки на бедра.

- Вы тоже тут бегаете? - спросил Кай.

- Почти каждое утро.

- Кай, ты бежишь? - Холгер не был расположен к болтовне. Щетина на его лице не превышала двух миллиметров, а мускулистые ноги были вообще гладкие. Неужели теперь и гетеросексуалы сбривают на теле растительность?

- Папа, это Томми Принц, мамин парикмахер.

Холгер угрюмо кивнул. Не успел я начать разговор, как он уже двинулся дальше.

- Нам нужно бежать. - Кай тоже торопился за отцом.

- Эй, может, потом попьем кофе в «Зеехаузе»? - крикнул я вдогонку.

- О'кей, через полчаса! - ответил Кай и прибавил темп.

- Договорились!

Мы со Стефаном медленно поплелись назад. Стефан был настроен скептически; он не верил, что я сумею расколоть «крепкий орешек» - Холгера Каспари.

- Подожди, сам увидишь! - сказал я ему, хотя и сам не знал, как все обернется. Я пытался представить такую ситуацию: Холгер убийца, и тогда Кай потеряет не только мать, но и отца. Впрочем, такая картина у меня не складывалась.

Мы сели на скамью в Биргартене. Под деревьями появились Кай и Холгер - последние сто метров они одолели в ускоренном темпе. Холгер впереди, Кай замыкал, и оба почти одновременно рухнули возле нас на скамью. Они жадно хватали ртом воздух и смеялись, не обращая на нас внимания. Я почувствовал себя абсолютно посторонним и вежливо сказал:

- Много вы пробежали!

Холгер уже собирался встать, но Кай засучил штанину.

- Зудит, - сказал он и отстегнул протез. Стефан отвел глаза в сторону. Холгер направился к машине. Случай был удобный.

- Как у тебя дела? - спросил я.

Кай растирал свою культяшку.

- Придешь ко мне стричься?

- А уже пора, да? - Он смущенно провел ладонью по влажным волосам; они упали ему на лицо, придав разбойничий вид. От его прежней стрижки не осталось и следа.

- Можно и немного подкрасить, - предложил я.

- Мне все равно, как выглядят мои волосы. Абсолютно.

- Когда похороны?

- В пятницу. Вот будет ужас.

Я кивнул.

- Я уже виделся с бабушкой. Еще с тетей Изабель. Они лишь качают головой, глядя на все, что у нас происходит. Вся эта мамина родня из Рурского горшка была ей абсолютно чужой.

Кай закинул ногу на ногу, а точней, половинку ноги на ногу.

- Вчера я был в полиции, - сообщил я. - Комиссарша задавала мне всевозможные вопросы.

- Знакомое дело. Я уже вот как сыт этими вопросами, - он провел ребром ладони по горлу.

- В конце концов, она отыщет убийцу.

Кай уставился себе под ноги.

- Как ты думаешь, ты можешь чем-нибудь помочь полиции?

Кай шумно выдохнул.

- Старушка Глазер мало что понимает. Она не рубит в своем деле. Переворошила мне всю хибару, словно от этого был какой-нибудь прок.

Холгер вернулся с термосом, бутылкой воды и двумя железными кружками. Бутылка пошла по кругу. Он налил кофе в кружку и предложил мне, а сам пил из крышки термоса и глядел на деревья, словно пересчитывал на них листья. Кай тоже замолчал. Мне редко встречались такие люди, как Холгер Каспари. Я умею разговорить кого угодно - дворников, профессоров, теток, недотрог, русских бабушек, даже если не знаю их языка. Это входит в мою профессию. А вот Холгер Каспари блокировал меня, словно источал яд, парализующий мой язык. И что только нашла в нем когда-то Александра?

Но разговор все равно нужно было как-то начинать. Я спросил:

- Когда вы приехали в Мюнхен?

- Несколько дней назад, - ответил Холгер, наблюдая, как Кай растирает ногу от бедра вниз. - Как твоя нога, Кай? О'кей?

- Примите мои соболезнования, господин Каспари, - сказал я. - Как все ужасно. Я достаточно хорошо знал Александру. Мы все в шоке, что и говорить!

Холгер опять уставился на листву деревьев: то ли скучал, то ли ему было больно говорить на эту тему? Ладно, не важно, я должен двигаться дальше. Ради чего мы со Стефаном прели больше часа в машине?

- В издательстве много говорят про смерть Александры. Высказываются самые разные версии, - сообщил я.

- В самом деле? Например, что?

- Чаще всего речь идет о ее новом друге.

Кай перестал массировать ногу и уставился на какой-то камешек. Глаз он не поднимал.

- Его никто не знает, - продолжал я. - Александра рассказала мне о нем, но только намеками.

- Меня это не интересует, - отрезал Холгер.

- Кай, а ты что-нибудь знал про нового друга твоей матери? - спросил я. Стефан толкнул меня в ребра.

- Я не хочу, чтобы Кая втягивали в эти дела. - Холгер уже злился. - Вся история и без того слишком тяжела для мальчика.

Я не сдавался.

- К счастью, еще есть Клаудия. Александру наверняка порадовало бы, что ее подруга так заботится о мальчике. Если бы она могла узнать об этом. - Стефан снова двинул меня по ребрам.

- После похорон я уеду в Берлин вместе с Каем. Мальчик там отдохнет от этой истории. Нам нужно прийти в себя от шока, опомниться. Впрочем, вас это уже не касается. - Холгер решительным жестом завинтил термос. - Ты идешь, Кай?

Мальчик взял протез и стал пристегивать его к ноге.

Времени у меня не оставалось. Теперь или никогда. Я был вынужден говорить открытым текстом. Возьму пример с Александры и, чтобы хоть как-то его подцепить, отброшу стыд.

- Между прочим, - начал я и бессовестно соврал, - в свой последний вечер, то есть незадолго до убийства, Александра мне сообщила, что вы приехали в Мюнхен. По-моему, полиция располагает другой информацией - что вы в то время находились еще в Берлине.

- На что вы намекаете? - Внезапно Холгер зашипел, так что изо рта полетели брызги слюны.

- На то, что вы не сказали полиции всю правду.

- Что вы себе позволяете!

Кай смотрел то на отца, то на меня. Мне было не по себе.

- Я не хочу делать никаких выводов, - сказал я. - Этот факт лишь озадачил меня.

- Вам хотя бы ясно, что вы мне тут приписываете? Вы… вы… парикмахер!

- Простите, пожалуйста, - вмешался Стефан. - Речь идет лишь о снятии противоречия. Вы утверждали, что в то время, когда произошло убийство, вас в Мюнхене не было. Ваша погибшая жена сказала другое.

- А вы кто такой? - Лицо Холгера побагровело и теперь напоминало солнце на закате.

- Стефан Хаммершмид, адвокат.

- Адвокат. Еще интересней! Я не собираюсь тут перед вами оправдываться. Если хотите что-либо против меня предпринять, ступайте в полицию! Кай, ты готов наконец-то? - Холгер почти кричал.

- Пожалуйста, не волнуйтесь. Я сожалею…

- Ни хрена вы не сожалеете!

Кай прижал кулаки к глазам.

- Что все это значит? - завыл он. - Что вы делаете?

- Вот видите, что вы устроили? - Холгер схватил сына за плечо, но тот завыл еще громче.

- Оставь меня, оставьте все меня в покое! Говнюк! Отцепись от меня! Говнюк! Говнюк!

Холгер навис надо мной. На его гладком лбу, словно маленькая петля, билась вена, дыхание отдавало кисловатым кофе.

- Принц, вы еще пожалеете об этом. Клянусь!

После этих слов он быстрым шагом двинулся к автостоянке вслед за сыном. Кай подволакивал левую ногу, словно она больше не принадлежала его телу.

13

Мать шла по салону, как государственный деятель, приехавший с визитом в другую страну. Я скромно сопровождал ее. Она по очереди поздоровалась с Беатой, Деннисом, Керстин, Бенни и другими стилистами, спросила про Китти, которая еще не вернулась из отпуска, и с любопытством осматривала комнаты. Она еще не была здесь после ремонта. Ей понравились светлые тона в передней части салона, где стригут. Зато пестрые абстрактные картины на штукатурке она назвала жуткими. Поинтересовалась, из какого материала сделан темный паркет, похвалила непринужденную рабочую обстановку и дала совет - поставить на стойку разноцветные вазочки для конфет - мол, надо порадовать глаз броскими цветовыми пятнами.

Словом, она была в своем репертуаре. Наконец, мать села в кресло, ее закутали пелериной. Она болтала ногами и разговаривала со мной. Ее мысли были заняты изготовлением карамели для чая и кофе, а мне хотелось доказать, что я хороший парикмахер. Я обслужил ее по полной программе: краска, стрижка, чай с травами. Впрочем, мать потребовала кофе, «такой, Macchiato», и «Файнэншл таймс», «пожалуйста, на английском». Суперглянцевые журналы она отвергла. Через два часа она покрутится перед зеркалом и заявит, что стрижка опять получилась коротковата, а вот цвет красивый.

После этого я обессилел и улегся на скамье во дворике. В моем желудке комом лежали булочки с печеночным паштетом, которые я купил на рынке Виктуалинмаркт, возвращаясь из Английского сада, и заглотнул на ходу. Из салона доносились смех, щелканье ножниц, завывание фенов. Белые лоскуты завивались на небе в мелкие локоны, но солнце все равно их скоро разгладит. Я закрыл глаза. Вот бы теперь вздремнуть, лежа под деревом, и чтобы тебя кто-нибудь щекотал травинкой. Я услышал шаги. На стол поставили чашку, на деревянную дощечку упала коробка, кто-то сел. Щелкнула зажигалка. Я люблю запах загорающегося табака, он напоминает мне о прошлом, о детстве, о супругах Берг, наших служащих, которые курили на кухне. Иногда мне позволялось заплетать фрау Берг косички, крысиные хвостики, с которыми она ходила по кухне, будто хиппи.

- Ну-ка, рассказывай. - Голос принадлежал Беате.

- Прямо и не знаю, с чего начать. Ведь произошло так много всего.

- Давай по порядку. Глаза можешь не открывать, если тебе так лучше.

Я сосредоточился. Сначала редакция. Я увидел Еву Шварц в ее красивом белом кабинете, в пестром платье, делавшем ее похожей на попугая, в окружении сексуальных «Вамп»-девиц на множестве обложек, но напуганную грязной сделкой, которую тайком от нее совершила Александра, продавшись концерну «Клермон» и пустив эти деньги на покупку «порше», протезов для Кая, на финансирование вечеринок и других безумных трат. Подумаешь, тоже мне неприятность! Ведь эта сделка могла никогда и не выйти наружу. К тому же «Клермон» был и, вероятно, останется богатым рекламодателем. В то же время Александра, талантливая, увлеченная своей работой редакторша, с ее творческим подходом, была опасной конкуренткой для Евы Шварц и, возможно, метила на ее место. Все это я рассказал Беате.

Она вдохнула полной грудью воздух, потом выдохнула.

- Значит, у Евы Шварц все наладилось, - заметила она. - От Александры она избавилась, конкуренток теперь у нее нет, и дело о взяточничестве не выйдет за стены редакции - да и кого оно может теперь интересовать? Это уже вчерашний снег. Она и дальше будет работать с Дюра, не обмолвившись ни словом о той истории. Возможно, он и в самом деле был тем самым любовником.

Фабрис Дюра из концерна «Клермон»? Или все же скорее Клеменс Зандер из рекламного отдела? Ведь Александра говорила про «коллегу». Не исключаю, что Дюра в конце концов окажется еще и педиком. Хотя на вернисаже он флиртовал с Евой Шварц. Как сказала бы комиссарша, он педик, раз носит розовые рубашки. Может, мне надо это просто-напросто проверить?

Беа сортировала вслух свои собственные соображения.

- Ева Шварц рафинированная особа. Не нужно забывать, ведь Скорпионом правит Плутон, а вместе с ним Марс, обе планеты страстные. Если влияние плохое, Скорпион реагирует насилием. Ты вот, Том, совсем другой. Если Марс стоит у тебя в неблагоприятной позиции, ты делаешься несговорчивым и эгоистичным, но от тебя все равно не исходит насилие.

Я нашел, что Беа отклонилась от темы.

Я рассказал про Барбару Крамер-Пех, секретаршу, которая обожала Александру и, возможно, даже была в нее влюблена. Но Александра никогда ее не замечала. Ревность - может она стать мотивом преступления?

- Гороскоп?

Я понятия не имел.

- Я допускаю, что она Рак, - заявила Беа. - Ведь у Барбары Крамер-Пех заметна потребность прислониться к кому-то сильному, хотя она и сама не прочь заботиться о других, опекать, верно? И все же, если ее оттолкнешь, она может испортить тебе жизнь своей местью. Не нужно недооценивать Рака и в другом плане - он неплохой дипломат и хитрец. Точно, она явно Рак. Лицо у нее полное? Взгляд меланхоличный, подбородок круглый, неразвитая мускулатура? Да, она Рак. Мой муж номер два тоже был такой.

Беа дала превосходное описание Барбары Крамер-Пех.

- Что там у Глазерши? - спросила Беа. - Знает она, наконец, про орудие убийства?

- Нет. - Мне припомнился камень со стола Евы Шварц: розовый кварц с острыми выступами и гранями. Могла ли она бесстыдно выставить орудие убийства на столике в своем кабинете? Я сел на лежаке, слишком быстро, и у меня закружилась голова - нарушилось кровообращение.

- Я понимаю, ты не захочешь меня слушать, но у меня Клаудия Кох не вызывает доверия, - заявила Беа. - Она разыгрывает из себя невинную овечку, но я все равно ее не исключаю.

Беа всегда городит огород на пустом месте. Я начал нервничать.

- Послушай-ка, - возразил я. - Хватит молоть чепуху! Клаудия была лучшей подругой Александры, ей сейчас очень больно, она вся почернела от горя.

- Между прочим, у меня сейчас свободное время, - сообщила Беа, меняя тему.

- Я уже видел это по тетради. Что собираешься делать?

- У меня назначена встреча с моим новым знакомым по Интернету, его звать Роберт. Челюстной ортопед, сорок пять лет, немного старше меня.

- Звучит солидно.

- У него борода.

- Можно сбрить.

- Я хочу тебя попросить об одном одолжении. Позвони мне в половине пятого. Если я отвечу: «Поезжай на Аммерзее без меня», тогда все в порядке. Но если скажу: «О'кей, я тоже поеду в Шварцвальд», ты должен немедленно меня забрать. Мы идем в «Дукатц». Ну, выполнишь мою просьбу?

- Ясное дело. Я позвоню тебе, как только мы закончим дела у Стефана.

Я набрал домашний телефон Клаудии. Первые три цифры совпадают с номером Александры. Ведь дом тот же самый.

- Кох слушает, - сухо прозвучало в трубке.

- Тебе нездоровится или что?

Клаудия рассмеялась.

- Нет, ничего особенного.

- Я могу тебе чем-нибудь помочь? - спросил я и вышел с трубкой за дверь. На Ханс-Сакс-штрассе было тише и спокойней, чем в салоне.

- Почему ты позвонил? У тебя есть ко мне какое-то дело? - поинтересовалась Клаудия.

- Я хочу тебя кое о чем попросить, точней, речь идет о Кае. По-моему, я немного огорчил мальчишку. - Тут я рассказал ей, что произошло в Английском саду.

- Что же ты теперь от меня хочешь?

- Сорри, Клаудия. - Почему она так резко разговаривает со мной?

- Томас, я не сержусь. Я только… ну, просто… понимаешь, я не могу…

Неужели у нее нет никого, кто мог бы ее утешить?

- Может, мне приехать? - спросил я.

- Это очень любезно с твоей стороны, Томас. - Клаудия попробовала засмеяться, но это ей не удалось. - Но только я хочу побыть одна. На меня все так внезапно обрушилось, а я не такая сильная, какой, возможно, всем кажусь. И теперь все эти вещи, которые всплывают на свет… Я-то думала, что хорошо знаю Александру. Думала, что знаю ее вдоль и поперек.

- Что ты имеешь в виду?

Я услышал, как она высморкалась.

- Уже пятнадцать, - да что я говорю? - почти двадцать лет она была моей подругой. - Клаудия, кажется, отпила глоток воды. - Мы вместе поступили в университет. Она носила брюки, как Марлен Дитрих, тогда так еще никто не ходил, и я сказала ей, что это клево. Вот так мы и познакомились, можешь себе представить? А теперь это. Она влезала в долги, жила как Екатерина Великая, сорила деньгами. - Клаудия всхлипнула, похоже, прижала платок к губам. - Извини, что ты теперь обо мне подумаешь?

- Я думаю, ты просто образец стойкости.

- Теперь я спрашиваю себя, можно ли было вообще ей доверять? И доверяла ли мне Александра? И была ли вообще между нами дружба, собственно говоря?

- Тебе известно, кто был ее последним любовником?

Молчание в трубке. Потом неуверенно:

- Значит, ты тоже не знаешь? Я этого не понимаю. Ведь Александра никогда не делала тайны из своих романов с мужчинами. На этот раз все по-другому. Может, это было что-то серьезное?

- Абсолютно точно, что нет. Об этом она мне все-таки сообщила.

Клаудия опять всхлипнула. Вероятно, ее нервы и вправду на пределе.

- Она мне наверняка бы все рассказала в ближайшее время. А теперь уже поздно. Как мне хочется ее обнять, понимаешь, как раньше, когда мы еще были совсем близкими подругами!

Я перестал ее понимать.

- Когда она позвала меня в «Вамп», после моей жизни в Мериленде и социальных исследований, я была абсолютно раздавлена морально. Все, что я делала до этого, пошло коту под хвост, и я вообще не имела представления, как мне жить дальше. Тут Александра устроила меня на эту работу. Сначала, естественно, с испытательным сроком. Но у меня все сразу пошло как надо. Действительно, потрясающая помощь с ее стороны!

Я прислонился к стенке у двери салона и стирал рукавом рубашки высохшие дождевые капли-следы ночной непогоды - с серебряной таблички «Томас Принц. Уход за волосами». Я вспоминал. Александра прервала тогда учебу из-за своей беременности. Она тоже изучала социологию. Клаудия целеустремленно продолжала учиться, университет закончила с отличием, но без всяких перспектив устроиться на хорошую работу. Между тем у Александры уже был в журнале собственный кабинет. Вот тогда она и помогла своей подруге поступить в редакцию. Клаудия была посторонней в издательском деле, так что ей невероятно повезло. Александра же смотрела на свой поступок как на нечто само собой разумеющееся, она считала себя обязанной поддержать подругу и не делала из этого никакого подвига.

- Не упрекай себя ни в чем, Клаудия, - успокоил я ее. - Ты была ей хорошей подругой, я точно знаю. А когда кто-то вот так внезапно уходит из жизни, всегда остаются вещи, которые хочется исправить или выяснить. Это нормально. - Мои слова прозвучали как вполне доброкачественный бальзам на раны.

Из салона вышел клиент. Без слов мы кивнули друг другу. Он отправился вниз по Ханс-Сакс-штрассе, любуясь на свое отражение в стеклах витрин.

- Томас, ты единственный, с кем я могу так говорить.

- Давай как-нибудь встретимся и вместе поужинаем. Как насчет завтрашнего вечера?

- Томас, нет, в самом деле, я не могу.

- Ты не должна прятаться в своей норе!

- Да… нет… не сейчас, пожалуйста, пойми это!

- Тогда приходи, по крайней мере, в мой салон. Я тебя подстригу. Ты сама убедишься, насколько тебе станет легче. - Я услышал, как на другом конце провода Клаудия тихонько рассмеялась. - Я назначаю тебе время, - сказал я. - Завтра вечером. В салоне никого не будет, и я сделаю тебе стрижку, какую ты захочешь.

- Ах, Томми!

Вверх по Ханс-Сакс-штрассе шагал молодой парень. Через плечо он нес «морскую» сумку с двумя ручками. Нет, это невероятно! Мне уже мерещатся призраки!

- Договорились, Клаудия? - спросил я, наблюдая за приближающейся фигурой. Когда он поравнялся с отелем «Олимпик», у меня уже не осталось сомнений - это он. Алеша. Как он добрался сюда? От радости у меня в горле заклокотал смех.

- Посмотрим. Возможно, до завтра.

- Чао, Клаудия, чао, чао. - Я нажал на кнопку. Алеша помахал мне рукой, сумка соскользнула с его плеча. Я бросился ему навстречу, остановился и пробормотал: - Алеша! Ты! - Я убрал волосы с его лица. Алешина кожа была темней обычного, а веснушки - по-прежнему все на месте.

Он засмеялся и спросил:

- Ты удивлен, а?

14

Подписи были поставлены, заверены, и теперь мы смотрели, как секретарша Стефана торжественно высыпает леденцы в вазочку. Они падали звонко, как монеты. Все ждали шампанского и речи, которую я должен был произнести, как сын своих родителей. С бокалом в руке я встал перед папкой с нашими документами и заговорил. Я разглагольствовал не хуже какого-нибудь министра о «новом проекте» дома Принц и о его «грандиозных перспективах», пошло острил по поводу запрета на сладости в дни нашего детства и теперешней обязанности сосать леденцы и завершил все тостом. На этом официальная часть закончилась.

- Спасибо, Томас, - сказала мать и дотронулась до моей щеки.

Теперь меня должна была заменить Регула.

- Не сердись на меня, - сказал я ей. - На обед я не останусь. Алеша приехал.

- Ну и приведи его с собой.

- У меня в салоне мама приняла его за Маттео и поставила меня в неловкое положение. Я с Маттео давно уже не общаюсь.

- Как типично для мамы. Ладно уж, отваливай!

Стефан отозвал меня в сторону.

- Том, я должен с тобой поговорить.

- Я очень тороплюсь.

- Больше не разговаривай ни с кем так, как сегодня утром с Каспари. К этому мужику надо относиться серьезно. Тем более к его угрозам. Он слов на ветер не бросает.

- К угрозам? - Я потрепал Стефана по его мощному загривку. - Не беспокойся, я могу постоять за себя.

Тут меня снова перехватила мать.

- Приезжай поскорей ко мне. В сентябре я буду в Ницце. Привози с собой своего симпатичного француза.

Наконец-то я был на улице. Алеша ждал меня в кафе у Хофгартена. Ему захотелось пройтись через город, схватить за золотые лапы льва перед Резиденцией, поглядеть на красные герани у Ратуши и голубой трамвай, включиться в безмятежный мюнхенский темп жизни. Алеша живет в Москве и Рейкьявике, а теперь еще и в Мюнхене. Я был счастлив, я был самым счастливым парикмахером на свете. Я почти бежал.

Алеша сидел на солнышке, вытянув ноги, и беседовал о чем-то с парой за соседним столиком. Слушая ответы, он, как всегда, наклонял голову набок. Потом я увидел то, что увидел. Кто-то подстриг ему волосы.

- Кто это был? - спросил я.

- Что? Ты о чем? - Алеша удивленно посмотрел на меня снизу вверх.

- Волосы.

- Волосы? Деннис, твой топ-стилист.

- С какой стати Деннис тебя стрижет?

Парочка ухмыльнулась. Алеша встал, что-то произнес по-русски, положил на столик деньги и потащил меня за собой.

- Что в этом плохого?

- Почему тебя стрижет кто-то чужой? Зачем?

Алеша остановился.

- Ну ты и деспот!

- С боков он сильно срезал, и по-новому, мне придется привыкать к новой линии. Впрочем, - я привлек Алешу к себе, - получилось хорошо. Он действительно хорошо тебя подстриг.

- Томас! - Как обычно, Алеша сделал ударение на втором слоге, на «а». - Да он ничего и не срезал, только самые кончики. Почти незаметно.

По песчаной дорожке мы вошли в Хофгартен. Иногда Алеша забегал вперед, то купаясь в солнечных лучах, то ныряя в длинную тень деревьев. Я медленно шел за ним, замечая, как во мне нарастает ощущение близости. Мы были в разлуке почти три месяца. У фонтана я догнал его. Погрузил руки в воду. Вдруг Алеша ударил ладонью по поверхности и сильно обрызгал меня, как делают иногда дети. Он хотел убежать, но я схватил его за плечи и крепко сжал. Алеша совсем размяк, когда я плеснул водой ему на лицо и волосы, а потом слизнул влагу с его губ. Две дамы, сидевшие в тени, тут же встали и удалились.

В конце парка мы пролезли сквозь дыру в колючем кустарнике и вышли на узенькую тропинку, которая существует там все годы, что я живу в Мюнхене. Алеша рассказал, что ему понадобилось продать одну статуэтку - для этого он и приехал в Мюнхен. Выгодная сделка, о которой он договорился со своей галеристкой Екатериной Никольской еще до того, как мы с ним познакомились. Мы сели на лужайку, спускавшуюся к реке. Алеша откинулся назад и оперся на локти. Я положил голову на его колени. Журчал Эйсбах. Алеша щекотал мне подбородок сухим стебельком, водил им вокруг моей ямки.

- Алеша, - спросил я, - что означает русское слово «мускус»?

- Мускус? Это, ну… у оленей жир такой… секрет железы, понятно?

- А-а, понятно.

- Почему ты спрашиваешь?

- Долго рассказывать. За последние дни столько всего произошло. Я даже звонил тебе и хотел обо всем рассказать. Мы все в шоке. Недавно была убита Александра, одна из моих клиенток. Полиция допрашивала меня, потому что я сделал ей прическу буквально за пару часов до ее смерти. В ее редакционном кабинете я нашел письмо, адресованное ей по-русски и по-английски, там кириллицей написано слово «мускус».

- Она что, торговала мускусом?

- Не знаю. У нас это запрещено.

- В Сибири браконьеры охотятся на кабаргу, мускусных оленей. Кажется, мускус ценится едва ли не дороже золота, и нелегальная продажа мускуса приносит бешеные доходы, - сказал Алеша.

- Кому он нужен? Ведь в парфюмерии используется синтетический мускус.

- Кажется, он ценится в китайской медицине. Например, хорошо повышает потенцию. Ты не знал этого?

- Пойдем.

На мосту через Эйсбах, который в этом месте похож на горный поток, мы присоединились к другим зевакам. Мальчишки-серфингисты в блестящих черных гидрокостюмах пытались сохранить равновесие на волнах, носясь зигзагами поперек речки, туда-сюда, туда-сюда, словно гибкие зверьки. На них нацелилось множество объективов. Один парень сорвался с волны, доска подлетела в воздух, словно выброшенная катапультой, гидрокостюм скрылся в потоках воды. Алеша перегнулся далеко за каменный парапет, я крепко держал его на всякий случай. Неудачник выбрался на берег, на старт вышел следующий участник.

На Максимилианштрассе мы шлялись вдоль витрин, словно у нас не было никакой цели и мы просто искали приключения, в котором могли бы вместе поучаствовать. Алеша отпускал шутки в адрес минималистского стиля, в котором были оформлены многие витрины - один-два флакона, пара тряпок. Он говорил, что у них прежде, при социализме, всегда были такие витрины, а теперь это стало признаком стиля.

- Теперь у нас тоже всего полно, - сказал он.

Я разглядывал нас обоих в тонированном стекле. Один чуть-чуть более приземистый, волосы не взъерошенные, а гладкие и почти до подбородка, другой повыше, с непослушной шевелюрой. Картина все еще казалась мне новой, непривычной.

Алеша открыл передо мной дверь какого-то магазинчика одежды.

Я посмотрел разложенный товар, словно был обязан что-нибудь купить, и нашел брюки из прочного материала с накладными карманами и не на молнии, а на кнопках - они мне больше нравятся. Примеряя их в кабине, я услышал такой разговор.

- Вы куда едете? - спросил продавец.

- На Кубу, - ответил мужской голос.

Ну вот, опять Куба, подумал я; сначала Александра, потом Ким, теперь этот мужчина - все хотят на Кубу. Неужели на свете нет других стран?

Брюки морщили сзади. Я хотел выйти и посоветоваться с продавцом, приоткрыл дверь и внезапно увидел в щелку эти ботинки: черная кожа, начищенная до блеска, шов на подъеме, будто шрам. Мне были знакомы эти ботинки. Я видел их совсем недавно. Вчера. Это он, Клеменс Зандер. Значит, он собирался на Кубу?

- И когда поедете? - спросил за дверью продавец.

- Через десять дней, - ответил мужской голос. А женский добавил:

- Это получилось абсолютно спонтанно. Поэтому я и сказала, что надо обязательно побывать на Макси, сейчас это самое важное, ведь когда мы вернемся, распродажа уже закончится. Нравится рубашка? Клеменс, примерь, пожалуйста. Это как раз те тона, которые больше всего подходят моему мужу.

Клеменс Зандер уезжал «абсолютно спонтанно» на Кубу со своей женой. Может, путевки заказала Александра, чтобы ехать «вместе с ним» - ее новым любовником?

Был ли Клеменс Зандер тем самым таинственным любовником? Занималась ли она с ним любовью перед своей смертью?.. Тут мои размышления оборвались - я получил дверью по лбу.

- Томас? - Алеша протиснулся ко мне в кабину. Я приложил палец к губам.

Алеша усмехнулся.

- В чем дело? - спросил он. - Почему ты не выходишь?

- Не могу, там стоит один знакомый чувак, он мне кажется подозрительным. Короче, он не должен меня увидеть; возможно, сейчас у меня появятся доказательства…

Алеша поцеловал меня в губы.

- Пожалуйста, не надо. - Я удержал его руки. - Брюки мне все-таки узковаты. Принеси мне на размер больше. - Я вылез из брюк и вытолкал Алешу из кабины.

- Такая модель только этого размера. Других размеров нет! - крикнул Алеша через дверь.

- О'кей, - ответил я, натянул старые штаны, застегнул на кнопки рубашку и открыл дверцу кабинки. Потом прошел, словно дерзкий вор, не глядя по сторонам, к выходу. Алеша за мной. На улице я взял его за плечи и сказал: - Это мог быть он! Представь себе! Он мог быть любовником Александры. Такие вот дела!

Алеша ничего не понял.

- Пошли быстрей отсюда.

Я заглянул через стекло в магазинчик. Там стоял Клеменс Зандер со своим орлиным носом и смотрел мне прямо в глаза.

15

Каким образом телефон оказался в постели? Зачем он звонил? Я нащупал ладонью трубку. Она лежала в ногах у Алеши.

- Да, слушаю.

- Томас, как дела? Все paletti? - Это был Клаус-Петер, репортер из утренней газеты «Мюнхнер морген». Что ему на этот раз от меня надо?

- Сколько времени?

- Ровно девять. А ты еще спишь? Ну, я не могу! Томми еще спит. Один? Нет, конечно же, не один. Угадал? - Клаус-Петер мекал, как козел.

- Чего тебе? Ты хоть радио выключай, когда разговариваешь по телефону. Или, лучше всего, перезвони мне позже.

- Ты уже слышал, что полиция нашла орудие убийства?

- Нет. Я об этом ничего не знаю. Подожди. - Я осторожно потянул на себя одну из простыней. Алеша перевернулся на живот. Он спал с открытым ртом. На его загорелой коже светлела полоска, как будто кремовые плавки. Я закутался в простыню. За дверью, на балконе, я оборвал на левкоях засохшие листочки. На церкви начали бить часы, словно приветствуя меня. В самом деле, девять часов.

- Что же за орудие убийства? - спросил я.

- Я рассчитывал узнать это от тебя.

- Представления не имею. С чего ты взял, что оно найдено? - Может, комиссарша нарочно мне не сообщила?

- Это к делу не относится, - ответил Клаус-Петер.

- Значит, сам выдумал.

- Томас, в городе ничего не происходит. Мне требуется новый всплеск в этой истории, иначе читатели забудут про убийство. У тебя есть хоть что-нибудь? Умоляю, хоть намекни!

- Знаешь, это твои проблемы. Мне не на что намекать.

- Считаешь ли ты возможным, что Александра была лесбиянкой?

- Совсем неудачный ход.

- Тут ничем не приходится брезговать. А может, тебе известно, что творится в женской редакции, в этом гадюшнике?

- Одни мужские фантазии.

- Лучше, чем вообще ничего.

- Я только знаю, что у Александры были довольно большие проблемы с деньгами.

- Ну вот, уже какое-то начало.

Клаус-Петер, с его настырностью, всегда ухитрялся вытащить из человека информацию. Может, я сделал ошибку, намекнув ему про деньги?

- Но это, собственно, ни для кого уже не секрет, - поспешил я добавить.

- Карточные долги? Рулетка?

- Не думаю, скорее такие долги, что просто накапливаются, когда человек много ездит, покупает дорогие вещи и все такое.

Молчание.

- Ты записываешь? - поинтересовался я.

- Александра жила не по средствам. Да… никакой сенсации в этом я не вижу. От такого сообщения со стула не упадешь.

- Извини, только я ничего не могу тебе рассказать про рэкет, тайные встречи в мотелях и деньги, оставленные в дупле дерева.

- Может, воздержишься от ехидства?

- Всего наилучшего, Клаус-Петер! Чао!

Я клокотал от досады, что именно Клаус-Петер оборвал мою счастливую ночь. Я решил как можно скорей выбросить из головы его звонок. В ванной я переключил ручку на холодную воду и, как всегда, заорал во всю глотку. В это время Алеша заглянул в дверь.

- Томас, к тебе пришли!

Я не слышал звонка в дверь и удивился.

- Кто пришел?

- Совсем-совсем молодой парнишка. Но зайти отказывается.

На лестнице стоял Кай, ужасно смущенный. Он протянул мне конверт с черной каймой. Сообщение о похоронах Александры.

- Мне хотелось передать его вам лично, - сказал он.

Я покрутил конверт в руках.

- Спасибо тебе, Кай.

- Еще я буду рад, если вы придете на траурный прием. Тогда я приготовлю рыбу.

- Что ты приготовишь? Да что ты остановился на лестнице? Заходи в квартиру!

- Я не хочу вам мешать. Правда.

Я схватил Кая за руку и втащил через порог в холл.

- Кажется, у меня найдется кофе. Ты пьешь кофе?

- Могу. У вас за ухом осталась пена.

За дверью ванной шумел душ, на кухне в самом деле дымился кофе. В духовке горел свет, на противне стояли маленькие остроконечные колпачки из теста. Я достал чашки.

- Там под душем ваш друг?

- Да, Алеша.

- А кто был тот, другой, в Английском саду? Я подумал, что он и есть ваш друг.

- Стефан? Тоже мой друг. Впрочем, скорее старинный приятель. Еще со школьных времен. Стефан мне вместо брата.

- А-а, а то я удивился.

Я налил нам по чашке кофе, потом снова поднялся и поставил на стол третью чашку. Аромат кофе смешивался с запахом теста.

- Молоко есть? - спросил Кай.

- Молоко? Нет. Я его не пью.

Кай скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула. Я вскрыл конверт с траурной полосой.

- Пятница, одиннадцать часов. О'кей, я приду.

- Мой старик не хочет, чтобы вы там присутствовали. Но я подумал - да пошел он в задницу! Мама хотела бы вас видеть. - Глаза мальчика широко раскрылись, словно он пытался сдержать слезы.

- Когда умер мой отец, - сообщил я, - у меня вообще не было слез, я не мог плакать. Было странно. Все вокруг меня рыдали и выли, а у меня - ничего! Ни слезинки. Я думал, может, печаль придет потом, когда-нибудь, случится срыв или типа того. Но ничего так и не случилось. Уже десять лет, как его похоронили.

- Вы что, не любили его?

Я задумался.

- Нет, пожалуй, тоже любил. Но наши отношения никогда не были очень тесными. Он всегда соблюдал дистанцию с нами, детьми. А жаль.

- Вы скучаете без него?

- Не знаю. Об этом я как-то никогда не думал.

Кай с любопытством разглядывал Алешу, а тот остановился в дверях. В руках он держал спортивную майку, где был изображен стакан молока с подписью: «Wish you were beer» (Жалко, что ты не пиво). Одна подружка подарила ее мне много лет назад, а я совсем про нее забыл.

- Алеша русский, - сообщил я Каю и представил их друг другу. Мы смотрели, как Алеша надевал эту майку.

- Когда вы заметили, что у вас не та ориентация? - спросил Кай. - Что вы швуль?

- Я? Всегда это знал.

Алеша тоже подсел к столу.

- Швуль? Странное слово. По-русски говорят «голубой». Это такой цвет, словно небо.

- По-моему, так гораздо приятней, чем «швуль», - сказал Кай. - Мама как-то сказала, что, если бы не была такой дурочкой, то выучила бы русский. А мне больше нравится испанский.

- Александра и русский язык? Ради тех людей, которые привозят мускус? - спросил я наугад.

- Она и про это вам рассказывала? Но ведь это суперсекретное дело, никто не должен был знать.

- Она ничего мне не рассказывала, я сам догадался. Как, она в самом деле хотела участвовать в перепродаже мускусного масла?

- Гнусного масла.

- Мускус выдавливается из желез, что между задними ногами, - сообщил Алеша. - Бедных оленей просто выжимают.

- Но самое свинство в том, - добавил Кай, - что убивают также самок и молодняк, хотя у них нет никакого мускуса. Это преступление.

- Ты говорил с матерью об этом?

- Ясное дело. Мы с Антье показывали ей снимки, описывали все ужасы. Уговаривали, чтобы она не лезла в эту грязь. Бесполезно. При этом я был во всем виноват.

- Ты? Виноват? - переспросил Алеша. - Наши сибиряки занимаются этим, чтобы выжить. У них нет работы, нечем кормить семьи. Возможно, они в безвыходном положении. Но ты-то тут при чем?

- Я постоянно требовал денег! Из-за этого мы часто ругались. Но она все равно делала для меня, что только могла. И почему я ничего не соображал? - У Кая выступили на глазах слезы. - Мы все время ссорились. Постоянно. Даже в тот наш последний вечер.

- Когда? В какой вечер?

Кай подул на кофе.

- Кай, когда ты с ней поругался?

- В тот вечер.

- В тот самый, когда ее убили?

- Только вы никому не рассказывайте, слышите? Никому! Если бы я знал, что она… я бы тогда… - Кай говорил это прямо в чашку.

- Теперь расскажи все спокойно и четко, - приказал я. - Когда точно ты был у нее?

- Не знаю, возможно, где-то полдевятого.

- Тебя видел кто-нибудь?

- Не думаю.

- А швейцар?

- Я всегда вхожу через боковую дверь и поднимаюсь на четвертый этаж по лестнице. Терпеть не могу лифты! Мама специально дала мне ключ от двери.

- И ты был у нее в кабинете?

- Да.

- Расскажи-ка по порядку.

- Там нечего особенно и рассказывать. Я хотел взять у нее денег. Она отказалась их дать. На ее столе опять лежало письмо от тех, кто привозит мускус. Я сказал ей, чтобы она с ними не связывалась. Мама ответила, что дело все равно застопорилось. Тут же упрекнула меня, что я не даю ей зарабатывать деньги, а сам постоянно их требую. Она была права. Но тогда я еще этого не соображал. Обижался. Мне казалось, что она плохо обращается со мной. Тогда она просто меня выгнала.

- Ты видел там еще кого-нибудь?

Кай помотал головой.

- Кого-нибудь из ее коллег, скажем, Клеменса Зандера?

- Мама проводила меня до лестничной площадки, за дверь редакции. Но никого, кроме нас, на этаже не было.

- Он не говорила тебе, что ждет кого-нибудь?

- Не знаю. - В глазах Кая стояли слезы. - Она дала мне десятку и сказала, что ей еще нужно поработать. Вероятно, она собиралась встретиться с этим чуваком с косметикой, ну, с тем, что косметикой занимается. Я швырнул ей деньги под ноги и ушел. - Кай заплакал.

- Что за «чувак с косметикой»? Ты имеешь в виду менеджера из фирмы «Клермон»?

- Допустим.

- Загорелого такого?

- Да, его. Она была с ним вась-вась.

- Как это, «вась-вась»? В смысле работы?

Алеша что-то пробормотал по-русски.

- Что? Да нет, что я могу знать? Я тоже ничего не знаю. Только, пожалуйста, не говорите ничего полиции. Пускай оставят меня в покое. Они уже достали меня во как!

Я хотел ответить, что мне очень жаль, но не нашел нужных слов.

16

Когда, собственно говоря, тут у нас, в Глоккенбахском квартале, появились радужные флажки? Словно мы в Сан-Франциско. Флажки гомосексуалистов развеваются перед такими барами, как «Нил», наклеены на витрине «Тилипы», где я заказываю каждую неделю цветы для своего большого стола, а еще чуть подальше, у «Макс amp; Милиан» - мужчины покупают там почтовые открытки и любовные романы. Алеша ценит такие флажки, считает их прогрессом. Говорит, что в Москве голубые прячутся. Правда, в моем салоне такого флажка нет. Но я и не собираюсь как-то оправдываться. Ведь ко мне приходят люди ради хорошей прически, а не чего-нибудь другого.

По дороге в «Арозу» я рассказал Алеше, что в семидесятые годы отцы города совершенно запустили красивые здания с башенками и эркерами. Квартал планировался под снос. В то время создавались колоссальные транспортные оси, город приспосабливали к автомобилям.

- В Советском Союзе при Брежневе творилось то же самое, - поддакнул Алеша.

Да. Теперь дома прошли санацию, фасады покрасили светлой краской, какой они, вероятно, никогда и не знали за минувшую сотню лет. Теперь тут живут художники, интеллектуалы, киношники, журналисты. Да еще я. Мы тут неплохо устроились. Ханс-Сакс-штрассе походит на открытую, уютную квартиру, где можно прекрасно прожить всю жизнь.

Беа и Ким сидели снаружи, у входа в «Арозу». Я представил им Алешу. Женщины знали его лишь по моим рассказам. Все трое обменялись сигаретами, и Беа сказала:

- Сатурн и Рак позитивно влияют на семейную жизнь.

Только не у нее. Встреча с интернетным знакомым, челюстным ортопедом «с прекрасными зубами и благородным профилем» принесла разочарование. Свои любимые сигареты она могла курить лишь на кухне под вытяжкой. Так что у этого ортопеда не было шансов стать ее супругом номер пять. Только тут я вспомнил - ведь я не позвонил Беате после обеда, как мы договаривались. И Стефан напрасно прождал меня утром на Рейхенбахском мосту. Плохой я друг.

Остаток рабочего дня я провел в одиночестве в своем подземном кабинете, словно узник. Оформил заказы на доставку «утюга» для волос, убрал в архив отработанные бумаги, ответил на электронную почту, заметив при этом, что некоторые новости разносятся автоматически: Джереми в Лондоне знал, что Алеша приехал ко мне в Мюнхен. Ева в Богенхаузене была в курсе, что Клаудия собиралась прийти ко мне в салон. И она все-таки пришла.

Я ждал ее в салоне. Прошло больше часа, с тех пор как Керстин, последняя, убрала расческу и ножницы и удалилась со своей длинноволосой клиенткой, прическа которой получила приз на прошлой неделе. Алеша встречался с потенциальным покупателем статуэтки. Наконец, появилась Клаудия. Она протянула мне руку, как на деловой встрече - никаких поцелуйчиков в правую и левую щеки.

- Хочешь чего-нибудь попить? Или мне сразу тебя стричь? - спросил я.

- Пожалуй, не откажусь. Сначала попью. Но только самую чуточку.

Она присела на краешке дивана в глубине салона, так, словно он был не мебелью, предназначенной для этого, а какой-нибудь скульптурой, и стала листать номер «Вамп». Я зажал бутылку коленями, но не справился с пробкой - она выстрелила. Хлопок был крайне неуместным, как и пена, хлынувшая из горлышка. Праздновать нам было нечего. Я поднял из лужи сумочку Клаудии.

- За тебя, - проговорил я. Когда чокаешься этими узкими дудками, никогда не получается красивого звона.

- За то, чтобы все снова стало хорошо. - Клаудия была бледной, как шампанское в ее бокале. Она подержала напиток во рту и не сразу проглотила.

- Ты снова вышла на работу?

- С понедельника.

- Это отвлечет тебя от грустных мыслей.

- Конечно.

По Ханс-Сакс-штрассе прогрохотал мимо дома тяжелый грузовик, потом стало еще тише. Клаудия пила шампанское маленькими глоточками и оглядывалась по сторонам. Ей не нужна была прическа, ей требовался человек, с которым она могла поговорить про их общую подругу. Пожалуй, это и называется «соблюдением траура».

- Пойдем, - сказал я.

Будто поминальную свечку, она донесла бокал до кресла, где я стригу чаще всего. Там снова присела на краешек и оперлась о сиденье обеими руками.

- Александра тоже тут сидела? На этом кресле?

Я отложил в сторону пелерину и подвинул поближе еще одно кресло. Ах, Клаудия.

- Какой она была в тот вечер?

- Когда пришла в салон - возбужденной, нервной, но ушла, совершенно успокоившись. И была прямо счастлива и довольна своим новым платиновым цветом волос.

Клаудия покачала головой.

- Платиновый цвет. Как она только додумалась до такого? Ведь она была такая бледная.

- Выглядело это просто обалденно. - Тут я вспомнил про Кая, про его сегодняшний визит. Он был весь дерганый, потребовал, чтобы я сделал ему такую прическу, которая бы его изменила, причем сильно. Дома у него, мол, все жутко. Он выдвинул все ящики, просыпал на пол блестки, вывернул лампочки из светильников, но только еще больше разозлился. Я предостерег его, что окраска волос ничего не изменит: Александры все равно не вернуть. Потом все же выполнил его просьбу. Беа посмотрела на результат - красные, как помидоры, волосы.

- Совсем как мать. Всегда и во всем радикальный.

Это было несколько часов назад.

- Расскажи мне про твой последний вечер с Александрой, - попросила Клаудия. - О чем вы с ней говорили?

Я хотел подлить ей шампанского, но она накрыла бокал ладонью.

- Она сетовала на Холгера, - сказал я, - рассказывала про Кая, про работу, про какой-то конкурс или что-то в этом роде среди ваших читательниц. Жутко нервничала. Собственно, как всегда.

- Про меня она тоже что-нибудь говорила?

- Кажется, нет. Она все бредила новым бойфрендом.

Клаудия не отрывала глаз от маленьких пузырьков, всплывавших на поверхность в ее бокале. Казалось, она вот-вот разрыдается. Я поскорей продолжил свой рассказ.

- У Александры на пятках были огромные водяные мозоли. Она что, начала бегать? Вероятно, ради Кая? Или ради фигуры?

Теперь Клаудия улыбнулась.

- Я знаю, отчего у нее такие мозоли. Туфельки из Венеции. Мы вместе покупали.

- Ах, так.

- Был день рождения, последний, который мы вместе отмечали. Ей исполнилось тридцать семь. Мы с ней шли от Сан-Марко, и знаешь, кого увидели на катерке у Академии? Комиссара Брунетти, представляешь? Мы с ней сразу же поняли, что это он. Точно таким мы его и представляли. Стали его преследовать, незаметно, разумеется, и в одной боковой улочке на витрине лежали эти самые туфли. Они оказались впору нам обеим. Я сказала - бери их ты, а Александра - нет, бери ты. Тем временем Брунетти куда-то скрылся.

На поверхность всплывали новые и новые забавные случаи, словно углекислота в напитке, который пьянил нас и провоцировал на смех. Хотя Клаудия едва притронулась к своему бокалу.

Часом позже я закрыл салон и помахал рукой старику Хофману - тот опять сидел на другой стороне улицы у входа в кино. Клаудия взяла меня под руку, как когда-то Александра. В этот момент я увидел темно-зеленый «БМВ» с берлинским номером, аккуратный промежуток между ним и бордюрным камнем. Что забыл Холгер Каспари здесь, в Глоккенбахском квартале? Может, он сидел вон там, в ресторане «Суши и соул»? Нет, его серебристо-серого ежика нигде не заметно. Я уменьшил шаг, подлаживаясь под Клаудию. Что мне Холгер?

Мы проголодались и хотели где-нибудь поесть. Возле «Оранга-бара» стоял его хозяин. Он помахал мне рукой и показал на свободный столик на тротуаре. Клаудия выбрала макароны с инжиром и изюмом, я заказал стейк и зажег фонарь на столике. Клаудия достала сигарету - коричневую с золотым фильтром. Александра иногда тоже курила такие.

- Следующий учебный год Кай начнет уже в Берлине, - сообщила она.

- Решено? - Я поднес ей зажигалку.

Клаудия затянулась, но тут же погасила сигарету.

- Почему-то они у меня не идут.

- Я считаю переезд Кая слишком поспешным шагом, - заявил я.

- Важно, чтобы мальчик занялся теперь делом, а не бил баклуши с этой самой Антье. В конце концов, он ведь пока несовершеннолетний.

Бедный Кай! Скоро он окажется в чужом городе, со строгим воспитателем - Холгером. Антье, первая любовь, останется в Мюнхене.

- Ты ведь еще недавно говорила по-другому, - возразил я.

- Томас, я не могу взять на себя ответственность за мальчика. Не могу заменить ему мать. Мне и так с ним тяжело. Он постоянно торчит у меня, выспрашивает про Александру, про нашу дружбу, наше прошлое. В Берлине он будет под присмотром, с отцом и той женщиной.

- С какой еще женщиной?

- Подругой Холгера.

- И она, значит, заменит ему мать? Как все легко и быстро!

- Да, - отозвалась Клаудия, - все происходит быстро. На фото эта женщина выглядит достаточно мило.

- Это она устроила Холгеру алиби?

- Что еще за алиби?

- Его алиби. Ведь не исключено, что Холгер приехал в Мюнхен за день до убийства.

Клаудия постелила на колени салфетку.

- Правда? - Она сидела совершенно прямо.

- Та женщина сообщила криминальной полиции, будто в момент убийства Холгер находился в Берлине. Но его автомобиль был в Мюнхене - вероятно, все это время. Но почему ему понадобилось ставить машину на парковку тут, а самому быть в Берлине?

- Возможно, Холгеру действительно нельзя верить. И я все делаю неправильно. - Клаудия нервно засмеялась. - Забавно уже то, что он расспрашивает меня обо всем. И о тебе тоже. Он ревнует к тебе сына, потому что мальчик доверяет тебе, постороннему человеку, а не ему, родному отцу. Ревнует ко мне, ведь я для Кая почти подружка. Холгер хочет разрушить все мосты, связывающие Кая с Мюнхеном и его прошлой жизнью.

- Возможно, это лучшее, что он может сделать, - согласился я, крутя в пальцах зажигалку. - Как ты думаешь, Холгер знает, кто оказался последней добычей Александры, кто попался ей на удочку? Кто ее последний любовник?

Клаудия передернула плечами.

- У меня есть кое-какие предположения. Что ты скажешь про вашего редакционного фаворита - Клеменса Зандера? Может, это с ним она занималась любовью перед смертью?

- Александра и Клеменс… - Клаудия смотрела куда-то сквозь меня. - Вот это штука! Вообще-то, я и сама могла бы додуматься до этого. - Клаудия засмеялась. Люди за соседними столиками повернулись к нам.

- Что тут смешного? - спросил я.

- Извини! - Она все никак не могла успокоиться. - Ох, этот Клеменс! - воскликнула она. - В самом деле, никого не пропустит, прямо хоть застрелись! Теперь и Александру! Как это получается? Как он это делает? Вероятно, потребность у него такая. Томас, пожалуйста, скажи мне одну вещь: правда ли, что мужчины с большим носом… то есть… правда ли, что у мужчин с большим носом и хвост тоже большой? Ну, скажи. Правда? - Она смеялась, а ее плечи ходили ходуном, поднимались и опускались, словно кто-то дергал за невидимые нитки. Внезапно она посерьезнела. - Что она тебе все-таки рассказывала? Как ты думаешь, у нее было все серьезно с Клеменсом? Сама я не говорила с ней об этом.

Вечер обещал затянуться.

Потом мы приземлились в «Морице». Клаудия заказала коктейль из фруктовых соков, я порцию «Олд фэшнд». Мы наблюдали за работой бармена. Свен действовал ловко и внимательно. Сахар и вода, чуточку апельсинового «оранженбиттер», кубик льда, все остальное наполняется бурбоном, потом ломтик лимона. Я всегда мечтал стать еще и барменом: слушать, смешивать напитки, выработать чувство меры и пропорций.

Клаудия сунула палец в мой стакан и облизала его.

- У этой штуки в самом деле старомодный вкус, - заметила она. - Как у ревности.

- Почему ты заговорила об этом?

- Из-за Александры. Ведь все могло сложиться совсем иначе.

- Как же?

- Ева часто засиживается до поздней ночи в редакции, причем как раз в последнее время. Потом она ходит, заглядывает во все комнаты. А на следующий день заявляет: «Прошу вас, дорогие дамы, навести порядок в ваших кабинетах. Редакция превратилась в настоящий свинарник».

- И что же? Какое это имеет отношение к убийству?

- Ну, возможно, она совершала такой вот обход. И ей, возможно, не понравилось то, что она обнаружила. Ведь по редакции ходят слухи.

- Ты имеешь в виду, про Еву и Клеменса? Я не верю! Ева замужем уже много лет, и ее брак, насколько мне известно, достаточно счастливый.

- Это всего лишь слухи. - Мобильный телефон на столике безмолвно вспыхнул синеватым светом, но Клаудия не обращала на него внимания. - Если бы у Евы была связь с Клеменсом и если бы она застала его с Александрой - тебе ясно, что это значит?

Я подпер щеку рукой и попросил Свена повторить. Тот кивнул.

Через полчаса мы стояли на тротуаре, меня слегка штормило, слегка. Выпил я многовато. Клаудия заявила, что превосходно себя чувствует, просто супер.

- Куда двинем теперь? - спросила она.

Ладно, двинем так двинем. Действительно, куда? В «Иван»? Там слишком много педиков, сказала Клаудия. В «Шуман»? Там избыток занудных журналистов, сказал я. Увешанные золотом посетители «Аромы» нас тоже не привлекали. «Ингес Каротте» - тоже не альтернатива. Клаудия что-то напевала, а я вспомнил, что Алеша собирался заглянуть в «П1». Тут Клаудия заявила, что мы должны этому помешать. В такси мы опустили стекло; лившаяся из приемника музыка смешивалась с ветром от быстрой езды. Клаудия пела удивительно красиво, у нее оказался чистый и светлый голос. Я представил себе, что мы будем мчаться вот так в ночи целую вечность, словно убегая от кого-то - возможно, от самих себя. Но чуть позже мне пришлось пожалеть, что я не отправился вместо этого домой.

Алеша стоял перед «П1» в толпе других жаждущих, верней, чуть в стороне - сунув руки в карманы, насупленный, как всегда, когда хотел чего-то добиться. Сегодня вход сторожил дюжий швейцар, взиравший, словно сомнамбула, на разгоряченных людей. Я взял Алешу за щеки и поцеловал. Клаудия пробилась следом за мной. Я их познакомил. Алеша сообщил, что он тут не один. Недалеко от нас сверкали волосы Кая, красные как помидор. Он небрежно помахал нам, зажав под мышкой бутылку шампанского, а в руке открытую коробку - из нее торчали неряшливые куски пиццы. Кай с Алешей обошли уже несколько клубов - старый «Финанцамт» и другие, про которые я даже не слышал.

- Клубы, как у нас в Москве в девяностые, - сообщил Алеша.

- Полная противоположность таким сараям, как этот, - добавил Кай. Его зрачки поведали мне, что он хорошенько нюхнул кокаина.

- Но вам все равно понадобилось попасть сюда? - спросил я.

Я протискивался вперед. Клаудия крепко вцепилась в меня и тащила за собой Кая. Нас пропускали очень неохотно. Кто-то восторженно отреагировал на замечание, что сегодня тут при входе групповой секс. Открылась дверь, из нее выпустили шумную компанию. Со всех сторон поднялся визг - разглядели какую-нибудь знаменитость? Алеша жевал пиццу.

- Бон суар, месье Принц! - Загорелое лицо, ослепительная улыбка. Перед нами стоял Фабрис Дюра. - Mais vous etes omnipresent! Вы просто вездесущий! - «Чувака с косметикой» сопровождала стайка женщин, в которую затерлись двое-трое мужчин. Я еле успел окинуть их взглядом. Вероятно, всё коллеги из редакции журнала «Вамп». Они окружили Клаудию, охали, обнимали, жали руки, словно она поправилась после тяжелой болезни. Кажется, Евы среди них не было. Я представил всем Алешу. Кай повис на его плече, как добрый приятель. Дюра переждал этот взрыв восторга, потом пригласил нас присоединиться к компании и двинуть в «Легель».

- В «П1» слишком много футболистов.

Обронив эту фразу, он засмеялся, все подхватили его смех, и тихое возражение Алеши, что он не имеет ничего против футболистов, осталось незамеченным. Клаудия затерялась в толпе сослуживцев. Дверь в «П1» давно уже закрылась. Швейцар занял прежнее место.

Дюра что-то болтал, именовал меня своим другом и удивлялся, почему я не пришел на презентацию нового флакона. У меня как-то вылетело из памяти это мероприятие, хотя приглашение на него мне прислала еще Александра. Я лицемерно выразил сожаление. Дюра стукнул меня по плечу, потом пошел рядом с Алешей, разговаривая с ним по-французски. Откуда он знал, что Алеша говорит и на этом языке? Всегда ли этот хрен так себя ведет?

Кай ковылял рядом со мной.

- Нам с вами тоже нужно как-нибудь отправиться в путешествие - вдвоем, и больше никого, - заявил он.

- Да, безусловно.

- Скажите-ка, - проговорил через минуту Кай и смерил меня пристальным взглядом, - кажется мне или нет, что вы очень сильно надрались?

- Скажи-ка, - парировал я, - кажется мне или нет, что ты очень сильно нанюхался кокаина?

- Я могу и вам предложить понюшку. - Кай ухмыльнулся.

- Сейчас я возьму твою деревянную ногу и тресну тебя по рукам.

На мосту через Эйсбах разгорелась дискуссия, куда пойти дальше. Клаудия разговаривала с коллегами и, казалось, от души веселилась. Я оперся о парапет. Вчера мы тут наблюдали за серфингистами. Камень был теплый. Я сильно перегнулся через перила. Внизу бурлила черная вода, от нее струилась прохлада. У меня закружилась голова. За моей спиной смеялся Кай, визжали женщины, словно от щекотки. Внезапно Кай забрался на парапет и крикнул мне:

- Лезьте ко мне. - Он приплясывал. - Или слабо?

Я полез к нему. Кай протянул мне руку, потащил наверх. Я балансировал на узком камне, потом набрал полную грудь воздуха и закрыл глаза. Голоса и шум куда-то удалялись. Мне в самом деле пора ложиться спать. Кто-то дотронулся до меня, я почувствовал на своей ноге чью-то руку. Я зашатался и хотел спрыгнуть назад, на мост. Нет! Не получилось. Мне вдруг стало страшно. Я стал падать. Александра, в ярком свете, ее волосы, черные, как круги у нее под глазами. Она вцепилась в меня, и мы падаем, всё падаем, словно в невесомости. Александра совсем близко, ее огромный рот, ее запах сандала и карамели. Мне больно. Я хочу отодвинуться, но не сдвигаюсь с места; пол липнет к ногам, словно его намазали клеем. Мать стоит тут же, закутанная в пелерину. Мне надо открыть глаза, но я не могу. Рано еще. Когда я их, наконец, открою, все будет позади. Какая боль! Почему мне не удается открыть глаза?

Простыня подо мной холодная и сырая.

Голос Алеши:

- С тобой произошел несчастный случай.

- Где я? - выдавил я из себя шепотом. - Я разбился?

- Ты опять дома. Теперь спи.

- Слава богу, - проговорил я, сначала по-немецки, а потом по-русски.

Матрас качался будто лодка. Рука осторожно пролезла мне под голову, как тогда, в Лондоне, во время урагана. Рядом были Алешины глаза, веснушки, потрескавшиеся губы. Какой удивительный сон! Проклятье, у меня болит глаз. Я попытался вспомнить, что со мной было. Я стоял на мосту, верней, на его парапете. Зачем я туда забрался? А потом? Неужели меня кто-то нарочно столкнул? Фабрис Дюра? Холгер? Разве я стоял на парапете не вместе с Каем? Кай, что ты сделал? Где ты был, Алеша? Болела голова. Воды, стакан воды. Жидкость освежает. Твои руки так чудесно пахнут. Все спокойно, мягко и тепло. Больше никаких волнений. Я в безопасности.

Не знаю, сколько часов я спал. Кто-то раздвинул гардины, свет меня ослепил. Я увидел букет роз. Рядом стояла моя сестра Регула.

- Все о'кей, - сообщила она. - Тебе наложили шов на лбу, выше глаза.

- Что-что? Когда?

- Вчера ночью. В отделении скорой помощи. Ты ничего не помнишь. Ты находился в шоке. Мы с Алешей привезли тебя домой сегодня утром. Тебе сейчас лучше? - Она засмеялась. - У тебя довольно дикий вид с этой пиратской повязкой. Теперь я знаю, как бы ты выглядел, будь ты забиякой и драчуном.

- К тебе уже заходила твоя учительница русского, - добавил Алеша. - Ведь она врач. Теперь она будет навещать тебя каждый день и наблюдать за твоим состоянием. У тебя сотрясение мозга. Рекомендован постельный режим.

- Меня кто-то столкнул с парапета. Я помню.

- Не волнуйся, Томас. Тебе еще повезло. В Эйсбахе уже гибли люди. Либо лежат теперь парализованные. А ты в буквальном смысле отделался подбитым глазом. Когда спадет отечность, покажешь свой глаз окулисту.

Какой постельный режим? Ведь у меня столько дел!

- Прими таблетки. Беа недавно заходила сюда. Сейчас она опять спустилась в салон.

Клиенты! Стрижки! Меня ждала работа. Тетрадь лопалась от записей. На Рейхенбахском мосту ждал Стефан.

- Вы видели, как я упал?

- Ты неожиданно исчез. Остальные ничего даже не заметили. Я увидел в воде твою белую рубашку. Сначала даже подумал, что этого не может быть, потом бросился вниз, на берег. Кто-то еще мне помогал. Полный кошмар. - Голос Алеши звучал все тише.

- Мне уже гораздо лучше, - объявил я.

- Дети нарисовали для тебя картинку, - сказала Регула. - Гляди-ка. - Голубой человечек с красно-белым спасательным кругом на животе. Рядом второй, с растопыренными руками и - с кружевными манжетами? Нет, с ластами.

- Какой сегодня день? - спросил я.

- Четверг.

- Завтра похороны. Я хочу попрощаться с Александрой.

Регула и Алеша переглянулись. Алеша молча покачал головой. Регула положила мне лед на виски. Потом оба разом заявили:

- В твоем состоянии? Не выйдет. Слишком рискованно.

17

Монотонно, в унылом ритме звонил кладбищенский колокол. Над головами траурной процессии парил гроб. Головки лилий на его крышке кивали в такт шагов, пыль припудрила нашу обувь и края брюк. В своей речи, обращенной к сотне человек, пришедших проститься с усопшей, пастор радикально упростил ее хаотичный жизненный путь и украсил ее эгоцентричное существование цветистыми оборотами. Самой Александре было уже все равно. Она лежала в гробу с проломленным черепом и располосованным телом и мучила четырех человек, давя своим весом на их плечи. Солнце помогало ей в этом изо всех сил. Одним из четверых был Холгер Каспари. Я не ожидал от него такого поступка и удивлялся. Мышцы на его лице напряглись, как будто он в последний раз проклинал покойницу.

Траурная процессия остановилась, колокол смолк, но боль в моем черепе пульсировала и дальше в том же ритме. За ночь мой глаз скрылся под черно-желтым синяком. Теперь я замаскировал его повязкой и темными очками. Впрочем, в темных очках были тут почти все. Беа зарыдала опять. Носовые платки промокли от ее слез и моего пота. Плавно покачиваясь, гроб опустился в могилу.

Алеша бойкотировал это мероприятие и не понимал, с какой стати мне понадобилось стоять у могилы Александры под палящим солнцем на второй день после такой сильной травмы. Беа появилась в самый разгар нашей ссоры, хотя, впрочем, ее нельзя было даже и назвать ссорой. Просто Алеша с презрением обронил какое-то русское слово, смысл которого я понял лишь приблизительно. Потом он сунул в карман брюк свои зеленые плавки и ушел. Беа утверждала, что мне должна льстить такая забота о моем здоровье.

Мы отошли в негустую тень сосны и наблюдали, как полная дама везет к могиле старушку в инвалидном кресле - две женщины, два образа Александры - через двадцать пять и через пятьдесят лет. Вероятно, ее мать и бабушка. Старушка в кресле перегнулась через подлокотник к Каю - тот стоял возле нее со своими огненно-красными волосами и держал раскрытый черный зонтик. Наверно, чтобы защитить ее от солнца.

- Что это с вами? - услышал я за спиной строгий голос и оглянулся. На меня с удивлением смотрела комиссарша Анетта Глазер.

- Небольшая травма. - Я попытался улыбнуться.

- Это было покушение, - заявила Беа.

- Что ж, потом вы расскажете мне об этом подробно. - Анетта Глазер отошла со своим помощником к кустам рододендрона и встала в их тень.

Теперь у могилы стоял один Кай. Все замерли.

- Что с ним? - шепнула Беа.

Он вытащил мобильный телефон.

- Бога ради, что сейчас будет?

Кай закричал, словно торговец на рынке:

- Кто хочет еще раз услышать мамин голос с ее автоответчика? Или, может, оставить для нее сообщение? - Кай обвел глазами множество лиц. Никто ему не ответил. Как это понимать? Что это - шутка? Представление? Толпа замерла. Только Холгер медленно двинулся к нему, словно к сумасшедшему, что-то пробормотал и попытался забрать у него телефон. Кай защищался. - Это последняя, уникальная возможность! - кричал он. - Теперь или никогда! - Его голос оборвался. Отец и сын боролись. Маленький телефон со стуком упал на гроб.

- Мальчик совсем обезумел, - пробормотала Беа. - По-моему, у него поехала крыша.

Мы спорили еще в машине. Беа не сомневалась, что с моста меня столкнул Кай.

- Типичный случай - мания самоуничтожения, - изрекла она. - И он тащит с собой в могилу того, кто хочет ему помочь.

Я-то грешил скорей на отца мальчика. В конце концов, ведь угрожал-то мне он. И вполне могло статься, что Холгер следовал за нами в ту ночь. Его автомобиль стоял на Кленцештрассе. Холгер мог наблюдать за нами в «Оранге», потом пойти следом в «Мориц», к «П1», а там и к мосту. Случай удобный, в большой толпе он никому не бросался в глаза.

Траурная церемония продолжалась. Клаудия Кох, Фабрис Дюра, известные фотографы, даже редакторы из конкурирующих изданий - один за другим, гуськом подходили с совочком к могиле, бросали усопшей чуточку земли, цепенели на секунду и отступали в сторону. Вполголоса соболезновали близким - те стояли, выстроившись в ряд, - а после этого собирались безмолвными группами - семья, коллеги, друзья. Последний, тихий праздник Александры, так непохожий на ее другие праздники. Кай вцепился в свою подружку Антье. Холгер стоял в стороне - чужак, введенный в это общество женой, которая сама уже ушла. Ева Шварц дольше остальных беседовала с близкими и даже опустилась на колени перед старушкой в кресле, а потом встала рядом с Холгером. Она пыталась проявить к нему участие, - симпатичная черта. Я поискал глазами Клаудию Кох, но она, очевидно, уже ушла с кладбища. Фабрис Дюра тоже улизнул, еще до того как Барбара Крамер-Пех, последняя из коллег Александры, подошла к могиле, придавленная своей черной шляпой. Барбара содрогалась от рыданий, цветы выпали из ее рук сами собой и полетели в могилу. Она долго стояла в одиночестве; наконец, ее плечи перестали ходить ходуном, и она отвернулась. Толпа начинала редеть. Ева подошла к Барбаре, хотела взять ее под руку, но та отвернулась, обняла свою дочь Антье и вцепилась в плечо Кая. Они покинули кладбище как одна семья. Ева Шварц медленно двинулась следом.

Могильщики затоптали свои цигарки и взялись за совковые лопаты. Тогда к могиле подошли мы с Беатой. Мы тоже хотели попрощаться с Александрой.

Она лежала там, в яме. Ящик показался мне ужасающе тесным для нее. Ведь Александра любила просторные комнаты, высокие потолки, широкие кровати. Я был скорее озадачен, чем опечален. Там, на крышке гроба, ее телефон, последний привет. Ее голос. Как он звучал на автоответчике? Торопливо, нетерпеливо, словно она, как часто бывало, куда-то спешила? Или его тон был деловым?

- Беа, - сказал я и вынул из висевшей на поясе сумочки свой маленький ежедневник. - Пожалуйста, позвони ей со своего мобильного. Набери номер Александры.

Беа набрала номер, записанный у меня, послушала сама и протянула трубку мне.

- Господин Принц? - Я резко обернулся. За мной стоял Клеменс Зандер и с раздражением глядел на телефон. - Можно с вами поговорить?

Чужой голос сказал мне в ухо: «Пожалуйста, оставьте сообщение для…»

Клеменс Зандер взял меня под локоть.

- Может, мы выпьем что-нибудь?

- «…Александры Каспари», - сказала Александра. В ее голосе звучало ожидание счастья.

18

Я предложил Клеменсу Зандеру «Арозу» и поехал с Беатой впереди. Он следовал за нами на своей машине. Я сказал, что опасаюсь сквозняков в его кабрио, и мой завязанный глаз подкрепил мои слова.

Беа крутила руль и молчала. Потом заявила:

- В Клеменсе Зандере что-то есть. Тебе не кажется, что он окружен какой-то аурой?

Аура - я счел это некоторым преувеличением. Спору нет, Клеменс Зандер был привлекательным, к тому же он принадлежал к той породе мужчин, чья внешность с возрастом становится все интересней. Хорошо упакованный мачо. Или, может, я просто завидовал ему? Не знаю. Возможно, недооценивал.

Я устал. С лицом творилось что-то невообразимое. Ткани вокруг глаза набухли и пульсировали. Я попытался вытянуть ноги в маленькой машине Беаты.

Беа высадила меня у «Арозы». Ей еще предстояло найти место, где поставить машину, а потом вернуться в салон и работать. Зандер тоже, вероятно, кружил по Глоккенбахскому кварталу в поисках парковки.

- Ну, пока. Потом я дам тебе полный отчет.

У Ким было еще малолюдно. Я полистал у стойки «Мюнхнер морген» за последние пару дней - мне было интересно, что написал Клаус-Петер про орудие убийства, о котором он болтал тогда по телефону. На седьмой полосе газеты сообщаются мюнхенские новости, крупные и мелкие: «Захват заложников в Милбертхофене», «Пенсионерку обокрали в ее квартире» и: «Никаких следов в деле об убийстве Александры К.». Никто не вызывает подозрения, нет орудия убийства. Значит, Клаус-Петер блефовал?

Ким обняла меня - да, уже слышала, переживала и при моем появлении изобразила на лице гримасу боли. Потом рассеянно выслушала историю моего злоключения. Но внезапно просияла, словно я попутно сделал ей огромный комплимент насчет ее барочного декольте и золотых волн на голове. Я проследил ее взгляд: ко мне шел Клеменс Зандер, небрежно перекинув через плечо легкий пиджак; его глаза смотрели на Ким так, словно она была моделью из календаря Пирелли.

- Ну что - самочувствие уже улучшилось? - Он окинул меня равнодушным взглядом. Я загородил свою пострадавшую половину лица пузырем со льдом.

- Лучше перейдем к делу. Что вы хотели мне сообщить?

Клеменс Зандер был таким высоким, что ему пришлось сесть боком к столику, чтобы положить ногу на ногу. Его лицо выражало ленивую безмятежность, но от рук на крышке стола оставались влажные следы.

- Я допускаю, что вы уже слышали об этом? - спросил он.

- О чем? - Мне был срочно нужен свежий лед. Ким смотрела со своего стула на нас. То есть, разумеется, на него. Я сделал ей знак.

- Вы ведь парикмахер Александры. Неужели она ничего вам не рассказывала?

- Ах, вот вы о чем. Вы имеете в виду вашу связь?

Клеменс Зандер потер гладко выбритый подбородок.

- Вот видите, вы про это знаете. - Казалось, в нем шла внутренняя борьба. Потом он проговорил, не глядя на меня: - И, вероятно, вы также думаете… Но я не убивал ее. - Теперь он глядел мне прямо в глаза. Пожалуй, большие зрачки и есть то, что притягивает к нему женщин. - Все будут считать меня убийцей, если станет известно о наших отношениях с Александрой.

- Что же, об этом никто больше не знает?

- Естественно, нет. Никто.

Мой подбитый глаз сильно разболелся.

- Скажите прямо, что вам от меня нужно, - буркнул я.

- В вашем салоне много сплетничают. Но для меня сплетни - зарез. Если всплывет правда о нашей связи, я конченый человек, и дело не только в криминальной полиции. В тот вечер я поздно вернулся домой, так что алиби у меня нет. И потом моя жена - она ни о чем не подозревает. К тому же она до ужаса ревнива и больше никогда не захочет мне верить. Поэтому я вас очень прошу сохранить все в тайне.

Ким поставила на наш столик новую порцию льда. Клеменс Зандер бросил несколько кубиков в свой бокал с белым вином. Остальным льдом я наполнил пузырь.

- Верно, вокруг смерти Александры ходят всякие толки, - сказал я.- Но если я узнаю, в чем дело, я буду в силах им как-то противодействовать. И тогда вы сможете рассчитывать на мое молчание.

Шеф рекламного отдела удовлетворенно кивнул, но я видел, что он не испытывает особого облегчения.

- Но вы все-таки виделись с Александрой в ее последний вечер? - спросил я.

Клеменс Зандер долго крутил в ладонях бокал. Наконец, ответил:

- Мы встретились в коридоре, перед туалетом. Я и сам не знаю, что в меня вселилось. Перед этим у меня был разговор с Евой, довольно долгий и довольно неприятный. Я тогда жутко устал.

- Значит, в тот вечер Ева тоже была в редакции?

- Да, речь у нас шла о рекламе. Положение дрянное, Господь свидетель. Ева очень спешила домой - она боялась, что пропустит свой телесериал. Час был поздний. Я должен был еще раз заглянуть в свой кабинет, он совсем в другом конце редакции. Вы ведь были у нас. Короче, она меня окликнула, прямо через коридор. Сначала я даже ее не узнал. Она кардинально изменилась, внезапно стала похожей на мальчика, с короткой прической… довольно сексуальной…

- Знаю. Я сам сделал ей эту прическу.

- Она спросила про мои планы на вечер, но я, как уже говорил, чувствовал себя уставшим и ответил ей, что сегодня ничего не получится. Кроме того, мне нужно было еще уладить кое-какие дела. Но что мне безумно нравилось в Александре - она никогда не обижалась, не шипела, ничего подобного! Я знаю и совсем других женщин. Она лишь предложила зайти на минутку в ее кабинет. Вы понимаете?.. Она часто действовала подобным образом. Пара слов, ее взгляд, ее простое отношение к таким вещам… Я не знаю, приходилось ли вам бывать в сходных ситуациях? И вот мы уже лежали у нее на полу… - Клеменс Зандер слабо улыбнулся, погруженный в воспоминания, и покачал головой.

Вероятно, он говорил правду. Я задумался. Александра выпроводила Кая, и он швырнул ей назад десятку, которую она ему дала. После этого она встретила Клеменса Зандера. Возможно, Кай вернулся снова - решил все-таки взять деньги.

- Вас мог кто-нибудь увидеть? - спросил я. - Кай, к примеру?

- Кай?

- Ее сын. В тот вечер он приходил к матери.

- Личная жизнь Александры меня никогда не интересовала. К сожалению. Но тогда там никого не было. - Клеменс задумался. - Александра должна была тогда еще с кем-то встречаться. Она сказала мне об этом, когда мы прощались.

- С кем? С Дюра?

- Понятия не имею. Я никогда не спрашивал ее о делах.

19

Через каждые полчаса Алеша выдавливал из пестрых пластмассовых формочек кусочки льда в виде груш и клубничин и делал из них холодный компресс; еще он обертывал вокруг моих икр мокрые полотенца, как будто у меня жар. Он переместил меня, словно старенького дедушку, вместе с кушеткой на балкон, где уже твердо обосновалась сушилка для белья. Его зеленые плавки висели среди левкоев.

Я чувствовал слабость. От переохлаждения у меня начинали болеть уши, но я прикладывал к голове пузыри со льдом, из упрямства и чувства долга, и уговаривал себя, что к завтрашнему утру все будет хорошо и я возобновлю работу. Ева прислала мне цветы. Лилии, как на похоронах.

Ко мне на балкон прилетел из кухни новый запах и поплыл наверх, к старику Хофману. Я узнал этот запах и вспомнил Москву, кухню в панельном доме, Алешину бабушку в фартуке. Широко расставив для устойчивости свои распухшие в суставах ноги, она размашистыми движениями мешала ложкой в огромной алюминиевой кастрюле, которая из-за бугристого дна пошатывалась на газовой горелке. В ней кипели гречка, жир и что-то еще. Варилась каша. Они едят ее на завтрак. Теперь Алеша стряпал эту кашу в моей дорогостоящей кастрюле из качественной стали, с толстым дном, в которой я иногда готовлю макароны. Я терпеть не могу эту бурую массу, на поверхности которой непременно плавают желтые круги жира. А вот Алеша вырос на гречке. Каша полезная, говорила его бабушка. А если ты болеешь, тебе следует обертывать икры. Потом полотенца сохнут на балконе. Алеша сунул мне в рот ложку с кашей. Я получал уход.

Ко мне на балкон пришла Беа - выкурить сигаретку, передать приветы от моих сотрудников и пожелания скорейшего выздоровления от клиентов. Она подвинула стул, села, закинула ногу на ногу и посмотрела на меня. Посещение больного, акт милосердия.

- Глаз уже стал намного лучше, - заявила она.

Алеша принес кашу и снова пропал. Я положил ноги на перила и пересказал наш разговор с Клеменсом Зандером.

- Мне показалось, что он не врал, - добавил я. - Ему некуда деваться, он приперт сейчас к стенке.

- Я не очень в этом уверена, - возразила Беа. Пепел упал с кончика сигареты прямо в кашу, которую поставил перед ней Алеша, и бесследно утонул. - Ты вспомни, ведь убийца ее любил. Иначе он бы не положил ей под голову подушку. Помнишь? Ведь Клеменс был сильно увлечен Александрой. Не нужно упускать это из вида. Возможно, он просто предпочел умолчать о жестокой развязке.

- Тогда любовники должны были о чем-то поспорить. Вот только о чем? Да еще после такого кайфа?

- А что там с Евой?

- Точно. Ведь она еще не уехала из редакции. Впрочем, Клеменс ведь упомянул, что она торопилась домой, не хотела пропустить свой любимый сериал. Как знакомо, у мамы тоже всегда так. Новый сериал заслоняет всю остальную жизнь. - Я разглядывал свои пальцы ног, наблюдал, как они сгибались и обхватывали край перил. - Но что если Ева, совершая свой привычный обход, заглянула в их кабинет? - спросил я. - Обсуждение было долгим, возможно, она уже поняла, что все равно не успеет на сериал. И тогда, как утверждала Клаудия, она решила пройтись по редакции… Настроение у нее было не из лучших. Вероятно, положение у журнала довольно плохое. Александра - злая конкурентка. Но разве этот мотив можно считать достаточным? И стала бы Ева после такого свирепого акта подкладывать подушку? Не уверен….

- Кай бы так сделал. Он положил бы голову матери на подушку.

- Ах, Кай. В сущности, он совсем безобидный мальчишка.

Мы с Беатой поглядели друг на друга в полной растерянности.

20

После травмы я впервые появился в салоне. Все кинулись меня обнимать, но делали это осторожно, словно я мог хрустнуть и рассыпаться в их руках. С затаенным любопытством разглядывали мое лицо, словно необычный, причудливый рельеф.

- Все в порядке, - говорил я. - Повреждение не такое страшное, как кажется.

Руки, которые я пожимал, не решались ответить настоящим, мужским рукопожатием. Мои служащие даже хотели тут же выпроводить меня из салона домой, в постель, где я неподвижно пролежал несколько дней под присмотром Алеши.

- Не беспокойтесь, - заверял я. - Все нормально. Жить буду.

Ведь я был не болен, лишь разукрашен гематомой, в которой Деннис углядел сходство с бодипейнтингом, а Керстин с оранжево-синими красками нашей настенной росписи. Я игнорировал их насмешки. У меня чесались руки - я соскучился по работе. Отек уменьшился, сотрясение мозга наполовину прошло, каша съедена. А свою врачиху я попросил с этого дня снова быть лишь учительницей русского языка.

- Самое тяжелое уже позади, - сказал я. - Слава богу. - Последние слова я произнес на двух языках - немецком и русском.

Мое рабочее время было расписано на месяц вперед, в почте накопилась куча открыток: приветы из Лос-Анджелеса, Сиднея и Штральзунда, написанные корявым почерком и почти все квазианонимные просто из-за неразборчивости подписи. Вскоре отпускники начнут один за другим возвращаться в Мюнхен с рассказами о лесных пожарах и их тушении. А я в это самое время не сходя с места получил массу собственных впечатлений - сначала убийство Александры, потом покушение на мою жизнь. Вокруг меня сплошь подозрительные люди. Господа Дюра и Зандер, дамы Шварц и Крамер-Пех вешаются мне на шею, как назойливые родственники, и преподносят свои истории.

Беа обняла меня за плечи.

- Друг мой, не пора ли тебе отдохнуть?

- Зачем? - возразил я. Меня дожидалась двенадцатичасовая клиентка, Каролина, студентка. На ощупь ее волосы были здоровыми, только чуточку сухими. Она злоупотребляла гелем и фиксатором. Как Фабрис Дюра, «чувак с косметикой» - с ним я до сих пор не мог разобраться. Непонятный тип. Я не мог поместить его в ту или другую ячейку. Вчера вечером мы с Беатой предположили - а что если француз подкупал вовсе не Александру, а Еву Шварц собственной персоной? Все-таки в тот раз на вернисаже они открыто флиртовали. С другой стороны, насколько высокой должна быть сумма, чтобы подмазать главную редакторшу, которая разъезжает на фирменном автомобиле и получает свою долю прибыли от продажи журнала? «Эй вы, сыщики-любители, хватит дурью маяться», - сказал нам Алеша.

Салон наполняли горячий воздух и громкая музыка. Зубцы расчески застревали в густой темно-русой гриве Каролины. Великолепные волосы. Они должны стать гладкими, будто выглаженными утюгом. Стрижка симметричная, японская. Я зачесал их кверху от поперечного теменного пробора и начал делать сзади градуировку.

- Я попробую тебе сделать что-нибудь новое, о'кей? - предложил я.

Беа работала по другую сторону длинного зеркала. Я видел лишь голые ступни ее клиентки: безупречные пальчики, красивый подъем, ухоженные пятки, лак на ногтях сочетается по цвету с кожей ремешков на сандалиях. Ноги Александры выглядели совсем иначе!

Беа разговаривала, понизив голос. «Коварный удар», «новолуние». Пальчики в сандалиях беспокойно шевелились. Когда же, наконец, Беа перестанет анализировать мое падение?.. «Ночь несчастий», «загадочные обстоятельства»… Я сделал музыку громче, хотя это были латиноамериканские ритмы, которые меня нервируют. Их ставит обычно Деннис. Каролина вопросительно взглянула на меня. Проклятая головная боль!

- Нам надо поработать с цветом, - сказал я.

Я не стал делать ничего яркого, как у Кая, никаких прядей, ничего светлого. Не тот случай. Результат будет необычный. Совсем не похожий на мою работу в июньском номере «Вамп». Редакция тогда спросила, не хочу ли я превратить пять моделей в сексуальных блондинок. Я это сделал - ведь я профи! Мое фото, прямо на первой странице, вместе с одним из моих призов, конечно, неплохая реклама, но не больше. Прежде такая акция стала бы сенсацией. Меня бы осаждали толпы новых клиентов, умоляя принять их. Сегодня парикмахер должен раздеться догола и стоять на голове, чтобы привлечь к себе внимание. Люди пресытились. И это бесспорный факт, с ним нужно как-то справляться, в том числе Еве Шварц при планировании новых номеров и Клеменсу Зандеру, когда тот вербует новых рекламодателей. Они честно и добросовестно стараются это сделать. А как же Александра? Ей требовались деньги, постоянно требовались. Но, возможно, она все-таки собиралась выйти из игры, не хотела больше продаваться? Вероятно, ее мучили угрызения совести, и к тому же она понимала, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно она погорит. Так всегда бывает. А ей, конечно, не хотелось рисковать своей карьерой и репутацией. Для этого она была слишком разумной и честолюбивой.

После фена я пропустил прядь за прядью через «утюг», и волосы Каролины приобрели особенный, неповторимый блеск. Я порадовался. Меньше чем за два часа мне удалось создать что-то новое. Небольшую сенсацию. Беа с уважением провела пальцами по волосам Каролины и проверила свои впечатления с помощью зеркала.

- Том, так никто не может, кроме тебя! Каро, ты выглядишь просто обалденно!

Стрижка - строгое каре с прямой челкой, цвет - воронова крыла. Но что лучше всего - я подчеркнул симметрию подзелененными кончиками. Зелень была особенной. Как на Алешиных плавках.

21

- Я мечтал поехать с тобой на Штарнбергское озеро, - сказал я. Задумывал я это как сюрприз. Запланировал его к Алешиному тридцатилетию. К завтраку секс и торт, потом прогулка по озеру на лодке. Где ветер наполняет парус и треплет майку на теле. Где мы будем нырять с лодки в воду, и солнце рассыплет, словно шоколадные крошки, веснушки на коже Алеши. А он вдруг стал собирать свои вещи. Завтра авиарейс, послезавтра именинный стол у родителей. Алеша решил отпраздновать день рождения в Исландии. Я прислонился к стене и наблюдал, как он запихивает в свою «морскую» сумку джинсы и майки. Я был зол, опечален и разочарован.

- Пожалуйста, останься, - попросил я.

Алеша не поднимал головы.

- А я тебе говорю - летим вместе. Завтра утром.

- Не могу, - ответил я. - И ты это знаешь.

- Можешь, не ври. Это даже пойдет тебе на пользу.

- Что мне там делать, на краю света?

- Поглядишь на страну, где я прожил целых восемь лет. Неужели тебе не интересно? К тому же в Исландии очень красиво. Природа, вулканическая лава, зеленые луга, гейзеры и огромные водопады. Мы сходим в парную баню и на горячие источники. Тебе там обязательно понравится.

- Сейчас ведь разгар лета. Какая баня?

- Тут, на материке, но не в Исландии. Еще ты познакомишься с моими родителями.

- Я бы с удовольствием, правда, но сейчас это просто невозможно. Меня ждут тысячи дел.

- Все ясно!

- Пойми меня. Этот несчастный случай и вообще вся история с убийством - они не идут у меня из головы. К тому же я не совсем восстановился. Перелет-то ведь длинный. Потом мой салон, клиенты. Сейчас я в самом деле не могу все бросить.

- Проклятье! Ведь речь идет о моем дне рождения, о моем тридцатилетии. Томас! - Когда он произносит мое имя с ударением на последнем слоге, эффект драматический. Алеша уже не говорил, а орал. Он в ярости сорвал мой давнишний подарок - майку с надписью «Wish you were here» (Хорошо бы ты был тут). - Вечно ты во что-нибудь влипаешь. Ясно, эти твои убийство и несчастный случай для тебя дороже всего на свете. Но в ту ночь на мосту ты был просто пьян как сапожник! Вот и все, пойми, в конце концов! И если ты в самом деле считаешь, что тебя кто-то столкнул, пожалуйста, обратись в полицию. Пусть там во всем разберутся.

Я взял его за запястья.

- Значит, ты тоже считаешь, что это возможно? Тогда останься и присматривай за мной.

- Черта с два! Я тебе не нянька и не телохранитель. И нечего меня шантажировать!

Его глаза были темные-претемные. Ресницы будто накрашенные.

- Ты безумно своенравен и упрям, - заявил я.

- А ты деспот. При этом невероятно самонадеянный, - огрызнулся Алеша.

Я обнял его и больше не отпускал.

Уже стемнело, когда меня разбудил телефон. Алеша спал, обняв меня обеими руками.

- Алло?

- Что ты вытворяешь? Мальчик мой!

- Мама!

Я встал - акт вежливости.

- Почему вы не позвонили мне сразу? Скажи лишь одно: руки не пострадали?

- Руки целы и невредимы. Только глаз подбит.

- Он хоть видит? К таким вещам нельзя относиться легкомысленно. Переломы какие-нибудь есть? В твоем возрасте кости срастаются уже не так быстро.

- Мама!

- Почему с тобой всегда случаются такие вещи? Вон Регула живет себе без травм, слава богу! Просто ты неуклюжий! Как тогда, в твой день рождения, кажется, десять тебе исполнилось? Когда ты шел по стволу дерева и упал. Высота была всего-то полметра, но ты ухитрился сломать ключицу. Я до сих пор помню, как твой отец схватил за грудки бедного господина Берга, ведь тот давно должен был спилить это дерево на дрова. А ведь твой отец редко терял самообладание, сам знаешь. Мне кажется, тогда ты упал нарочно, чтобы привлечь к себе внимание. Ты был эгоцентричным ребенком.

- Это давно известно.

- Как можно свалиться с моста в центре города?

- Я хотел устоять на парапете, но не удержался и потерял равновесие. О'кей, я был не совсем трезвый.

- Твой молодой друг тоже был там?

- Алеша? Да.

- Ты перед ним так выпендривался, да? Хотел понравиться? Когда ты только образумишься? Дело ведь нешуточное. Все могло закончиться печально.

- Да, мама.

- В любом случае ты должен вылечиться до конца. Не спеши выходить на работу, пускай клиенты подождут. Приезжай ко мне в Ниццу. Привози с собой своего друга. Я буду рада. Вероятно, ему будет интересно побывать в музее Матисса. И в галерее фонда Маэт! Ведь он, кажется, имеет отношение к искусству? А за покупками съездите в Сен-Тропез. Я знаю, ты любишь покупать там вещи.

- В самом деле, это было бы великолепно. Но Алеша завтра улетает, а у меня слишком много дел.

- Что тебе это убийство? Все-таки жертвой была замужняя женщина. И скажи-ка, ты рассказываешь полиции все, что тебе известно?

- Да, конечно. Я и тебя держу в курсе, мама. Как только появится что-нибудь новое, я непременно тебе сообщу.

- Значит, в этом году мы больше не увидимся?

- В октябре я буду в Москве. Присоединяйся! Мы покажем тебе город.

- Боже милостивый, мне ехать в Москву?

- Или приезжай ко мне в Лондон. В ноябре я опять участвую там в благотворительной акции. Я представлю тебя герцогу.

- Ну, ты со всеми знаком. Кстати, я вот что вспомнила. Как тебе понравится? Я получаю запросы. Люди заказывают мои леденцы и требуют скидку - такую, что я могу лишь удивляться.

- Это нормально.

- Мой агент по сбыту считает точно так же. Но мы ведь никогда так не делали.

- Да, но конфеты и шмотки нельзя сравнивать. Лично я решаю все просто по ситуации. Но если кто-то покупает у меня три «утюга» для волос и хочет, чтобы один из них был бесплатный, - такое, разумеется, не проходит.

- Мой мальчик, я говорю не о трех коробках леденцов, у меня цифры побольше. Например, один заказчик хочет… подожди-ка, сейчас я найду запрос…

- Давай поговорим об этом в другой раз.

- Тогда спокойной ночи. А я тут еще немножко повожусь.

- Мама?

Положила трубку. Я вышел на балкон, вцепился обеими руками в теплые перила. Сна ни в одном глазу. В окне напротив на долю секунды мелькнул огонек сигареты. Я потянулся, как это делает Стефан после бега, и ударился рукой о сушилку, на которой болтался одинокий носок. Левкои обрадовались вниманию Алеши; они снова бешено цвели и щедро расточали свой аромат в ночном воздухе. Скоро Агнесс уберет сушилку в кладовую, я часто буду забывать поливать по вечерам цветы, зато каждый день стану набирать 007, чтобы поговорить с моим русским приключением. Неужели так будет продолжаться всегда? Нужно ли мне это? Но ведь я не мог приковать его цепью. Будь он вор, преступник, тогда его можно было бы выследить и запереть; тогда я бы приходил к нему в положенное время и касался через решетку кончиков его пальцев. Я залез в постель. Алеша дышал глубоко и спокойно.

22

На следующее утро я шнуровал кроссовки. Врачиха запретила мне заниматься спортом, но это меня не волновало. Я проснулся слишком рано, с комком печали под ложечкой. От холодного шока под душем я, вопреки обыкновению, не заорал, лишь судорожно хватал ртом воздух, как рыба, которую катапультировали из родной среды. Все казалось мне унылым и грустным, даже бритье прошло как скучное рутинное мероприятие. Чистя зубы, я не стал обходить квартиру. Иначе я бы наткнулся на его «морскую» сумку. Я тихонько запер за собой дверь. Небо было серым. На всем лежала дымка. Вот удивится Стефан, встретив меня на мосту; молча побежит рядом, и это будет самое правильное. Стефан мой друг. Я шел мимо припаркованных машин, ослепленный жалостью к себе, когда рядом со мной сердито и громко взревел мотор. Я увидел ветровое стекло, решетку радиатора, стремительно рассекавшую воздух.

Кто-то рывком втащил меня на тротуар. Несколько мгновений я ничего не соображал: дергался в чужих руках, которые обхватили мое тело, будто смирительная рубашка, и орал вслед автомобилю:

- Ублюдок! Ненормальный! С ума, что ли, сошел? - Но машина уже скрылась.

- Вероятно, водитель вас просто не заметил, - проговорил незнакомый мужчина, все еще крепко державший меня. Его тонкие очки сползли на нос.

- Спасибо. Вы просто спасли мне жизнь. Огромное спасибо. - Я оперся на багажник припаркованного автомобиля. Вот так себя ощущаешь, когда тебя сковал страх.

- Вы должны смотреть внимательней, когда переходите улицу. Некоторые люди ездят просто безрассудно.

А если это делалось намеренно? Или опять случайность?

- Вы точно не пострадали?

Я похлопал своего спасителя по плечу, пробормотал что-то благодарное и, поскорей свернув на Икштаттштрассе, побежал к берегу Изара. Мне показалось или нет, что это был темный лимузин? Темно-зеленый, или я ошибаюсь? Я медленно прокручивал в голове все сначала. Возможно, виновата просто моя невнимательность. Я плохо спал. Больше ничего. Мое сердце бешено стучало, а ведь мне предстояла длинная пробежка. Выскочив из тесного Глоккенбахского квартала на Виттельсбахскую улицу, увидев Изар, его воды в широком, открытом взгляду русле, а за ним мост Корнелиус-брюкке и Немецкий музей, знакомые, неизменные и солидные, я перевел дух. Теперь я знал, что мне делать. Как это я сразу не сообразил?

- Томас! - Стефан рассмеялся, и его маленький второй подбородок исчез. - Значит, ты опять решил бегать вместе со мной! Надо же, твой глаз уже гораздо лучше!

- Стефан, извини, я не могу, я уже передумал.

Торопливо чмокнув его, я помчался во всю прыть назад. Кроссовки упруго отталкивались от твердых плит тротуара и в рекордное время принесли меня на Ханс-Сакс-штрассе. В мою квартиру. Слава богу - «морская» сумка все еще стояла там.

- Эй! - крикнул я, еле переведя дух. - Я полечу с тобой, слышишь? Я полечу с тобой в Исландию. Мы летим в Исландию!

«Морская» сумка была снова распакована.

Алеша вышел в холл, держа в руке хлеб, намазанный мармеладом.

- Я передумал, - сообщил он. - Я остаюсь. Давай поедем утром на Штарнбергское озеро!

23

Монотонно гудел мотор самолета. Внутри меня расплывалось тепло от выпитой порции виски. Внизу, словно шелковистая бумага, стелился океан, черно-синий, с тонкими морщинками. Я откинул назад спинку кресла. На ланч принесли рыбу. Я уже настроился на то, что в ближайшие дни мне придется есть только рыбу: вареную, тушеную, жареную, сушеную, вяленую. Когда Беа на предельной скорости доставила нас в аэропорт и я, с пустым желудком, поинтересовался, едят ли в Исландии что-нибудь кроме рыбы, Алеша ответил: «Максимум бараньи головы. Да и то лишь на Рождество». Вероятно, он пошутил. Как там называется столица?

В иллюминаторе показались несколько облаков. Я попросил принести две подушки - подложить под затылок. Позади, в эконом-классе, Алеша разговаривал со светловолосым стюардом-исландцем; еще при посадке мне бросились в глаза его высокие скулы. Где-то гортанно крякали датские туристы, по другую сторону прохода болтал какой-то бизнесмен, вероятно по-исландски, играя своим мобильным телефоном; мне показалось, что он готов удивляться всему на свете. Лететь оставалось еще час. Адьё, Клаудия и Ева, Клеменс и Фабрис. Теперь я превратился в беглеца и для Анетты Глазер. Никому, кроме Беаты, я не сообщил про мою поездку на остров. Чтобы там, на краю земли, быть в безопасности - от мюнхенцев. Стопроцентной.

Крылатая машина задрожала, мы провалились в воздушную яму. Вот и исландская впадина, подумал я. Возле вентиляционного отверстия загорелось требование пристегнуть ремни; прозвучал гонг и вернул мне Алешу. Стюардесса собирала стаканы. Я поднял спинку кресла и сказал:

- Симпатичный парень этот стюард.

- Раньше мы с ним иногда встречались. Гудмундур тоже парикмахер.

- Что-что?

- Летом он летает по всему миру, а зимой стрижет клиентов.

- Когда же ты встречался с этим… как его…

- С Гудмундуром. Давно уже. Прошло почти три года.

Мы шли на снижение, проваливались, снова летели ровно, словно спускались по ступенькам лестницы; позади нас смолкла болтовня. Мне больше по душе взлет, чем посадка. Выключил ли тот тип по другую сторону от прохода свой мобильник? Туман показался мне более густым, чем тогда в Лондоне. Метрах в двухстах над поверхностью земли видимость улучшилась: на нас стремительно неслась взлетно-посадочная полоса. Шквалы дождя хлестали по бетону, самолет качало; через несколько минут он коснется земли, сейчас, вот, готово. Внезапно моторы взревели, вслед за этим раздался хор испуганных голосов. Мы разбежались и снова взлетели в сумрачные облака. Что такое? Из динамика прозвучала запинающаяся исландская речь. Алеша сидел неподвижно, положив руки на колени, по его лицу я ничего не мог понять. Теперь по-английски: «Леди и джентльмены, мы сейчас…» Треск. «Как вы догадались, у нас проблема с…» Я ничего не понимал. «Пожалуйста, оставайтесь…», другие голоса, треск. Я закрыл глаза и подумал с тоской о веренице легких облачков над Штарнбергским озером. Когда самолет со второго захода, раз сто подпрыгнув, все-таки приземлился и, сотрясаемый ветром, замедлил ход, Алеша опять обрел дар речи.

- Такая посадка - обычное дело в Исландии, - сообщил он. - Кефлавик самый тяжелый для пилотов аэропорт на свете.

Алеша поздоровался с сотрудником паспортного контроля. Мужчина улыбнулся ему, показав желтые зубы, с жаром пожал мне обе руки, словно какой-нибудь поп-звезде. Пока Алеша что-то ему рассказывал, я представил себе, что этот человек наблюдает за всеми прилетевшими пассажирами, словно швейцар у дверей, а потом пускает новости и сплетни гулять по всему острову, все жители которого не заселят и половины Мюнхена. Теперь мне хотелось поскорей взглянуть на столицу, Рейкьявик, но Алеша отверг мое предложение взять такси, назвав его «дурацкой тачкой». Отца он попросил не приезжать за нами в ураган на машине. Мы сели в автобус, Гудмундур и другие пассажиры тоже. После ужасов, пережитых при посадке, все радостно галдели. Алеша уже сидел впереди возле шофера. Я принял решение - с этого момента снять с себя ответственность за Алешу, наслаждаться дождем и жить у его родителей, тестя с тещей. Мне хотелось как следует отключиться и ни о чем не думать. Все ли в порядке в Мюнхене? В Алешиной куртке я нашарил мобильный телефон и набрал номер. Беа тут же подошла к аппарату. В трубке слышались музыка и шум фенов.

- Это я.

- Том, что-нибудь случилось?

- Я просто решил позвонить. Меня никто не спрашивал? Кай или кто-нибудь еще?

- Никто тобой не интересовался. Вы хорошо долетели? Там красиво?

- Потрясающе. Позвони мне, если будет что-то новое.

- Можешь на меня рассчитывать.

- Алло?

Конец связи.

Среди лавовых камней растут лишь мачты электропередач. Дорога шла, прямая как стрела, автобус едва ли не кренился от ветра. Струи воды били в его стекла, словно выпущенные из водяного пистолета. Позади меня зашипела банка с пивом. Я мерз. Внезапно тучи разорвались, и по камням со скоростью ветра разбежались солнечные пятна. Ландшафт ожил. Мох рос повсюду - в виде маленьких холмиков, горбатых фигурок и комичных морд с носами-кнопками. Вдалеке из камней поднималось белое облако, ветер тут же рвал его на клочки. Гудмундур выглянул из-за моей спинки и объяснил, что это «Голубая лагуна», горячий источник, и что многие пассажиры, направляясь из Европы в Нью-Йорк, делают здесь остановку, купаются в солях и минералах, а потом летят дальше; после этого от них идет такая вонь, что хоть нос зажимай. Гудмундур скорчил брезгливую гримасу. Я засмеялся. Мы остановились вблизи белого облака. Орда американцев, немцев и датчан вылезла из автобуса, налегке затопала прочь и затерялась в лавовом ландшафте.

- You have to go there, - сказал Гудмундур. - All tourists go there. (Вам надо там побывать. Туда ходят все туристы.) - Он стал дальше рассказывать про горячие источники с забавными названиями - Маслобойка, Деревянная бадья и Грязнуля, которые выстреливают кипящей струей из недр Ледяной страны, и тут же предложил устроить поездку к скалам Пингвеллир и водопаду Гуллфосс. Когда мы прибыли в Рейкьявик, мне уже казалось, что я живу тут давно. Гудмундур попрощался и ушел со своей сумкой на колесиках. Мы с Алешей остались возле входа в отель. Там нас должен был встретить отец Алеши, но господина Мосина там не оказалось.

Алеша сунул руки в карманы брюк. Он нервничал.

- На каждом шагу встречаешь знакомых. Исландия, Рейкьявик - большая деревня,

- Мне это нравится.

Алеша спросил, не снять ли нам номер в отеле, вместо того чтобы жить у родителей. Ведь там его старая детская с тонкими стенками, за которой спят отец с матерью. Не лучше ли номер с широкой кроватью и собственной ванной? Не вопрос. Мы протиснулись со своим багажом через крутящуюся дверь, пошли через холл прямо к администратору - и налетели на препятствие в белых шортах, со стройными, словно литыми ногами и широко распростертыми руками. Господин Мосин, отец Алеши. Он заключил в объятья сначала сына, потом меня, подхватил тут же «морскую» сумку и двинулся к выходу.

Алеша посмотрел на меня…

Я покачал головой. Лучше не надо.

Во внедорожнике мне предложили занять место впереди, откуда лучше видно. Алеша сел сзади на собачьей подстилке. Резина была шипованная. Шипы стучали по асфальту и напоминали про лед и снег; между тем по голубому небу уже плыли пушистые и безобидные облака, а справа сверкало море. Господин Мосин вел машину одной рукой и размахивал перед моим носом короткими пальцами. Вон там китобойная флотилия, сейчас вся в гавани, а вон Хефди-Хаус, вон тот, белого цвета, где состоялась «встреча в верхах» Горбачева и Рейгана. Я порылся в своем школьном багаже и понял, что Исландия, остров у Полярного круга, расположен вовсе не на краю света, а на полпути между Европой и Америкой. Господин Мосин деликатно улыбнулся, как учитель, который радуется, что его ученик наконец-то понял суть задачи.

Мы свернули, не включая сигнала поворота, на маленькую улицу, круто карабкавшуюся в гору, проехали мимо домов из дерева и жести, и остановились. Заскрипели ворота, когда Алеша пнул их ногой. Деревянный дом с круглыми эркерами, ставнями и резным коньком напомнил мне Россию. Только здесь трава вытоптана, словно старый ковер, а на русской даче она по колено. Господин Мосин тащил наш багаж и рассказывал, что иногда у них гаснет электричество, а причину никак не удается определить. Алеша подхватил меня под руку и потащил вверх по ступенькам к входной двери. Господин Мосин повернулся ко мне.

- И вы знаете, кто виноват в этих сбоях? - Он с хитрецой смотрел на меня. Алеша закатил глаза, я терялся в догадках. Ураган? Центральное Разведывательное управление? Господин Мосин показал на холм в саду. - Эльфы. - Его белая борода была подрезана, густая шевелюра сияла снежной белизной, кожа розовая, как у сказочного гнома. Шутил ли гном? Женщина, ждавшая нас в дверях, обняла сына, и от этого движения из ее пучка выбилась одна прядь. Прядка радости.

На квадратной веранде мы выставили на стол вино, которое купили в Мюнхене у «Гарибальди». На скатерти уже стояли салатницы и тарелки с кусками макрели и с копченой бараниной, салаты из анчоусов, огурцов, яиц, свеклы, круглые розоватые пирожки и квадратные тортики с шоколадной глазурью - все одновременно. Алеша это называет «социалистическим праздником». Я стелил на тарелку тонкие кружки из теста, блины, которые мы в Москве мазали сметаной, а тут рыбной пастой. И у меня промелькнуло воспоминание о столе моего детства - серебряные тарелки, три разных бокала к трем основным блюдам и всегда сыр в завершение. О господине Берге, раскладывавшем порции в белых перчатках (они были упразднены лишь после смерти отца). За едой отец Алеши достал карты местности и с фанатизмом ученого тыкал испачканными в жире пальцами в горизонтали, штриховку и крестики - маркировку больших и мелких холмов, в которых живут эльфы. Он рассказывал про поверенных эльфов, с которыми тут все консультируются, перед тем как строить дороги или дома. Я узнал - эльфы оказались под угрозой из-за сооружения торговых центров и скоростных дорог. Господин Мосин заявлял, что долг каждого исландца защитить места обитания эльфов. Теперь мне все казалось возможным, и я спросил, как они выглядят, эти самые эльфы. Тогда господин Мосин откинулся назад и, пережевывая белый хлеб, описал грациозные фигуры, разноцветные, просторные одежды и лучистые цвета. Я повернулся к Алеше, который оживленно беседовал с матерью о Гудмундуре и других своих знакомых:

- У меня появилась идея для следующего шоу!

24

Пешком мы отправились в центр. Нам хотелось отпраздновать день рождения Алеши вдвоем, и чтобы больше никого. До полуночи осталось лишь два часа, но было все еще светло. Ветер стих, обглоданные елки перед домами больше не махали ветвями. Крыши были просмолены, а сами дома обиты жестью и покрашены в яркие цвета, будто непромокаемые плащи. Они были готовы выстоять в любую непогоду. Неподалеку кто-то чихнул и громко высморкался в носовой платок. Рейкьявик, столица Исландии.

- Теперь нельзя громко говорить и смеяться, - предупредил Алеша.

- Почему? - удивился я.

- В этот час эльфы выходят из своих травяных холмиков. Они не любят, когда им мешают.

- Так говорит твой отец.

- Тот, кто мешает эльфам, будет проклят.

- Твой отец все выдумал.

Алеша посмотрел на меня и нахмурил брови.

- Некоторые исландцы верят даже в троллей.

- Я думал, что твой отец русский.

- У меня русская мама. Отец просто работал в Москве. Сам он исландец и верит в эльфов, как все исландцы.

- А ты? - спросил я.

Затренькал звонок велосипеда, какая-то девушка резко затормозила возле нас и, поставив одну ногу на землю, обняла Алешу. Оба быстро затараторили на языке, который оглушал меня и делал Алешу чужим. Волосы девушки были заплетены в короткие косички и закреплены на голове заколками. Подведенные жирной чертой верхние веки придавали ей гневный вид. Тигриный верх и короткую юбку она соединила с толстыми чулками и туфлями на низком каблуке.

Алеша переключился на английский и познакомил нас. Харпа, школьная подружка. Она медленно ехала рядом с нами и рассказывала мне, что она художница. Насколько я мог понять, она лепит из глины изделия, которые выглядят как вазы, но на самом деле - произведения искусства. Обеими руками она показала величину этих сосудов, при этом отпустила руль и едва не упала, я еле успел ее поддержать. Ее кожа была безупречно чистой. В Исландии воздух заменяет косметику.

- А ты? Чем ты занимаешься? - поинтересовалась Харпа.

- Я парикмахер.

- Заодно Томас еще расследует убийство, - добавил Алеша. Усмехнулся ли он при этом?

Харпа рассказала, что они тут все как-нибудь подрабатывают. Банковская служащая работает вечерами в книжной лавке, а продавец книг в ресторане. Жизнь на острове дорогая. Сама Харпа трудится в бутике, исландском лейбле, вон там, на улице Лаугавегур.

- Где же тут центр? - осведомился я.

- Это и есть центр, - ответил Алеша, - другого нет. Только боковые улицы.

В «Сиркус-баре» Алешу приветствовали как старого знакомого, вернувшегося домой. Косички женщин торчали на голове словно кисточки. Парни укладывали волосы с помощью геля в некое подобие гребня, стрижка «под ирокеза» лишь слегка обозначена - ну прямо эдель-панк из Лондона. Я пожимал протянутые руки, кто-то предложил мне кружку исландского пива «Эгилс Гулл». Мы пошли дальше, угодили в густую толпу и осели в подвале, где в дыму сигарет корчился саксофонист. Потом перешли в зал со стеклянной лестницей, ведущей на верхние этажи, где в разноцветных огнях отплясывали фигуры, а люстры свисали с потолка и, словно под действием наркотиков, мягко покачивались в собственном ритме. На мокрой стойке лежали в ряд использованные кредитные карточки; бармен спокойно и сосредоточенно переворачивал их и распределял по стопкам, словно раскладывал пасьянс. Алеша танцевал с девушкой в куртке с бахромой и меховыми манжетами и все время делал мне знаки, словно хотел меня с кем-то познакомить. Я помахал ему в ответ. Рядом со мной был Олафур; он носил ошейник с заклепками и еще всякие металлические фенечки и гнусавым голосом декламировал собственные стихи. Неужели в Исландии живут сплошь художники? Харпа вытащила меня на танцпол и что-то орала на своем языке так громко, что любой эльф превратился бы от ее голоса в застывшее лавовое изваяние. Я смеялся, ничегошеньки не понимал, и мне это нравилось. Мы находились тут, у Полярного круга, между Европой и Америкой. Вот и полночь, начинается день рождения Алеши. Теперь ему стукнуло тридцать. Его все окружили. Мне понадобилось срочно отлить.

Искомое заведение отгораживала стенка из стеклянных блоков, его заливали таинственным светом синие огни. У желоба стояли парни, широко расставив ноги. Желоб из блестящей стали. Парни разговаривали под шорох собственных струй. Я встал между двумя спинами. Вода подсвечена бирюзой. Я закрыл глаза, чтобы преодолеть внутренний зажим. Чувство сродни страху, когда на каком-нибудь мероприятии берешь в руку микрофон и у тебя внезапно пропадает голос. Я терпеть не могу общественные сортиры. Мужик справа от меня привстал на цыпочки, застегнул ширинку, на секунду согнув колени, и вот уже к желобу со вздохом подошел следующий. Делая свое дело, я глядел прямо перед собой, но краем глаза уловил на себе чей-то взгляд. Что за бесстыдство, промелькнуло у меня в голове. Неужели этот тип заговорит со мной прямо сейчас?

- Нет, это не фантом! Томми Принц!

Моя струя оборвалась. Невероятно: Фабрис Дюра, вездесущий! Выглядел он в тот момент неважно, синеватое освещение похитило у его кожи розоватый цвет.

- Вы здесь? - спросил я. В другой ситуации мы бы пожали друг другу руки.

- Я видел, как вы танцевали с хорошенькой дамой, и подумал, не наш ли это парикмахер? Что занесло вас сюда?

- Я в отпуске.

- Очень кстати, просто замечательно. Тогда давайте совершим завтра экскурсию в Голубую лагуну. От всей души вас приглашаю.

- Приглашаете? - Я был рад, что наконец-то могу выйти из шеренги, и устремился к рукомойнику - такому же блестящему стальному желобу. Мое лицо в зеркале тоже не сияло здоровьем - синее, как у покойника. Дюра в Рейкьявике. Умора, да и только! Вот обхохочется Беа!

- Разумеется, я имел в виду уже сегодня, а не завтра, - крикнул Дюра через плечо. - Сегодня у нас презентация. Абсолютно новая серия, целиком на минералах. Вы тоже остановились в «Редисоне»?

- Нет, у знакомых.

- Тогда приводите с собой вашу исландскую красотку. И не отказывайтесь от моего приглашения.

Алеша подошел к двери.

- Вот ты где застрял, - сказал он. - Тебе звонят.

- Мне? Кто? - Я взял трубку. Дверь ударила меня по копчику, кто-то выходил следом за мной. Музыка гремела, я переместился к выходу. Нет, сейчас я не танцую. На улице дисплей сообщил: «Соединение завершено». Может, я нажал не на ту кнопку? Мобильный снова запел.

- Алло? - Я пошел в темноту. - Я не понимаю.

- Сейчас слышите? - прокричал голос. - Это Кай.

- Кай! Да, я тебя слышу.

- Наконец-то! Где же вы, черт побери?

- В Исландии. Празднуем Алешин день рождения.

- В Ирландии? Круто! Слушайте, я должен с вами поговорить.

- В чем дело?

- По телефону я не могу сказать, правда, не могу. Это…

- Алло? Кай?

- Страсть как важно!

- У тебя все о'кей?

- Слушайте! - Кай уже кричал. - Я должен с вами поговорить. Вас это просто свалит с ног. - Он засмеялся. Смех звучал как истерика.

- А ты… я имею в виду… ты не…

- Вы про кокаин? Да, ну и что? Что мне еще остается? Удавиться? Я знаю, что делаю. И у меня сейчас нет никаких глюков, если вы на это намекаете.

- Не обижайся, Кай.

- Когда вы вернетесь сюда, в Баварию?

- Только во вторник. Вечером во вторник. Кай, пожалуйста…

- Вечером во вторник? А сегодня воскресенье? Дерьмовые дела. Когда мы можем встретиться? В среду?

- Я приеду к тебе, - пообещал я. - Но ты мне все-таки скажи…

- Сюда? Ни в коем случае! Лучше - у «Зеехауза», о'кей? В среду утром, в восемь.

- Договорились.

- Все, я кончаю говорить.

- Кай, ты должен дать мне слово…

Соединение завершено.

Я сел на камень и закрыл глаза. В моей голове что-то гудело, клетки мозга были словно под напряжением. Что случилось? Может, Кай во что-то вляпался? Позвонить Беате? Или Клаудии?

- Чего он хотел? - спросил Алеша.

Я даже не слышал, как он подошел.

- Кай что-то знает. Хочет встретиться.

Уже светало. На востоке зажглась зеленая полоса, ровная, словно ее провели по линейке в том месте, где встретились небо и океан.

- Пообещай мне одну вещь, - проговорил Алеша.

- Хм?

- Будь осторожен.

25

По дороге из аэропорта в Мюнхен я увидел Альпы. Такое зрелище всегда предвещало фен, теплый и сухой ветер. У клиентов сразу начнутся жалобы на головную боль, они станут дергаными и невыносимыми. Теплый ветер тяжело давит на душу. Алеша все еще летел в Москву - у него расстояние больше. Хорошо, что тут остается хотя бы Беа. Разумеется, ждет моего отчета об Исландии. Вот уж удивится, что я встретил там пол-Мюнхена!

В салоне все были заняты. Керстин молча работала ножницами. Увидев меня, она улыбнулась, почти с сочувствием. Никакой музыки, Деннис отсутствовал.

- Что происходит? - спросил я. Меня обняла Нора, вернувшаяся из отпуска. Откинула за плечи свою длинную гриву и заявила, что поездки - сущее наказание. Куда-нибудь приезжаешь, кругом все чужое, ты с кем-то знакомишься, влюбляешься, потом уезжаешь, тоскуешь в разлуке. К чему все это? Я включил музыку, что попалось под руку, латиноамериканские поп-ритмы, лишь бы не русский рок, поставил у гардероба багаж и пошел в конец салона.

Беа красила, так что поговорить пока не удастся. Я лишь спросил:

- Меня кто-нибудь спрашивал?

- Да. - Беа укладывала прядь в алюминиевую фольгу. - Комиссарша. - Застыв с кисточкой в руке, она разглядывала меня в зеркале. Что-то случилось? Ее взгляд сказал мне: потом поговорим. Может, у нее тоже болела голова?

Почта на письменном столе лежала аккуратными стопками: заказы, телефонный счет и действительно хорошая новость - Теадора произвела на свет двойню. На фото две лысины со складками, совсем как у старика Хофмана. Кено и Акено. Будут ли когда-нибудь в Германии снова называть детей «Томас»? Или «Анетта»? Я набрал телефон криминальной полиции. Посмотрим, что нужно от меня комиссарше.

- Алло, коммутатор? Я хотел бы поговорить с фрау Глазер. Спасибо.

Потянулось время ожидания. У меня из головы не шел Кай. Что он задумал?

Под ежемесячным журналом нашего профсоюза лежал конверт - бумага ручного производства, с мягкой подложкой. Отправитель: Константин, почти друг, из местной элиты. Значит, снова устраивает? Он прислал приглашение на летний праздник, который проходит на его крыше-террасе каждый год в первую или вторую пятницу августа.

- Алло? - Коммутатор: фрау Глазер нет на месте. Я положил трубку. Сейчас половина шестого. Вероятно, комиссарша все еще занята расследованием. Дело Каспари скорей всего не единственное убийство, которое она ведет. Я решил принять душ, схватил свой багаж и поднялся наверх, в квартиру.

После купания в Голубой лагуне моя кожа просто пищала от удовольствия; зеленые водоросли и белый кремнезем действуют как мягкий ополаскиватель. Мне вспомнилась исландская вода - она пахнет серой и течет из крана горячая, как кипяток. Обтираясь полотенцем, я обнаружил в шкафчике зеленую зубную щетку и кисточку для бритья. Их оставил Алеша. Открытие меня обрадовало.

Замигал автоответчик. Я включил динамик. Раздался детский вопль Анны, моей маленькой племянницы. Потом голос Регулы - она справлялась о моем глазе. Боже, как она заботится обо мне! Пока чистил зубы, рассматривал свой глаз в зеркале.

Звонок номер два: положили трубку. Под нижним веком осталась темная полоса, словно я накрасил тенями лишь один глаз. Сонное послание Джереми из Лондона - этот сплетник интересовался, где Алеша. Потом портной, про новые рубашки.

Внезапно знакомое покашливание.

- Добрый день. Говорит Барбара Крамер-Пех. - Пауза. Я перестал работать зубной щеткой, чтобы лучше слышать. - Речь идет о Кае. Я попробую перезвонить позже.

Автоответчик остановился. Я застыл перед аппаратом, держа во рту, словно градусник, зубную щетку. Опять Кай. Я поискал номер Барбары - и задумался. Лучше я сначала поговорю с ним самим. Я набрал номер квартиры Каспари. Трубку долго не брали. Потом:

- Да, слушаю?

- Алло, это Томас Принц. Я с кем говорю?

- Томас! - Это оказалась Клаудия. - Ты поправился? Как у тебя дела? - Ее голос звучал растерянно. Я слышал, как она что-то передвигает.

- Лучше не бывает, - ответил я. - А у тебя? Я ищу Кая.

- Его нет. Я как раз готовлю ему ужин.

- Как ты о нем заботишься!

- Недолго осталось. Скоро он едет в Берлин. Положить ему записку, что ты звонил?

- Не надо. Я все равно встречусь с ним завтра. Что-нибудь случилось?

- Зачем ты с ним встретишься? - Теперь голос Клаудии звучал настороженно.

- Кай позвонил мне, хочет увидеться. Говорил сбивчиво, неуверенно. Нет, скорей, взволнованно. Сообщил мне, что обнаружил что-то. Ты не знаешь подробностей? Я беспокоюсь за него.

- Каю мерещатся сейчас всякие призраки. Он никому не доверяет. По-моему, его нужно лечить от нервного расстройства. За последнее время на него слишком много всего обрушилось.

- Не удивительно, что у него расстроились нервы. Бедный парень!

- Бедный? Да он окончательно обнаглел. Извини, Томас! Но он шарит в наших вещах, ищет деньги. Барбаре тоже есть что про него рассказать.

- Неужели дошло до такого?

- Во всяком случае, я вздохну с облегчением, когда Кай уедет в Берлин. Просто не знаю, как с ним справлялась Александра!

Мне позвонили в дверь.

- Клаудия, если я могу чем-нибудь помочь…

- Во всяком случае, не относись слишком серьезно к тому, что тебе наплетет этот мальчишка. Чао, Томас!

Я открыл дверь. Беа посмотрела на меня, прислонясь к косяку, потом молча прошла мимо, прямо в гостиную. Я шел за ней, словно гость.

- Меня нисколько не уедает, - начала она, - что ты уехал и развлекался, а я горбатилась в салоне. Но ты вполне мог бы позвонить еще раз. Я уже решила, что мы работаем каждый за себя. - Беа улеглась на мою кушетку, как на терапевтическом сеансе. - Ну, что? Теперь все-таки расскажи мне все по порядку. Как там было?

Я массировал ей затылок и шею, а параллельно описывал древний, суровый ландшафт, чувствительных эльфов, моих симпатичных «тестя и тещу». Поведал о встрече в сортире с Дюра и о его приглашении в Голубую лагуну, аттракцион для туристов. Разумеется, на следующий день я съездил туда на презентацию косметики «Клермон». Фирма устроила там пышный спектакль. Таинственные шумы из невидимых динамиков. Танцовщицы в развевающихся одеждах грациозно двигались в клубах пара и пытались окутать волшебством продукцию из масла жожоба и ши. Посланницы суперглянцевых журналов, редакторши отделов косметики, съехавшиеся со всей Европы и Америки, щипали виноград, лакомились креветками, припадали к устрицам и голубоватым коктейлям и ждали пакетов с подарками. Дюра, как обычно, порхал между дамами. А кого же прислал журнал «Вамп»? Кто приехал вместо Александры налаживать контакты? Ева Шварц собственной персоной - на высоких шпильках, с бокалом в руке. Она назвала курьезом нашу встречу в Исландии, я согласился с ней - ох уж этот царь-случай! Чего только не бывает! Потом визажист сделал ей знак, и она заспешила к нему - самолично рекламировать продукцию. В завершение Дюра раздал фирменные купальники от «Клермон», которые, впрочем, остались все сухими. Закончив программу, он решил, как и я, непременно искупаться в горячем источнике. Мы взяли напрокат плавки и вместе пошли к кабинам - переодеваться. Я поздравил его; презентация прошла блестяще, теперь о ней напишут все редакторши - ведь они в долгу перед ним после такой роскошной поездки. Дюра был явно доволен собой, выглядел он тоже неплохо - весь из себя загорелый, ухоженный. Я решил его расколоть и спросил под душем:

- Но ведь есть же наверняка и другие способы проталкивания рекламного текста в журналы? Помимо «натуры»? Скажем, конверт или чек?

Дюра намылился с ног до головы.

- Друг мой, - усмехнулся он, - вы ведь и сами знаете, как это делается. Успех продукции зависит не только от ее качества. Я всегда говорю - «Рука руку моет». У вас тоже наверняка имеются свои тайны. - Тут мне бросилось в глаза, что он пользовался жидким мылом без фирменной этикетки…

- Мне такие типы знакомы. Их не собьешь. - Беа встала с кушетки, потом снова присела на краешек, томная, как после дневного сна, и покрутила шеей.

- Беа, что с тобой?

Выяснилось, что она в выходные познакомилась с врачом, и не простым, а заведующим отделением, и на удивление быстро оказалась в его постели.

- Такой ухоженный, образованный, даже красивый… А потом неожиданно замечаешь всякие мелочи - ароматический камень в клозете, коврики, циновки… Опять чистюля попался, - таков был ее итог.

Я пригласил Беату посидеть после работы в «Оранга-баре», но разговор не клеился, мы с ней оба были какие-то вялые, так что попрощались еще до полуночи. Но все равно - на следующее утро я чувствовал себя так, словно меня переехал автомобиль. Прозвенел будильник, а я лишь перевернулся на другой бок. Потом меня осенило - Кай ведь будет меня ждать у «Зеехауза». Надо торопиться. Впрочем, надо ли? Кай свистнул, и я готов бежать? И почему в Английский сад? Да еще так рано? Ведь он может сказать то, что ему нужно, и часом позже. Я набрал его номер.

- Кай, извини, я не успеваю.

- Как «извини»? - шепотом ответил Кай. - Слушайте, ведь это будет интересно именно вам.

- Встретимся в половине десятого. Но не в Английском саду, для меня это слишком далеко.

- О'кей. Тогда приходите ко мне. Полдесятого я буду один.

Почему он говорил шепотом?

- А Клаудия?

- Она уже уйдет в редакцию; во всяком случае, так я надеюсь. Слушайте, я открою вам глаза.

- Мы обсудим это за чашкой кофе. У тебя он найдется?

Все. Уже положил трубку. Бедная Клаудия! Ей в самом деле нелегко с этим мальчишкой.

Приняв душ, я заглянул в салон и сообщил, что буду лишь после обеда. Взял такси.

- Георгенштрассе.

Мы проехали по Кольцу и по Людвигштрассе. В начале Георгенштрассе попали в пробку. Впереди что-то случилось. Таксист ворчал. Я заплатил, вышел. Перед домом Александры трепетала на ветру красно-белая полоса. Перед заграждением толпились зеваки. У полицейского бубнила рация.

- Извините, мне нужно пройти, - сказал я. - Что случилось?

- Вы жилец этого дома? Я могу взглянуть на ваше удостоверение личности? - спросил полицейский. На тротуаре лежало тело, накрытое белой простыней. Там стояла и Анетта Глазер. Она наклонилась, приподняла край простыни и снова опустила.

Только не это, подумал я. Не может быть!

- Проходите, проходите, нечего тут стоять! Пожалуйста, проходите! - кричал полицейский.

Я посмотрел на дом. Вон там балкон Александры, над ним балкон Клаудии. Ко мне подошла комиссарша.

- Господин Принц, опять вы? - недружелюбно спросила она.

- Что случилось? - спросил я. Мои ладони были ледяными.

Анетта Глазер лишь покачала головой.

- Клаудия?

Полицейский приподнял ленту, пропуская носильщиков.

- Почему? - спросил я. - Она не хотела жить?

- Вы про фрау Кох говорите? - переспросила комиссарша. - Почему про нее? Это Кай. Кай Каспари. Разбился насмерть.

Не помню, как я добирался до дома. Я бежал. Не знаю куда. Потом остановил такси, назвал адрес. Мой голос функционировал как магнитофонная запись, но в голове все смешалось. «Слушайте, я открою вам глаза, - сказал мне тогда Кай. - Это будет интересно именно вам». Что он имел в виду? Мне было скверно. Не отложи я нашу встречу, Кай, возможно, был бы еще жив. Комиссарша велела мне явиться в управление завтра утром.

Я попросил таксиста остановиться. Захотел пройтись. Черные розы на Виктуалинмаркт. У «Дворцовой пекарни» стояли люди - ждали хлеб какой-то необычной выпечки. Я вспомнил гневную выходку Кая у могилы. Кай не пользовался лифтом и ел пиццу прямо из коробки. Я видел, как он приплясывал на мосту. Кай, почему ты прыгнул с балкона? Я свернул с Румфордштрассе. В каком-то дворе со стены на меня смотрел Моисей со скрижалями - огромная фреска, как в барочной церкви. Кай всегда был одиночкой. Мне вспомнился драматический случай из его детства. Тогда он мечтал о собаке, друге, который защищает, приходит на помощь, как в американских сериалах - Кай смотрел их по телевизору. Холгер заявил: «В городе собаке не место». Александра возразила: «Мальчик должен учиться ответственности». Собака Кая была желтая, с тонкими лапами, одна из лап белая, будто в гипсе. Не отзывалась на кличку, все время куда-то тянула, «неврастеничка», по словам Александры. Гуляя, Кай не брал ее на поводок, она просто бежала рядом и, конечно, попала на Шеллингштрассе под колеса. На что Холгер заметил, что с морской свинкой такого бы не случилось.

Я подумал о Холгере. Известила его полиция или еще нет? Какая трагедия! Жена убита, сын лежит мертвый на тротуаре. Самоубийство? Или ему кто-то помог? Из-за того, что Кай что-то узнал? Я непременно должен поговорить с комиссаршей, мне давно надо было это сделать. Я ей еще не сказал, что договорился с Каем о встрече. Правда, она и не спрашивала меня. Я понесся дальше. На Гертнерплац в кафе сидели школьники. Пробка на Кленцерштрассе, тягач с полуприцепом маневрировал перед театром - привез кулисы, как обычно в это время.

Еще с лестничной площадки я услышал телефон. Что там еще? Я не стал заглядывать в салон. У меня пропали все силы, хотелось лишь выпить водки. Возможно, Кай был под кайфом, что-то принял посильней кокаина. И когда спрыгнул с балкона, ему казалось, что он птица и умеет летать. Я сварил кофе. Голова раскалывалась. Я бросил таблетку в черное пойло. Снова зазвонил телефон.

Это была Ева Шварц.

- Томми. Ты уже знаешь? Мы тут все вместе сидим в редакции. Ты, конечно, тоже не можешь больше ни о чем думать. Если хочешь, приходи. - Ее голос звучал с искренней теплотой. Ева хороший кризисный менеджер.

Когда я вошел в кабинет главного редактора, Ева вышла мне навстречу мелкими шажками и сжала мои руки. Ее дамы сидели, тесно сгрудившись, на софе, словно поникшие подсолнечники. Остроконечный розовый кварц, бросившийся мне в глаза на той неделе, был заменен на округлый синевато-зеленый камень. На столе бутылки шампанского. Настоящие поминки в стиле журнала «Вамп». Я пожал руки дамам - рыжевато-каштановому «пажу», химической завивке, двум золотисто-каштановым «шапочкам». Барбара что-то прошептала и вышла из кабинета, но тут же вернулась; остальные дамы зашевелились. Ева втиснулась между ними, мне было предложено начальственное кресло. Клаудия отсутствовала, я узнал, что она в больнице - нервный срыв. Он случился, когда ей сообщили о смерти Кая. Она сидела, как это часто бывало в последние дни, одна в своей комнате. Бедная Клаудия. Все-таки Александра и ее сын были для нее почти как семья.

Мы выпили. Все посмотрели на меня. Я должен был что-то сказать. Вот только что?

- Я был там, - сообщил я. - Видел его.

Ева поставила бокал на стол. Стало совсем тихо. Я поведал о своей договоренности с Каем. О его желании мне что-то сообщить. О моем опоздании. О толпе, запрудившей улицу. О полиции. Я замолк. Барбара всхлипнула. Кого она жалела - Кая, свою дочь, себя? Мне подумалось, что Кай, возможно, брал деньги и у нее.

- Мы не хотим ни в чем упрекать мальчика, - вздохнула Ева. - Что сделал, то сделал. Его уже нет среди живых. Он не может защитить себя, сказать что-то в свое оправдание. Ведь мы даже не подозревали, что он оказался в такой безвыходной ситуации. Что он… - Ева встала, подошла к окну и застыла, спиной к нам. - Боже мой, - прошептала она своему смутному отражению, - ведь впереди у него была целая жизнь…

26

Мой голос звучал на октаву ниже, когда на следующее утро я явился на Эттштрассе, в убойный отдел, кабинет 308. Комиссарша ждала меня. Я сел на низкий стул. Мои руки-ноги налились свинцом, словно я тащил на себе Беату и Ким. Мы почти до рассвета поминали Кая пивом и вином, и я, впервые после своего разрыва с Маттео, едва не выкурил сигарету.

Анетта Глазер не задавала мне никаких вопросов, я просто стал рассказывать. Про Александру. Что она получала деньги от Фабриса Дюра. Про ее любовную интрижку с руководителем рекламного отдела Клеменсом Зандером. Рассказал про соперничество между редакторшами «Вамп». И в заключение добавил, что всю эту информацию, без сомнения, подтвердят дамы. Многое, казалось, не стало для комиссарши новостью. Но когда я сообщил о своей договоренности с Каем, она встрепенулась.

- Значит, он что-то знал - то, что могло представлять интерес именно для вас, парикмахера? Так он выразился?

- Да, именно так. Он что-то знал про убийство своей матери. Но что это могло быть? Я ломаю голову. Но так ни до чего и не додумался.

- Конечно, - согласилась со мной Анетта Глазер, и вокруг ее глаз появились мелкие морщинки. - Вы ведь все-таки не криминалист. Но подумайте хорошенько. Что вам известно еще? Тут важны мелочи.

- Это было самоубийство? - спросил я.

- Не думаю. Кай не оставил ни прощального письма, ни объяснения, ни признания. Ничего.

- Значит, ему кто-то помог?

- Пока это трудно доказать. Квартира, во всяком случае, была пустая. Правда, в доме есть еще черный ход.

- Можно я задам вам вопрос? Вы не рассматривали версию, что Кай мог стать убийцей своей матери?

- У мальчика нет алиби, это верно. Но он тут не единственный. У вас, господин Принц, его тоже нет. Все почему-то сидели дома одни либо находились в пути. - Комиссарша надела очки и, взяв одну из своих бумаг, прочла вслух: - «Кай Каспари шел к своей подружке. Клаудия Кох направлялась домой с работы. Также и Клеменс Зандер. Патрис Дюра застрял в пробке. А Ева Шварц уже была дома, но одна». И со вчерашним утром, когда наступила смерть Кая, дело обстоит не лучше. Один бегал в парке, другой ходил за покупками, кто-то шел на работу либо уже пришел, но его никто не видел. - Анетта Глазер откинулась на спинку кресла.

Тоже нелегкая работенка, подумал я и спросил:

- Вам уже что-нибудь известно про орудие убийства?

- Мы с самого начала предположили, что это мог быть флакон духов - из-за раны в форме воронки. Среди флаконов найдется парочка таких, которыми вполне можно проломить голову. Но нам не удалось обнаружить на них никаких следов крови.

Анетта Глазер убрала с лица одну из своих окрашенных прядей. Волосы, промелькнуло у меня в мыслях, для полиции не украшение, а вещественное доказательство, обличительный материал; на основании генетического кода можно установить преступника. Между парикмахером и сотрудником полиции разверзлась пропасть. Интересно, где же молодой помощник комиссарши?

- Итак, господин Принц, - сказала она, - позвольте поблагодарить вас за информацию.

Я встал. Зеленое растение под лампой выглядело значительно лучше, чем в предыдущий раз.

- Как получилось, что вы стали комиссаром криминальной полиции? - спросил я, когда мы пожимали друг другу руки.

- Как получилось? Мне нравится моя работа. Разоблачая преступника, я вношу свою лепту в благополучие нашего общества. Мои слова кажутся вам банальными?

- Нет, не кажутся. Только мне на ум сразу пришло выражение «Сизифов труд».

- Но ведь и вы в своей работе тоже все начинаете сначала, почти каждый месяц.

Я засмеялся.

- Тут вы абсолютно правы. Крыть мне нечем! В салоне никто не ожидал моего появления. У пустующего стола администратора растерянно стояла какая-то дама, словно пришла не в салон Томми Принца, а в какое-то учреждение, и чиновник, отвечающий за стрижку волос, куда-то отлучился. Керстин, подняв кверху прядь своей клиентки, разговаривала с ее отражением - сосредоточилась на обсуждении прически и ничего вокруг не замечала. А ведь, казалось бы, так просто! Мимолетная улыбка показывает посетителю - я о вас помню, не сомневайтесь! Да, запустил я свой салон за прошедшие недели, мало заботился о деле! Пора бы уж вернуться из отпуска Китти, моей старшей администраторше. Она превосходно общается с клиентами, следит за порядком, принимает заявки. Куда делась Беа?

Я предложил даме присесть, нашел для нее свежий номер газеты «Мюнхнер морген». Пока мы вели разговор о погоде, - дама жаловалась на плохой сон, - я прочел в газете крупный заголовок. Клаус-Петер сообщал крупным шрифтом о «Безумцах на А9». Бедолага переключился на автомобилистов. Видно, вчера совсем не нашлось других сенсаций. Я хотел принести кофе и, проходя мимо Бенни, спросил, видел ли он сегодня Беату.

- Ей срочно понадобилось уйти. - Он мыл голову клиентки шампунем, а рядом уже стоял чай. Когда клиентка сядет в кресло, чай уже остынет. Почему никто из моих мастеров не шевелит мозгами? На полке с продукцией салона и моими трофеями зияли дыры, кристалл весь покрылся пылью. Я раздраженно распахнул кухонную дверь. Деннис, мой топ-стилист, испуганно отложил мобильник.

- Клиенты ждут! - рявкнул я. Тут же лежал открытый журнал с гороскопами. Я швырнул его в угол.

Внизу, в моем бюро, воздух был прохладней по крайней мере на пять градусов. Мне еще нужно обдумать, каким будет мое шоу причесок, ведь поездка в Лондон уже не за горами. Джулия, мой хореограф, ждала от меня идей. Я сел за письменный стол и сгреб в сторону почту, телефонный справочник и всякую мелочь. В коробке, на копиях документов для финансового ведомства, лежала записка от моего бухгалтера. Фриц сообщал своим аккуратным почерком: «Просьба подписать путевые расходы».

Я пил кофе, жевал сдобные крендели и делал наброски. Шоу. Все модели похожи на эльфов, тонкие и грациозные. Волосы серебристые, освещение - лунные лучи. Может, будут и эльфы мужского пола - тролли? С красными, как томаты, волосами? Я чертил линии, наносил штрихи, роняя хлебные крошки. Я на время забыл про мертвых и про живых. Кто-то заглянул мне через плечо. Беа. Я и не заметил, как она подошла.

- Где тебя носит? - буркнул я, не поднимая глаз. Нарисованные мною эльфы напоминали модных кукол. В них чего-то не хватало. Легкой мистики. Я раздраженно скомкал бумагу. - Распустились! Приходите и уходите когда вздумается!

- Я все сейчас объясню, - сказала Беа. - Мне нужно было кое-что уяснить. Это не просто моя интуиция. Дело серьезней. Вот, читай.

Беа подсунула мне свой гороскоп.

- «Дева: Вы должны показать своему шефу проект и, наконец, приняться за него… - раздраженно прочел я. - Меркурий придаст вам разум и интуицию… Марс необходимую выдержку…» - Беа, как это понимать?

- Я побывала на Георгенштрассе. Решила своими глазами взглянуть, что там случилось.

Эта дурацкая астрология когда-нибудь доведет Беату до беды. Я покачал головой.

- Ну и что ты там разузнала? Ты говорила с Клаудией?

- Не совсем, лишь косвенно. - Беа навалилась на письменный стол. - Сначала я постояла перед дверью Каспари. Но там все опечатано. Тогда поднялась наверх, где живет Клаудия. Я рассчитывала, что мне удастся с ней поболтать. Знаешь, я уверена в своих способностях - могу разговорить кого угодно. Позвонила, но мне открыл чужой мужик. Сообщил, что ее нет. Я не сразу сообразила, что это Холгер, ведь тогда, на кладбище, мне было не до него. К тому же он сильно переменился - прямо не узнать. Почернел, осунулся. Видно, для него это страшный удар. Я объяснила, что я стилистка по окраске волос из твоего салона, что Кай охотно бывал у нас, и так далее, словом, то, что говорится, когда уходит из жизни близкий человек. Сначала Холгер был зажат, но потом все-таки пошел на контакт. Вчера утром, когда Кай погиб, он был в Берлине. Полиция нашла его на работе. Он тут же прилетел в Мюнхен и сразу к судебным медикам и на Эккштрассе. Квартира его опечатана, поэтому он остановился у Клаудии. Бедняга раздавлен, скажу я тебе. Но еще тяжелей, вероятно, Клаудии. Ее отвезли в больницу с диагнозом «нервный срыв», но скоро вроде отпустят домой. Ты бывал когда-нибудь у нее? Уютно, много подушечек, все аккуратно. Повсюду засушенные букеты - на книжной полке, на буфете, даже в ванной. И множество семейных снимков. Заметно, что она любит сидеть дома, полная противоположность хаотичной Александре. Между прочим, в ее спальне я заметила кое-что забавное.

- В спальне?

- Да-да, Холгер отлучился к телефону, а я, чтобы скоротать время…. Тем более, что дверь была открыта. Оказывается, у Клаудии есть постоянный друг. У кровати лежал журнал для молодых мам. Она что, в положении?

- Клаудия читает такие журналы по профессиональной необходимости. Должна же она знать шаги конкурентов. Ну молодец, Беа. Круто! Ты разнюхала много интересного.

- Во всяком случае, побольше тебя, - огрызнулась Беа и пошла к двери. - Ты, вообще-то, дочитал до конца мой гороскоп?

Последняя фраза была там такая: «И подумайте вот о чем: Вам причитается от Вашего шефа кое-какое материальное вознаграждение».

- Беа, - сказал я. - Клиенты ждут!

Я рисовал и рисовал, но с нулевым результатом. Нет, нужно больше узнать про эльфов. Возможно, мой шурин Кристофер поищет что-нибудь в Интернете или Регула в своей библиотеке. Какие-нибудь иллюстрации. Я взглянул на часы. В Москве сейчас шесть вечера, он скорей всего еще в галерее. Я взялся за трубку, но медлил. Тот ли сейчас момент? Алеша ведь ничего не знает, а смерть Кая не такое событие, про которое я могу сообщить мимоходом. Не теперь. Я поднялся в салон.

До самого вечера я стриг, выслушивал рассказы клиентов об их летних приключениях - они пролетали мимо моего сознания как негромкая мелодия. Один из них рассказал про огромных черных тараканов в джакузи отеля - размером с зажигалку. Семейный отдых - Александра презрительно именовала его «стерильным тампоном». Сама она никогда не ездила в отпуск с мужем и ребенком. Вот Клаудия наверняка не такая. Она, вероятно, мечтает о подобном семейном мероприятии. Лишь один раз Александра отступила от своих принципов, ради Кая. Мальчику требовалось тренировать ногу в новом протезе, первом из дорогих - с металлическим шипом, карбоновой ступней и механической фиксацией, без синтетического стержня, от которого у Кая постоянно воспалялся коленный сустав. Кай хотел бегать, как другие дети, не чувствуя себя инвалидом. Собственно говоря, у него была только одна мечта - чтобы все было нормальным и понятным, как летний домик, который они сняли в Дании. Три комнатки, терраса с южной стороны, за углом супермаркет. Александра купила губки для мытья кастрюль, мужчины должны были разжигать гриль и намывать машину. Александре это казалось даже забавным. На две недели они превратились в обычную семью, такую же, как сотни других вокруг. Они лежали рядышком на песке, загорали и глядели на небо. Их волосы тоже выгорали.

Я вспомнил мертвую Александру, окрашенные в платиновый цвет волосы на подушечке; вспомнил безжизненное тело Кая под белой простыней и машинально ответил своей очередной клиентке:

- Да, вы правы. Надо подпитать кожу головы.

27

На следующее утро я сварил кофе, сел к столу в большой комнате и набрал московский телефон. Услышал сонный голос и немного подождал, когда Алеша проснется.

- Я должен тебе кое-что сообщить.

В трубке свистел чайник.

- Кай мертв. Выбросился из окна.

Свисток замолк; вероятно, бабушка сняла чайник с конфорки. Тихо и монотонно бормотал чужой голос - кухонное радио.

- Ты меня слушаешь? - спросил я и рассказал про вещи, оставшиеся для меня непонятными. Алеша почти все время молчал. Как можно сохранять близость, не касаясь друг друга? Я надеялся, что он скажет: «Вылетаю ближайшим рейсом», но он лишь бормотал: «Не может быть» и «Просто не верится». Тогда я закончил разговор. - Если я узнаю что-то новое, позвоню. Обещаю.

Меня жгло разочарование. Но чего, собственно, я ждал?

Передо мной на столе валялось приглашение на «Летний праздник Константина». Маклер, торгующий недвижимостью и антиквариатом, «надеялся иметь удовольствие видеть…» Когда? Уже сегодня вечером. «R.S.V.P. - respondez s'il vous plait» - «пожалуйста, ответьте». Я совсем забыл. Мне было не до веселья. У Константина каждый год собирается все тот же круг - художники, профессура, галеристы. Семейная встреча без больших сенсаций; иногда добавляется что-то новое, родственное. Официанты в длинных фартуках разносят охлажденные пралине и клубнику в шоколаде. Комбо, небольшой джаз, играет танцевальные ритмы. Липкие коктейли в баре. Разговоры, поначалу всегда любезные. Если не выпадешь в осадок в начальной стадии, потом все меняется - музыканты поддают жару, мужчины скидывают пиджаки и идут танцевать с дамами. Может, мне пойдет на пользу, если я отвлекусь от грустных мыслей? Я прикинул, какая это будет для меня по счету вечеринка у Константина. Восемь или девять лет назад он был посредником, когда я купил лавку на Ханс-Сакс-штрассе; тогда дом годился лишь на снос. Значит, восьмая или девятая? Тогда Константин был еще стройным, с залысинами, торговцем недвижимостью. Теперь у него росли наперегонки богатство и живот. Я больше не могу отличить его «летние праздники» один от другого. Однажды я там был с Маттео. Он напился и танцевал, потом блевал через перила и танцевал дальше. На курчавые черные волосы он натянул светлый парик с косым пробором - ему хотелось узнать, как это - быть блондином и зачесывать волосы на косой пробор. Парик потерялся в ту же ночь. Я был в те времена сентиментальным.

Зазвонил телефон, и я пролил кофе на дорогую бумагу с водяными знаками. В это время мне обычно звонил Клаус-Петер. Сейчас он станет выпытывать у меня, нет ли чего нового в деле Кая Каспари.

Впрочем, это оказалась Регула; по ее голосу я догадался, что она настроена поболтать. Мы поговорили о семейных делах. Мама хочет прислать детям упаковку леденцов; я назвал это милой заботой. Кроме того, сообщила Регула, с фабрикой возникают проблемы; я не удивился. Речь идет о сбыте готовой продукции. Маме приходится теперь учитывать запутанные дополнения к законам, административные приказы, пошлину на сахар - все это не попало в ее сферу внимания, когда делались предварительные калькуляции перед покупкой фабрики. Я уже обдумывал, кто из моих знакомых мог бы проконсультировать маму. Но тут Регула сказала: «Да, вот что еще», - и попросила у меня Алешин рецепт гречневой каши. Я ответил, что эта гадость не стоит того, чтобы ее готовить, но обещал при случае спросить, что он туда кладет.

- Сегодня вечером ты занят? - поинтересовалась Регула и добавила, что ей хочется побегать на роликах, потом сходить с Кристофером в кино - для сестры это уже «романтический вечер». Вот только за малышами нужно присмотреть. У меня уже есть какие-нибудь планы? Я помедлил. Вместо танцев на террасе у Константина мне придется варить детям какао и придумывать новую историю про волосатое чудище. Я буду его стричь, брить, и в конце концов оно окажется обычным поросенком. Тут я понял, что соскучился по сестре, малышам, зеленому чаю и конструктору «Лего», детали от которого валяются по всему дому. В трубке что-то затрещало. Я пообещал сестре приехать после работы и попрощался. Потом натянул кроссовки.

Стефана я еще застал. Мы неторопливо бежали вдоль берега Изара по натоптанной дорожке. Вода все еще была мутной, как и мое состояние. По бурой лужайке радостно носились собаки, высунув язык. У меня заболели легкие. Если еще начнет колоть в боку… Стефан остановился, покрутил руками и спросил, как я себя чувствую. Я попробовал пару раз присесть и повалился на траву.

- Ничего, все о'кей, - сказал я.

28

Между тем со смерти Кая прошло три дня. Барбара Крамер-Пех явилась в салон без предварительного звонка. Я был поражен. Она что-то говорила вполголоса, но я почти ничего не понимал из потока ее слов. В конце концов я приветливо сказал:

- Нет проблем, пожалуйста, присядьте на минутку.

Я заглянул в тетрадь и внес кое-какие изменения. Моего клиента, записанного на половину десятого, сына главы какого-то там правления, - у мальчика очень тонкие волосы, - возьмет на себя Деннис. Вероятно, также и футболиста, который собирался прийти после этого. Не проблема. Я незаметно разглядывал Барбару. Невероятно напряженная, она листала журнал. Темно-русые волосы без всякого блеска, тщательно нанесенная косметика.

- По-моему, ее внешность нуждается в капитальных переменах, - шепнул мне Бенни. Я покачал головой.

- Прошу, - сказал я Барбаре и первым пошел к раковине. Она повесила сумочку на подлокотник кресла и откинулась назад. Я помыл ей голову. Сейчас был неподходящий момент для обсуждения с ней особенностей ее внешности. Барбара - в этом я не сомневался - хотела о чем-то поговорить. Когда я ополаскивал ей волосы, она закрыла глаза. Закутав ее голову полотенцем, я отвел секретаршу на кресло для стрижки.

- Хотите чаю? Бенни, будь так любезен!

Теперь я неспешно массировал ей кожу головы и виски.

- Так хорошо?

Барбара кивнула и, немного помолчав, сказала:

- Для моей Антье такой удар… - Она шумно вздохнула, всхлипнула и проговорила куда-то в пелерину: - Кай ее первая большая любовь.

- Да, все очень грустно. - Я расчесывал Барбару. На похоронах Александры я видел эту девочку со спутанными волосами. Мать и дочь показались мне неразлучными подружками.

- Антье так казнит себя.

- Казнит? - Я зажал прядь между указательным и средним пальцами. Полтора сантиметра, не больше. Я решил подойти к работе осторожно.

- Она поссорилась с Каем, ведь оба страшно взвинчены после ужасного события. Не виделись почти неделю, и тут Кай неожиданно позвонил. Хотел поговорить с ней. Антье потом мне рассказала, что Кай твердил только о своей матери и хотел что-то срочно сообщить. Дочь ничего не желала больше слышать об этой истории. Ее волновала лишь одна тема - его отъезд в Берлин. Она обижалась на него, хотя у мальчика не оставалось выбора. Но ее это не интересовало. Это был их последний разговор, и она отругала Кая, очень сильно. - Барбара вздохнула и посмотрела на меня. - Вот так. Теперь мы не знаем, чем он хотел с ней поделиться. Вероятно, тем же, чем и с вами.

- Я тоже упрекаю себя. Иногда даже просыпаюсь среди ночи. Кажется, даже сны об этом снятся. - Я встал за спиной Барбары и проверил длину справа и слева. - Клаудия уже вернулась в редакцию?

- Клаудия? Пока еще отдыхает. Что ж, значит, может себе это позволить. Легла в клинику с нервным срывом, так как «потеряла двух близких ей людей». Ну и что? Я тоже потеряла. Только мы все-таки держим себя в руках, не раскисаем. Но Ева ничего не хочет слушать. Дала ей отпуск.

- Вы не должны так строго судить Клаудию. Для нее Кай всегда был родным. Она знала его с детства и любила почти как сына.

- Клаудия пока не может знать, что такое свой ребенок. Для этого его нужно когда-нибудь родить. Но что там у нее с личными делами - никто не знает. Она никого в них не пускает. Все закрыто, шито-крыто. Клаудия всегда святая, а вот Александра наоборот - кругом грешница, а? Ладно, я согласна, Александра никогда не была образцовой матерью. Кай из-за этого много страдал. Если бы мальчик держался за меня, то, возможно, сейчас мы бы его не оплакивали.

Счеты и ревность, даже после смерти - сколько шрамов на сердце этой женщины? Вероятно, Барбаре часто бывало несладко на работе. В редакции она не имела голоса, ей приходилось прыгать перед всеми на задних лапках.

Позже я пересказал наш разговор Беате. Едва Барбара заплатила свои 75 евро, как Беа уже ждала меня во дворе, раздавив в пепельнице первую сигарету с фильтром. Барбара и Александра - две матери-одиночки с абсолютно противоположным подходом к жизни. Барбара, невзрачная секретарша, и Александра, капризная красавица и талантливая журналистка.

- Ты помнишь взрыв возмущения Барбары, когда на вернисаже злословили две коллеги Александры? - напомнил я. - Вероятно, Барбаре всегда хотелось быть ее подругой. Но с дружбой в этих гламурных кругах дело обстоит совсем не просто.

- Не только с дружбой, - возразила Беа. - Ты погляди на их взаимоотношения. Впрочем, что там говорить? У тебя, что ли, лучше? Где твой любимый Алеша?

Я в растерянности стоял в книжной лавке перед множеством полок с названиями разделов. Психология, история…

- Простите, - сказал я, - где мне найти что-нибудь про эльфов?

- Отдельно про них у нас нет ничего. Посмотрите среди фей. В отделе детских книг. Или в эзотерической литературе.

Детские книги? Я поднялся на эскалаторе в отдел эзотерики. Тайные знания. Пророчества. Толкование снов. Вот. Другие миры. Я листал книгу. Царство фей. Маленькие человечки… хитрые существа… одежды голубые и зеленые… красные и золотые ленты… Вот так. Уже кое-что. Джулия сможет на что-то опереться, когда будет ставить хореографию. Я читал: «Эльфы носят чепцы и колпаки из цветочных чашечек и лепестков. У них легкие крылья, остроконечные уши, разноцветные глаза. Их пение сопровождается звоном ландышей. Лютики служат им чашами для питья…» - А эльфы мужского пола? - «У итальянцев Массериоль - высокомерный, но всегда готовый помочь. Защищает крестьян». - Маттео подходит под это описание. Ох, эти эльфы! Алеша считает, что исландские эльфы не годятся для шоу причесок. Я купил две толстых книги с иллюстрациями.

По Мариенплац шли туристы, толпа за толпой, словно их притягивало туда магнитом. Я подумал, что неплохо бы и перекусить. Со Стефаном в «Дукатце»? Нет, не получится, он пунктуальный, обедает ровно в час, а сейчас уже начало второго. Лучше зайду в «Даллмайр», заодно куплю там что-нибудь для Регулы. Она сейчас подсела на рокфор, но будет рада и жарнье. Не годится только папильон. Продавщица сырного отдела уже знала, что мне нужно. Еще я купил бутылку «Сотерна», сладкого и густого. Регула обрадуется. Себе я заказал гаспаччо и черпал его ложкой из середины, где образовалось нечто вроде гнезда из козьего сыра и цукини. Рядом сидела дама в поношенном костюме и парике - поедала канапе с черной икрой так, словно там был недорогой печеночный паштет.

Я прогулялся пешком по Резиденцштрассе до площади Одеонсплац, свернул на тихую Фюрстенштрассе, миновал антикварную лавку с темными окнами. Я направлялся в Швабинг, где буду сидеть вечером с детьми. Я не торопился. Легкий ветерок разгонял жару. Книги были увесистые, пластиковая ручка сумки неприятно резала пальцы. Вероятно, Клаудия отсиживается дома. Конечно, я не обязан заботиться об осиротевшей подружке Александры, но Георгенштрассе совсем рядом, я не сделаю крюк, если загляну туда. Впрочем, нужно предупредить. Я зашел в телефонную будку и, придерживая дверь ногой, набрал номер Клаудии - внутри стояла немыслимая духота. Длинные гудки. Церковные часы на площади Йозефплац показывали половину пятого, та сторона улицы, где стоял дом Клаудии, уже погрузилась в тень. Вот тут я сидел в машине со Стефаном, поджидая отца и сына Каспари. Всего дней десять назад. Я обогнул это место, перешел через улицу и позвонил в домофон. Бесполезно. Я уже хотел пойти дальше, снова перешел на солнечную сторону и напоследок взглянул на четвертый этаж. Окна в квартире были открыты. Последняя попытка. Я снова нажал кнопку. И вдруг:

- Алло?

Я наклонился к домофону.

- Это Томас. Не помешал?

Пауза. Потом зуммер. Я торопился, перескакивал через ступеньки, словно боялся, что Клаудия внезапно передумает. Наверху я помедлил у полуоткрытой двери квартиры и подумал о том, что феи светятся, когда счастливы, и блекнут, если несчастны. Клаудия была почти прозрачная. Я обнял ее.

- У меня нет времени, - сообщила она. - Мне нужно идти к врачу. Но ты заходи.

- Я пытался тебе дозвониться.

- Я выключила звонок на аппарате.

Она впустила меня в гостиную. Там оказались те самые пестрые подушечки, о которых рассказывала Беа, комнатные цветы, плоский светильник на потолке. Мне вдруг захотелось пить. На столе стояла минеральная вода, рядом лежала газета, открытая на разделе «Недвижимость». Отдельные объявления отмечены желтым фломастером. Клаудия сложила газету.

- Ты ищешь квартиру? - спросил я.

- Я должна уехать отсюда. Тебе это понятно? - Она поставила передо мной стакан, наполнила его минералкой. - Этот дом стал для меня невыносимым. Я тут больше не могу находиться. И уж тем более, когда появится ребенок.

- Ребенок? Какой ребенок?

Клаудия опустилась на стул и застыла, обхватив обеими руками свой стакан. Потом вздохнула.

- Долго этого все равно не скроешь.

- Клаудия, это ведь замечательно! - воскликнул я и подумал: значит, Беа с ее интуицией оказалась права.

Клаудия невесело смотрела в стакан. Пузырьков в нем не было.

- Ах, Томас. У меня не жизнь, а сплошное невезение.

- А отец ребенка? Что он говорит?

- Оставим эту тему. Мне пора идти.

- Клаудия, я могу что-то для тебя сделать?

Она задумчиво посмотрела на меня, словно оценивала мои возможности, весьма скромные. С моей стороны это была чистая риторика.

Вдруг она сказала.

- Да, пожалуй, ты и в самом деле можешь мне помочь. Подстриги меня. Назначь время. Но только вечером. Идет? Скажем, завтра?

29

Регула и мой шурин Кристофер не торопились уходить, несмотря на роликовые коньки и билеты в кино. Кристофер даже вызвался сварить кофе, но я отказался. Он все-таки показал мне кофемолку, «оригинальную, из пятидесятых», электрическую, приобретенную через Интернет, насыпал в нее для убедительности кофейных бобов и, нажав на кнопку, привел в движение моторчик. Кофемолка громко заурчала. Регула отрезала кусочек сыра и сообщила, что обещанные мамины леденцы так пока еще и не пришли, а дети их ждут. Типично для Регулы, такая обидчивая.

- Анна и Йонас не стоят для нее даже кулька липких конфет, - с досадой произнесла она.

- Вы что, не собираетесь кататься? - напомнил я.

Тем временем дети шумно носились по дому в пижамах, таская за собой на веревочке игрушечные машинки. Никаких признаков усталости. Когда родители надели роликовые коньки и за ними захлопнулась дверь, детские глаза устремились на меня с разгоряченных мордашек. Мне стало ясно, что племянники ждут от меня сейчас не песенок и сказок. Чего же тогда? Битвы на подушках?

- Я кое-что придумал!

В хозяйстве Регулы, среди аккуратно сложенных припасов, я нашел пачку сахара, высыпал его в кастрюлю и, подлив молока и добавив немного сливочного масла, включил электроплитку на самый сильный нагрев. Варить эту штуку можно лишь на очень горячей плите, иначе молоко свернется. Йонас и Анна стояли на стульях и по очереди мешали ложкой.

- Что у нас получится? Карамель, как на бабушкиной фабрике? У нас тоже конфетная фабрика!

Желтоватая гуща превратилась в вязкую светлую массу, над кастрюлей стало горячо, как на полуденном солнце. Я вытер губкой эмалированный край и объявил, что «не должно остаться ни одного нерастворившегося кристаллика сахара, иначе это уже не карамель». В стакан воды мы добавили каплю карамели. Она округлилась и стала похожа на маленький кусочек янтаря.

- Великолепно!

Я вылил массу на мраморную дощечку, которую Анна и Йонас щедро смазали перед этим растительным маслом, и нарезал бурую лепешку на кубики. Как сказала бы Регула, важно, чтобы кусочки получились одинакового размера. Иначе начнутся ссоры и драка.

Дети лежали в постели, когда Регула и Кристофер добрались до пика драмы из жизни южных штатов, разыгрывавшейся перед ними на экране. Я устроился поудобней на кушетке с бархатной голубоватой обивкой - она сохранилась еще со студенческих дней Регулы и красивей за эти годы, конечно, не стала. В практических делах Регула разбирается лучше моего, умело организует семейную жизнь и управляет ею, словно маленькой фабрикой, на которой все время появляются новые проблемы и задачи. Детский сад с занятиями рукоделием, затем школа с домашними заданиями, дни рождения, спорт, музыкальная школа. Мне-то легче, все-таки я дядя - заглядываю к ним, когда захочется, потом пропадаю снова и получаю ту долю семейного уюта и семейной жизни, какая мне требуется.

Сквозь открытую дверь я слышал, как бормочет во сне маленькая Анна. Для Клаудии ребенок означает переворот всей ее жизни. Справится ли она? Кто отец ребенка? Завтра, пожалуй, я получу ответы на многие вопросы.

Я порылся в стопке журналов, но обнаружил лишь «Треккинг» с рекламой спортивных мероприятий. В сущности, надо предложить Регуле махнуть вместе с детьми к матери в Цюрих. Почему бы и нет? Анна и Йонас разместятся наверху, в наших детских, поучатся на озере плавать, станут помогать фрау Берг на кухне. Со временем поездки к бабушке превратятся в привычку. Кай часто гостил на каникулах в Руре у родственников Александры.

Анна что-то вскрикнула во сне. Я встал. К моей белой рубашке прилипли тонкие шерстинки с пледа. Если мама устанет от Регулы и внуков, их можно просто переселить в гостевой домик.

30

На следующее утро бегать не хотелось - слишком жарко. Как обычно, я принял ледяной душ, оделся и тут же вспотел опять. Рубашка липла к телу. Все предвещало сильный ливень. Но на небе не было ни облачка. Вчера я отобрал для детей самые ровные и красивые конфеты. Отходы от карамельного производства я принес в салон и высыпал в вазочку. Впрочем, охотников на бурые обломки не нашлось. Дела шли нормально, без особых событий. Мы красили, причесывали, сушили феном одну голову за другой, а в полдень устроили во дворе водяное сражение. Хофман наблюдал за ним со своего балкона, словно молчаливый зритель с трибуны стадиона. Явилась к нам Теадора, в первый раз после родов. Принесла целый альбом с фотографиями узкоглазых, лысых близнецов. Она кормила новорожденных грудью. Ее волосы стали тонкими, пробор ужасающе расширился. Я долго возился с ней, делал массаж, втирал свой бальзам.

Я так и не посвятил Беату в секрет Клаудии - как-то не было настроения говорить еще об одной беременности и выслушивать ахи и догадки, которые автоматически за этим последуют. Время от времени я подталкивал карусель других тем, долго болтал с телевизионной комиссаршей, освежая ее рыжую гриву. Правда, темой снова было убийство, но, к счастью, лишь на телеэкране. Клиентке предстояла длинная череда съемочных дней, новое криминальное расследование, съемки всех сцен вперемешку, без всякой хронологии. Только когда фильм разрежут и смонтируют, убийство окажется в начале, а арест в конце. Я умолчал о том, что много раз пропускал серии из ее предыдущего фильма, и спросил, много ли реализма в телефильмах, например, каждое ли убийство расследуется до конца? В реальной жизни, утверждала актриса, раскрываются девять из десяти преступлений. И, что интересно, в случае бытовых преступлений убийца, как правило, бывает из ближайшего окружения жертвы. Дядя, друг, сосед. Я заметил, что это не слишком успокаивает.

Клаудия явилась, как и было договорено, в половине седьмого, точнее, чуть позже. Ее волосы блестели, лицо в самом деле стало круглей и мягче. Гормоны делали свое дело. Я убирал свое рабочее место после предыдущего клиента, и Клаудия присела, положив на колени сумочку, словно на вокзале.

- Ты хочешь что-нибудь попить? - спросил я.

- Спасибо, позже. Я тогда попрошу сама.

После окончания рабочего дня мои сотрудники испарились за считанные минуты. Беа тоже молча собралась и ушла, сухо попрощавшись. Лишь Деннис все еще возился у себя.

Клаудия опять замкнулась, не сразу теперь разговоришь. Я повел ее к раковине, мыть голову. Она вдруг вернулась и забрала с собой сумочку - типичный женский рефлекс. Сидя у раковины, она откинула голову назад и закрыла глаза, как делают все. Шумела вода.

- В первый раз я тебя мою и стригу, - заметил я. Клаудия лишь слегка улыбнулась. - Обычно я знакомлюсь сначала с волосами, потом с человеком. А с тобой все наоборот. - Мне подумалось, сколько всего мы пережили с ней вместе за последние недели. Две смерти, кучу подозрений, жаркие дни.

В глубине салона, во владениях Беаты погас свет. Деннис тоже уходил. Я попросил Клаудию пересесть на мое рабочее кресло, положил ей на шею полотенце и начал расчесывать волосы.

- Ты уже решила, как поступишь дальше? - спросил я. - Возьмешь отпуск по уходу за ребенком? И как отнеслась к этому известию Ева?

- Хороший вопрос, - ответила Клаудия. - В редакции еще ничего не знают. Ты первый.

- Я польщен, - в шутку отозвался я. - А отец-то знает?

Губы Клаудии упрямо сжались.

- Отца это не касается. Он не будет иметь никакого отношения к ребенку. Я справлюсь сама. Он мне не нужен.

- Не сомневаюсь, что ты справишься.

- Я не планировала. Так уж получилось. Отцу ребенок не нужен, и это жаль. Но что делать? Возможно, так даже лучше. - Ее глаза блеснули.

- Могу ли я узнать?..

- Нет, не можешь. Но теперь я прошу принести мне сока. Пожалуйста, апельсинового.

- Сию минуту. - Я отложил ножницы и пошел на кухню. У нас стояли две бутылки на подоконнике и еще несколько в холодильнике. Я снова выглянул в салон. - Тебе холодного или теплого? - крикнул я. Никакого ответа. - Клаудия? - Ее место опустело. Она стояла возле полки, с мокрыми волосами, пелерина как дождевик. Что такое? Клаудия увидела меня и быстро закрыла сумочку.

- Что ты делаешь? - спросил я и посмотрел на свои флаконы и трофеи. Там что-то переменилось. Я тут же понял, в чем дело. Вместо четырех призов теперь на полке стояли пять. - Это ты поставила туда мой трофей?

Клаудия смотрела на меня с откровенной враждебностью.

- Ты принесла трофей из редакции? Александра взяла его, чтобы сфотографировать.

Клаудия не отвечала.

Александра. Пирамида. Рана. Острый предмет.

Клаудия медленно поставила сумочку на пол.

- Клаудия - ты?

Она медленно стащила с шеи полотенце, я взял его, молча, словно слуга. Она барахталась в пелерине, словно птица в сетке, я помог ей выпутаться. И при этом не отрывал от нее взгляда. Она была бледна, больше ничего. Глаза окружены красной каемкой.

- Я просто не верю.

- Пожалуй, так будет лучше, - тихо проговорила она.

- Лучше? - Мне захотелось выскочить из салона и бежать прочь с Ханс-Сакс-штрассе, подальше от всей этой нелепой жизни. - Давай немного пройдемся, - предложил я.

Куда-нибудь, где тихо. К Старому кладбищу.

- Клаудия, что произошло в тот вечер?

Она не ответила. Лишь молча шла рядом. Слышала ли она вообще мой вопрос?

За железными воротами кладбища, под высокими деревьями воздух был чистый и прохладный. По обе стороны от дорожки виднелись замшелые надгробные камни и покосившиеся скамьи. Под ногами шуршал песок.

- Как это случилось? - спросил я еще раз. Клаудия спрятала руки под мышками.

- Я любила Клеменса.

- Клеменса? Клеменса Зандера?

Клаудия кивнула. Мы продолжали медленно идти.

- Ты помнишь ту вечеринку у Александры? Когда утром ступеньки были усыпаны разноцветными лепестками роз? Все думали, что тот цветочный ковер предназначался Александре. Она и сама в этом не сомневалась. Но ковер был насыпан ради меня. Клеменс и его розы. У него была своя страсть. Всегда розы. Я спрашиваю себя, сколько их было за это время. Пожалуй, тысячи.

- Ты и Клеменс? С каких пор?

- Мы держали себя безупречно. Никаких особенных знаков внимания, поцелуев при всех. Никакой нежности, всегда лишь дружеские отношения. Деловой тон, как полагается коллегам. Лишь один раз вместе прогулялись до Розенкавалирплац. В отель мы приходили всегда с разных сторон. Всегда в один и тот же номер. Иногда нам были видны с постели Альпы. С тем, что он женат, я смирилась. Ведь это случилось еще до нашей эры. Его семья - это было другое его счастье. Как-то я подошла к его дому, в воскресный день, увидела возле гаража детский велосипед. В саду звякала посуда, оттуда тянуло свежесваренным кофе. Тогда я решила: эти вещи меня просто не касаются. Я стерла из сознания мысли о его семье. И успокоилась. Но тут я забеременела. И все переменилось. Мне стала нужна семья. Я требовала, чтобы он сделал выбор. Его глаза ответили мне «нет». Мы договорились все спокойно обсудить. Как раз в тот вечер.

- В ту среду?

- У себя в кабинете я написала наш условленный пароль и прикрепила среди подписей под снимками. Я думала, что Клеменс уже там, в «Арабелле». Ну разве не безумие? Каждый месяц я пишу в журнале об отношениях партнеров в браке, о сексе, психологии, подробно рассматриваю разные точки зрения и варианты стратегии - какие только можно себе представить. И потом забываю про все - заметь, именно я. Но я вовсе не собиралась его шантажировать, лишь мечтала о счастье именно с ним. Я была наедине со своим страхом. Догадывалась, что он мне предложит. Однако и думать не желала об этом. Я очень хочу ребенка.

Редакция словно вымерла. Только в туалете я заметила Александру, верней, ощутила запах ее духов. Ну, ты знаешь, такой сладковатый запах сандала и карамели. Видно, она только что заходила туда. Неожиданно мне захотелось ее увидеть. После Венеции, после ее дня рождения мы почти не разговаривали, лишь изредка и в основном про Кая. Либо о всяких пустяках. Мы обе закопались в своих проблемах. А теперь Александра мне понадобилась, ведь мы подруги. Я надеялась, что она мне подскажет, как поступить в такой ситуации.

Я пошла к ней. Александра просто сияла. Она как раз явилась с новой прической - твоей, Томас. Помаду тоже поменяла. И она начала болтать, даже не посмотрев на меня. А ты представь себя на моем месте. Сначала я ничего не понимала. Потом прозвучало его имя. Она только и говорила, что про этого кобеля, - мол, он все время не дает ей проходу. Что ей стоит лишь пальцем шевельнуть. Что она меньше часа назад лежала с ним на этом коврике перед ее письменным столом. Смаковала подробности. И мне пришлось все выслушивать. Представляешь, какая пытка? Для нее это ровным счетом ничего не значило, для меня все рухнуло. Внезапно у меня в руке оказалась твоя пирамида. Она стояла на письменном столе Александры. Да, Томас, твой трофей.

После удара Александра удивленно посмотрела мне в лицо. Я положила ее на дорожку. И поняла, что наделала. Но было слишком поздно. Я подложила ей под голову подушечку и просто убежала. Ты можешь себе представить?

Ева захотела, чтобы я написала некролог. Я написала. Холгер попросил помочь ему организовать похороны, разобраться с домом, продать машину. Кай тоже нуждался во мне. А я думала только о себе. Словно оглушенная. Иногда забывала даже про ребенка.

- Что же случилось с Каем? - спросил я. У меня зашевелились ужасные подозрения.

- Это вторая катастрофа. Кай рылся в моих вещах, искал деньги на проклятый кокаин. Даже в моем нижнем белье. Там я спрятала пирамиду, чтобы потом как-нибудь от нее отделаться. После твоего прихода, когда ты предложил мне свою помощь, меня осенило - ведь я просто могу вернуть ее на полку. Туда, где она всегда стояла. Разумеется, незаметно. Но Кай увидел ее еще тогда и, вероятно, обо всем догадался. Он был в шоке, его била истерика. В таком состоянии он тебе и позвонил. Я ничего не подозревала. Два дня он избегал меня, а я не понимала причины. Хотя и насторожилась. Мне было не по себе. Лишь когда ты мне сообщил, что встречаешься с ним, потому что он что-то выяснил, мне все стало ясно. Я поговорила с ним. Это случилось в то утро. Жуткий момент. Я не знала, что будет, у меня не было никакого плана. Ты ведь никогда не видел его, когда он нанюхается. Тогда он ничего не слышит и не видит. В ту ночь он опять что-то принял, не только кокса, но и посильней. Он переменился, клокотал от ненависти. Мы оба боялись. Я пошла к нему, хотела с ним поговорить, что-то объяснить, хотя разве это было возможно? Он пятился от меня. Перила балкона низкие, а он высокий. Протеза на нем не было. Я ведь ничего не хотела с ним сделать, пыталась лишь удержать. И вдруг я неожиданно споткнулась - и он исчез.

Мы сидели на скамье, под заросшей мхом стеной. Иногда ловили на себе взгляды людей, неторопливо гулявших по кладбищу. Вероятно, они думали, что мы обмениваемся впечатлениями от отпуска.

- Ты сказала Клеменсу, что знаешь про его отношения с Александрой?

- Нет. Но я ему объявила, что между нами все кончено. Что я сама выращу ребенка. Он это тут же проглотил.

Клаудия положила руки на живот. Все было сказано. Вдалеке шумели машины. Она встала. Я тоже. Она глядела куда-то мимо меня.

- У тебя есть телефон фрау Глазер?

Я достал из кармана брюк бумажник и вытащил из него помятую визитную карточку комиссарши.

Клаудия сжала карточку в ладони. Я обнял ее и замер. Потом она высвободилась из моих рук и пошла.

Я снова сел на скамейку в тени деревьев.

Christian Sch #252;nemann. Der Fris #246;r, 2004

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

20.03.2009

Content

Христиан Шюнеманн
Парикмахер

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30