Керн Людвиг Ежи

Послушай-ка, слон...

I

Герой нашей повести — слон. Зовут его Доминик. Родился он, наверно, лет сто назад. Так, по крайней мере, мне кажется. Документов у него нет, и потому возраст определить трудно. Да и зачем?

Надо вам сказать, что слоны появляются обычно на свет в азиатских джунглях или в африканской саванне. Существует две породы слонов: слоны индийские, у которых вогнутый лоб и маленькие уши, и слоны африканские, у которых лоб выпуклый, а уши болтаются, как у спаниеля. Как я уже говорил, родина индийских слонов — джунгли, родина африканских — саванна. Саванна — это огромная равнина, поросшая сухой травой, низкорослыми деревцами и кустарником. Нередко слон бывает выше самого высокого дерева в такой саванне. Разумеется, взрослый слон, потому что слонята есть слонята.

Но с Домиником всё было по-другому: он родился не в Индии и не в Африке, он появился на свет на фарфоровом заводе. Никогда не был ни велик, ни мал, с самого начала был такой, какой сейчас: ростом с ягнёнка. Как будто это и не слон вовсе, а маленький, беленький ягнёнок.

Раньше Доминика знал весь город. Как только он появился на свет, его поставили в витрине аптеки на главной площади. Аптека так и называлась «Под слоном». Гордо задрав хобот, стоял Доминик в витрине. Шли годы. Зимой он ужасно мёрз, зато летом в витрине было так жарко, как его дальним родственникам в Африке. Целыми днями Доминик ничего не делал, только смотрел в окно, поэтому знал наперечёт всех жителей городка. И они тоже его любили. Проходя мимо, улыбались, махали рукой, некоторые даже подмигивали, а это, как известно, умеет не каждый.

Дни проходили без забот, и если б не мухи, которые временами докучали до невозможности, Доминик был бы счастливейшим слоном на свете. Увы, счастье невечно. В один прекрасный день наступило событие, нарушившее покой и счастье Доминика. Вы думаете, пожар, наводнение, землетрясение? Думаете, это был камень, который сперва разбил витрину, а потом покалечил Доминика? Ничего подобного. Доминик остался целёхонек. И всё-таки это была непоправимая трагедия. Переменили название аптеки. Вместо того чтоб называться «Под слоном», она стала называться «Под львом». Доминика убрали с витрины, и на его место поставили фарфорового льва, которого звали, если не ошибаюсь, Камиль.

Но это нас уже не касается...

Доминика унесли на чердак.

В потёмках, среди тряпья и хлама, в невообразимой пыли, где так тяжело было дышать, провёл Доминик много-много лет. От пыли он сперва стал серый, потом так почернел, что его трудно было даже заметить.

Кроме Доминика, на чердаке жили летучие мыши, галки, стая диких голубей и несколько довольно симпатичных мышек. Возле старого, распоротого наполовину манекена стояла плетёная корзина. Там лежали всякие интересные книжки. Днём они спали, а с наступлением вечера просыпались, и каждая начинала вслух рассказывать, что в ней написано.

На чердаке наступала тишина. Слушая рассказы, все старались устроиться поудобней: галки садились возле дымохода — там было теплее; голуби сбивались в кучу и в самом интересном месте принимались подталкивать друг друга крыльями; мышки выставляли мордочки из своих норок; а летучие мыши, свисая со стропил, вне себя от изумления крутили круглыми волосатыми головами.

Но больше всех любил эти рассказы Доминик. Он лежал себе на боку — так положили его с самого начала — в своём тёмном пыльном углу и только слушал, слушал, слушал. Собственно, любые рассказы были ему по сердцу, но особенно любил он рассказы о животных и больше всего, конечно, о слонах. Одна из книжек, самая толстая, в которой было, наверно, не меньше тысячи страниц, вся была про животных, про их жизнь и нравы. Книжка эта, к счастью, была болтливей своих подруг — ну ни дать ни взять старая сплетница! Стоило ей только начать, она могла проболтать всю ночь без перерыва.

От неё-то и узнал Доминик много интересного о слонах.

Сначала он узнал то, что уже знаете вы: что слоны бывают индийские и африканские. Узнал про уши, про лоб, про то, что африканский слон крупнее индийского, про то, что индийский слон поддаётся дрессировке, а африканского не приручишь. Больше всего его радовало, что слон — самое большое на свете четвероногое животное. Впрочем, его радость вполне понятна: ведь Доминик был слоном!

Остальные обитатели чердака не любили слушать про слонов. Голуби во что бы то ни стало хотели слушать о голубях, галки — о галках, летучие мыши — о летучих мышах, а просто мыши — о просто мышах. Когда самая толстая книжка принималась рассказывать о слонах, голуби, выражая своё неудовольствие, начинали ворковать, галки кричали по-своему, летучие мыши пищали, а просто мыши скрежетали от злости, прогрызая дырки в полу. Из-за шума бедный Доминик многое не мог расслышать. Впрочем, он считал, что таков уж порядок вещей: лилипуты не любят, когда при них заводят речь о великанах. Сам он никогда не мешал рассказывать про других, он терпеливо слушал, понимая, что в жизни всё пригодится, а когда слушать надоедало, мирно спал. Он ни разу не произнёс ни слова и все эти выпады против слонов выдержал с честью.

Никто не может сказать, долго ли так продолжалось. Мелькали дни и ночи, чередовались осени и вёсны, зимы и лета, а на чердаке всё оставалось по-прежнему. Изредка только кто-нибудь из людей заглянет туда на минуту, принесёт старый матрац или вышедшую из моды железную кровать, поставит у стены и убежит прочь весь в паутине.

Однажды на чердак забрёл Пиня. По-настоящему его звали Пётр, но с малых лет все звали его Пиня, и он привык к этому имени. Пиня был весёлый, курносый и весь в веснушках. Летом веснушек было всегда больше, чем зимой.

Пиня, лазая по чердаку, заглядывал в углы, рылся в корзине с книжками и натолкнулся наконец на Доминика, которого едва можно было разглядеть под слоем пыли. Но глаза у Пини были хорошие. Он глянул себе под ноги, заметил что-то интересное. Протянул руку — нащупал хобот. Из-под слоя пыли блеснул фарфор.

— Странно! — сказал Пиня. — Что это может быть?

Подвернувшейся под руку тряпкой он стёр с Доминика пыль и прошептал вне себя от изумления:

— Слон! Красивый фарфоровый слон!..

Пиня тотчас помчался вниз, к отцу, который в это время сидел и читал газету.

— На чердаке слон! — крикнул Пиня.

— Что-что? — переспросил отец, не отрывая взгляда от газеты.

— Слон, красивый белый слон!

— Ну и что?

— Ничего... — сказал Пиня. — Можно, я возьму его к себе?

— Куда?

— В свою комнату.

— Бери, только отвяжись, — буркнул отец, он уже начал терять терпение.

В тот же день Пиня притащил Доминика домой. В ванне хорошенько вымыл его с мылом, потом отнёс к себе в комнату, и поставил на одной из книжных полок: на предпоследней сверху, куда ставили самые большие книги. Поскольку больших книг у Пини было ещё немного, на полке оказалось достаточно места для слона. Оставалось даже два-три сантиметра на запас, и это несмотря на то, что хобот у Доминика был задран кверху.

«Лучшего места не найдёшь, — сам себе сказал Доминик, как только освоился. — Тепло, чисто, вдобавок книги под рукой...»

Да, да, так он и сказал: «под рукой», хоть ему, собственно, следовало сказать «под хоботом». Но Доминик был таким умным и начитанным, а точнее сказать, наслышанным слоном, что понимал: сказать «под хоботом» — значит, выразиться пренебрежительно. Но мог ли он без должного уважения отозваться о книгах, которым был стольким обязан? Ни за что на свете!

— Послушай-ка, слон, — сказал ему Пиня. — Вот твоё место. Веди себя как следует, не шуми, пока я делаю уроки; кончу — тогда мы с тобой поиграем вволю. Ясно?

— Ясно, — ответил Доминик, но так тихо, что Пиня его не услышал. Может быть, Доминику просто показалось, что он сказал «ясно», а на самом деле не произнёс ни звука.

Как бы то ни было, но Доминик хотел сказать «ясно», насчёт этого можете быть спокойны.

— Я буду рассказывать тебе всякие истории, — продолжал Пиня, — буду тебе рассказывать про то, что происходит в школе, в городе, про то, что я видел на экскурсии, и вообще буду рассказывать тебе всё!

«Прекрасно, — подумал про себя Доминик, — я ужасно люблю, когда кто-нибудь что-нибудь рассказывает».

— Я расскажу тебе про маму про папу, про бабушку и про дедушку. И про своего брата, которого здесь нет, потому что он учится на инженера, и про свою сестру, артистку из театра, которая иногда к нам приходит. Как только придёт, я тебя с ней познакомлю.

«Я не знаком ещё ни с одной артисткой, — подумал Доминик. — Что ж, когда-нибудь надо познакомиться».

— Я расскажу тебе про знакомых девочек и мальчиков. Есть у нас в классе один такой, который всё бьёт: окна, чернильницы, стёкла у часов — ну всё, всё... Я прошу тебя: если он случайно заглянет сюда, будь с ним осторожен!

«Конечно, я буду осторожен! — пообещал сам себе Доминик. — Не такой я дурак, чтоб меня разбил на кусочки первый встречный, да ещё в тот момент, когда я так хорошо здесь устроился. Пусть не думает, что одолеть меня так просто, словно я стекло или чашка».

— Я сам тоже буду следить за ним, — пообещал Пиня. — И не позволю ему подходить к тебе близко.

Распахнулась дверь, и в комнату вошла Пинина мама. Она тут же увидела Доминика, потому что он был белый-белый и сразу бросался в глаза.

— Что это? — спросила мама, показав на Доминика.

— Слон, — ответил Пиня.

— Откуда он у тебя?

— Нашёл на чердаке.

— Ты спросил у папы, можно ли его сюда поставить?

— Спросил.

— Ну и что?

— Папа сказал, что можно.

— Тогда всё в порядке. Я вижу, этот слон тебе очень нравится.

— Очень! Я буду ему всё рассказывать. Сказки, стихи, всякие истории, мы будем вместе решать задачки...

«Ой, задачек я не люблю, — подумал про себя Доминик. — Но ничего не поделаешь, придётся терпеть».

— Ладно, сынок, — сказала Пинина мама, — только не забывай из-за него своих дел. Напоминаю: перед тем как лечь спать, прими витамины. Вот я кладу их на стол. Спокойной ночи, мой мальчик!

И, поцеловав Пиню в лоб, мама вышла из комнаты.

II

Пинин папа смотрит по телевизору, как играют в хоккей команды Канады и Швеции, Пинина мама вяжет салатного цвета свитер для Пини. Как раз в тот момент, когда шведы забивают канадцам шайбу, мама вдруг ни с того ни с сего спрашивает у папы:

— Что тебе известно про слона?

— Про какого слона? — спрашивает папа, не отрывая взгляда от экрана.

— Про того, который у Пини в комнате.

— Что за слон?

— Белый фарфоровый слон. Я думала, он тебе говорил.

— Да-да, говорил. Он говорил что-то про слона, только я уже не помню.

— Ты, кажется, разрешил ему перенести слона с чердака в комнату.

— Да, правда, — отвечает отец, невероятно взволнованный тем, что канадцам удалось сквитать счёт.

— Ты не знаешь, откуда он взялся на чердаке?

— Не имею представления. Минуточку... Минуточку... Кто-то мне говорил, что в этом доме, как раз под нашей квартирой, была когда-то аптека, которая называлась сперва «Под слоном», а потом «Под львом».

— Значит, теперь нужно ждать, что Пиня принесёт льва.

— Очень может быть... Безобразие!!! — завопил вдруг Пинин папа, возмущённый тем, что один, из игроков подставил другому под ноги клюшку.

Судья немедленно вывел виновного на две минуты из игры. Правда, сделал он это, вероятно, не потому, что до него донёсся вопль Пининого папы. Игра шла своим чередом. Теперь на четверых шведов приходилось пять канадцев. Канадцам удалось организовать молниеносную атаку и провести шайбу в ворота противника.

— Что касается слона, — сказала мама, — то я не имею ничего против того, чтоб он держал его у себя в комнате.

— Я тоже... Ты видела слона? — спросил папа, по-прежнему не отрывая взгляда от экрана.

— Видела. Очень красивый слон.

— Большой, маленький?

— Ростом с собачку.

— Что он с ним сделал?

— Поставил на полке с книгами.

— Надеюсь, он привёл его в порядок. На чердаках всегда столько пыли...

— Мне кажется, он вымыл его с мылом, слон сверкает так, что его трудно не заметить, когда входишь в комнату, — сказала Пинина мама, быстро перебирая спицами, между которыми шевелился клубок зелёной пряжи.

— Как это можно не попасть в пустые ворота!.. — закричал снова Пинин папа. — Приходилось тебе видеть подобное?

Но мама не смотрела в телевизор. Она любила только фигурное катание и ничего не понимала в хоккее — в этой суматошной игре, где каждый мчится неизвестно куда и зачем, вдобавок ещё с палкой в руке. Зато папа не пропускал ни одного матча. Он сам ещё совсем недавно играл в хоккей и мечтал о том, что его сын Пиня, как только подрастёт и окрепнет, станет знаменитым хоккеистом, таким, о котором пишут газеты.

Матч закончился вничью: 2:2. Пинин папа выключил телевизор, поднялся с мягкого кресла и, потягиваясь, сказал:

— Дождусь ли я когда-нибудь того дня, когда Пиню покажут по телевизору?

— Тебе хочется, чтоб он играл в этот хоккей, а ведь он совсем не растёт.

— Дала ты ему сегодня витамины?

— Дала. Вот уже больше года каждый день он ест витамины, а что толку?

— Ну, не скажи. Он немного подрос.

— Пять сантиметров. Разве это результат?

— Пять сантиметров тоже неплохо.

— Его товарищи выросли на десять. Один даже на двенадцать.

— Что ты говоришь? Кто?

— Горычко.

— Надо бы узнать, где они покупают витамины. Спроси у его матери.

— Может, отвести Пиню к другому врачу?

— Да, но ведь у доктора Дудуся отличная репутация. Это большой специалист.

— Я считаю, что не мешало бы посоветоваться ещё с кем-нибудь, — возразила Пинина мама. — Мне лично не доставляет ни малейшего удовольствия быть матерью ребёнка, который ниже всех в классе.

— Как ты думаешь, к кому из врачей обратиться? — спросил папа.

— Возьми телефонную книгу, там перечислены все врачи, которые живут в нашем городе.

— ЕЖЗИКЛ... — бурчал отец Пини, перелистывая страницы телефонной книги. Ага, вот... Медицинская помощь. Раз, два, три, четыре... Ого, их всего тринадцать...

— Несчастливое число, — пробормотала Пинина мама. — Что делать... Читай по порядку.

— Доктор Бонжур...

— Очень хороший врач. Дальше.

— Доктор Гебион...

— Слыхала о нём. У него прекрасная репутация, но он хирург. Не будем же мы удлинять Пиню с помощью хирургического вмешательства. Дальше.

— Доктор Дудусь...

— Это тот, у которого лечится Пиня. Дальше.

— Доктор Ель-Сосновский...

— О нём мы ничего не знаем. Он только что приехал в наш город.

— Доктор Звонковский...

— Слишком молод. Дальше.

— Доктор Зубилин...

— Это зубной врач. С зубами у Пини пока всё благополучно. Дальше.

— Доктор Коперкевич...

— Сердечник, не годится. Сердце у Пини здоровое. Дальше.

— Доктор Никарагуанский...

— Странная фамилия. Но о нём все хорошо отзываются. Попробовать, что ли? Дальше.

— Доктор Полька...

— Лучше не надо. Какая-то прыгающая фамилия. Дальше.

— Доктор Рондо...

— Доктор Рондо лечит душевнобольных. Отпадает. Кто дальше?

— Доктор Таксуковский...

— Если не поможет Бонжур, пойдём к Никарагуанскому, если не поможет Никарагуанский, обратимся к Таксуковскому. Кто там ещё?

— Доктор Ульш...

— Тоже неплохой специалист. Нужно запомнить. Дальше.

— Доктор Щур-Прищурский...

— Это что за специалист?

— Глазной врач.

— Зачем же ты читаешь? Дальше.

— Дальше никого нет. Всё.

— Выбор невелик, — вздохнула Пинина мама. — Впрочем, если ни один из них не поможет, обратимся в Варшаву.

— Пока об этом думать не стоит. Сначала надо идти к Бонжуру. Посмотрим, что он скажет.

— Завтра же и пойдём.

— Чувствую я, опять придётся уговаривать Пиню, — заметил отец. — Помнишь, что было с доктором Дудусем? За визит к доктору Дудусю он потребовал собаку или кошку. Теперь будет то же самое.

— Ни за что не соглашусь, — ответила мама. — Я и так верчусь весь день как белка в колесе. Можешь себе представить, что будет, если у нас появится собака или кошка?

— К счастью, у нас есть слон!

— А что? Верно! — отозвалась мать. — Слон будет нашим союзником.

— Слон нам поможет, — поддакнул отец.

— Слон заменит собаку.

— Слон заменит кошку.

— Слон чистый.

— Слон не будет носиться по квартире.

— Слон не лает.

— Слон не мяукает.

— Слон не лазает по диванам.

— Слон не грызёт сапог.

— Слон не царапает мебели.

— У слона нет блох.

— И самое главное, — воскликнул отец, — слон не растёт! Слон всегда будет таким, какой он есть.

III

Доминик стал вести правильный образ жизни. Просыпался он вместе с Пиней, когда Пиню будила по утрам мама. Она приходила к нему в комнату около семи. Пиня шёл умываться в ванную, потом садился за завтрак, потом глотал свои витамины, потом одевался, брал под мышку портфель с книгами и направлялся к двери. По дороге он останавливался возле Доминика, похлопывал его по боку, как похлопывают по плечу доброго товарища, и говорил:

— Послушай-ка, слон, веди себя прилично! Вернусь из школы — расскажу тебе интересную историю.

Хлопнув дверью, Пиня убегал, потому что было уже очень поздно.

Доминик оставался один. Впрочем, он ни капельки не скучал. Пока Пини не было дома, в комнате происходили разные любопытные вещи. Приходила Пинина мама, открывала настежь окно, чтобы проветрить комнату, подметала пол, складывала Пинину постель и прятала её в диван, а потом стирала пыль. Она стирала её со стола, с развешанных по стенам картин, с полок, с книжек, ну и заодно с Доминика.

Это было очень приятно. Пока Доминик жил на чердаке, никто о нём не беспокоился. А тут каждый день мама прикасалась к нему жёлтой фланелевой тряпкой, очень симпатичной и очень мягонькой.

Кончив уборку, Пинина мама уходила, окно оставалось открытым. Закрывала она его только тогда, когда был сильный ветер или собиралась гроза. Квартира находилась на втором этаже. Сквозь окно до фарфоровых ушей Доминика долетали полные таинственного значения звуки: рёв моторов, звонки трамваев, сигналы автомобилей, цокот конских копыт по мостовой, шаги пешеходов, шум деревьев и щебетанье птиц из соседнего парка, лай собак, мяуканье кошек, трубы военного оркестра, который время от времени проходил по улице, наигрывая весёлые мелодии.

К этим звукам присоединялось ещё радио соседей, ну и, конечно, человеческие голоса. А голосов было великое множество.

Мороженщик, например, кричал:

— Мороженое! Мороженое! Кому мороженого?

Какая-то девочка целыми днями пищала:

— Мааааама! Мааааама! А Вацек опять дразнится...

Продавец яблок, чья тележка стояла всегда на углу, рокотал басом:

— Ранет, антоновка, райские яблочки... Налетай!

Что ни час, с башен слышался бой курантов. Башен было три, и у каждой свой голос. В три часа, например, один из них говорил:

— Буум! Буум! Буум!..

Отзывался другой, точно хотел с ним поспорить:

— Динь! Динь! Динь!..

Третий был с хрипотцой, звучал он примерно так:

— Хрум! Хрум! Хрум!..

Молчаливее всего были куранты в час дня и в час ночи. Потом они становились всё разговорчивее и разговорчивее и, как можно догадаться, неохотнее всего смолкали в двенадцать дня и в двенадцать ночи. Доминик постепенно освоился со всеми этими звуками, научился отличать их друг от друга и полюбил. Они помогали ему коротать время в ожидании прихода Пини из школы.

Бок о бок с Домиником на той же полке жили книги. Доминик пытался завязать с ними знакомство, но из этого ничего не выходило. Вы, конечно, помните, что, обитая на чердаке, Доминик без труда нашёл общий язык с книгами — жительницами ивовой корзинки. А эти книги были какие-то совсем другие — трудно было с ними разговаривать. Может быть, им не пришёлся по нраву их новый сосед?

Нередко бывает так, что на новичка сначала смотрят косо, считая его появление нежелательным вторжением, даже наглостью. Может быть, книжки были злы на Доминика только потому, что он очутился рядом с ними на полке? Это место мог занять кто-нибудь из их родственников, на худой конец кто-нибудь из знакомых, приехавших сюда из далёких краёв... При чём здесь эта белая глыбина, от которой нет и не будет никакой пользы?

Да, книжки не скрашивали теперь жизнь Доминика. Целыми днями они молчали, а если открывали рот, то разговор вели таким образом, что Доминик не мог понять ни слова. Может быть, они говорили на иностранном языке? Очень может быть. Впрочем, позднее Доминик завязал с ними приятельские отношения, можно даже сказать, они полюбили друг друга, но это уже совсем другая история, и мы вернёмся к ней в своё время...

Как только возвращался из школы Пиня, становилось гораздо веселее. Пиня садился в кресло-качалку напротив Доминика и, раскачиваясь, начинал рассказ о том, что происходило сегодня в школе. Однажды Доминик услышал такую историю:

— Рыбчинский снова разбил в классе стекло. Ты не представляешь себе, с каким звоном посыпались осколки! Рыбчинский хотел попасть в меня каштаном. Он сказал, что попадёт прямо в макушку. И не попал. Потому что я маленький. Будь я чуть побольше, Рыбчинский, конечно, попал бы мне в макушку. Но я маленький, самый маленький в классе, вот Рыбчинский и промахнулся. Мама и папа очень расстроены из-за того, что я маленький. Говорят, что я не расту. Но это неправда. Я расту, честное слово, расту! Ты только посмотри!

Пиня сорвался с качалки, которая всё ещё продолжала раскачиваться, и подбежал к дверному косяку.

— Посмотри, тут всё видно. Каждый месяц я встаю около косяка, мама или папа делают отметку и пишут рядом число. И всегда жалуются, что мало. Пусть мало, зато всё-таки прибывает! Если б я рос быстрее, Рыбчинский попал бы мне в голову. Кто знает, может, у меня вскочила бы шишка! Как ты думаешь, у стекла тоже бывают шишки? Может быть, и бывают. Только, прежде чем вскочит шишка, стекло успевает разлететься вдребезги, и мы об этом никогда ничего не узнаем. Не хотел бы я быть на месте Рыбчинского! Второе стекло за месяц...

Пиня снова уселся в кресло и задумался.

— Интересная вообще-то получается штука с этим ростом. У другого нет никаких хлопот, растёт себе, растёт как ни в чём не бывало, и никто его не пилит, что мало вырос, никто к нему не пристаёт.

«Расти... Что значит расти?» — задумался Доминик. Доминик никогда не рос. С рожденья он был такой, как сейчас. Он не имел ни малейшего представления, что значит расти. Больно это или не больно? Может быть, это приятно — расти. Есть ли такой способ, чтоб начать расти?

— Без конца ешь да ешь эти витамины, — не унимался Пиня, — а что толку? Растёшь на несколько сантиметров в год.

«Значит, есть способ ускорить рост», — подумал Доминик.

— Вот и сейчас. Я должен перед обедом проглотить два жёлтых шарика, два красных и два коричневых. Мама уже приготовила. Видишь, вон они на столе?

Доминик глянул на стол и действительно увидел шесть пилюль.

«Так вот что влияет на рост!»

— Послушай-ка, слон, я думаю, ты тоже мог бы глотать такие шарики, — сказал Пиня.

«С большим удовольствием», — подумал Доминик.

— Откровенно говоря, мне это надоело, — заявил Пиня.

«Я с удовольствием буду есть витамины, мне хочется узнать, что значит расти, — буркнул Доминик. — Но ведь это только мечта. Откуда взять эти шарики?»

— Сообразил! — завопил вдруг снова Пиня и снова сорвался с кресла. — Попробую месяц не глотать пилюль. Посмотрим, вырасту я за этот месяц или нет... Только что делать с витаминами? Куда их прятать, чтоб не нашла мама? Найдёт — рассердится... Если за этот месяц я не вырасту, я выну их из тайника и проглочу в несколько дней, чтобы поправить дело. А если я вырасту и без них, я их просто выкину. Вот только куда их спрятать?

Пиня обвёл взглядом комнату. Разные ему приходили в голову мысли.

«Положи на шкаф», — сказала первая мысль.

— Не пойдёт, — ответил Пиня. — Мама со шкафа стирает пыль. Шарики посыплются на пол, и всё откроется.

«Спрячь в ящик», — сказала другая мысль.

— Тоже не годится. Будешь открывать ящик — шарики станут внутри перекатываться: тр... тр... тр... тр... Вот и влип.

«Брось в вазу», — сказала третья мысль.

— В вазу! Глупость! — отозвался Пиня. — Мама принесёт цветы, нальёт в вазу воды, и витамининки в ней распустятся. Пиши пропало!

«Носи в портфеле», — сказала четвёртая мысль.

— В портфеле дырка, — буркнул Пиня. — Книжки через неё не вылетят, а шарики — высыплются.

«Спрячь их в чём-нибудь таком, что тебе уже не нужно, — сказала пятая мысль, — в какой-нибудь старой игрушке, например...»

— А что, неплохая мысль! — воскликнул Пиня.

Он подошёл к шкафу, где лежали игрушки, и стал там копаться. Это были старые игрушки, в которые он давно уже не играл. Оказалось, что ни одна из них не подходит. Тогда Пиня подошёл к слону.

— Послушай-ка, слон, — сказал Пиня, — хобот у тебя что надо. Он так здорово задран, точно ты вот-вот затрубишь. А что у тебя на кончике? Если не ошибаюсь, там две дырки, всё равно как в носу. Погоди, погоди, действительно две дырки. Голова у тебя надёжная, крепкая. Что, если... А ведь это мысль!

Пиня взял со стола шесть шариков и спустил их через хобот в Доминика.

— Будешь копилкой для витаминов, — сказал Пиня. — Месяц я буду бросать в тебя пилюли, ты будешь их глотать. Потом ты мне их вернёшь. Только молчок. Согласен?

IV

С тех пор это повторялось три раза в день. Пиня спускал Доминику в хобот витамининки. Тот глотал их и, как прежде, невозмутимо поглядывал на мир со своей полки. Чтоб хоть чем-то скрасить Доминику жизнь, Пиня решил каждый день рассказывать ему какую-нибудь историю про слонов.

В первый день он рассказал ему о Вырвибаобабе.

— Вырвибаобаб, — начал Пиня, — родился в тропической стране, где бывает такая жара, как у нас на кухне, когда мама в воскресенье печёт пирог или бисквиты. Он был сыном Вырвикедра и Вырвипальмы и ещё слонёнком прославился своей красотой: он был такой же белый, как ты. У слонов это случается редко. Отец Вырвибаобаба был серый, мать была серая, бабушка и дедушка тоже были серые, и все дяди и тёти тоже были серые, и только Вырвибаобаб был белый. Поэтому его сразу можно было заметить в стаде среди родственников и знакомых.

«Стадо... Что значит стадо?» — подумал Доминик. Он и представления не имел, что это такое. Не забывайте, Доминику ни разу в жизни не приходилось видеть стадо слонов. Да что я говорю — стадо! Он не видел Даже трёх слонов вместе. Даже двух. Даже одного. Да и где он мог видеть слонов? Он был один-одинёшенек. Он даже не мог толком представить себе, как выглядит слон. Он, конечно, прекрасно сознавал, что он тоже слон, но у него не было возможности рассмотреть себя по-настоящему. Давным-давно, когда он стоял ещё в витрине аптеки, иной раз случалось, что отражённый свет создавал перед ним в стекле что-то вроде зеркала. Тогда Доминик мог различить очертания своего тела, он видел белую голову, бок, ноги... Хотя он не вполне понимал, что значит стадо, всё-таки он с волнением прислушивался к тому, что говорит Пиня.

— Белые слоны, — продолжал Пиня, — большая редкость. Только, прошу тебя, не зазнавайся, пожалуйста. Некоторые даже считают их священными животными. Но вернёмся к Вырвибаобабу. Его отец, Вырвикедр, славился на всю округу тем, что мог вырвать самый крепкий кедр. Мать его, Вырвипальма, проделывала то же самое с пальмами. Двадцати-тридцатиметровые пальмы без труда вырывала она из земли вместе с корнями. Обвив хоботом ствол, она рывками раскачивала дерево и — хоп! — вырывала пальму так, как мы вырываем редиску.

Что такое редиска, Доминик тоже не знал. Но над этим он и задумываться не стал, только слушал, что будет дальше.

— Вырвибаобаб в детстве ничем, кроме белого цвета, не отличался. Он рос хилым слонёнком и в играх со сверстниками всегда оказывался побеждённым. Если бежали наперегонки, он прибегал последним, в борьбе уступал самым слабым. Когда играли в прятки, его всегда находили первым, потому что белый цвет всем бросался в глаза. Когда его учили трубить, он всегда брал не ту ноту. Скажу тебе, Доминик, это было что-то ужасное!

«Боже, как бы мне хотелось потрубить!» — подумал Доминик. Даже попробовал, но у него ничего не вышло.

— Вырвикедр и Вырвипальма были всем этим страшно огорчены. Мало приятного, если сын у тебя неудачный, да и к тому же ещё такой приметный — белый. Они отправились вместе с ним ночью, тайно, к одному старому слону, по имени Аспирин, который был известным и уважаемым доктором.

«В чём дело?» — спросил Аспирин у Вырвикедра и Вырвипальмы, когда они предстали перед ним вместе со своим сыном.

«Дело в том, — сказал Вырвикедр, — что сын у нас — недотёпа. Это нас страшно огорчает».

«Сейчас мы его посмотрим, — заявил доктор Аспирин и нацепил на хобот очки. — Покажи язык», — обратился он к Вырвибаобабу, который от страха побелел больше обычного, да вдобавок ещё трясся как в лихорадке.

Вырвибаобаб показал язык, доктор Аспирин смотрел на его язык с минуту, потом сказал такие мудрые слова:

«Что ж, язык как язык... Теперь смерим температуру».

И сунул слонёнку под мышку градусник. Это был, конечно, большой слоновый градусник.

Температура у Вырвибаобаба оказалась нормальная.

«Хм... Что же это значит? — задумался доктор Аспирин. Думал, думал, наконец сказал так: — Слушайте меня, родители! — И тут он поклонился Вырвикедру и Вырвипальме. — По-моему, ему нужен душ».

«Душ?» — с удивлением в голосе переспросили родители Вырвибаобаба.

«Да, душ. Холодный душ! — подтвердил Аспирин. — Три раза в день».

«Но как его устроить?» — воскликнули в один голос Вырвикедр и Вырвипальма.

«Очень просто. Поливайте сына из хобота. Это его закалит. Я уверен, благодаря душу он превратится в самого великолепного слона, о каком мы когда-либо слышали... Как тебя зовут, малыш?» — обратился доктор к Вырвибаобабу.

«Вырвибаобаб», — пролепетал тот. Было ужасно смешно слышать это имя от тщедушного слонёнка.

«Такое имя тебе пока что не очень идёт, — ответил доктор Аспирин, — но можешь быть уверен, после того как ты начнёшь регулярно принимать душ, ты станешь, мой мальчик, настоящим Вырвибаобабом, перед которым не устоит даже самый могучий баобаб».

Родители Вырвибаобаба очень обрадовались такому диагнозу.

«Сколько мы вам должны, доктор?» — спросил Вырвипальма.

«Ну что ж, — пробурчал в ответ доктор Аспирин, — я думаю, десять кокосовых орехов будет в самый раз».

— Родители заплатили доктору десять кокосовых орехов, — продолжал Пиня, — и возвратились домой. С тех пор три раза в день они ходили втроём к роднику. Вырвикедр и Вырвипальма набирали полный хобот ледяной воды и окатывали с головы до ног Вырвибаобаба. Делали они это с таким усердием, что хоботы у них деревенели от холода. Вырвибаобаб переносил душ со смирением. Трудно поверить, но через две-три недели он действительно возмужал и ударами своего хобота обращал в бегство слонят, от которых совсем недавно сам убегал в испуге.

«Ах, если бы мне доктор прописал такой душ!» — подумал Доминик и загрустил. Он был уверен, что этого не случится. Тут же, однако, он прогнал эту мысль прочь — очень ему хотелось дослушать без помех историю, которую рассказывал Пиня.

— Сначала слонята смеялись над Вырвибаобабом.

«Ну как, — спрашивали они его при встрече, — мама с папой тебя уже сегодня освежили?»

Или кричали ему вслед:

Принимаешь душ, душ,

Да не будешь дюж, дюж!..

А иногда говорили ещё так:

«Стой почаще под дождиком — вырастешь!»

— А он наперекор всему рос, — продолжал Пиня. — Очень скоро слонята стали избегать с ним ссоры. Даже взрослые слоны его побаивались. Тем временем в соседнем городе происходили ужасные события. Там жил жестокий магараджа, у которого было двадцать роскошных дворцов, ломившихся от всяких сокровищ. Этому магарадже показалось мало двадцати дворцов, и он решил построить двадцать первый. Он ездил на белом слоне по всему своему краю и искал, где бы ему построить этот двадцать первый дворец. И наконец нашёл.

«Вот здесь, — сказал он, — я построю свой двадцать первый дворец!»

Но строительство начать сразу было нельзя, потому что на том месте, которое он выбрал, росли дремучие леса из толстых-претолстых баобабов.

«Немедленно выкорчевать!» — приказал магараджа.

Привели самых сильных слонов и приступили к работе. Но баобабы были такие толстые, что даже несколько слонов сообща не могли справиться с одним деревом. Слоны, обливаясь потом, покряхтывали от натуги, но так и не вырвали ни одного дерева. Тогда магараджа пришёл в ярость и сказал чиновнику, наблюдавшему за работами, что велит отрубить ему голову, если через месяц лес не будет выкорчеван и не начнётся строительство двадцать первого дворца.

Ты не можешь себе представить, слон, как этот бедный чиновник рыдал и плакал, потому что все усилия выкорчевать лес были безуспешны, а день казни, назначенный жестоким магараджей, неумолимо приближался. Ему оставалось жить всего пять дней, и надежд на спасение не было. Однажды вечером, когда слонята пошли уже спать, про эту историю услышал Вырвибаобаб: он подслушал, как взрослые с волнением рассказывают друг другу о жестоком магарадже. Вырвибаобаб от всего сердца пожалел бедного чиновника и подумал, что ему не мешает испытать свои силы на баобабах.

«Он поступил прекрасно», — сказал сам себе Доминик.

Вырвибаобаб бежал из родного стада и побрёл по стране, спрашивая по пути, где растут баобабы. Шёл он так, шёл, пока наконец не вышел к лесу. Здесь ему открылось душераздирающее зрелище. Рядом с огромными, невиданной толщины баобабами лежали изнурённые слоны, а между ними, обливаясь слезами, ходил взад и вперёд чиновник.

«Только ещё пять дней голова этого человека будет красоваться на своём месте, — подумал Вырвибаобаб, и сердце его наполнилось неизъяснимой печалью. — Интересно, сколько всего тут баобабов?»

Он подошёл к пожилому слону, который, лёжа на боку, громко сопел от усталости.

«Простите, — сказал ему Вырвибаобаб, — вы не знаете, сколько всего в этом лесу деревьев?»

«Тысяча, сын мой, — ответил, тяжело дыша, старик. — Но ты посмотри, что за баобабы! Самые большие из всех, которые когда-либо росли на земле!»

«Тысяча! — подумал Вырвибаобаб. — Это значит, мне придётся вырывать каждый день по двести баобабов... Это не просто, но надо попробовать. Стоит попытаться спасти от смерти бедного чиновника».

Он подошёл к ближайшему баобабу и, не желая обращать на себя внимания, опёрся о ствол так, словно хотел почесаться. Навалился посильнее, и вдруг — о чудо! — баобаб зашатался и через несколько секунд лежал уже на земле. Послышался только оглушительный грохот.

Лежавшие без сил слоны тотчас вскочили. Бросились со всех ног к Вырвибаобабу и в изумлении уставились на вырванное дерево.

«Это ты вырвал дерево?» — спросил наконец один из слонов.

«Ничего подобного, — ответил Вырвибаобаб, — я его не вырывал. Я только об него почесался — у меня зудит бок».

«Да будет благословен такой зуд! — воскликнул старый слон, тот самый, с которым только что разговаривал Вырвибаобаб. — Да будет благословен зуд, который валит вековые баобабы! Ощущаешь ли ты ещё этот зуд, сын мой?»

«Ощущаю», — скромно ответил Вырвибаобаб.

«Тогда потрись о соседнее дерево», — сказал старик.

И Вырвибаобаб подошёл к следующему баобабу и поступил с ним точно так же. А потом к третьему, к четвёртому, к пятому... И, прежде чем минуло пять дней, все баобабы были уже повалены, и слоны оттаскивали их в сторону, освобождая место для двадцать первого дворца жестокого магараджи. Вырвибаобабу устроили овацию.

— Только чиновник всё плакал, — закончил свой рассказ Пиня, но теперь это были не слёзы отчаяния, а слёзы радости.

В фарфоровых глазах Доминика что-то блеснуло. Может быть, тоже слёзы?

Впрочем, разве фарфоровые слоны плачут? Разве что фарфоровыми слезами...

Доминик уснул и увидел всё это ещё раз во сне. И было ему очень хорошо. Одно только его смущало — на полке стало тесновато.

«Наверно, книжки толкаются», — подумал он сквозь сон.

V

Проснувшись на следующий день, Доминик почувствовал, как что-то давит ему на спину. «Что это может быть? — подумал Доминик. — Первый раз в жизни со мной такая история». Разумеется, он не мог повернуться и выяснить, в чём дело, потому что он был всего-навсего фарфоровым слоном, а, как известно, фарфоровые слоны не умеют шевелить ни шеей, ни головой, ни ногами, ни хоботом, ни даже хвостом; впрочем, хвост, если учесть их размеры, не больно-то велик. Фарфоровый слон похож на больного, которому в больнице наложили на все суставы гипс: он не может двинуть ни одним мускулом. Это сходство подчёркивалось ещё и тем, что Доминик был белый, как самый белый гипс.

«Пора покончить с неподвижностью, — размышлял про себя Доминик. — Все кругом ходят, бегают, прыгают, садятся, ложатся, вскакивают, уходят, вертятся, крутятся — одним словом, всё время что-то делают. Только я торчу на одном месте. Хорошо ещё, что Пинина мама, когда стирает с меня пыль, переставит меня то влево, то вправо, иначе не было бы никакого движения. А ко всех медицинских справочниках написано: движение — залог здоровья. Должен я заботиться о своём здоровье? Несомненно! Каждый должен заботиться о здоровье. Но ведь я просто слон, фарфоровый слон. Кто, впрочем, сказал, что фарфоровому слону не следует заботиться о своём здоровье? При первом же удобном случае надо немного поразмяться. Кто знает, может, это мне удастся. Начну со временем ходить на прогулки, познакомлюсь с городом, потом пойду на экскурсию... Ой-ой-ой! Ну и жмёт!..»

Доминик обеспокоился не на шутку.

«Кто знает, — подумал он, — может, это признак какой-нибудь страшной болезни? Надо сказать Пине. Он может дать полезный совет».

«Пиня! Пиня!» — крикнул изо всех сил Доминик.

Но Пиня не обратил ни малейшего внимания, он продолжал храпеть как ни в чём не бывало.

«Проснись, Пиня, что-то давит мне на спину!» — дрожащим от страха голосом повторил Доминик.

Никакого впечатления. Но Доминик не сдавался.

«Пиня, Пиня, — не переставая, твердил он, — проснись, Пиня, проснись, я, кажется, захворал!»

Наконец Пиня проснулся, но не потому, что его разбудил Доминик, а потому, что в комнату вошла Пинина мама, стянула с сына одеяло и заявила, что пора вставать, пора в школу. Доминик тем не менее был уверен, что именно он разбудил Пиню.

Пиня вскочил с постели, побежал в ванную, примчался обратно, быстро-быстро оделся и принялся за завтрак, который ему принесла тем временем мама. Видя, что Пиня сел за стол, Доминик решил этим воспользоваться и рассказать про свою беду.

«Спина у меня болит», — пожаловался он.

А Пиня — хоть бы что! Пьёт себе чай с молоком, помешивая ложечкой сахар.

«Жмёт... — сказал Доминик. — Не знаю, что со мной».

А Пиня — хоть бы что! Ест спокойно булку с маслом и с мёдом.

«Может, я серьёзно болен», — продолжал Доминик.

А Пиня — хоть бы что! Почесал за ухом, взял варёное вкрутую яйцо, разбил о лоб. Так он поступал всегда. Каждый раз, когда мама давала ему крутое яйцо, Пиня разбивал его о лоб. Надо вам сказать, что есть немало способов разбить скорлупу. Одни разбивают, ударив по тупому концу яйца ложечкой, и отколупывают потом понемногу скорлупу пальцем; другие отрезают тонкий конец ножом и добираются до желтка и до белка методом почти хирургический; а третьи, такие, как Пиня, разбивают скорлупу обо что попало — о стол, о локоть, о колено, о собственный лоб — лишь бы посмешнее.

«Я не могу оглянуться и выяснить, в чём дело... — плаксивым голосом продолжал Доминик. — Может, ты посмотришь...»

А Пиня — хоть бы что! Позавтракал, собрал книжки и, как обычно, спустил Доминику в хобот порцию витаминов.

«Что за мальчик этот Пиня? — подумал Доминик. — С ним разговариваешь, а он хоть бы что. Погоди, погоди, я тебе этого не забуду! Хуже всего, что давит всё сильнее. Вот придёт мама убирать комнату, я скажу, что со спиной у меня неладно».

Но Пинина мама в этот день очень спешила. Она только убрала постель с дивана, поставила кое-какие вещи на место и ушла. У неё даже не было времени вытереть пыль.

Доминик кричал ей во всё горло:

«Послушайте-ка, что-то давит мне на спину!»

Но Пинина мама вела себя так, точно в комнате стояла тишина.

«Что-то не в порядке! — подумал Доминик, когда мама вышла из комнаты. — Или она плохо слышит, или я как-то не так разговариваю. Положение ужасное!»

В ближайшие дни выяснилось окончательно, что положение ужасное. Пинина мама на целый месяц уехала на курорт в Закопане... Потому-то она так и спешила, что боялась опоздать на поезд. А Пиня готовился как раз к контрольным работам в конце второй четверти и не обращал на Доминика ни малейшего внимания. После возвращения из школы он сидел, уткнув нос в книжку, и бубнил одно и то же — вот вам и весь Пиня. Витамины вместо мамы приносил Пине папа, но заговорить с папой Доминик не осмеливался. Тем временем боль в пояснице усилилась. И не только в пояснице.

Однажды ночью Доминик почувствовал, как что-то стиснуло ему левый бок.

«Вот тебе на! — буркнул Доминик, проснувшись. — Только этого не хватало».

Через некоторое время боль в спине и в левом боку усилилась. К тому же заболел ещё и правый бок, сперва немного, потом всё больше и больше...

«Ну, настал мой последний час, — расплакался Доминик. — Давит со всех сторон... Значит, я умру, непременно умру, я обречён! Бедный, бедный Доминик! Видишь, чем всё кончилось!..»

И ему стало ужасно жаль себя.

Раньше, когда он был одинок и заброшен, ему оставалось одно утешение: ждать, когда Пиня, вернувшись из школы, расскажет какую-нибудь историю. Теперь и на это рассчитывать не приходилось. Пиня вёл себя так, точно Доминика не существовало. Даже не глядел в его сторону; не отрывая взгляда от книжки и от тетрадки, машинально три раза в день совал ему в хобот витамины. К тому же наступила зима, окно открывали редко и ненадолго, и Доминик понятия не имел, что происходит на улице.

«Только бы не разбиться! — думал он. — Может, придёт такой день, когда в моей печальной жизни наступит перемена к лучшему...»

Представьте себе, такой день действительно наступил!

Однажды Пиня вне себя от радости ворвался в комнату с криком:

— Ура, слон, ура! Четверть кончилась! Можешь меня поздравить! Дай поцелую тебя в хобот!

Он подбежал к Доминику и оторопел от неожиданности. Последняя полка, та, под которой стоял Доминик, выгнулась вверх; казалось, она вот-вот лопнет! Книги, стоявшие слева и справа от Доминика, были так прижаты друг к другу, что попискивали от негодования, совсем как старушки в переполненном трамвае.

— Что случилось? — спросил Пиня.

«Сдавило меня со всех сторон!» — ответил Доминик.

— Ничего не понимаю, — вновь заговорил Пиня, который, видимо, не расслышал жалобы Доминика.

«Сдавило меня со всех сторон, сдавило», — повторил в отчаянии Доминик.

— Может, я ошибаюсь, — буркнул Пиня, — но мне казалось, когда я ставил слона на полку, там ещё оставалось свободное место.

«Так не хочется прощаться с жизнью...» — плачущим голосом продолжал Доминик.

— Хм, странное дело... — задумался Пиня. — Неужели батареи так греют, что полки высохли и покоробились?

«Сделай что-нибудь, дорогой Пиня! Спаси меня! — запричитал Доминик. — Не хочется погибать в расцвете сил. Погибать... из-за чего? Из-за того, что меня со всех сторон сдавило. Ведь я ещё совсем, совсем молодой... Ты только погляди на меня. Всё ещё у меня на месте. И ноги, и хобот, и хвост, и уши. Сделай что-нибудь, мой дорогой, мой любимый Пиня! Спаси бедного Доминика!»

Из всей этой речи Доминика Пиня не уловил ни слова. Доминик говорил так тихо, что услышать его было невозможно. Наверно, ему только казалось, что он говорит громко, а в действительности он не выдавил из себя ни звука, ни писка.

Так они и говорили, точно двое глухих из присказки. Доминик — своё. Пиня — своё.

— Что же с тобой делать, слон? — спросил Пиня. — Это плохо, что доска впилась тебе в спину. Переставлю тебя на самую последнюю полку. Там тебе ничто не помешает. Переезжай!

Пиня ухватил Доминика обеими руками за передние ноги, изо всех сил потянул к себе. Одним движением он вырвал его из-под полки и освободил от стискивающих с боков книжек. Пиня подержал Доминика в руках и поставил осторожно на самую верхнюю полку.

Доминику сразу стало легче.

«Ах, как тут хорошо! — сказал он, вздыхая. — Я точно заново родился на свет!»

Теперь ему уже ничто не мешало.

«Мир так хорош!» — воскликнул Доминик весело.

— Здесь тебе будет лучше, — сказал Пиня, задумчиво глядя на Доминика. — Полка пустая: с боков давить на тебя ничего не будет, верх тоже открытый, до потолка ещё метра полтора. А потолок, он ведь не такой вредный: не прогнётся, чтобы придавить тебя.

И Пиня вдруг расхохотался как сумасшедший. Он представил себе этот спускающийся вниз потолок, который во что бы то ни стало намерен доставить неприятность его любимцу — белому фарфоровому слону.

VI

Всё выше тянулся Пиня, когда ему приходилось опускать в хобот Доминику очередную порцию пилюль. Но взволновался он по-настоящему только тогда, когда ему впервые пришлось подставить для этого стул.

— Странно... странно... — пробормотал Пиня, соскочив со стула, отошёл на несколько шагов и уставился на Доминика.

— Послушай-ка, слон, ты что, нарочно?

Но Пиня глядел на него как ни в чём не бывало. Разве можно с таким невинным видом проделывать шутки? Сомнений не было — это был тот самый слон, которого Пиня принёс с чердака. Тот, да не тот. Тот был, конечно, поменьше. Точно такой же, но поменьше.

— Может, слона подменили? — принялся вслух рассуждать Пиня. — Да, но кто мог это сделать?

Кроме мамы и папы, никто в комнате не бывает...

— Может, это проделки Рыбчинского? — продолжал размышлять Пиня. — Рыбчинский любит выкидывать всякие фокусы. Меняет у мальчиков в раздевалке шапки и ботинки, так что потом никто ничего не найдёт. Те, у кого нога маленькая, не знают, что им делать с большими ботинками. И наоборот. Да, но, с тех пор как у меня появился слон, Рыбчинский ко мне не заходил. Нет, это не Рыбчинский. Послу-шай-ка, слон, может, ты начал расти? Ведь так иногда бывает и с людьми: человек не растёт, не растёт, а потом вдруг как вырастет!

«Ах, если б это была правда! — подумал Доминик. — Всю жизнь мечтаю об одном — хоть чуть-чуть подрасти. Ах, если б это была правда!»

— Может, на тебя действуют, — продолжал Пиня, — витамины, которые я каждый день бросаю тебе в хобот? Ты, наверно, растёшь с того самого дня, как начал принимать мои пилюли. Скажи, ты их глотаешь?

«Что значит глотать? — спросил сам себя Доминик. — Никто ещё не задавал мне такого вопроса».

— Я знаю, ты мне не ответишь, говорить ты не умеешь, — продолжал вслух рассуждать Пиня. — Но я сейчас всё выясню. Давай-ка сделаем осмотр.

Пиня снова забрался на стул и заглянул Доминику в хобот. В хоботе не было ни одного шарика.

— Что ты с ними сделал? — закричал Пиня. — Погоди, заглянем тебе в пасть. Там тоже ничего нет! Значит, ты их проглотил?

«Понятия не имею, проглотил или не проглотил, — подумал Доминик. — Знаю, только одно: все они проскочили мне прямо в живот. Может, это и называется «проглотил» — кто знает? Во всяком случае, это приятно, когда пилюли проскакивают тебе прямо в живот».

— Теперь всё ясно. Ты проглотил мои пилюли и вырос. Очень хорошо! Значит, я тоже расту от этих шариков.

«Кончились светлые деньки! — подумал Доминик. — Если он решит, что от этих шариков можно подрасти, он будет глотать их сам и мне ничего не останется. До конца своих дней я буду такой же, как сейчас, и уже нисколько не вырасту».

— Собственно говоря, — снова заговорил Пиня, — с сегодняшнего дня все пилюли должен глотать я, потому что мне необходимо вырасти. Но я не такой жадный. Я поделюсь с тобой. Половина тебе, половина мне. Согласен?

«Ещё бы!» — завопил вне себя от радости Доминик, но Пиня даже этого не услышал.

— Научись ещё разговаривать — будет полный порядок, — добавил Пиня. — Мы тогда без труда поймём друг друга. Но пока что, хоть ты и не говорящий, всё равно я отдам тебе половину витаминов. Знаешь почему? Лучше быть хозяином большого слона, чем маленького. Я хочу, чтоб ты был... Чтоб ты был... Ну, чтоб ты был ростом с пони... Тогда я смогу кататься на тебе верхом. Будет очень весело.

Дня через три Доминик был уже ростом с пони. Но ещё раньше Пине пришлось снять слона с полки, потому что полка прогнулась и зловеще затрещала.

Доминик стоял теперь на полу, рядом с диваном, на котором спал Пиня.

Как раз в это время из Закопане приехала Пинина мама. Она вернулась отдохнувшая, загорелая — в Закопане в эту зиму стояла отличная погода. Мама сильно соскучилась по сыну.

Она сразу вошла к Пине в комнату, чтобы с ним поздороваться. Обняв и поцеловав Пиню, мама принялась расспрашивать, как он живёт, и вдруг её взгляд упал на Доминика.

— Ого, я вижу, у тебя новый слон!

Пиня оказался в щекотливом положении. Он так засмущался, что не мог произнести ни слова.

Подумайте сами, какое положение! Если б он сказал, что это новый слон, он бы, во-первых, соврал, а во-вторых, пришлось бы придумать, откуда этот слон взялся. А если б он сказал правду, то, во-первых, пришлось бы объяснить, куда он девал витамины, которые ему велели принимать, а во-вторых, мама не поверила бы, что Доминик вырос. Как быть? Пиня решил прибегнуть к дипломатическому манёвру.

— Он тебе нравится? — спросил Пиня с очаровательной улыбкой.

— Да, очень красивый, — ответила мама.

— Очень красивая одна только ты! — крикнул Пиня и бросился маме на шею, надеясь втайне, что тема разговора переменится и мама не спросит, откуда появился этот слон. — Расскажи мне, как ты жила в Закопане.

Представьте себе, удалось! Мама принялась рассказывать о том, как она жила в Закопане, как ходила на лыжах, как загорала на Губалувке, как ездила по канатной дороге на Каспровый Верх, и начисто забыла про слона. Потом мама сказала, что очень устала с дороги и что пора спать. Она поцеловала Пиню и велела сходить к папе за витаминами. Из комнаты вышли вместе, а минуту спустя Пиня вернулся уже один с вечерней порцией витаминов. Половину он, разумеется, отдал Доминику.

Прошло всего несколько дней, и Доминик подрос ещё. Всё уже становился проход около дивана. Теперь, ложась спать, Пиня с трудом протискивался к постели. Ещё через несколько дней Доминик занял чуть ли не четверть комнаты.

— Эти слоны один больше другого... Откуда он их берёт? — спросила Пинина мама в один прекрасный день у папы.

— Понятия не имею, — ответил тот.

— Надо что-то предпринять! — сказала мама.

— Что? — спросил в свою очередь отец.

— Не знаю... — тяжело вздохнула мама.

— И я тоже, — ещё тяжелее вздохнул отец.

— Может, стоит понаблюдать за ним? — предложила мама.

— За кем? За слоном? — удивился отец.

— Не за слоном. За Пиней.

— Мы и так за ним наблюдаем. Делаем даже на дверях отметки, следим, как он растёт.

— Ах, дело совсем не в этом! Надо проследить, откуда берёт он этих слонов. Разве у тебя не возникают подозрения?

— Возникают, и ещё какие! Белые фарфоровые слоны таких размеров на улице не валяются. По крайней мере, я этого ещё не видел...

— Я тоже.

— Итак, давай наблюдать, — решил отец.

— Давай! — подхватила мама.

С этого момента они стали незаметно следить за Пиней, когда тот входил и выходил из дому. Вечером, как только Пиня засыпал, они обменивались впечатлениями.

— Ты что-нибудь заметил? — спрашивала мама.

— Ничего, — отвечал отец. — А ты?

— Я тоже.

— Даже кончика бивня?

— Даже кончика бивня.

— Вот так штука. Ладно, будем наблюдать дальше.

Наблюдали, наблюдали, наблюдали, да всё без толку. А Доминик тем временем рос да рос. Пиня сначала был доволен — приятно быть хозяином большого слона, но потом забеспокоился.

«Что будет, — думал Пиня, — если он разрастётся и заполнит собой всю комнату? Комната не очень велика. И это скоро случится. Надо его сейчас, пока он ещё может пролезть в дверь, перетащить на кухню. Кухня большая, пусть там растёт себе на здоровье».

И Пиня поволок Доминика из своей комнаты на кухню. Устал он при этом ужасно, хотя двигал его всё время по полу. Ведь слон был теперь уже раза в три-четыре больше самого Пини. Мальчик с трудом пропихнул Доминика в дверь, а потом ещё долго мучился с ним в прихожей, потому что слон задевал за стены. Места на кухне было много. Там Доминик мог жить припеваючи.

Как только мама вошла на кухню и увидела Доминика, она заломила в отчаянии руки.

— Ещё один слон! — закричала мама. — Больше прежнего!

Она не знала, что у Пини в комнате слона уже нет, что тот слон, который стоит на кухне, единственный слон Пини. После ужина она велела сыну идти к себе, а сама шепнула мужу:

— Вот... Следили, следили и не уследили. Пиня принёс нового слона. Больше прежнего.

— Быть не может! — закричал Пинин папа.

— Поди полюбуйся.

И она отвела мужа на кухню.

— Прекрасный слон! — воскликнул с восхищением папа.

— А разве я говорю плохой? — ответила мама. — Конечно, прекрасный. Да не в этом дело!

— А в чём?

— А в том, что это какая-то таинственная история, — ответила Пинина мама. — Нужно докопаться до сути.

— Что же делать? — спросил отец.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Хочешь, я вынесу слона во двор, и всё будет кончено...

— Пиня разыщет его и опять принесёт домой.

— Значит, разбить на кусочки и выкинуть на помойку?

— Нет, этого позволить я не могу, — возразила Пинина мама. — Пиня очень расстроится. Нельзя его так огорчать. А потом слон очень красивый. Это будет преступление.

— Я с тобой согласен, — отозвался отец. — Знаешь, оставим всё, как есть. Пусть стоит на кухне до тех пор, пока это доставляет Пине удовольствие. Надоест он ему — тогда и решим, что с ним делать.

— Всё-таки ты поговори с Пиней, — попросила мама. — Может, узнаем, откуда он берёт слонов.

— Ты-то его уже спрашивала?

— Кажется, спрашивала... Нет, не спрашивала. Хотела спросить, но он заговорил о чём-то другом, и я забыла...

— Хорошо, спрошу при случае, — пообещал отец.

Он погасил свет и вместе с мамой вышел из кухни. Доминик остался один.

Ночевать в пустой тёмной кухне не очень приятно. Кругом стоит тишина. Слышно, как в водопроводных трубах течёт вода, в газовых бурчит газ. К счастью, утомлённый переездом Доминик заснул как убитый.

VII

Дня через два Доминик пришёл к выводу, что от переезда он только выиграл. На кухне было куда интереснее. Там происходило много такого, о чём Доминик не имел до сих пор ни малейшего представления. Впервые в жизни он, например, увидел, как варят макароны. Как пропускают через мясорубку мясо. Как взбивают яичный белок. И много, много других интересных вещей. Но больше всего Доминика заинтересовал водопроводный кран. Трудно, собственно, понять, по какой причине.

Доминик и сам хорошенько не понимал, почему кран, из которого течёт вода, вызывает у него такое восхищение. Да, Доминик не понимал, но я, пожалуй, догадываюсь.

В кране, я думаю, было нечто, что напоминало Доминику слоновий хобот. Каждому известно, что слоны, настоящие слоны, которые живут на воле или в зоопарке, любят время от времени набрать полный хобот воды, а потом выпустить её всю из хобота точно так же, как это делает водопроводный кран.

Думайте, что хотите, но я уверен, что именно так и было. Доминик догадался, что между ним и краном существует родственная связь. Он тотчас стал про себя называть кран Дорогим Братом.

Пинина мама поворачивала время от времени Дорогого Брата, и тогда на кухне раздавалось приятное журчание. Доминик, которому до сих пор не удалось ещё произнести ни звука, внимательно вслушивался в речь Дорогого Брата и постепенно, не без труда, стал ему подражать. Дорогой Брат стал его первым учителем. Вторым был Чайник.

Чайник оказался на редкость любопытной личностью. Обычно он молчал. Забавно выгнув длинную, припаянную к пузатому телу шею, он безмолвствовал. Весь день — ни звука. И только когда Пинина мама наливала в него воду, а затем ставила на газ, Чайник оживал.

Мне думается, Чайник ужасно любил тепло. Когда вода в его брюхе нагревалась, Чайник начинал урчать от удовольствия. По всей кухне раздавалось негромкое:

— Ммммммммммммммммммммммммммммммммммммм...

Чем горячей становилась вода, тем громче урчал Чайник. В определённый момент это урчание переходило вдруг в непонятную для нас фразу, которая, надо полагать, на языке чайников что-нибудь да значила. Звучала она примерно так: оуоуоуоуоуоуоуоуоуоуоуоуоуо...

Затем звук «у» становился в рожке Чайника всё продолжительней:

— Оуууоуууоуууоуууоуууоуууоуууоуууоуууоуууоууу...

В конце концов «о» полностью исчезало, оставалось только «у»:

— УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ...

При помощи этого «у» Чайник рассказывал всевозможные истории. Оно звучало то песенкой, то плачем, похожим на печальную музыку, то снова было весёлым, как трели щегла. Чайник болтал, словно старый дед, и вся кухня его слушала.

И, наконец, когда вода принималась громко булькать у него в брюхе, он обрывал вдруг свой рассказ, и по всей кухне нёсся шипящий свист:

— Пшиииииииииииииииииииииииииииииииииииииии...

Вот со свистом из рожка бьёт белый пар, точно такой же, какой идёт у нас изо рта в морозные дни.

Пока не приходила Пинина мама и не гасила газ, Чайник всё болтал и болтал без умолку. Когда пламя затухало, он урчал тише, пока наконец не погружался снова в продолжительное молчание.

Чайнику Доминик был обязан многим. Ход рассуждений Доминика был таков:

«Если какой-то кран, какой-то чайник могут издавать звуки, то почему звуки не могу издавать я? Ведь, в конце концов, я не кран и не чайник — я слон! У настоящих слонов свой собственный язык, на котором они разговаривают друг с другом. А я, хоть и не настоящий, превзойду всех настоящих! Я научусь говорить не хуже Пини. Могу отдать в заклад самое что ни на есть дорогое... — И тут Доминик принялся размышлять, что у него самое дорогое. Конечно, великолепные белые бивни. — Могу отдать в заклад свои бивни, что я буду первым на свете слоном, который заговорит».

С редким терпением стал Доминик осуществлять своё намерение. Каждый день с утра и до вечера подражал он всем звукам, какие только слышал на кухне. В первую очередь он подражал Дорогому Брату и Чайнику. Сначала он проделывал это вместе с ними. Журчал Дорогой Брат — и Доминик журчал; начинал урчать Чайник — и Доминик урчал тоже; случалось брякнуть крышке — и Доминик тоже слабо брякал.

Вскоре он сделал такие успехи, что решил попробовать свои силы самостоятельно.

Сперва он тренировался ночью, когда на кухне никого не было, а потом так разошёлся, что позволял себе иногда поурчать, брякнуть или буркнуть что-нибудь в течение дня.

А ещё позднее стал проделывать шутки.

Однажды днём он разворчался на кухне точь-в-точь как чайник. Двери в комнату были широко открыты. В комнате перед телевизором сидели Пинин папа, Пинина мама и Пиня.

Мама спросила:

— Кто поставил чайник?

— Я не ставил, — ответил Пинин папа.

— Я тоже, — отозвался Пиня.

— Ну, значит, у нас завелись духи, — сказала мама, — я тоже не ставила. Пиня, поди на кухню, выключи газ.

Пиня встал неохотно — передавали как раз фильм о Дисней-ленде. В кухне было тихо. Ни в одной из конфорок газ не горел. Половину кухни занимал Доминик. Впрочем, все уже успели к нему привязаться, даже соседки, которые время от времени навещали Пинину маму. Пиня проверил, хорошо ли закрыты газовые краны, дотронулся рукой до чайника — холодный — и, сунув мимоходом Доминику в хобот несколько витамининок, которые носил в кармане с обеда, вернулся в комнату.

«Пусть растёт, худого в этом нет», — подумал Пиня.

Итак, он вернулся и снова сел смотреть передачу.

Доминик меж тем принялся урчать снова.

— Сколько раз тебе повторять, чтоб ты погасил газ! — сказала мама.

— Газ не горит, — ответил Пиня.

— Я сама слышу, как на кухне кипит вода.

— Схожу я, — отозвался отец. — Ни о чём тебя попросить нельзя... — И он с упрёком посмотрел на сына.

Отец поднялся с кресла и отправился на кухню.

Через минуту он вернулся, глянул на жену и сказал:

— Там всё в порядке.

Не успел он это сказать, как Доминик в третий раз заурчал на кухне.

Пинина мама не выдержала и вскочила.

— Не сделаешь чего-нибудь сама, никто за тебя не сделает! — крикнула она и выбежала из комнаты.

Вскоре она вернулась с виноватым видом.

— Погасила газ? — с насмешкой спросил Пинин папа.

— Газ не горел, — ответила Пинина мама. — Верно, мне показалось... — добавила она, как бы извиняясь.

— Не огорчайся, — утешил её муж. — Мне тоже показалось, будто в чайнике шумит вода.

— И мне! — присоединился к нему Пиня.

Тут отец подошёл к двери, закрыл её и сказал:

— Теперь у нас будет спокойно!

И семья без помех стала наблюдать за чудесами, которые изобрёл для посетителей неистощимый на выдумки Дисней.

Теперь вы уже знаете, каким образом Доминик приготовился к самому ответственному моменту своей жизни: к произнесению первого слова. Доминик был слон толковый, он с самого начала решил, что первое слово не должно быть длинным. Длинное слово трудно выговорить сразу, к тому же, кто знает, что может с тобой случиться, пока ты произносишь его всё целиком — от начала до конца.

Можно, например, подавиться или схватить икоту. Или сбиться посередине и забыть, что дальше. Можно даже стать заикой. Да, длинные слова в расчёт не входили. Например, «научно-исследовательский», «самовоспламеняющийся» или даже «длинношеее».

«Первое слово должно быть как можно короче, — решил Доминик. — Сколько слогов в самом коротком слове? Один. Минуточку, минуточку, а есть ли слова, которые состоят из одной буквы?»

Доминик принялся думать. Наконец ему удалось составить список слов, состоящих из одной буквы. Вот он:

1) А!

2) И... ИЛИ И?

3) О? ИЛИ О!

4) У?

5) Э... ИЛИ ЖЕ Э!

«Нет, не шутка сказать короткое слово, — решил Доминик. — А вот смыслу в нём мало. Что ещё можно сказать одной буквой? Ага! «Я!» Что это значит? Я — это я. Ура! Гип-гип ура! Наконец-то я придумал слово для первого своего публичного выступления. Слово короткое, простое, будешь произносить, не собьёшься, потому что сбиться не успеешь, — одним словом, такое слово, что пальчики оближешь: «Я, я, я!»

VIII

Места на кухне оставалось всё меньше. Если день изо дня смотреть внимательно на того, кто растёт, как ни приглядывайся, разницы не обнаружишь. Посади, например, в горшок горошину. Появится росток — смотри на него без перерыва. Разве заметишь, как он растёт? Ничего подобного! Будет казаться, что он всё такой же, что изменения нет, а росток меж тем будет всё больше и больше тянуться кверху. А вот если ты будешь глядеть на него изредка, скажем, раз в три или в четыре дня, ты сможешь уловить перемену.

С Домиником было то же самое.

Для Пини, мамы и папы он рос незаметно. Они видели его каждый день и потому не замечали разницы.

И лишь когда из-за тесноты пришлось вынести из кухни первый стул, все поняли, что Доминик продолжает увеличиваться в размерах.

Потом пришлось унести второй стул.

Потом третий.

Потом табуретку.

Потом стиральную машину, которой пользовались не так уж часто: может быть, раз в неделю, остальное время она стояла в углу.

Потом стол.

Потом буфет.

Потом дошло бы, вероятно, до газовой плиты, которая, как нетрудно догадаться, была на кухне главной принадлежностью.

Но с газовой плитой ничего не случилось. Почему, я сейчас объясню.

Когда все наконец поняли, какой оборот принимает дело, был созван военный совет, или, точнее сказать, совет антидоминиковский.

— Уважаемые граждане! — сказал Пинин папа, обращаясь к жене и сыну. — Уважаемые граждане, пора принять срочные меры в связи с этим делом: слон повыбрасывал уже из кухни всю мебель и в скором времени, если мы ничего не предпримем, сокрушит и стены.

— Выкинуть его из кухни! — крикнула Пинина мама.

— Весьма мудрое решение, — согласился Пинин папа, — только как это сделать?

— Вытащить через двери, — пояснил Пиня.

— Попробуй... — ответил отец.

— Действительно, — отозвалась мама. — В дверь он не пролезет.

— Да, да... — пробормотал отец.

— Ну, тогда я не знаю, — буркнул в смущении Пиня.

— Я тоже, — сказала мама.

— И я, — шёпотом подхватил отец. — Что же делать?

— Пусть думает тот, кто притащил сюда слона, — заявила мама.

— Я знаю, что это всё из-за меня, — сказал, всхлипывая, Пиня. — Но разве я знал, что слон ненормальный?

Веснушки на его лице ещё больше порыжели от огорчения, а нос стал ещё более курносым.

— Надо попросить у кого-то помощи, — решил отец.

— Но у кого? — не удержалась мать.

— Лучше всего у милиции! — предложил Пиня.

— При чём тут милиция? — заметил с улыбкой отец. — Она просто арестует слона...

— Ну, тогда «скорая помощь»! — радостно закричал Пиня. — Всегда, если случается несчастье, вызывают «скорую помощь».

— «Скорая помощь» не поедет к фарфоровому слону.

— Но ведь он опухает. А если кто опухает — значит, он нездоров, а если нездоров — значит, болен, а если болен, то можно вызвать «скорую помощь». Когда на прошлой неделе у нашего соседа, пана Игнашевского из одиннадцатого номера, распухла нога, к нему приехала «скорая помощь», — торжествующе заявил Пиня.

— Это совсем другое дело, — объяснила Пине мама, — нога пана Игнашевского — это нога пана Игнашевского, а слон — это слон.

— У пана Игнашевского распухла только одна нога, — не сдавался Пиня, — а у слона пухнут все четыре, к тому же раздувается и хобот, и голова, и живот, и хвост. Кто знает, может, он серьёзно болен?

— При серьёзных заболеваниях поднимается температура, понимаешь? А слон холодный... Если не холодный, то, во всяком случае, не горячий. «Скорая» не приедет.

— Ура! — завопил Пиня. — Ура! Догадался. Давайте вызовем пожарных.

— Пожарных вызывают только тогда, когда что-нибудь горит, — заметила Пинина мама. — Если мы вызовем пожарных из-за слона, у нас могут быть большие неприятности. Как известно, фарфоровые слоны горяг очень редко.

— Пожарные приезжают не только на пожар, — продолжал настаивать Пиня. — Когда кошка пани Вайс влезла на карниз и не смогла слезть оттуда, тоже приехали пожарные, по длинной-длинной лестнице забрались наверх и сняли кошку. Ведь так?

— Так, так, — подтвердил отец.

— И в самом деле сняли, — согласилась, мать.

— Ну, так я вызываю пожарных! — крикнул Пиня и побежал к телефону.

Услышав сирену пожарной машины, Доминик ужасно обрадовался.

«Наконец-то произойдёт что-то интересное, — подумал Доминик. — Ещё ни разу никто так громко не трубил».

И Доминик, который, как вы знаете, последнее время только тем и занимался, что подражал всяким звукам, стал тотчас передразнивать голос пожарной машины.

Получилось это у него так здорово, что начальник пожарной команды, который как раз в этот момент подъехал к Пининому дому на красном автомобиле, очень удивился:

— Что это такое? Со мной ехали четыре машины, а теперь я слышу пять сирен. Хм, таинственная история... Надо будет при случае выяснить.

— Кто нас вызвал? — спросил он басом, выйдя из машины и с треском захлопнув красную дверцу.

— Я, — ответил Пиня, выступив из толпы.

Почему из толпы? Произошло, видите ли, следующее: едва вдалеке загудела сирена, как возле дома, где жил Пиня, собралась толпа — соседи и прохожие. Каждому было интересно, что горит и где. Больше всего любопытных волновало отсутствие дыма. Если в доме пожар, то по крайней мере из какой-то щели должен сочиться дым, тогда тебе известно, куда надо смотреть. А куда прикажете смотреть, если дыма нет и в помине? Пожар без дыма не доставляет зрителю ни малейшего удовольствия.

— Ты что же, шутки шутишь, а? — спросил начальник, метнув из-под нахмуренных бровей грозный взгляд на Пиню.

— Что вы, что вы, какие там шутки! — ответил Пиня.

— Не вижу дыма.

— Дыма нет.

— Как же так? Что же тогда есть?

— Слон.

— Не понимаю.

— Слон. Фарфоровый слон.

— Выходит, молодой человек, ты вызвал пожарных из-за слона?

— Слона надо вытащить из кухни.

Начальник даже за голову схватился.

— Разве ты не можешь сделать этого сам?

— Не сердитесь, пожалуйста, пройдите, пожалуйста, наверх, тогда вы всё поймёте.

Свирепо ощетинив усы, начальник двинулся следом за Пиней. В прихожей их уже ждали родители.

— Как хорошо, что вы приехали! — сказала Пинина мама.

— Что стряслось со слоном? — спросил начальник у Пининого папы. — Может, объясните вы?

— Слон у нас страшно вырос, — ответил Пинин папа.

— Простите, не расслышал... — грозно шевеля усами, переспросил начальник.

— Слон у нас страшно вырос, — повторил Пинин папа. — Собственно говоря, он и сейчас ещё растёт, он растёт, не останавливаясь ни на минуту, а это грозит серьёзными осложнениями, это даже опасно. А уж кому-кому, как не вам, бороться с опасностями?

— Хм, так-так... Что за слон?

— Фарфоровый.

— Простите, я, наверно, ослышался.

— Нет, вы не ослышались. Слон фарфоровый. Белый фарфоровый слон.

— И вы утверждаете, что он растёт? — спросил начальник, как-то странно посмотрев на папу.

— Ещё как! — вмешалась в разговор мама. — Вы не представляете себе, как здорово растёт. Да вы сами на него посмотрите.

И она повела начальника на кухню, где, кроме зажатой в уголке газовой плиты, находился теперь один только Доминик.

Начальник посмотрел с удивлением на Доминика.

— Что ж, очень красивый слон!

— Когда я принёс его с чердака, он был вот такой маленький. — И Пиня развёл руками, чтобы показать, каким был Доминик. — Не больше ягнёнка.

Начальнику стало явно не по себе. Он косился с подозрением то на отца, то на мать, то на самого Пиню.

«Очень странные люди, — подумал он про себя. — С такими лучше по-хорошему».

— Итак, что нужно сделать со слоном? — спросил он громко.

— Нужно убрать его из кухни, — сказала Пинина мама.

— В дверь он не пролезет, — пояснил Пиня.

— Как же тогда он попал на кухню? — с хитрой улыбкой спросил начальник.

— Его втащили вот в эти двери, через прихожую, — принялся втолковывать ему Пинин папа. — Ведь мы уже объяснили вам — в то время он был куда меньше.

— Да-да, я забыл... Ну что ж, не вижу иного выхода, как вытащить его через окно... — решил начальник.

— Учтите, это всё-таки второй этаж, — предостерёг его папа.

— Я это учитываю, — сухо сказал начальник. — Такая высота нас не пугает. Наши лестницы достают до пятнадцатого этажа. Смею вас уверить, на высоте второго этажа голова у нас не кружится.

С этими словами начальник вышел из кухни, спустился вниз и направился к своей команде, которая меж тем размотала брандспойты и приготовила насосы.

— Всё немедленно убрать! — гаркнул начальник. — Никакого прысканья и поливания! Приставить лестницы к окну второго этажа! — И он указал на окно кухни, где находился Доминик. — Готовь веревки! Будем перетаскивать слона!

Пожарные тут же подумали, что начальник спятил, но виду не подали. Они знали — с ним лучше не связываться. Приставили лестницы, мигом вскарабкались наверх и топориками, которые носит при себе каждый пожарный, — раз-два! — высадили оконную раму. Пожарные привыкли таким образом открывать окна — это отнимает очень мало времени. А время на пожаре имеет огромное значение. Пожара, правда, не было, но привычка остается привычкой.

Четверо пожарных остались снаружи на двух приставных лестницах, по двое с каждой стороны, четверо других с верёвками в руках влезли через окно на кухню. А по ступенькам обыкновенной лестницы на кухню взбежал начальник. Театральным жестом указав пожарникам на Доминика, он крикнул:

— Связать!

Пожарные мгновенно обвязали Доминика верёвками и потащили к окну. Затем приподняли и поставили на подоконник. К счастью, Доминик протиснулся через окно, или, вернее, через ту дыру, которая теперь вместо окна зияла на кухне. Ни спина, ни бока поцарапаны не были. Между нами говоря, окно было большое, одно из самых больших окон, какие мне только приходилось видеть на свете!

Таким образом Доминик очутился вдруг по ту сторону стены, на улице. Слегка покачиваясь на верёвках, он повис над двором на высоте второго этажа. Это ему очень понравилось. Он даже завыл от удовольствия, как пожарная сирена, что едва не кончилось трагически. Пожарники подумали, что где-то поблизости случился пожар, чуть было не бросили всё и не побежали по сигналу. Только в последний момент им с трудом удалось обуздать своё рвение.

Доминик стал медленно опускаться на землю. Зеваки, которые не имели ни малейшего представления, что всё это значит, увидев слона, устроили пожарным овацию. Откуда ни возьмись, появились журналисты и фоторепортёры, подъехала даже машина студии документальных фильмов. Под приветственные крики начальник команды выгнул дугой грудь и, словно сытно пообедавший тигр, принялся шевелить торчащими в разные стороны усами.

На следующий день в газетах поместили фотографии. На одной из них был начальник пожарной команды — он покровительственно похлопывал Доминика по длинному белому хоботу.

«Ни один пожар не принёс мне такой славы, как этот слон!» — ворчал себе под нос начальник команды, читая за завтраком газету.

IX

Возле дома, где жил Пиня, был садик. В этом садике и поставили Доминика.

Шёл май, с каждым днём становилось всё теплее. Но по ночам было ещё прохладно. Фарфоровая кожа Доминика покрывалась пупырышками. Никто этого не замечал, потому что ночью темно — хоть глаз выколи. Но если бы всё же кто-то подошёл к Доминику, как это, скажем, делал Пиня, погладил его по боку, он ощутил бы под пальцами эту гусиную кожу, тысячи дрожащих пупырышков. Бррр!

Да, Пиня каждый вечер в сумерках приходил к Доминику. Приходил он к нему, конечно, и днём, но это были совсем не те встречи.

Ночью у Пини была определённая цель. Вы уже, наверно, догадались какая. Ну разумеется! Ночью Пиня приносил Доминику витамины.

С тех пор как Доминик поселился в саду, он мог расти сколько душе угодно. Пиня, желая вырастить из него слона-великана, усиленно кормил его витаминами. Иногда даже отдавал ему свою порцию целиком, а это было, конечно, рискованно — а ну как собственный рост прекратится! Откровенно говоря, с Пининым ростом дело обстояло не так уж плохо. Измерения, произведённые мамой и папой, показали, что Пиня вырос на целых три сантиметра. На косяке сделали новую отметку. Радость была неописуемая. Отправили даже письмо тёте, которая вот уже много лет жила в Америке и Пиню никогда в глаза не видела. Точно так же, впрочем, как и Пиня эту свою тётю.

— Я вижу, ты мёрзнешь, — заметил Пиня во время одного из таких визитов, заботливо поглаживая Доминика по озябшей фарфоровой коже.

Вместо ответа Доминик защёлкал своими великолепными бивнями.

— А почему мёрзнешь? — продолжал Пиня. — Потому что совсем не двигаешься. Если б ты двигался, ты бы не мёрз. Послушай-ка, слон, попробуй двигаться.

Сказав так, Пиня поцеловал Доминика в хобот и помчался домой спать.

Оставшись один, Доминик задумался.

«Двигаться! Легко сказать! Вот если б у меня был учитель, который бы мне всё растолковал, помог бы мне сделать первые шаги...»

С тех пор как Доминик очутился в саду, он частенько думал об этом. Все кругом двигались. Люди, собаки, кошки, автомобили, трамваи за забором, пчёлы, мухи, занавески в окнах, даже деревья шевелили своими вытянутыми к небу руками — и только он, Доминик, торчал на месте без движения. Даже воробьи стали над ним издеваться.

— Чирик-чирик-чирик! — чирикали они. — Шевелись, шевелись! Чирик-чирик-чирик! Смотри, пожалуйста, в оба, какая особа — трудно пошевелиться... Чирик-чирик!

Обидного в этом было мало, но удовольствия тоже не доставляло. И Доминик задумался, как ему быть. Надо найти учителя, который даст полезный совет, поможет в самом начале. Да, именно учителя ему недоставало! Но как найти учителя, если ты стоишь и не двигаешься?

Учитель, к счастью, нашёлся сам.

Однажды, когда раздумье стало особенно мрачным, Доминик услышал откуда-то снизу, с самой земли, тихий голосок:

— Ты что, памятник?

— Нет, — ответил Доминик, — я не памятник.

— А выглядишь совсем как памятник, — заметил голосок.

— Может, и выгляжу, но я не памятник.

— Знаешь, почему ты похож на памятник?

— Ну?

— Потому что стоишь и не шевелишься.

— Значит, все, кто не шевелится, и есть памятники?

— Не обязательно...

— А это хорошо — быть памятником? — спросил, не на шутку заинтересовавшись, Доминик.

— Точно я тебе сказать не могу, но думаю, что не очень.

— Почему?

— Потому что надо всё время торчать на одном месте.

— В этом нет ещё ничего плохого.

— Для кого как. Я бы с ума сошёл!

— Ты не любишь торчать на одном месте?

— Ненавижу!

— И не хотел бы стать памятником?

— Ни за что на свете! Памятник, например, не может убежать...

— Убежать... от кого?

— От дождя или от снега.

— Это правда, — согласился Доминик. — Но зато памятнику никогда не бывает больно.

— Подумаешь! Пусть лучше мне будет больно, зато я двигаюсь.

— Ты любишь двигаться?

— Обожаю. Целый день я в движении.

— А кто ты такой?

— Муравей. В нашем муравейнике меня зовут Фумтя.

— А я Доминик, фарфоровый слон.

— Очень приятно.

— Мне тоже очень приятно, только я тебя не вижу. Где ты?

— Здесь!

— Где?

— Возле твоей правой передней ноги.

— Я, к сожалению, не умею двигать ни головой, ни шеей, и мне тебя не видно.

— Погоди, сейчас подползу поближе.

И Фумтя принялся усердно взбираться по ноге Доминика, всё выше и выше. Через сорок пять минут он добрался до глаза.

— Теперь видишь? — спросил Фумтя.

— Вижу, — ответил Доминик. — Какой же ты маленький!

— Зато ты огромный! Ни разу мне ещё не пришлось карабкаться по такой большой ноге.

— Устал?

— Немножко.

— Отдохни, потом я тебе кое-что скажу.

— Давай лучше сразу!

— Мне стыдно об этом говорить...

— Вот ерунда! Говори, и дело с концом!

— Знаешь, у меня к тебе большая просьба...

— Пожалуйста...

— Я очень хочу, чтоб ты стал моим учителем.

— Чему же я тебя буду учить?

— Тому, что умеешь сам.

— А именно?

— Фумтя, дорогой друг, научи меня двигаться! Мне очень хочется ходить, поворачивать голову, махать хоботом, перебирать ногами. Чтоб эти дурни воробьи никогда больше не чирикали: «Шевелись, шевелись!» Чтоб они меня не дразнили: «Смотри в оба, какая особа — трудно пошевелиться». Чтоб самая последняя ветка на дереве не задирала носа, потому что она умеет двигаться, а я нет.

— Я с удовольствием тебе помогу, Доминик, — сказал Фумтя. — Не знаю только, смогу ли. Ни разу в жизни я никого не учил.

— Сможешь, конечно, сможешь!

— Но ведь я такой маленький.

— Не беда!

— А ты такой большой, ты, наверно, в сто тысяч раз больше меня.

— Это не имеет значения.

— Тебе только так кажется. Пока ты неподвижно стоишь на месте, всё в порядке. Но стоит тебе шевельнуться...

— Ну и что тогда?

— Ты будешь опасен.

— Даю тебе слово, я не буду опасен.

— А я тебе говорю, будешь опасен.

— Для кого?

— Хотя бы для меня. Или для моих братьев.

— Что ты говоришь, Фумтя! Да я ни за что на свете не трону ни тебя, ни твоих братьев.

— Я знаю, у тебя доброе сердце. Но ты можешь сделать это помимо воли. Что, если ты вдруг наступишь...

— Я буду внимательно смотреть, честное слово!

— Это не так просто...

Сидя всё на том же месте, Фумтя задумался...

— Ладно, — сказал он наконец, — я буду тебя учить. Не знаю ещё, что из этого выйдет, но попробуем.

— Прекрасно! — воскликнул вне себя от радости Доминик.

— Но во время урока я буду сидеть у тебя на голове.

— Сиди где хочешь! Ну что, начнём?

— Я вижу, ты примерный ученик. Начнём!

— Скажи мне, Фумтя, что нужно сделать, чтоб сдвинуться с места?

— Для этого нужно шевелить ногами.

— Сколькими ногами надо шевелить сразу?

— У кого сколько ног. Тебе, например, придётся шевелить четырьмя.

— Одновременно?

— К сожалению, да.

— Ай-ай-ай, это так трудно!

— Постарайся для начала шевельнуть хотя бы ногой.

— Какой?

— Какой хочешь.

— Можно, передней левой?

— Пожалуйста! Приподними её, осторожненько-осторожненько передвинь вперёд. Поднял?

— Поднял.

— Передвигаешь?

— Передвигаю! Смотри, как здорово получается!

— Мне отсюда не видно. Погоди, я переползу на кончик хобота, оттуда я увижу.

И Фумтя переполз на кончик хобота, устроился там поудобнее и поглядел вниз. Вот это да! Левая передняя нога Доминика передвинулась вперёд на целых полметра. На том месте, где она только что находилась, осталась на траве вмятина величиной с тарелку.

X

Доминик оказался удивительно способным учеником. Вскоре он научился шевелить не только передней левой ногой, но и передней правой, а потом и задней левой и задней правой. Он уже двигал всеми четырьмя ногами! Дошла очередь и до хобота.

— Ты уже научился передвигать ногами, — сказал ему однажды Фумтя. — Теперь пора учиться шевелить хоботом. Всякий слон, который считает себя настоящим слоном, должен уметь двигать хоботом. Моя бабушка, старая-престарая, мудрая-премудрая муравьиха, рассказывала мне, какие удивительные штуки умеют выделывать хоботом слоны.

— Не верю! — воскликнул Доминик.

— Чему не веришь? — спросил обиженный до глубины души Фумтя.

— Не верю, что твоя бабушка видела слонов.

— Видела! Видела!

— Быть этого не может!

— «Не может, не может»! — передразнил Доминика Фумтя. — Знаешь, где моя бабушка долгое время жила с дедушкой? Знаешь или нет?

— Не знаю! — ответил Доминик.

— В зоопарке. Ага! Теперь ты уже не споришь?

— Теперь не спорю, — буркнул Доминик. — Надо было сказать сразу.

— Ладно, оставим это, — великодушно заявил Фумтя, — Учись шевелить хоботом! Понятно?

— Понятно... Объясни, как это делается.

— Попробуй сперва поднять хобот чуть-чуть вверх.

— Вот так?

— Так. Превосходно. Теперь опусти чуть-чуть вниз.

— Так?

— Так. Великолепно! Ещё раз.

— Получается?

— Очень хорошо. Теперь попробуй вбок.

— Ну как, получается?

— Молодчина! Теперь в другую сторону.

— Пожалуйста! — отозвался Доминик и принялся всё быстрее и быстрее шевелить хоботом.

— Пожалуйста, потише! — крикнул Фумтя. — У меня голова кружится.

Как вы, наверно, помните, во время урока Фумтя сидел у Доминика на хоботе. И теперь, когда хобот принялся выписывать в воздухе кренделя, Фумте показалось вдруг, что он сидит на качелях.

— Погоди минуточку, — взмолился Фумтя, — ещё, чего доброго, упаду, убьюсь! Лучше я переползу на другое место.

Как только Доминик перестал качать хоботом, Фумтя бросился бежать. Он переполз на ухо.

— Хоть здесь посижу спокойно, — буркнул Фумтя.

Но бедняга ошибся. Ожили и уши Доминика. Первое, ещё вялое движение уха чуть не сбросило Фумтю на землю.

— Что ты делаешь? — завопил в ужасе Фумтя. — Кто тебе позволил шевелить ушами?

— Я нечаянно, — принялся уверять Фумтю Доминик. — Сам не знаю, почему у меня появилась охота шевельнуть ухом.

— Шевели сколько тебе влезет, только я сперва отползу в сторону.

И Фумтя полз всё быстрее и быстрее, пока не перебрался с уха Доминика на его великолепный, огромный, как блюдо, лоб.

— Ты на меня сердишься? — спросил огорчённый Доминик.

— С чего ты взял? Я горжусь тобой.

— Правда, гордишься?

— Правда. Дай только добраться до муравейника, всем расскажу, какой у меня ученик.

— Хотелось бы мне хоть раз побывать у тебя в гостях, — сказал Доминик.

— Боюсь, это невозможно, — ответил Фумтя.

— Почему? — изумился Доминик.

— Потому что это слишком трудная для слона задача — войти в муравейник.

— Я войду через парадный вход. Уж наверняка у вас есть парадный вход...

— Есть-то есть, но только он для нашей царицы.

— Большой вход? — cпросил Доминик.

— Для муравья он огромный. А для тебя — крохотная дырка.

— И мне туда не пролезть?

— Если даже ты будешь съёживаться, съёживаться, съёживаться и съёживаться, всё равно в парадный вход не пролезешь, — объяснил Фумтя.

— Я очень огорчён.

— Не стоит думать об этом.

— Я не могу не думать, — ответил Доминик. — С тех пор как я с тобой познакомился, я только о том и мечтаю, чтоб навестить тебя в муравейнике.

— Не все мечты могут исполниться, Доминик. Надо с этим считаться. А пока, вместо того чтоб горевать впустую, радуйся тому, что ты научился шевелить и ногами, и хоботом, и ушами. Скажи, разве это не приятно?

— Очень приятно, — ответил Доминик и стал шевелить всем сразу.

В один прекрасный день Пиня заметил, что с Домиником творится что-то неладное. Он нередко находил слона совсем не в том месте, где его несколько часов назад оставил. Сперва разница была небольшая, и Пиня думал, что ему это только кажется. Но когда однажды он застал его возле беседки, а накануне вечером попрощался с ним возле яблони, Пиня догадался, что дело принимает серьёзный оборот.

— Послушай-ка, слон, что это значит? — спросил он строго.

— Ничего! — ответил ему Доминик.

У Пини от изумления отнялся язык. С минуту он не мог произнести ни слова. В горле пересохло. Чтобы обрести душевное равновесие, Пиня сбегал в киоск на угол и купил себе эскимо. Несколько раз лизнув эскимо, он так быстро остыл и успокоился, что тут же купил заодно и вторую порцию.

Со второй порцией в руке Пиня вернулся к Доминику.

— Значит, ты научился говорить? — спросил он.

— Давно уже, — ответил Доминик.

— Что ж ты скрываешь?

— Я не скрываю, только...

— Только что?

— Только не представлялось случая.

— Ах, вот как! Кто же тебя научил?

— Дорогой Брат.

— Кто это такой?

— Дорогой Брат? Так называется на кухне кран. Он был моим первым учителем.

— А вторым? — не без ехидства осведомился Пиня.

— Вторым был гражданин Чайник, — серьёзно объяснил Доминик.

— Хорошенькое дело, — заметил Пиня. — А от кастрюль и крышек ты, случайно, ничему не научился?

— От каждого можно чему-нибудь научиться, — философски заметил Доминик.

— Видно, ты не только научился говорить, слон, но умеешь ещё изрекать истины.

— Меня зовут Доминик.

— Скажи пожалуйста, и имя у тебя уже есть?

— Оно всегда у меня было, — с обидой в голосе ответил Доминик.

— Но мне об этом ничего не было известно.

— Ты ни разу меня не спросил, как моё имя.

— А ведь правда! — признался Пиня. — Теперь, когда я знаю, как тебя зовут, я буду звать тебя только по имени. Тем более, что Доминик очень красивое имя.

— У тебя тоже красивое имя, — сказал Доминик.

— Это ты серьёзно? — с недоверием спросил Пиня.

— Уж конечно, — заверил его Доминик.

— Это прекрасно, что нам обоим наши имена пришлись по вкусу. Да здравствует Доминик! — крикнул Пиня.

— Да здравствует Пиня! — крикнул Доминик.

— Да здравствует Доминик! — завопил ещё громче Пиня.

— Да здравствует Пиня! — завопил в ответ Доминик.

— Да здравствует Доминик! — заверещал тогда Пиня.

— Да здравствует Пиня! — заверещал Доминик.

— Здорово покричали, — со вздохом удовлетворения сказал Пиня.

— Здорово покричали, — со вздохом отозвался Доминик.

— Но вернёмся к нашему разговору, — снова начал Пиня. — Можешь ты мне сказать, кто ночью переставляет тебя с места на место?

— Никто, — чистосердечно признался Доминик.

— Совсем-совсем никто?

— Совсем-совсем.

— Почему же тогда всё время получается так, что ты в другой части сада?

— Я передвигаюсь, — скромно пояснил Доминик.

— Сам? — гаркнул изумлённый Пиня.

— Да, сам.

— А я-то думал, что это Рыбчинский каждую ночь прокрадывается к нам в сад и устраивает тут всякие сюрпризы. Так это, значит, не Рыбчинский?

— Не знаю я никакого Рыбчинского, — с достоинством ответил Доминик. — Не веришь? Посмотри, как я умею двигать ногами.

— Здорово!

— А теперь посмотри, как я верчу хоботом!

— Вот это да!

— А теперь погляди, как я шевелю ушами!

— Замечательно. Я тоже умею шевелить ушами, — похвастался Пиня, — но немного.

— Покажи, — попросил Пиню Доминик.

И Пиня принялся шевелить ушами, чтобы продемонстрировать Доминику этот свой редкий талант.

— Ну как, шевелятся? — спросил Пиня.

— Шевелятся, — заверил его Доминик, — только чуть-чуть.

— Потому что уши у меня маленькие. А теперь ты пошевели своими.

Доминик принялся шевелить ушами сперва понемногу, потом всё быстрее и быстрее, да так, что уши превратились в два вращающихся веера.

— Здорово шевелишь, здорово, Доминик, — прошептал с восхищением Пиня. — Кто тебя этому научил?

— Фумтя!

— Не знаю такой личности.

— Это не личность.

— А кто?

— Муравей.

— Насколько мне известно, у муравьёв ушей не бывает. Как же он мог научить тебя шевелить ушами, если у него самого их нет?

— О, Фумтя может всё! — сказал с убеждением Доминик.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Пиня. — Я как раз подыскиваю себе помощника, который будет решать за меня задачки. Ты непременно должен меня познакомить с Фумтей, Доминик!

— С большим удовольствием.

XI

Вскоре Доминик сделался любимцем всей улицы. Особенно привязались к нему дети. Да и взрослые всё чаще заворачивали в сад полюбоваться могучим белым слоном. Хотя жители городка не были знатоками и ценителями слонов (настоящие знатоки живут в лесах Азии и Африки), всё же они знали, что белые слоны встречаются чрезвычайно редко. А редкости высоко ценятся.

Они знали, что в Индии белый слон считается животным священным, ему даже воздают почести. Хозяином такого слона может быть только могущественный властитель — магараджа. Он носит пышные, увешанные драгоценными камнями одежды и разъезжает всюду на белом слоне, который убран в дорогую попону, тоже украшенную драгоценными камнями.

Наверно, вам хочется знать, как на своём слоне сидит магараджа? Думаете, так же, как на лошади?

Ничего подобного! Спина у слона слишком широкая для того, чтоб на него можно было усесться верхом. Пожалуй, только Гулливер или какой-нибудь другой верзила может сесть на слона верхом, но обыкновенный человек (а ведь даже самый грозный магараджа — обыкновенный человек, хоть он и пытается внушить иногда своим подданным другие мысли), но обыкновенный человек, говорю я, не в состоянии сесть верхом на слона, как на лошадь. Поэтому слону на спину ставят что-то вроде домика или беседки, или, может быть, что-то вроде нашей телефонной будки. Эту беседку или будку, которая, впрочем, не застеклена, закрепляют особыми ремнями, чтоб она ни в коем случае не съехала набок. В будке ставят сиденье, иногда даже золотой трон, на котором восседает магараджа.

Сам ли магараджа правит слоном? Ни в коем случае.

Слоном правит погонщик. Погонщик сидит у слона на голове, между ушами, и оттуда подаёт команды. Он заставляет слона идти вперёд, поворачивать налево, направо. Иногда велит слону пятиться и опускаться на колени.

Да, да, опускаться на колени! Если вы думаете, что я оговорился, то это не так.

Слоны умеют становиться на колени. Неповоротливые, неуклюжие на вид, они могут с большой точностью выполнять ваши приказы. Надо их только научить. А учатся они с малолетства в специально предназначенных для этого школах.

Похожа ли такая школа на наши школы?

Я думаю, не похожа. Там нет ни парт, ни кафедры для учителя, ни доски. Такие уж там порядки. Должен вам сказать, что мне это не нравится. Если б я был, к примеру, директором такой школы, я бы сразу велел притащить туда и парты, и кафедру, и доску.

По какому такому праву слоны лишены учебных пособий? Если б школа стала похожа на наши школы, слонята учились бы намного скорее, знания быстрее укладывались бы у них в голове, они не простаивали бы весь школьный день на ногах, они могли бы часок-другой посидеть за партой. Парты должны быть, разумеется, сделаны так, чтоб они были вместительнее тех парт, за которыми сидите вы и за которыми когда-то давным-давно сидел и я.

Могу вам по секрету сказать: я часто мечтаю собственными глазами увидеть такой класс, где за каждой партой сидят тихохонько вежливые, хорошо воспитанные слонята. Вот было бы зрелище!

Но вернёмся к Доминику. Домиником, как мы уже сказали, интересовался весь район. Жители города, хоть никогда не были в Индии, не видали настоящего магараджу и только по слухам знали о существовании белых слонов, прекрасно отдавали себе отчёт в том, какую ценность представляет собой Доминик.

Они мигом сообразили, что Доминик — это нечто совсем особенное. Ни в одном из соседних районов не было такого чуда. Даже в зоопарке, расположенном на берегу протекающей возле города реки, не было такого слона. Жили там, правда, два взрослых слона и один слонёнок, но это были обычные серые слоны, и они не шли в сравнение с Домиником.

Вам, наверно, интересно, как звали этих слонов?

Признаюсь откровенно, в мои намерения не входит заниматься этими слонами сейчас. В нашей повести в своё время они ещё появятся. Но раз вас одолевает любопытство, я скажу.

Слона звали Гжесем, слониху — Гжесихой, а слонёнка — Жемчужинкой. Когда мы попадём в зоопарк, мы с ними познакомимся поближе.

Гжесь и Гжесиха, о Жемчужинке я уж не говорю, были меньше Доминика. Это было заметно сразу. Стоило зайти в зоопарк посмотреть на Гжеся и на Гжесиху, о Жемчужинке я уж не говорю, а потом прийти и встать рядом с Домиником, чтобы понять, что Доминик по сравнению с ними великан.

Действительно, Доминик так вырос, что теперь без труда заглядывал в комнату к Пине, которая, как известно, находилась на втором этаже. Если окно было открыто, он как ни в чём не бывало просовывал туда голову и говорил:

— Ку-ку!

Частенько случалось так, что это «ку-ку» будило Пиню. Часов у Доминика не было, и он заглядывал в комнату к Пине в самое неподходящее время.

— Отвяжись! — говорил ему Пиня. — Ещё рано, дай поспать.

— Ку-ку! — повторял Доминик и хоботом стаскивал с Пини одеяло.

Пиня вскакивал с постели и мчался к окну. Вот-вот, казалось, схватит он одеяло, но одеяло всё же исчезало за окном.

— Ты сумасшедший, а не слон! — кричал Пиня, высунувшись из окна.

А Доминик тем временем, не выпуская одеяла из хобота, размахивал им в разные стороны.

— Вот я тебя! — кричал Пиня и в одной пижаме выбегал в сад, чтобы отобрать у Доминика одеяло.

Стоило Пине появиться в саду, как Доминик немедленно закидывал одеяло через окно обратно в комнату.

— Сейчас же отдай одеяло! — говорил рассерженный Пиня.

— Чего тебе от меня надо? — спрашивал с невинным видом Доминик, а у самого глаза разбегались в разные стороны.

— Сейчас же отдай одеяло! — повторял Пиня.

— Какое одеяло? — удивлялся Доминик. — Первый раз слышу...

— Ты лучше меня знаешь какое!

— Где ты видишь одеяло?.. Нет у меня никакого одеяла.

— Кто же его тогда с меня стащил?

— Откуда мне знать, — отвечал Доминик. — Может, духи?

— Напрасно умничаешь, — говорил Пиня. — Наигрался — и будет! Отдавай одеяло, вот и всё!

— Нет у меня одеяла. Иди в комнату, посмотри, наверно, лежит на диване.

Волей-неволей Пине приходилось идти обратно в комнату. Одеяло действительно лежало на диване, но стоило Пине сделать с порога один шаг к постели, как в окне тотчас появлялся хобот Доминика, хватал одеяло и уволакивал его снова на улицу.

С ума сойти!..

Пиня опять мчался вниз, Доминик снова забрасывал одеяло в окно, и так далее и так далее, пока Доминику не надоедала вся эта возня и одеяло вроде бы по его небрежности не оказывалось вдруг в руках у Пини. Хуже всего бывало, когда Доминику не удавался так называемый «бросок» и одеяло вместо Пининой постели повисало на яблоне или на старом каштане, который рос неподалёку от дома.

— Ну и что теперь будет? — спрашивал в таком случае Пиня.

Доминик молчал.

— Послушай-ка, слон, — говорил тогда Доминику Пиня, — влезь на дерево и сними одеяло. Умел забросить — умей достать.

Но сделать это было не просто. Чаще всего одеяло висело на такой высоте, что достать его хоботом Доминик не мог, а прыгать он не умел. Если б существовал такой предмет — «прыжки» и надо было бы сдавать экзамен, то Доминик получил бы двойку, а то и кол. Да ещё с двумя минусами.

— Ладно, ладно, — говорил Пиня, — посмотрим, что теперь будет! Проснутся мама и папа, увидят одеяло на каштане, и... Страшно даже подумать, что тогда может произойти...

Доминику в эту минуту было ужасно стыдно.

— Я нечаянно!.. — уверял он Пиню.

— Это только так говорится.

— Правда нечаянно...

— Не верю!

— Клянусь тебе!

— Чем клянёшься?

— Своим хоботом.

— Твой хобот никуда не годится!

— Что верно, то верно, — со вздохом соглашался Доминик.

— Не мог даже попасть в окно! — продолжал Пиня.

— Правда, правда, — поддакивал Доминик.

— С таким хоботом стыдно людям на глаза показаться.

— Что же мне теперь с ним делать? — спрашивал расстроенный вконец Доминик.

— Вели сшить на него футляр и держи в футляре, — советовал Пиня и начинал карабкаться вверх по стволу.

В этот миг фарфоровое сердце Доминика билось сильнее и он шептал с волнением:

— Что ты делаешь, Пиня?

— Ничего, — отвечал Пиня.

— Как так «ничего»? Ведь ты лезешь на дерево?

— Ну так что? Нельзя?

— Я ничего не говорю... Можно, только...

— Только что?

— Только я хотел тебе сказать: ты очень-очень хороший...

XII

Это было самое ужасное пробуждение, какое только можно себе представить. Вам, конечно, знакомо то состояние, когда, проснувшись рано утром, человек некоторое время ещё находится во власти сна. Проходит две-три секунды, прежде чем мы убеждаемся, что за нами действительно не гонится лев, что мы мирно лежим в постели, что давно пора вставать. Такое пережил однажды Доминик. Открыв глаза, он с ужасом увидел три нацеленных на него ствола. С трёх сторон глядели они на него своими холодными, мерцающими глазницами. По спине у Доминика пробежали мурашки.

Не далее как вчера Пиня рассказал ему об одном ужасном обстоятельстве. Рассказал не добровольно — Доминик вытянул это у Пини просьбами и уговорами. Обстоятельство было весьма печальное, и Пиня с его добрым сердцем ни за что на свете не хотел посвящать в него Доминика. Хотя бы из боязни опечалить своего друга. А началось всё с пустяка.

— Пиня! — сказал однажды Доминик.

— Ну? — отозвался Пиня.

— Скажи, пожалуйста, Пиня, слоны храбрые?

— Очень.

— Из чего это известно?

— Из разных случаев.

— Ну, например?

— Например, они не боятся других зверей.

— Львов тоже?

— Нисколько! Очень забавно бывает наблюдать, как лев стороной обходит слона.

— А ты наблюдал?

— Не наблюдал, но знаю.

— Откуда знаешь?

— Из одной книжки.

— Но тигра-то уж наверняка слон боится?

— Ничего подобного! — категорически возразил Пиня. — Слону наплевать на тигра, понимаешь? Наплевать до такой степени, что слонов используют даже для охоты на тигров.

— Для чего?

— Для охоты.

— Что это значит?

— Ты не знаешь, что значит охота? Охотишься на кого-нибудь, вот тебе и охота.

— А для чего охотятся?

— Для того чтобы поймать или убить. Берут ружьё или ещё что-нибудь, из чего можно стрелять, и отправляются на охоту. Знаешь, что значит стрелять?

— Понятия не имею, — ответил Доминик.

— При этом получается «ба-бах», — довольно толково пояснил Пиня.

— А что происходит от твоего «ба-бах»? — осведомился Доминик.

— Если попадёшь, от этого «ба-бах» зверь падает.

— Почему зверь?

— Потому что охотятся на зверей, понимаешь?

— Но ведь потом зверь встаёт, верно?

— Не очень-то встаёт, — ответил Пиня. — Если выстрел был меткий, то зверь никогда уже не встанет; он перестаёт жить.

— О, это очень печально!

— Увы, так уж повелось на свете: с незапамятных времён люди охотятся на зверей. Что касается тигров, о которых я тебе уже говорил, то тигры нередко наносят огромный вред, похищают даже людей. Тогда люди устраивают облаву на тигра-людоеда, и при этом нередко им помогают слоны. Ты должен этим гордиться, Доминик.

— Гордиться... — отозвался Доминик. — Конечно, мне приятно, что слоны такие храбрые, но, с другой стороны, мне досадно, что они принимают участие в этой, как её...

— В охоте, — подсказал Пиня.

— Вот именно, в охоте.

— Ничего не попишешь, — ответил Пиня. — Такова жизнь.

Затем наступило молчание. Лежавший на газоне Пиня уставился в небо, на плывущие облака, а Доминик, понурив свою огромную голову, глубоко задумался над тем, что только что услышал. Думал он так, думал и наконец спросил совсем беззвучным голосом:

— Пиня, может ты скажешь мне ещё одну вещь?

— Пожалуйста!

— Только без вранья!

— Постараюсь.

— Ты должен сказать мне правду и только правду.

— Хорошо. В чём дело?

— Для меня это очень важно, — торжественно заявил Доминик. — Скажи, Пиня, на слонов тоже охотятся?

Пиня глубоко задумался и немного погодя ответил:

— Увы, мой дорогой Доминик, увы!.. На слонов тоже охотятся.

И вот после этого разговора Доминик просыпается утром, а поблизости — три ствола. Вы представляете себе, что он почувствовал в этот миг?

«Пришёл мой конец, — подумал Доминик. — Мне суждено погибнуть на охоте. Я спал, как дурак, а меня тем временем окружили... Теперь выхода нет. Прощайся с жизнью, Доминик! Сейчас ты услышишь «ба-бах»! Может, даже и не услышишь? Хоть с Пиней попрощаться!»

Доминик поднял хобот и затрубил что есть мочи:

— Пиииннняяяяяяяя!

И тогда один из охотников заволновался:

— Что такое, чёрт побери, с этим микрофоном? Почему до сих пор не включён? Он заговорил, а микрофон не работает! Вот помощнички!

Доминик не знал, что такое микрофон, да у него и не было времени задумываться над этим, потому что из дома уже выбежал Пиня в одной пижаме и спросил:

— Что случилось?

— Охота, — ответил Доминик.

— Где? — спросил Пиня, озираясь.

— Здесь!

— На кого?

— На меня, — ответил полным отчаяния голосом Доминик.

— С чего ты взял?

— То есть как с чего? Смотри: ты видишь ружья?

— Это вовсе не ружья, — ответил Пиня, протирая заспанные глаза.

— Не надо меня утешать... — скорбным голосом сказал Доминик.

— Говорю я тебе, это не ружья, — повторил Пиня.

— Не ружья, не ружья, что ж это такое?

— Телевизионные камеры.

— Впервые слышу, — изумился Доминик. — Значит, это не «ба-бах»?

— Какое там «ба-бах»!

— Значит, в меня не будут стрелять?

— Конечно, не будут, тебя будут фотографировать, вернее, снимать в кино.

— Зачем?

— Не могу тебе точно сказать зачем, но думаю для того, чтобы показать тебя тем людям, которые тебя ещё не знают.

— Разве эти люди не могут прийти сюда?

— Все они тут не поместятся. Не больно-то велик наш садик.

— А как меня будут показывать?

— По телевизору.

— Вот как!

Весь этот разговор вёлся вполголоса, и руководитель телевизионной бригады, который тем временем направился к Доминику, не смог из его разговора уловить, вероятно, ни слова.

— Простите, пожалуйста, — обратился он к Пине, — кажется, я имею честь разговаривать с хозяином этого феноменального животного?

— Ага, — подтвердил Пиня.

— Моя фамилия Объективницкий, я руководитель телевизионной бригады, которая готовит программу «Пробуждение слона». Ваш слон завоевал неслыханную популярность. Мы читали о славном подвиге пожарников. Потрясающе! Мы решили показать его нашим телезрителям. А так как мы стараемся действовать врасплох — с моей точки зрения это лучший метод, — то мы позволили себе незаметно, с раннего утра, установить камеры возле слона. Поразительным было пробуждение этого величественного животного...

— Его зовут Доминик, — прервал Пиня Объективницкого, — а меня зовут Пиня.

— Очень приятно, — ответил Объективницкий и тотчас вернулся к своей прежней мысли. — Итак, я сказал: поразительным было пробуждение этого величественного животного. Нашим микрофонам не удалось, увы, уловить его голоса, а это было бы, смею сказать, настоящим событием! Больше того, это было бы событием в мировом масштабе! Если бы Доминик изволил повторить свой крик ещё раз, мы были бы ему чрезвычайно признательны.

— Повторишь? — спросил Пиня у Доминика.

Но Доминик ничего не ответил, только покачал головой.

И это была, как мне кажется, положительная черта его характера. Доминик не любил красоваться. Он мог при желании поболтать о том о сём с Пиней, но не ощущал ни малейшей охоты блистать своим красноречием даже перед миллионами телезрителей.

— Разве это так трудно? — воскликнул Объективницкий. — Хорошо бы повлиять на него... — Он вопросительно посмотрел на Пиню.

— Может, передумаешь, Доминик? — снова обратился к слону Пиня.

Но Доминик опять помотал головой.

— Видите, ничего не выходит. — И Пиня развёл руками. — Если заупрямится, его не переубедишь.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Объективницкий, — значит, Тафтуся придётся прогнать в три шеи.

— Кто такой Тафтусь? — несмело спросил Пиня.

— Звукооператор, мой мальчик, звукооператор. Он не включил вовремя микрофона, из-за него пропал самый главный эффект, — пояснил Объективницкий. — Завтра можете не приходить в студию, Тафтусь! — крикнул он одному из своих работников, который сидел в стороне с убитым видом. — Мне это уже надоело!

Тафтусь очень понравился Доминику. Ему вдруг стало жаль звукооператора, хоть он не вполне понимал, что значит звукооператор.

— Пиня... — шепнул Доминик.

— Что?

— Жаль мне его.

— Мне тоже.

— Наверно, это очень неприятно, когда гонят в три шеи.

— Наверно...

— Я до сих пор не могу забыть, как меня выгнали из аптеки...

— А меня чуть не выгнали из школы. Из-за Рыбчинского...

— Пиня...

— Ну что?

— Сделай чего-нибудь.

— Что именно?

— Понятия не имею. Поговори с руководителем.

— Будет он меня слушать...

— Если не будет, махну хоботом, опрокину все их камеры...

— Это ты брось, — сказал Пиня слону, — нельзя. Такая камера стоит кучу денег. Один раз перевернётся, потом уже не починишь.

— Тебе жалко этой дурацкой камеры, — рассердился Доминик, — а Тафтуся не жалеешь?

— Я-то жалею, а вот ты не жалеешь!

— Я? — изумился Доминик.

— Разумеется, ты. Если бы ты подал голос, как просил тебя руководитель, не было бы всей этой истории. Но ты упрям, ты всё время мотал головой: дескать, нет и нет.

— Пиня...

— Что?

— Так я повторю... — прошептал Доминик. — Скажи им, что я повторю.

— Послушайте, — сказал Пиня, — Доминик согласен, он повторит!

— Повторит? Великолепно! — завопил вне себя от радости Объективницкий. — Внимание! Приготовить камеры. Тафтусь, включайте микрофон!

— Уже включён! — со вздохом облегчения сказал Тафтусь. Его лицо расплылось в улыбке.

— Раз, два, три! Начинаем! Пожалуйста! — крикнул руководитель и подал знак Доминику.

Доминик набрал в грудь побольше воздуха и как можно громче завопил:

— Пииинняяяяяяяя!

За забором собралась толпа, люди с любопытством следили за телевизионной передачей с красавцем Домиником в главной роли. Точно такую же сцену увидели и миллионы зрителей на экране своих телевизоров. Телевизионная передача «Пробуждение слона» имела грандиозный успех. В студию было прислано множество писем, все очень хвалили Доминика.

XIII

Как по воде всё шире расходятся круги от брошенного камня, так всё шире расходилась молва о Доминике.

Сперва о нём знали только в Пининой семье, потом во всём доме, потом во всём районе, потом во всём городе, пока, наконец, телевидение не прославило его на всю страну. Но и это ещё не конец!

Не знаю, то ли по радио, то ли из газет, то ли старым испытанным способом «послушал — передай дальше», только о Доминике пронюхал мистер Грейтест.

Мистер Грейтест узнал, что есть такая страна, что в этой стране есть такой город, что в этом городе есть такой район, где живёт мальчик, у которого есть живой фарфоровый слон, белый-белый и вдобавок больше всех слонов, населявших когда-либо нашу планету.

Узнав об этом, мистер Грейтест тотчас утратил сон и аппетит. Ничто было ему не мило: ни бананы, ни апельсины, ни кокосовые орехи, ни халва, ни шоколад, ни ананасное мороженое, которое он когда-то так сильно любил, что мог съесть восемь порций подряд. А когда ночью ложился спать, к нему не шёл сон. Бедный мистер Грейтест волчком вертелся в постели, вздыхал, бормотал, закрывал глаза — напрасно! Сон так и не приходил.

Прошло несколько дней. Мистер Грейтест исхудал, побледнел. Наконец он вызвал своего секретаря.

Секретарь был тощий, высокий, одевался во всё чёрное.

— Вы меня звали? — осведомился он, входя в спальню мистера Грейтеста.

Надо вам сказать, что мистер Грейтест так ослаб от недоедания и бессонницы, что уже не вставал с постели.

— Да, я звал вас, — шёпотом отозвался мистер Грейтест.

— Я в вашем распоряжении, — сказал секретарь.

— Видите, на кого я стал похож? — спросил мистер Грейтест.

— Вижу. Выглядите неважно, сэр.

— А вы знаете, почему я так выгляжу?

— Догадываюсь, — почтительно ответил секретарь.

— Я был здоров как бык. Помните?

— Помню, — поспешно согласился секретарь.

— У меня был прекрасный аппетит, не так ли?

— О, совершенно исключительный!

— Я мог спать по пятнадцать часов в сутки!

— Иногда даже по пятнадцать с половиной, — уточнил секретарь и раболепно поклонился.

— Вот именно! — подтвердил мистер Грейтест. — А теперь? Я стал другим человеком.

— Прикажете позвать докторов, сэр?

— Зачем они мне, друг мой?

— Доктора дадут советы...

— Я не говорю, что они не умеют лечить болезни, — заявил Грейтест, — но у меня нет ни гриппа, ни ангины, ни воспаления лёгких.

— Может быть, будучи здоровым, сэр, — рискнул заметить секретарь, — может быть, будучи здоровым, вы просто почувствовали себя неважно?

— Будучи здоровым?! Я?! — рявкнул мистер Грейтест и даже сел на кровати. — Как вы смеете говорить такие вещи? Я вам категорически заявляю, что я тяжело болен, вы меня понимаете?

— Понимаю, — покорно согласился секретарь.

— Я тяжело болен, и знаете, какова моя болезнь?

— Боюсь, мне не угадать, сэр.

— Тогда я вам скажу. Слоновая. Я заболел слоном.

— Этим белым слоном?

— Вот именно, этим белым. И вы знаете, кто меня заразил?

— Надеюсь, не я, — пытался уклониться от неприятного разговора секретарь.

— Именно вы. Вы принесли мне эту весть.

— Вы сами велели, чтоб я вам докладывал о всех редких животных на земном шаре, сэр.

— Ну ладно, ладно, — прервал секретаря мистер Грейтест. — Так мне и надо. Вы раздобыли ещё какие-нибудь сведения?

— Я пытался, сэр.

— Ну и что? Знаете вы, по крайней мере, как его зовут?

— Я заказал межконтинентальный телефонный разговор, сэр. Это стоило...

— Сколько это стоило, меня не интересует. Говорите, как его зовут?

— Доминик.

— Доминик? — переспросил мистер Грейтест.

— Так мне сообщили.

— Имя, признаюсь, удачное, — заметил мистер Грейтест.

— Да, приятное. Я бы даже сказал, в хорошем вкусе.

— Ну и ещё что? Кто его теперешний хозяин?

— Некий Пиня.

— Это фамилия? — спросил мистер Грейтест.

— Нет, скорей имя, — пояснил секретарь.

— Не встречал ещё такого имени, — сказал мистер Грейтест. — Но не в этом дело! Его хозяин старик или человек средних лет?

— Насколько мне известно, — поспешил сообщить секретарь, — это несовершеннолетний.

— Это, может быть, даже лучше, — заметил мистер Грейтест, — с несовершеннолетним легче договориться о цене. Что вы узнали ещё?

— Я достал адрес.

— Браво! Это далеко отсюда?

— К сожалению, довольно далеко, мистер Грейтест. Это в самом центре Европы.

— Немедленно узнайте, когда с нашего острова отплывает туда ближайший пароход.

— Я уже справлялся, — с готовностью залепетал секретарь. — Пароход отплывает послезавтра, сэр.

— Надеюсь, вы заказали два билета — для меня и для себя?

— Заказал, сэр.

— Расскажите что-нибудь ещё про этого слона. Известны ли его точные размеры?

— Точные размеры, к сожалению, узнать не удалось, но, судя по слухам, циркулирующим в Европе среди специалистов, это самый большой слон из всех слонов, которых когда-либо видел человек.

— А насчёт белизны? Действительно ли он такой белый? Может, он немножко сероват?

— Говорят, он абсолютно белый, сэр. Белый, как самый белый фарфор.

— Чем он занимается, помимо того, что он слон? Известно вам что-нибудь на этот счёт?

— Я слышал, он актёр.

— Что вы говорите!

— Такие слухи ходят в Европе.

— Если это правда, бессонница мне обеспечена, наверно, ещё на полгода, — заявил мистер Грейтест. — Интересно, где он выступает?

— Говорят, по телевидению.

— По телевидению? Значит, он очень популярен. Телевидение способствует популярности, мой друг, вы, наверно, со мной согласны?

— Разумеется, сэр.

— А теперь дайте руку! Я попробую встать. Оденусь и пройдусь по своему зоопарку. Не кажется ли вам, что пора выбрать место для Доминика.

— Разумеется, сэр. Нельзя откладывать всё на последний день. Когда мы его добудем, — а я уверен, что вам это удастся, так как удача вам до сих пор во всём сопутствовала, — место для него будет уже приготовлено, сэр.

— Мы приготовим ему великолепное жилище: дом, отдельную виллу, что-то в этом роде, — заявил мистер Грейтест, одеваясь.

— Только эта вилла должна быть очень большой.

— Разумеется, она будет большой! — воскликнул мистер Грейтест. — Это будет самая большая вилла в мире! Около виллы мы устроим вольеру.

— Прекрасная мысль! — поспешил согласиться секретарь.

— А в день встречи повесим плакат с надписью: «Добро пожаловать, Доминик!»

— Можно ещё заказать оркестр, — подсказал секретарь.

— Оркестр? — задумался мистер Грейтест. — Может, он боится оркестра?

— Как актёр может бояться оркестра?

— Вы совершенно правы, друг мой. Я совсем забыл, что Доминик актёр. Ну, пошли?

И они вышли из великолепного дворца, где жил мистер Грейтест, в великолепный парк, окружавший этот дворец.

Очень долго шли они по великолепным аллеям этого великолепного парка, пока не дошли до великолепных железных ворот, над которыми красовалась великолепная надпись:

частный зоопарк мистера Грейтеста.

Мистер Грейтест нажал невидимую кнопку, и ворота бесшумно распахнулись.

Не жалея ни сил, ни денег для пополнения своей живой коллекции, мистер Грейтест собрал в зоопарке зверей со всех концов света.

Там была самая большая жирафа, которая была в три раза выше других жираф, самый большой лев, самый большой тигр, самый большой ёж, самый большой осёл, самая большая антилопа, самая большая корова, самая большая обезьяна и много-много других самых больших зверей.

Даже среди мелких зверей мистер Грейтест ухитрился собрать самые большие экземпляры. Украшением его парка была самая большая в мире блоха. Звали её Аделаида. Она жила в золотой клетке размером с большую комнату. Когда начинал накрапывать дождь, над клеткой автоматически открывался сделанный из пластика зонтик.

Была ли Аделаида действительно большой? Она никак не могла быть маленькой, потому что это была самая большая блоха на свете! Она была размером со сдобную булку.

Она прыгала выше, чем рекордсмен мира по прыжку с шестом, и дальше, чем рекордсмен мира в тройном прыжке. Аделаида была гордостью мистера Грейтеста.

— Как вы полагаете, Доминика мы поместим где-нибудь поблизости от Аделаиды? — осведомился Грейтест у секретаря.

— Прекрасная мысль! — подхватил секретарь. — Получится прекрасная пара, все будут вам завидовать!

XIV

Лето в этом году выдалось знойное. Кто оставался в городе, тот с тоской ждал воскресенья, чтобы с утра отправиться на загородную прогулку. Людей манили реки, луга, деревья. Как хорошо поваляться в тенистой рощице, побродить в одних трусах вдоль реки, подышать чистым воздухом, половить рыбу, поспать или посидеть просто так, глядя на плывущие по небу облака! В воскресенье весь город удирал за город. Кто как мог.

Ехали на поезде, на трамвае, на велосипеде, на мотоцикле, шли пешком. На вокзалах и на шоссе была ужасная давка.

Удобнее всего следить за таким передвижением сверху. Представим себе, что мы в центре города; с площади поднимаемся на воздушном шаре всё выше и выше, ещё чуть повыше, и вот мы уже на высоте пяти или, скажем, десяти километров над городом. Мы смотрим оттуда вниз. И что мы видим?

Мы видим разбегающиеся от города во все стороны железнодорожные пути и шоссе. По путям мчатся друг за другом поезда, они останавливаются среди полей и лесов на маленьких станциях, из вагонов выходят толпами горожане, паровозы пускают клубы чёрного дыма и, набирая скорость, мчатся дальше и дальше.

На шоссе всё выглядит примерно так же. Так же, да не совсем. Машины и мотоциклы движутся гуськом. Одни быстрее, другие медленнее. Но нам с нашего воздушного шара не ощутить спешки. Нам сверху кажется, что всё шоссе заставлено цветными коробочками. Движутся коробочки, движутся, пока одной из них не наскучит это движение и она, свернув в сторону, не исчезнет под шапками деревьев.

Чем дальше от города, тем меньше цветных коробочек на шоссе. В конце концов все разъезжаются в разные стороны, и шоссе пустеет.

Но, кроме железнодорожных путей и шоссе, есть ещё и тропинки. На тропинках мы тоже видим немало людей, они хотят поскорее добраться до какого-нибудь живописного уголка. Тропинки петляют среди полей. Кажется, идущие по ним люди нарочно изображают гигантского змея и затеяли хоровод, как это делают иногда на переменке или зимой на катке ребята.

Всмотримся ещё раз в эту картину — наш шар приземляется. Я проторчал бы с вами в воздухе целый день, но, к сожалению, не могу: обещал Пине, что в воскресенье утром забегу к нему на минуту — узнаю, как он поживает. Хотите, пойдём вместе? Пожалуйста!

Внимание! Наш шар приземляется... Все вышли? Порядок! А теперь перенесёмся в Пинин дом. Напоминаю: воскресенье, семь часов утра. Пинин папа только что повесил телефонную трубку.

— Безнадёжное дело, — заявил он.

— Ты о чём? — спросила мама.

— У Дарковского испортился автомобиль, — пояснил расстроенный папа.

— Может, ещё починит, — попыталась утешить его мама.

— Дарковский ничего не понимает в машинах, — ответил отец. — Впрочем, судя по его словам, дело серьёзное. Какие-то там клапаны у него забиты.

— У Дарковского забиты клапаны, а у нас забиты поезда. Вижу, что из прогулки за город ничего не получится, — сказала мама. — А я всю неделю мечтала об отдыхе!

— Ничем, к сожалению, не могу помочь. Мы зависим от Дарковского. Ничего не попишешь...

— А я уже приготовила бутерброды... — жалобно сказала мама.

— А я — удочки, — добавил отец.

— Я уже и чай налила в термос, — вздыхая, приговаривала мама.

— А я уже и червей накопал, — вторил ей отец.

— Был бы у нас мотоцикл! — воскликнула мама.

— По крайней мере, хоть три велосипеда! — отозвался отец.

— Но у нас ничего нет! — сказала мама.

— Нет ничего такого, на чём можно ехать, — присоединился к ней отец.

— Есть, есть! — крикнул Пиня.

— Что у нас есть? — спросил у него отец.

— Слон! На слонах очень удобно ездить!

— А ведь правда, — поддержал Пиню отец. — В Индии, например, магараджи ездят на слонах...

— Вот именно! — сказал Пиня.

— Да, но ездят ли на слонах на прогулки? — засомневалась мама.

— А какая разница? Если можно ехать на слоне на церемонию, значит, можно ехать на слоне и на прогулку. Слонная езда всегда полезна, — ответил Пиня.

— Слонная езда? Что это значит? — спросила Пинина мама.

— Бывает конная езда и бывает слонная, — пояснил матери Пиня.

— Он абсолютно прав, — тут же сказал отец. — Если мы едем на коне, значит, мы занимаемся конной ездой; если на слоне, то слонной. Логично!

— Поехали за город на слоне! — снова крикнул Пиня.

— Поехали! — согласился отец, который любил всё необычное.

— А как мы на него заберёмся? — с беспокойством спросила мама.

— По лесенке, — ответил Пиня.

— Ладно... — сказала мама. — Только оттуда очень легко свалиться.

— Я всё уже обдумал, — не без хвастовства заявил Пиня. — На спину Доминику мы поставим наш старый диван. Привяжем его верёвками и усядемся сверху.

— Есть только одно «но», — сказал Пинин отец, почёсывая затылок. — Согласится ли твой Доминик?

— Это уж я беру на себя! Я уверен, ему тоже захочется погулять за городом. Я сейчас! — крикнул Пиня и выбежал в сад.

— Привет, Доминик! — сказал он слону, похлопывая его по хоботу.

— Привет! — отозвался Доминик.

— Скажи, ты, случайно, не скучаешь?

— Немножко скучаю, — ответил Доминик.

— Послушай-ка, слон, а что, если нам проехаться за город, а?

— Это можно. Отчего ж... — согласился Доминик.

— Надо только кого-нибудь прихватить с собой...

— Что ж... Прихватим.

— Ещё человек двух.

— Тяжёлые? — спросил Доминик.

— Довольно тяжёлые.

— Кто такие?

— Мама и папа.

— Не может быть разговора. Конечно, прихватим, — заверил Пиню Доминик.

— Но это ещё не всё...

— А что ещё?

— Надо ещё взять диван.

— Диван? Зачем? — удивился Доминик.

— Чтоб мама и папа могли на что-нибудь сесть, — объяснил Пиня. — Я, например, могу сидеть где попало, скажем, на твоей голове...

— Моя голова — это не «где попало», — обиделся Доминик.

— Прости, пожалуйста! — воскликнул Пиня. — Я совсем не хотел тебя обидеть, это у меня вырвалось нечаянно. Я только хотел сказать, что я не капризный, вот и всё. Только это я хотел сказать, честное слово!

— Ну ладно, ладно, — успокоил Пиню Доминик. — Я согласен на диван.

Пиня поднялся наверх.

— Всё в порядке!

— Всё в порядке? — спросили одновременно мама и папа.

— Всё в порядке! Едем за город.

— Значит, займёмся слонной ездой?

— Слонной, — подтвердил Пиня. — Сейчас мы с папой установим на Доминике диван.

Со своей нелёгкой задачей отец и Пиня справились в мгновение ока. Им пришлось, правда, при этом решить целый ряд технических вопросов. Но выручила смекалка. Да и Доминик помог, выдержка у него была редкая.

Следует признать, что с диваном на спине Доминик выглядел весьма и весьма внушительно. Спинка дивана делала ещё больше его и без того огромное тело.

Да и сам диван на спине у Доминика чувствовал себя превосходно. К своей новой роли он отнёсся как к повышению. И действительно, вот уж повышение в полном смысле этого слова. Красная обивка дивана побагровела от удовлетворения и гордости! Ах, если б его видели другие диваны, его родственники и знакомые! Они всю жизнь проводят в тёмных углах, им ни разу в жизни не суждено пережить ни одного приключения. Они даже понятия не имеют, что такое слон!

Отец побежал наверх за мамой, и минуту спустя они вместе появились в саду. У мамы в руках была большая корзинка с бутербродами, редиской, сваренными вкрутую яйцами, термосами, лимонадом, конфетами и черешней; отец нёс удочки.

Пиня приставил к Доминику лестницу. Сначала поднялась мама, за ней папа. Потом Пиня убрал лестницу. Доминик встал на колени, обхватил Пиню хоботом и посадил себе на голову, как раз на самую середину между своими большими, красивыми ушами.

Когда Доминик встал на колени, Пинина мама громко вскрикнула:

— Ой!

Диван сильно накренился, и она едва не упала.

Но стоило Доминику выпрямиться и встать на все четыре ступни, как Пинина мама уселась поудобнее на диване и сказала, посмотрев мужу в глаза:

— Здесь очень мило, не правда ли?

— Правда, — ответил папа и потом сказал Пине: — Поехали!

Пиня потрепал Доминика по голове, наклонился к уху и шепнул:

— Послушай-ка, Доминик, мне очень стыдно, но я не знаю, как сказать слону, чтоб он двинулся с места. Лошади говорят: «Но». А слону?

— Говори что хочешь, — так же шёпотом ответил Доминик, который тоже понятия не имел, что полагается говорить в таких случаях.

— Может, достаточно просто чмокнуть?

— Конечно, достаточно, — ответил Доминик. — Только я тебя прошу: чмокни погромче!

— Будь спокоен!

И Пиня действительно чмокнул что надо. Доминик тотчас тронулся в путь.

— Ты только посмотри, как он его слушается, — шепнула Пинина мама Пининому папе.

Тем временем Доминик выехал, если так можно выразиться, из сада и величественно двинулся по улицам. Город, собственно, был почти пуст, потому что все отправились подышать свежим воздухом. Но те, кто не уехал, так и застыли от изумления в распахнутых настежь окнах. Некоторые выбежали даже на балконы, заслышав мерный гул шагов Доминика.

На шоссе запоздалые автомобили время от времени обгоняли Доминика. Опасаясь столкнуться со слоном, они то и дело сигналили.

Конечно, когда тебя обгоняют, это не очень-то приятно. Но ничего не поделаешь: Доминик был прекрасным средством передвижения, однако большой скорости развить не мог.

Зато когда прибыли на место, обнаружились все хорошие качества Доминика. Прежде всего он устроил своим пассажирам на берегу реки замечательный душ. Обгонявшие Доминика автомобилисты с завистью поглядывали теперь, как он поливает Пиню, мать и отца. На их долю из этого душа не досталось ни капельки. А потом, в полдень, когда деревья дают меньше всего тени (деревьев, кстати, было немного, и под каждым из них отдыхающие устроили давку), Доминик пригласил Пиню и его родителей под своё брюхо. Тень там была широкая. Все трое улеглись под Домиником, и, надо сказать, даже свободное место ещё осталось.

— Чудесно! — со вздохом произнесла Пинина мама.

А Доминик стоял невозмутимо и хоботом отгонял мух.

XV

С тех пор они каждое воскресенье выезжали за город на Доминике. Все к этому так привыкли, что не представляли себе воскресного отдыха по-иному. Доминику это тоже очень нравилось. Сбылись наконец его давнишние мечты: он стал познавать мир! Каждый раз они ездили на новое место. То ближе, то дальше. Впрочем, всё зависело от маршрута, который намечали в субботу вечером. Ведь самое главное — знать, куда ты собираешься ехать. Тогда ты не будешь блуждать без толку, спрашивая поминутно о дороге, а рванёшь прямо к цели. Может, слово «рванёшь» в отношении Доминика не самоё меткое, прошу, однако, в этом смысле не иметь к автору претензий. Автор повторяет только то, что услышал от Пини. А Пиня, намечая маршрут, выражался чаще всего именно так. Кроме слова «рвануть», Пиня употреблял также многие другие глаголы. Он говорил, например:

— Завтра, Доминик, мы отчалим на озеро!

Или:

— Готовься. В воскресенье утром слетаем в Навратовицы!

Или:

— В ближайшее воскресенье рванём в Лапки!

Или:

— Что бы ты сказал, Доминик, если б мы двинули в Филютков?

Или:

— Газанём завтра на Вислу, на то самое место, где папа поймал того большого сома!

Согласитесь, что эти выражения подходили больше для автомобильных гонок или для реактивных самолётов, чем для Доминика, который, как мы знаем, двигался по шоссе с весьма умеренной скоростью, равной приблизительно тысяче слоношагов в час.

Может, именно потому, что Доминик был не слишком скор и каждый мог его без труда обогнать, он и завоевал популярность на всех дорогах.

Шофёры, высунувшись из автомобиля, кричали:

— Здорово, толстяк!

Пассажиры автобуса уже издалека махали Доминику.

Доминик выглядел на шоссе великолепно — второго такого экскурсионного слона нигде не было; больше того, никто и не слыхивал, чтоб где-нибудь на свете было нечто подобное. Появилась мода на слонов. Многие, ложась спать, думали о том, что не худо бы завести такого слона, как Доминик, и разъезжать на нём всюду, на зависть своим знакомым. Время от времени в газетах появлялось объявление:

Срочно куплю ЭКСКУРСИОННОГО СЛОНА

ЧЕТЫРЁХ-ПЯТИМЕСТНОГО

ЖЕЛАТЕЛЬНО БЕЛОГО ЦВЕТА

Предложения направлять по такому-то адресу.

Объявлений было множество, но слона никто не продавал, потому что подходящего слона нигде не было. Когда все это поняли, популярность Доминика возросла ещё больше. Доминик был один-единственный.

К его чести следует сказать, что он был по-прежнему очень скромен, не кичился и не ходил, задрав кверху хобот.

Вёл он себя очень тихо даже тогда, когда их задержала милиция. Дело было так.

Пинин папа, Пинина мама и Пиня возвращались однажды из очередной воскресной прогулки за город. Наступил вечер, становилось всё темнее. Дневной зной сменился приятной прохладой. Мама и папа, расположившись на старом диване, дремали, убаюканные мерным колыханием шагов Доминика. Пиня, как всегда, сидел между ушами и оттуда управлял слоном, точно водитель автобусом. Движение на шоссе было большое — все возвращались в город. Внезапно, опередив Доминика, перед самым его носом резко затормозил мотоцикл, с мотоцикла соскочило двое милиционеров в белых шлемах.

— Кто водитель? — крикнул один из них.

— Я, — дрожащим голосом ответил Пиня.

— Почему ездите без сигналов? Уже темно, — сказал второй.

— У него никогда не бывает сигналов, — ответил Пиня, — я знаю его давно.

— Платите штраф, — буркнул первый милиционер.

— Нельзя в темноте ездить без сигналов, — добавил второй.

— Сейчас составим протокол, — сказал первый, вынимая из кармана толстый блокнот и карандаш. — Как называется ваше средство передвижения?

— Слон, — пояснил Пиня.

— Модель?

— Доминик, — ответил Пиня, который не знал, что и отвечать.

— Год выпуска?

— Понятия не имею, только он очень старый.

— Тормоза хорошие?

— Думаю, что хорошие, — ответил Пиня.

— А покрышки?

— Тоже.

— Максимальная скорость?

— Тысяча слоношагов в час.

— Сколько это по-нашему?

— Шесть-семь километров, — пояснил Пиня.

— Регистрационный номер?

Пиня ничего не ответил.

— Я спрашиваю, под каким номером он зарегистрирован? — повторил уже громче свой вопрос первый милиционер.

А Пиня ни слова. Молчит как убитый.

— Вы не слышите? К вам обращаются... — сказал второй.

— Видите ли...

— Что «видите ли»?

— Видите ли, у него нет номера...

— Как так нет? — изумился первый милиционер.

— Ещё не бывало, чтоб у средства передвижения не было номера, — заметил второй.

— А вот у Доминика нет, — сказал Пиня.

— О-о-о-о, это очень плохо, — покачал головой первый.

— Это ужасно! — добавил второй.

— Придётся наложить дополнительный штраф! — сказал первый.

— И поделом! — присоединился к нему второй. — Ни одно средство передвижения без регистрационного номера, да вдобавок без сигналов, не должно появляться на дороге. Повторите!

— Ни одно средство передвижения без регистрационного номера, да вдобавок без сигналов, не должно появляться на дороге, — повторил Пиня.

— Платите сто злотых, — сказал первый милиционер.

— Мы ещё мало берём с вас. Можете быть довольны, — сказал второй. — Снова поймаем — влепим больше.

— Видите ли...

— Что «видите ли»?

— Видите ли, у меня нет денег...

— Займите.

— У кого?

— Это уж не наше дело.

В этот момент Доминик стал потихоньку теребить хоботом папу. Тот крепко спал и не слышал всего этого разговора.

Папа протёр глаза и с высоты своего дивана увидел в темноте два белых шлема

— Что произошло? — спросил он вежливо.

— Пришлось наложить штраф, — сказал первый милиционер. — Водитель этого слона, — и тут он указал на Пиню, — заявил нам, что у него нет при себе денег.

— А за что штраф? — спросил Пинин отец.

— За езду ночью без сигналов, — сказал первый милиционер.

— За езду без регистрационного номера как днём, так и ночью, — добавил второй.

— Какую сумму вы требуете? — спросил отец.

— Сто злотых.

— Пожалуйста, вот сто злотых, — сказал Пинин отец, доставая из бумажника красную продолговатую бумажку.

— Вот квитанция, — сказал первый милиционер и вырвал листок из блокнота, отметив предварительно на нём характер нарушения.

— Не советуем на будущее пользоваться слоном в таком состоянии, — предостерёг второй милиционер. — До свидания!

Милиционеры завели мотоцикл, вскочили на него и укатили. Меж тем все машины уже проехали, и Доминик величественно зашагал в город по пустому шоссе. Это происшествие несколько его огорчило, и он покачивался на ходу больше обычного. Разумеется, сигналов у Доминика не было, но, по счастью, он был такой белый, что все без труда различали его в темноте не хуже, чем шлемы милиционеров, которые маячили перед ними вдалеке на шоссе, пока не скрылись наконец из виду. Может, даже ещё лучше.

— Папа... — сказал Пиня.

— Ну, что?

— Ты спишь?

— Нет.

— А мама?

— Мама спит.

— Как ты думаешь, она спала всё время?

— Думаю, спала, — ответил отец.

— Ты ей ничего не говори...

— О чём? — спросил отец.

— Об этих ста злотых.

XVI

Всё шло прекрасно, пока однажды утром не появилась комиссия. Комиссия состояла из трёх человек, все трое были очень важные. Комиссия появилась в саду, где жил Доминик. Она покрутилась-покрутилась по саду, посмотрела на Доминика издалека (ближе подойти комиссия побоялась), пошепталась, посоветовалась о чём-то, и устами одного из её членов — как видно, самого главного — комиссия спросила:

— Чей слон?

— Пинин, — вежливо ответила соседка, которая как раз в это время возвращалась с покупками домой.

— Кто такой Пиня? — спросил другой член комиссии.

— Очень симпатичный мальчик, — охотно объяснила соседка.

— Совершеннолетний?

— Думаю, нет, — ответила соседка.

— Отец у него есть?

— Есть.

— Мать есть?

— Есть.

— Ну и что они по этому поводу?

— По какому поводу?

— То есть как «по какому»? По поводу слона.

— Ничего.

— То есть как «ничего»? Совсем ничего?

— Совсем.

— А что вы лично об этом думаете?

— О чём?

— Да о слоне.

— Ничего не думаю.

— А ваш муж?

— Тоже ничего не думает.

— А что говорят в связи с этим другие соседи?

— Ничего не говорят.

— Соглашаются, чтобы тут жил слон? — спросили разом все три члена комиссии.

— Почему бы им не согласиться? — ответила соседка. — Слон спокойный, никого не обижает, вреда не приносит, вот они и не возражают. Все его даже очень любят, — добавила она.

— Подумать только! — воскликнул самый главный из комиссии.

— В голове не помещается! — воскликнул второй.

— Ну и дела! — воскликнул третий, который заикался, стоило ему разволноваться.

— Где живёт этот Пиня? — спросил главный.

— Здесь, на втором этаже. — И соседка показала на окна Пининой квартиры.

— Можете вызвать его сюда?

— Пожалуйста, — сказала соседка и принялась кричать: — Пиня! Пиня! Тут пришли к тебе какие-то граждане!

Пиня высунулся из окна и громко крикнул в ответ:

— Бегу!

Через секунду он стоял уже перед комиссией.

— Пиня! — представился он.

— А мы комиссия, — сказали три очень важных человека.

— Чем могу быть полезен? — осведомился Пиня.

— Мы насчёт слона, — ответил самый главный и указал пальцем на Доминика.

— Хороший слон, верно? — с гордостью спросил Пиня.

— Возможно, — ответил, значительно крякнув, самый главный. — Но речь не о том. Тут дело серьёзное...

— О-о-о! — В Пинином голосе зазвучало беспокойство. — Доминик что-нибудь натворил? Ты натворил что-нибудь, Доминик? — обратился он к слону, невозмутимо стоявшему поодаль.

Доминик только помотал головой, а потом, взмахнув вправо и влево своим огромным хоботом, громко спросил:

— С чего бы?

Члены комиссии с изумлением переглянулись.

— Что за шутки? — рявкнул самый главный.

— Какие шутки? — спросил Пиня.

— Издеваешься над нами? — крикнул второй.

— Д-д-д-д-дурака валяшь! — крикнул третий, самый тупой. Когда было не надо, он прибавлял к слову лишнюю букву, а когда было надо — наоборот, её проглатывал.

— Совсем не валяю, — ответил Пиня, которого всё больше и больше пугал этот разговор.

— Если ты чревовещатель, иди в цирк, только там такие нужны! — заявил первый.

— Если только там будут ему платить! — присоединился к нему второй.

— В ла-ла-ладошки тебе хлопать бум, — сказал третий.

— Я совсем не чревовещатель... — начал было Пиня.

— С чего бы тебе тогда говорить «с чего бы»? — прервал его самый главный.

— Это не я, это слон.

— Не з-з-з-з-заговаривай, понимашь, зубы, — сказал тупица.

— Это чистая правда, — взмолился Пиня, — Доминик у меня умеет разговаривать не хуже, чем вы!

— Как ты смеешь нас оскорблять? — прорычал самый главный.

— Я могу сказать всё, что угодно, — заговорил опять Доминик.

Комиссия оцепенела. А из пасти Доминика слова посыпались, как из рога изобилия:

— Чей это слон? Кто такой этот Пиня? Совершеннолетний? Отец у него есть? Мать есть? Ну, и что они по этому поводу? По какому поводу? По поводу слона. Как, совсем ничего? А что вы лично об этом думаете? А ваш муж? А что говорят в связи с этим другие соседи? Соглашаются без возражений со слоном? Подумать! В голове не помещается! Где живёт этот Пиня? Вы можете вызвать его сюда? А мы комиссия. Мы пришли насчёт вот этого слона. Возможно, но не о том речь. Дело довольно серьёзное... Что за шутки? Дурака валяшь? Если ты чревовещатель, иди в цирк, только там такие нужны! Если только там будут ему платить! В ла-ла-ладошки хлопать бум! С чего бы тебе говорить тогда «с чего бы»? Не з-з-з-з-заговаривай, понимашь, зубы! Как смеешь нас оскорблять?

— Ну, что вы на это скажете? — с триумфом спросил Пиня. — Верно, он умеет говорить так же, как вы, верно?

— Эта технический трюк! — шёпотом сказал самый главный. — В слона вмонтировали магнитофон с микрофоном. Всё, что мы говорили, было записано на плёнку, и теперь этот сопляк нам её проигрывает. Но мы ему этого не простим. Слон должен исчезнуть отсюда! Согласны?

— Ещё бы, — прошептал второй член комиссии.

— П-п-п-поневоле соглашашься, — заикаясь, пролепетал третий.

— Комиссия провела совещание, — громко сказал самый главный. — Вот результаты. Слона, по имени Доминик, надлежит в кратчайший срок изъять из сада, в коем он проживает безо всякого на то позволения: у вышеупомянутого слона нет жилищного ордера на вышеупомянутый сад. Помимо незаконного проживания в саду, слон Доминик подозревается также в том, что в его внутренностях содержится магнитофон с микрофоном, каковую установку он применяет для затруднения работы комиссии. В связи с вышеизложенным комиссия после детального ознакомления с обстоятельствами дела пришла к выводу, что крайне необходимо перевести Доминика в такое место, где его присутствие не будет способствовать нарушению общественного порядка.

Пиня готов был расплакаться.

— Держать дома животных не запрещается! — сказал он сквозь слёзы.

— Можно, можно, — сказал самый главный. — Но не таких. Можно держать, например, кроликов...

— Или собачек, — добавил второй.

— Или б-б-б-белых мышей, — добавил третий, тупица.

— Или козочек...

— Или к-к-кабанчика...

— А также кошек...

— Рыбок...

— Даже корову...

— Или л-л-л-лошадку.

— Но только не слона, — сказал в заключение самый главный.

Тут Пиня разрыдался.

Пинины слёзы подействовали на Доминика, как красная тряпка действует на быка. Его доброе слоновье сердце было не в состоянии это перенести. Доминик решил расквитаться с теми, кто огорчил его горячо любимого друга. Незаметно, мелкими шажками, приблизился он сзади к членам комиссии, внезапно обхватил хоботом всех троих и поднял вверх.

Подняв комиссию на высоту второго этажа, Доминик вразвалку двинулся по саду.

— Доминик, Доминик! — бросился за ним Пиня. — Успокойся, Доминик! Не делай глупостей, умоляю тебя! Поставь комиссию на землю, успокойся!..

Но Пинины крики не произвели на слона ни малейшего впечатления. Впервые в жизни Доминик по-настоящему разъярился. Никакие уговоры не в силах были его остановить.

С комиссией в хоботе шёл Доминик по улицам городами грозно урчал. Так он добрался до главной площади, где стояла ратуша с тремя башнями.

До сих пор не удалось выяснить, как он это сумел сделать, но факт остаётся фактом: одним взмахом хобота Доминик уместил каждого из членов комиссии на вершине отдельной башни.

На самой, нижней очутился третий, который не мог от страха даже крикнуть по-настоящему и только повторял, как попугай:

— К-к-к-караул!

На средней башне оказался второй член комиссии. Без устали он вопил одно и то же:

— Я больше не буду! Я больше не буду!..

На третьей, самой высокой, украшенной золотым шаром, уместился начальник.

— Погоди, слон, я тебе ещё покажу! Я тебе ещё покажу, слон! — кричал он.

Сбежались люди. Глядя на ратушу, они покатывались со смеху. Потом пришлось вызвать пожарных и снять комиссию с башен.

Ещё раньше, чем это произошло, Доминик, хитро поблёскивая своими крохотными глазками, поклонился сидящим на башнях членам комиссии и сказал на прощание:

— До свидания, высокая комиссия!

XVII

Под мостом на металлической ферме сидел Хмурый и от скуки плевал в воду. Вот уже много дней подряд у него не было случая ничего украсть. Он чувствовал себя прескверно. Погружённый в печальные мысли, он даже не заметил, как появился Весельчак.

— Привет! — крикнул Весельчак.

— Привет! — машинально ответил Хмурый. Он поднял голову и только теперь узнал Весельчака. — А, это ты, Весельчак...

— Я, я.

— Где ты был?

— На поисках...

— Нашёл?

— Нашёл.

— Стоящее дело?

— Рот разинешь, когда узнаешь. Что же это такое?

— Пальчики оближешь.

— Ну говори, говори, Весельчак.

— Сокровище.

— Настоящее сокровище?

— Самое настоящее.

— Встречается часто?

— Как раз наоборот. Неслыханная редкость.

— Если редкость, тогда ты наверняка не врёшь. Настоящие сокровища встречаются не часто, — заметил задумчиво Хмурый и сквозь зубы художественно сплюнул на воду.

Наступило молчание. Слышно было, как над их головами перекатываются по мосту колёса трамваев и автомобилей. Наконец заговорил Весельчак:

— Хмурый...

— Чего тебе?

— Чего ты такой хмурый?

— Я вовсе не хмурый, я думаю.

— О чём?

— Да об этом сокровище.

— И ни за что не догадаешься. Даже если будешь думать сто дней и сто ночей, всё равно не догадаешься.

— Ну скажи, Весельчак, не мучай человека...

— В таком случае я попрошу тебя встать.

— Зачем?

— Такие сообщения надо выслушивать стоя. И ещё одно: можешь ты хоть одну минуту не плеваться?

— Это будет тяжело, но попробую. Так что же это?

— Держись за ферму, Хмурый. Услышишь — бухнешься в воду. Это сокровище... слон!

— Спятил! — заорал вне себя Хмурый. — Слона красть! Представь, я уже вижу, как ты удираешь вместе со слоном! Ха-ха!..

— Молчи! Ещё кто-нибудь услышит!

— Под мышку собираешься его взять или как?

— Молчи, Хмурый, не то получишь!

— Где ты его потом спрячешь? У тёти под кроватью?

— Молчи, болван! — рявкнул вдруг, рассердившись, Весельчак. — С чего ты взял, что я собираюсь украсть целого слона?

— Разве не всего?

— Только кусочек. Понимаешь, дуралей, кусочек!

— Ногу, хвост, ухо, хобот? — не унимался Хмурый.

— Бивни, болван, бивни.

— То есть как «бивни»?

— Послушай, Хмурый, — сказал Весельчак. — Ты что, действительно никогда не слыхал о слоновой кости?

— Слыхал. Слоновая кость очень дорогая.

— Вот именно! Ну что, в башке у тебе проясняется?

— Я слыхал, что из слоновой кости делают разные ценные вещи, — принялся размышлять Хмурый. — Но какое отношение это имеет к делу?

— Я тебя убью... — прошипел Весельчак. — Представь себе, Хмурый, слоновьи бивни состоят как раз из слоновой кости.

— Из настоящей слоновой кости? — изумился Хмурый.

— Из настоящей! — крикнул Весельчак. — Из такой настоящей, что другой такой уже не бывает.

— Подумать только! Первый раз слышу!

— Вот я тебе и говорю: я нашёл слона, у которого такие замечательные бивни, каких ещё, наверно, свет не видывал.

— В зоопарке?

— Не в зоопарке, а в обыкновенном саду. В зоопарке сторожа, клетки, львы, всякие другие штуки, а здесь садик, вход прямо с улицы, забор не так чтоб очень высокий и даже, кажется, нет собаки. А в саду — слон. Огромный, белый. Бивни — как литые. А такое бывает редко, потому что слоны ломают их ещё в молодости.

— Большие бивни? — поинтересовался Хмурый.

— Не взвешивал. Так на вид двести — триста кило каждый.

— А почём она, слоновая кость?

— Тысячу злотых кило, а то и больше.

— Сейчас, сейчас... — прервал его Хмурый и принялся лихорадочно считать на пальцах. — Если они весят, положим, двести кило, это будет двести тысяч, а если триста, то триста тысяч.

— Точно! — подтвердил Весельчак.

— Знаешь что, Весельчак, мне хочется, чтобы они весили триста кило, а тебе?

— Мне тоже.

— Если они будут весить по триста кило, то получится вместе не меньше шестисот тысяч, а?

— Что-что, а считать ты умеешь, — протянул с уважением Весельчак. — Теперь дело только за инструментом.

— За клещами?

— Балда!

— За плоскозубцами?

— Остолоп!

— Ну так за чем же? За гвоздодёром?

— За пилой, баран, за пилой!

— Зачем же нам пила?

— Чтоб распилить бивни на части, деточка. Ты ведь триста кило не утащишь?

— Нет, не утащу, — согласился Хмурый.

— Вот видишь! Иметь дело с бивнями не так-то просто. Верно я говорю?

— Верно.

— Вот нам и нужна пила. Понятно?

— Понятно!

И Хмурый стал всё чаще и чаще сплёвывать на воду, что случалось с ним только тогда, когда он серьёзно задумывался. Наплевавшись вволю, он сказал с хитрой улыбкой Весельчаку:

— Слушай, Весельчак, а что же, слон так и будет ждать, пока мы у него отпилим бивни, а?

— Не понимаю, — ответил Весельчак.

— Что же, он будет смирненько стоять и ждать? Может, ещё скажет: «Пили, пожалуйста, Весельчак, пили!» Так, что ли?

— Хмурый!

— Чего?

— Я всё предвидел.

— Попросишь хорошенько, и согласится?

— Говорить я с ним не стану, — заметил Весельчак, — я его усыплю.

— Споёшь колыбельную?

— Смотри, как бы я тебе не спел колыбельную.

— Убаюкаешь слоника?

— Тебя убаюкаю.

— Спи, мой слоник, спи, усни, баюшки-баю...

— Убаюкаю, но только не так.

— Что это значит?

— А вот что: дам ему снотворного.

— Весельчак, ты гений! — завопил Хмурый. — Только где ты возьмёшь снотворное?

— В аптеке.

— Деньги у тебя есть?

— Немного есть. Остальные дашь ты.

Оба, вывернув карманы, принялись доставать деньги.

— Слон большой, пилюль понадобится много, но денег нам, кажется, всё-таки хватит. Не на что только купить пилу, — заявил Весельчак, пересчитав деньги.

— Пилу придётся украсть: другого выхода нет, — заявил Хмурый.

Весельчак глянул на него с восхищением:

— Смотри-ка, Хмурый, котелок у тебя варит. Стоит только захотеть.

Приятели направились к центру города, намереваясь купить пилюль для Доминика и стянуть заодно где-нибудь подходящую пилу.

XVIII

Скупив сонные пилюли чуть ли не во всех аптеках города, Хмурый и Весельчак с набитыми карманами появились под вечер возле сада, где жил Доминик. С некоторых пор друзья Доминика, дети и взрослые, каждый вечер, если только была хорошая погода, приносили ему разные сласти. Стоило протянуть руку с конфетами, как, откуда ни возьмись, появлялся Доминик, схватывал хоботом лакомый кусочек и, весело урча, отправлял его в улыбающуюся пасть. Как раз в тот момент, когда Хмурый и Весельчак входили в сад, друзья угощали Доминика лакомствами.

— Великолепно, — шепнул Весельчак Хмурому. — Мы дадим ему пилюли вместо конфет.

— Ага, — поддакнул Хмурый.

— Я думал, дело будет сложнее, — продолжал Весельчак. — Я думал, придётся пробираться в сад тайком...

— Ага, — поддакнул снова Хмурый.

— Вот сейчас мы подойдём к нему и как ни в чём не бывало сунем пилюли, а он — бай-бай...

— Хи-хи-хи... — захихикал Хмурый.

— Будь посерьёзней, — одёрнул его Весельчак. — Ты на работе, не строй из себя весельчака.

— Да ведь Весельчак — это ты, — заметил Хмурый.

— Я весельчак только потому, что у меня такая фамилия, а ты весельчак просто по глупости.

— Можешь не разоряться, — ответил Хмурый, — дай ему лучше поскорей пилюли.

— Погоди, время ещё есть, — шёпотом отозвался Весельчак. — Если мы дадим ему сейчас, он уснёт раньше времени, поднимется шум. Чего доброго, кто-нибудь догадается, в чём дело, вот мы и влипли! Мы угостим его пилюлями, когда по-настоящему стемнеет. А теперь давай подойдём поближе, погладим его по шее и хорошенько рассмотрим его бивни.

— Наши бивни, — также шёпотом поправил приятеля Хмурый.

— Конечно, наши, — согласился Весельчак.

— А который будет твой?

— Ещё не знаю. Наверно, тот, побольше, — ответил Весельчак.

— Никогда не делишься поровну... — застонал от огорчения Хмурый.

— А кто придумал этого слона? Я или ты? — накинулся на него Весельчак.

— Ты, но...

— Никаких «но»! — крикнул уже во весь голос Весельчак. — У меня права на самый большой бивень, понял? Даже от второго бивня мне причитается кусочек, вот только отпилим и...

Но тут он осекся: прямо на них шёл симпатичный на вид старичок.

— Не ссорьтесь, друзья мои, не ссорьтесь, — сказал симпатичный старичок. — Нет смысла ссориться. Такой хороший вечер. Не лучше ли подойти вон туда и поиграть с этим великолепным слоном. Ведь он само очарование, не правда ли?

— Ещё бы! — отозвался Весельчак.

— Конечно... — поддакнул Хмурый.

— Значит, вы уже больше друг на друга не сердитесь? — спросил старичок.

— Ну что вы! — в один голос поспешили заверить старичка Хмурый и Весельчак.

— В таком случае, я очень рад, — заявил старичок и направился к Доминику. Он стал бросать ему куски швейцарского сыра, которые тот ловко подхватывал хоботом на лету.

Хмурый и Весельчак, став поблизости, имели возможность рассмотреть то, что их так интересовало: бивни. Бурча себе под нос ласковые слова и делая вид, будто гладят Доминика по хоботу, они даже потрогали их рукой. Когда совсем стемнело, Весельчак сквозь зубы прошипел:

— Готовься!

— Начинаем? — шёпотом переспросил Хмурый.

— Начинаем!

Оба сунули одновременно руку в карман и достали по пригоршне пилюль. Разноцветные пилюли были похожи на конфеты.

Доминик, который, как вы помните, издавна пристрастился к витаминам, ничего не подозревая, сгрёб у каждого с ладони хоботом все пилюли. Весельчак и Хмурый полезли тотчас в карман за новыми пилюлями. Доминик их тоже съел.

В саду стало пусто, все отправились домой. Кроме Весельчака и Хмурого, возле Доминика осталась только мама с сыном. Сын был, должно быть, большим лакомкой и, может быть, даже эгоистом, потому что мама говорила ему, показывая на Хмурого и Весельчака:

— Посмотри, сынок, какие хорошие дяди. Ты бы, наверно, съел все конфеты сам и ни с кем не поделился, а они всё отдали Доминику, не взяли в рот ни крошечки!

Хмурый и Весельчак понимающе улыбнулись друг другу и подсунули Доминику третью и четвёртую порции.

— Бери с них пример, сынок! Я очень хочу, чтобы, когда мы придём сюда в следующий раз, ты вёл бы себя так же, как эти дяденьки. А теперь пойдём, уже темно.

— Мы тоже уходим, — сказал Весельчак, подсовывая Доминику пятую порцию.

— Идём, идём, — присоединился к нему Хмурый и тоже сунул Доминику ещё порцию.

Доминик остался один. Вскоре по заведённому обычаю к нему заглянул перед сном Пиня.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он у Доминика.

— Неплохо, — ответил Доминик, — только очень хочется спать.

— Ничего удивительного, — сказал тогда Пиня. — После такого знойного дня! Мне тоже хочется спать. Ну, целую тебя в лобик!

— Я тебя тоже, — ответил Доминик. — Спокойной ночи! А-а-а-а...

Наступила тёмная, безлунная ночь.

После полуночи две тени проскользнули в сад.

— Видишь его? — спросила первая тень.

— Вижу, — ответила вторая.

— Стоит или лежит?

— Лежит.

— Ничего удивительного... после такого угощения. Ножовка у тебя?

— У меня.

— Начинаем!

— Который спиливаем сперва?

— Глупый вопрос.

— Левый или правый?

— Неужели не понимаешь? Сперва надо отпилить тот, который больше...

Громко заскрежетала пила.

— Тише, идиот, он проснётся, — сказала первая тень.

— Попробуй сам тише, — отозвалась вторая.

— Дай мне, тогда увидишь!

Пила снова заскрежетала и завизжала. Было это так противно, что болели зубы и мурашки пробегали по коже.

— По-твоему, тише получается, а? — произнесла вторая тень.

— Конечно, тише, — ответила ей первая. — Но дело двигается очень медленно. Вот не думал, что слоновая кость такая твёрдая...

— Может, пила тупая?

— С ума сошёл! Я сам её крал. Тупую я бы красть не стал, можешь мне поверить.

— Много отпилил? — с любопытством спросила вторая тень.

— Не много. Полмиллиметра, не больше.

— Фью! А бивень толстый?

— Как ствол старого каштана, только в сто раз твёрже.

— На это понадобится не одна ночь...

— Исключено! Мы должны сделать это сегодня. Иначе всё откроется.

— Тогда пилим!

— Пилим!

Часа через три пот с обоих негодяев катился градом, точно они только что вышли из-под душа. Меж тем на левом бивне Доминика образовался только небольшой надрез глубиной примерно в полсантиметра.

— Надо бы сменить полотно, — сказала первая тень. — Какое счастье, что я стащил их несколько про запас!

— Давай-давай! Только побыстрей! Надо торопиться, скоро рассвет.

— С новым полотном дело пойдёт быстрей, увидишь! Слоновая кость только сверху твёрдая. Чем глубже, тем легче пилится.

— Пилим?

— Пилим!

Оба работали как бешеные, и кто знает, может быть, гнусное предприятие увенчалось бы успехом, по крайней мере наполовину, может быть, они стали бы обладателями одного из великолепных бивней Доминика, если б один из них вдруг не воскликнул:

— Ой-ой-ой! Меня кто-то кусает...

— Ой-ой-ой! Меня тоже! — отозвался другой.

— В ногу!

— И меня тоже в ногу!

— А теперь в колено!

— И меня в колено!

— А меня уже в живот!

— И меня тоже!

— Кто-то ползает у меня по шее!

— Чёрт возьми, и у меня тоже!

— Теперь лезет в нос!

— В нос и в уши!

— У меня уже искусаны руки!

— Кто-то ползёт у меня по голове!

— Почеши мне спину, я с ума сойду!..

— Не могу! Я весь искусан с головы до ног!

— Брось пилу, лезем на дерево!

Но бегство на дерево не принесло облегчения. Сотни тысяч опытных специалистов муравьёв поползли на дерево следом за ворами. Вёл их Фумтя, большой друг и старый учитель Доминика.

Возвращаясь ночью в свой дом-муравейник, Фумтя заметил в саду что-то странное. Он подполз ближе и увидел огромное тело своего друга, распростёртое на траве без признаков жизни, а рядом две подозрительные тени что-то со скрежетом пилили. Сомнений быть не могло: Доминик в опасности, Доминику грозит беда! Недолго думая Фумтя бросился к муравейнику, поднял на ноги всех его обитателей да ещё разослал гонцов в другие муравейники с просьбой о помощи.

Остальное вы уже знаете.

Когда утром Пиня проснулся вместе с другими жителями дома, он увидел необычное зрелище: оба вора, Весельчак и Хмурый, сидели на дереве и плакали горючими слезами. Глядя издалека, можно было подумать, что их лица усеяны веснушками, но это были не веснушки, это были муравьи!

Только Доминик не проснулся, так здорово его усыпили. Левый бивень у него был слегка надпилен, рядом с головой валялась пила — брошенное впопыхах орудие преступления.

XIX

Доминик проснулся только около двенадцати, когда Хмурый и Весельчак давно уже были под замком. Он чуть-чуть приоткрыл один глаз и с удивлением обнаружил, что его окружает толпа, в которой он сразу увидел Пиню и его родителей.

— Что случилось? — шёпотом спросил он у Пини.

— Наконец-то ты проснулся! — радостно воскликнул Пиня.

— Проснулся... Ну и что особенного? Проснулся...

— Ты крепко спал, — сказал Пиня.

— Крепко спал... Да я каждый день крепко сплю, вернее, каждую ночь, — ответил ему Доминик.

— Да, но сегодня ты спал особенным образом.

— Что значит «особенным образом»?

— Не по своей воле.

— Ничего не понимаю. — Доминик задумчиво почесал кончиком хобота лоб.

— Тебя усыпили, понимаешь?

— Меня?

— Да-да, тебя!

— Кто?

— Два каких-то бандита, их уже забрали.

— Куда?

— В тюрьму.

— За что?

— За то, что они тебя усыпили.

— В тюрьму? А мне так сладко спалось... — в недоумении заметил Доминик. — Как можно за это забирать в тюрьму?

— Они усыпили тебя с преступными намерениями.

— Оставь, пожалуйста...

— Им нужно было, чтоб ты спал как можно крепче.

— А я в самом деле крепко спал! Ах, если б ты знал, как я спал! Раз они меня усыпили — значит, они очень хорошие люди. Пиня, попроси, чтоб их выпустили. Пусть сегодня вечером они усыпят меня ещё разок!

— Какой ты глупый! — с удивлением протянул Пиня. — Они хотели нанести тебе вред.

— Не выдумывай, Пиня.

— Дали тебе пилюли...

— Что тут страшного? Мало ты мне давал пилюль? Сам вспомни! — весело отозвался Доминик и дружески ткнул Пиню хоботом в бок.

— Это совсем другое дело. Они усыпили тебя, потому что хотели обокрасть.

— Меня? — удивился Доминик.

— Вот именно.

— Что ж они хотели у меня украсть? Ведь у меня ничего нет.

— Это тебе только кажется, — ответил Пиня. — У тебя есть целое сокровище.

— Брось шутить!

— Правда-правда сокровище, — с убеждением повторил Пиня.

— Мне об этом ничего неизвестно, — заявил в ответ Доминик.

— А бивни?

— Что — бивни?

— Ну, бивни.

— Чьи?

— Да твои. Ведь у меня нет бивней, — сказал Пиня.

— Да, это верно, у меня есть бивни, — согласился Доминик. — Ну и что?

— Бивни — это и есть твоё сокровище.

— Первый раз слышу!

— Они из настоящей слоновой кости, — пояснил Пиня, — а слоновая кость очень дорогая. Кроме того, бивни у тебя на редкость красивые.

— Вот не имел ни малейшего представления, что мои бивни представляют такую ценность, — ответил Доминик. — Я, правда, к ним очень привык, они у меня ещё с детства, но я никогда не думал, что они такие дорогие.

— А воры знали об этом.

— Не говори глупостей! — воскликнул Доминик. — Что, по-твоему, бивни отвинтить можно?

— Отвинтить не отвинтить, а отпилить можно.

— Каким образом?

— Пилой. Воры так и хотели поступить.

— Ни за что не поверю! Ведь если будешь пилить, пойдёт визг, скрежет...

— Кто спит крепко, тот не услышит скрежета.

— Ну хорошо, а где доказательство, что они собирались их отпилить?

— Вот! — И Пиня указал на брошенную в траве пилу. — Кроме того, на левом бивне у тебя след.

— След?

— Да, след. Ты посмотри хорошенько.

Доминику, чтобы посмотреть на свой левый бивень, пришлось порядком скосить глаза. Выглядело это очень забавно.

— Видишь? — спросил Пиня.

— По правде сказать, не очень.

— Тогда пощупай хоботом! Не верит...

Доминик провёл кончиком хобота по левому бивню и действительно обнаружил не то надлом, не то царапину.

— Ага, — сказал он, — что-то есть!

— Вот видишь!

— Думаешь, они пытались отпилить бивень?

— Разумеется! Разве у тебя было раньше что-нибудь на бивне?

— Если мне память не изменяет, ничего не было.

— Тебе не приходилось на него падать, когда ты был маленький?

— Не приходилось.

— Не совал ты его куда не следует?

— Не совал.

— Он был у тебя всё время гладкий?

— Всё время.

— А теперь на нём надпил.

— Надпил, — вынужден был признаться Доминик.

— Его сделали воры, понимаешь? Сейчас я принесу тебе зеркало, и ты всё рассмотришь.

Пиня побежал в дом и, захватив из ванной большое зеркало, через минуту вернулся к Доминику.

— Гляди! — сказал Пиня.

Доминик глянул в зеркало и увидел на левом бивне след от пилы. Кроме повреждённого бивня, в зеркале отражался ещё хобот, другой бивень, голова, а также несколько человек из толпы, которая по-прежнему окружала ещё Доминика.

— Какие бандиты! — произнесла с возмущением одна из женщин.

— Как можно дойти до такого варварства?! — негодовал похожий на профессора старичок.

— До конца жизни не выпускать их из тюрьмы! — отозвалась другая женщина.

— Над таким замечательным зверем так надругаться! — с горестным изумлением сказал один из Пининых соседей.

— Ишь, слоновая кость понадобилась! — с гневом бросила Пинина мама.

— Это же наглость, — забраться ночью с пилой в чужой сад! — кричал Пинин папа. — Пиня, мы должны устроить совет. Доминик не может оставаться больше в саду. Надо подыскать для него подходящее место. Кто может поручиться, что другой какой-нибудь вор не проделает то же самое?

— Правильно! Правильно!.. — закричали из толпы.

— Вот только куда его поместить? — задумался Пиня.

Все почесали в затылке. Действительно, на такой вопрос вдруг не ответишь. Доминик был такой огромный, что не могло быть и речи, чтобы поселить его в каком-нибудь доме. Из всего города только в трёх зданиях он мог поместиться: в Доме физкультурника, на вокзале и на фабрике. Но в Доме физкультурника что ни день происходили матчи, на вокзале днём и ночью кишел, народ, а фабрика должна была выпускать продукцию — Доминик был бы только помехой в работе.

— Что делать? Что делать? — повторяли люди и думали, думали, думали наперегонки.

— Придумал! — крикнул наконец Пиня.

— Что? — ответили все хором.

— Отдадим его в зоопарк. Там сторожа и решётки зоопарк охраняют. Там мы сможем навещать Доминика, когда нам захочется.

— Прекрасная мысль! — обрадовался похожий на профессора старичок.

— Прекрасная! Прекрасная!.. — закричали все вокруг.

— Великолепная! — присоединился ко всем Пинин папа. — Сейчас я позвоню по телефону директору нашего зоопарка.

Доминик тем временем всё смотрел на себя в зеркало. Он давно уже перестал рассматривать царапину на левом бивне. Теперь он строил рожи. То зажмурит левый глаз, то правый, то начнёт хоботом выписывать кренделя, то поставит торчком одно ухо, то медленно опустит, морща свой огромный лоб, который становился от этого похожим на стиральную доску.

— Может, я не красавец, но обаяния у меня хоть отбавляй, — буркнул Доминик. — Конечно, царапина на бивне немножко меня портит. К счастью, бивень всё-таки не отпилили. Хорош бы я был с отпиленным бивнем! Один бивень! Ужасно!

— Директор очень обрадовался нашему предложению, — сказал Пинин папа, выйдя из дома. — Он говорит, мы можем привести Доминика хоть сейчас. Он встретит его с распростёртыми объятиями.

— Слышал? — спросил Пиня Доминика.

— В чём дело? — И Доминик посмотрел на Пиню недоумевающим взглядом.

— Ты переселяешься в зоопарк.

— Мне и тут хорошо!

— Но там ты будешь в безопасности.

— Не хочу!

— Сделай это, пожалуйста, для меня! — сказал Пиня умоляющим голосом. — Если ты останешься тут, я не усну спокойно.

— Ты тоже будешь жить в зоопарке? — спросил Доминик.

— Я не могу там жить постоянно, но я всё время буду тебя навещать.

— Один я туда не пойду!

— Мы все тебя туда проводим.

— Не хочу! Мне и здесь хорошо!

— Там тебе тоже будет хорошо. Там живут... — начал Пиня таинственно.

— Кто там живёт? — спросил Доминик, заинтересовавшись.

— Там живут слоны, — пояснил Пиня. — Тебе наверняка будет приятно встретиться с ними, поболтать о ваших слоновьих делах, и всё прочее...

— Сколько там слонов?

— Трое. Двое взрослых и один слонёнок.

— Как их зовут?

— Гжесь и Гжесиха.

— А слонёнка?

— Жемчужинка.

— Хорошо! — воскликнул Доминик.

— Он согласен! — крикнул Пиня в толпу.

— Урра!.. — послышался дружный крик.

Не теряя времени, все двинулись к зоопарку. Впереди шёл Пиня, за ним Доминик, следом за Домиником вся толпа, которая с каждой минутой всё росла и росла. При виде необыкновенного шествия люди выбегали из домов и присоединялись к идущим. Вдруг Пиня оглянулся.

— Ты с ума сошёл, — сказал он Доминику. — Зачем ты взял зеркало?

— Не сердись, — умоляющим голосом ответил Доминик. — Я взял его на память. Когда мне будет тоскливо, я стану в него смотреться.

XX

Мистер Грейтест ходил в волнении по своей каюте. Взад и вперёд. Третьи сутки были они в океане. «Какое нудное дело — переплывать океан», — думал про себя мистер Грейтест, и его нетерпение росло. Наконец он не выдержал и нажал кнопку звонка. В который уже раз... На пороге вырос тощий, весь в чёрном, секретарь.

— Вы меня звали, сэр?

— Да, звал.

— Я в вашем распоряжении.

— Сходите на палубу, — сказал мистер Грейтест.

Секретарь поклонился и вышел. Вернулся он оттуда минут через пятнадцать.

— Ну что, были на палубе? — спросил мистер Грейтест.

— Да, сэр, — ответил секретарь.

— Как вы полагаете, плывёт пароход или нет?

— Плывёт, сэр.

— Странно, — заметил мистер Грейтест, — я этого совсем не ощущаю.

Он подошёл вплотную к секретарю и посмотрел ему в глаза.

— Говорите правду! — сказал он грозно. — Плывёт или не плывёт?

— Плывёт, плывёт, сэр, к тому же очень быстро. Капитан объяснил мне, сэр, что это самый быстроходный пароход из всех, какие только в настоящее время плавают по океану.

— Капитан мог солгать, — сказал мистер Грейтест, — я скорости не ощущаю.

— Вы не ощущаете её, сэр, только потому, — любезно объяснил секретарь, — что судно движется очень плавно...

— Плавно, плавно, плавно, плавно... — передразнил секретаря мистер Грейтест. — Нет ничего хуже, чем плыть по морю. В автомобиле, в поезде человек чувствует движение. Мелькают за окном деревья, телеграфные столбы, заборы, дома и всё прочее. А в море ничего не мелькает. Ни тебе столбов, ни тебе деревьев — ничего, только вода и вода. Откуда мне знать, еду я или стою на месте?

— Не нервничайте, пожалуйста, сэр.

— Легко говорить! А я никак не могу дождаться, понимаете?.. Никак не могу дождаться встречи с этим, ну как его...

— С Домиником.

— Вот именно! С Домиником. Есть у вас новости?

— Несколько телеграмм, — ответил секретарь.

— И вы молчите! — крикнул вне себя мистер Грейтест.

— Я не хотел нарушать вашего душевного равновесия.

— Что вы хотите этим сказать?

— Эти сообщения, сэр, не очень приятны.

— Знаю! — воскликнул мистер Грейтест. — Доминика нет в живых!

— Ничего подобного, сэр, ничего подобного, — поспешил успокоить мистера Грейтеста секретарь. — Правда, было одно неприятное происшествие, но его жизни не угрожает ни малейшая опасность.

— Значит, он болен! — с горечью воскликнул мистер Грейтест.

— Он не болен, — продолжал секретарь, — он абсолютно здоров. На него было сделано покушение...

— Покушение на жизнь? — с ужасом спросил мистер Грейтест.

— Не столько на жизнь, сколько на бивни, — пояснил секретарь.

— Подумать!.. — застонал мистер Грейтест.

— Хотели их отпилить.

— Да что вы говорите? Отпилить?!

— Отпилить.

— Ну и что?

— Покушение оказалось неудачным.

— А покушавшиеся?

— За решёткой.

— Очень хорошо! — обрадовался мистер Грейтест. — Зря вы паникуете, мой друг. Известия неплохие.

— Это ещё не всё, сэр. Доминик больше не живёт у несовершеннолетнего мальчика.

— О, это уже что-то новое! Где же он? — спросил с беспокойством мистер Грейтест.

— В зоологическом саду. Это в корне меняет ситуацию.

— В каком смысле? — осведомился мистер Грейтест.

— Купить его будет труднее. С маленьким мальчиком дело уладить просто, с дирекцией зоопарка договоришься не вдруг.

— Ничего, справимся, — с убеждением заявил мистер Грейтест. — Сколько бы он ни стоил, он будет мой!.. Сомневаетесь?

— И не думаю, сэр, — поспешно выпалил секретарь. — Я знаю по собственному опыту: если вы что-нибудь решите, несмотря на препятствия, вы поставите на своём!

— На этот раз будет то же самое, — торжественно заявил мистер Грейтест, подходя к иллюминатору. — Глядите! — закричал он вне себя от негодования. — Опять стоим!

Секретарь тоже подошёл к иллюминатору и посмотрел на море.

— Осмелюсь выразить противоположное мнение, сэр.

— Вы полагаете, мы плывём?

— Разумеется, плывём, — ответил секретарь.

— Я этого не вижу, — возразил мистер Грейтест.

— Если бы вы согласились, сэр, подняться со мной на палубу, я попытался бы убедить вас в обратном.

— Каким образом?

— А очень просто! Достаточно бросить за борт какой-нибудь предмет, вы сразу увидите — предмет отстанет от судна...

— В таком случае, на палубу!

— Что же мы будем бросать? — спросил секретарь. — У меня нет ничего подходящего.

— Сигары годятся? — осведомился мистер Грейтест.

— Сигары? — повторил изумлённый секретарь. — Как вам сказать... Годятся, наверно.

— Тогда берите со стола коробку с сигарами и скорей наверх!

Секретарь взял огромную, только что вскрытую коробку первосортных сигар, и они отправились на палубу. Стали у поручней. Секретарь подал мистеру Грейтесту коробку и сказал:

— Начинайте, сэр. Прошу.

Мистер Грейтест с торжественностью взял кончиками пальцев сигару, поднял её над головой и широким взмахом бросил за борт в кипящие волны.

Сигара нырнула сперва в белую пену, потом всплыла и заколыхалась на морской поверхности... Удаляясь, она становилась всё меньше и меньше, пока не скрылась из глаз.

— Что вы на это скажете, сэр? — спросил секретарь.

— Пока трудно что-либо ответить, — заявил мистер Грейтест. — Дайте ещё сигару.

Через несколько секунд вторая сигара тоже покачивалась на волнах. Затем третья, четвёртая, пятая, шестая, седьмая, восьмая, девятая, десятая... пятнадцатая... тридцатая...

В течение часа вся коробка, в которой было сто сигар, очутилась в океане.

— Кажется, мы и в самом деле плывём, — согласился мистер Грейтест. — Вам известно, с какой скоростью мы плывём?

— Понятия не имею, сэр.

— Ну так слушайте меня. Я вам скажу! Мы плывём со скоростью ста сигар в час!

— Это вы здорово подсчитали, сэр, — с подобострастной улыбкой заметил секретарь. — Здорово!

— Это не так уж трудно, если у тебя есть часы, а в коробке лежит сто сигар. Но интересует меня другое...

— Что именно, сэр?

— Интересует меня, сколько ещё сигар осталось до Доминика?

XXI

Если б не отсутствие Пини, Доминику в зоопарке жилось бы замечательно. Правда, Пиня навещал его часто, и всё-таки это было не то: Пини не было больше у Доминика под рукой, или, точнее сказать, под хоботом, ведь у Доминика, который слыл необычайным слоном, рук тем не менее не было.

Доминика поселили в превосходно оборудованном, похожем на ангар доме. Перед домом находилась большая площадка, где Доминик мог гулять сколько ему нравится. Площадку обнесли забором. За забором вечно толпились посетители. Были среди них друзья и почитатели Доминика, но в основном это были люди незнакомые, их привлекала в зоопарк всемирная слава Доминика.

Ни в одном зоопарке в целом свете не было такого великолепного слона, вдобавок ещё белого. Посреди площадки росло большое дерево, судя по всему, вяз, и на этом дереве, то есть, судя по всему, на вязе, висело зеркало из ванной, которое принёс сюда Доминик.

Время от времени Доминик подходил к зеркалу, садился и начинал в него смотреться. Публика, следившая с восхищением за каждым шагом Доминика, за каждым взмахом его хвоста, хобота, неистовствовала в эту минуту от восторга.

Вначале из-за зеркала чуть было не произошёл скандал.

Директор ни за что на свете не желал примириться с зеркалом.

— Ни у одного слона на свете нет собственного зеркала, — говорил директор. — Я побывал в сотнях зоопарков, но зеркала нигде не видел! Подумайте, какой пример для обезьян! И без того некоторые посетители, желая подурачиться, суют обезьянам зеркальца. Обезьяны эти зеркальца тут же начинают грызть, а вредность такого дела давно известна науке. Мне очень неприятно, но на зеркало я не согласен!

— В таком случае, ухожу из зоопарка! — заявил Пине Доминик.

— Выслушайте меня, пожалуйста, — сказал Пиня директору. — Дело это нешуточное, и я предлагаю вам одно из двух: или в вашем зоопарке будет жить самый замечательный на свете слон с этим несчастным зеркалом, или в вашем зоопарке не будет этого несчастного зеркала, но тогда не будет и Доминика — белого царя слонов!

— Почему? — удивился директор.

— Потому что Доминик очень привязан к зеркалу.

— Ты-то откуда знаешь?

— Он мне сказал об этом.

— Кто сказал? — с изумлением спросил директор.

— Он, — ответил Пиня, указав на Доминика.

— Так он, значит, говорящий?

— А вы как думали? — спросил в свою очередь Доминик.

Услышав это, директор так и сел прямо на землю.

— Хорошо, хорошо, — сказал он, — я согласен на зеркало! На два зеркала! На три! На сто!

И зеркало осталось в зоопарке.

Вы думаете, это всё? Как бы не так! Гжесь со своей женой и Жемчужинкой жили поблизости от Доминика и даже успели с ним подружиться. Они беседовали вечерами на свои слоновьи темы, рассказывали разные слоновьи истории, шутили. Продолжалось это до тех пор, пока в один прекрасный день Гжесь не увидел на этом, как его... судя по всему, на вязе зеркало Доминика. Зеркало висело там уже давно, но сейчас на него упал яркий луч солнца, и оно засверкало. Сверкание зеркала — это разговор, который зеркало ведёт с солнцем, с луной, с электрической лампочкой, со свечой — одним словом, со всем, что горит или поблёскивает. Итак, Гжесь увидел сверкание зеркала и спросил у Доминика:

— Эй ты, белый, что это такое? — и указал хоботом на зеркало.

— Это зеркало, Гжесь, — ответил Доминик.

— Для чего оно?

— Для того, чтоб в него смотреться.

— Не понимаю, что это значит, — ответил Гжесь, который ни разу в жизни ни во что не смотрелся.

— Ты можешь увидеть себя там внутри, — пояснил Доминик.

— Почему же внутри, когда я сам снаружи?

— Ну ладно, — сказал Доминик, который не хотел спорить с Гжесем. — Ты стоишь снаружи, а отражаешься внутри.

— Ага, — буркнул Гжесь, который так ничего и не понял.

— Если у тебя, скажем, вскочит на хоботе прыщ, — продолжал Доминик, — то этот прыщ ты сможешь увидеть в зеркале.

— Я его увижу и без зеркала, — заявил Гжесь.

— Ну конечно, увидишь, — согласился с ним Доминик, — но тогда тебе нужно вот так скосить глаза, а тут ты можешь обойтись без этого.

— Тогда дай мне зеркало! — потребовал Гжесь.

— Об этом не может быть и речи! — ответил Доминик.

— Не дашь?

— Не дам!

— Смотри, белый, пожалеешь!

— Пугай свою Жемчужинку — не меня, — ответил Доминик и отвернулся от грубияна.

С тех пор стоило Доминику отвернуться, как завистливый Гжесь бросал камнями в зеркало. Он брал в хобот камень и, помахав, пускал камень со свистом в сторону вяза. К счастью, Гжесь был мазила, в зеркало он так и не попал.

Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если б Доминик не увидел однажды случайно у Пини маленькое карманное зеркальце.

— Такое зеркальце мне бы пригодилось, — сказал словно невзначай Доминик.

— Зачем оно тебе? — спросил Пиня. — Ведь твоё зеркало в сто раз лучше.

— Это зеркальце нужно мне для подарка, — вполголоса пояснил Доминик.

— Я бы его тебе дал, — ответил Пиня, — но боюсь, подаришь какой-нибудь обезьяне, что тогда?

— Вот уж правда, обезьяной его можно назвать.

— Кого ты имеешь в виду?

— Гжеся.

— Так это зеркальце для него?

— Для него.

— А он его, часом, не съест?

— Не такой он дурак!

— Тогда держи! — И Пиня протянул Доминику свое карманное зеркальце.

Доминик подарил его Гжесю. Гжесь ошалел от счастья. Он смотрелся в него с утра до вечера. Выглядело это очень забавно, потому что Гжесь никак не мог увидеть себя целиком. Зеркальце было маленькое, а Гжесь, хоть и не был великаном, как Доминик, но он был всё-таки слоном в полном смысле этого слова. Он мог видеть себя только по частям. Сперва один кусочек, потом другой и так далее, пока в конце концов из отдельных кусков не складывалось целое. Даже ухо приходилось ему рассматривать в несколько приёмов.

Когда директор зоопарка увидел зеркальце у Гжеся, он весь затрясся от гнева и крикнул сторожу:

— Кто это дал Гжесю?

Прежде чем сторож успел ответить, до ушей директора донёсся спокойный голос Доминика:

— Это я дал ему зеркало!

— Ну, тогда другое дело!

Нервно потирая руки, директор отправился к себе в кабинет.

— Скоро весь зоопарк станет сплошным зеркальным залом, — ворчал себе под нос директор.

XXII

— Моя фамилия Грейтест! — воскликнул мистер Грейтест, вбегая в кабинет директора зоопарка. — Остальное объяснит вам мой секретарь!

— Здравствуйте! — сказал секретарь.

— Никаких «здравствуйте»! — рявкнул мистер Грейтест. — Не стоит тратить время на условности. Изложите суть!

Тогда секретарь кашлянул и начал:

— Мистер Грейтест содержит единственный в мире частный зоопарк, где находятся самые большие на свете звери...

— Короче! — снова прервал его мистер Грейтест.

— И вот мистер Грейтест, — продолжал секретарь, — узнал про одного великолепного слона...

— Говорите сразу, что речь о Доминике!

— Вот именно, — подхватил секретарь. — Мы интересуемся, вернее, мистер Грейтест интересуется Домиником.

— Короче говоря, — снова вмешался мистер Грейтест, — я его покупаю.

— Он не продаётся, — заметил директор.

— Дорогой мой, — заявил мистер Грейтест, — всё на свете продаётся. Дело только в цене...

— Боюсь, нам не о чем с вами говорить.

— Посмотрим, — проворчал мистер Грейтест, раскуривая одну из своих огромных сигар, уцелевшую каким-то чудом после того испытания на скорость, какое мистер Грейтест учинил на палубе парохода. — А теперь, если позволите, я осмотрю Доминика, я его ещё не видел.

— Посмотреть имеет право каждый. — Директор поднялся из-за стола и повёл мистера Грейтеста к Доминику.

Уже издалека мистеру Грейтесту бросилась в глаза большая белая глыба. Когда они подошли ближе и мистер Грейтест увидел Доминика во всей его красоте, он не мог сказать ни слова и только от восхищения беспрестанно щёлкал языком.

— Феноменально! — выдавил он наконец из себя. — Должен признаться, такого я не ожидал. Мне было известно, что слон великолепный, но такого я не ожидал...

Пока мистер Грейтест восхищался Домиником, директор заговорил с секретарём:

— Можно узнать, откуда вы приехали?

— Издалека.

— Сегодня?

— Да, только что.

— Как прошло путешествие?

— Спасибо, была небольшая качка.

— Так вы, значит, на пароходе?

— Разумеется, на пароходе! — отозвался секретарь. — У мистера Грейтеста собственный остров в океане, — добавил он для пояснения.

— Значит, мистер Грейтест очень богат?

— Ужасно!

— А этот его зоопарк — серьёзное заведение? — спросил директор.

— Ещё бы! Надо воздать ему должное: в чём, в чём, а в животных он разбирается! Сделка будет для вас очень выгодной.

— Сколько? — рявкнул в этот момент мистер Грейтест.

— Что «сколько»? — с удивлением спросил директор.

— Сколько вы за него хотите?

— Да ведь он не продаётся... Я же вам сказал... К тому же он не является собственностью нашего зоопарка.

— Чья же он собственность?

— Одного мальчика, — пояснил директор.

— Пини? — снова рявкнул мистер Грейтест.

— Да, Пини. Откуда вы знаете?

— Мистер Грейтест знает всё, — снова пояснил секретарь.

— Это просто увёртка, директор, — заявил мистер Грейтест. — Мои люди сообщили мне, что Доминик передан вам и находится в настоящее время в вашем распоряжении. Давайте лучше, — заговорил он вдруг по-дружески, — обсудим всё по-деловому. И вы и я разбираемся в животных и можем оценить их как следует. Ваш зоопарк, насколько это мне удалось выяснить, не очень шикарен. Кроме Доминика, у вас нет ни одного редкого животного, не так ли?

— Есть две зебры, — возразил директор.

— Откровенно сказать, неважные, — прервал его Грейтест.

— Орангутанг...

— Совершенно лысый.

— Семья антилоп...

— Самые обычные из всех, какие только водятся на свете.

— Тигр!

— Которому нужно резать мясо на куски, потому что у него выкрошились зубы.

— Есть ещё два слона...

— Микроскопические.

— Индийская корова...

— Довольно, директор, — сказал Грейтест, — вы перечисляете то, что у вас в зоопарке есть, а я вам перечислю то, чего у вас нет. У вас нет ни гиппопотама, ни носорога, ни белого медведя. Нет и других великолепных зверей, которые, если б вы только пожелали, могли бы стать украшением вашего зоопарка и привлечь толпы посетителей.

— Каким образом? — спросил, не на шутку заинтересовавшись, директор.

— А, вот видите... Я знаю этот способ!

— Так откройте мне его поскорее!

— Просто так, за красивые глаза?

— Я постараюсь отблагодарить вас.

— Приятно быть директором первосортного зоопарка, не правда ли?

— Да уж конечно, — поспешно согласился директор и представил себе, как это он разгуливает по аллеям первосортного зоопарка, разглядывая клетки с самыми ценными, самыми редкими животными.

— Послушайте-ка, директор, — сказал мистер Грейтест, хлопнув по плечу замечтавшегося директора. — У меня есть для вас предложение.

— Слушайте внимательно, — вставил тут же секретарь. — Мистер Грейтест два раза своих предложений не делает.

— Слушаю!

— Я отдам вам всех моих зверей, — торжественно заявил мистер Грейтест, — а вы...

— Мне нечего дать вам взамен! — с испугом ответил директор.

— Вы ошибаетесь. Есть!

— Что?

— Доминик! Один-единственный Доминик взамен всех животных, включая знаменитую блоху Аделаиду, которая живёт в золотой клетке.

— Как вам сказать... — заколебался директор.

Ему показалось, что такой случай упускать нельзя. За одного Доминика, происхождение которого весьма и весьма сомнительно, он получит множество разных редких животных. Это было бы выгодно не только ему, директору, но и всему городу, всем его жителям, детям, школьникам...

— Ни в коем случае не говорите «нет»! — зашептал ему на ухо секретарь. — Ни в коем случае не говорите «нет»!

— Ну как? — загремел мистер Грейтест.

— Я согласен, — выдавил из себя с глубоким вздохом директор.

— Немедленно составьте договор, — приказал Грейтест секретарю.

Секретарь достал из чёрного портфеля несколько листов бумаги, что-то на них нацарапал, дал подписать сперва мистеру Грейтесту, потом директору.

— Всё в порядке! — заявил мистер Грейтест, когда документ был подписан. — Поздравляю вас!

— Я тоже вас поздравляю: вы стали хозяином Доминика!

— Сегодня лучший день моей жизни, — заявил мистер Грейтест и, отворив калитку, вошёл к Доминику. — Теперь ты мой! — сказал он, похлопывая Доминика по хоботу.

Доминик был, казалось, не очень доволен. Кое-что он понял — с пятое на десятое. Сам он никогда в жизни торговлей не занимался и не очень-то представлял себе, что значит подобная сделка. Впрочем, Грейтест ему не понравился. Ему редко кто-нибудь не нравился, Доминик любил людей и относился к ним дружески. На этот раз, однако, всё было как-то по-другому.

— Что это за тип? — спросил он у Пини, который как раз в этот момент появился в зоопарке.

— Понятия не имею, — шёпотом ответил Пиня. — Сейчас узнаю.

Пиня подошёл к директору.

— Здравствуйте! — сказал Пиня.

— Здравствуй, Пиня, — сказал, смутившись, директор.

— Так это и есть Пиня? — осведомился мистер Грейтест.

— Да, я Пиня, — подтвердил Пиня. — А вы кто?

— Это мистер Грейтест, новый хозяин Доминика, — объяснил секретарь.

— Что это значит?!

— А это значит, мой мальчик, что была заключена сделка, — объяснил в свою очередь Грейтест, — и теперь я стал хозяином Доминика, точно так же, как его хозяином прежде был ты.

— Правда ли это? — спросил Пиня у директора.

— Да, это правда, — ответил директор и почувствовал себя ужасно неловко.

— Да, но Доминик остаётся здесь?

— О нет, — ответил мистер Грейтест, — я увожу его на свой остров.

— Не может этого быть! — закричал Пиня.

— Ничего не поделаешь. Договор подписан, и я могу делать с Домиником всё, что захочу, — ответил мистер Грейтест.

Пиня расплакался и побежал к Доминику.

— В чём дело? — спросил Доминик.

— Ты продан.

— Кому?

— Вон тому, с сигарой.

— Ну и что из этого?

— Он хочет забрать тебя отсюда.

— Куда?

— На какой-то остров.

— Я с ним не поеду.

— Тебе придётся поехать.

— Почему?

— Подписан договор.

— Какое мне до этого дело? — ответил Доминик и презрительно махнул хвостом. — Почему, собственно, он хочет забрать меня отсюда?

— Потому что ты большой.

— А если б я был маленький, он бы меня не взял?

— Не взял. Он любит только всё большое.

— Ну так он меня не возьмёт. Вот увидишь!

Мистер Грейтест подошёл к Доминику и сказал:

Стоило ему это сказать, как с Домиником начало твориться что-то странное. Как морщится и тает большой воздушный шар, из которого выпустили воздух, так стал уменьшаться Доминик: он таял, таял, таял, пока не сделался таким же, каким был в начале книги.

Мистер Грейтест посмотрел на секретаря, секретарь посмотрел на мистера Грейтеста, потом оба посмотрели на директора и пожали плечами.

— Вот так сделку мы заключили!..

— Забирайте его с собой, мистер Грейтест! — стал было настаивать директор.

— Кого забирать? — спросил вне себя от бешенства Грейтест. — Этого карлика? Это не для меня! Пошли, — обратился он к секретарю, — а то ещё, чего доброго, пароход отплывёт.

Они ушли... Ушёл и директор, ему явно было не по себе после всего, что произошло. К тому же он сильно недоумевал — попробуй-ка разберись в такой истории...

— Видишь, я опять с тобой, — сказал Пине Доминик, когда они остались одни.

— Большое тебе спасибо! — ответил Пиня. — Ты даже не представляешь, как я рад! Послушай-ка, слон, вернёмся теперь домой!..

Пиня наклонился и поднял с земли фарфоровую фигурку. Они шли по аллеям парка, провожаемые недоумевающими взглядами зверей.

Дома Пиня поставил Доминика на старое место среди книг...

Когда книжки перестают рассказывать свои истории, слово берёт Доминик и заводит речь о своих собственных приключениях.

— Этого же нет ни в одной книжке! — твердят книжки и смеются над Домиником.

«Нету, нету»! — передразнивает их Доминик. — Есть одна такая книжка, в которой описаны мои приключения.

И Доминик прав.

Content

Керн Людвиг Ежи Послушай-ка, слон...

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII