Уилбур Смит

Стервятники

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

От автора

Хотя действие романа происходит в середине семнадцатого века, галеоны и каравеллы, на которых плавают мои герои, больше ассоциируются с шестнадцатым веком. Эти корабли очень похожи, но так как названия семнадцатого столетия незнакомы широкому читателю, я использовал более известные, хотя и анахроничные, чтобы передать устоявшееся впечатление. К тому же для ясности я упростил терминологию, применяемую при описании огнестрельного оружия, и, раз уж существует такое понятие, изредка использую слова «артиллерия» или «пушки» в общем смысле.

* * *

В шестидесяти футах над палубой корабля юноша ухватился за край парусного гнезда, в котором сидел. Мачта резко кренилась, подставляя верхушку ветру. Корабль, каравелла «Леди Эдвина», именовался в честь матери юноши, которую сам он едва помнил.

Далеко внизу в предрассветной полумгле большие бронзовые кулеврины с грохотом натягивают тали. Корпус вздрагивает и резонирует, подчиняясь силе, приложенной в новом направлении, — корабль поворачивает на запад. Теперь, когда юго-восточный ветер подул в корму, каравелла преобразилась, стала легче, проворнее, хотя паруса убраны, а в трюме на три фута воды.

Все это хорошо известно Хэлу Кортни. Вот уже пять или шесть рассветов он встречает на марсе. Он здесь потому, что у него самое острое зрение и он способен первым увидеть далекий парус.

Холод набивался юноше в друзья. Хэл плотнее натянул на уши вязаную монмутскую шапку. Ветер проникал сквозь кожаную куртку, но к таким мелким неудобствам Хэл привык. Не обращая на это внимания, он напряженно всматривался в даль.

— Сегодня голландец придет, — сказал он и почувствовал в груди одновременно волнение и страх.

Высоко над ним тускнели и мало-помалу гасли яркие звезды, и небо заполнялось жемчужным предвестием нового дня. Теперь Хэл сумел разглядеть далеко внизу под собой фигуры на палубе. Он узнал Неда Тайлера, рулевого (тот стоял у штурвала, сохраняя направление движения судна), и своего отца, который склонился к нактоузу, проверяя новый курс; фонарь освещал его худое смуглое лицо, длинные локоны развевались на ветру.

Хэл виновато посмотрел в темноту: в эти решающие мгновения нельзя глазеть на палубу, ведь в любой момент из ночной темноты может появиться враг.

Теперь света было достаточно, чтобы увидеть морскую гладь. Она блестела, как только что вырубленный уголь.

Теперь Хэл хорошо знал южное море — этот широкий океанский путь, идущий вниз вдоль восточного побережья Африки, голубой, теплый, кишащий жизнью. Юноша изучил его под руководством отца и теперь знал вкус и цвет моря, его просторы, знал каждый прилив и каждый отлив.

Однажды и он обретет славное звание Рыцаря-Навигатора Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Он, как и его отец, станет навигатором ордена. Отец хотел этого не меньше Хэла, и тому в семнадцать лет эта цель не казалась далекой мечтой.

Этот путь — течение, которым должны воспользоваться голландцы, чтобы продвинуться на запад и высадиться на загадочном берегу, неразличимом сейчас в полумгле ночи. Это врата, через которые должны пройти все, кто стремится обогнуть дикий мыс, разделяющий Индийский океан и Южную Атлантику.

Потому-то сэр Фрэнсис Кортни, отец Хэла, навигатор, и выбрал это место — 34 градуса 25 минут южной широты, — чтобы ждать голландца. Их ожидание длится уже шестьдесят пять скучных дней, корабль монотонно перемещается взад и вперед, но сегодня голландец может появиться, и Хэл вглядывался в разгорающийся день, приоткрыв рот и напрягая зеленые глаза.

В кабельтове от корабля он заметил в небе блеск крыльев, ловящих первые лучи восходящего солнца: с берега летела стая бакланов — белоснежные грудки, черные с желтым головы. Первая птица снизилась и взяла чуть в сторону, нарушив общий строй; повернув голову, она всматривалась в темную воду. Хэл увидел на поверхности волнение, блеск чешуи и кипение: к свету поднимался косяк рыб. Птица сложила крылья и устремилась вниз, а следом за ней и все остальные начали нырять, от чего темная вода покрылась пеной.

Вскоре море побелело от роящихся птиц и серебристых анчоусов, которых те глотали. Хэл отвел взгляд и осмотрел горизонт.

Сердце его дрогнуло: всего лигой восточнее он увидел высокие мачты корабля с квадратными парусами. Он уже набрал в грудь воздуху и открыл рот, чтобы оповестить ют, но вдруг узнал корабль. Это была «Морейская чайка»[1], а не голландец из Вест-Индии. Корабль находился далеко от своей позиции, и Хэл удивился.

«Морейская чайка» — второе главное судно заградительной группы. Канюку (таково прозвище ее капитана) положено ждать вне пределов видимости, за восточным горизонтом. Хэл перегнулся через край своего гнезда и посмотрел вниз, на палубу. Отец, подбоченясь, глядел наверх, на него.

Хэл крикнул на ют:

— «Чайка» с наветренной стороны, — и отец тотчас повернулся на восток. Сэр Фрэнсис едва разобрал очертания корабля Канюка, черные на фоне темного неба, и поднес к глазам длинную тонкую подзорную трубу. Хэл увидел, как отец гневно расправил плечи, сложил трубу и откинул назад волосы.

Прежде чем рассветет, капитаны кораблей смогут поговорить. Хэл улыбнулся сам себе. Сэр Фрэнсис с его железной волей и острым языком, со своими кулаками и оружием вселял ужас во всех, на кого обрушивался, и даже другие рыцари ордена, братья-навигаторы, косились на него с опаской и уважением. Хэл радовался, что сегодня гнев отца обращен не на него, а на другого.

Юноша посмотрел за «Морейскую чайку», на горизонт, быстро расширявшийся с наступлением утра. Острому глазу не нужна была подзорная труба, к тому же на борту всего один такой дорогостоящий инструмент. Хэл разглядел и другие паруса — в точности там, где им следовало находиться. Они казались светлыми пятнами на фоне более темного моря. Два полубаркаса были такой же частью флотилии, как две бусины — частью ожерелья, раскинувшегося на пятнадцать лиг по обе стороны от «Леди Эдвины». Это элементы сети, которую отец поставил на голландца.

Полубаркасы — открытые суденышки, на палубе каждого — дюжина вооруженных людей. Когда в этих кораблях нет необходимости, их можно разобрать и спрятать в трюм «Леди Эдвины». Сэр Фрэнсис регулярно меняет на них людей, потому что ни выносливые жители западного графства, ни даже бывшие рабы, из которых состоит большая часть экипажа, не способны подолгу оставаться на борту в боевой готовности.

Наконец день полностью вступил в свои права, с восточной стороны над океаном поднялось солнце. Хэл взглянул на огненную дорожку, бегущую по воде, и мигом приуныл: океан по-прежнему пуст, никаких чужих парусов. Как и все предыдущие шестьдесят пять рассветов. Голландца не видно.

Тогда юноша посмотрел на север, на землю, похожую на гигантского каменного сфинкса, темного и непостижимого, затаившегося на горизонте. Мыс Игольный, самая южная точка африканского материка.

— Африка!

Звучание этого загадочного слова, вырвавшегося из уст Хэла, вызвало мурашки и заставило густые волосы встать на затылке дыбом.

— Африка!

Неведомая, не нанесенная на карты земля драконов и иных чудовищ — пожирателей человеческой плоти, земля темнокожих дикарей, которые тоже едят людей, а кости несчастных носят как украшение.

— Африка!

Земля золота и слоновой кости, рабов и всяких сокровищ, ждущих человека, которому достанет смелости взять их, несмотря на опасности. Хэл чувствовал, что его одновременно пугает и притягивает это название, таящее угрозу и вызов.

Долгие часы проводил юноша в каюте отца над картами, хотя должен был в это время изучать таблицы движения небесных светил или спряжение латинских глаголов. Он разглядывал изображение обширных внутренних областей, заполненных рисунками слонов, львов и чудовищ, очертания Лунных гор, озер и могучих рек, обозначенных как «Койкой», «Гамдебу», «Софала» и «Царство Пресвитера Иоанна». Но от отца Хэл знал, что ни один цивилизованный человек не пересекал эти загадочные пространства, и в который уже раз подумал, как здорово было бы первым побывать там. Особенно его интересовал Пресвитер Иоанн. Уже не одну сотню лет легенды и мифы Европы повествуют о легендарном правителе громадной и могущественной христианской империи в глубинах африканского континента. Хэлу было интересно, это один человек или целая династия императоров, сменявших друг друга?

Размышлениям Хэла помешали крики — приказы с юта, заглушаемые ветром, — и ощущение, что корабль меняет курс. Посмотрев вниз, юноша увидел, что отец собрался перехватить «Морейскую чайку». Развернув верхние паруса и убрав остальные, корабли медленно сближались, направляясь на запад, к мысу Доброй Надежды и Атлантическому океану. Передвигались они неторопливо: от чересчур долгого пребывания в теплых южных водах деревянные корпуса были заражены вредителями. Здесь долго не продержится ни одно судно. Страшные корабельные черви (некоторые толщиной в палец и длиной в руку) буравят доски так близко друг к другу, что те превращаются в решетку. Даже со своего места на верху мачты Хэл улавливал, как непрерывно работают помпы, стараясь уменьшить количество воды в трюме. Этот звук никогда не стихает: он все равно что биение сердца, поддерживающего каравеллу на плаву. Еще одна причина, по которой все ждут голландца: нужно сменить корабль. Черви дожирают «Леди Эдвину» прямо у моряков под ногами.

Когда суда оказались в пределах слышимости, экипажи выстроились вдоль фальшборта и забрались на такелаж, обмениваясь через разделяющее их водное пространство солеными шутками.

Хэл, глядя в подобных случаях на это скопище людей, не уставал поражаться тому, сколько человек может вместить корабль. «Леди Эдвина» — судно водоизмещением 170 тонн и общей длиной чуть больше 70 футов, а ее экипаж, включая и тех, кто на полубаркасах, насчитывает сто тридцать человек. «Чайка» — чуть больше, но на ее борту вдвое меньше людей.

И все они понадобятся, раз уж отец вознамерился захватить один из огромных галеонов Голландской Вест-Индской компании. Сэр Фрэнсис собирал сведения во всех уголках южных морей, расспрашивал других рыцарей ордена и знал, что пять этих больших кораблей по-прежнему в море. В этом сезоне уже двадцать один галеон Компании проходил здесь, и каждый останавливался у снабжающего моряков продовольствием небольшого порта, притулившегося у подножия Тафельберга — так голландцы называют Столовую гору, — на самой окраине южного континента, там, где суда поворачивают на север, чтобы по Атлантическому океану направиться в Амстердам.

Пять крупных медлительных кораблей, все еще идущих по океану из Вест-Индии, должны обогнуть мыс, прежде чем стихнут дующие на юг пассаты и ветер повернет на северо-запад. И скоро.

Когда «Морейская чайка» не шла военным курсом (фигура речи для обозначения каперства), Энгус Кокран, граф Камбре, пополнял кошелек, торгуя рабами на рынках Занзибара.

После того как рабов приковывали к кольцам в длинном, узком трюме, их не освобождали, пока в конце пути корабль не причаливал в каком-нибудь восточном порту. Это означало, что несчастные, не уцелевшие во время ужасного тропического плавания по Индийскому океану, гнили в тесном промежутке между палубами. Смрад от разлагающихся трупов, смешиваясь с вонью испражнений оставшихся в живых, придавал кораблям работорговцев отчетливый запах, который выдавал их за много миль. Даже самый крепкий щелок не мог избавить от этого характерного зловония.

«Чайка» приближалась по ветру, и на борту «Леди Эдвины» послышались возгласы отвращения:

— Клянусь Господом, от нее несет, как от навозной кучи!

— Вы когда-нибудь вытираете задницы, сифилитики? Ваша вонь слышна и у нас! — крикнул кто-то экипажу фрегата. Ответ с палубы «Чайки» заставил Хэла улыбнуться. Конечно, устройство человеческого тела не было для него тайной, но он никогда не видел те части женского тела, которые обе стороны описывали в самых красочных подробностях, и не знал, что с ними делать. Он развеселился еще пуще, представив себе ярость отца, который все это слышит.

Сэр Фрэнсис был порядочным и уравновешенным человеком и считал, что пристойное поведение на борту способно положительно сказаться на ходе военных действий.

Он запрещал азартные игры, божбу и крепкие напитки.

Дважды в день он молился и призывал моряков вести себя в порту достойно и степенно, хотя Хэл знал, что к этому его совету прислушивались редко. Сейчас сэр Фрэнсис мрачно хмурился, внимая обмену любезностями своих людей с людьми Канюка, но, поскольку невозможно выпороть половину экипажа, чтобы выразить свое недовольство, держал рот на замке, пока фрегат не оказался на таком расстоянии, чтобы можно было спокойно объясниться.

Тем временем капитан послал слугу в каюту за своим плащом. То, что он собирался сказать Канюку, было официальным заявлением, и следовало быть при всех регалиях. Когда слуга вернулся, сэр Фрэнсис набросил великолепный бархатный плащ на плечи и лишь потом поднес к губам переговорную трубу.

— Доброе утро, милорд!

Канюк подошел к лееру и приветственно поднял руку. Поверх шотландского пледа на нем в свете народившегося утра блестели полудоспехи, пряди рыжих волос из густой, словно стог сена, копны на непокрытой голове плясали на ветру, от чего голова казалась охваченной пламенем.

— Иисус любит тебя, Фрэнки! — крикнул он в ответ, и ветер легко донес его голос.

— Твое место на восточном фланге! — Ветер и гнев вынудили сэра Фрэнсиса быть кратким. — Почему ты оставил свою позицию?

Канюк виновато развел руками.

— У меня мало воды, а терпения не осталось вовсе. Для меня и моих храбрых спутников шестидесяти пяти дней вполне довольно. На побережье Софалы нас ждут рабы и золото.

Его акцент напоминал торопливо скомканный шотландский.

— Твое свидетельство не позволяет тебе нападать на португальские корабли.

— Голландские, португальские, испанские! — усмехнулся Камбре. — Их золото ничуть не хуже. Ты хорошо знаешь, что нет мира за Линией.

— Тебя правильно прозвали Канюком, — раздраженно заметил сэр Фрэнсис, — у тебя аппетит, как у стервятника!

Но Камбре говорил правду. Нет мира за Линией.

Полтора столетия назад, 25 сентября 1493 года, папа Александр VI издал буллу «Inter Caetero», согласно которой по Атлантическому океану с севера на юг проводилась Линия, делившая мир на португальский и испанский. Разве можно было надеяться, что это решение будут уважать другие христианские государства, негодующие и завидующие испанцам и португальцам? Одновременно родилась другая доктрина: «Нет мира за Линией». Она стала паролем каперов и корсаров, и в их сознании ее действие охватывало все неисследованные области океана.

Насилие и убийства, за которые в северных водах объединенные флоты христианских держав преследовали пиратов и вешали на реях их собственных кораблей, совершенные за Линией, встречались с молчаливым одобрением и даже приветствовались. Все воюющие монархи подписывали свидетельства, которые в одно мгновение превращали купцов в каперов, а торговые корабли в военные, отправляющиеся в пока еще неизведанные районы океанов на все расширяющихся просторах земного шара.

Собственное свидетельство сэра Фрэнсиса было подписано Эдвардом Хайдом, графом Кларендоном, лордом-канцлером Англии, от имени его величества короля Карла Второго. Оно позволяло нападать на корабли Голландской республики, с которой Англия вела войну.

— Покидая позицию, ты теряешь право на свою долю добычи! — крикнул сэр Фрэнсис через узкую полоску воды, разделявшую корабли, но Канюк отвернулся, отдавая приказ рулевому.

Он приказал своему волынщику-сигнальщику, стоявшему в полной готовности:

— Сыграй сэру Фрэнсису, чтобы он помнил нас.

До «Леди Эдвины» донеслась мелодия «Прощайте, острова!»; люди Канюка, как обезьяны, карабкались по стеньгам, распуская паруса. Загремел такелаж «Чайки». С гулом, напоминающим орудийный залп, наполнился главный парус, фрегат поймал юго-восточный ветер и вспорол голубую волну.

Корабль Канюка уходил, а он сам прошел на корму, и его голос перекрыл звуки волынки и шум ветра:

— Да защитит тебя доброта нашего Господа Иисуса Христа, достопочтенный уважаемый брат рыцарь.

В устах Канюка это пожелание прозвучало святотатством.

В украшенном орденским крестом плаще, развевающемся на широких плечах, сэр Фрэнсис смотрел на удаляющийся корабль.

Постепенно язвительные шутки и прочая болтовня стихли. Людей охватило мрачное настроение: все поняли, что их силы, и без того малые, теперь одним махом уменьшились вдвое. Теперь им одним предстоит встретить голландцев, в каком бы составе те ни пришли. Моряки на палубе «Леди Эдвины» и на реях молчали и прятали глаза.

Сэр Фрэнсис откинул голову и рассмеялся.

— Нам больше достанется! — воскликнул он, и все рассмеялись вместе с ним. В свою каюту под полуютом он шел под приветственные крики.

Хэл еще час провел в своем гнезде на марсе. Он думал, долго ли будут бодриться моряки: ведь они лишь дважды в день получают по кружке воды. Хотя земля с ее реками всего в полудне плавания, теперь сэр Фрэнсис не решится направить за водой даже один полубаркас. Голландец может появиться в любой час, и тогда понадобится каждый.

Наконец появился сменщик Хэла.

— На что тут можно поглядеть, парень? — спросил он, усаживаясь рядом.

— Да почти не на что, — ответил Хэл, показывая на крошечные паруса полубаркасов на далеком горизонте. — Ни на одном нет сигнала. Следи за красным флагом: он означает, что они заметили добычу.

Моряк хмыкнул.

— Ты еще поучи меня пердеть.

Но добродушно улыбнулся Хэлу, когда тот начал спускаться.

Юноша улыбнулся ему в ответ.

— Видит Бог, этому тебя учить не надо, мастер Саймон. Я слышал тебя над ведром в нужнике. Не слабее залпа голландца. От грохота в трюме едва не раскололись бревна.

Саймон громко рассмеялся и ухватил Хэла за плечо.

— Проваливай, парень, не то я научу тебя летать на манер альбатроса.

Хэл полез вниз по стеньгам. Вначале он двигался неуклюже — мышцы затекли и занемели после долгой вахты, но вскоре разогрелся и начал передвигаться проворнее. Некоторые моряки на палубе прекратили откачивать воду или штопать паруса и смотрели на него: мальчишка силен и широкоплеч, как парень на три года старше, и ростом уже почти с отца, но еще сохранил свежую гладкую кожу — лицо без единой морщины — и солнечное ощущение молодости. Волосы, перевязанные сзади, выбиваются из-под шапки и блестят в ранних лучах солнца. В подобном возрасте его красота была все еще почти девичьей, и проведшие четыре месяца в море, не видевшие ни одной женщины моряки похотливо уставились на юношу.

Хэл добрался до грот-реи и покинул надежную мачту. Он пробежал по рее, с легкостью акробата балансируя на высоте в сорок футов над разрезаемой носом волной и досками палубы.

Теперь на него глазели все: мало кто на борту решился бы повторить такой подвиг.

— Для этого нужно быть молодым и глупым, — проворчал Нед Тайлер, но, держась за штурвал, добродушно покачал головой. — Отцу лучше не видеть, что делает этот молодой балбес.

Хэл добрался до конца реи, не останавливаясь ухватился за брас и скользнул по нему вниз, пока не оказался в десяти футах над палубой. Оттуда он легко спрыгнул, приземлившись на босые ноги, согнув колени, чтобы смягчить удар о выскобленные доски. Он подскочил, повернулся к корме и застыл, услышав нечеловеческий крик. Это был первобытный рев, грозный вызов какого-то большого хищника.

Хэл еще мгновение оставался на месте, затем, когда высокая фигура устремилась к нему, отпрянул в сторону. Свист рассекаемого воздуха он услышал раньше, чем увидел лезвие, и нырнул под него. Серебристая сталь пронеслась над головой, и нападавший вновь яростно взвыл.

Хэл на мгновение увидел лицо противника, черное и потное, в пещере рта блестели большие квадратные белые зубы, розовый язык шевелился, как у рычащего леопарда.

Хэл прыгал и извивался, ускользая от сверкающего лезвия. Он почувствовал, что острие задело рукав его камзола и рассекло кожу, но успел отскочить.

— Нед, оружие! — отчаянно крикнул он стоявшему где-то сзади рулевому, не сводя взгляда с нападавшего. Зрачки у того были черные и глянцевые, как обсидиан, полные гнева, белки глаз налились кровью.

Хэл уклонился от еще одного неистового выпада и почувствовал щекой поток воздуха от просвистевшего клинка. Юноша услышал за спиной скрежет абордажной сабли, которую доставал из ножен боцман; уловил, как оружие проскользило к нему по палубе. Он проворно наклонился и ловко поднял саблю, рукоять легла в руку как влитая. Хэл занял оборонительную позицию и направил острие в глаза противнику.

Угрожающий клинок Хэла заставил верзилу сдержать свой следующий выпад, а когда юноша левой рукой выхватил из-за пояса десятидюймовый кортик, взгляд нападавшего стал холодным и оценивающим. Противники кружили на палубе у грот-мачты, размахивая клинками, слегка касаясь ими друг друга, пытаясь найти брешь в обороне.

Даже те моряки на палубе, что работали у помп, бросили свое занятие и собрались кружком возле фехтовальщиков, словно на петушином бое; лица горели в предвкушении кровопролития. При каждом выпаде они кричали и улюлюкали и подбадривали своих фаворитов.

— Отруби ему большие черные яйца, юный Хэл!

— Аболи, вырви у петушка шикарные перья из хвоста!

Аболи на пять дюймов выше Хэла, в его стройном поджаром теле нет ни капли жира. Он с восточного побережья Африки, из воинственного племени, рабы из которого высоко ценились. Все до единого волоски с его макушки аккуратно вырваны, и голова блестит, словно сделана из черного полированного мрамора. Щеки украшает ритуальная татуировка; ряды шрамов придают лицу устрашающее выражение. Аболи двигался на длинных мускулистых ногах с удивительным изяществом, его тело выше пояса покачивалось, точно огромная черная кобра. На нем была только юбочка из рваной парусины, грудь обнажена. Каждая мышца на торсе и руках словно жила собственной жизнью, под лоснящейся кожей как будто извивались змеи.

Неожиданно он сделал выпад, который Хэл отразил ценой отчаянного усилия, но в следующее мгновение Аболи изменил направление удара и снова нацелился в голову. Хэл вовремя сообразил: в этом ударе такая сила, что сабля не поможет. Юноша вскинул скрещенные руки и перехватил оружие негра высоко над своей головой. Сталь зазвенела о сталь, и толпа взревела при виде сложного и изящно выполненного приема.

Но яростная атака соперника заставила Хэла сделать шаг назад, потом еще и еще, а Аболи продолжал теснить его, не давая передышки, используя свой рост и силу, чтобы противостоять природному проворству юноши.

На лице Хэла появилась неуверенность. Теперь он отступал все быстрее, движения его утратили точность: он устал, и страх притупил его реакцию. Жестокие зрители обратились против него, требуя крови, подбадривая неумолимого нападавшего.

— Пометь его красивое личико, Аболи!

— Покажи нам его кишки!

На потном лице Хэла явственно читалось отчаяние: Аболи прижал его к мачте. Теперь юноша казался гораздо моложе, он едва не плакал, губы его кривились от ужаса и изнеможения. Он больше не контратаковал. Только защищался. Сражался за свою жизнь.

Аболи решительно сделал новый выпад, направив удар в туловище Хэла, но в последний момент передумав и нацелившись ему в ноги. Хэл на пределе своих сил едва успел отразить нападение.

Тут Аболи вновь сменил манеру боя: он заставил Хэла отбить удар в левое бедро, но внезапно сместил центр тяжести и сделал выпад длинной правой рукой. Сверкающее лезвие пробило защиту, и зрители завопили, увидев наконец кровь.

Хэл отскочил от мачты и стоял на солнце, тяжело дыша, ослепленный собственным потом. Кровь капала на его камзол, хотя всего лишь из легкого надреза, проделанного с мастерством хирурга.

— Новый шрам — и так всякий раз, когда будешь драться как баба! — скалился Аболи.

С выражением усталого недоверия Хэл поднял руку, в которой по-прежнему держал кортик, и кулаком вытер кровь с подбородка. Кончик мочки был аккуратно разрезан, и количество крови не соответствовало характеру раны.

Зрители зубоскалили и оживленно галдели.

— Клянусь зубами сатаны! — ухмыльнулся один из боцманов. — У мальчишки больше крови, чем мужества!

От такой насмешки Хэл мгновенно преобразился. Он опустил кортик, выставив его острие вперед в защитной позиции, не обращая внимания на капающую с подбородка кровь. Его лицо застыло, губы побелели. Юноша глухо зарычал и обрушил атаку на негра.

Боль и гнев придали силы ногам. Глаза стали безжалостными, а стиснутые челюсти превратили лицо в маску, не оставив ни следа мальчишества. Но ярость не лишила Хэла хитрости и коварства. Все крупицы мастерства, накопленные за сотни часов и дней тренировок, вдруг слились воедино.

Зрители взвыли при виде чуда, случившегося у них на глазах. Казалось, в это мгновение мальчик стал мужчиной, даже подрос и стоял теперь подбородок к подбородку и глаза в глаза со своим черным соперником.

«Это не может тянуться долго, — сказал себе Аболи, встречая нападение. — У него кончится кураж». Но теперь ему противостоял другой человек, которого Аболи не узнавал.

Неожиданно он обнаружил, что отступает: силы были на исходе, а два клинка мелькали перед глазами и казались неуязвимыми, как страшные духи темного леса, который когда-то был его домом.

Негр смотрел на бледное лицо и горящие глаза и недоумевал. Его охватил суеверный страх, замедливший движения правой руки. Перед ним был демон с невероятной магической силой. Аболи понял, что находится в смертельной опасности.

Следующий выпад был нацелен ему в грудь; клинок, словно солнечный луч, пробил его защиту. Аболи отклонил верхнюю часть тела, но удар прошел под поднятой левой рукой. Негр не почувствовал боли, только прикосновение острия к ребрам и поток теплой крови на боку. Но он потерял из вида кортик в левой руке Хэла, а парень с одинаковой легкостью пользовался обеими руками.

Краем глаза Аболи заметил короткое лезвие, направленное ему в сердце, отпрянул, чтобы избежать удара, споткнулся о край лежащей на палубе реи и упал. Правым локтем ударился о планширь, пальцы онемели, и сабля выпала из руки.

Лежа на спине, Аболи беспомощно смотрел вверх и над собой, в этих ужасных зеленых глазах, видел смерть. Это не лицо ребенка, о котором он заботился последние годы, мальчика, которого он любил и учил долгое десятилетие. Здесь стоял мужчина, готовый убить его. Блестящее острие сабли блеснуло у горла, а за ним вся сила молодого тела.

— Генри! — На палубе, перекрыв крики кровожадных зрителей, прозвучал строгий властный голос.

Хэл вздрогнул и замер, по-прежнему целясь в горло Аболи. На его лице появилось изумленное выражение, как у только что проснувшегося человека, и он посмотрел на отца, стоявшего на полуюте.

— Хватит глупостей. Немедленно в мою каюту.

Хэл оглядел палубу, раскрасневшиеся, возбужденные лица окружающих. Удивленно покачал головой и покосился на саблю в своей руке. Разжал пальцы и выронил ее на палубу. У него подкосились ноги, он упал на негра и вцепился в него, как ребенок в отца.

— Аболи! — прошептал он на языке леса, которому научил его черный человек и которым не владел больше никто на корабле. — Я тебя ранил. Кровь! Клянусь жизнью, я мог убить тебя.

Аболи усмехнулся и ответил на том же языке:

— Как раз вовремя. Ты наконец зачерпнул из источника воинской крови. Я думал, ты его никогда не найдешь. Пришлось подгонять тебя. — Он сел и оттолкнул от себя Хэла. Теперь он по-новому взглянул на мальчика, который перестал быть таковым. — Иди выполняй приказ отца!

Хэл потрясенно встал и всмотрелся в лица моряков; он увидел незнакомое выражение: уважение, смешанное с легким страхом.

— На что глазеете? — взревел Нед Тайлер. — Развлечение закончилось. У вас нет работы? За помпы! Брам-стеньга провисла. А все, кто без дела, сейчас займутся топ-реями!

Послышался топот босых ног: все разбежались по местам.

Хэл наклонился, поднял саблю и протянул ее боцману рукоятью вперед.

— Спасибо, Нед. Она пригодилась.

— И ты хорошо ею воспользовался. Не помню, чтобы кому-то, кроме твоего отца, удалось побить этого нехристя.

Хэл оторвал край своих оборванных парусиновых штанов, прижал к уху, чтобы остановить кровь, и пошел в каюту на корме.

Сэр Фрэнсис оторвался от судового журнала, держа в руке гусиное перо.

— Не будь таким довольным, щенок, — сказал он. — Аболи, как всегда, играл с тобой. Он мог десяток раз проткнуть тебя до этой твоей удачной финальной атаки.

Когда сэр Фрэнсис встал, в крошечной каюте почти не осталось места. Переборки от палубы до палубы были уставлены фолиантами, стопки книг стояли на полу, и еще несколько переплетенных в кожу томов лежали в нише, которая служила отцу кроватью. Хэл гадал, где же отец находит место для сна.

Отец обратился к сыну на латыни. Он настаивал на том, чтобы, когда они оставались вдвоем, разговор шел на языке образованных, цивилизованных людей.

— Ты умрешь раньше, чем станешь настоящим фехтовальщиком, если не научишься управлять сталью не только рукой, но и сердцем. Какой-нибудь случайный голландец при первой же стычке разрубит тебе челюсти. — Сэр Фрэнсис строго посмотрел на сына. — Повтори закон шпаги.

— Глаз за его глазами, — ответил Хэл тоже на латыни.

— Громче, мальчик!

Слух сэра Фрэнсиса за долгие годы сильно ухудшился от тысяч залпов из кулеврин. В конце каждой схватки из ушей пушкарей шла кровь, и даже офицеры на полуюте начинали слышать звон небесных колоколов над головой.

— Глаз за его глазами, — торопливо повторил Хэл, и отец кивнул.

— Его глаза — окно рассудка. Научись читать в них его намерения до того, как он начнет действовать. Узри удар до того, как он будет нанесен. Что еще?

— Второй глаз за его ногами, — процитировал Хэл.

— Хорошо, — кивнул сэр Фрэнсис. — Ноги приходят в движение раньше, чем рука. Что еще?

— Держи острие высоко.

— Главное правило. Никогда не опускай острие. Всегда целься в глаза. — Сэр Фрэнсис провел сына через этот катехизис, как делал тысячи раз прежде. Наконец он сказал: — Вот тебе еще одно правило. Сражайся с первого удара, а не тогда, когда тебя разозлят или ранят, иначе не переживешь первую рану. — Он взглянул на песочные часы, висевшие над головой. — У тебя еще есть время для чтения до корабельной молитвы. — Он по-прежнему говорил по-латыни. — Возьми Ливия и переводи с двадцать шестой страницы.

Целый час Хэл вслух читал историю Рима в оригинале и переводил каждую строку на английский. Наконец сэр Фрэнсис захлопнул его книгу.

— Есть улучшения. Теперь проспрягай глагол dur.

Так отец выражал свое одобрение.

Хэл торопливо начал спрягать, сбавив прыть, когда добрался до будущего изъявительного:

— Durabo. Я вынесу.

Это слово было девизом на гербе Кортни, и сэр Фрэнсис холодно улыбнулся, когда Хэл повторил его.

— Пусть Господь дарует тебе эту милость, — сказал он. — Можешь идти, но не опаздывай на молитву.

Радуясь свободе, Хэл вылетел из каюты и сбежал по сходням.

Аболи сидел у наветренного борта под бронзовой кулевриной. Хэл пристроился с ним рядом.

— Я тебя ранил.

Аболи сделал красноречивый жест, выражающий пренебрежение.

— Цыпленок, барахтающийся на земле, наносит ей раны посерьезней.

Хэл отвел с плеча Аболи парусиновый плащ, схватил за локоть и приподнял мускулистую руку, чтобы взглянуть на глубокий разрез около ребер.

— Тем не менее цыпленок неплохо тебя клюнул, — сухо заметил он и улыбнулся, когда Аболи разжал руку и показал иглу, в которую уже была продета нить для штопки парусов. Он потянулся к игле, но Аболи его остановил.

— Сначала промой рану, как я учил тебя.

— Своим длинным черным питоном ты и сам можешь дотянуться, — предложил Хэл, и Аболи расхохотался, тихо и басисто, словно отдаленный гром.

— Сделай это маленьким белым червячком.

Хэл встал и развязал шнурок, державший его штаны. Они упали, и Хэл правой рукой отвел крайнюю плоть.

— Крещу тебя, Аболи, повелителем цыплят!

Он точно воспроизвел проповеднический тон отца и направил на открытую рану струю желтой мочи.

Хотя Хэл знал, как это больно — Аболи много раз проделывал с ним то же самое, — черты черного лица оставались спокойными. Хэл вылил на рану все до последней капли и завязал шнурок. Он знал, как действенно это средство племени Аболи. Когда тот использовал его в первый раз, Хэл испытал отвращение, но за все последующие годы он ни разу не видел, чтобы после такого средства рана загноилась.

Он взял иглу и нить и, пока Аболи левой рукой стягивал края раны, зашил ее аккуратными стежками мастера по починке парусов, протыкая иглой эластичную кожу и плотно стягивая ее. Закончив, он взял заранее приготовленный Аболи горшок с горячей смолой, густо смазал зашитую рану и удовлетворенно кивнул.

Аболи встал и приподнял свою парусиновую юбочку.

— Теперь займемся твоим ухом, — сказал он, и его плоский пенис наполовину высунулся из кулака.

Хэл отскочил.

— Это же просто царапина, — возразил он, но Аболи безжалостно схватил его за волосы и повернул лицом кверху.

* * *

Под звуки колокола экипаж собрался на палубе. Все стояли молча, обнажив головы, даже чернокожие африканцы, которые не поклонялись распятому Господу, а помнили богов, живущих в темных лесах их родины.

Когда сэр Фрэнсис, держа в руках большую Библию в кожаном переплете, произносил:

— Молим тебя, всемогущий Боже, передай нам в руки врага Христа и не дай ему торжествовать… — только его взгляд был устремлен к небу. Все остальные смотрели туда, откуда должен прийти враг, нагруженный пряностями и серебром.

На середине долгой речи ветер принес с востока темные тучи, которые обрушили на палубу потоки дождя. Но непогода не могла прервать общение сэра Фрэнсиса со Всемогущим, и поэтому экипаж ежился в просмоленных парусиновых куртках и шляпах из того же материала, завязанных под подбородком; вода струилась по спинам моряков, словно по бокам выбравшихся на берег моржей, но сэр Фрэнсис не опустил ни одного слова из своей молитвы.

— Господь бури и ветра, — молился он, — помоги нам. Господь битв, будь нашим щитом…

Шквал быстро пронесся, снова вышло солнце, засверкало на голубых волнах; от палубы поднимался пар.

Сэр Фрэнсис надел свою благородную широкополую шляпу, и белые перья, украшавшие ее, одобрительно закивали.

— Мастер Нед, выкатить пушки.

Хэл понял, что это совершенно правильный ход. Дождь вымочил запалы, да и порох, которым заряжены орудия, отсырел. Вместо того чтобы очень долго разряжать и снова заряжать пушки, отец даст артиллеристам возможность поупражняться.

— Сигнал готовности, пожалуйста!

Раскатилась барабанная дробь, и экипаж с улыбками и шутками разбежался по местам. Хэл сунул огнепроводный шнур в жаровню у основания мачты. Когда конец шнура ровно загорелся, юноша ухватился за снасти и, зажав в зубах горящий шнур, вскарабкался к своей боевой позиции на топе мачты.

Он видел, как внизу, на палубе, четыре человека вынули из трюма пустую бочку и подтащили ее к борту. По приказу с юта они бросили бочку в воду, и она закачалась за кораблем в кильватерном следе. Тем временем расчеты выбили клинья и, ухватившись за такелаж, выкатили кулеврины. По обе стороны нижней палубы располагалось по восемь кулеврин, каждая заряжена ведром пороха и ядром. На верхней палубе стояли, по пять с каждого борта, десять полукулеврин, их длинные стволы были набиты картечью.

После двухлетнего плавания на «Леди Эдвине» осталось мало железных снарядов, и некоторые орудия были заряжены обкатанными водой кремневыми голышами, собранными на берегах речных устий, где на берег сходили отряды, пополнявшие запасы воды. Корабль тяжело повернулся и лег на новый курс, против ветра. Плывущая бочка все еще находилась в двух кабельтовых, но расстояние медленно сокращалось. Пушкари переходили от орудия к орудию, поправляя клинья возвышения и приказывая подтянуть тали. Сложная задача: всего пять человек на судне умели заряжать и нацеливать пушки.

В своем «вороньем гнезде» Хэл развернул на вертлюге длинноствольный фальконет и нацелил его на длинную полоску бурых водорослей, плывущую по течению. Затем кончиком кортика выскреб с полки оружия влажный слежавшийся порох и заменил свежим из своей фляжки. После десяти лет обучения у отца юноша владел этим загадочным мастерством не хуже, чем главный оружейник корабля Нед Тайлер. Его боевая позиция по праву должна была быть на батарейной палубе, и он неоднократно просил отца перевести его туда, но всегда получал один и тот же строгий ответ:

— Пойдешь туда, куда я тебя пошлю.

И вот Хэл вынужден сидеть здесь, в стороне от общей суеты, в которой рвется участвовать всем юным сердцем.

Он вздрогнул от неожиданного грохота внизу. Взвился высокий столб густого дыма, и корабль слегка качнулся от отдачи. Через мгновение в пятидесяти ярдах справа и в двадцати ярдах за плывущей бочкой выразительно взвился высокий фонтан брызг. Для такого расстоянии выстрел неплохой, но палуба взорвалась улюлюканьем и насмешками.

Нед Тайлер бросился ко второй кулеврине и быстро проверил ее прицел. Жестом приказал людям, находившимся у талей, повернуть ствол на румб влево и поднес горящий фитиль к запальному отверстию. Дым окутал стоявших за пушкой, а из зияющего жерла вылетел поток искр, полусгоревшего пороха и запекшейся смазки. Бронзовый ствол выплюнул ядро, и оно упало в море на полпути к цели. Экипаж разразился ехидными воплями.

Два следующих орудия дали осечку. Яростно бранясь и бегая вдоль пушек, Нед приказал расчетам длинными металлическими штопорами вытащить заряды.

«Большая трата пороха и ядер!» — вспомнил Хэл слова великого сэра Фрэнсиса Дрейка, в честь которого был крещен отец, после первого дня эпической битвы против Армады Филиппа II, возглавляемой герцогом Сидонией. Весь тот долгий день окутанные серо-коричневым пороховым дымом два огромных флота обменивались мощными бортовыми залпами, но эта перестрелка не потопила ни один корабль.

— Сражайся с противником пушками, — учил Хэла отец, — но очищай его палубу саблями.

К шумному, но бестолковому огню корабельной артиллерии он относился с презрением. Невозможно точно направить ядро с качающейся палубы судна в определенное место корпуса другого судна. Здесь исход в руках всемогущего Господа, а не главного пушкаря.

Словно в подтверждение этой мысли, по результатам произведенных Недом выстрелов из всех орудий на борту шесть дали осечку, а самый близкий всплеск пришелся на двадцать ярдов в сторону от бочки. Хэл огорченно покачал головой, понимая, что каждый выстрел был сделан после тщательной подготовки и прицеливания. В разгар битвы, когда обзор закрыт дымом, порох и ядра заталкивают в жерла впопыхах, стволы нагреваются неравномерно, а запальные шнуры поджигают испуганные и взволнованные оружейники, результаты будут еще менее удовлетворительными.

Наконец отец посмотрел на Хэла.

— Топ мачты! — крикнул он.

Хэл боялся, что о нем забыли. Теперь, одновременно с радостью и облегчением, он принялся раздувать тлеющий конец шнура. Тот ярко засветился.

Сэр Фрэнсис наблюдал за ним с палубы, и его лицо было строгим и сердитым. Нельзя, ни за что нельзя показывать, как он любит этого мальчика. Нужно всегда быть строгим и придирчивым, непрестанно подгонять его. Ради сына, ради его жизни он должен заставлять его учиться, выживать, терпеть, выносить тяготы, должен что есть сил идти на шаг впереди него, любя всем сердцем. Да, а еще, не показывая этого, помогать ему, подбадривать. Терпеливо и мудро вести мальчика навстречу его судьбе. Сэр Фрэнсис сознательно откладывал команду Хэлу до того мгновения, пока бочка не окажется ближе к борту.

Если мальчик сумеет разнести ее из своего малого орудия, после того как Нед с его большими пушками потерпел неудачу, репутация Хэла укрепится. Члены экипажа — неграмотные головорезы, но однажды Хэлу придется возглавить их или таких же, как они. Сегодня он сделал большой шаг в этом направлении, на глазах у всех одолев Аболи. Вот возможность еще ближе подобраться к цели. «Направь его руку и полет снаряда, о Бог войны!» — молча молился сэр Фрэнсис, и все на корабле задрали головы, глядя на парня в вышине.

Хэл, негромко напевая, сосредоточился на своем деле, чувствуя направленные на него с палубы взоры. Но он не сознавал важность этого выстрела и не подозревал о молитве отца. Для него это была игра, очередная возможность превзойти других. Хэлу нравится побеждать, и с каждым разом все больше. Молодой орел начинал наслаждаться мощью своих крыльев.

Ухватившись за длинный медный штырь, юноша направил фальконет вниз, глядя поверх длинного ствола, так чтобы выемка над пороховой полкой совпала с выступом у самого жерла.

Хэл уже знал, что нельзя наводить ствол прямо на цель. Между моментом, когда он поднесет горящий фитиль, и самим выстрелом пройдет несколько секунд, а тем временем корабль и бочка будут двигаться противоположными курсами. Какое-то время займет и перемещение ядра, пока оно не упадет в море. Надо определить, где бочка будет в миг, когда ядро долетит, а не целиться в то место, где она находится изначально.

Хэл слегка передвинул прицел вперед, прикоснулся тлеющим концом шнура к запальной полке и, стараясь не отшатнуться от вспышки пороха, не дернуться в преддверии отдачи, продолжал медленно поворачивать ствол в нужном направлении.

С ревом, ударившим в барабанные перепонки, фальконет тяжело отпрыгнул на вертлюге, и все оказалось закрыто облаком серого дыма. Хэл отчаянно вертел головой, пытаясь что-нибудь разглядеть, а затем от ликующих криков с палубы у него дрогнуло сердце; он услышал эти крики даже сквозь звон в ушах. Когда ветер унес дым, юноша увидел за кормой обломки бочки. Он завопил от радости и замахал шапкой тем, кто стоял далеко внизу на палубе: Аболи, боцману. Командир орудий первой вахты находился на своем месте на носу. Он улыбнулся Хэлу и ударил себя кулаком в грудь, другой рукой он потрясал саблей над лысой головой.

Барабан пророкотал сигнал к окончанию учебной стрельбы, экипаж покидал боевые позиции. Прежде чем спуститься, Хэл старательно перезарядил фальконет и замотал зарядную полку полосой просмоленной парусины, чтобы предохранить от сырости, дождя и брызг.

Когда его ноги коснулись палубы, он покосился на полуют, стараясь поймать взгляд отца и уловить в нем одобрение. Но сэр Фрэнсис был занят разговором с одним из младших офицеров. Несколько мгновений спустя он холодно посмотрел через плечо на Хэла.

— На что уставился? Надо перезарядить пушки.

Отец отвернулся. Хэл огорчился, но грубоватые поздравления экипажа, крепкие хлопки по спине и плечам, пока он шагал к батарейной палубе, вернули на его лицо улыбку.

Когда Нед Тайлер увидел его, то отошел от казенника кулеврины, которую обслуживал, и протянул шомпол Хэлу.

— Любой осел способен выстрелить, но чтобы зарядить, нужен мастер, — проворчал он и отошел, критически наблюдая, как Хэл отмеривает порох из кожаного ведра. — Каков вес заряда? — спросил он, и Хэл ответил так же, как сто раз до этого:

— Такой же, как у ядра.

Черный порох состоял из крупных гранул. Иногда три составляющих пороха — сера, древесный уголь и селитра — из-за движения корабля или по другим причинам разъединяются, и порох становится бесполезным. Поэтому был разработан метод «соединения»: мелкий порох пропитывается мочой или алкоголем, ссыхается и затем в шаровой мельнице превращается в гранулы необходимого размера. Но процесс этот несовершенен, и пушкарь всегда должен следить за состоянием пороха. Влага или время могут испортить его. Хэл пощупал гранулы пальцами, слегка прикасаясь к ним. Нед Тайлер научил его так отличать хороший порох от плохого. Потом юноша высыпал содержимое ведра в ствол и заткнул набивкой из пакли, затем утрамбовал длинным банником с деревянной ручкой. Еще один критический момент: если утрамбовать слишком плотно — пламя не пройдет через заряд, и тогда неизбежна осечка, но если утрамбовать недостаточно — порох сгорит, не выбросив тяжелое ядро из ствола. Правильная трамбовка — это искусство, которое постигается только путем длительной практики, но Нед, следя за действиями Хэла, одобрительно кивнул.

Много времени спустя Хэл снова вышел на свет. Все кулеврины были заряжены и закреплены в своих портах, а обнаженный торс парня блестел от пота: на тесной батарейной палубе было жарко, да работа тяжелая. Когда он остановился, чтобы вытереть мокрое лицо, перевести дух и распрямить долго согнутую спину, отец иронически спросил:

— Тебя не интересует положение корабля, мастер Генри?

Хэл, вздрогнув, взглянул на солнце. Оно стояло высоко: утро промелькнуло быстро. Хэл бросился к трапу, взлетел по лестнице, ворвался в каюту отца и схватил с переборки тяжелый бэкстафф[2]. Потом повернулся и побежал на палубу полуюта.

— Господи, только бы не опоздать, — прошептал он и посмотрел на позицию светила. Над правой нок-реей. Хэл повернулся спиной к солнцу таким образом, чтобы его не закрывала тень главного паруса, но так, чтобы хорошо видеть южный горизонт.

Теперь он сосредоточил все внимание на квадранте бэкстаффа. Нужно было держать тяжелый инструмент неподвижно, несмотря на движение корабля. Затем следовало измерить угол, под которым солнечный луч падает за его плечом на противолежащий квадрант, и тем самым установить высоту солнца над горизонтом. Это действие требовало силы и проворства.

Так он смог определить наступление полудня и зафиксировать положение солнца относительно горизонта точно в тот момент, когда оно достигло зенита. Хэл снял тяжелый прибор с онемевшего плеча и торопливо записал на грифельной доске данные.

Затем он вернулся в каюту на корме, но таблицы небесных углов на месте не было. В отчаянии он увидел, что отец прошел за ним и внимательно наблюдает за его действиями. Ни слова не было сказано, но Хэл понял, что ему брошен вызов и он должен действовать исключительно по памяти. Юноша сел на отцовский матросский сундук, служивший также письменным столом, закрыл глаза и принялся мысленно восстанавливать таблицу в памяти. Необходимо вспомнить вчерашние результаты и исходить из них. Хэл потер распухшую мочку уха, его губы беззвучно шевелились.

Вдруг его лицо просветлело, он открыл глаза и записал на доске новое число. Поработал еще с минуту, переводя угол полуденного солнца в градусы широты. Потом с торжеством поднял голову.

— Тридцать четыре градуса сорок две минуты южной широты.

Отец взял у него из рук грифельную доску, проверил вычисления, потом вернул ее ему. Едва заметно склонил голову, выражая согласие.

— Достаточно точно, если верно установлено положение солнца. А какова долгота?

Определение точной долготы было головоломкой, которую не решил еще ни один человек. Не существует песочных или иных часов, которые при перевозке на корабле продолжали бы точно следить за величественными оборотами Земли. Только доска галсов[3], висящая рядом с нактоузом компаса, может помочь Хэлу в расчетах. Он изучил колышки, которые рулевой вставлял в отверстия всякий раз, когда в течение прошлой вахты менялся курс корабля. Хэл добавил эти данные, сведя их к средним величинам, затем записал на доске в каюте отца. Решение очень приблизительное, и, как и следовало ожидать, отец проворчал:

— Я бы взял еще чуть восточнее, потому что из-за ракушек на днище и воды в трюме надо делать поправку в подветренную сторону, но можешь поместить свои результаты в журнал.

Хэл удивленно посмотрел на него. Поистине памятный день. До сих пор никто, кроме отца, не делал записи в переплетенном в кожу корабельном журнале, который лежит на сундуке рядом с Библией.

Под взглядом отца юноша раскрыл журнал и минуту любовался элегантным летящим почерком и прекрасными рисунками людей, кораблей и берегов, украшавшими поля. Отец — одаренный художник. Хэл с трепетом обмакнул гусиное перо в золотую чернильницу, когда-то принадлежавшую капитану «Хеерлике Нахт», одного из галеонов Голландской Вест-Индской компании, захваченного отцом. Стряхнув с заостренного кончика пера лишние чернила, чтобы они не испачкали священную страницу, и прикусив кончик языка, юноша с бесконечной тщательностью написал: «Одна склянка полуденной вахты, третий день сентября года 1667 нашего Господа Иисуса Христа. Положение 34 градуса 42 минуты юга и 20 градусов 5 минут востока. С топа мачты точно на севере видно африканское побережье». Не смея ничего добавить, испытывая облегчение от того, что не испортил страницу кляксами или помарками, он отложил перо и с гордостью посыпал свою запись песком. Хэл знал, что у него хороший почерк. «Хотя, может, и похуже, чем у отца», — подумал он, сравнивая.

Сэр Фрэнсис взял перо, которое использовал Хэл, и, наклонившись через плечо сына, добавил: «Незадолго до полудня юнга Генри Кортни ранен в недостойной драке». Потом рядом быстро нарисовал карикатуру на Хэла с раздувшимся ухом, которое торчит под углом, и с повязкой, похожей на женский бантик.

Хэл с трудом подавил неподобающий смех, но, когда посмотрел на отца, увидел в его зеленых глазах усмешку. Сэр Фрэнсис положил руку сыну на плечо — самый близкий к объятиям жест, какой он себе позволял, — сжал его и сказал:

— Нед Тайлер готов провести с тобой занятие по отделке и починке парусов. Не заставляй его ждать.

Было уже поздно, когда Хэл шел по верхней палубе, хотя еще и достаточно светло, чтобы легко пробираться между телами спящих моряков, свободных от вахты. В ночном небе было полно звезд, их изобилие поражало глаз северянина. Но сегодня Хэл не обращал на них внимания. Он так устал, что едва держался на ногах.

Аболи занял для него место на носу, под прикрытием передовой пушки, где не было ветра. Он уже расстелил набитый соломой тюфяк, и Хэл благодарно упал на него. Специальных кают для экипажа не было, и люди спали везде, где могли найти место. В теплые южные ночи все предпочитали верхнюю палубу тесной и душной нижней. Они лежали рядами, плечом к плечу, но близость такого количества дурно пахнущих людей была привычна Хэлу, и даже храп и фырканье не могли помешать ему уснуть. Он придвинулся к Аболи. Так он проводил все ночи на протяжении последних десяти лет; крупная фигура рядом внушала ему спокойствие и уверенность.

— Твой отец — великий вождь среди малых вождей, — прошептал Аболи. — Он воин и знает тайны неба и моря. Звезды — его дети.

— Я знаю: это все правда, — ответил Хэл на языке леса.

— Это он попросил меня сразиться с тобой сегодня, — признался Аболи.

Хэл приподнялся на локте и посмотрел на темную фигуру рядом с собой.

— Отец просил ранить меня? — недоверчиво переспросил он.

— Ты не такой, как другие парни. Если твоя жизнь сейчас трудна, то потом будет еще трудней. Ты избранный. Однажды ты примешь с плеч отца большой плащ с красным крестом. И должен быть достоин носить его.

Хэл снова опустился на тюфяк и взглянул на звезды.

— А если я не хочу этого?

— Он твой. И у тебя нет выбора. Один рыцарь-навигатор выбирает другого рыцаря себе в наследники. Так происходит уже четыреста лет. Единственный выход — смерть.

Хэл молчал так долго, что Аболи подумал, будто он уснул. Но потом Хэл прошептал:

— Откуда ты все это знаешь?

— От твоего отца.

— Ты тоже рыцарь ордена?

Аболи негромко рассмеялся.

— Моя кожа слишком темна, и мои боги чужие. Меня не могут избрать.

— Аболи, я боюсь.

— Все боятся. Но те из нас, в ком кровь воина, подавляют страх.

— Ты ведь никогда не оставишь меня, Аболи?

— Я буду с тобой столько, сколько буду тебе нужен.

— Теперь мне не так страшно.

Несколько часов спустя Аболи положил руку Хэлу на плечо и вырвал из глубокого сна без сновидений.

— Восемь склянок средней вахты, Гандвейн.

Он воспользовался прозвищем Хэла: на языке Аболи оно означает «кустарниковая крыса». Это не оскорбление: так Аболи с любовью прозвал четырехлетнего мальчика, которого поручили его заботам больше десяти лет назад.

Четыре часа утра. Рассветет через час. Хэл встал и, протирая глаза, направился к вонючему ведру в нужнике; здесь он облегчился. Потом, окончательно проснувшись, торопливо прошел по качающейся палубе, обходя спящих.

Кок уже развел огонь в выложенном кирпичом камбузе и дал Хэлу оловянную чашку супа и сухарь. Хэл был ужасно голоден; он проглотил жидкость, хотя она обжигала язык. Жуя сухарь, юноша ощущал, как на зубах хрустят долгоносики.

Пробираясь к грот-мачте, он увидел на полуюте огонек отцовской трубки и почувствовал запах табака, острый в сладком воздухе ночи. Хэл, не задерживаясь, начал подниматься по вантам, отмечая изменения в такелаже и новое положение парусов — все это произошло во время его сна.

Добравшись до «вороньего гнезда» и сменив там впередсмотрящего, он устроился и осмотрелся. Луны не было, и, если бы не звезды, тьма стояла бы кромешная. Хэл знал названия всех звезд, от могучего Сириуса до крошечной Минтаки в сверкающем Поясе Ориона. Указательные знаки в небе — азбука навигатора, и он заучил их названия вместе с алфавитом. Взгляд его невольно устремился к Регулу в созвездии Льва. Не самая яркая звезда зодиака, но это его личная звезда, и он испытывал удовольствие от того, что сегодня ночью она светит ему одному. Наступил самый счастливый час длинного дня — единственное время, когда Хэл может побыть в одиночестве на переполненном корабле, позволить своей душе устремиться к звездам и дать волю воображению.

Все его чувства обострились. Даже сквозь шум ветра и скрип такелажа он слышал голос отца и различал если не слова, то тон: внизу, на далекой палубе, рыцарь-навигатор негромко разговаривал с рулевым. Когда отец втягивал дым и трубка разгоралась красным светом, юноша видел орлиный нос сэра Фрэнсиса и его густые брови. Хэлу казалось, что отец никогда не спит.

Парень чувствовал йодистый запах моря, свежий аромат водорослей и соли. Обоняние у него настолько обострилось за месяцы, проведенные на чистом морском воздухе, что он ловил даже слабые запахи далекой земли, теплый дух пропеченной африканской почвы, похожий на аромат горячего сухаря на печи.

И тут появился другой запах, такой слабый, что Хэл решил, будто нос его подводит. Минуту спустя он снова уловил его — легкий душистый след на ветру. Хэл не узнал этот запах и поворачивал голову взад и вперед в поисках новых потоков.

Неожиданно запах возник снова, такой ароматный и пьянящий, что Хэл пошатнулся, как пропойца над кувшином бренди, и едва сдержал возбужденный крик. С усилием сжимая челюсти, одурманенный благоуханием, он перебрался через край «вороньего гнезда» и начал спускаться по вантам на палубу. Он бежал босиком так неслышно, что отец вздрогнул, когда Хэл коснулся его руки.

— Почему ты оставил пост?

— Я не мог окликнуть тебя сверху: они слишком близко. Могли тоже меня услышать.

— О чем ты болтаешь, парень? — Отец гневно вскочил. — Говори ясно.

— Отец, разве ты не чувствуешь?

Он настойчиво потряс руку отца.

— Что чувствую? — Отец достал трубку изо рта. — Что ты почуял?

— Пряности! — ответил Хэл. — Воздух пропах пряностями.

Нед Тайлер, Аболи и Хэл быстро двигались по палубе, будили моряков, предупреждали о необходимости тишины и направляли на боевые позиции. Никаких сигналов барабаном. Их возбуждение оказалось заразительным. Ожидание закончилось. Голландец где-то поблизости, с подветренной стороны в темноте. Теперь все ощущали запах сказочного груза.

Сэр Фрэнсис погасил свечу на нактоузе, так что на корабле не осталось огней, и передал боцманам ключи от оружейных ящиков. Их держат запертыми, пока не покажется добыча, из страха мятежа, который всегда таится в сознании каждого капитана. В обычное время только младшие офицеры вооружены абордажными саблями.

Поспешно раскрыли ящики и раздали оружие. Абордажные сабли из доброй шеффилдской стали, с простыми деревянными рукоятями и гардами в виде корзинок. Пики с древком в шесть футов из английского дуба, с тяжелыми восьмигранными железными наконечниками. Те люди из экипажа, которые не очень умели фехтовать, брали прочные копья или топоры, способные одним ударом разрубить человеку голову до плеч.

Мушкеты были в стойках в пороховой камере. Их вынесли наверх, и Хэл помогал пушкарям заряжать их горстями свинцовых пуль поверх пригоршни пороха. Неуклюжее, неточное оружие, эффективное при дальности не более двадцать-тридцать ярдов. После того как взведен курок и приложен горящий шнур, оружие выпускает облако дыма, а потом его нужно снова заряжать. На это уходит две-три жизненно важные минуты, и в это время мушкетер находится во власти врага.

Хэл предпочитал лук — знаменитый английский длинный лук, который косил французских рыцарей при Азенкуре. За то время, что требуется на перезарядку мушкета, он успеет выпустить дюжину стрел. Длинный лук способен на расстоянии в пятьдесят шагов точно послать стрелу в грудь противника и даже через нагрудник кирасы пронзить его до позвоночника. По обе стороны «вороньего гнезда» висели два колчана со стрелами, всегда готовые к употреблению.

Сэр Фрэнсис и офицеры надели полудоспехи, легкие кавалерийские кирасы и стальные шлемы. Доспехи, погнутые и побитые во многих схватках, заржавели от морской соли.

Вскоре корабль был готов к бою, экипаж вооружен. Однако орудийные порты были закрыты, и полукулеврины не выкачены. Большинство людей Нед и другие боцманы загнали вниз, остальным приказали лежать на палубе, укрываясь за шпангоутом. Ни один шнур не зажигали, чтобы огонь и дым не могли предупредить добычу об опасности. Однако у основания каждой мачты горели жаровни с углем, а из орудийных портов деревянными молотками, закутанными в тряпье, чтобы звуки ударов не были слышны, выбили клинья.

Аболи тихо пробрался в темноте к тому месту у подножия мачты, где стоял Хэл. Свою лысую голову чернокожий обернул алой тканью, конец которой свешивался ему на спину, за пояс засунул саблю. В руке он держал сверток разноцветного шелка.

— От твоего отца. — Он сунул сверток в руки Хэлу. — Ты знаешь, что с этим делать! — Он дернул Хэла за волосы. — Отец велел тебе оставаться на мачте, что бы ни случилось. Понял? — Он повернулся и торопливо вернулся на нос.

Хэл скорчил ему в спину недовольную гримасу, но послушно поднялся по вантам. Добравшись до топ-реи, он всмотрелся в темноту, но по-прежнему ничего не увидел. Даже аромат пряностей исчез. Хэл почувствовал тревогу: а что, если ему только показалось? «Нет, просто добыча ушла с ветра, — успокаивал он себя. — Сейчас она, вероятно, на траверзе».

Юноша прикрепил флаг, который дал ему Аболи, к сигнальному фалу, готовый развернуть его по приказу отца. Потом снял парусину с пороховой полки фальконета. Проверил натяжение тетивы, прежде чем поставить лук в стойку рядом со связками стрел длиной в ярд каждая. Теперь оставалось только ждать. Корабль под ним неестественно затих, даже склянки не отбивали время, только ветер негромко пел в парусах и скрипел такелаж.

День наступил с той внезапностью, к какой Хэл уже привык в этих африканских морях. Из умирающей ночи поднялась высокая яркая башня, сверкающая, как покрытая льдом горная вершина, — большой корабль под массой блестящих парусов, с такими высокими мачтами, что они словно срывали с неба последние бледные звезды.

— Вижу парус! — крикнул Хэл на палубу, так, чтобы его не услышали на незнакомом судне, которое от них отделяла лига темной воды. — Прямо по левому борту!

И тут же раздался голос отца:

— Топ-мачта! Поднять флаг!

Хэл потянул за сигнальный трос, и серебристый сверток взвился на вершину мачты. Там он развернулся, и юго-восточный ветер подхватил трехцветный флаг Голландской республики, оранжево-бело-голубой. Через мгновение на бизани и фок-мачте развернулись флаги и вымпелы, украшенные гербами Объединенной Вест-Индской компании. Флаги подлинные, всего лишь четыре месяца назад захваченные на «Хеерлике Нахт». Даже штандарт Совета Семнадцати настоящий. Вряд ли у капитана галеона было время узнать о захвате такого корабля и усомниться в верности незнакомой каравеллы.

Корабли сходились: даже в темноте сэр Фрэнсис правильно рассчитал курс перехвата. Не было необходимости его менять и тем самым встревожить голландского капитана. Но спустя несколько минут стало ясно, что «Леди Эдвина», несмотря на обросший корпус, движется быстрее, чем галеон. Вскоре она начнет перегонять голландца, а этого следовало избежать.

Сэр Фрэнсис разглядывал галеон в подзорную трубу; он сразу понял, почему этот корабль так медлителен и неловок: грот-мачта у него временная, да и на других мачтах и такелаже много повреждений. Должно быть, в восточном океане корабль попал в страшную бурю, и это объясняет его запоздалый приход к мысу Игольный. Сэр Фрэнсис понимал, что не может маневрировать, чтобы не обеспокоить голландца, но ему необходимо было оказаться за его кормой. К этому он подготовился: сделал знак плотнику, стоявшему у поручня, и тот вместе с помощником поднял большой парусный плавучий якорь и бросил его за корму. Якорь погрузился в воду и, как узда сильного жеребца, резко затормозил ход «Леди Эдвины». Сэр Фрэнсис снова оценил соотношение скоростей двух кораблей и удовлетворенно кивнул, потом осмотрелся: большинство людей прячутся на нижней палубе или лежат за шпангоутами, их невозможно разглядеть даже с топ-мачты галеона. Оружия не заметно, пушки притаились за закрытыми портами. Когда сэр Фрэнсис захватил эту каравеллу, она была голландским торговым судном, подвизавшимся на западном побережье Африки. Превращая его в каперский корабль, он старательно сохранял невинную наружность и обыденный вид. На палубе и на вантах видны только человек десять, и это нормально для медлительного купца.

Посмотрев на галеон, навигатор отметил, что на нем тоже подняли флаги республики и компании. С некоторым опозданием голландец ответил на приветствие.

— Он нас принял, — хмыкнул Нед, держа «Леди Эдвину» на курсе. — Ему понравился наш наряд.

— Возможно! — ответил сэр Фрэнсис. — Тем не менее он поднимает новые паруса.

У них на глазах на фоне утреннего неба развернулись брам-стеньга и бом-брам-стеньга галеона.

— Вот как! — воскликнул навигатор мгновение спустя. — Голландец меняет курс, уходя от нас. Осторожный парень.

— Зубы Сатаны! — себе под нос прошептал Нед, снова почувствовав запах пряностей. — Сладка, как девственница, и вдвойне прекрасна.

— Такого дорогого запаха ты еще не знал. — Сэр Фрэнсис говорил достаточно громко, чтобы его слышали все на палубе. — Пятьдесят гиней премии каждому, если вы готовы за них сразиться.

Пятьдесят гиней английский рабочий зарабатывал за десять лет труда, и все моряки зашевелились и заворчали, как охотничьи собаки на сворке.

Сэр Фрэнсис подошел к поручню полуюта и, подняв голову, обратился к матросам на вантах:

— Сделайте так, чтобы эти сырные головы поверили, что вы их братья. Приветствуйте их потеплей.

Люди завопили, имитируя радость, и стали размахивать шляпами, а «Леди Эдвина» тем временем заходила в корму галеону.

Катинка Ван де Вельде села и сердито зыркнула на Зельду, свою старую служанку.

— Зачем ты разбудила меня так рано? — капризно спросила она и отбросила назад золотистые пряди волос. Ее лицо, даже спросонок, было розовым и ангельски прекрасным. Глаза поразительного фиалкового цвета, как роскошные крылья тропической бабочки.

— Рядом с нами другой корабль. Еще один принадлежащий Компании. Первый после этой ужасной недели штормов. Я уж думала, что во всем мире не осталось ни одной христианской души, — оправдывалась Зельда. — Вы всегда жаловались на скуку. Это может вас немного развлечь.

Зельда была бледная и вялая. Щеки, некогда полные от хорошей жизни, гладкие и словно смазанные жиром, ввалились. Большой живот исчез и свисает пустыми складками почти до колен. Катинка видела это сквозь тонкую ткань ночной рубашки.

«Она выблевала весь жир и половину плоти», — подумала Катинка с отвращением. Зельда пролежала все время после ухода корабля от побережья Тринкомали, пока циклоны обрушивались на «Стандвастигейд» и безжалостно трепали его.

Катинка отбросила атласное покрывало и спустила длинные ноги с позолоченной койки. Каюта была специально украшена и меблирована, так, чтобы ей, дочери одного из всемогущих Зевентин — семнадцати директоров Компании, — было удобно. Все было в позолоте и бархате, повсюду шелковые подушки и серебряные сосуды. Напротив кровати висел портрет Катинки работы модного амстердамского художника Питера де Хоога — свадебный подарок ее любящего отца. Художник уловил сладострастный поворот ее головы и, должно быть, до дна исчерпал свои горшочки с красками, чтобы передать удивительный цвет ее глаз и их выражение, одновременно невинное и порочное.

— Не буди моего мужа, — предупредила девушка служанку, набрасывая на плечи шитый золотом плащ и затягивая на осиной талии драгоценный пояс. Зельда с видом заговорщицы опустила глаза. По настоянию Катинки губернатор спал в другой, гораздо менее роскошной, каюте, за дверью, которую Катинка всегда закрывала со своей стороны. Она объясняла это громким храпом мужа и тем, что страдает морской болезнью. На самом же деле, запертая на столько недель в четырех стенах, она скучала и не находила себе места, в ней бурлили молодая энергия и желания, которые этот жирный старик не мог удовлетворить.

Катинка взяла Зельду за руку и направилась в узкую галерею кормы. Это был закрытый балкон, украшенный тщательно вырезанными херувимами и ангелами; он выходил на кильватерный след корабля и был скрыт от сальных взглядов экипажа.

Утро было пронизано магией солнца, и, вдохнув полной грудью соленый морской воздух, Катинка почувствовала, как каждый нерв, каждая клеточка ее тела вибрируют от полноты жизни. Ветер срывал кремовые «перья» с гребней длинных голубых валов, играл ее золотыми локонами. Он шевелил шелк на ее груди и животе с нежностью пальцев любовника. Катинка потянулась и чувственно изогнула спину, как холеная золотистая кошка.

Она увидела другой корабль, гораздо меньше галеона, но изящных очертаний. Красивые флаги и вымпелы, развевающиеся на его мачтах, резко выделялись на фоне горы белых парусов. Корабль был так близко, что Катинка разглядела на реях несколько человеческих фигур. Люди приветственно махали руками, и она заметила, что среди них есть молодые, одетые только в короткие юбочки.

Она перегнулась через поручень и смотрела на каравеллу. Ее муж приказал экипажу, пока она находится на корабле, соблюдать строгие правила в одежде, поэтому фигуры на незнакомом корабле привлекли ее. Она сложила руки на груди, чувствуя, как набухли и затвердели соски. Ей нужен был мужчина. Она сгорает от желания заполучить его, любого, лишь бы он был молод, силен и желал ее. Мужчина вроде тех, кого она знавала в Амстердаме, пока отец не обнаружил ее пристрастие к подобным играм и не отправил в Голландскую Индию с мужем, который занимает высокое положение в Компании и перед которым открыты большие перспективы. Выбор отца пал на Петруса Якобуса Ван де Вельде, которого после женитьбы на Катинке заверили, что, как только в совете директоров Компании появится вакансия, он присоединится к пантеону Зевентин.

— Идемте внутрь, ливелинг, — потянула ее за рукав Зельда. — Эти нахалы глазеют на вас.

Катинка вырвалась от Зельды, но служанка была права. На корабле обнаружили женщину. Даже на таком расстоянии возбуждение моряков было почти ощутимым. Их движения стали лихорадочными, а один на самом носу ухватил себя за промежность обеими руками и принялся делать ритмичные непристойные жесты.

— Отвратительно! Идемте внутрь! — настаивала Зельда. — Губернатор взбесится от поведения этого скота.

— Пусть бесится от того, что не может действовать так же ловко, — с ангельским выражением ответила Катинка. Она плотнее сжала бедра, чтобы насладиться внезапным ощущением влажности между ног. Каравелла теперь была гораздо ближе, и Катинка видела — то, что предлагает ей моряк, не вмещается в его ладони и выходит далеко наружу. Кончиком розового языка она облизнула губы.

— Пожалуйста, хозяйка.

— Немного погодя, — сказала Катинка. — Ты была права, Зельда: это меня развлекает.

Она подняла белую руку и помахала другому кораблю. Мужчины мгновенно удвоили свои усилия, привлекая ее внимание.

— Это так неприлично, — стонала Зельда.

— Зато забавно. Мы ведь никогда больше не встретим этих тварей, а быть всегда приличной ужасно скучно.

Она сильней наклонилась над поручнем, позволив платью открыть грудь.

В это мгновение в дверь со стороны каюты мужа громко постучали. Без дальнейших уговоров Катинка вернулась к себе, подбежала к кровати и бросилась на нее. До подбородка натянула атласное покрывало и лишь тогда кивнула Зельде, которая отодвинула запор и сделала неловкий реверанс ворвавшемуся губернатору.

— Дорогая, ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы встать? Капитан прислал сообщение. Он хочет, чтобы мы оделись и вышли. В море незнакомый корабль, и он ведет себя подозрительно.

Катинка едва сдержала улыбку, вспоминая подозрительное поведение незнакомого моряка. Она придала лицу мужественное, но жалкое выражение.

— Голова раскалывается, и живот болит.

— Бедняжка.

Петрус Ван де Вельде, только что назначенный губернатором мыса Доброй Надежды, склонился к ней. Даже в такое прохладное утро его отвислые щеки были потными, и от него несло вчерашним ужином — яванской рыбой под соусом карри с чесноком и ромом.

На этот раз у Катинки действительно забурлило в животе, но она послушно подставила щеку.

— Если капитан приказывает, — прошептала она, — я найду силы встать.

Зельда кинулась к кровати и помогла хозяйке сесть, потом подняла ее на ноги и, обняв за талию, отвела к маленькой китайской ширме в углу каюты. Сидевший на скамье напротив ширмы муж различал только смутные проблески белой кожи из-под розовых панталон, хотя и изогнул шею, пытаясь увидеть больше.

— Сколько еще продлится это ужасное плавание? — жалобно спросила Катинка.

— Капитан заверяет, что, если попутный ветер продержится, через десять дней мы бросим якорь в Столовом заливе.

— Боже, дай мне силы дожить до этого!

— Капитан приглашает нас сегодня пообедать с ним и его офицерами, — сказал губернатор. — Жаль, но я извещу его, что ты больна.

Из-за ширмы показались голова и плечи Катинки.

— Ничего такого ты не сделаешь! — выпалила она. Ее груди, круглые, белые и гладкие, дрожали от возбуждения.

Один из офицеров очень интересовал ее. Полковник Корнелиус Шредер, который, как и ее муж, плыл, чтобы принять назначение на мысе Доброй Надежды. Он будет военным командиром поселения, где губернатором станет Петрус Ван де Вельде. У полковника были заостренные усы и модная вандейковская бородка, и всякий раз, как Катинка выходила на палубу, он изящно кланялся ей. Ноги у него были сильными, а темные глаза — яркими, как у орла, и от его взора у нее мурашки бежали по спине. Она видела в этих глазах нечто большее, чем уважение к ее положению, и Корнелиус всякий раз благодарно отвечал ей, когда она бросала на него взгляды из-под длинных ресниц.

Когда они доберутся до мыса, полковник станет подчиненным ее мужа.

И ее подчиненным… она не сомневалась, что он сумеет скрасить ей однообразное существование в заброшенном уголке на краю света, который на следующие три года должен стать ее домом.

— Я хочу сказать, — сразу сменила Катинка тон, — невежливо отвергать приглашение капитана, верно?

— Но твое здоровье важнее, — возразил губернатор.

— Я найду силы.

Зельда одну за другой надела на девушку через голову пять нижних юбок, украшенных лентами.

Катинка вышла из-за ширмы и подняла руки, и Зельда надела на нее поверх юбок голубое шелковое платье. Потом наклонилась и старательно подобрала платье с одной стороны, выставив из-под подола нижние юбки и стройные лодыжки, затянутые в белые шелковые чулки. Это была самая последняя мода. Губернатор зачарованно наблюдал за ней. «Если бы другие части твоего тела были бы такими же большими и торчащими, как глаза», — насмешливо подумала Катинка, поворачиваясь к зеркалу и разглядывая себя в нем.

Неожиданно она громко вскрикнула и схватилась за грудь: прямо под ними с палубы донесся оглушительный грохот. Губернатор закричал так же громко и бросился со скамьи на восточные ковры, покрывавшие пол в каюте.

Сэр Фрэнсис прочел через подзорную трубу название корабля на позолоченном транце.

— «Стандвастигейд». «Решительный». — Он опустил трубу и хмыкнул. — Что ж, скоро мы проверим, как он соответствует этому имени.

При этих его словах с верхней палубы галеона вырвался длинный клуб дыма, а несколько секунд спустя ветер донес звук орудийного выстрела. В полукабельтове перед носом каравеллы тяжелое ядро ушло в воду, подняв высокий белый фонтан. Послышался настойчивый рокот барабанов; открылись порты, и из них высунулись длинные стволы.

— Странно, что он так долго ждал, прежде чем дать предупредительный выстрел, — протянул сэр Фрэнсис. Он сложил трубу и посмотрел на паруса. — Надевайте шлем, мастер Нед, и проведите нас ему за корму.

Чужие флаги позволили выиграть достаточно времени, чтобы укрыться от сокрушительного бортового залпа галеона.

Сэр Фрэнсис повернулся к плотнику, стоявшему у кормового поручня с абордажным топором наготове.

— Освободить корабль! — приказал он.

Плотник поднял топор над головой и опустил. Лезвие с треском врезалось в древесину поручня, трос плавучего якоря лопнул с громким хлопком бича. «Леди Эдвина» рванулась вперед, но когда Нед взялся за руль, тут же выпрямила ход.

Подбежал слуга сэра Фрэнсиса Оливер с красным плащом и шляпой с перьями. Сэр Фрэнсис быстро набросил их и крикнул на топ-рею:

— Спустить флаги республики и вывесить английские!

При виде английского флага, развернувшегося на ветру, экипаж приветственно взревел.

Моряки, как муравьи из разрушенного муравейника, высыпали на верхнюю палубу и выстроились вдоль шпангоута, вызывающими фразами угрожая большому кораблю. На палубах голландца поднялась лихорадочная суматоха.

Пушки в портах галеона поворачивались, но не могли стрелять в каравеллу из-за высокого кормового подзора голландца.

Рваный залп накрыл сужающуюся щель между кораблями, но большая часть ядер пролетела в ста ярдах от корпуса каравеллы или просвистела над мачтами. Хэл присел: порыв ветра сорвал шапку с его головы и унес куда-то. В парусе в шести футах над юношей чудесным образом появилась аккуратная круглая дыра. Он смахнул с лица длинные волосы и посмотрел вниз, на галеон.

Небольшая группа голландских офицеров на юте находилась в смятении. Некоторые были в одних рубашках, один торопливо заправлял в панталоны ночную сорочку, спускаясь по трапу.

Внимание Хэла привлек высокий мужчина в стальном шлеме с вандейковской бородкой, собравший на полуюте группу мушкетеров. На плече у него был вышитый золотом плащ полковника, и судя по тому, как уверенно он отдавал приказы и как охотно ему подчинялись, этот человек мог оказаться опасным врагом.

По его приказу солдаты побежали на корму, таща «убийцу» — маленькую пушку, специально предназначенную для борьбы с теми, кто идет на абордаж. В кормовом шпангоуте голландца были особые щели, куда можно выставить ствол такого «убийцы», что позволяло переносить смертоносное орудие и целиться в палубы вражеского корабля, идущего рядом. При захвате «Хеерлике Нахт» Хэл видел, какое опустошение может произвести такой «убийца» на близком расстоянии. Он представлял собой более серьезную угрозу, чем вся артиллерия галеона.

Хэл повернул свой фальконет и подул на запальный шнур в руке.

Чтобы попасть на корму, мушкетерам придется по лестнице добраться с юта на полуют. Пространство между кораблями быстро сокращалось, и Хэл прицелился в верх лестницы. Голландский полковник с саблей в руке бежал первым, его позолоченный шлем блестел на солнце. Хэл позволил ему подняться и ждал, когда начнут взбираться его люди.

Первый мушкетер одолел лестницу и, споткнувшись, растянулся на палубе, выронив при этом мушкет. Остальные толпились за ним, не в состоянии продвигаться, пока первый не придет в себя и не встанет. Хэл через грубый прицел фальконета смотрел на эту кучку людей. Он поднес горящий шнур к пороховой полке и, пока порох горел, старательно прицелился. Фальконет взревел и подпрыгнул, и, когда дым рассеялся, Хэл увидел, что пять или шесть мушкетеров упали, трое разорваны выстрелом на куски, остальные корчатся, покрывая палубу кровью.

При виде этой картины у Хэла от потрясения перехватило дыхание. Он еще никогда не убивал человека, и его затошнило. Это совсем не то, что разнести бочку для воды. Хэлу показалось, что сейчас его вырвет.

Голландский полковник на корме уставился на него. Он поднял шпагу и указал на Хэла. Что-то крикнул, но ветер и пушечная пальба заглушили его голос. Однако Хэл понял, что нажил смертельного врага.

Это привело его в чувство. Времени перезарядить фальконет не было, он свою работу сделал. Хэл знал, что единственным выстрелом спас жизни многим товарищам. Он остановил голландских мушкетеров, прежде чем те смогли уничтожить идущих на абордаж. Он понимал, что должен гордиться собой, но не испытывал ничего подобного. И боялся голландского полковника.

Теперь Хэл взялся за лук. Чтобы поднять его, пришлось встать. Первую стрелу он нацелил в полковника, изо всех сил натянув тетиву. Голландец больше не смотрел на него: он посылал уцелевших солдат из своего отряда на корму. Стоя спиной к Хэлу.

Юноша чуть задержал стрелу, делая поправку на ветер и движение корабля, выпустил — и наблюдал, как та летит, вращаясь, когда порыв подхватил ее. На мгновение Хэлу показалось, что стрела попадет в широкую спину полковника, но ветер все же отнес ее в сторону. Она просвистела на расстоянии ладони, воткнулась в древесину и задрожала. Голландец взглянул на Хэла, презрительно скривив губы под усами. Не пытаясь укрыться, он снова повернулся к своим людям.

Юноша лихорадочно потянулся за второй стрелой, но в это мгновение корабли столкнулись, и его едва не выбросило через край «вороньего гнезда».

Послышался резкий скрежещущий звук, бревна раскалывались, от удара разлетелись окна в кормовой галерее галеона. Посмотрев вниз, Хэл увидел на носу Аболи: черный гигант раскрутил над головой абордажный крюк, бросил его вперед, следом, разматываясь, потянулся трос.

Железный крюк заскользил по палубе юта, но Аболи дернул его назад, и он прочно зацепился за ахтерштевень. Один из голландских моряков подбежал и поднял топор, собираясь перерубить трос. Хэл натянул тетиву так, что оперение коснулось его губ, и выпустил вторую стрелу. На этот раз он точно оценил направление и силу ветра, и стрела вонзилась в горло моряка. Тот выронил топор, вцепился в древко и упал.

Аболи схватил другой крюк и швырнул на корму галеона. Остальные боцманы набросили еще с десяток крюков. Через несколько мгновений корабли связала прочная паутина манильских канатов; их было слишком много, чтобы защитники галеона могли их перерубить, хотя они и толпились у борта с топорами и саблями.

«Леди Эдвина» еще не использовала свои кулеврины. Сэр Фрэнсис приберегал залп на случай крайней необходимости. Ядра не смогут причинить большой ущерб прочному корпусу корабля, да и серьезное повреждение приза не входило в интересы сэра Фрэнсиса. Но теперь, когда корабли сцепились, момент настал.

— Пушкари! — Сэр Фрэнсис взмахнул саблей над головой, привлекая внимание.

Все стояли на местах, держа в руках дымящиеся шнуры, и смотрели на него.

— Огонь! — крикнул он и резко опустил саблю.

Линия кулеврин загремела единым адским хором. Жерла пушек почти прижимались к корме галеона, и позолоченная резьба разлетелась в облаке белых щепок и осколков стекла из разбитых окон.

Это был сигнал: приказ нельзя было расслышать в этом реве, жест разглядеть в густом дыму, окутавшем скрепленные корабли. Раздались воинственные крики, и экипаж «Леди Эдвины» устремился на галеон.

Моряки ворвались на кормовую галерею, как ласки в гнездо кроликов. Вскарабкались на корму с проворством обезьян и перебирались через ахтерштевень, закрытые от пушкарей голландца клубами дыма. Другие пробегали по реям «Леди Эдвины» и прыгали на палубу галеона. «Фрэнки и святой Георгий!» — доносились до Хэла на верх мачты их возгласы. Он отметил, что обороняющимся удалось сделать всего три или четыре выстрела, и голландские мушкетеры были сметены. Англичане без сопротивления поднимались на полуют галеона. Хэл видел, как его отец, двигаясь с ловкостью и проворством молодого человека, перебрался на голландский корабль.

Аболи наклонился, помогая ему, и они пошли рядом: высокий негр в алом тюрбане и рыцарь в шляпе с перьями, в развевающемся плаще и побитой кирасе.

— Фрэнки и святой Георгий! — взревели моряки, заметив своего капитана в гуще схватки, и двинулись за ним, угощая всех на юте звенящей сталью.

Голландский полковник попытался собрать своих отступающих людей, но те, обескураженные, торопливо спускались по лестницам на полуют. Аболи и сэр Фрэнсис бросились за ними, а сзади, как стая голодных псов, учуявших лису, бежали их моряки.

Но здесь они встретили отчаянное сопротивление. Капитан галеона построил своих людей на палубе у грот-мачты, и теперь голландские мушкетеры дали залп с близкого расстояния и с обнаженными саблями накинулись на людей с «Леди Эдвины». Палуба галеона была заполнена сражающимися.

Хотя Хэл перезарядил фальконет, стрелять он не мог. Друзья и враги так перемешались, что ему оставалось только беспомощно смотреть, как схватка перемещается взад и вперед по палубе.

Через несколько минут стало очевидно, что экипаж «Леди Эдвины» — в меньшинстве. На каравелле у сэра Фрэнсиса не оставалось резервов, кроме Хэла. Капитан задействовал всех своих людей, рассчитывая на внезапность и успех первого натиска. Двадцать четыре бойца находились в нескольких лигах отсюда на двух полубаркасах и не могли принять участие в бою. Они сейчас были очень нужны, но Хэл, оглядывая море в поисках маленьких разведывательных кораблей, видел, что те еще далеко. Оба полубаркаса поставили главные паруса, но против юго-восточного ветра и мощного течения двигались очень медленно. Сражение кончится раньше, чем они подойдут и смогут вмешаться.

Хэл взглянул на палубу галеона и с ужасом понял, что битва развивается не в их пользу. Отец и Аболи были прижаты к мачте. Контратаку возглавил голландский полковник, он ревел, как раненый бык, и вдохновлял своим примером матросов.

От задних рядов абордажного отряда отделилась небольшая группа; эти моряки с «Леди Эдвины» вообще старались держаться подальше от боя. Их возглавлял Сэм Боуэлз, проныра и доносчик, главный талант которого заключался в хорошо подвешенном языке и умении постоянно побуждать моряков проявлять недовольство и жаловаться.

Сэм Боуэлз побежал на корму галеона, перебрался на палубу «Леди Эдвины», и еще четверо последовали его примеру.

Сцепленные суда тяжело покачивались на ветру, соединявшие их абордажные тросы были натянуты. В панике и ужасе пятеро дезертиров топорами и саблями принялись рубить их. Громкие хлопки разрывавшихся тросов донеслись к Хэлу на верх мачты.

— Прекратите! — потребовал он, но ни один человек не поднял голову и не прекратил своих предательских действий. — Отец! — закричал Хэл на палубу второго корабля. — Ты застрянешь! Возвращайся! Возвращайся!

Но его голос не был слышен сквозь ветер и шум битвы.

Отец сражался с тремя голландцами, и это поглощало все его внимание. Хэл видел, как он парировал удар и нанес ответный сверкающим клинком. Один из его противников отшатнулся, зажав раненую руку; его рукав сразу покраснел.

В этот момент лопнул последний абордажный трос, и «Леди Эдвина» освободилась. Ее нос повернулся, паруса наполнились, и она начала отходить от галеона, который с провисшими парусами неловко двинулся задним ходом.

Хэл принялся спускаться по вантам так быстро, что у него обожгло ладони. Он ударился о доски с такой силой, что лязгнули зубы, и покатился по палубе, но мгновенно вскочил и в отчаянии огляделся. Галеон был уже на расстоянии в кабельтов, и ветер относил звуки битвы. Хэл посмотрел на свою корму и увидел, как Сэм Боуэлз устремился к штурвалу.

На шпигате лежал моряк, сраженный выстрелом из голландского «убийцы». Рядом с ним — заряженный мушкет, горящий фитиль трещит. Хэл схватил его и побежал вперед, перегоняя Боуэлза.

Штурвала он достиг на десять шагов раньше дезертира и повернулся, прижав ствол к животу Боуэлза.

— Назад, трусливая свинья! Или я выплесну на палубу твои кишки, предатель!

Сэм попятился, как и остальные четверо; их бледные лица по-прежнему выражали страх перед битвой.

— Вы не можете бросить товарищей! Мы возвращаемся! — заявил Хэл. Глаза его горели диким гневом, он боялся за отца и Аболи. Юноша махнул мушкетом, и дым от горящего фитиля окутал его голову. Указательный палец лежал на спусковом крючке. Поглядев Хэлу в глаза, дезертиры не усомнились в его намерениях и отступили еще дальше.

Хэл схватил штурвал и повернул его. Корабль дрогнул под его ногами, начиная подчиняться. Парень посмотрел на галеон, и у него екнуло сердце. Он понял, что не сможет вести «Леди Эдвину» против ветра с таким набором парусов: каравелла продолжала уходить от того места, где отец и Аболи сражались за свою жизнь. Боуэлз и его банда поняли затруднение Хэла.

— Никто не возвращается, и с этим ты ничего не сможешь сделать, молодой Генри, — торжествующе прохрипел Сэм. — Чтобы вернуться к папочке, тебе нужны другие паруса, а никто из нас не станет ради тебя тянуть канаты. Верно, парни? Ты в ловушке!

Хэл беспомощно огляделся. Неожиданно он решительно стиснул челюсти. Сэм заметил это и проследил за его взглядом. На его лице появился ужас: всего в полулиге впереди находился полубаркас, на котором толпились вооруженные моряки.

— Хватайте его, парни! — крикнул он товарищам. — У него только один выстрел в мушкете, и тогда он наш!

— Один выстрел и клинок! — ответил Хэл и схватился за рукоять абордажной сабли у себя на поясе. — Клянусь зубами Господа, я прихвачу с собой половину вас!

— А ну дружно! — науськивал дезертиров Сэм. — Он не успеет достать саблю из ножен.

— Да! Да! — откликнулся Хэл. — Идите. Прошу вас, дайте мне возможность взглянуть на вашу трусливую требуху!

Все знали, как дерется этот дикий кот, видели его схватку с Аболи, и никому не хотелось оказаться его противником. Предатели ворчали, переступали с ноги на ногу, хватались за оружие и отводили взгляд.

— Иди ко мне, Сэм Боуэлз! — призывал Хэл. — На палубе голландца ты был очень резвым. Посмотрим, насколько резвым ты будешь сейчас.

Сэм собрался с решимостью и мрачно и целеустремленно двинулся вперед, но Хэл чуть повел стволом мушкета, целясь ему в живот, и Боуэлз торопливо отпрянул и начал толкать вперед других.

— Хватайте его, парни! — хрипел он. Хэл повернул ствол ко второму, тот вырвался из рук Сэма и спрятался за спиной товарища.

Теперь полубаркас был так близко, что с него стали слышны крики моряков. На лице Сэма появилось отчаяние. Неожиданно он повернулся и побежал. Как испуганный кролик, бросился по лестнице на нижнюю палубу, и через мгновение остальные в панике устремились за ним.

Хэл бросил мушкет и обеими руками ухватился за штурвал. Он смотрел вперед, на ныряющий нос, старательно ловя момент, потом всей своей тяжестью навалился на рычаг и развернул корабль носом к ветру.

«Леди Эдвина» легла в дрейф. Полубаркас был совсем рядом, и Хэл разглядел на его носу Большого Дэниела Фишера, одного из лучших боцманов отца. Большой Дэниел воспользовался возможностью и подвел свое маленькое судно к борту большого. Моряки ухватились за абордажные тросы, перерубленные Сэмом и его приятелями, и поднялись на палубу каравеллы.

— Дэниел! — крикнул ему Хэл. — Я изменю. Будьте готовы на реях! Мы возвращаемся в бой!

Дэниел улыбнулся, показав неровные, обломанные, как у акулы, зубы, и повел своих людей к брасам рей. Готовя опасный маневр, Хэл возбужденно думал: «Двенадцать человек, свежих и рвущихся в бой». Ему предстояло развернуть по ветру не нос, а корму корабля. Если он ошибется, судно лишится мачт. Но если все получится, он сбережет несколько критически важных минут, раньше добравшись до галеона.

Хэл резко крутанул штурвал в подветренную сторону, но корабль отчаянно сопротивлялся, ловя ветер, и грозил пройти фордевиндом. Дэниел уваливал реи под ветер, чтобы они приняли удар на себя. Паруса с грохотом наполнились, и корабль неожиданно пошел другим галсом, разрезая ветер и возвращаясь в битву.

Дэниел торжествующе закричал и подбросил шапку, и все подхватили его крик: смелый маневр был проделан храбро и искусно. Хэл едва бросил взгляд на остальных: он сосредоточился на том, чтобы держать «Леди Эдвину» круто к ветру, стремясь к лежащему в дрейфе голландцу. На борту галеона все еще, должно быть, шел бой, потому что юноша слышал возгласы и изредка выстрелы из мушкетов. И тут с подветренной стороны мелькнуло что-то белое, и Хэл увидел главный парус второго полубаркаса, экипаж которого дико размахивал руками, привлекая его внимание. «Еще дюжина бойцов присоединится к капитану, — подумал он. — Стоит ли задерживаться, чтобы подобрать их? Еще двенадцать острых сабель? Он заставил „Леди Эдвину“ дать задний ход и направил ее прямо к маленькому кораблю.

Дэниел уже держал наготове трос. Через несколько мгновений полубаркас выгрузил экипаж и двигался на буксире за каравеллой.

— Дэниел! — попросил Хэл. — Пусть все молчат. Не нужно предупреждать сырные головы о том, что мы идем!

— Верно, мастер Хэл! Мы преподнесем им небольшой сюрприз. Закрыть люки нижней палубы! У нас в трюме груз трэсов и предателей. Держать их взаперти, пока сэр Фрэнсис ими не займется.

«Леди Эдвина» неслышно приближалась к галеону. Вероятно, голландцы были слишком заняты, чтобы заметить ее появление: ни одна голова не показалась из-за фальшборта, когда корабли со скрежетом соприкоснулись. Дэниел и его команда перебросили крюки через поручни галеона и сразу по тросам на руках начали перебираться на палубу вражеского корабля.

Хэл в один миг жестко закрепил штурвал, потом пробежал по палубе и ухватился за натянутый трос. Он следовал за Большим Дэниелом и остановился, добравшись до поручня галеона. Держась одной рукой за трос, обеими ногами упираясь в борт корабля, он извлек саблю, зажал ее в зубах. И всего на несколько секунд позже Дэниела перебрался через поручень.

Он оказался в переднем ряду новой абордажной группы. Стоя рядом с Дэниелом и держа в правой руке саблю, Хэл потратил несколько мгновений, чтобы осмотреть палубу. Схватка почти закончилась. Они прибыли к самому ее концу: моряки с «Леди Эдвины» были со всех сторон окружены небольшими группами и сражались за свою жизнь. Половина их лежала на палубе, некоторые определенно были мертвы. С желоба-шпигата Хэлу улыбалась отрубленная голова; она покачивалась в желобе взад и вперед в луже собственной крови. Хэл с ужасом узнал кока с «Леди Эдвины».

Раненые бились и катались по палубе, скользкой от их крови. Некоторые сидели усталые, обезоруженные, упав духом; бросив оружие, они поднимали руки и просили о пощаде.

Сражались еще немногие. Сэр Фрэнсис и Аболи у грот-мачты были окружены и отражали удары вопящих голландцев. Если не считать пореза на левой руке, отец казался невредимым: вероятно, от серьезных ран его спасла стальная кираса, и сражался он с обычным мужеством. Рядом с ним бился огромный, страшный Аболи. Увидев на палубе Хэла, он издал воинственный крик на языке своего племени.

С единственной мыслью помочь им Хэл бросился вперед.

— За Фрэнки и святого Георгия! — отчаянно закричал он, и Большой Дэниел подхватил его крик и побежал слева от него. За ними ринулись люди с полубаркасов, они кричали как стая безумцев, вырвавшихся из сумасшедшего дома.

Голландцы тоже очень устали, два десятка их лежали, а те, что продолжали сражаться, почти все были ранены. Они увидели за собой новый отряд кровожадных англичан, устремившихся на них. Неожиданность была полной. Потрясение и отчаяние отразились на всех усталых потных лицах. Большинство отбросили оружие и, как всякий побежденный экипаж, устремились на нижнюю палубу.

Лишь несколько самых смелых попытались отразить новое нападение; это были те, кто окружал голландского полковника. Но крики абордажной группы Хэла воодушевили их усталых окровавленных товарищей, и они с новыми силами бросились в бой. Голландцев окружили.

Даже в смятении и суматохе боя полковник Шредер узнал Хэла и повернулся к нему, нацелившись тыльной стороной сабли нанести удар по голове. Усы его встопорщились, как у льва, оружие пело в руке. Удивительно, но он был совершенно невредим и так же свеж и силен, как те, кого привел Хэл. Хэл отбил удар поворотом запястья и попытался нанести контрудар.

Чтобы отразить атаку Хэла, полковник повернулся спиной к Аболи, и это было очень неосмотрительно. Он отбил удар Хэла и переместил вес тела, собираясь нанести ответный, и в это мгновение на него сзади напал Аболи. Хэлу на мгновение показалось, что Аболи проткнет противника насквозь, но он недооценил своего друга: Аболи, как и любой человек на борту, знал, что такое выкуп: мертвый офицер врага — всего лишь гниющая плоть, которую бросят за борт акулам, неотступно следующим за кораблем, а вот пленник стоит собственного веса в золотых гульденах.

Аболи изменил хватку и стальной гардой сабли ударил полковника по голове. Глаза голландца распахнулись от неожиданности, ноги подогнулись, и он рухнул на палубу.

С падением полковника прекратилось и последнее сопротивление на галеоне. Голландцы бросали оружие, а те из экипажа «Леди Эдвины», кто сдался, вскочили, забыв о ранах и усталости. Они хватали брошенное оружие и, обратив его против побежденных голландцев, погнали их вперед со сложенными за головой руками, растрепанных и жалких.

Аболи схватил Хэла в медвежьи объятия.

— Когда вы с Сэмом Боуэлзом начали отходить, я решил, что больше тебя не увижу, — тяжело дыша, сказал он.

Сэр Фрэнсис пробрался к сыну сквозь толпу приветствовавших его моряков.

— Ты оставил свой пост на топ-мачте!

Он сердито посмотрел на Хэла, перевязывая разрез на руке куском ткани и стискивая от боли зубы.

— Отец, — запинаясь, начал Хэл. — Я подумал…

— На этот раз ты подумал правильно!

Мрачное выражение исчезло с лица сэра Фрэнсиса, глаза его сверкнули.

— Мы еще сделаем из тебя настоящего воина, если будешь помнить о том, что нужно высоко держать острие при ответном ударе. Эта большая сырная голова, — он носком сапога ткнул лежащего полковника, — уже готов был разрубить тебя, когда Аболи ударил его по башке. — Сэр Фрэнсис сунул саблю в ножны. — Корабль еще не захвачен. На нижних палубах и в трюме полно голландцев. Нужно их выгнать оттуда. Держись возле меня и Аболи!

— Отец, ты ранен! — возразил Хэл.

— И был бы ранен гораздо серьезнее, если бы ты явился минутой позже.

— Позволь заняться твоей раной.

— Я знаю, чему научил тебя Аболи. Неужели ты станешь мочиться на родного отца? — Он рассмеялся и хлопнул Хэла по плечу. — Может, чуть позже я доставлю тебе такое удовольствие. — Он повернулся и крикнул через палубу: — Большой Дэниел, возьми своих людей и выгони сырные головы, что прячутся внизу. Мастер Джон, приставь караул к трюмам. Позаботься, чтобы ничего не разграбили. Справедливая доля всем! Мастер Нед, встань к штурвалу и держи корабль по ветру, пока он не изорвал все паруса.

Потом крикнул остальным:

— Я горжусь вами, мошенники! Молодцы! Каждый вернется домой с пятьюдесятью золотыми в кармане. Но плимутские шлюхи никогда не будут любить вас так, как я!

Моряки восторженно закричали, почти в истерике после спада напряжения, когда ушла боязнь поражения и смерти.

— Пошли!

Сэр Фрэнсис кивнул Аболи и направился вниз по лестнице на корму, к каютам офицеров и пассажиров.

Хэл побежал следом, и Аболи через плечо бросил ему:

— Будь осторожен. Внизу есть те, кто с радостью вонзит тебе кортик в спину.

Хэл знал, куда идет отец и что станет его первой заботой. Сэр Фрэнсис хотел захватить карты голландского капитана, судовой журнал и путевые лоции. Для него они ценнее ароматного груза, драгоценных металлов и камней, которые могут быть на борту. С документами в руках у него будет ключ ко всем голландским владениям и портам в Индийском океане. Он прочтет маршрутные указания конвоев с пряностями и описи грузов. Для него они ценнее десяти тысяч фунтов золотом.

Сэр Фрэнсис слетел по лестнице и попробовал первую дверь внизу. Она была заперта изнутри. Он отошел и надавил с размаху. Дверь распахнулась и повисла на петлях.

За столом сидел капитан галеона, без парика и в пропотевшей одежде. Он в отчаянии поднял голову, из пореза на подбородке на шелковую рубашку с модными широкими зелеными рукавами капала кровь.

При виде сэра Фрэнсиса он прервал свое занятие — он заталкивал книги в мешок с привязанным к нему грузом, — схватил мешок и бросился к кормовому окну. Оконный переплет и стекла вылетели после залпа кулеврин «Леди Эдвины», проем зиял, и под ним бились волны. Голландский капитан поднял мешок, чтобы бросить его в окно, но сэр Фрэнсис перехватил его правую руку и отшвырнул капитана на койку. Аболи схватил мешок, и сэр Фрэнсис вежливо поклонился.

— Вы говорите по-английски? — спросил он.

— Никакого английского, — рявкнул капитан, и сэр Фрэнсис спокойно перешел на голландский. Рыцарь-навигатор ордена, он говорил на языках большинства мореходных наций — французском, испанском, португальском — так же свободно, как на голландском.

— Вы мой пленник, минхеер. Как ваше имя?

— Тимбергер, капитан первого класса на службе Объединенной Вест-Индской компании, а вы, минхеер, пират, — ответил капитан.

— Вы ошибаетесь, сэр! У меня каперское свидетельство его величества короля Карла Второго. Ваш корабль — военный трофей.

— Вы вывесили ложные цвета, — выдвинул обвинение капитан.

Сэр Фрэнсис мрачно улыбнулся.

— Законная военная хитрость. — Он пренебрежительно махнул рукой и продолжал: — Вы храбрый человек, минхеер, но борьба окончена. Как только поручитесь за свое поведение, с вами будут обращаться как с почетным гостем. А как только за вас выплатят выкуп, вы получите свободу.

Капитан шелковым рукавом вытер кровь и пот с лица, на котором читались усталость и покорность судьбе. Он встал и протянул сэру Фрэнсису свою шпагу рукоятью вперед.

— Даю слово. Я не буду пытаться сбежать.

— И не будете подбивать своих людей к восстанию? — подсказал сэр Фрэнсис.

Капитан мрачно кивнул.

— Согласен.

— Мне понадобится ваша каюта, минхеер, но я подберу вам удобную квартиру в другом месте.

И сэр Фрэнсис занялся мешком, вывалив его содержимое на стол.

Хэл знал, что отныне отец будет занят только чтением. Аболи станет охранять вход в каюту. Негр кивнул — валяйте! — и Хэл выскользнул из каюты. Отец даже не заметил.

С саблей в руке Хэл осторожно двинулся по узкому коридору. С палуб доносились крики: это моряки с «Леди Эдвины» разыскивали побежденных голландцев и гнали их на открытую палубу. Здесь, внизу, было тихо и пусто. Первая дверь, которую он попробовал открыть, оказалась заперта. Он поколебался, затем последовал примеру отца. Дверь устояла перед первым натиском, но он попятился и ударил снова. На сей раз она распахнулась, и он влетел в каюту, потерял равновесие и заскользил по роскошному восточному ковру, застилавшему пол. И растянулся на огромной кровати, которая занимала словно половину каюты.

Сев и разглядывая окружающее великолепие, он почувствовал аромат более головокружительный, чем запах пряностей. Запах изнеженной женщины: не просто драгоценных масел и цветов, материалов искусных парфюмеров, но и более тонкие запахи кожи, волос и здорового молодого женского тела. Запах такой утонченный, такой волнующий, что, когда Хэл встал, то почувствовал, что ноги у него подкашиваются. Он с восторгом впивал этот запах. Никогда еще он не встречал такого великолепия.

С саблей в руке он осмотрел каюту, лишь краем глаза замечая роскошные гобелены, серебряные вазы со сластями и сушеными фруктами и флаконы с сухими духами. Туалетный столик у кормового форштевня был уставлен бутылочками граненого стекла и флакончиками с серебряными притертыми пробками. Он подошел к столику. Рядом с бутылочками лежали серебряные броши и черепаховый гребень. В его зубцах застряла прядь светлых волос длиной с его руку и тонких, как шелковая нить.

Хэл поднес гребень к лицу, как священную реликвию. Опять этот запах, головокружительный аромат женщины. Намотав волосы на палец, Хэл снял их с гребня и почтительно положил в карман своей грязной, пропотевшей рубашки.

И в этот миг за пестрой китайской ширмой в конце каюты послышалось негромкое всхлипывание.

— Кто здесь? — спросил Хэл, подняв саблю. — Выходи, или я проткну тебя.

Еще одно всхлипывание, более жалобное.

— Клянусь всеми святыми, я не шучу!

Хэл подошел к ширме.

И пропорол многоцветную панель. От сильного удара ширма покачнулась и упала. Послышался крик ужаса, и изумленный Хэл увидел чудесное создание, забившееся в угол каюты.

Она закрывала лицо руками, но водопад блестящих волос, ниспадавших до палубы, сверкал, как только что отчеканенные золотые эскудо, а разметавшиеся юбки были цвета голубого крыла ласточки.

— Прошу вас, мадам, — прошептал Хэл. — Я не причиню вам зла. Пожалуйста, не плачьте. — Его слова не подействовали. Очевидно, она его не поняла, и Хэл перешел на латынь: — Не бойтесь. Вы в безопасности. Я не причиню вам зла.

Золотистая головка поднялась. Она поняла. Он посмотрел ей в лицо и словно получил в грудь заряд шрапнели. Боль была такой сильной, что он ахнул.

Он и думать не мог, что существует такая красота.

— Милосердия! — жалобно прошептала она по-латыни. — Пожалуйста, не обижайте меня.

Глаза ее были полны слез, но это лишь подчеркивало их величину и необычный фиалковый цвет. Щеки побледнели и напоминали прозрачный алебастр, и капли слез на них сверкали, как жемчужины.

— Вы прекрасны, — сказал Хэл по-прежнему на латыни. Он говорил задыхаясь, словно висел на дыбе. Его разрывали чувства, каких он никогда раньше не испытывал. Ему хотелось защищать эту женщину, заботиться о ней, сохранить ее только для себя, любить ее и обожествлять. Все рыцарские слова, которые Хэл до сих пор читал, но не понимал по-настоящему, рвались на язык, требуя произнесения, но он мог только стоять и смотреть.

И тут его внимание привлек другой слабый звук позади. Из-под атласного покрывала, свисавшего с края огромной кровати, выбралась свиноподобная фигура. Спина и живот были покрыты такими толстыми слоями жира, что те колебались при каждом движении этого человека. Толстые складки жира свисали с шеи и мясистых щек.

— Защищайся! — крикнул Хэл и кольнул острием шпаги.

Губернатор с воплем упал на пол. Он корчился, как щенок.

— Пожалуйста, не убивай меня. Я богатый человек, — всхлипывая, произнес он тоже по-латыни. — Я выплачу любой выкуп.

— Вставай!

Хэл снова кольнул его, но Петрусу Ван де Вельде хватило сил и храбрости только встать на колени. Так он и стоял, хныча.

— Кто ты?

— Я губернатор мыса Доброй Надежды, а эта женщина моя жена.

Хэл никогда не слышал более ужасных слов. Он в отчаянии смотрел на этого человека. Прекрасная женщина, которую он уже любит всем сердцем, замужем за этой пародией на мужчину, стоящей перед ним на коленях.

— Мой тесть — директор Компании, один из самых богатых и влиятельных купцов Амстердама. Он заплатит любой выкуп. Пожалуйста, не убивайте нас.

Слова его были для Хэла пустым звуком. Сердце его разбилось. В несколько мгновений он перешел от высшего восторга и экзальтации от любви к отчаянию.

Зато для сэра Фрэнсиса Кортни, который теперь стоял у входа в каюту вместе с Аболи, слова губернатора значили очень много.

— Пожалуйста, успокойтесь, губернатор. Вы и ваша жена в полной безопасности. Я распоряжусь о доставке вашего выкупа. — Он взмахнул шляпой с перьями и преклонил колено перед Катинкой. Даже он не мог устоять перед ее красотой. — Позвольте представиться, мадам. Капитан Фрэнсис Кортни к вашим услугам. Прошу вас, успокойтесь и соберитесь с духом. Я буду признателен, если в четыре склянки, то есть через час, вы присоединитесь ко мне на полуюте. Я намерен провести собрание экипажа.

Корабли шли под парусами: каравелла под лиселем и верхними парусами, большой галеон — под гротом. Они шли близко друг от друга на северо-восток, удаляясь от мыса, приближаясь к восточному побережью Африки. Сэр Фрэнсис отеческим взглядом смотрел на свой экипаж, собравшийся на палубе галеона.

— Я пообещал вам по пятьдесят гиней в качестве вашей доли, — сказал он, и все радостно закричали. Некоторые были ранены. Пятерых, слишком ослабевших от потери крови, чтобы стоять, уложили вдоль форштевня; но никто не хотел пропустить ни слова из церемонии. Мертвых уже завернули в парусиновые саваны, каждому привязали к ногам голландское ядро и уложили на носу. Шестнадцать англичан и сорок два голландца, примиренные смертью. Никто из живых о них не думал.

Сэр Фрэнсис поднял руку. Все замолчали и подались вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Я солгал вам, — сказал сэр Фрэнсис. Наступило мгновение смятения; не веря своим ушам, моряки застонали и что-то мрачно забормотали. — Среди вас нет никого… — он помолчал, чтобы усилить эффект, — кто после сегодняшнего дела не стал богаче на двести фунтов!

Все молча глядели на него; потом словно сошли с ума от радости. Они прыгали и орали, вертели друг друга в безумной пляске. Даже раненые сели и принялись радостно кричать.

Сэр Фрэнсис благожелательно улыбался, давая экипажу время выразить свою радость. Потом помахал над головой рукописными страницами, и все снова смолкли.

— Вот сделанное мной извлечение из описи груза!

— Читайте! — взмолились моряки.

Чтение продолжалось около получаса: капитан зачитывал очередной пункт, переводил с голландского, и моряки поднимали радостный крик. Кошениль и перец, ваниль и шафран, гвоздика и кардамон общим весом сорок две тонны. Моряки знали: вес за вес и фунт за фунт — эти пряности стоят столько же, сколько слитки серебра такого веса. Они охрипли от радостных криков, и сэр Фрэнсис снова поднял руку.

— Может, я утомил вас этим бесконечным перечнем? Достаточно ли с вас?

— Нет! — закричали все. — Читайте дальше!

— Что ж, в таком случае в трюме есть древесина. Балу, тик и другие необычные деревья, которых по ту сторону экватора никто не видел. Свыше трехсот тонн. — Они с горящими глазами выслушивали его слова. — Есть еще многое, но я вижу, что утомил вас. Довольно?

— Читайте все! — взмолились они.

— Тончайшая фарфоровая белая и синяя керамическая посуда и шелк в штуках. Это очень понравится дамам!

При упоминании женщин все взревели, как стадо слонов в период гона. Оказавшись в порту с двумя сотнями фунтов в кармане, можно получить сколько угодно женщин, каких угодно красивых и умелых.

— Есть также золото и серебро, но оно в запаянных стальных ящиках на дне главного трюма, под тремя сотнями тонн древесины. До них мы не доберемся, пока в порту не извлечем главный груз.

— Сколько золота? — умоляли моряки. — Скажите нам, сколько серебра?

— Серебро в монетах на пятьдесят тысяч гульденов. Это свыше десяти тысяч добрых английских фунтов. Триста золотых слитков из шахт Коллура на реке Кришна в Канди, и один только Господь знает, сколько мы выручим за них, продав в Лондоне.

Хэл сидел на грот-мачте в своем «вороньем гнезде»; с этого наблюдательного пункта ему был хорошо виден отец на полуюте. Вряд ли хоть слово из сказанного отцом имело для него смысл, хотя он смутно сознавал, что этот приз — крупнейший из всех захваченных англичанами в эту войну с Голландией. Он был ошеломлен, у него кружилась голова, он не мог ни на чем сосредоточиться, кроме сокровища, захваченного им с помощью собственной сабли и теперь скромно сидящего позади отца под присмотром служанки. Сэр Фрэнсис вежливо поставил для жены губернатора на палубе полуюта одно из резных мягких кресел из капитанской каюты. За Катинкой стоял Петрус Ван де Вельде, великолепно одетый, в высоких рейнских наколенниках из мягкой испанской кожи, доходящих до бедер, в парике с лентами; его полное тело покрывали медальоны и серебряные шарфы, соответствующие высокому посту.

К своему удивлению, Хэл обнаружил, что всей душой ненавидит этого человека и жалеет, что не проткнул его саблей, когда тот вылезал из-под кровати; тогда этот ангел, его жена, стала бы горестной вдовой.

Он представлял себе, что всю жизнь посвятит ей, как Ланселот своей Гиневре. Видел, как скромно и покорно исполняет малейший ее каприз и чистая любовь вдохновляет его на величайшие подвиги. Ради нее он может даже предпринять рыцарский поиск Священного Грааля и передать в ее прекрасные белые руки эту драгоценную реликвию. При этой мысли он содрогнулся от наслаждения и страстно посмотрел на Катинку.

Пока Хэл на топ-рее предавался романтическим мечтам, церемония на палубе подошла к завершению. За губернатором стояли голландский капитан и его офицеры. Только полковник Шредер был без шляпы, потому что его голова была перевязана. Несмотря на удар Аболи, взгляд полковника оставался острым и проницательным, Шредер со свирепым выражением слушал, как сэр Фрэнсис перечисляет добычу.

— Но и это не все, парни! — заверил сэр Фрэнсис свой экипаж. — Нам повезло принять на борт в качестве почетного гостя нового губернатора голландского поселения на мысе Доброй Надежды.

Он иронически поклонился Ван де Вельде, и тот сердито на него посмотрел: теперь, когда похитители поняли его ценность, он чувствовал себя более уверенно.

Англичане торжествующе закричали, но все взгляды были устремлены на Катинку, и сэр Фрэнсис пошел навстречу экипажу.

— Нам также повезло принимать на борту прекрасную супругу губернатора…

Он смолк: восторженные крики моряков заглушили его слова.

— Грубый мужлан, — проворчал Ван де Вельде и покровительственно положил руку на плечо Катинки. Она посмотрела на моряков своими широко раскрытыми фиалковыми глазами, и ее красота и невинность пристыдили их и заставили замолчать.

— Мефрау Ван де Вельде — единственная дочь бюргера Хендрика Гетце, губернатора города Амстердам и председателя Совета директоров Голландской Вест-Индской компании.

Экипаж смотрел на нее с благоговением. Мало кто понимал всю важность такого положения, но на моряков произвело впечатление то, как сэр Фрэнсис перечислял титулы отца Катинки.

— Губернатор и его супруга будут находиться на борту, пока за них не выплатят выкуп. Один из плененных голландских офицеров отправится к мысу Доброй Надежды, чтобы требование выкупа с ближайшим кораблем Компании было доставлено в Совет в Амстердам.

Усваивая сказанное, экипаж глазел на эту пару, потом Большой Дэниел спросил:

— Сколько, сэр Фрэнсис? Каков будет выкуп?

— Я определил выкуп за губернатора двести тысяч гульденов золотой монетой.

Все были потрясены: такая сумма превосходила воображение моряков.

Тут Большой Дэниел снова закричал:

— Ура капитану, парни!

И все кричали до тех пор, пока не охрипли.

Сэр Фрэнсис медленно прошел вдоль ряда пленных голландцев. Всего сорок семь, восемнадцать из них ранены. Проходя, он каждому смотрел в лицо: это были грубые люди с суровыми чертами, никакого интеллекта во взгляде. Очевидно, что ни один из них не стоит выкупа. Скорее это помеха: ведь их придется кормить и охранять, и всегда существует опасность, что к ним вернется мужество и они попытаются восстать.

— Чем скорей мы от них избавимся, тем лучше, — сказал он самому себе и обратился к ним на их языке: — Вы хорошо выполнили свой долг. Мы освободим вас и отправим на мыс. Можете взять личные вещи, а я прослежу, чтобы вам выплатили перед уходом жалованье.

Лица пленных просветлели. Такого они не ожидали. Теперь они будут тихи и покорны, подумал он, поворачиваясь к лестнице. В каюте его ждал более значительный улов.

— Господа, — обратился он к ним, входя в каюту и садясь за стол красного дерева. — Не хотите ли выпить по стакану канарского вина?

Губернатор Ван де Вельде жадно кивнул. У него пересохло в горле, и, хоть полчаса назад он поел, живот его урчал, как голодный пес. Оливер, слуга сэра Фрэнсиса, налил желтое вино в бокалы с высокими ножками и подал засахаренные фрукты, найденные в кладовой голландского капитана. Капитан поморщился, узнав свои продукты, но сделал большой глоток канарского.

Сэр Фрэнсис сверился с листами описи, на которых производил заметки, потом взглянул на письмо, найденное в капитанском столе. Оно было из известной банкирской фирмы в Голландии. Он посмотрел на капитана и строго обратился к нему:

— Удивительно, как офицер в таком чине и с таким опытом службы в Объединенной Вест-Индской компании занялся торговлей в собственный карман. Мы оба знаем, что это строго запрещено Семнадцатью.

Капитан как будто хотел возразить, но, когда сэр Фрэнсис постучал по письму, смирился и виновато взглянул на стоявшего за ним губернатора.

— Похоже, вы богаты, минхеер. Вас вряд ли затруднит выкуп в двести тысяч гульденов.

Капитан что-то пробормотал и мрачно нахмурился, но сэр Фрэнсис спокойно добавил:

— Если вы напишете своим банкирам, мы решим это дело по-джентльменски, как только я получу золото. — Сэр Фрэнсис продолжил: — Теперь относительно офицеров корабля. Я просмотрел вашу книгу записи членов экипажа. — Он придвинул к себе книгу и раскрыл ее. — Похоже, все это люди, не обладающие связями и большим состоянием. — Он посмотрел на капитана. — Это верно?

— Верно, минхеер.

— Я отправлю их на мыс с простыми моряками. Остается решить, кому мы поручим доставить Совету Семнадцати требование выкупа за губернатора Ван де Вельде и его добрую супругу, а также, конечно, ваше письмо банкирам.

Сэр Фрэнсис взглянул на губернатора. Ван де Вельде откусил еще от засахаренных фруктов и с набитым ртом ответил:

— Пошлите Шредера.

— Шредера? — Сэр Фрэнсис порылся в бумагах и отыскал документы полковника. — Полковник Корнелиус Шредер, вновь назначенный военный комендант крепости Доброй Надежды?

— Ja, он самый, — сказал Ван де Вельде, потянувшись за новым куском. — Его ранг придаст ему вес, когда он представит требование выкупа моему тестю, — заметил он.

Сэр Фрэнсис внимательно посмотрел на жующего губернатора. Любопытно, почему губернатор старается избавиться от полковника? Тот как будто опытный солдат и изобретательный человек: такого стоило бы держать при себе. Но сказанное Ван де Вельде о его статусе правда. Вдобавок сэр Фрэнсис чувствовал, что полковник Шредер может оказаться опасен, если будет долго находиться в плену на борту галеона. Он способен гораздо больше причинить неприятностей, чем может возместить его выкуп. И поэтому вслух он сказал:

— Хорошо, я пошлю его.

Выпачканные сахаром губы губернатора довольно скривились. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что жена интересуется удалым полковником. Он женат всего несколько лет, но точно знает, что у жены за это время перебывало по меньшей мере восемнадцать любовников — некоторые только на час или на вечер.

Он платил служанке жены Зельде, и та докладывала ему обо всех приключениях супруги, с извращенным удовольствием пересказывая самые непристойные подробности.

Впервые узнав о плотских пристрастиях жены, Ван де Вельде пришел в ярость. Однако его гневные протесты не произвели на нее никакого впечатления, и скоро он понял, что управы на нее нет. Что нельзя ни публично протестовать, ни отослать ее, ведь, с одной стороны, она одурманивала его, кружила голову, а с другой — чересчур богат и влиятелен был ее отец. Его собственное будущее и статус целиком зависели от нее. И поэтому оставался единственный путь — по возможности удерживать ее подальше от искушений и случаев поддаться им. На протяжении плавания ему удалось держать ее буквально пленницей в ее каюте, и он не сомневался, что, если бы не это, жена уже опробовала бы достоинства полковника, которые он хвастливо демонстрировал. Если удалить его с корабля, ее выбор будет ограничен, и после продолжительного воздержания она, возможно, более покорно отнесется к его потным притязаниям.

— Хорошо, — согласился сэр Фрэнсис, — я отправлю вашим послом полковника Шредера. — Он перевернул страницу лежащего на столе атласа. — При благоприятных ветрах и милости всемогущего Господа плавание от мыса до Голландии и обратно займет не больше восьми месяцев. К Рождеству вы будете свободны и приступите к своим обязанностям на мысе.

— А где вы будете держать нас до получения выкупа? Моя жена женщина благородного происхождения и болезненная.

— В безопасном месте с удобствами. Заверяю вас в этом, сэр.

— Где вы встретите корабль, который привезет выкуп?

— На тридцать третьем градусе южной широты и на четырех градусах тридцати минутах восточной долготы.

— А где это?

— Ну как же, губернатор Ван де Вельде, это то самое место в океане, где мы сейчас находимся.

Сэра Фрэнсиса не так легко заставить выдать местоположение его базы.

Туманным ранним утром на рассвете галеон бросил якорь в спокойных водах под прикрытием скалистого африканского побережья. Ветер ослаб и стал поворачивать. Близился конец лета, не за горами осеннее равноденствие. «Леди Эдвина» с непрерывно работающими помпами встала рядом, и с помощью причальных брусов, проложенных паклей, ее прочно прикрепили к большему кораблю.

Сразу же началась разгрузка. На галеоне уже подготовили лебедки и такелаж. Сначала убрали пушки. Большие бронзовые стволы, раскачиваясь на цепях, поднимались вверх. Тридцать моряков постепенно отступали, держа тали, и осторожно опускали стволы на палубу галеона. Когда орудия будут расставлены по местам, галеон обретет огневую силу, какой нет ни у одного корабля на Линии, и сможет успешнее нападать на корабли Компании.

Наблюдая за установкой орудий на борту, сэр Фрэнсис начинал понимать, что теперь у него достаточно сил, чтобы напасть на одну из торговых голландских гаваней в Вест-Индии. Захват «Стандвастигейд» был только началом. Теперь он собирался стать в Индийском океане ужасом голландцев, каким в прошлом веке был для испанцев сэр Фрэнсис Дрейк.

Из пороховой камеры каравеллы уже поднимали бочонки с порохом. После долгого плавания и постоянных сражений не многие из бочонков были еще наполнены. Однако на галеоне почти две тонны превосходного пороха; этого хватит на дюжину морских боев или для захвата богатых голландских складов на побережьях Тринкомали или Явы.

Переместили мебель и припасы, бочки с водой и оружейные ящики, бочки с солониной, мешки с хлебом и бочонки с мукой, и все это уложили в трюм галеона поверх стволов драгоценной древесины. Всего этого оказалось очень много, да и галеон был полон собственных грузов, поэтому комингсы грузовых трюмов пришлось держать открытыми, пока захваченный корабль не придет к тайному логову сэра Фрэнсиса.

Со снятым оборудованием, обнаженная до досок корпуса «Леди Эдвина» высоко поднималась в воде, когда полковник Шредер и освобожденный экипаж голландца наконец готовы были подняться на ее борт. Сэр Фрэнсис пригласил полковника к себе на полуют и протянул ему саблю и письмо, адресованное Совету Голландской Вест-Индской компании в Амстердаме. Письмо было завернуто в парусину, запечатано красным воском и перевязано лентой. Получился внушительный сверток, который полковник решительно сунул себе под обшлаг рукава.

— Надеюсь, мы еще встретимся, минхеер, — многозначительно сказал он сэру Фрэнсису.

— Через восемь месяцев я буду на месте встречи, — ответил сэр Фрэнсис. — И если у вас будет с собой двести тысяч гульденов золотом, я с радостью увижусь с вами.

— Вы меня не поняли, — мрачно сказал Шредер.

— Уверяю вас, понял, и хорошо понял, — спокойно ответил сэр Фрэнсис.

Полковник посмотрел туда, где рядом с мужем стояла Катинка. Его глубокий поклон и тоска в глазах были адресованы не губернатору.

— Я постараюсь как можно быстрей вернуться и прекратить ваши страдания, — сказал он этой паре.

— Господь да будет с вами, — сказал губернатор. — Наша судьба в ваших руках.

— Я буду глубоко благодарна вам, когда вы вернетесь, дорогой полковник, — прошептала Катинка голосом маленькой девочки, и Шредер вздрогнул, словно его окатили ледяной водой. Он распрямился, отдал честь, повернулся и пошел к борту галеона.

У поручня стояли Хэл с Аболи и Большим Дэниелом. Глаза полковника сузились, он остановился перед Хэлом и дернул себя за усы. Ветер развевал ленты на его камзоле, шарф, обозначавший его звание, блестел; Шредер поднес руку к рукояти сабли.

— Нам помешали, парень, — негромко сказал он на правильном, без акцента, английском. — Однако я найду время и место, чтобы закончить урок.

— Буду надеяться на это, сэр. — Рядом с Аболи Хэл чувствовал себя храбрым. — Я всегда благодарен за учение.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, затем Шредер перепрыгнул через поручень на борт каравеллы. Корабли немедленно расцепились, и голландцы подняли паруса. «Леди Эдвина» подбросила зад, как озорной жеребенок, паруса ее наполнились. Она легко повернула по ветру и отчалила.

— Мы тоже отправляемся, мастер Нед! — сказал сэр Фрэнсис. — Поднять якорь.

Галеон отходил от африканского побережья, двигаясь на юг. Со стеньги, где сидел Хэл, еще была видна «Леди Эдвина». Меньший корабль огибал предательские отмели мыса Игольного, чтобы затем двинуться по ветру к голландской крепости у большой горы с плоской вершиной, охраняющей юго-западную оконечность африканского континента.

На глазах у Хэла силуэт парусов каравеллы решительно изменился. Хэл перегнулся через край корзины и крикнул:

— «Леди Эдвина» меняет курс.

— На какой? — спросил отец.

— Она идет на попутном ветре, — ответил Хэл. — Ее новый курс как будто строго на запад.

Каравелла делает точно то, чего они от нее ожидали. Теперь, когда юго-восточный ветер позади траверза, она направляется прямо к Доброй Надежде.

— Не спускай с нее глаз.

Под взглядом Хэла каравелла начала уменьшаться, и вскоре ее белые паруса затерялись среди белых пятен пены: на горизонте ветер гнал белых барашков.

— Она исчезла! — крикнул Хэл на полуют. — Больше ее не видно!

Сэр Фрэнсис ждал этого, чтобы повести галеон нужным курсом. Он отдал приказ рулевому, и корабль повернул на восток и пошел назад, параллельно африканскому побережью.

— Кажется, это самый благоприятный курс, — сказал сэр Фрэнсис сыну, когда тот спустился с мачты после вахты. — Даже с временной мачтой он набирает хорошую скорость. Надо знать капризы и причуды нашей новой любовницы. Бросить лот!

Глядя в подзорную трубу, Хэл засек, когда деревянный лот на тросе спустили с носа и когда он дошел до кормы. Быстро подсчитав на грифельной доске, он взглянул на отца.

— Шесть узлов.

— С новой грот-мачтой он будет давать десять. Нед Тайлер нашел в трюме добрую норвежскую сосну. Мы поставим ее, как только придем в порт. — Сэр Фрэнсис был доволен: Бог им улыбается. — Собрать экипаж. Попросим благословения Господа и переименуем корабль.

Все стояли на ветру с непокрытыми головами, прижимая шапки к груди, и — опасаясь вызвать неудовольствие сэра Фрэнсиса — с самым набожным выражением, какое могли продемонстрировать.

— Благодарим Тебя, всемогущий Господь, за победу, которую Ты даровал нам над еретиками и отступниками, темными последователями сына сатаны Мартина Лютера!

— Аминь! — громко произнесли все. Все здесь добрые англикане, кроме черных, конечно, но и негры кричали «Аминь!» вместе с остальными. Это слово они узнали в первый же день пребывания на корабле сэра Фрэнсиса.

— Благодарим Тебя за то, что Ты своевременно и милостиво вмешался в разгар битвы и спас нас от поражения.

Хэл несогласно хмыкнул, но головы не поднял. Отчасти он виновник этого своевременного вмешательства, но отец никак не признал этого.

— Мы благодарим Тебя и славим Твое имя за то, что дал нам прекрасный корабль. Клянемся использовать его для наказания и унижения Твоих недругов. Благослови наш корабль! Воззри на него благосклонно и прими его новое имя. Отныне этот корабль называется «Решительный».

Отец просто перевел голландское название галеона, и Хэлу стало грустно оттого, что теперь корабль не носит имя его матери. Может, отец наконец стал забывать ее или у него есть какая-то иная причина больше не увековечивать ее память. Однако Хэл знал, что никогда не наберется мужества спросить об этом, и просто принял отцовское решение.

— Мы просим Тебя и дальше помогать нам и вмешиваться в бесконечную борьбу с безбожниками. Покорно благодарим Тебя за то, что Ты щедро вознаградил нас. И верим, что, если окажемся достойны Тебя, Ты вознаградишь нашу службу и наши жертвы новыми доказательствами Твоей любви к нам.

Целиком и полностью разумное желание, с которым согласны все на борту: и христиане, и язычники. Каждый, кто выполняет на земле божье дело, имеет право на вознаграждение, и не только в будущей жизни. Сокровища, которыми заполнены трюмы «Решительного», — доказательство и ощутимое свидетельство божьего одобрения и заботы.

— А теперь поприветствуем «Решительный» и всех, кто плывет на его борту.

Все радостно закричали и кричали до тех пор, пока сэр Фрэнсис не призвал к тишине. Он надел широкополую шляпу и знаком разрешил всем сделать то же. Лицо его стало строгим и грозным.

— У нас есть еще одно дело, — сказал он и взглянул на Большого Дэниела. — Приведите пленных на палубу, мастер Дэниел.

Первым во главе жалкой цепочки из трюма показался Сэм Боуэлз. Пленники моргали на ярком свету. Всех их поставили перед экипажем и заставили опуститься на колени. Сэр Фрэнсис поднял листок бумаги и прочел по нему их имена.

— Сэмюэл Боуэлз. Эдвард Брум. Питер Ло. Питер Миллер. Джон Тэйт. Вы стоите на коленях перед товарищами и обвиняетесь в трусости, предательстве перед лицом врага и неисполнении своих обязанностей.

Все заворчали, глядя на пленных.

— Что вы ответите на эти обвинения? Действительно ли вы трусы и предатели, в чем мы вас обвиняем?

— Умоляем о милосердии, — сказал Сэм Боуэлз от лица всех обвиняемых. — Простите нас. Мы просим ради наших жен и малых деток, которых мы оставили дома.

— У тебя нет жен, кроме шлюх из публичных домов на Док-стрит, — насмешливо сказал Большой Дэниел, и экипаж рассмеялся.

— Посмотрите на них!

— Вздернуть их на рее!

— Пусть станцуют во славу дьявола!

— Стыдитесь! — остановил их сэр Фрэнсис. — Разве таков английский справедливый суд? Каждый человек, какие бы низкие поступки он ни совершил, имеет право на справедливое судебное разбирательство. — Все посерьезнели, а сэр Фрэнсис продолжил: — Мы решим это дело должным образом. Кто выдвигает против них обвинения?

— Мы! — закричали все в один голос.

— Кто свидетели?

— Мы! — в один голос ответил экипаж.

— Вы были свидетелями трусости и предательства? Видели, как эти подлые твари бежали из схватки и бросили своих товарищей?

— Видели.

— Вы слышали обвинения. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Милосердия! — взвыл Сэм Боуэлз. Остальные тупо молчали.

Сэр Фрэнсис повернулся к экипажу.

— Что вы решили?

— Виновны!

— Виновны, будь я проклят! — добавил Большой Дэниел, чтобы устранить всякие сомнения.

— И каков приговор? — спросил сэр Фрэнсис. Ответом ему был громовой рев:

— Повесить!

— Повешение слишком хорошо для этих свиней! Протащить их под килем!

— Нет! Нет! Четвертовать. Пусть жрут собственные яйца!

— Поджарить немного свинины. Пусть ублюдки горят на колу!

Сэр Фрэнсис снова призвал к молчанию.

— Я вижу, мы разошлись во мнениях. — Он сделал знак Большому Дэниелу. — Отведите их вниз и заприте. Пусть день-два потомятся в собственном вонючем соку. Мы займемся ими, когда придем в порт. А пока у нас есть более важные дела.

Впервые в жизни у Хэла на борту корабля была своя каюта. Теперь не нужно все время сна и бодрствования проводить в тесной близости с остальными членами экипажа.

По сравнению с маленькой каравеллой галеон просторен, и отец нашел Хэлу место рядом со своей роскошной каютой — бывший чулан слуги голландского капитана.

— Тебе нужно светлое место, чтобы продолжать занятия, — оправдывал сэр Фрэнсис свою снисходительность. — Ночью ты слишком много часов тратишь на сон, а мог бы в это время работать.

Он приказал корабельному плотнику сколотить койку и полку, куда Хэл мог бы класть книги и тетради.

Над его головой висела масляная лампа (потолок почернел от копоти, но она давала довольно света, чтобы Хэл мог выполнять задания, данные отцом). Глаза у него горели от усталости, он с трудом сдерживал зевки, окуная гусиное перо в чернила и глядя на лист пергамента: он списывал данные маршрута голландского капитана, захваченные отцом. У каждого штурмана — собственная лоция, бесценный журнал, куда записываются особенности океанов и морей, течений и побережий, гаваней и удобных мест для высадки; а также таблицы загадочных отклонений компаса, когда корабль углубляется в чуждые воды, и карты ночного неба, которое меняется с широтой. Эти знания каждый штурман с огромным трудом накапливает всю жизнь — и по собственным наблюдениям, и по чужим рассказам. Отец ожидает, что он закончит работу до своей вахты, которая начинается в четыре утра.

Хэла отвлек слабый звук за переборкой, и он поднял голову, по-прежнему держа перо в руке. Шаги такие мягкие, что едва слышны, и исходят они из роскошных помещений губернатора и его жены. Хэл жадно слушал, пытаясь истолковать эти звуки. Сердце говорило ему, что это прекрасная Катинка, но он сомневался. Возможно, это ее уродливая старая служанка или даже нелепый супруг. При этой мысли Хэл почувствовал себя обманутым и обездоленным.

Он убедил себя, что это Катинка, и ее близость возбудила его, хотя их и разделяла переборка. Он так стремился к ней, что не мог сосредоточиться на задании и даже сидеть.

Хэл встал, поневоле пригнулся из-за низкого потолка и неслышно прошел к переборке. Он слушал и слушал. Легкий скрип, шум чего-то, что протащили по палубе, шорох одежды, другие звуки, которые он не смог истолковать, потом плеск наливаемой в чашку или ванну жидкости. Прижав ухо к стене, он представлял себе каждое движение за ней. Вот она набирает воду в горсти и плещет на лицо, вот негромко ахнула от холодной воды, потом снова заплескалась в ванне.

Посмотрев вниз, Хэл увидел: сквозь щель в стене пробивается слабый свет, узкая желто-серебристая полоска, которая меняется в такт движениям корабля. Не думая о последствиях, Хэл опустился на колени и прижал глаз к щели. Он мало что увидел, потому что щель была очень узкой, а мягкий свет свечи бил ему прямо в глаза.

Потом что-то прошло между ним и свечой — облачко шелков и кружев. Он посмотрел и ахнул, уловив жемчужный блеск безупречной белой кожи. Это длилось всего мгновение, и ему едва хватило времени рассмотреть очертания обнаженной спины, отливающей в желтом свете перламутром.

Он прижался лицом к панели, стремясь еще раз увидеть эту красоту. Ему показалось, что сквозь обычный плеск волн о борта судна он слышит мягкие вдохи и выдохи, легкие, как шепот тропического зефира. Он затаил дыхание, вслушиваясь, и не дышал, пока не начали гореть легкие; у него закружилась голова от благоговения.

В этот момент свечу за стеной передвинули, луч света, проникавший через щель, промелькнул перед его глазами и исчез. Он услышал, как удаляются мягкие шаги, за стеной стало темно и тихо.

Хэл еще долго стоял на коленях, как верующий в святилище, потом медленно поднялся и снова сел за рабочий стол. Он попробовал заставить усталый мозг заняться задачей, которую поставил перед ним отец, но мысли его все время уходили, как норовистый жеребец из узды конюха. Буквы рукописи превращались в алебастровую кожу и золотые волосы. В ноздрях чувствовался тот мучительный аромат, который он ощутил, когда впервые ворвался в ее каюту. Хэл прикрыл глаза рукой, чтобы помешать видениям вторгаться в мозг.

Напрасно: он утратил власть над своими мыслями. Он потянулся к Библии, лежавшей рядом с журналом, и раскрыл кожаный переплет. Между страницами лежала красивая золотая филигрань с тонкой золотой прядью, которую он украл с ее гребня. Хэл поднес ее к губам и негромко застонал: ему показалось, что и от волос исходит тот же аромат, и он крепко зажмурился.

Прошло некоторое время, прежде чем он осознал предательские действия своей правой руки. Как вор, она прокралась под свободную парусиновую юбочку — его единственную одежду в этой жаркой и тесной каморке. К тому времени как он понял, что делает, останавливаться было уже поздно. Он капитулировал и продолжал сильно давить и тереть пальцами. Пот тек из каждой поры, твердые молодые мышцы взмокли. Стержень, который он держал в пальцах, стал твердым, как кость, и зажил собственной жизнью.

Ее запах кружил Хэлу голову. Рука его двигалась быстро, но не так быстро, как билось сердце. Он знал, что это грех и глупость. Отец предупреждал его, но он не мог остановиться. Он корчился на стуле. Океан любви все сильнее давил на дамбу его сопротивления, словно высокий неудержимый прилив. Хэл негромко вскрикнул, и океан прорвал дамбу. Хэл почувствовал, как теплая жидкость стекает по напряженным мышцам его ног; потом ее тяжелый запах изгнал из его ноздрей священный аромат волос женщины.

Хэл сел, тяжело дыша, весь в поту, и позволил себе погрузиться в море вины и отвращения. Он предал доверие отца, нарушил данное ему обещание, своей низкой похотью осквернил чистый, любимый святой образ.

Не в силах больше ни мгновения оставаться в своей каюте, он набросил парусиновую куртку и побежал по лестнице на палубу. Немного постоял у форштевня, тяжело дыша. Свежий соленый воздух прогнал чувство вины и отвращения. Хэл почувствовал себя увереннее и осмотрелся, желая понять, что происходит.

Корабль по-прежнему шел под парусами, попутный ветер дул в корму. Его мачты раскачивались на фоне великолепного звездного ковра. Слева можно было с трудом рассмотреть темную массу материка. В ладони над темной полоской суши стояла Большая Медведица, ностальгическое воспоминание о земле, в которой он родился, и о прошедшем там детстве.

На юге ослепительно горело созвездие Кентавра, стоявшее над его правым плечом, а посередине — могучий Южный Крест. Это символ нового мира за Линией.

Хэл посмотрел на руль и увидел в защищенном от ветра углу полуюта огонек трубки отца. Он не хотел сейчас встречаться с отцом, поскольку был уверен: вина и порок будут так ясно начертаны на его лице, что отец увидит это даже в полутьме. Однако Хэл знал, что отец его видел и сочтет странным, если сын не продемонстрирует свое уважение. Поэтому Хэл быстро подошел к отцу.

— Прошу снисхождения, отец. Я вышел глотнуть воздуха, чтобы прочистить голову, — пробормотал он, не глядя в глаза сэру Фрэнсису.

— Не болтайся здесь слишком долго, — предупредил его отец. — Я хочу, чтобы ты закончил задание до начала твоей вахты.

Хэл торопливо пошел вперед. Просторная палуба все еще была ему незнакома. Многие товары и груз с каравеллы не вошли в забитые трюмы галеона и теперь лежали на палубе. Хэл пробирался между бочками, ящиками и бронзовыми кулевринами.

Он так погрузился в свою вину и раскаяние, что почти ничего вокруг не замечал, пока не услышал где-то поблизости тихий заговорщицкий шепот. Он мгновенно пришел в себя и всмотрелся.

Несколько фигур прятались в тени грузов у самой носовой надстройки. Их вкрадчивые движения показались Хэлу подозрительными.

После суда экипажа Сэма Боуэлза и его товарищей отвели на нижнюю палубу галеона и закрыли в небольшом помещении, которое служило, должно быть, кладовой плотника. Здесь не было света и почти не было воздуха. Запах перца и трюмной воды душил, и было так тесно, что все пятеро не могли лечь на полу одновременно. Пленники устроились как могли в этом узком пространстве и долго молчали в отчаянии.

— Где мы? Ниже ватерлинии, как вы думаете? — жалобно спросил Эд Брум.

— Никто из нас не знает этот голландский корпус, — сказал Сэм Боуэлз.

— Думаете, они нас убьют? — спросил Питер Ло.

— Да уж не обнимут и не поцелуют, не сомневайся, — хмыкнул Сэм.

— Протащат под килем, — прошептал Эд. — Я однажды видел такое. Когда беднягу протащили под кораблем и вытянули с другой стороны, он был мертв, как крыса в пивном бочонке. И мяса на его костях почти не осталось: все соскребли раковины на днище. Из него торчали белые кости.

Они немного подумали над этим. Потом Питер Ло сказал:

— Я видел, как в Тайберне в пятьдесят девятом вешали судей, приговоривших к смерти короля. Они казнили короля Карла, отца Черного Парня. Этим судьям вспороли животы, как рыбе, подвесили на железные крюки и вертели, пока не выпали все внутренности; кишки вытягивали из них, как веревки. Потом отрубили им члены и яйца…

— Заткни пасть! — рявкнул Сэм, и все снова погрузились в мрачное молчание.

Час спустя Эд Брум пробормотал:

— Откуда-то идет воздух. Вроде дует в шею.

Немного погодя Питер Ло сказал:

— Эй, и верно. Я тоже это чувствую.

— Что за этой переборкой?

— Никто не знает. Может, главный грузовой трюм.

Послышалось царапанье, и Сэм спросил:

— Что ты делаешь?

— Тут щель между досками. Из нее идет воздух.

— Дай-ка посмотреть. — Сэм подполз и через несколько мгновений согласился: — Ты прав. Я могу просунуть в нее пальцы.

— Если б расширить ее…

— Если Большой Дэниел поймает тебя за этим, ты пропал.

— А что он сделает? Утопит нас или четвертует? Он и так собирается это сделать.

Сэм какое-то время трудился в темноте, потом сказал:

— Если бы чем разжать доски.

— Я сижу на куске дерева.

— Дай-ка его сюда.

Теперь работали все и в конце концов сумели просунуть в щель в переборке конец прочной деревянной распорки. Используя ее в качестве рычага, они надавили всем своим весом. Дерево с треском подалось, и Сэм просунул руку в отверстие.

— Там свободное пространство. Возможно, сумеем выбраться.

Все по очереди принялись расширять отверстие, в спешке ломая ногти и загоняя щепки в ладони.

— Назад! Отойдите! — сказал Сэм и первым протиснулся в отверстие. Как только они услышали, что он с той стороны отползает, все по очереди последовали за ним.

Пробираясь на ощупь вперед, Сэм задыхался: острый запах перца жег горло. Они очутились в трюме, где лежали бочонки с пряностями. Света почти не было; его слабые лучи пробивались только сверху, где не были закреплены люки.

Они едва протискивались между рядами бочек (каждая выше человеческого роста), а проползти над ними было нельзя: слишком низкая палуба. И хотя протиснуться в конечном счете удавалось, это было трудно и опасно.

От движения корабля тяжелые бочки слегка смещались. Они ударялись друг о друга и натягивали удерживавшие их канаты. Если человек застрянет между ними, его раздавит, как таракана.

Сэм Боуэлз был самый малорослый. Он полз впереди, остальные следом. Вдруг в трюме прозвучал резкий, полный боли крик. Все застыли.

— Тише, тупой ублюдок! — в ярости обернулся Сэм. — Ты всех нас выдашь.

— Рука! — кричал Питер Ло. — Вытащите меня!

Большая бочка качнулась в сторону, потом вернулась на место и прижала руку к палубе. Она продолжала двигаться, терзая конечность; все слышали треск костей, словно сухую пшеницу размалывали жернова. Питер Ло истошно кричал, и его невозможно было успокоить: боль лишила его разума.

Сэм повернул назад и подполз к нему.

— Закрой пасть!

Он схватил Питера за плечо и попытался высвободить его руку. Но та прочно застряла, а Питер закричал еще громче.

— Ничего не поделаешь, — проворчал Сэм, развязывая веревку, которая служила ему поясом. Он набросил на голову Ло петлю и затянул. Откинулся, упираясь обеими ногами в спину жертвы, и потянул изо всех сил. Дикий крик Питера резко оборвался. Сэм еще какое-то время держал веревку, пока тело не перестало дергаться, потом снял и снова обернул вокруг талии.

— Что поделаешь, пришлось, — сказал он остальным. — Лучше пусть умрет один из нас, чем все.

Все молчали, но последовали за Сэмом; он пополз вперед, оставив тело, которое продолжали терзать движущиеся бочки.

— Подсадите меня, — сказал Сэм, и ему помогли взобраться на одну из бочек сразу под люком.

— Между нами и палубой только кусок парусины, — торжествующе прошептал он немного погодя, поднял руку и коснулся плотно привязанной ткани.

— Давайте выбираться отсюда, — прошептал Эд Брум.

— Там наверху день. — Сэм поддерживал Брума, который распутывал узлы веревок, удерживавших ткань. — Надо подождать темноты. Уже скоро.

Свет, просачивавшийся в зазоры между парусиной и краями люка, постепенно тускнел. Слышны были корабельные склянки.

— Конец последней полувахты, — сказал Эд. — Пошли.

— Подождем еще немного, — ответил Сэм.

Спустя час он кивнул.

— Снимайте полотнище.

— А что мы будем делать? — Теперь, когда пришла пора двигаться, пленники почувствовали страх. — Ты ведь не собираешься захватить корабль?

— Нет, ослы. С меня довольно проклятого капитана Фрэнки. Найду что-нибудь плавучее — и за борт. Земля близко.

— А акулы?

— Капитан Фрэнки кусает больнее любой акулы.

Никто не стал с этим спорить.

Они освободили угол парусины, Сэм приподнял ее и выглянул.

— Все чисто. Здесь у фок-мачты несколько пустых бочек из-под воды. Они нам как раз пригодятся.

Он выскользнул из-под парусины и побежал по палубе. Остальные по одному последовали за ним и помогли ему разорвать крепления, удерживавшие бочки на месте. Через несколько секунд они освободили две бочки.

— А ну дружно, парни, — прошептал Сэм, и они покатили первую бочку по палубе. Все вместе подняли бочку, бросили ее за борт и побежали за второй.

— Эй! Вы, там! Что вы делаете?

Крик прозвучал так близко, что они пораженно остановились и оглянулись. И сразу узнали Хэла.

— Это щенок Фрэнки! — крикнул один из них, и, бросив бочку, они устремились к борту. Первым в море прыгнул Эд Брум. Он нырнул головой вперед, Питер Миллер и Джон Тейт сразу за ним.

Хэлу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что они делают, и он бросился вперед наперерез Сэму Боуэлзу. Это предводитель предателей, самый виновный из них, и Хэл схватил его, когда тот уже вцепился в борт.

— Отец! — закричал Хэл так громко, что его голос разнесся по всем палубам корабля. — Отец, помоги!

Они боролись грудь к груди. Хэл прочно держал Сэма руками, но тот откинул голову и ударил ею, надеясь разбить Хэлу нос. Однако Хэл учился мастерству драки у Большого Дэниела и был готов к такому приему. Он прижал подбородок к груди, и их черепа столкнулись. Удар отчасти ошеломил обоих, и они отпустили друг друга.

Сэм мгновенно бросился к поручню, но Хэл, стоя на коленях, схватил его за ноги.

— Отец! — снова крикнул он. Сэм пинал его, но Хэл упрямо не выпускал противника. Сэм оглянулся и увидел, что с полуюта к ним бежит сэр Фрэнсис. Он уже извлек саблю, и ее клинок блестел в звездном свете.

— Держись, Хэл! Я иду!

У Сэма не было времени снимать веревку с пояса, чтобы набросить на Хэла петлю. Он наклонился и обеими руками сжал Хэлу горло. Роста Сэм небольшого, но пальцы у него сильные от работы и крепкие, как железные свайки. Он безжалостно передавил дыхательное горло Хэла.

Боль пронзила Хэла, он выпустил ноги Сэма и схватил предателя за запястья, пытаясь разорвать его хватку, но Сэм одной ногой нажал ему на грудь, отбросил назад и кинулся к борту. Сэр Фрэнсис на бегу замахнулся саблей, но Сэм нырнул под удар и прыгнул с поручня.

— Предатель уходит! — закричал сэр Фрэнсис. — Боцман, свистать всех наверх! Надо подобрать их.

Ударившись с силой о воду, Сэм Боуэлз ушел в глубину, а от потрясения при соприкосновении с холодной водой воздух вырвался из легких. Он почувствовал, что тонет, и принялся отчаянно бороться, поднимаясь. Наконец его голова оказалась над поверхностью воды, он набрал полную грудь воздуха и почувствовал, как проходят головокружение и слабость.

Подняв голову, он увидел величественно плывущий рядом корпус корабля и почти сразу попал в корабельный след, масляно блестевший в звездном свете. Эта дорога приведет его к бочке. Он должен двигаться по ней, пока след не рассеется и у него в темноте не останется ориентиров. Ноги у него босые, из одежды — только рваная хлопчатобумажная рубашка и парусиновая юбочка, не стесняющие движений. Сэм поплыл, выбрасывая вперед руки, потому что в отличие от большинства других членов экипажа хорошо плавал.

После десятка гребков из темноты поблизости донесся голос:

— Помоги мне, Сэм Боуэлз. — Он узнал по дикому выкрику Эда Брума. — Дай руку, товарищ, или я погибну.

Сэм перестал грести и при свете звезд увидел всплески движений Эда. А за ним на вершине волны и еще кое-что, круглое и черное.

Бочка!

Но между ним и возможностью спасения — Эд. Сэм снова поплыл, но на сей раз от Эда. Опасно приближаться к тонущему: он всегда хватает тебя и держит мертвой хваткой, пока не утянет с собой.

— Сэм, не бросай меня!

Голос Эда звучал все слабее.

Сэм подплыл к бочке и ухватился за торчащую затычку. Он немного отдохнул, но снова насторожился, когда рядом появилась еще одна голова.

— Кто это?

— Я, Джон Тейт, — ответил пловец, выплевывая морскую воду и стараясь ухватиться за бочку.

Сэм опустил руку и развязал веревку на поясе.

Он обернул ее вокруг затычки и просунул руку в петлю. Джон Тейт тоже ухватился за петлю.

Сэм попытался оттолкнуть его.

— Отцепись! Она моя.

Но паника удвоила силы Джона, и через минуту Сэм оставил его в покое. Он не мог тратить силы на борьбу с другим человеком, сильнее его.

Они держались за веревку во враждебном перемирии.

— Что случилось с Питером Миллером? — спросил Джон Тейт.

— К дьяволу Питера Миллера! — рявкнул Сэм.

Вода была холодной и темной, и оба рисовали себе, что может таиться у них под ногами. Стая чудовищных тигровых акул в этих широтах всегда следует за кораблем в надежде на отбросы и содержимое ведер с экскрементами, которое выплескивают за борт. Сэму приходилось видеть страшилище размером с полубаркас «Леди Эдвины», и сейчас он вспомнил об этом. Почувствовал, как тело дрожит и съеживается от холода и ужаса, представил себе ряды острых клыков, способные раскусить его надвое, как он раскусывает яблоко.

— Смотри!

Джон Тейт подавился: вода ударила его в открытый рот и заглушила слова. Сэм поднял голову и увидел вблизи в воде темный страшный бугор.

— Чертов Фрэнки вернулся, чтобы найти нас, — проворчал он, стуча зубами. Они в ужасе смотрели, как галеон движется на них, становясь с каждой секундой все больше. Наконец он закрыл все звезды, и они услышали голоса на палубе.

— Видите что-нибудь, мастер Дэниел?

Оклик капитана.

— Ничего, капитан, — прогудел с носа голос Большого Дэниела. С палубы почти невозможно разглядеть в темной воде бочку и две головы возле нее.

Галеон прошел, их ударило кормовой волной, и они закачались в кипящей воде, глядя, как удаляется кормовой огонь.

Дважды за ночь видели они этот огонь, но каждый раз корабль проходил все дальше от них. Много часов спустя, когда рассвело, они с ужасом ожидали, что увидят «Решительный», но корабля не было в поле зрения. Должно быть, на корабле посчитали их утонувшими и вернулись на первоначальный курс. Оцепенев от холода и усталости, они с трудом держались за неустойчивую опору.

— Земля там, — прошептал Сэм, когда волна подняла их и они смогли увидеть темные очертания побережья. — Близко, легко доплыть.

Джон Тейт ничего не ответил, он молча смотрел на Сэма покрасневшими опухшими глазами.

— Это твой лучший шанс. Ты силен и молод. А обо мне не беспокойся. — Голос Сэма от соли звучал хрипло.

— Ты не избавишься от меня так легко, Сэм Боуэлз, — прохрипел в ответ Джон Тейт, и Сэм замолчал. Он берег силы, потому что почти совсем оцепенел от холода.

Солнце поднялось выше, и они почувствовали головами его тепло, вначале мягкое, придававшее силы, но потом, как открытое пламя печи, обжигавшее кожу и ослеплявшее отражениями в воде.

Солнце продолжало подъем, но земля не приближалась, течение неумолимо несло их параллельно скалистому берегу и белым пляжам. Сэм тупо заметил, что совсем близко по поверхности воды проплыла тень облака. Но вот тень повернула и вернулась; теперь она двигалась против ветра, и Сэм шевельнулся и поднял голову.

— Господи Иисусе! — прохрипел он потрескавшимися, обожженными солью губами. Вода чистая, как стакан джина, и сквозь нее виден большой пятнистый силуэт с темными полосками, как у зебры, на спине. Он закричал.

Джон Тейт поднял голову.

— Что с тобой? Солнце тебя доконало, Сэм Боуэлз?

Он посмотрел в безумные глаза Сэма, потом медленно повернул голову и проследил за его взглядом. Оба увидели массивный раздвоенный хвост, который неуклюже поворачивался из стороны в сторону, толкая вперед гибкое тело. Акула поднималась, ее спинной плавник разорвал поверхность всего на толщину человеческого пальца, остальное оставалось под водой.

— Акула! — просипел Джон Тейт. — Тигровая!

Он принялся отчаянно дрыгать ногами, пытаясь повернуть бочку так, чтобы она и Сэм оказались между ним и акулой.

— Не дергайся! — рявкнул Сэм. — Она как кошка. Если шевельнешься, она набросится.

Они видели глаза акулы, маленькие для такого огромного туловища. Эти глаза смотрели на них непроницаемым взглядом, акула начала новый круг. Она все кружила и кружила, и каждый круг становился все уже, а центром его оставалась бочка.

— Эта гадина охотится на нас, как горностай на куропатку.

— Заткни пасть. Не шевелись, — простонал Сэм, но и он не мог больше сдерживать ужас. Его сфинктер разжался, мочевой пузырь непроизвольно начал опустошаться, и Сэм почувствовал, как вокруг стало тепло. Движения акулы мгновенно ускорились, она ощутила вкус экскрементов, и ее хвост задвигался быстрее. Спинной плавник поднялся над поверхностью на всю высоту, длинный и изогнутый, как лезвие серпа, каким жнут.

Хвост акулы взбил на воде белую пену, акула продолжала приближаться, пока мордой не задела бочку. Сэм с ужасом наблюдал за невероятным превращением гладкой головы. Верхняя губа выпятилась вперед и вверх, и стали видны широкие челюсти. Они раскрылись, ряды острых зубов выдвинулись вперед и вцепились в край деревянной бочки.

Оба моряка в панике старались вскарабкаться на бочку, чтобы не оставаться в воде. Они нечленораздельно кричали, цепляясь за бочку и отпихивая друг друга.

Акула отплыла назад и начала еще один ужасный круг. Под устремленными на моряков глазами огромным полумесяцем улыбалась разинутая пасть. Теперь ее целью стали бьющиеся в воде ноги людей, и она устремилась вперед, разрезая спиной воду.

Крик Джека Тейта резко оборвался, хотя рот его все еще был широко раскрыт, и Сэм видел его розовое горло. Оттуда шел только свист выходящего воздуха. Потом Тейт рывком исчез под поверхностью. Левой рукой он продолжал цепляться за край бочки, поэтому она наклонилась и закачалась, как поплавок.

— Отпусти! — крикнул Сэм. Его самого отбросило в сторону, и веревка врезалась ему в руку. Неожиданно бочка поднялась выше, рука Тейта, цеплявшаяся за веревку, продолжала дергаться. Вокруг нее расплылось розовое облачко.

Снова показалась голова Джона Тейта. Он хрипел, его кровавая слюна брызнула Сэму в глаза. Лицо Тейта было смертельно бледным, жизнь покидала его. Акула рвала под водой тело Тейта, дергала его, так что бочка снова закачалась. Когда она снова поднялась на поверхность, Сэм принялся отрывать руку Тейта.

— Прочь! — кричал он и человеку, и акуле. — Прочь от меня! — С безумной силой он вырвал веревочную петлю и толкнул тело Тейта в грудь, продолжая кричать: — Прочь от меня!

Джон Тейт не сопротивлялся. Глаза его оставались широко раскрытыми, и хотя губы шевелились, с них не срывалось ни звука. Тело его под поверхностью было перекушено пополам в поясе, кровь окрасила воду в темно-красный цвет. Акула снова схватила его и отплыла, глотая куски плоти.

Поврежденная бочка набрала воды и погрузилась глубже, но приобрела устойчивость, которой не хватало ей пустой. С третьей попытки Сэм забрался на нее. Держась руками, упираясь ногами, он оседлал бочку. Равновесие было неустойчивое, и он не решался даже поднять голову, опасаясь перевернуться и упасть назад в море. Немного погодя перед его глазами снова проплыл спинной плавник: акула вернулась к бочке. Сэм не решался смотреть на ее сужающиеся круги и старался забыть о присутствии чудовища.

Неожиданно бочка под ним дернулась, и вся его решимость исчезла.

Глаза широко раскрылись, он закричал. Но, впившись в бочку, акула снова подалась назад. Она возвращалась еще дважды и оба раза толкала бочку своим тупоносым рылом. Однако каждая следующая попытка была менее решительной, возможно, потому что акула утолила голод телом Джона Тейта, а вкус деревянной бочки ей не нравился. Наконец Сэм увидел, как акула повернула и поплыла прочь против течения, покачивая спинным плавником.

Неподвижно лежа на бочке, он плыл по соленому брюху океана, поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию, как утомленный любовник. Настала ночь, и теперь он не мог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Сэм начал бредить и временами терял сознание.

Ему мерещилось, что снова наступило утро, что он пережил ночь. Чудились человеческие голоса. Казалось, что, открыв глаза, он увидел совсем рядом высокий корабль. Он знал, что это фантазия: за год мимо этого далекого побережья проходит не больше двенадцати кораблей. Однако у него на глазах с корабля спустили шлюпку, моряки гребли к нему. Он почувствовал, как грубые руки хватают его за ноги, и с трудом понял, что это не сон.

«Решительный» под немногими парусами осторожно двигался к суше; команда стояла, готовая сбросить и эти последние паруса и свернуть их на мачтах.

Сэр Фрэнсис переводил взгляд с парусов на близкую землю. Он внимательно слушал выкрики лотового, который то и дело бросал лот с носа корабля. Когда корабль проходил мимо лота и трос натягивался, лотовой читал показатели:

— Глубина двадцать!

— Верхняя точка прилива через час. — Хэл оторвался от грифельной доски. — А через три дня полнолуние. Корабль сможет пройти.

— Спасибо, лоцман, — с саркастической ноткой отозвался сэр Фрэнсис. Хэл лишь выполняет свой долг, но он единственный на борту, кто часами изучал карты и таблицы. Тут сэр Фрэнсис смягчился. — Отправляйся на топ-мачту, парень. И не своди глаз с суши.

Он посмотрел, как Хэл взбирается по вантам, потом взглянул на штурвал и негромко сказал:

— Один румб к левому борту, мастер Нед.

— Один румб к левому борту, капитан!

Нед одними зубами передвинул пустую глиняную трубку из одного угла рта в другой. Он тоже видел белую пену у рифов и входа в пролив.

Земля теперь была так близко, что они различали отдельные ветви деревьев на скалистом берегу, охраняющем вход в лагуну.

— Так держать! — сказал сэр Фрэнсис, и «Решительный» медленно прошел между высокими скалами. Он не видел этот проход ни на одной карте, которые покупал или захватывал. Этот берег всегда изображали как опасный и грозный, на тысячу миль, отделяющих их от Столового залива у мыса Доброй Надежды, на нем всего несколько безопасных стоянок. Но по мере того как «Решительный» углублялся в зеленые воды пролива, перед ним открывалась красивая широкая лагуна, со всех сторон окруженная заросшими лесом высокими холмами.

— Слоновья лагуна! — крикнул Хэл с мачты. Прошло два месяца с тех пор, как они вышли из этого тайного порта. И словно оправдывая название, данное сэром Фрэнсисом этой гавани, из леса донесся громкий крик слона.

Хэл рассмеялся от радости, увидев на берегу четыре массивные серые фигуры. Они стояли сплошной цепью плечом к плечу, глядя на корабль и широко расправив уши. Хоботы были высоко подняты и выпрямлены, ноздри на их конце процеживали воздух в поисках запаха странного видения, которое приближалось к берегу. Большой самец поднял длинные желтые бивни и замотал головой; уши захлопали, как рваные паруса на мачте. Он снова затрубил.

С носа на это приветствие ответил Аболи; он приветственно поднял руку и произнес на языке, который мог понять только Хэл:

— Я вижу тебя, мудрый старик. Иди с миром, ибо я одного с тобой тотема и не причиню тебе вреда.

При звуках его голоса слоны попятились от воды, затем, как один повернулись и направились в лес. Хэл снова рассмеялся — словам Аболи и виду этих огромных животных, от чьей мощи дрожал лес.

Потом он снова сосредоточился на отмелях и песчаных банках, выкрикивая отцу на ют указания. «Решительный» прошел длинным извилистым проливом и наконец оказался посреди широкой зеленой лагуны. Спустили и свернули последние паруса с рей, и якорь с плеском ушел в глубину. Корабль мягко покачивался на якорной цепи.

Он стоял всего в пятидесяти ярдах от берега, прячась за небольшим островком в лагуне, так что его невозможно было увидеть со случайно проходящего мимо судна. Не успел корабль остановиться, как сэр Фрэнсис приказал:

— Плотник! Собрать и спустить полубаркасы!

Еще до полудня первый полубаркас был спущен с палубы на воду, и десять человек сошли в него со своими личными вещами. Большой Дэниел возглавил гребцов, которые провели полубаркас по лагуне к берегу у подножия скал. В подзорную трубу сэр Фрэнсис наблюдал, как моряки по крутой слоновьей тропе поднимались на вершину. Отсюда они будут наблюдать за морем и смогут предупредить его о появлении любого судна.

— Утром мы перетащим кулеврины к входу в лагуну и поставим на огневые позиции на камнях, чтобы они прикрывали вход в пролив, — сказал сэр Фрэнсис Хэлу. — Прибытие отметим свежей рыбой за ужином. Тащи удочки и крючки. Возьми с собой Аболи и еще четверых. Отправляйтесь на втором полубаркасе. Наловите на камнях крабов и принесите достаточно рыбы для камбуза.

Стоя на носу полубаркаса, идущего через пролив, Хэл всматривался в воду, такую чистую, что он видел песчаное дно. Лагуна кишела рыбой, косяк за косяком расплывались от лодки. Многие рыбины длиной в руку, а некоторые — в размах расставленных рук.

Когда встали на якорь в самом глубоком месте пролива, Хэл перебросил через борт леску с наживкой из краба; множество таких крабов они вытащили из нор на каменистом берегу. Не успела наживка коснуться дна, как ее схватили и дернули с такой силой, что леска обожгла Хэлу пальцы. Откинувшись и перехватывая леску руками, он вытащил бьющееся блестящее тело цвета чистого серебра и перебросил его через планширь.

Рыба еще билась на палубе и Хэл пытался извлечь крючок из ее жестких губ, когда Аболи возбужденно закричал и вытащил вторую. Он перебросил свою добычу через борт, и все остальные моряки со смехом, напрягаясь, принялись таскать на борт тяжелых рыбин.

Через час палуба по колено покрылась снулыми рыбами, и все до бровей вымазались в слизи и чешуе. Даже жесткие мозолистые ладони моряков кровоточили от ожогов лески и уколов острых рыбьих плавников. Это была уже не забава, а тяжелая работа — и дальше направлять обратный водопад серебра на борт.

Незадолго до заката Хэл приказал прекратить, и они направились обратно, к стоявшему на якоре галеону. Полубаркасу оставалось пройти еще сто ярдов, но Хэл, повинуясь внезапному порыву, встал на корму и сбросил провонявшую рыбой, покрытую слизью одежду. Оставшись в чем мать родила, он влез на гребную банку и сказал Аболи:

— Подведи к борту и выгрузи рыбу. Я отсюда доплыву.

Он не мылся два месяца, с тех пор как они покинули эту лагуну, и ему ужасно хотелось ощутить прикосновение к телу прохладной чистой воды. Пригнувшись, он прыгнул за борт. Моряки у поручней галеона выкрикивали непристойные шутки, подбадривая его, и даже сэр Фрэнсис снисходительно понаблюдал за сыном.

— Оставьте его, капитан. Он еще беззаботный мальчишка, — сказал Нед Тайлер. — Просто он такой крупный и рослый, что об этом забываешь.

Нед столько лет плавает с сэром Фрэнсисом, что может позволить себе подобную фамильярность.

— На войне нет места беззаботным мальчишкам. Это мужская работа, и даже на юношеских плечах нужна трезвая голова, иначе голова, не умеющая думать, окажется в голландской петле.

Но, глядя на скользящее в воде обнаженное тело, гибкое и проворное, как у дельфина, сэр Фрэнсис не стал выговаривать сыну.

Катинка услышала шум на палубе и оторвалась от книги, которую читала. Это был экземпляр «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, напечатанный в Париже, с замечательными эротическими иллюстрациями, раскрашенными от руки и очень правдоподобными. Книгу прислал ей из Амстердама молодой человек, которого она знала до своего поспешного брака. Вследствие близкого интимного знакомства он хорошо представлял себе ее вкусы. Катинка небрежно взглянула в окно и тут же почувствовала острый интерес. Опустив книгу, она встала, чтобы лучше видеть.

— Мефрау, ваш муж, — предупредила Зельда.

— К дьяволу моего мужа, — ответила Катинка, выходя на кормовой балкон и заслоняя глаза от лучей заходящего солнца. На спокойной воде лагуны совсем недалеко на корме маленькой лодки стоял молодой англичанин, взявший ее в плен. У нее на глазах он сбросил рваную, грязную одежду и стоял нагишом, не смущаясь, легко удерживая равновесие на поручне.

Совсем юной девушкой Катинка сопровождала отца в поездке в Италию.

Там она подкупила Зельду, и они пошли смотреть собрание скульптур Микеланджело, пока отец вел переговоры с торговыми партнерами из Италии. В солнечный жаркий полдень Катинка целый час провела перед статуей Давида. Красота статуи вызвала у нее бурю эмоций. Она впервые увидела изображение мужской наготы, и это перевернуло ее жизнь.

Теперь она снова увидела Давида, но на этот раз изваянного не из холодного мрамора. Конечно, после той первой встречи в ее каюте она часто видела мальчишку. Он, словно преданный щенок, следовал за ней по пятам. Стоило ей выйти из каюты, как он каким-то чудом оказывался здесь же и глазел на нее издалека. Его откровенное восхищение лишь слегка забавляло ее, потому что она привыкла к такому отношению мужчин всех возрастов, от четырнадцати до восьмидесяти лет. Да он и не заслуживал ничего больше взгляда, этот смазливый мальчишка в мешковатой, грязной, рваной одежде. После их первой бурной встречи его вонь осталась в каюте и, как ни приказывала Катинка Зельде прыскать духами, не исчезала. Впрочем, к тому времени Катинка по опыту уже знала, что так пахнут все моряки на корабле, где вода есть только для питья и больше ни для чего.

Теперь, сбросив одежду, парень оказался поразительно красив. Лицо и руки загорели, но торс и ноги словно вырезаны из безупречного белого мрамора. Низкое солнце золотит изгибы и впадины его тела, темные волосы падают на спину. Зубы сверкают на смуглом лице, а смех у него такой мелодичный и жизнерадостный, что Катинка тоже невольно улыбнулась.

Она смотрела на его тело, приоткрыв рот. Фиалковые глаза сузились, и в них появилось расчетливое выражение. Наивные черты лица обманчивы. Он больше не мальчик. Живот у него плоский, красивые молодые мышцы напоминают песчаные дюны. А в низу живота — клубок темных вьющихся волос, свисают большие розовые гениталии, полные силы и жизни, которой так не хватало Давиду Микеланджело.

Когда он нырнул, она видела каждое его движение в чистой воде. Мальчишка со смехом вынырнул и, мотнув головой, отбросил с лица мокрые волосы. Брызги, словно ангельский нимб, окружили его голову.

Он поплыл туда, где стояла на корме она, двигаясь с поразительным изяществом, которое не заметишь, когда он в своих холщовых тряпках. Парень проплыл прямо под ней, но не посмотрел наверх, не подозревая о том, что она наблюдает за ним. Катинка видела бугорки позвоночника, окруженные сильными мышцами, уходившими к темной впадине между стройными, круглыми ягодицами, которые с каждым движением ног эротично напрягались, словно под водой, прямо перед ней, он занимался любовью.

Она наклонилась, чтобы не упустить его из виду, но негодник заплыл за корму и исчез. Катинка раздраженно надула губы и снова взяла книгу. Однако иллюстрации утратили для нее всякую привлекательность по сравнению с живым телом и блестящей юношеской кожей.

Она сидела, раздвинув ноги, и представляла это жесткое молодое тело, белое и блестящее, над собой, чувствовала, как меняют форму эти ягодицы, когда она впивается в них ногтями.

Чутье подсказывало ей, что он девственник, и она почти чувствовала исходящий от него сладкий запах чистоты; этот запах привлекал ее, как осу влечет перезрелый плод. Она впервые будет с не знавшим до нее плотской любви мужчиной. И эта мысль усиливала его естественную красоту.

Ее эротические мечты были особенно буйными ввиду долгого вынужденного воздержания. Катинка откинулась, плотно сжала ноги и начала раскачиваться в кресле, улыбаясь украдкой.

* * *

Следующие три дня Хэл провел в лагере на берегу у входа в пролив. Отец поручил ему командовать группой, которая перетаскивала орудия на берег и устраивала для них каменные укрепления, откуда открывался вид на узкий вход в лагуну.

Естественно, сэр Фрэнсис сам приплыл на баркасе, чтобы оценить выбранные сыном места, но даже он не нашел никаких изъянов в позиции, определенной Хэлом: оттуда можно было поразить любой вражеский корабль, какой попытается войти в лагуну.

На четвертый день, возвращаясь после работы, Хэл увидел, что ремонт галеона идет полным ходом. Плотник и его подмастерья соорудили вокруг кормы леса, и с их платформ меняли поврежденные выстрелами доски — к большому неудобству гостей в каютах на корме. Неуклюжую временную мачту, поставленную голландским капитаном вместо унесенной бурей, убрали, и галеон без одной мачты казался некрасивым и негармоничным.

Однако, поднявшись на борт, Хэл увидел, что Нед Тайлер и его рабочая команда поднимают из трюма массивные стволы экзотических деревьев, которые составляют самую тяжелую часть груза, и опускают их в лагуну, чтобы потом доставить на берег.

Запасная мачта лежала на дне трюма, рядом с запечатанными отделениями с монетами и слитками. Чтобы добраться до всего этого, требовалось вытащить груз.

— Отец послал за тобой, — такими словами приветствовал Хэла Аболи, и Хэл заторопился на корму.

— Ты пропустил три дня занятий, — без всякого предисловия сказал сэр Фрэнсис.

— Да, отец. — Хэл знал: не стоит оправдываться и говорить, что он не занимался не по своей воле. «Но я не буду за это извиняться», — молча подумал он и без колебаний встретил взгляд отца.

— Сегодня вечером после ужина я повторю с тобой катехизис Ордена. Приходи в мою каюту в восемь склянок второй полувахты.

Катехизис вступления в Орден Святого Георгия и Священного Грааля никогда не записывался, и на протяжении без малого четырех столетий двести таинственных вопросов и ответов передавались из уст в уста мастером, наставляющим неофита при вступлении в Орден.

Сидя рядом с Аболи на палубе, Хэл проглотил горячий сухарь, разогретый на рыбьем жире, и только что испеченную рыбу. Теперь, когда на корабле неограниченный запас дров и свежих продуктов, обеды стали сытными. Но Хэл за едой молчал. Он мысленно повторял катехизис: проверка будет очень строгой. Корабельный колокол ударил слишком быстро, но с последним ударом Хэл постучал в дверь отцовской каюты.

Отец сидел за столом, а Хэл присел на голые доски пола. На плечах у сэра Фрэнсиса был его форменный плащ, на груди сверкала золотом великолепная печать — знак навигатора, прошедшего все три ступени Ордена. На печати изображался английский лев, который стоя держит орденский крест, а над ним звезды и полумесяц матери-богини. Глаза у льва рубиновые, звезды — из бриллиантов. На безымянном пальце правой руки у отца узкое золотое кольцо с изображениями компаса и алидады — инструментов навигатора, а над ними лев в короне. Кольцо маленькое и не так бросается в глаза, как печать.

Отец читал катехизис по-латыни. Этот язык делал невозможным приход в орден неграмотных, необразованных людей.

— Кто ты? — задал первый вопрос сэр Фрэнсис.

— Генри Кортни, сын Фрэнсиса и Эдвины.

— Зачем ты сюда явился?

— Я пришел как неофит Ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

— Откуда ты пришел?

— Из океана, ибо в нем мое начало и он же будет моим саваном.

Этим ответом Хэл признает морские корни Ордена. Следующие пятьдесят вопросов проверяют, насколько неофит знаком с историей ордена.

— Кто был до тебя?

— Бедные рыцари Христа и храма Соломона.

Рыцари Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля были наследниками исчезнувшего ордена рыцарей-храмовников.

После этого сэр Фрэнсис заставил Хэла кратко пересказать историю ордена. В 1312 году тамплиеры подверглись нападению со стороны французского короля Филиппа Красивого и при потворстве марионетки короля, папы Клемента V из Бордо, были уничтожены. Король конфисковал их огромное богатство — золото и земли, — а большинство членов ордена пытали и сожгли на кострах. Однако предупрежденные союзниками моряки-тамплиеры сумели уйти из гаваней в проливе Ла-Манш и выйти в море. Они направились в Англию и попросили покровительства у короля Эдуарда II. Впоследствии под новыми именами они открыли свои ложи в Шотландии и Англии, но сохранили в неприкосновенности заветы ордена тамплиеров.

Далее сэр Фрэнсис заставил сына повторить тайные слова пароля и жесты взаимного узнавания, по которым один рыцарь узнает другого.

— In Arcadia habito. Я живу в Аркадии, — произнес сэр Фрэнсис, крепко взяв сына за правую руку.

— Flumen sacrum bene cognosco! Я хорошо знаю эту священную реку, — почтительно повторил Хэл, переплетая свои пальцы с пальцами отца.

— Объясни значение этих слов, — потребовал отец.

— Это наш завет Господу и друг другу. Храм — Аркадия, а мы — река.

Склянки пробили еще дважды, прежде чем все двести вопросов были заданы и на все получены ответы. Наконец Хэлу разрешили встать с колен.

До своей крошечной каюты он добрался такой усталый, что, не зажигая масляную лампу, лег одетый и погрузился в оцепенение. В его утомленном мозгу бесконечно повторялись вопросы и ответы катехизиса, и наконец смысл и реальность как будто удалились, пропали.

Вдруг он услышал за переборкой слабые звуки, и, словно по волшебству, вся его усталость исчезла. Он сел, прислушиваясь к звукам в соседней каюте. Лампу зажигать не стал: щелчки кремня, высекающего огонь, за стеной легко услышать. Спустив ноги с койки, Хэл босиком неслышно подошел к переборке. Наклонился и легко провел пальцами по шву, пока не нашел затычку, которую сам оставил. Осторожно извлек ее и прижался глазом к отверстию.

Отец каждый день разрешал Катинке Ван де Вельде в сопровождении служанки и под охраной Аболи в течение часа гулять по берегу. Сегодня днем, когда женщин на корабле не было, Хэл сумел украдкой спуститься в свою каюту. Острием кортика он расширил щель в стене и вырезал из такой же древесины пробку, чтобы закрыть и скрыть отверстие.

Теперь, переполненный чувством вины, он не мог удержаться и приложил глаз к расширенному отверстию. Ему была почти полностью видна соседняя каюта. Прямо напротив Хэла на стене висело венецианское зеркало, и в нем он отчетливо видел отражение тех частей каюты, которых не видел в щель. Очевидно, эта небольшая каюта примыкала к другой, большей и более роскошной. И как будто бы служила гардеробной и местом отдыха, где жена губернатора может принимать ванну и заниматься своим интимным туалетом. В центре каюты стояла тяжелая керамическая ванна в восточном стиле, ее бока украшали изображения горных ландшафтов и бамбукового леса.

В каюте на низкой скамеечке сидела Катинка, а служанка серебряным гребнем расчесывала ей волосы. Волосы падали до талии, и каждое прикосновение заставляло их блестеть в свете лампы. На Катинке парчовое платье с золотой вышивкой, но Хэл решил, что ее волосы ярче нитей драгоценного металла.

Он зачарованно смотрел на нее, пытаясь запомнить каждый жест белых рук, каждое деликатное движение прекрасной головы. Звук ее голоса, ее тихий смех были бальзамом для его усталых мозга и тела. Служанка закончила работу и отошла. Катинка встала со скамеечки, и Хэл пал духом: он решил, что она возьмет лампу и выйдет. Но она направилась к нему, и, хотя вышла из поля его зрения, он по-прежнему видел ее отражение в зеркале. Теперь их разделяла лишь тонкая панель, и Хэл испугался, что Катинка услышит его хриплое дыхание.

Он видел в зеркале, как она подошла к ночной тумбочке, прикрепленной к стене, к которой прижимался Хэл, с другой стороны. Неожиданно, прежде чем он сообразил, что она делает, Катинка подняла платье до пояса и тем же движением села, как птица, на сиденье шкафчика. Она продолжала смеяться и болтать со служанкой, а ее воды полились в горшок, стоявший в шкафчике. Когда она встала, Хэл снова на мгновение увидел длинные белые ноги, но тут Катинка опустила платье и вышла из каюты.

Хэл в темноте лег на свою жесткую койку, прижал руки к груди и попытался уснуть. Но его терзали видения ее красоты.

Все его тело горело, он метался из стороны в сторону.

— Я буду сильным! — вслух произнес он и так сжал кулаки, что побелели костяшки. Он попытался изгнать видения из сознания, но те продолжали гудеть в мозгу, как рой рассерженных пчел. Он снова в воображении услышал ее смех, смешанный с веселым журчанием в горшке, и больше не мог сопротивляться. Со стоном вины Хэл сдался и опустил обе руки к разбухшему, поднявшемуся члену.

Когда древесину извлекли из люка, появилась возможность поднять запасную мачту. Для этого потребовалась половина экипажа. Мачта была почти с галеон длиной, и ее нужно было осторожно достать из трюма. Потом ее переправили через пролив и вытащили на берег. Здесь, на поляне, под лесистым склоном плотники установили свои козлы и принялись подрезать мачту, придавая ей нужную форму, чтобы ее можно было поставить на палубе взамен сорванной в бурю.

Только когда трюм опустел, сэр Фрэнсис созвал весь экипаж, чтобы все стали свидетелями вскрытия отделений, которые голландские власти сознательно покрыли самым тяжелым грузом.

Для Голландской Вест-Индской компании это была обычная практика. Несколько сотен тонн древесины прикрывали вход в сейф, так что даже самый изобретательный и целеустремленный вор не смог бы добраться до его содержимого.

Экипаж столпился у открытого люка, а сэр Фрэнсис и боцманы спустились вниз. Каждый нес зажженную лампу и при ее свете осмотрел печати, наложенные голландским губернатором Тринкомали на сейф.

— Печати нетронуты! — крикнул сэр Фрэнсис, чтобы успокоить зрителей, и те ответили одобрительными криками.

— Ломай петли! — приказал он Большому Дэниелу, и боцман охотно принялся за работу.

Трещало дерево, скрипели медные заклепки, когда их выдирали из гнезд. Изнутри сейф был выложен листами меди, но железный лом Большого Дэниела прорвал листовой металл, и зрители довольно зашумели, когда им сообщили о содержимом.

Монеты были зашиты в толстую парусину. Таких свертков оказалось пятнадцать. Дэниел вытащил их и положил в грузовую сеть, которую теперь можно было поднять на палубу. Далее подняли слитки золота. Они были по десять штук уложены в деревянные ящики, и на каждом ящике раскаленным железом был выжжен номер и общий вес слитков.

Поднявшись из трюма, сэр Фрэнсис приказал все свертки с монетами, кроме двух, и все ящики с золотом отнести в свою каюту.

— Сейчас мы разделим только эти два свертка с монетами, — сказал он. — Остальную часть своей доли получите, когда мы вернемся в добрую старую Англию.

Он с кинжалом в руке наклонился к двум оставшимся сверткам и разрезал обшивку. На палубу полился поток серебряных монет в десять гульденов каждая, и моряки завыли, как стая голодных волков.

— Считать нет необходимости, — сказал сэр Фрэнсис. — За нас это сделали сырные головы. — И он показал на числа на ящиках. — Пусть каждый выйдет, когда назовут его имя.

С хохотом и непристойными шутками моряки выстроились в очередь. Каждый, услышав свое имя, выходил с шапкой в руках и получал свою долю серебряных гульденов.

Единственным человеком на борту, не получившим своей доли добычи, оказался Хэл. Хотя он имел право на свою двухсотую часть — почти двести гульденов, — о них позаботится его отец.

— Мальчишка с двумя сотнями гульденов в кармане, — объяснил он Хэлу. — Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за то, что я сберег для тебя эти деньги.

Потом с деланной яростью повернулся к экипажу.

— То, что вы разбогатели, не значит, что у меня нет для вас работы! — взревел он. — Надо перенести остальной груз на берег, чтобы мы могли вытащить корабль, накренить его, очистить днище, поставить новую мачту и вернуть на место кулеврины. Работы хватит для всех на пару месяцев.

На кораблях сэра Фрэнсиса никому не позволяли бездельничать. Скука — самый опасный враг из всех, с кем он сталкивался. Пока одна вахта занималась разгрузкой, капитан находил занятие и для свободных от вахты моряков. Никто ни на минуту не должен забывать, что это боевой корабль и экипаж в любое мгновение должен быть готов сразиться с врагом.

Из-за раскрытых люков и расставленных на палубе больших бочек с пряностями на корабле не оставалось места для упражнений с оружием, поэтому Большой Дэниел увел свободных от вахты людей на берег. Они построились рядами и выполняли приемы. Взмах саблей влево, удар, отход, удар направо, отход — все это повторялось, пока пот не полился ручьями, а моряки не начали хватать ртом воздух.

— Достаточно! — сказал наконец Дэниел, но людей не освободил. — Одна-две схватки, чтобы разогреть кровь! — крикнул он и принялся расставлять людей парами, а потом, хватая борцов за загривок, швырял их друг на друга, как бойцовых петухов на арене.

Вскоре весь берег покрылся парами дерущихся кричащих людей, голых по пояс, они толкались, сбивали друг друга с ног и катались по песку.

Стоя за первым рядом лесных деревьев, Катинка и ее служанка с интересом наблюдали за происходящим. В нескольких шагах за ними к стволу одного из лесных гигантов прислонился Аболи.

Хэл оказался в паре с моряком на двадцать лет старше его. Они одного роста, но его противник более крепкого сложения. Оба пытались ухватить друг друга за шею и плечи, приплясывая на месте, стараясь лишить противника равновесия или зацепить для броска через бедро.

— Бедро. Бросай его через бедро! — шептала Катинка, глядя на Хэла. Зрелище так увлекло ее, что она, сама того не сознавая, стиснула кулаки и возбужденно колотила себя по бедрам. Щеки ее раскраснелись — и не от румян или жары.

Катинка любила смотреть, как стравливают животных и людей. При любой возможности мужу приходилось сопровождать ее на бой быков, на петушиные бои или соревнования терьеров.

— Когда проливается красное вино, моя дорогая малышка счастлива.

Ван де Вельде гордился необычным пристрастием жены к кровавым забавам. Она не пропускала ни одного турнира борцов или английского кулачного боя. Но самым любимым ее зрелищем была борьба, и она знала все приемы и броски.

Грациозные движения и техника юноши произвели на нее впечатление. Она видела, что он хорошо обучен: хотя противник был тяжелее, Хэл оказался быстрее и сильнее. Он использовал вес противника против него самого, и старшему борцу пришлось отступить, раскачиваясь, когда Хэл лишил его равновесия. При его следующей атаке Хэл не стал сопротивляться, но поддался броску соперника и упал на спину, продолжая держать его. Падая, он изогнул спину, уперся ногами в живот противника и перебросил его через себя. Пока старший боец лежал, еще, опомнившись, Хэл, перевернувшись, сел ему на спину и прижал лицом к земле. Схватив противника за волосы, он вдавил его голову в песок, и моряк обеими руками забил по земле, признавая свое поражение.

Хэл отпустил его и с проворством кошки вскочил.

Моряк, тяжело дыша и выплевывая песок, поднялся на колени. И вдруг бросился к Хэлу в то мгновение, когда тот начал поворачиваться. Краем глаза Хэл успел заметить нацеленный ему в голову сжатый кулак и отпрянул от удара, но промедлил. Удар пришелся ему в лицо, из носа потекла кровь. Когда кулак замер, Хэл перехватил запястье противника и завел его руку за спину. Моряк закричал, вынужденный встать на цыпочки.

— Клянусь молоком святой Марии, тебе нравится вкус песка, мастер Джон.

Хэл босой ногой уперся противнику в спину и снова бросил его ничком на песок.

— Ты стал слишком умным и нахальным, мастер Хэл! — Большой Дэниел, хмурясь, подошел к нему; он говорил ворчливо, стараясь скрыть, что доволен выступлением ученика. — В следующий раз получишь противника посильнее. И не давай капитану услышать твое богохульство насчет молока Богоматери, иначе попробуешь кое-что похуже песка.

Все еще смеясь, довольный плохо скрываемым одобрением Большого Дэниела и восторженными криками зрителей Хэл прошел к берегу лагуны, набрал в пригоршни воды и стал смывать кровь с лица.

— Клянусь Иосифом и Марией, этому парню нравится побеждать, — улыбался за его спиной Дэниел. — Капитан Фрэнки, даже если очень постарается, его не сломает. Старый пес вырастил достойного щенка своей крови.

— Как по-твоему, сколько ему лет? — задумчиво спросила Катинка у служанки.

— Не знаю, — ответила Зельда. — Он еще ребенок.

Катинка, улыбаясь, покачала головой: она вспомнила, как он нагой стоял на полубаркасе.

— Спроси нашу черную сторожевую собаку.

Зельда послушно повернулась к Аболи и спросила по-английски:

— Сколько лет мальчику?

— Достаточно для того, что ей от него нужно, — на своем родном языке ответил Аболи, одновременно изображая на лице непонимание.

Последние два дня, охраняя эту женщину с волосами цвета солнца, он внимательно изучал ее. И заметил в глубине ее фиалковых глаз яркий, хищный блеск. Она смотрит на мужчину, как мангуст на жирного цыпленка, и невинная посадка головы противоречит распутному покачиванию бедер под слоями ярких шелков и тонких кружев.

— Шлюха всегда шлюха, какого бы цвета ни были ее волосы и где бы она ни жила — в деревенской хижине или в губернаторском дворце.

Глубину его голоса подчеркивали прищелкивания племенного языка.

Зельда резко отвернулась от него.

— Тупое животное. Ничего не понимает.

Хэл отошел от края воды и направился к деревьям. Протянул руку к ветке, на которой висела его рубашка. Волосы его были мокры, а грудь и плечи раскраснелись от борьбы. Струйка крови все еще стекала по щеке.

Протянув руку к рубашке, он поднял голову. И встретился взглядом с фиалковыми глазами Катинки. До этого мгновения он не подозревал о ее присутствии. Его высокомерная хвастливость мгновенно исчезла, он сделал шаг назад, будто женщина неожиданно его ударила. Лицо Хэла пошло темно-багровыми пятнами, под которыми исчезли следы ударов противника.

Катинка холодно посмотрела на его обнаженный торс. Хэл сложил руки на груди, словно стыдясь наготы.

— Ты права, Зельда, — сказала Катинка, пренебрежительно качнув головой. — Просто грязный мальчишка, — добавила она по-латыни, чтобы он понял наверняка. Хэл с несчастным видом смотрел, как она подбирает юбки и в сопровождении Зельды и Аболи величественно плывет к ожидающему полубаркасу.

Этой ночью, лежа на узкой койке на комковатом соломенном тюфяке, Хэл услышал негромкие голоса и смех в соседней каюте. Он приподнялся на локте. Потом вспомнил, как она презрительно бросила ему оскорбление. «Больше не буду о ней думать», — пообещал он себе, снова ложась на тюфяк и закрывая уши руками, чтобы заглушить ее голос. Пытаясь изгнать ее из сознания, он негромко повторял: «In Arcadia habito». Но прошло очень много времени, прежде чем усталость победила и он погрузился в глубокий сон без сновидений.

В конце лагуны, почти в двух милях от того места, где стоял на якоре «Решительный», чистый пресный поток сливался через узкое устье с солоноватой морской водой. Две шлюпки прошли в устье ручья, вспугнув стаи водяных птиц.

Птицы — двадцать разновидностей уток и гусей, не похожих на тех, что живут на севере, — с криками поднялись в воздух. Были и другие породы, с клювами необычной формы и непропорционально длинными ногами, а также цапли, белые цапли, и кроншнепы, более крупные и яркие, чем их европейские родственники. Небо потемнело, и люди на минуту прекратили грести, изумленно глядя на такое их множество.

— Это земля чудес, — сказал сэр Фрэнсис, глядя на окружающую дикую местность. — Мы видели только малую ее часть. Какие еще чудеса, которых не видел еще ни один человек, таятся за этим порогом, в глубине материка?

Слова отца разожгли воображение Хэла, и ему представились драконы и чудовища, нарисованные на картах, которые он изучал.

— Поднять якорь! — приказал отец, и все снова взялись за весла. Они с сыном были одни в передней лодке. Сэр Фрэнсис мощно работал правым веслом, ни в чем не уступая Хэлу. Между ними стояли пустые бочки; для всех целью их плавания в глубину лагуны было возобновление запасов пресной воды. Но истинная причина, однако, лежала на дне лодки у ног сэра Фрэнсиса. Ночью Большой Дэниел и Аболи перенесли свертки с монетами и ящики с золотыми слитками из капитанской каюты и спрятали их под брезентом в шлюпке. На носу стояли также пять бочонков с порохом и оружие, захваченное на галеоне вместе с сокровищами: сабли, пистоли, мушкеты и кожаные мешки со свинцовыми пулями.

Следом во второй лодке двигались Нед Тайлер, Большой Дэниел, Аболи и еще три человека, которым сэр Фрэнсис доверял больше других. В их лодке тоже было множество пустых бочек.

Когда вошли достаточно глубоко в устье ручья, сэр Фрэнсис перестал грести, наклонился через борт, зачерпнул воду и попробовал.

— Чистая и пресная.

Он крикнул Неду Тайлеру:

— Начинайте заполнять здесь. Мы с Хэлом проплывем выше по течению.

Нед направил лодку к берегу, и в это мгновение тишину нарушил дикий гулкий лай, эхом отразившийся от стен ущелья. Все подняли головы.

— Что это за твари? — спросил Нед. — Люди? Или какие-то волосатые гномы?

Он смотрел на ряды человекоподобных фигур на краю ущелья над ними, и в голосе его звучал суеверный страх.

— Обезьяны! — крикнул сэр Фрэнсис, прекращая грести. — Как те, что на Варварском берегу.

Аболи рассмеялся, потом, закинув голову, очень точно повторил вызов огромного самца, который вел стаю. Большинство более молодых животных при этом крике подпрыгнули и кинулись врассыпную.

Но огромный самец принял вызов. Он стоял на четвереньках на краю пропасти, раскрыв пасть и демонстрируя ряды крепких зубов. Приободренные этим зрелищем, некоторые животные помоложе вернулись и начали бросать вниз мелкие камни и ветки. Людям приходилось нагибаться и уворачиваться от этих снарядов.

— Отгоните их выстрелом, — приказал сэр Фрэнсис. — Иначе это долгая история.

Дэниел достал свой мушкет и раздул горящий конец фитиля, поднеся ложе к плечу. По ущелью пронесся грохот, и все рассмеялись, видя, как стая бабуинов в панике бросилась наутек. Пуля отбила кусок камня от края ущелья, и молодые обезьяны от неожиданности прыгали назад. Матери хватали детенышей, подвешивали под животом и карабкались по крутым склонам, и даже храбрый самец-вожак забыл о достоинстве и присоединился к бегущим. Через несколько секунд вершина утеса опустела, и галдеж пришедших в ужас обезьян постепенно стих.

Аболи прыгнул за борт, погрузившись в воду по пояс, и вытащил лодку на берег, а Нед и Дэниел тем временем вытаскивали из бочек затычки. В первой лодке сэр Фрэнсис и Хэл взялись за весла и гребли вверх по течению. Через полмили река резко сузилась, а утесы по обе стороны стали круче. Сэр Фрэнсис остановился, осматриваясь, потом подвел лодку под нависший утес и привязал к сухому стволу, торчавшему из расселины в скале. Оставив Хэла в лодке, он перепрыгнул на узкий карниз у основания утеса и начал подниматься по нему вверх. Хэл следил за ним с гордостью: в его глазах отец был уже стариком, он давно перевалил за почтенный возраст сорока лет, однако взбирался на кручу проворно и ловко. В пятидесяти футах над рекой он добрался до невидимой снизу площадки и сделал по ней несколько шагов. Потом наклонился, осматривая узкое ущелье в крутой стене утеса, вход в которое был заложен плотно спрессованными камнями. Он довольно улыбнулся, видя, что камни расположены точно так же, как он оставил их много месяцев назад. Он осторожно извлек их и отложил в сторону, сделав настолько широкое отверстие, чтобы проползти через него внутрь.

В пещере было темно, но сэр Фрэнсис распрямился, протянул вверх руку и нащупал на полке над головой, где и оставил их, кремень и огниво. Зажег свечу, которую принес с собой, и осмотрел пещеру.

С его последнего посещения ничего не изменилось. У задней стены пять ящиков. Это добыча с «Хеерлике Нахт», в основном плитки серебра и сто тысяч гульденов в монетах, предназначавшиеся для выплаты жалованья голландскому гарнизону в Батавии. У входа груда снаряжения, и сэр Фрэнсис немедля принялся за него. Ему потребовалось почти полчаса, чтобы установить тяжелую деревянную балку как опору у входа в пещеру, и спустить с нее вниз, к привязанной внизу лодке, тали.

— Крепко привяжи первый ящик! — крикнул он Хэлу.

Хэл привязал, и отец втащил ящик наверх; лебедки при этом напряженно скрипели. Ящик исчез; несколько минут спустя снова свесилась веревка, и Хэл сумел поймать ее. Он привязал следующий ящик.

Больше часа понадобилось, чтобы поднять все слитки и свертки с монетами и сложить их в глубине пещеры. Потом они занялись бочонками с порохом и связками оружия. Последним подняли маленький ящик, в который сэр Фрэнсис уложил компас и алидаду, свиток карт, захваченных на «Стандвастигейд», кремень и огниво, набор хирургических инструментов в парусиновом мешке и другое оборудование, которое для человека, оказавшегося в дикой, неисследованной местности, может означать разницу между жизнью и смертью.

— Поднимайся, Хэл, — крикнул наконец вниз сэр Фрэнсис, и Хэл с проворством и легкостью молодого бабуина взлетел наверх.

Когда Хэл поднялся, отец уютно сидел на карнизе, свесив ноги; во рту у него была глиняная трубка, в руке кисет с табаком.

— Помоги мне, парень. — Концом трубки он указал на вертикальную щель в стене утеса. — Заложи ее снова.

Хэл полчаса укладывал камни, закрывая вход в пещеру, чтобы ее никто не мог заметить. Конечно, маловероятно, чтобы кто-нибудь обнаружил это хранилище в пустынном ущелье, но они с отцом знали, что бабуины вернутся. Они такие же любопытные и проказливые, как люди.

Когда Хэл закончил и приготовился спускаться, отец положил руку ему на плечо.

— Торопиться некуда. Они еще не заполнили бочки.

Они молча сидели на карнизе, и сэр Фрэнсис курил трубку. Потом спросил сквозь облако голубого дыма:

— Что я здесь сделал?

— Спрятал нашу долю сокровищ.

— Не только нашу, но и Короны, и всех людей на борту, — поправил сэр Фрэнсис. — Но почему я это сделал?

— Золото и серебро — искушение даже для честного человека, — ответил Хэл. Отец вбил ему это в голову многократными повторениями.

— Неужели я не могу доверять собственному экипажу?

— Если никому не доверяться, никто тебя не разочарует, — повторил урок Хэл.

— Ты веришь в это? — Сэр Фрэнсис повернулся и посмотрел сыну в лицо, и Хэл заколебался. — Ты веришь Аболи?

— Да, ему верю, — признался Хэл неохотно, словно в грехе.

— Аболи хороший человек, лучше просто не бывает. Но ты видел, что я даже его не привел сюда. — Отец помолчал, потом спросил: — А мне ты веришь, парень?

— Конечно.

— Почему? Ведь я всего лишь человек, а тебе велено никому не доверять.

— Потому что ты мой отец и я люблю тебя.

Глаза сэра Фрэнсиса затуманились, и он сделал такое движение, будто хотел погладить Хэла по щеке. Но вместо этого вздохнул, опустил руку и посмотрел на реку внизу. Хэл ожидал, что отец осудит его ответ, но тот молчал. Немного погодя сэр Фрэнсис задал новый вопрос:

— А остальное добро, которое я спрятал здесь? Порох, оружие, карты и все прочее. Зачем я поместил его сюда?

— Чтобы обезопасить себя от неожиданностей в будущем, — уверенно ответил Хэл: он уже много раз слышал этот ответ. — У хитрой лисы много выходов из норы.

Сэр Фрэнсис кивнул.

— Все мы, участники войны, постоянно рискуем. Однажды эти ящики могут спасти нам жизнь.

Отец снова замолчал и набил трубку последней щепотью табака. Потом негромко сказал:

— Если бог милосерден, наступит время — возможно, уже очень скоро, — когда война с Голландией закончится. Тогда мы вернемся сюда, заберем добычу и поплывем в Плимут. Моя давняя мечта — купить поместье Гейнсбери, которое тянется вдоль Хай-Уэлда… — Он замолчал, словно опасаясь искушать судьбу мечтаниями. — Если со мной что-то случится, ты должен знать и помнить, где я спрятал нашу добычу. Это мое наследство тебе.

— С тобой ничего не случится! — взволнованно воскликнул Хэл. Это была скорее мольба, а не убеждение. Он не мог представить себе существование без этого могучего центра.

— Бессмертных людей не бывает, — негромко сказал сэр Фрэнсис. — Бог всем нам посылает смерть. — На этот раз он позволил себе на мгновение прикоснуться рукой к плечу Хэла. — Пошли, парень. Нам еще нужно до темноты наполнить водой бочки.

Шлюпки неслышно плыли вдоль края темнеющей лагуны. Аболи занял место сэра Фрэнсиса на банке, и теперь отец Хэла сидел на корме, закутавшись от вечерней прохлады в шерстяной плащ. Лицо у него было серьезное и отчужденное. Сидя лицом к корме и работая длинными веслами, Хэл мог незаметно разглядывать отца.

Разговор у входа в пещеру вызвал у него смутные опасения за будущее.

Он вспомнил, что после прихода в лагуну отец начертил свой гороскоп. Он видел в его каюте карту зодиака, заполненную непонятными знаками и записями. Возможно, этим объясняются его отчужденность и задумчивость. Как сказал Аболи, звезды его дети, и он знает их тайны.

Неожиданно отец поднял голову и понюхал прохладный вечерний воздух. Выражение его лица изменилось, он внимательно разглядывал край леса. Никаким мрачным мыслям не поглотить его настолько, чтобы он перестал следить за окружением.

— Аболи, подведи нас к берегу.

Они повернули свою лодку к узкому пляжу, вторая последовала за ними. После того как все выпрыгнули на песок и привязали лодки, сэр Фрэнсис негромко распорядился:

— Приготовьте оружие. Идите за мной, но тихо.

Он повел их в лес, уверенно пробрался через подлесок и неожиданно оказался на хорошо протоптанной тропе. Оглянувшись, чтобы убедиться, что они идут следом, он торопливо зашагал по тропе.

Непонятное поведение отца удивляло Хэла, пока он не почувствовал запах древесного дыма и не заметил впервые голубоватую дымку над вершинами густого леса. Должно быть, она и насторожила отца.

Неожиданно сэр Фрэнсис вышел на небольшую поляну в лесу и остановился. Четверо находившихся здесь его пока не заметили. Двое лежали как трупы на поле битвы: один еще сжимал в онемевших пальцах прямоугольную коричневую бутылку ручного дутья, второй храпел, пуская слюну из угла рта.

Вторая пара была целиком поглощена грудой серебряных монет и кубиками из слоновой кости. Один из сидящих схватил кости и загремел ими, прежде чем выбросить на плотную землю.

— Мать моя хавронья! — проворчал он. — Сегодня мне не везет!

— Не следует так неучтиво говорить о той, что дала тебе жизнь, — негромко сказал сэр Фрэнсис. — Но остальное сказанное тобой правда. Сегодня тебе не везет.

С ужасом, не веря своим глазам, они смотрели на капитана, но не пытались сопротивляться или бежать, когда Дэниел и Аболи поставили их на ноги и привязали веревкой за шею, как это делают работорговцы.

Сэр Фрэнсис прошел на край поляны и осмотрел перегонный куб. В черном железном котле варилась мешанина из старых сухарей и различной шелухи, самогон тек по изогнутой медной трубке, украденной из корабельных запасов. Сэр Фрэнсис перевернул котел, и спирт вспыхнул бесцветным пламенем на жаровне, на которой стоял куб. Под деревом с желтой корой лежал ряд заполненных бутылок, заткнутых листьями. Он брал их одну за другой и разбивал о ствол. Жидкость из разбитых бутылок испарялась, и от ядовитых испарений начинали слезиться глаза. Тем временем Дэниел и Нед пинками разбудили спящих и поволокли через поляну, чтобы связать, как и первых.

— Дадим им день проспаться, мастер Нед. Завтра в начале полуденной вахты пусть экипаж соберется, чтобы быть свидетелем наказания. — Сэр Фрэнсис взглянул на Большого Дэниела. — Надеюсь, вы умеете заставить свою плеть свистеть, мастер Дэниел.

— Капитан, сжальтесь, мы не хотели навредить — только малость развлечься.

Они пытались подползти к капитану, но Аболи потащил их назад, как собак на привязи.

— Я не буду упрекать вас за ваше развлечение, если вы не будете упрекать меня за мое, — сказал сэр Фрэнсис.

Плотник сколотил на полуюте четыре треножника, и пьяниц и игроков привязали к ним за руки и за ноги. Большой Дэниел прошел вдоль ряда и сорвал рубашки от шеи до пояса, так что обнажились спины. Провинившиеся беспомощно висели на своих узах, как связанные свиньи в базарной повозке.

— Весь экипаж знает, что я не потерплю пьянства и азартных игр, которые прокляты в глазах Господа, — обратился сэр Фрэнсис к экипажу, стоявшему рядами на палубе. — Каждый на борту знает, каково наказание. Пятьдесят прикосновений языка «кошки». — Он посмотрел в лица морякам. Пятьдесят ударов плетью могут на всю жизнь искалечить человека. Сто ударов — смертный приговор, и смерть эта ужасна. — Они заслужили эти пятьдесят ударов, все до единого. Но я помню, что эти глупцы храбро сражались на этой самой палубе, когда мы захватывали судно. Нам еще предстоят нелегкие схватки, а от увечных нет пользы, когда дымятся кулеврины и сверкают сабли.

Он продолжал наблюдать за лицами, видя, как ужас на них смешивается с облегчением от сознания, что не они привязаны к треножникам. В отличие от многих капитанов каперов, среди которых были и рыцари Ордена, сэр Фрэнсис без радости подвергал моряков наказаниям. Но и не уклонялся от необходимого. Он командует экипажем из суровых и непокорных людей, которых сам отобрал за свирепость; любое проявление мягкости эти люди примут за слабость.

— Я человек милосердный, — сказал он, и кто-то из собравшихся хихикнул. Сэр Фрэнсис замолчал и посмотрел на нарушителя. Когда тот повесил голову и заерзал, капитан спокойно продолжил: — Но эти мошенники испытывают мое милосердие, а оно не беспредельно.

Он повернулся к Большому Дэниелу, стоявшему у первого треножника. Дэниел был гол по пояс, на его руках и плечах бугрились мышцы. Длинные седеющие волосы он перевязал полоской ткани, а из мозолистого кулака на палубу, как волосы Медузы, свисали концы плети.

— Пятнадцать каждому, мастер Дэниел, — приказал сэр Фрэнсис, — да хорошенько оглаживайте свою «кошку» между ударами.

Если Дэниел после каждого удара не будет пальцами разделять концы плети, те склеятся, и плеть превратится в тяжелое орудие, способное рассекать плоть, как сабля. Даже пятнадцать ударов такой плетью срывают со спины человека мясо до самого позвоночника.

— Есть пятнадцать, капитан, — ответил Дэниел и, расправляя плеть, чтобы разделить концы, подошел к первой жертве. Человек повернул голову, глядя на него; на его лице был написан ужас.

Дэниел высоко занес руку, так что плеть свесилась ему на плечо, и с поразительным для столь мощного человека изяществом взмахнул ею. Плеть свистнула, как ветер в ветвях высокого дерева, и с громким хлопком опустилась на обнаженную кожу.

— Один! — хором выкрикнули моряки, а жертва испустила пронзительный, полный боли крик. Плеть оставила на спине причудливый узор; вдоль каждой красной линии шли алые точки: в этих местах узлы плети разорвали кожу. Словно прикосновение ядовитой португальской медузы.

Дэниел развел концы плети, и пальцы его левой руки покраснели от крови.

— Два! — продолжали считать зрители, и человек снова закричал и забился в своих путах; пальцы его ног плясали от боли на досках палубы.

— Остановить наказание! — приказал сэр Фрэнсис, услышав негромкий шум у трапа, ведущего к каютам на корме. Дэниел послушно опустил плеть и ждал, а сэр Фрэнсис направился к трапу.

Сначала появилась шляпа губернатора Ван де Вельде, за ней последовало его жирное раскрасневшееся лицо. Он стоял, щурясь на солнце, вытирая щеки шелковым платком, и осматривался. Лицо его выразило живейший интерес, когда он увидел висящих на треножниках людей.

— Ja! Goed! Значит, мы не опоздали, — довольно сказал он. За ним показалась Катинка, она шла легким изящным шагом, высоко поднимая юбки, так что видны были атласные туфельки, вышитые жемчугом.

— Доброе утро, минхеер! — с легким поклоном поздоровался сэр Фрэнсис. — Мы наказываем провинившихся. Зрелище слишком грубое для деликатных чувств вашей супруги.

— Послушайте, капитан, — со смехом ответила Катинка, — я не ребенок. Сами подумайте, на вашем корабле не хватает развлечений, и если я умру от скуки, вы не получите выкуп.

Она легко дотронулась веером до руки сэра Фрэнсиса, но тот отшатнулся от этого прикосновения и снова обратился к ее мужу.

— Минхеер, я считаю, что вам нужно проводить жену в ее каюту.

Катинка встала между ними, словно не слыша, и подозвала Зельду.

— Поставь мой стул здесь в тени. — Она аккуратно расправила юбки, села и кокетливо сказала сэру Фрэнсису: — Я буду сидеть так тихо, что вы забудете обо мне.

Сэр Фрэнсис сердито посмотрел на губернатора, но тот в знак беспомощности театрально развел руками.

— Вы знаете, каково это, минхеер, когда красивая женщина чего-то хочет.

Он встал за Катинкой и покровительственно и снисходительно положил руки ей на плечи.

— Я не несу ответственности, если это зрелище оскорбит чувствительность вашей супруги, — мрачно предупредил сэр Фрэнсис, испытывая облегчение по крайней мере от того, что его люди не поняли сказанного: разговор шел на голландском, и они не знают, что капитан вынужден был уступить пленникам.

— Думаю, вам не о чем беспокоиться. У моей жены крепкий желудок, — сказал Ван де Вельде. Во время деловой поездки по Канди и Тринкомали его жена ни разу не пропустила казней, которые регулярно совершались на плацу в крепости. В зависимости от тяжести преступления жертв сжигали на костре, душили гарротой или обезглавливали. Даже в те дни, когда она страдала от тропической лихорадки и в соответствии с распоряжениями врача должна была оставаться в постели, Катинка всегда заставляла принести себя в носилках на излюбленное место и наблюдала за казнью.

— В таком случае под вашу ответственность, минхеер. — Сэр Фрэнсис коротко кивнул и снова повернулся к Дэниелу. — Продолжайте наказание, мастер Дэниел, — приказал он.

Дэниел отвел плеть далеко за плечо, и многоцветные татуировки, украшавшие его мощные бицепсы, зажили своей жизнью.

Плеть запела и опустилась.

— Три! — крикнул экипаж.

Катинка напряглась и слегка наклонилась вперед на своем стуле.

— Четыре!

Она вздрогнула от хлопка плети и последовавшего полного боли крика. Лицо ее медленно побледнело, став цвета воска.

— Пять!

Тонкие алые змеи извивались на спине жертвы, кровь испятнала низ платья. Катинка прикрыла глаза длинными ресницами, чтобы скрыть их блеск.

— Шесть!

Катинка почувствовала, как на нее, словно капля теплого тропического дождя, упала капелька алой жидкости. Она оторвала взгляд от дергающегося, стонущего тела и посмотрела на свою руку.

На ее указательный палец, сорвавшись с плети, упала капля крови. На белой коже она сверкала, как рубин в оправе. Катинка прикрыла каплю рукой и огляделась, не видел ли кто. Но никто не мог оторваться от страшного зрелища. Никто не видел, как на нее капнула кровь. И никто сейчас не смотрел на нее.

Она, словно в невольном жесте отчаяния, поднесла руку к губам. Мелькнул розовый кончик языка, слизывая каплю с пальца.

Катинка наслаждалась металлическим соленым вкусом крови. Этот вкус напомнил ей сперму любовника, и она ощутила сладострастную влагу меж ног, так что, когда сжала их, они склеились, скользкие, как совокупляющиеся угри.

Пока «Решительный» будет лежать на боку, его днище — очищаться от наростов, а древесина осматриваться в поисках вредителей, понадобится временное жилье на берегу.

Сэр Фрэнсис поручил Хэлу руководить строительством поселка, где было бы удобно заложникам. Особенно внимательно Хэл отнесся к хижине, где будет жить жена губернатора; он сделал эту хижину просторной и удобной, предусмотрев возможность побыть в одиночестве и не опасаться нападения диких зверей. Под его присмотром весь поселок окружили изгородью из колючих кустарников.

Когда в первый день пришлось из-за темноты прекратить работу, Хэл спустился на пляж и погрузился в теплую солоноватую воду. Потом принялся натирать тело влажным песком, пока не начала гореть кожа. Но избыть впечатление от утреннего наказания никак не мог. И только когда над водой поплыли из корабельного камбуза запахи разогретых сухарей, настроение Хэла изменилось, он оделся и побежал, чтобы успеть на полубаркас, отваливающий от берега.

Пока он был на берегу, отец записал для него на грифельной доске несколько навигационных задач. Хэл сунул доску под мышку, прихватил кружку слабого пива, миску рыбной похлебки, взял в зубы горячий сухарь и побежал в свою каюту — единственное место на корабле, где он мог сосредоточиться над задачами.

Неожиданно он поднял голову: в соседней каюте лилась вода. В камбузе он заметил на печи ведро со свежей речной водой и рассмеялся, когда кок пожаловался, что такую хорошую воду нагревают и тратят на мытье. Теперь Хэл понял, для кого грели воду. Он слышал гортанный голос Зельды, бранившей Оливера, слугу его отца. Оливер язвительно ответил:

— Я ни слова не понял, грязная старая сука. Но если ты недовольна, наполняй эту проклятую ванну сама.

Хэл улыбнулся про себя — забавляясь и предвкушая, задул лампу и наклонился убрать деревянную затычку из своего глазка. Он увидел, что каюту наполняют облака пара, который туманил зеркало, так что обзор у Хэла был ограничен. Когда Хэл прижался глазом к отверстию, Зельда выталкивала Оливера из каюты.

— Ладно, ладно, старая шлюха, — говорил Оливер, вытаскивая пустые ведра. — У тебя нет ничего такого, что заставило бы меня хоть на минуту задержаться.

Когда Оливер ушел, Зельда прошла в главную каюту и заговорила с хозяйкой. Минутой позже она пропустила в дверь Катинку. Катинка остановилась у ванны, над которой курился пар, и коснулась пальцем воды. Резко вскрикнула и отдернула руку. Зельда с извинениями подбежала и добавила холодной воды из ведра, стоявшего рядом с ванной. Катинка снова проверила температуру. На этот раз она довольно кивнула и села на стул. Зельда встала за ней, обеими руками приподняла великолепный каскад сверкающих волос, закрепила его на голове и заколола, как сноп спелой пшеницы.

Катинка наклонилась вперед и кончиками пальцев протерла на затуманенной поверхности зеркала небольшое окошко. И принялась рассматривать свое отражение в этом кружке. Высунула язык, проверяя, нет ли на нем белой пленки. Язык походил на розовый лепесток. Затем она широко раскрыла глаза и всмотрелась в их глубину, касаясь кончиками пальцев кожи под ними.

— Смотри, какие ужасные морщины! — воскликнула она.

Зельда категорически отвергла эти слова:

— Нет ни единой!

— Не хочу стареть и становиться уродливой.

На лице Катинки появилось трагическое выражение.

— Тогда вам лучше умереть прямо сейчас! — ответила Зельда. — Это единственный способ избежать старости.

— Какие ужасные вещи ты говоришь. Ты так жестока со мной, — пожаловалась Катинка.

Хэл не понимал, о чем они говорят, но ее голос тронул его до глубины души.

— Послушайте, — уговаривала Зельда. — Вы сами знаете, что раскрасавица.

— Правда, Зельда? Ты на самом деле так считаешь?

— Да. И вы тоже. — Зельда подняла ее на ноги. — Но если сейчас не выкупаетесь, будете вонючая раскрасавица.

Она расстегнула платье хозяйки, встала за ней, сняла платье через голову, и Катинка осталась перед зеркалом нагая. Невольный возглас Хэла заглушила переборка и легкие поскрипывания корабельного корпуса.

От стройной шеи до тонких лодыжек тело Катинки образовало поразительно красивую чистую линию. Ягодицы выступали двумя симметричными полушариями, как два страусиных яйца, которые Хэл видел на рынке в Занзибаре. Под коленями были детские, уязвимые ямочки.

Отражение Катинки в зеркале было неотчетливым, и она на нем не задержалась. Отвернулась от зеркала и встала лицом к Хэлу. Он увидел ее груди. Большие для таких узких хрупких плеч. Каждая заполнила бы его горсть, но они не абсолютно круглые, как он думал.

Он смотрел на них, пока у него не начали слезиться глаза и не пришлось моргнуть. Тогда он опустил взгляд, скользнул по очаровательному животу к завиткам волос между бедрами. В свете лампы они блестели чистым золотом.

Катинка долго, дольше, чем он смел надеяться, стояла так, глядя в ванну, пока Зельда из бутылочки наливала туда и размешивала рукой ароматное масло. Катинка продолжала стоять, перенеся тяжесть тела на одну ногу, так что ее стан соблазнительно изогнулся; на ее лице появилась легкая улыбка; Катинка медленно сжала один сосок большим и указательным пальцами. На мгновение Хэлу показалось, что она смотрит прямо на него, и он начал виновато отодвигаться от глазка.

Но потом понял, что это иллюзия: Катинка перевела взгляд на толстую маленькую розовую ягоду, что торчала из ее пальцев.

Она медленно разминала сосок, и на глазах у изумленного Хэла тот начал менять цвет и форму. Сосок разбух, затвердел и потемнел. Хэл ничего подобного и представить себе не мог: это маленькое чудо должно было вызвать у него преклонение, но вместо этого словно когтями терзало его промежность.

Зельда подняла голову от ванны и, увидев, что делает хозяйка, резко ей выговорила. Катинка рассмеялась и показала язык, но отняла руку и ступила в ванну. Со вздохом наслаждения она опустилась в горячую ароматную воду, так что над краем виднелись только ее золотые волосы.

Зельда хлопотала над ней, натирала мылом фланелевую тряпочку, потом принялась мыть хозяйку, бормоча похвалы и хихикая в ответ на реплики Катинки. Неожиданно она откинулась и сказала что-то Катинке; та встала, и мыльная вода каскадом полилась с ее тела. Теперь она стояла спиной к Хэлу, ее ягодицы порозовели от горячей воды. Она послушно поворачивалась, позволяя Зельде по очереди натирать мылом ее длинные ноги.

Наконец Зельда распрямилась и вышла из каюты. Как только она исчезла, Катинка, по-прежнему стоя в ванне, посмотрела в зеркало. И Хэлу снова показалось, что она смотрит прямо ему в глаза. Но это длилось всего мгновение; Катинка медленно и сладострастно наклонилась. Ее ягодицы при этом изменили форму. Катинка заложила руки за спину.

Она взяла ягодицы этими маленькими белыми руками и медленно развела их в стороны. На этот раз, увидев открывшуюся его взгляду глубокую щель, Хэл не смог сдержать возглас.

В каюту вернулась Зельда с грудой полотенец. Катинка распрямилась, и зачарованное ущелье исчезло, его тайны вновь скрылись от глаз Хэла. Катинка вышла из ванны, и Зельда набросила ей на плечи полотенце, свисавшее до лодыжек. Распустила волосы хозяйки и расчесала их, потом сплела в длинный толстый золотой канат. Встала за Катинкой и подняла платье, чтобы надеть через голову хозяйки, но Катинка покачала головой и отдала какой-то категорический приказ. Зельда возразила, но Катинка настаивала, и служанка повесила платье на спинку стула и с явным недовольством вышла из каюты.

Как только она вышла, Катинка уронила полотенце на пол и, снова нагая, подошла к двери и закрыла ее на засов. Потом повернулась и исчезла из поля зрения Хэла.

Он видел в зеркале неясные движения, но не мог понять, что она делает, но вдруг к его испугу и изумлению ее розовые губы по ту сторону оказались в дюйме от отверстия, и она злобно прошипела:

— Грязный маленький пират!

Она говорила по-латыни, и он отшатнулся, словно на него выплеснули котелок кипятка.

Даже в смятении он почувствовал себя оскорбленным и, не задумываясь, ответил:

— Я не пират. У моего отца каперское свидетельство.

— Не смей возражать.

Она то и дело переходила с латыни на датский или английский. Но ее голос звучал резко, как бич.

И снова он стесненно ответил:

— Я не хотел вас оскорбить.

— Когда мой благородный муж узнает, что ты подглядывал за мной, он пойдет к твоему отцу-пирату, и тебя высекут на треножнике, как секли сегодня утром.

— Я не подглядывал…

— Лжец! — Она не дала ему закончить. — Грязный лживый пират.

На миг у него перехватило дыхание от потока оскорблений.

— Я только хотел…

Ее ярость вспыхнула снова.

— Я знаю, что ты хотел. Ты хотел посмотреть на мою катти … — он знал, что по-голландски это кошечка, — а потом взять свой кук в руки и ласкать его.

— Нет! — почти закричал Хэл. Откуда она знает его позорную тайну? Он был в ужасе.

— Тише! Зельда услышит, — снова зашептала она. — Если тебя поймают, тебя ждет плеть.

— Пожалуйста, — шептал он в ответ. — Я не хотел ничего плохого. Простите меня. Я не хотел.

— Тогда покажи мне. Докажи свою невиновность. Покажи мне твой кок.

— Не могу.

Его голос дрожал от стыда.

— Встань. Прижми его к отверстию, чтобы я увидела, лжешь ли ты.

— Нет. Не заставляйте меня это делать.

— Быстрей… или я закричу и позову мужа.

Он медленно встал. Глазок был точно на уровне его измученных болью гениталий.

— Теперь покажи. Раскрой брюки, — приказывал ее голос.

Медленно, стыдясь и робея, он поднял парусину; не успел он это сделать, как его пенис выпрыгнул наружу, словно распрямившаяся упругая ветвь. Он знал, что Катинка потеряла дар речи от отвращения, увидев такое. Через минуту напряженного молчания, самую долгую минуту в жизни, он начал опускать парусину.

Она немедленно остановила его дрожащим (он решил, что от отвращения) голосом, так что он с трудом понимал ее ломаную английскую речь.

— Нет. Не прикрывай срам. Эта твоя штука выдает тебя. Ты по-прежнему утверждаешь, что невиновен?

— Нет, — жалобно признался он.

— Тогда тебя следует наказать, — сказала она. — Придется рассказать твоему отцу.

— Пожалуйста, не надо, — взмолился он. — Отец убьет меня собственными руками.

— Хорошо. Я накажу тебя сама. Приблизь твой кок.

Он послушно придвинулся.

— Ближе, чтобы я могла дотянуться. Еще ближе.

Он почувствовал, как пенис коснулся грубой древесины, окружавшей глазок, а потом к кончику пениса притронулись поразительно прохладные пальцы. Он попытался отшатнуться, но она сжала сильней и резко приказала:

— Не двигайся!

Катинка наклонилась к переборке и протащила его член сквозь отверстие, к свету лампы. Он так разбух, что едва входил в отверстие.

— Нет, не убирай, — сказала она по-прежнему строго и сердито, плотнее беря член в руку. Хэл послушно расслабился и поддался настойчивым прикосновениям ее пальцев, позволяя ей полностью протянуть член сквозь отверстие.

Катинка зачарованно смотрела на него. Она не думала, что у мальчика таких лет он будет таким огромным. Разбухшая головка стала пурпурной, как зрелая слива. Катинка отвернула крайнюю плоть, нависавшую, как монашеский капюшон, и отодвинула ее как можно дальше. Головка еще больше выросла; казалось, она вот-вот разорвется; Катинка чувствовала, как стержень дергается в ее руках.

Она повторила движение — вначале медленно вперед, потом назад — и услышала за стеной его стон. Странно, но она почти забыла о мальчишке. То, что она держала в руках, обладало собственной жизнью, собственным существованием.

— Вот твое наказание, грязный бесстыдный мальчишка.

Она слышала, как он ногтями скребет дерево, а сама продолжала двигаться по всей длине члена, как будто работала челноком на ткацком станке.

Это произошло раньше, чем она ожидала. Горячая липкая жидкость ударила ей в чувствительные груди; напор был мощный и поразил ее, но она не отодвинулась.

Немного погодя она сказала:

— Не думай, что я забыла, как ты поступил со мной. Твое наказание только началось. Ты понял?

— Да.

Голос его звучал хрипло и неровно.

— Ты должен проделать тайное отверстие в этой стене. — Она мягко постучала по стене костяшками пальцев. — Ты должен отодвигать панель, чтобы приходить ко мне, тогда я накажу тебя еще строже. Ты понял?

— Да, — выдохнул он.

— Отверстие нужно будет скрыть. Никто не должен о нем знать.

— По моим наблюдениям, — говорил сэр Фрэнсис Хэлу, — грязь и болезни проявляют странное тяготение друг к другу. Не знаю почему, но это так.

Он отвечал на осторожный вопрос сына, почему необходимо проводить трудное и тягостное окуривание корабля. Теперь, когда груз был снят и почти весь экипаж очутился на берегу, сэр Фрэнсис вознамерился избавить корпус корабля от вредителей. Казалось, каждая щель в нем кишела вшами, а в трюмах было полно крыс. Повсюду валялись их испражнения, а Нед Тайлер докладывал, что в нескольких бочках с водой нашли разбухшие крысиные тушки.

С первого дня прихода в лагуну особая команда пережигала дерево, выщелачивала пепел, чтобы добыть щелок, а сэр Фрэнсис отправил Аболи в лес с заданием найти травы, с помощью которых племя Аболи избавлялось от паразитов в хижинах. И теперь группа моряков ждала на палубе, вооруженная ведрами с едким веществом.

— Нужно выскрести каждую щель и каждое соединение в корпусе, но будьте осторожны, — предупреждал моряков сэр Фрэнсис. — Щелок может сжечь кожу на руках…

Он неожиданно замолчал. Все на борту повернули головы к входу в лагуну, на берегу все прервали свои занятия и замерли, прислушиваясь.

— Это сигнал тревоги от наблюдателей на утесах, капитан, — крикнул Нед Тайлер и показал туда: над укреплениями, охранявшими вход в лагуну, повис белый дымок. У всех на глазах на вершину импровизированного флагштока взлетел черный шар и развернулся в вымпел с раздвоенным хвостом. Это был сигнал общей тревоги, и означать он мог только одно: появился незнакомый корабль.

— Все наверх, мастер Дэниел! — резко приказал сэр Фрэнсис. — Отрыть ящики с оружием и раздать его экипажу. Я отправляюсь ко входу. Четыре гребца в лодку, остальным занять боевые позиции на берегу.

Хотя лицо его оставалось бесстрастным, сэр Фрэнсис был в ярости оттого, что позволил застать себя врасплох, когда мачта снята и все орудия на берегу. Он повернулся к Неду Тайлеру:

— Перевезите пленных на берег и поместите под строжайшую охрану, подальше от пляжа. Узнав, что появился чужой корабль, они могут попытаться привлечь внимание.

Подбежал Оливер с плащом сэра Фрэнсиса на руке. Пока он расправлял плащ на плечах хозяина, капитан отдавал приказы. Потом повернулся и направился к трапу, у которого его ждала шлюпка. Хэл поджидал отца там, где тот не сможет его не заметить и не взять с собой.

— Хорошо! — выпалил сэр Фрэнсис. — Пойдешь со мной. Мне могут понадобиться твои глаза.

Хэл раньше отца спустился по тросу и отчалил в то мгновение, когда отец ступил на борт.

— Гребите что есть мочи! — велел сэр Фрэнсис гребцам, и лодка полетела по лагуне. Сэр Фрэнсис спрыгнул за борт и побрел к берегу вброд; вода заливалась за отвороты его высоких сапог. Хэлу пришлось бежать по слоновьей тропе, чтобы догнать отца.

Он оказался на выходящей на океан вершине в трехстах футах над лагуной. Хотя на высоте ударил ветер и поверхность океана покрылась волнами, острое зрение Хэла позволило ему увидеть точки, держащиеся поверх волн, прежде чем их указал наблюдатель.

Сэр Фрэнсис посмотрел в подзорную трубу.

— Что скажешь о нем? — спросил он у Хэла.

— Я вижу два корабля, — ответил Хэл.

— А я — только один. Нет, подожди! Ты прав. Есть еще один, чуть восточнее. Это фрегат, как ты думаешь?

— Три мачты. — Хэл заслонил глаза. — И все оснащены парусами. Да, я бы сказал, что это фрегат. Второй корабль слишком далеко. Не могу определить, что это за судно. — Хэлу не хотелось признаваться в этом, и он напрягал зрение, пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь детали. — Оба корабля прямо против нас.

— Если они направляются к мысу Доброй Надежды, то очень скоро должны миновать нас, — задумчиво произнес сэр Фрэнсис, не опуская подзорную трубу. Все тревожно ждали.

— Возможно, это корабли Голландской Вест-Индской компании, идущие на запад, — выразил свою надежду Хэл.

— Тогда почему они так близко подошли к наветренному берегу? — спросил сэр Фрэнсис. — Нет, похоже, они направляются прямо к входу. — Он захлопнул трубу. — Пошли. — Они бегом спустились к берегу, где их ждала шлюпка. — Мастер Дэниел, гребите к батарее на противоположном берегу. Примете команду над ней. Не открывайте огонь, пока не начну я.

Они посмотрели, как шлюпка пересекла пролив и люди Дэниела втащили ее в узкую бухточку, так что ее не стало видно. Потом сэр Фрэнсис прошел вдоль ряда орудий на утесе и отдал несколько коротких приказов. Моряки стояли у кулеврин с горящими фитилями в руках.

— По моей команде стрелять по первому кораблю. Один залп из всех орудий. Цельтесь в ватерлинию. Потом зарядите шрапнелью и спустите их паруса. Они не захотят маневрировать в узком проливе с половиной парусов.

Он вскочил на бруствер укрепления и посмотрел на море через узкий вход в пролив, но приближающиеся корабли еще были скрыты утесами.

Внезапно из-за западного края скалы показался корабль, идущий на всех парусах. Он находился всего в двух милях от берега и на глазах у оцепеневших от ужаса моряков изменил курс, убрал часть парусов и направился прямо в пролив.

— Их пушечные порты открыты, значит, они настроены драться, — мрачно сказал сэр Фрэнсис, спрыгивая с бруствера. — И мы дадим им бой, парни.

— Нет, отец! — воскликнул Хэл. — Я знаю этот корабль.

— Кто…

Сэр Фрэнсис не успел задать вопрос. На грот-мачте корабля развернулся длинный вымпел. Алый и снежно-белый, он извивался и хлопал на ветру.

— Крест Ордена, — сказал Хэл. — «Морейская чайка». Это лорд Камбре, отец.

— Клянусь Господом, это так. Как рыжебородый мясник узнал, что мы здесь?

За кормой «Морейской чайки» появился и второй корабль. Он тоже убрал часть парусов и изменил курс, следуя за Канюком, который уже входил в пролив.

— Я знаю и этот корабль, — крикнул Хэл; его голос относил ветер. — Смотрите! Я даже узнаю фигуру у него на бушприте. Это «Богиня». Не знаю в этом океане другого корабля с обнаженной Венерой на бушприте.

— Да, это капитан Ричард Лестер, — согласился сэр Фрэнсис. — Теперь я испытываю облегчение. Он хороший человек, хотя, видит Бог, я никому из них не стал бы доверять.

Проплывая мимо утесов, на которых стояли орудия, Канюк, должно быть, заметил яркий плащ сэра Фрэнсиса на фоне замшелых скал, потому что приветственно приспустил флаг.

Сэр Фрэнсис в ответ приподнял шляпу, но сквозь зубы сказал:

— Я бы с радостью приветствовал тебя залпом шрапнели, шотландский ублюдок. Почуял запах добычи? Пришел просить или красть? Но как ты узнал?

— Отец! — снова крикнул Хэл. — Посмотри возле снасти у шпангоута. Я узнал этого улыбающегося мерзавца. Вот откуда они узнали. Он привел их.

Сэр Фрэнсис повернул трубу.

— Сэм Боуэлз. Кажется, даже акулы не способны переварить такую падаль. Зря мы не позволили экипажу расправиться с ним, пока была такая возможность.

«Чайка» прошла мимо них, постепенно убирая паруса по мере углубления в лагуну. «Богиня» следовала за ней на благоразумном удалении. На ее мачте тоже был крест Ордена вместе с крестом Святого Георгия и британским флагом. Ричард Лестер тоже рыцарь Ордена. Они видели его маленькую фигурку на полуюте; он подошел к поручню и что-то крикнул, но голос заглушил ветер.

— У тебя странное общество, Ричард.

Хотя валлиец не мог его услышать, сэр Фрэнсис в ответ помахал шляпой. Лестер был с ним, когда они захватили «Хеерлике Нахт», и они по-дружески разделили добычу. Сэр Фрэнсис считал капитана Лестера своим другом. Все эти месяцы скучной блокады мыса Игольный он должен был быть с ними, с сэром Фрэнсисом и Канюком. Однако он не явился к месту встречи, в Порт-Луис на острове Маврикий. Подождав с месяц его прибытия, сэр Фрэнсис вынужден был уступить требованиям Канюка, и они отплыли вдвоем.

— Что ж, придется состроить приятную мину лица и встречать незваных гостей, — сказал сэр Фрэнсис Хэлу и пошел вниз, туда, где уже ждала шлюпка, приведенная Дэниелом с противоположного берега пролива.

Когда они вернулись в лагуну, два новых корабля уже стояли на якоре, «Морейская чайка» всего в полукабельтове за кормой «Решительного». Сэр Фрэнсис приказал Дэниелу грести прямо к «Богине». Когда они с Хэлом поднялись на борт, у трапа их встретил Ричард Лестер.

— Клянусь адским пламенем, Фрэнки! Я слышал, что ты взял у голландцев большой приз. И теперь сам вижу его на якоре. — Ричард пожал ему руку. Он не так высок и широк в плечах, как сэр Фрэнсис, но пожатие у него крепкое. Он принюхался большим красным носом и продолжал с певучим кельтским акцентом: — Это пахнет пряностями, верно? Проклинаю себя за то, что не нашел вас в Порт-Луисе.

— Но где ты был, Ричард? Я тридцать два дня ждал твоего прихода.

— Как ни печально, попал в ураган южнее Мартиники. У меня снесло мачты, а корабль отогнало к побережью острова Святого Лаврентия.

— Это, должно быть, тот же шторм, что повредил голландца. — Сэр Фрэнсис показал на галеон. — Когда мы его захватили, он шел с временной мачтой. А как ты встретился с Канюком?

— Как только «Богиня» была готова к плаванию, я решил поискать тебя у мыса Игольный на случай, если ты еще там. И встретил его. А он привел меня сюда.

— Что ж, рад видеть тебя, старый друг. Но скажи, нет ли вестей из дома?

Это всегда первый вопрос, который задают, встречаясь здесь, за Линией. Они могут ходить к далеким берегам не нанесенных на карты морей, но сердце их всегда стремится домой. Уже почти год сэр Фрэнсис не получал никаких известий из Англии.

На лице Ричарда Лестера появилось серьезное выражение.

— Через пять дней после выхода из Порт-Луиса я встретился с «Песней ветра», одним из фрегатов ее величества. Он шестьдесят дней назад вышел из Плимута и направлялся к Коромандельскому берегу.

— Так каковы же новости? — нетерпеливо переспросил сэр Фрэнсис.

— Бог свидетель, хороших нет. Говорят, всю Англию поразила чума; мужчины, женщины и дети умирали тысячами и десятками тысяч, так что их не успевали хоронить, и разлагающиеся трупы лежали на улицах городов.

— Чума! — Сэр Фрэнсис в ужасе перекрестился. — Кара Господня.

— Потом, пока чума еще свирепствовала в городах и деревнях, Лондон был уничтожен большим пожаром. Говорят, не уцелел ни один дом.

Сэр Фрэнсис в отчаянии смотрел на него.

— Лондон сгорел? Не может быть! А король? Он в безопасности? Может, голландцы подожгли Лондон? Расскажи еще!

— Да, Черный Парень невредим. И в пожаре на этот раз виноваты не голландцы. Пожар начался в пекарне на Пэддинг-лейн и продолжался без перерывов три дня. Дотла сгорел собор Святого Павла, и ратуша, и Королевская биржа, сто церквей и бог весть сколько еще домов. Говорят, ущерб больше десяти миллионов фунтов.

— Десять миллионов! — Сэр Фрэнсис смотрел на него в ужасе. — Богатейший монарх мира не может собрать столько. Да весь годовой доход Короны, Ричард, меньше одного миллиона! Король и нация могут стать нищими.

Ричард Лестер мрачно покачал головой.

— Есть и другие дурные новости. Голландцы сильно побили нас. Этот дьявол де Рюйтер прошел прямо в Медуэй и Темзу. Мы потеряли шестнадцать кораблей, и он захватил «Короля Карла» на якоре в Гринвиче и увел в Амстердам.

— Флагманский корабль, гордость нашего флота! Разве может Англия пережить такое поражение сразу за чумой и пожаром?

Лестер снова покачал головой.

— Говорят, король просит мира у голландцев. Может быть, в эту минуту война уже кончена. Она могла кончиться несколько месяцев назад.

— Будем молиться, чтобы это было не так. — Сэр Фрэнсис посмотрел через лагуну на «Решительный». — Я захватил этот приз всего три недели назад. Если война закончилась, мое свидетельство потеряло силу. И этот захват могут счесть пиратством.

— Таковы причуды войны, Фрэнки. Ты не знал о заключении мира. И никто, кроме голландцев, не обвинит тебя в этом. — Ричард Лестер своим пламенеющим носом указал на «Морейскую чайку». — Похоже, милорд Камбре недоволен тем, что не участвует в нашей встрече. Смотри, он идет к нам.

Канюк как раз спустил шлюпку. Она двинулась по проливу к ним, и сам Камбре стоял на ее корме. Шлюпка ударилась о борт «Богини», и Канюк быстро поднялся по веревочной лестнице.

— Фрэнки! — приветствовал он сэра Фрэнсиса. — С самого нашего расставания я ежедневно молился о тебе. — Он широким шагом шел по палубе, и плед его развевался. — И мои молитвы были услышаны. Отличный галеон, и как я слышал, с полным грузом пряностей и серебра.

— Тебе следовало подождать день-два, прежде чем покинуть свою позицию. Тогда у тебя была бы доля в добыче.

Канюк в изумлении развел руками:

— Мой дорогой Фрэнки, о чем ты? Я не покидал свою позицию. Сделал короткий крюк на восток, чтобы убедиться, что голландец не пытается проскользнуть, отойдя дальше в море. И как можно скорее вернулся. Но тебя уже не было.

— Позволь напомнить твои собственные слова: «У меня мало воды и начисто иссякло терпение. С меня и моих храбрых спутников шестидесяти пяти дней вполне довольно».

— Мои слова, Фрэнки? — Канюк покачал головой. — Должно быть, тебя подвел слух. Или ветер. Ты ослышался.

Сэр Фрэнсис рассмеялся.

— Тратишь свой талант величайшего шотландского лгуна впустую. Никого ты не удивишь. Мы с Ричардом оба хорошо тебя знаем.

— Фрэнки, надеюсь, это не значит, что ты хочешь лишить меня справедливой доли добычи? — Всем своим видом Канюк давал понять, что не верит собственным ушам и опечален. — Я согласен, я не участвовал в захвате и потому не рассчитываю на половину. Дай мне треть, и я не стану спорить.

— Придержите коней, сэр. — Сэр Фрэнсис небрежно положил руку на рукоять сабли. — Ты получишь от меня только запах специй.

Канюк, к его великому изумлению, развеселился и гулко рассмеялся.

— Фрэнки, мой добрый старый боевой друг! Приходи сегодня вечером ко мне на корабль поужинать, и за добрым хайлендским виски мы обсудим посвящение твоего парня в рыцари Ордена.

— Значит, тебя привело ко мне посвящение Хэла? А не серебро и пряности?

— Я знаю, как много этот парень значит для тебя, Фрэнки, да и для всех нас. Ты можешь им гордиться. Мы все хотим, чтобы он стал рыцарем Ордена. Ты сам часто говорил об этом. Разве не так?

Сэр Фрэнсис взглянул на сына и еле заметно кивнул.

— А коли так, вот тебе возможность, которой может не быть еще долгие годы. Здесь нас трое рыцарей-навигаторов. Самое малое число, какое требуется для посвящения в неофиты первой ступени. Где еще за Линией ты найдешь трех рыцарей, чтобы образовать ложу?

— Как вы предусмотрительны и заботливы, сэр. И, конечно, это не имеет никакого отношения к моей добыче и твоим требованиям минуту назад? — иронично спросил сэр Фрэнсис.

— Довольно об этом. Ты честный человек, Фрэнки. Суровый, но честный. Ты ведь не стал бы обманывать брата-рыцаря?

* * *

Задолго до полуночных склянок сэр Фрэнсис вернулся с «Морейской чайки», где ужинал с Камбре. Придя к себе в каюту, он послал Оливера за Хэлом.

— В ближайшее воскресенье. Через три дня. В лесу, — сказал он сыну. — Обо всем договорились. На восходе луны, сразу после двух склянок второй полувахты, мы образуем ложу.

— Но как же Канюк? — возразил Хэл. — Ты его не любишь и не веришь ему. Он предаст нас.

— И все же Камбре прав. Возможно, до возвращения в Англию мы так и не сможем собрать трех рыцарей. Я должен воспользоваться возможностью ввести тебя в Орден. Господь свидетель: второго такого шанса может не быть.

— Но на берегу мы окажемся в его руках, — предостерег Хэл. — И он может этим воспользоваться.

Сэр Фрэнсис отрицательно покачал головой.

— Не бойся, мы никогда не окажемся в руках Канюка.

Он встал и подошел к своему матросскому сундуку.

— Я готовился к дню твоего посвящения. — Он поднял крышку. — Вот твой костюм. — Со свертком в руках сэр Фрэнсис пересек каюту и положил его на койку. — Надень. Надо убедиться, что он тебе впору. — И чуть громче позвал: — Оливер!

Вошел слуга с игольником в руке.

Хэл сбросил старую поношенную парусиновую куртку и парусиновую же юбочку и с помощью Оливера принялся облачаться в церемониальный костюм Ордена. Он никогда и не мечтал о столь великолепном наряде.

Чулки из белого шелка, брюки и камзол из синего атласа, рукава расшиты золотом. Туфли из черной лакированной кожи, такой же, как на поясе, с тяжелыми серебряными пряжками. Оливер расчесал его густые волосы и надел ему на голову офицерскую рыцарскую шляпу. Ее украшали лучшие страусовые перья, которые он купил на рынке в Занзибаре.

Когда Хэл оделся, Оливер критически осмотрел его, склонив голову набок.

— Тесновато в груди, сэр Фрэнсис. Мастер Хэл с каждым днем раздается в плечах. Но это можно быстро поправить.

Сэр Фрэнсис кивнул и снова порылся в сундуке. Сердце Хэла дрогнуло, когда он увидел в руках отца сложенный плащ, символ рыцарства, к которому он так стремился. Сэр Фрэнсис подошел к нему и набросил плащ на плечи, затем застегнул на горле серебряный зажим. Белые полы плаща свисали до колен, плечи украсил алый крест.

Сэр Фрэнсис отступил и внимательно осмотрел Хэла.

— Не хватает одного, — сказал он и вернулся к сундуку. Он достал оттуда шпагу, но не обычную. Хэл хорошо ее знал. Это было семейное наследие Кортни, его величие вызывало у Хэла благоговение. Отец подошел к нему со шпагой в руках, повторяя историю и происхождение оружия.

— Эта шпага принадлежала Чарльзу Кортни, твоему прадеду. Восемьдесят лет назад сам сэр Фрэнсис Дрейк наградил его этой шпагой за участие в захвате и разграблении порта Ранчерия на испанском побережье Карибского моря. Эту шпагу отдал Дрейку испанский губернатор дон Франсиско Мансо.

Он показал Хэлу ножны, выложенные золотом и серебром. На ножнах были изображены короны; многочисленные дельфины и морские духи собрались вокруг сидящего на троне Нептуна. Сэр Фрэнсис повернул оружие и протянул его Хэлу вперед рукоятью. Ее украшала большая сапфировая звезда. Хэл вытащил клинок и сразу понял, что это не просто украшение какого-нибудь испанского щеголя. Тончайшая толедская сталь с инкрустацией золотом. Он согнул его пальцами и восхитился упругостью и закалкой.

— Осторожней, — предупредил отец. — Этим клинком можно бриться.

Хэл вернул шпагу в ножны, и отец вдел ее в петлю кожаного пояса, потом отошел и критически взглянул на сына.

— Как ты думаешь? — спросил он Оливера.

— Только плечи. — Оливер провел пальцами по атласу камзола. — Вся эта борьба и фехтование изменили его фигуру. Придется распороть швы.

— Тогда отправляйся к нему в каюту и займись этим.

Сэр Фрэнсис отпустил их обоих, сел за стол и раскрыл книгу в кожаном переплете.

Хэл задержался у выхода.

— Спасибо, отец. Эта шпага…

Он коснулся украшенной сапфиром рукояти, но не смог найти слов. Сэр Фрэнсис, не поднимая головы, хмыкнул, окунул перо и принялся писать на пергаментной странице. Хэл еще немного задержался, но отец раздраженно взглянул на него. Хэл попятился и неслышно закрыл дверь. Когда он зашагал по коридору, открылась противоположная дверь, и оттуда вышла жена губернатора. Она шла так быстро в развевающихся шелках, что едва не налетела на юношу.

Хэл отскочил и сорвал головы шляпу с плюмажем.

— Прошу прощения, мадам.

Катинка остановилась и посмотрела на него. Она медленно разглядывала его от сверкающих новых пряжек на обуви вверх. А когда дошла до глаз, заглянула в них и холодно, негромко сказала:

— Пиратский щенок, одетый, как благородный джентльмен. — Потом наклонилась к нему, так что едва не коснулась губами лица, и прошептала: — Я проверила стену. Прохода нет. Ты не выполнил мое задание.

— Обязанности удерживали меня на берегу. У меня не было возможности.

Он с трудом подыскивал латинские слова.

— Позаботься об этом нынче же вечером, — приказала она и прошла мимо. Аромат ее остался, бархатный камзол показался слишком жарким и тесным. Хэл чувствовал, как по его груди течет пот.

Хэлу казалось, что Оливер полвечера возится с его камзолом. Он дважды распарывал швы на плечах и сшивал снова, прежде чем остался доволен, и Хэл сгорал от нетерпения.

Когда он вышел, прихватив с собой новый костюм, Хэл, едва дождавшись этого, тотчас закрыл дверь на засов и склонился к переборке. Он обнаружил, что панель крепится к дубовой раме деревянными шпунтами, утопленными заподлицо с рамой.

Острием кортика он принялся по одному извлекать шпунты из гнезд. Работа шла медленно, и он не смел шуметь. Удар или скрежет разнесется по всему кораблю.

Уже почти рассвело, когда он вынул последний шпунт и, пользуясь кортиком как рычагом, смог отодвинуть панель. Она подалась внезапно, с резким скрежетом дерева о дубовую раму; этот скрежет разнесся по всему корпусу и, конечно, наверняка разбудил отца и губернатора.

Затаив дыхание, Хэл ждал, когда на его голову обрушится страшное наказание, но минуты шли, и вскоре он снова смог дышать спокойно.

Он осторожно просунул голову и плечи в треугольное отверстие. Туалетная каюта Катинки была погружена в темноту, но от запаха ее духов у него участилось дыхание. Он внимательно прислушался, но ничего не услышал из соседней большой каюты. Потом с палубы до него донесся слабый удар колокола, и он в отчаянии понял, что скоро рассвет и через полчаса начинается его вахта.

Вытащив голову из отверстия, он вернул панель на место и закрепил деревянными шпунтами, но так, чтобы их можно было вытащить в несколько секунд.

— Ты позволишь людям Канюка высадиться на берег? — почтительно спросил Хэл. — Прости, отец, но ты ему слишком доверяешь.

— Разве я в силах помешать ему спровоцировать столкновение? — вопросом на вопрос ответил сэр Фрэнсис. — Он говорит, что ему нужны вода и дрова, а эта земля и даже лагуна нам не принадлежат. Как я могу ему запретить?

Хэл мог бы спорить и дальше, но отец взглядом заставил его замолчать и повернулся, чтобы приветствовать лорда Камбре. Шлюпка врезалась в песок берега, и Канюк выскочил из нее на сушу. Его ноги, не прикрытые пледом, поросли курчавым рыжим волосом, густым, как у медведя.

— Все божьи благословения тебе в это прекрасное утро, Фрэнки, — крикнул он, идя к ним. Его глаза под нависшими густыми бровями непрерывно перемещались, как рыбешка в воде.

— Он все замечает, — прошептал Хэл. — Он пришел разузнать, где мы спрятали пряности.

— Мы не можем спрятать пряности. Их целая гора, — ответил сэр Фрэнсис. — Но можем затруднить для него воровство. — И он мрачно улыбнулся приближающемуся Камбре. — Надеюсь, вы в добром здравии и вчерашнее виски не беспокоило вас ночью, сэр.

— Это эликсир жизни, Фрэнки. Кровь в моих жилах. — Его глаза (он разглядывал лагерь на краю леса) налились кровью. — Мне нужно заполнить водой бочки. Здесь поблизости должна быть хорошая пресная вода.

— Милей выше по лагуне. Там с холмов течет ручей.

— Много рыбы. — Канюк показал на ряды стоек на столбах, вкопанных в песок; на стойках висели разрезанные пополам рыбины, коптясь на медленном огне из сырой древесины. — Велю своим парням тоже наловить. А как насчет мяса? Есть в лесу олени или дикий скот?

— Есть слоны и стадо диких быков. Но они свирепы, и даже мушкетная пуля в ребра не может их свалить. Однако как только корпус будет очищен, я намерен послать в глубину суши охотничью партию — на поиски более легкой добычи.

Было ясно, что Камбре спрашивал, желая выиграть время: он даже не слушал ответы. Когда его рыщущие глаза блеснули, Хэл проследил за его взглядом. Канюк обнаружил в ста ярдах под деревьями ряд крытых листвой навесов, под которыми стояли огромные бочки с пряностями.

— Значит, ты собирается вытащить корпус на берег и накренить. — Камбре отвернулся от бочек с пряностями и кивком указал на «Решительный». — Мудро. Если нужна помощь, у меня есть три первоклассных плотника.

— Ты очень любезен, — ответил сэр Фрэнсис. — Возможно, я обращусь к тебе.

— Все, что угодно, чтобы помочь брату-рыцарю. Я знаю, ты сделал бы то же самое для меня. — Канюк дружески похлопал его по плечу. — Ну, пока мои люди заполняют бочки, мы можем поискать подходящее место для ложи. Юный Хэл будет гордиться. Для него это очень важный день.

Сэр Фрэнсис взглянул на сына.

— Аболи ждет тебя.

Он кивнул туда, где чуть дальше по берегу терпеливо стоял рослый чернокожий.

Хэл посмотрел, как отец уходит с Камбре по лесной тропе. Потом подбежал к Аболи.

— Я наконец готов. Пошли.

Аболи сразу двинулся быстрым шагом к голове лагуны. Хэл побежал за ним.

— У тебя нет палок?

— Вырежем в лесу. — Аболи похлопал по рукояти топора, чье стальное лезвие лежало у него на плече, и отвернул от берега. Он увел Хэла примерно на милю в глубину леса, к самым густым зарослям. — Я отметил эти деревья. Мое племя называет их квети. Из них мы делаем метательные копья.

Едва они углубились в заросли, как раздался треск веток, взрывом взвились листья, и от них убежало какое-то крупное животное. Они мельком увидели мохнатую черную шкуру и большие рога.

— Ньяти, — сказал Аболи. — Дикий буйвол.

— Мы должны на него поохотиться. — Хэл снял с плеча мушкет и потянулся в сумку за кремнем и огнивом, чтобы зажечь фитиль. — Такое чудовище — мясо для всего экипажа.

Аболи улыбнулся и покачал головой.

— Он первый станет на тебя охотиться. В лесу нет более свирепого зверя, даже лев ему уступает. Он посмеется над пулями из твоего мушкета, распарывая тебе живот могучими копьями, которые носит на голове. — Он снял топор с плеча. — Оставь старого ньяти в покое, мы найдем для экипажа другое мясо.

Аболи подрубил основание одного из побегов квети и десятком ударов обнажил толстый корень. Еще несколько ударов — и он извлек его из земли вместе с частью стебля.

— Мое племя называет такую дубину ивиза, — сказал он Хэлу, работая, — и сегодня я покажу тебе, как ею пользоваться. — Он искусными ударами обрубил часть стебля и снял с него кору. Затем обработал корень, который превратился в твердый шар, похожий на голову булавы. Закончив, Аболи взвесил дубину в руке, проверяя ее уравновешенность и прочность. Потом отложил в сторону и принялся за поиски другой. — Нам нужно каждому по две.

Хэл присел на корточки и наблюдал, как летят из-под топора щепки.

— Сколько лет тебе было, когда тебя захватили работорговцы, Аболи? — спросил он, и ловкие черные руки замерли.

Тень пробежала по черному лицу, но, прежде чем ответить, Аболи снова взялся за работу:

— Не знаю. Я был очень маленький.

— Ты помнишь это, Аболи?

— Помню, что они пришли ночью, люди в белых одеждах с длинными мушкетами. Это было очень давно, но я помню огни в темноте, когда они окружили нашу деревню.

— А где жило твое племя?

— Далеко на севере. На берегу большой реки. Мой отец был вождем, но его вытащили из хижины и убили, как животное. Убили всех наших воинов, пощадили только маленьких детей и женщин. Нас связали цепями в длинные ряды, шея к шее, и заставили много дней идти на восход, к берегу моря. — Аболи неожиданно распрямился и подобрал готовые дубины. — Мы болтаем, как старухи, а должны охотиться.

И он пошел обратно той же дорогой. Дойдя до лагуны, Аболи оглянулся на Хэла.

— Оставь здесь мушкет и мешок с порохом. В воде они бесполезны.

Пока Хэл прятал оружие в подлеске, Аболи выбрал две самые длинные и крепкие ивизы. Когда Хэл вернулся, он протянул ему дубины.

— Следи за мной. Делай, как я, — приказал он, разделся и вошел в мелкую воду лагуны. Хэл, обнаженный, последовал за ним, и они прошли в самые густые заросли тростника.

Погрузившись по пояс, Аболи остановился и подтащил к голове стебли длинных растений и принялся сплетать их, чтобы укрыться под ними. Потом погрузился в воду, так что выступала только голова. Хэл остановился неподалеку от него и быстро сплел себе такую же тростниковую шапку. До него доносились голоса моряков с «Чайки», набиравших воду из ручья в бочки, а потом скрип весел, когда они возвращались в лагуну с полными бочками.

— Хорошо, — негромко сказал Аболи. — Теперь будь готов, Гандвейн! Они поднимут для нас птицу.

Неожиданно раздалось громкое хлопанье крыльев, и небо заполнила огромная стая птиц. Стая уток, очень похожих на английскую крякву, только с ярко-желтым клювом, полетела низким клином туда, где прятали Хэл и Аболи.

— Подлетают, — шепотом предупредил Аболи. Хэл напрягся, запрокинув лицо и следя за старым самцом, который вел стаю. Его крылья, словно лезвия ножей, резкими быстрыми ударами рассекали воздух.

— Пора! — крикнул Аболи, вставая во весь рост. Правую руку с зажатой в кулаке дубиной он уже занес над головой. Он бросил дубину; та, вращаясь, взвилась в воздух, и утки в панике разлетелись.

Аболи предвидел это, и его вращающаяся дубина угодила вожаку в грудь и мгновенно убила. Теряя перья, птица упала комком крыльев и лап, но не успела она коснуться воды, как Аболи метнул вторую дубину. Она попала в молодую птицу, переломив вытянутую шею; птица упала рядом с телом вожака.

Хэл в быстрой последовательности метнул свои дубины, но обе пролетели выше цели, и стая разлетелась над тростниками.

— Скоро научишься, оба раза чуть не попал, — подбодрил его Аболи, когда Хэл с плеском отправился вначале за убитыми птицами, потом за дубинами. Обе птицы плыли по воде перед ними и через несколько минут приманили новую стаю, которая снизилась почти до самых тростников, прежде чем Хэл метнул дубины.

— Хороший бросок, Гандвейн! — рассмеялся Аболи, а Хэл пошел за еще двумя мертвыми птицами. — Ты был еще ближе к цели. Скоро даже, пожалуй, и собьешь птичку.

Несмотря на это пророчество, Хэл добыл свою первую птицу лишь в середине утра. Но и ей он только сломал крыло, и ему пришлось проплыть чуть ли не пол-лагуны, прежде чем он смог свернуть ей шею. В середине дня птицы перестали прилетать; теперь они сидели на воде, где достать их было невозможно.

— Хватит! — закончил охоту Аболи и собрал добычу. С дерева на краю воды он срезал кору и ею связал птиц. Связки оказались такими тяжелыми, что, когда негр с мальчиком пошли назад по берегу, даже широкие плечи Аболи согнулись под этим грузом. А вот Хэл нес свою скромную добычу без труда.

Когда они повернули, так что стали видны все три корабля, Аболи уронил свою ношу на песок.

— Отдохнем здесь.

Хэл сел рядом с ним, и какое-то время они молчали, потом Аболи спросил:

— Зачем сюда пришел Канюк? Что говорит твой отец?

— Канюк говорит, что пришел, чтобы создать ложу для моего посвящения.

Аболи кивнул.

— В моем племени молодой воин должен пройти обряд обрезания, прежде чем станет мужчиной. — Он содрогнулся и потрогал руками промежность, словно проверяя, все ли на месте. — Я рад, что мне не пришлось ложиться под нож. Но не это истинная причина, по которой Канюк пошел за нами. Он пошел за твоим отцом, как гиена идет за львом. От него несет предательством.

— Мой отец тоже это чувствует, — негромко ответил Хэл. — Но мы в его руках, потому что на «Решительном» нет грот-мачты, а его орудия на берегу.

Оба молча смотрели на «Морейскую чайку». Наконец Хэл тревожно шевельнулся.

— Что это Канюк задумал?

Шлюпка с «Чайки» подошла к тому месту, где в воду уходил якорь корабля. Они молча смотрели, как экипаж шлюпки занялся работой.

— Их не видно с берега, и от отца скрыто, что они делают. — Хэл размышлял вслух. — Они действуют украдкой, и мне это совсем не нравится.

Между тем на лодке закончили работу и начали грести к корпусу «Чайки». Теперь Хэл видел, что они тянут за собой трос. И возбужденно вскочил.

— Они устанавливают на якорь пружину! — воскликнул он.

— Пружину? — Аболи посмотрел на него. — А зачем?

— Несколько поворотов кабестана, и Канюк сможет развернуть корабль в любую сторону.

Аболи стоял с серьезным выражением.

— Он сможет направить свои пушки на наш беспомощный корабль или обстрелять поселок на берегу шрапнелью, — сказал он. — Надо быстрей предупредить капитана.

— Нет, Аболи, торопиться не следует. Канюк не должен знать, что мы видели его хитрость.

Сэр Фрэнсис внимательно выслушал рассказ сына, а когда тот умолк, задумчиво погладил подбородок. Потом подошел к поручню и небрежно поднес к глазу подзорную трубу. Медленно поворачиваясь, он разглядывал лагуну, не задержавшись на корабле Канюка, так что никто не мог бы заподозрить его во внезапном интересе к «Чайке». Закрыв трубу, он пошел туда, где ждал Хэл. В его взгляде было уважение.

— Молодчина, мой мальчик. Канюк с его обычными подлостями. Ты прав. Я был на берегу и не мог видеть, как он устанавливает пружину. И никогда бы этого не заметил.

— Ты прикажешь ему убрать ее, отец?

Сэр Фрэнсис улыбнулся и покачал головой.

— Лучше пусть не знает, что мы догадались.

— Но что же делать?

— Я уже приказал нацелить кулеврины с берега на «Чайку». Дэниел и Нед предупредили всех…

— Но, отец, разве мы никак не можем застать Канюка врасплох?

Хэл в волнении решился прервать отца, но тот сразу нахмурился и резко спросил:

— Несомненно, у тебя есть предложение, мастер Генри?

Такое формальное обращение предупредило Хэла: отец начинает сердиться, и он сразу раскаялся.

— Прости мне мою самонадеянность, отец. Я не хотел дерзить.

— Приятно слышать, — ответил сэр Фрэнсис и начал поворачиваться к сыну спиной.

— Разве мой прадед Чарльз Кортни не участвовал с Дрейком в сражении у Грейвлайнз?

— Участвовал. — Сэр Фрэнсис оглянулся. — Но так как ответ ты знаешь и сам, вопрос кажется странным.

— Тогда, может, сам прадед предложил Дрейку использовать брандеры против испанской Армады у Кале?

Сэр Фрэнсис медленно повернул голову и посмотрел на сына. Он улыбнулся, потом рассмеялся и наконец громко захохотал.

— Боже, как в тебе говорит кровь Кортни! Пошли в мою каюту, покажешь, что ты задумал.

Сэр Фрэнсис через плечо сына смотрел, как тот рисует на грифельной доске.

— Они не должны быть прочными: ведь им плыть недалеко, и здесь нет волнения, — почтительно объяснял Хэл.

— Но когда выйдут, они должны быть способны идти по курсу и при этом нести достаточный запас топлива, — задумчиво сказал отец и взял у сына мел. Он провел на доске несколько линий. — Можно связать их по двое, тогда они не перевернутся и не сгорят раньше, чем достигнут цели.

— С тех пор как мы здесь, ветер постоянно дует с юго-востока, — сказал Хэл. — И никаких признаков, что он стихнет. Надо держать их против ветра. Если разместить их на небольшом островке за проливом, когда мы их спустим, ветер сделает нашу работу.

— Хорошо, — кивнул сэр Фрэнсис. — Сколько нам понадобится?

Теперь он видел, какое удовольствие доставляет сыну, советуясь с ним.

— Дрейк послал против испанцев восемь, но нам некогда готовить столько. Может, пять?

Хэл взглянул на отца, и сэр Фрэнсис снова кивнул.

— Да, пять — то, что нужно. Сколько людей тебе понадобится? Дэниел должен командовать кулевринами на берегу. Канюк может захлопнуть западню раньше, чем мы будем готовы. Но я пошлю тебе в помощь Неда Тайлера и плотника. И Аболи, конечно.

Хэл со страхом взглянул на отца.

— Ты доверишь мне строительство? — спросил он.

— План твой, и если он не удастся, я должен иметь возможность возложить всю вину на тебя, — ответил отец с легкой улыбкой. — Бери людей, и немедленно начинайте работу. Но будь осторожен. Не облегчай Канюку положение.

Люди Хэла топорами расчистили небольшое пространство на другой стороне заросшего густым лесом острова, на противоположной стороне пролива, где их не увидеть с «Морейской чайки». Сделав большой круг по лесу, Хэл смог незаметно для наблюдателей с корабля Канюка перевезти своих людей и материалы.

В первый вечер они работали далеко за полночь при свете смоляных факелов. Все понимали, что нужно спешить, и, обессилев, просто легли на мягкую листву под деревьями и спали, пока не стало достаточно светло для возобновления работы.

К полудню следующего дня все пять необычных суденышек были готовы к переправке в укрытие в роще на краю лагуны. В отлив сэр Фрэнсис прошел по тропе через лес, чтобы осмотреть работу.

Он с сомнением кивнул.

— Надеюсь, они плавучие, — сказал он задумчиво, медленно обходя неуклюжие сооружения. — Узнаем, когда в первый раз их отправим.

Хэл устал и готов был сорваться.

— Даже чтобы доставить тебе удовольствие, отец, я не могу устроить показ.

Отец посмотрел на него, скрывая удивление. Щенок стал молодым псом и научился огрызаться, подумал он с отцовской гордостью. Он требует уважения к себе, и, по правде говоря, заслуженно.

Вслух он сказал:

— Ты хорошо распорядился тем временем, что было в твоем распоряжении, — и это сразу смягчило гнев Хэла. — Я пришлю свежих людей, чтобы переместить их и спрятать в роще.

* * *

Хэл так устал, что с трудом поднялся по веревочной лестнице на борт «Решительного». Но хоть он и выполнил задание, отец не позволил ему уйти в каюту.

— Мы стоим на якоре сразу за «Чайкой». — Он показал на темные очертания другого корабля в освещенном луной проливе. — Ты подумал, что делать, если один из твоих дьявольских кораблей минует «Чайку» и поплывет к нам? Без мачты мы не можем маневрировать.

— Аболи уже вырезал в лесу длинные бамбуковые шесты. — Хэл не мог скрыть, что устал как собака. — С их помощью мы сможем оттолкнуть плывущий брандер и направить его к берегу. — Он повернулся и показал на берег, где среди деревьев горели огни лагеря. — А Канюка мы захватим врасплох, шестов у него не будет.

Наконец отец был удовлетворен.

— Теперь иди отдохни. Завтра вечером мы откроем заседание ложи — будь готов отвечать на вопросы катехизиса.

Хэл неохотно вынырнул из пропасти сна. Несколько мгновений он не мог понять, что его разбудило. Потом услышал царапанье за стеной.

Он мгновенно проснулся, забыв об усталости. Скатился с койки и пригнулся у панели. Царапанье стало настойчивым и требовательным. Он простучал короткий ответ и поискал в темноте затычку своего глазка. Едва он вытащил ее, в отверстие пробился луч желтого света, но тут же исчез — Катинка прижалась губами к отверстию и сердито прошептала:

— Где ты был прошлой ночью?

— Дела на берегу, — прошептал в ответ Хэл.

— Не верю, — сказала она. — Ты пытаешься уйти от наказания. Ты сознательно не слушаешься меня.

— Нет, нет, я…

— Немедленно открой панель!

Он ощупью нашел кортик, висевший на ремне в ногах койки, и с его помощью вытащил затычки. Легкий скрежет — и панель оказалась в его руках. Он отставил ее, и из отверстия в его каюту упал мягкий свет.

— Иди сюда! — приказал ее голос, и он принялся протискиваться в дыру. Пришлось нелегко, но немного погодя он уже стоял на четвереньках на полу ее каюты. Хэл хотел встать, но Катинка остановила его.

— Не поднимайся!

Он поднял взгляд: она стояла над ним. Катинка была одета в ночную сорочку из какого-то прозрачного материала. Ее великолепные волосы свободно свисали до талии. Лампа освещала ее тело сквозь тонкую ткань, шелк не скрывал блеска кожи.

— Бесстыдник, — сказала она. Хэл стоял перед ней, коленопреклоненный, словно перед священным изображением. — Ты пришел ко мне обнаженный. Не проявил уважения.

— Простите! — ахнул он. В спешке повинуясь ей, он забыл о своей наготе и теперь закрыл руками свой срам. — Я не хотел проявить неуважение.

— Нет! Не закрывайся!

Своей рукой она отвела руки Хэла. Оба смотрели на его промежность. Его член медленно разбухал, поднимался, протянулся к ней, и крайняя плоть сама по себе оттянулась.

— Смогу ли я прекратить эту мерзость?

Катинка схватила его за руку, подняла и потащила за собой в роскошную каюту, где он увидел ее впервые.

Она села на кровать и посмотрела на Хэла. Она расставила длинные стройные ноги, и шелк опустился по обе стороны. Катинка взяла в руку свои курчавые волосы и, неожиданно задохнувшись, сказала:

— Ты должен повиноваться мне во всем, дитя темной ямы.

Она развела бедра, притянула к себе его лицо и прижала к вершине невероятно мягкой и шелковистой горки, поросшей курчавыми волосами.

Он почуял запах моря, запах соленой воды и водорослей, запах плывущих в глубине серебристых живых существ, теплый мягкий аромат островов, соленого прибоя, бьющего в нагретый солнцем берег. Он пил этот запах распахнувшимися ноздрями, а потом губами поискал его источник.

Катинка заерзала по атласным покрывалам, подставляясь его рту, раздвинула бедра еще шире и наклонилась чуть вперед, раскрываясь перед ним. Схватив Хэла за волосы, она потянула его голову, направляя к крошечному тугому розовому бугорку плоти, таящемуся в глубине срамной щели. Когда он отыскал этот бугорок языком, она ахнула и задвигалась под его лицом, как будто скакала верхом на жеребце. И издавала негромкие противоречивые возгласы:

— Прекрати! Пожалуйста, остановись! Нет! Не останавливайся! Никогда не останавливайся!

Неожиданно Катинка оттолкнула его голову от своих напряженных бедер, откинулась на простыни и потащила Хэла за собой. Он почувствовал, как ее маленькие твердые пятки впиваются ему в спину: она обхватила его ногами, а ее ногти, как ножи, резали твердые мышцы его плеч. Но всякое ощущение боли пропало в скользком поглощающем тепле, когда он глубоко проник в нее и, чтобы заглушить крик, зажал в зубах клок ее золотых волос.

Три рыцаря открыли заседание ложи на склоне холма над лагуной у подножия небольшого водопада, который изливался в озерцо темной воды, окруженное высокими деревьями, покрытыми мхом и лианами.

Посреди круга из камней стоял алтарь, под ним горел огонь. Таким образом были представлены все четыре древние стихии. Луна была в первой четверти, символизируя возрождение.

Хэл в одиночестве ждал в лесу, пока три рыцаря Ордена открывали ложу первой ступени. Затем его отец, держа в руке обнаженную саблю, показался из темноты и повел по тропе.

Остальные два рыцаря ждали у огня в священном круге. Их сабли были обнажены, лезвия блестели в свете пламени. На каменном алтаре под бархатной тканью Хэл увидел очертания Нептуновой шпаги своего прадеда. Хэл и его отец остановились за пределами круга, и сэр Фрэнсис попросил разрешения войти в ложу.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

— Кто вступает в ложу Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля? — прогремел лорд Камбре, и голос его пронесся над холмами; в его волосатом кулаке блеснул обоюдоострый палаш.

— Неофит, просящий допустить его к таинствам Храма, — ответил Хэл.

— Входя, ты рискуешь своей вечной жизнью, — предупредил Камбре, и Хэл вступил в круг. Неожиданно воздух показался ему холодным, и он вздрогнул, хотя и склонился рядом с костром.

— Кто выдвигает неофита? — задал Канюк второй вопрос.

— Я.

Сэр Фрэнсис вышел вперед, и Камбре снова повернулся к Хэлу.

— Кто ты?

— Генри Кортни, сын Фрэнсиса и Эдвины.

Начался длинный ритуал вопрос-ответ; над головами медленно поворачивалось звездное колесо, огонь сторожевого костра постепенно угасал.

Только после полуночи сэр Фрэнсис наконец снял покров с Нептуновой шпаги. Сапфир рукояти бросил голубой луч лунного света прямо в глаза Хэлу, а отец вложил рукоять шпаги ему в руку.

— На этом клинке ты должен утвердить основы твоей веры.

— Я верю и буду защищать эту веру всей жизнью, — начал Хэл. — Верую в единого Бога Триединого, в вечного Отца, вечного Сына и вечный Святой Дух.

— Аминь! — хором произнесли три рыцаря-навигатора.

— Верую в Единую церковь Англии и в божественное право ее представителя на земле Карла, короля Англии, Шотландии, Франции и Ирландии, Защитника Веры.

— Аминь!

Когда Хэл перечислил все, во что верит, Камбре предложил ему дать рыцарскую клятву.

— Я буду поддерживать церковь Англии. Буду противостоять врагам моего суверенного господина Карла. — Голос Хэла дрожал от искренности и убежденности. — Я отвергаю Сатану и все его деяния. Отвергаю все ложные доктрины, ереси и схизмы. Отворачиваюсь от других богов и ложных пророков.

Я буду защищать слабых. Защищать пилигримов. Помогать беднякам и тем, кто ищет справедливости. Обнажу меч против тирана и угнетателя.

Буду защищать святые места. Буду искать и защищать драгоценные реликвии Иисуса Христа и святых. Я никогда не перестану искать Священный Грааль, в котором содержится святая кровь.

При этой клятве рыцари-навигаторы перекрестились, ибо Грааль стоял в центре их веры. Гранитный столп, на котором покоилась крыша их Храма.

— Я беру на себя строжайшее повиновение. Буду подчиняться кодексу моего рыцарства. Буду воздерживаться от обжорства, пьянства и разврата. — Здесь Хэл запнулся, но быстро оправился. — И почитать моих братьев-рыцарей. А превыше всего — хранить в тайне все, что касается моей ложи.

— И да смилуется над тобой Господь! — хором произнесли три рыцаря. Затем они выступили вперед и окружили коленопреклоненного новичка. Каждый возложил одну руку на голову Хэла, другую — на рукоять его шпаги. Их руки легли друг на друга.

— Генри Кортни, приветствуем тебя в кругу Грааля и принимаем тебя как брата-рыцаря Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля.

Первым заговорил со звучным валлийским акцентом Ричард Лестер; он почти пропел свое благословение:

— Приветствую тебя в Храме. Да следуешь ты всегда строжайшему повиновению.

Следующим говорил Камбре:

— Приветствую тебя в Храме. Пусть воды океанов расступаются перед носом твоего корабля, а ветер будет всегда попутным.

Потом заговорил сэр Фрэнсис, крепко держа руку на лбу Хэла:

— Приветствую тебя в Храме. Да будешь ты всегда верен своим клятвам перед Богом и самим собой.

Втроем рыцари-навигаторы подняли Хэла и по очереди обняли его. Усы лорда Камбре оказались жесткими и колючими, как шипы чертополоха.

* * *

— В моем трюме — наша доля пряностей, захваченных на «Хеерлике Нахт». Этого хватит, чтобы купить замок и пять тысяч акров лучшей земли в Уэльсе, — сказал Ричард Лестер, пожимая сэру Фрэнсису руку тайным пожатием, опознавательным знаком навигаторов. — У меня молодая жена и двое сыновей, которых я не видел уже три года. Небольшой отдых в зеленом приятном уголке с теми, кого я люблю, а потом, я знаю, ветер позовет снова. Может, мы еще встретимся в далеких водах, Фрэнсис.

— В таком случае следуй приливу своего сердца, Ричард. Благодарю тебя за дружбу и за то, что ты сделал для моего сына. — Сэр Фрэнсис ответил на рукопожатие. — Надеюсь когда-нибудь приветствовать обоих твоих мальчиков в Храме.

Ричард направился к ожидающей его шлюпке, но поколебался и вернулся. Он положил руку на плечо сэру Фрэнсису и серьезно, негромко сказал:

— Камбре обратился ко мне с предложением, касающимся тебя, но мне оно не понравилось, и я так и сказал ему в лицо. Осторожнее, Фрэнки, — и спи вполглаза, когда он рядом.

— Ты добрый друг, — ответил сэр Фрэнсис.

Он смотрел вслед Ричарду, пока тот шел к шлюпке, а потом плыл на ней к «Богине». Как только он взошел на борт, экипаж поднял якорь. Ветер наполнил паруса корабля, и он двинулся по проливу, в знак прощания приспустив вымпел. Корабль вышел из пролива и исчез в море.

— Теперь только Канюк составляет нам компанию…

Хэл посмотрел через пролив на «Морейскую чайку», окруженную шлюпками. Они доставляли бочки с водой, связки дров и сушеную рыбу. Все это поднимали на палубу и укладывали в трюм.

— Подготовьтесь вытягивать корабль на берег, мистер Кортни, — ответил сэр Фрэнсис, и Хэл распрямился. Он не привык к такому обращению со стороны отца. Странно, когда с тобой обращаются как с офицером и рыцарем, а не как с юнгой. С новым статусом изменилась даже его одежда. Отец дал ему камзол из отличной тонкой мадрасской шерсти и новые молескиновые брюки; после грубой парусины, которую он носил еще вчера, эти ткани словно ласкали кожу.

Он еще больше удивился, когда отец снизошел до объяснений.

— Мы должны заниматься своим делом, как будто не подозреваем о предательстве. Да и «Решительный» на берегу в большей безопасности, если дойдет до сражения.

— Понимаю, сэр. — Хэл взглянул на солнце, определяя время. — Прилив поможет, и нам удастся наклонить корабль в две склянки завтрашней утренней вахты. Мы будем готовы.

Все утро экипаж «Чайки» вел себя так, как любой экипаж, готовящийся к выходу в море, и, хотя Дэниел и его пушкари стояли в своих укреплениях, выкопанных в песчаной почве на краю леса, у готовых открыть огонь орудий с зажженными фитилями, «Чайка» не обнаруживала никаких признаков предательского поведения.

Незадолго до полудня лорд Камбре явился на берег и застал сэра Фрэнсиса у костра, над которым в котле кипела смола; все было готово к началу работу над корпусом «Решительного».

— Значит, это прощание. — Он обнял сэра Фрэнсиса, закинув толстую красную руку ему за плечи. — Ричард прав. Если будем сидеть на берегу и чесать задницы, никакого приза не возьмем.

— Значит, ты готов отплыть? — спросил сэр Фрэнсис спокойно, не выдавая своего удивления.

— Завтра с утренним приливом я уйду. Но как мне не хочется покидать тебя, Фрэнки! Не хочешь напоследок выпить на борту «Чайки»? Я хотел бы обсудить с тобой мою долю призовых денег с «Стандвастигейд».

— Милорд, у тебя нет доли. На этом наше обсуждение заканчивается, и я желаю тебе попутного ветра.

Камбре гулко расхохотался.

— Мне всегда нравилось твое чувство юмора, Фрэнки. Я знаю, ты просто хочешь облегчить мне тяжелую работу: тащить груз пряностей в Ферт-оф-Форт. — Он повернулся и курчавой головой показал на склад пряностей под лесными деревьями. — Поэтому я позволю тебе сделать это за меня. Но, надеюсь, ты справедливо подсчитаешь мою долю, сохранишь ее и отдашь, когда мы встретимся в следующий раз. Плюс обычные проценты, конечно.

— Я тоже верю тебе, милорд.

Сэр Фрэнсис взмахнул шляпой, проведя перьями по песку, и поклонился.

Камбре ответил на поклон и со смехом пошел к шлюпке, которая тут же направилась к «Чайке».

Утром заложников-голландцев перевезли на берег и разместили в новом жилище, которое построили для них Хэл со своей командой. Оно стояло далеко от берега лагуны и в стороне от лагеря экипажа.

Теперь корабль был пуст и готов к вытягиванию на берег. Когда через утесы у входа в пролив двинулись волны прилива, экипаж под руководством Неда Тайлера и Хэла потащил корабль к берегу. К самым толстым древесным стволам привязали самые прочные канаты и лебедки. К носу и корме корабля прикрепили толстые тросы, пятьдесят человек взялись за дело, и корабль двинулся вдоль берега.

Когда он коснулся дном белого песка, его закрепили в таком положении. С началом отлива и корабль, на котором еще стояли две мачты, принялись подтягивать к берегу. Корабль так наклонился, что мачты задели вершины деревьев. Весь правый борт обнажился вплоть до киля, и сэр Фрэнсис и Хэл вброд пошли его осматривать. И обрадовались, обнаружив, что он почти не заражен вредителями.

Потребовалось заменить несколько досок обшивки, и работу начали немедленно. Когда стемнело, зажгли факелы — работу следовало продолжать до тех пор, пока ей не положит конец новый прилив. Когда это произошло, сэр Фрэнсис отправился ужинать в свое новое жилище, а Хэл получил приказ закрепить корпус на ночь. Факелы погасили, и Нед повел людей к запоздалому ужину.

Хэл не был голоден. Его аппетит был совсем иного рода, но пройдет еще по меньшей мере час, прежде чем он сможет его удовлетворить. Оставшись на берегу, он принялся разглядывать «Чайку» через узкую полоску воды. Казалось, там все стихло на ночь. Шлюпки лежат на воде вдоль бортов, но ведь нужно совсем немного времени, чтобы поднять их и выйти в открытое море.

Хэл повернулся и пошел среди деревьев. Прошел к орудиям, негромко поговорил с теми, кто был на вахте у кулеврин. Снова проверил готовность каждой, убедившись, что все они нацелены на темный корпус «Чайки», видной в звездном свете на спокойной темной воде лагуны.

Некоторое время Хэл сидел рядом с Большим Дэниелом, свесив ноги в орудийный окоп.

— Не волнуйтесь, мистер Генри. — Даже Дэниел совершенно естественно перешел на новую и гораздо более уважительную форму обращения. — Мы с этого рыжебородого ублюдка глаз не спустим. Можете идти ужинать.

— Когда ты в последний раз спал, Дэниел? — спросил Хэл.

— Обо мне не беспокойтесь. Вахта скоро сменится. Я передам ее Тимоти.

У своей хижины Хэл застал Аболи; тот сидел у костра неслышно, как тень, и ждал его с миской жареной утки, кусками хлеба и кружкой слабого пива.

— Я не хочу есть, Аболи, — сказал Хэл.

— Ешь. — Аболи сунул ему в руки миску. — Тебе понадобятся силы для ночной работы.

Хэл взял миску и попытался понять выражение лица Аболи и по нему истолковать подлинный смысл его слов. Отсветы пламени прыгали по черным, загадочным, как у языческого идола, чертам, проявляя татуировку на щеках, но глаза оставались непроницаемыми.

Хэл кортиком разрезал тушку утки и предложил половину Аболи.

— А какая у меня работа ночью? — небрежно спросил он.

Аболи пожал плечами, оторвал кусок мяса и принялся жевать.

— Ты должен быть осторожен. Смотри не поцарапайся о колючую изгородь, где ты пролезаешь каждую ночь.

Челюсти Хэла застыли, он перестал ощущать вкус утки.

Должно быть, Аболи обнаружил за хижиной Катинки тайный лаз, который оставил для себя Хэл.

— Давно ты знаешь? — спросил он с набитым ртом.

— Разве я мог не знать? — ответил вопросом Аболи. — Когда ты смотришь в том направлении, у тебя глаза как полная луна, и я слышал ночью с кормы твои крики, как рев раненого буйвола.

Хэл был ошеломлен. Ведь он так старался быть осторожным и предусмотрительным.

— Как ты думаешь, отец знает? — со страхом спросил он.

— Ты все еще жив, — ответил Аболи. — Если бы знал, ты бы не был жив.

— Ты никому не скажешь? — прошептал Хэл. — Особенно ему?

— Особенно ему, — согласился Аболи. — Но смотри не выкопай себе могилу той лопатой, что у тебя меж ног.

— Я люблю ее, Аболи, — прошептал Хэл. — Не могу спать из-за мыслей о ней.

— Я слышал, как ты не спишь. Мне показалось, что ты разбудишь весь экипаж своей бессонницей.

— Не смейся надо мной, Аболи. Я умру без нее.

— Тогда мне придется спасти твою жизнь и отвести тебя к ней.

— Ты пойдешь со мной?

Это предложение ошеломило Хэла.

— Подожду у дыры в ограде. Буду караулить. Тебе может понадобиться помощь, если муж найдет тебя на том месте, где хотел бы быть сам.

— Жирное животное! — яростно сказал Хэл, ненавидя этого человека всем сердцем.

— Может, и жирное. Хитрое — почти наверняка. Могущественное — несомненно. Не надо его недооценивать, Гандвейн. — Аболи встал. — Пойду первым, чтобы убедиться, что путь свободен.

Вдвоем они неслышно зашагали в темноте и остановились у изгороди за хижинами.

— Не надо ждать меня, Аболи, — прошептал Хэл. — Возможно, пройдет немало времени.

— Будь иначе, ты разочаровал бы меня, — ответил Аболи на своем родном языке. — Запомни мой совет, Гандвейн, ибо он пригодится тебе во все дни твоей жизни. Страсть мужчины подобна огню в высокой сухой траве: она горяча и яростна, но быстро проходит. А женщина подобна котлу колдуна: котел должен долго стоять на огне, прежде чем можно будет произнести заклинание. Будь быстр во всех делах, только не в любви.

Хэл вздохнул в темноте.

— Почему женщины так отличаются от нас, Аболи?

— Поблагодари за это своих богов и моих тоже. — Зубы Аболи блеснули в улыбке. Он подтолкнул Хэла к отверстию. — Если позовешь, я буду здесь.

В ее хижине еще горела лампа. Сквозь щели пробивался желтый свет. Хэл прислушался у стены, но никаких голосов не услышал. Он подобрался к полуоткрытой двери. Заглянул, увидел большую, на четырех столбиках, кровать, которую его люди перетащили из каюты Катинки на «Решительном». Полог был задернут, чтобы защититься от насекомых, и Хэл не мог быть уверен, что за ними всего один человек.

Он беззвучно вошел и подступил к кровати, а когда прикоснулся к занавеске, в ее разрезе показалась маленькая белая рука и схватила его.

— Молчи, — прошептала Катинка. — Ни слова.

Ее пальцы ловко пробежали по его рубашке, расстегивая и стягивая ее, потом ее ногти впились ему в грудь.

Одновременно она прижалась губами к его рту. Раньше она никогда не целовала Хэла, и его поразили теплота и мягкость ее губ. Он хотел взять ее груди, но она перехватила его запястья и прижала к бокам, а тем временем ее язык проник к нему в рот и изогнулся там, как живой угорь, дразня его и неслыханно возбуждая.

Затем, по-прежнему не отпуская его рук, она уложила Хэла на спину. Быстрые пальцы расстегнули его молескиновые брюки, потом в облаке шелков и кружев она оседлала его и прижала к скользкому шелку простыни. Не прибегая к помощи рук, она поерзала, нашла то, что искала, и впустила в свое тайное тепло.

Много позже Хэл погрузился в глубокий сон, подобный смерти.

Его разбудила настойчивая рука на его обнаженной руке, и он тревожно вздрогнул.

— Что… — начал он, но рука зажала ему рот и заглушила следующие слова.

— Гандвейн! Не шуми. Возьми одежду и иди за мной. Быстрее!

Хэл скатился с кровати, стараясь не разбудить женщину, и нашел брюки там, куда она их бросила.

Оба молчали, пока не пробрались через отверстие в изгороди. Тут они остановились, и Хэл, посмотрев на небо, по положению Южного Креста над горизонтом определил, что до рассвета еще час. Пора, когда у человека меньше всего сил. Хэл оглянулся на темную фигуру Аболи.

— Что случилось, Аболи? — спросил он. — Зачем ты позвал меня?

— Слушай!

Аболи положил руку ему на плечо, и Хэл прислушался.

И услышал — слабый и далекий, заглушенный деревьями несдержанный смех.

— Где?…

Хэл удивился.

— На берегу.

— Господни раны! — выпалил Хэл. — Что это за дьявольщина?

Он побежал (и Аболи рядом с ним) к лагуне, спотыкаясь в темноте о неровности лесной почвы; низкие ветви царапали им лица.

Добежав до первых хижин лагеря, они услышали впереди смех и пьяное пение.

— Орудийные окопы! — сказал Хэл и в это мгновение увидел на фоне зарева человеческую фигуру.

Его окликнул голос отца:

— Кто здесь?

— Это Хэл, отец.

— Что случилось?

Было ясно, что сэр Фрэнсис только что проснулся: он был в рубашке и еще не совсем пришел в себя, но в руке держал саблю.

— Не знаю, — ответил Хэл. Впереди раздался новый взрыв пьяного смеха. — Это на берегу. Орудийные окопы.

Не сказав больше ни слова, они втроем побежали к первой кулеврине. Здесь, на краю лагуны, лиственный покров над головой был тоньше и пропускал последние лучи луны, давая достаточно света, чтобы увидеть одного из пушкарей, нагнувшегося у ствола. Когда сэр Фрэнсис нацелился гневно пнуть его, тот упал на песок.

И тут Хэл увидел на краю окопа небольшой бочонок. Другой пушкарь, не подозревая об их появлении, стоял перед ним на четвереньках и, как собака, лакал жидкость, капающую из отверстия. Хэл ощутил в ночном воздухе тяжелый сахарный запах, словно испарения ядовитого цветка. Он спрыгнул в яму и схватил пушкаря за волосы.

— Где ты достал ром? — рявкнул он.

Тот тупо смотрел на него. Хэл размахнулся и ударил его кулаком в челюсть, так что у пьяного лязгнули зубы.

— Проклятый пьяница! Где ты это взял? — Хэл кольнул его острием кортика. — Отвечай, или я перережу тебе горло.

Боль и угроза отрезвили пьяного.

— Прощальный подарок его светлости, — ответил он. — Он послал нам с «Чайки» бочонок, чтобы мы выпили за его здоровье и пожелали ему удачи.

Хэл оттолкнул пьяницу и вскочил на бруствер.

Остальные расчеты. Послал ли Канюк подарок им?

Они побежали вдоль укреплений и в каждом окопе находили дубовые бочонки, от которых несло спиртом, и неподвижные тела. Мало кто из моряков еще держался на ногах, но даже эти пьяно пошатывались и что-то бормотали. Какой английский моряк в состоянии устоять перед обжигающей сутью сахарного тростника?

В этот момент из лагеря прибежал Большой Дэниел.

— Я услышал шум, капитан. Что здесь происходит?

— Канюк угостил экипаж выпивкой. Все теперь не в себе. — Голос сэра Фрэнсиса дрожал от ярости. — Это может означать только одно… Нельзя терять ни мгновения. Поднять лагерь. Пусть все вооружатся, но без шума!

Когда Дэниел убежал, Хэл услышал со стороны темного судна на неподвижной воде лагуны слабый шум — далекий скрежет храповика и собачки, и почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Кабестан! — воскликнул он. — На «Чайке» натягивают пружину якоря.

Все посмотрели на пролив и в лунном свете увидели, как силуэт «Чайки» начинает меняться: трос, привязанный к кабестану, начал разворачивать судно, и теперь оно повернулось так, что оказалось боком к берегу.

— Пушки выставлены! — воскликнул сэр Фрэнсис.

Луна блестела на стволах. И за каждым стволом можно было разглядеть огонь фитиля в руках пушкарей.

— Клянусь дыханием сатаны, они собираются стрелять в нас! Ложись! — закричал сэр Фрэнсис. — Ложись!

Хэл перепрыгнул через бруствер орудийного окопа и прижался к песчаному дну.

Неожиданно ночь осветилась словно вспышкой молнии. Мгновение спустя в барабанные перепонки ударил гром, и порыв горячего воздуха пронесся над головами и ушел в лес. «Чайка» дала по лагерю опустошительный бортовой залп.

Шрапнель рвала кроны, и на людей посыпался дождь из листьев, ветвей и кусков коры. Воздух заполнился смертоносными щепками, оторванными от стволов.

Хилые хижины не могли защитить спавших в них. Залп рвал стены и рушил непрочные хижины, как надвигающаяся приливная волна. Слышались отчаянные крики людей, проснувшихся в кошмаре, всхлипывания и стоны тех, кого задела шрапнель или ранила острая щепка.

«Чайка» исчезла в облаке собственного пушечного дыма, но сэр Фрэнсис вскочил на ноги, выхватил из бесчувственной руки пушкаря фитиль, заглянул в прицел кулеврины и увидел, что она все еще нацелена на облако, в котором скрывается «Чайка». Он прижал фитиль к отверстию. Кулеврина с ревом выпустила струю дыма и отскочила на своем лафете. Сэр Фрэнсис не видел результатов своего выстрела, но крикнул тем пушкарям, кто еще способен был его услышать и действовать:

— Огонь! Открывайте огонь! Стреляйте как можно быстрей!

Раздались один-два выстрела, но большинство пушкарей, пьяно пошатываясь, побрели в лес.

Хэл вскочил на бруствер укрепления и крикнул Аболи и Дэниелу:

— Идите сюда! Каждый берите фитиль и идите за мной! Мы должны добраться до острова на противоположной стороне.

Дэниел уже помогал сэру Фрэнсису перезаряжать кулеврину, прочищая ствол банником и гася искры.

— Оставь, Дэниел. Это работа для других. Ты нужен мне.

Когда они побежали к берегу, дым, окутывавший «Чайку», рассеялся, и она дала новый залп. С первого залпа прошло две минуты. Ее пушкари действовали быстро: они были хорошо подготовлены, и на их стороне было преимущество внезапности. И опять гибельный залп обрушился на берег и ушел в лес.

Хэл видел, как свинцовое ядро попало в ствол одной кулеврины. Ее сбросило с лафета, ствол теперь торчал в небо.

Крики раненых и умирающих слились в адском отчаянии: люди бросали свои посты и бежали к деревьям. Беспорядочный ответный огонь из укреплений почти прекратился; лишь изредка слышался выстрел из пушки. Подавив батарею, Канюк перенес огонь на уцелевшие хижины и кусты, где пытался укрыться экипаж «Решительного».

Хэл слышал торжествующие крики на борту «Чайки».

— «Чайка» и Камбре! — кричали моряки. Залпы прекратились, но гром гремел: каждая пушка стреляла, как только была готова. В серном белом дыму виднелись вспышки, похожие на адское пламя.

На бегу Хэл услышал за собой голос отца, пытавшегося собрать деморализованный экипаж. Но этот голос звучал все слабее. Аболи бежал рядом с Хэлом, а Большой Дэниел — в нескольких шагах позади, постепенно отставая от двух быстрых бегунов.

— Нам нужно больше людей, чтобы спустить их, — отдуваясь, сказал Дэниел. — Они тяжелые.

— Сейчас никакой помощи не найти. Все пьяны, как свиньи, или улепетывают, спасая свою жизнь, — ответил Хэл, но тут же увидел бегущего к ним из леса Неда Тайлера во главе пяти моряков. Все они казались относительно трезвыми.

— Отлично, Нед! — крикнул Хэл. — Но нужно торопиться. Как только Канюк окончательно подавит наши батареи, он отправит на берег своих людей.

Они тесной кучкой переправились через мелкий пролив, отделявший их от острова. Был самый отлив, и вначале они брели по липкой грязи, в которой тонули ноги, потом погрузились в открытую воду. Шли вброд, плыли, снова брели под непрерывный гром орудийного огня с «Чайки».

— Ветер юго-западный и очень слабый, — с трудом сказал Дэниел, когда они, пошатываясь, выбрались на остров; со всех потоком стекала вода. — Его для нас недостаточно.

Хэл не ответил, он сломал сухую ветвь и зажег ее от своего фитиля. Поднял настолько, чтобы видеть тропу, и побежал в лес. Через минуту они пересекли остров и добрались до противоположного берега. Здесь Хэл остановился и посмотрел на «Чайку» в главном проливе.

Быстро светало, ночь уходила. Свет становился серебристо-серым, лагуна мягко блестела, как кусок полированного олова.

Канюк, пользуясь пружиной на якоре, разворачивал орудия то в одну сторону, то в другую; «Чайка» легко поворачивалась, и он легко мог выбрать на берегу любую цель.

Из орудийных окопов на берегу доносились редкие ответные выстрелы, и Канюк немедленно реагировал на них, поворачивая корабль и давая полный бортовой залп; от свистящей шрапнели разлетался песок и валились деревья.

Все люди Хэла запыхались от бега по грязному дну и плавания через канал.

— Некогда отдыхать, — сипло сказал Хэл.

Чертовы корабли были забросаны ветвями, и их высвободили. Потом окружили первый брандер, и все взялись за него.

— Разом! — крикнул Хэл, но общими усилиями им едва удалось вытащить киль из песка. Корабль был тяжелым от груза: дров, вымазанных смолой, которая делала их легковоспламеняющимися.

Корабль с трудом протащили по берегу и спустили на мелководье, где он закачался на мелких волнах; квадратный парус из тряпья на неуклюжей мачте поймал легкий ветер, дующий от входа в залив. Хэлу пришлось дважды обернуть фалинь вокруг руки, чтобы помешать кораблику уплыть.

— Ветра не хватает, — пожаловался Дэниел, глядя на небо. — Боже, ради твоей любви к нам, пошли нам ветер.

— Сбереги молитвы на потом.

Хэл привязал корабль и бегом повел всех назад в лес. Они пронесли, протащили, проволокли к воде еще два кораблика.

— Все равно ветер слабый.

Дэниел посмотрел на залив. Пока они перетаскивали корабли, утренний свет прибывал, и, остановившись перевести дух, они увидели, что люди Канюка, бросив пушки, с дикими криками, размахивая саблями и пиками, спускаются в шлюпки.

— Только посмотрите на этих свиней! Они считают, что бой окончен, — сказал Нед Тайлер. — И кинулись грабить.

Хэл колебался. В лесу лежат еще два чертова корабля, но тащить их к воде слишком долго.

— Тогда мы должны заставить их передумать, — мрачно сказал он и зажал в зубах горящий фитиль. Он ступил в воду, погрузившись до подмышек, прошел туда, где подпрыгивал на волнах первый брандер, и сунул фитиль в груду дров. Фитиль затрещал, от него поднялся голубой дым, легкий ветер раздул его, и пропитанные смолой дрова занялись.

Хэл схватил фалинь, привязанный к носу, и потащил корабль в пролив. Через десяток ярдов он потерял дно. Проплыв к корме, он ухватился за нее, отталкиваясь ногами, и кораблик поплыл.

Аболи увидел, что он делает, и прыгнул в лагуну. В несколько мощных гребков он догнал Хэла. Теперь, под их давлением, корабль поплыл быстрее.

Держась одной рукой за корму, Хэл поднял голову над водой, чтобы сориентироваться, и увидел флотилию шлюпок с «Чайки», направляющуюся к берегу. В шлюпках теснились дико вопящие моряки, их оружие блестело в утреннем свете. Канюк был так уверен в своей победе, что оставил на «Чайке» лишь несколько человек.

Хэл оглянулся через плечо и увидел, что Нед и Дэниел последовали его примеру. Они заставили всех остальных войти в воду и теперь цеплялись за корму еще двух брандеров; вода пенилась под ударами их ног, а кораблики плыли по каналу. Со всех трех поднимались столбы дыма: пламя постепенно охватывало пропитанные смолой груды.

Хэл снова опустился в воду и рядом с Аболи принялся упрямо работать обеими ногами, толкая корабль перед собой, туда, где на якоре стояла «Чайка». Наступающий прилив подхватил их и, как трех раненых уток, еще быстрее потащил вперед.

Брандер чуть повернулся, и Хэл яснее увидел происходящее на берегу. Он заметил в передней шлюпке, направляющейся к лагерю, пламенеющую рыжую голову и бороду Канюка, и ему показалось, что даже в этом шуме он слышит его хохот.

Но потом пришлось думать о другом: у него над головой пламя охватило дрова и неистово взвилось вверх. Огонь трещал и рвался к небу в черном дыме. Единственный парус наполнился горячим воздухом.

— Продолжай толкать! — сказал Хэл плывущему рядом Аболи. — Возьми на два румба вправо.

Порыв горячего воздуха пронесся над его головой, и у Хэла перехватило дыхание. Он нырнул под поверхность и вынырнул, отфыркиваясь, вода лилась с мокрых волос по лицу, но он продолжал изо всех сил отталкиваться от воды. «Чайка» была прямо впереди менее чем в кабельтове. Дэниел и Нед плыли за Хэлом, лодки обоих были окутаны черным дымом и ярко-оранжевым пламенем.

Воздух над ними дрожал и мерцал, как мираж в пустыне.

— Толкай! Толкай!

У него невыносимо заболели ноги, и он говорил скорее себе, чем Аболи. Фалинь, привязанный к носу дьявольского корабля, подплыл, угрожая опутать ноги, но Хэл оттолкнул его: времени отвязывать не было.

Хэл видел, как первая шлюпка с «Чайки» достигла берега; из нее выпрыгнул Камбре, крутя над головой саблей. Выпрыгнув на песок, он испустил кровожадный гаэльский воинский клич и ринулся на берег. Добежав до деревьев, он оглянулся, желая убедиться, что его люди следуют за ним. Он остановился, высоко подняв саблю, и смотрел на канал, по которому, испуская дым и пламя, прямо на его стоящую на якоре «Чайку» надвигалась эскадра брандеров.

— Почти на месте! — выдохнул Хэл; волны жара, казалось, вот-вот выжгут ему глаза. Он снова опустил голову под воду, чтобы охладить ее, а когда вынырнул, увидел корпус «Чайки» всего в пятидесяти ярдах впереди.

Даже сквозь треск пламени он услышал крик Канюка:

— Назад! Назад к «Чайке»! Эти выродки напустили на нее огненные корабли!

Фрегат набит добычей, плодами пиратского плавания, и экипаж испускал гневные крики, видя, что награде за три года опасностей грозит гибель. Назад к шлюпкам все бежали быстрее, чем по берегу вперед.

Канюк стоял на носу передовой шлюпки, так энергично подпрыгивая и жестикулируя, что рисковал потерять равновесие.

— Дайте мне добраться до этой больной дурной болезнью свиньи! Я порву им горло, расколю их вонючие… — В этот момент он узнал за кормой передового брандера голову Хэла, освещенную пламенем, и его голос загремел еще громче: — Клянусь богом, это отродье Фрэнки! Сейчас я его! Я поджарю его печень на его собственном огне! — закричал он, побагровел, потерял от злости дар речи и только рубил саблей воздух, заставляя экипаж увеличить скорость.

Теперь Хэла отделяло от корпуса «Чайки» всего десять ярдов, и в его усталых ногах появилась новая сила. Неутомимый Аболи плыл рядом, мощными лягушачьими толчками ног отбрасывая воду, бурлившую позади.

Шлюпка Канюка быстро приближалась, но они преодолели последние ярды, и Хэл почувствовал, как нос брандера тяжело ударился в корму «Чайки». Давление прилива прижало его к корпусу большого корабля, развернув вдоль борта, пламя, раздуваемое ветром, принялось лизать бок «Чайки», доски корпуса почернели и задымились.

— Цепляйте его! — ревел Канюк. — Привяжите трос и оттаскивайте!

Его гребцы направили шлюпку к брандеру, но, почувствовав жар огненного корабля, дрогнули. На носу Канюк закрыл лицо руками, его рыжую бороду опалило.

— Назад! — закричал он. — Не то поджаримся! — Он посмотрел на своего рулевого. — Подай якорь! Я зацеплю его, и мы оттащим.

Хэл уже собирался нырнуть и под водой отплыть подальше от жара, когда услышал приказ Камбре. Фалинь все еще обвивал его ногу, и он нащупал под водой его конец и зажал его между ног. Потом нырнул и проплыл под огненным кораблем, вынырнув в узкой щели между ним и «Чайкой».

Шток якоря торчал над поверхностью, и, выплевывая изо рта воду лагуны, Хэл обернул фалинь вокруг крюка. Лицо его словно поджаривалось на огне, жар молотом бил по голове, но он прочно привязал горящий кораблик к корпусу «Чайки».

Потом снова нырнул и вынырнул возле Аболи.

— На берег! — выдохнул он. — Прежде чем огонь доберется до порохового погреба «Чайки».

Оба поплыли обратно, и Хэл увидел рядом шлюпку. Она была очень близко, только руку протяни, но Канюк потерял к ним всякий интерес. Он раскручивал над головой маленький якорь и на глазах у Хэла забросил его на горящий брандер, прочно зацепив его.

— Гребите назад! — крикнул он своему экипажу. — Тащите его!

Гребцы изо всех сил налегли на весла, но огненный корабль был на привязи, и весла тщетно били по воде. Брандер не отходил, а корпус «Чайки» зловеще обуглился.

Пожар — ужас всех моряков. Корабль построен из легковоспламеняющихся материалов и набит взрывчаткой, древесиной, смолой, парусиной, коноплей, салом, бочонками с пряностями и порохом. Лица гребцов в шлюпке перекосило от ужаса. Даже Канюк смотрел диким взглядом на два других брандера, безжалостно приближавшихся к его кораблю.

— Остановите их! — ткнул он саблей. — Отверните их в сторону! — и снова перенес внимание на брандер, горящий у корпуса «Чайки».

Хэл и Аболи были уже в пятидесяти ярдах и плыли к берегу, но Хэл — на спине, чтобы наблюдать. Он сразу увидел, что Канюку не удалось оттащить горящий брандер от корабля.

Обогнув «Чайку» с носа, Канюк поднялся на ее борт. Экипаж последовал за ним, и Канюк крикнул морякам:

— Ведра! Поднимайте ведра на цепи. Помпы. Десять человек к помпам! Лейте воду на огонь!

Все торопливо повиновались, но огонь быстро распространялся, пожирая корму и пробегая по поручням, алчно подбираясь к свернутым на реях парусам.

Одна из шлюпок «Чайки» зацепила крюком огненный корабль Неда, гребцы отчаянно налегали на весла и оттаскивали брандер. Другая пыталась то же самое проделать с кораблем Большого Дэниела, но жар не позволял приблизиться. Всякий раз, как им удавалось набросить крюк, Большой Дэниел подплывал и ножом перерезал веревку. Из шлюпки беспорядочно стреляли по его ныряющей в воде голове, но, хотя пули вспенили воду вокруг него, он казался неуязвимым.

Аболи плыл впереди. Хэл перевернулся на живот и стал догонять его. Вместе они добрались до белого песка и потом углубились в изувеченный выстрелами лес. Сэр Фрэнсис все еще был в укреплении, где они его оставили, но ему удалось собрать вокруг себя уцелевшие остатки экипажа «Решительного». Они перезарядили большую пушку. Хэл подбежал к отцу и спросил:

— Что мне делать?

— Отыщи еще людей. Возьми с собой Аболи и перезарядите кулеврину. Стреляйте по «Чайке».

Сэр Фрэнсис не отрывал взгляда от пушки. Хэл побежал обратно среди деревьев. Отыскал с полдюжины моряков, вместе с Аболи вытащил их из ям и кустов, где они прятались, и повел к молчащей батарее.

За те несколько минут, что ему для этого понадобились, картина в лагуне разительно переменилась. Дэниел подвел свой корабль к «Чайке» и привязал. Огонь брандера добавил смятения и паники на борту фрегата.

Теперь Дэниел плыл к берегу. Он схватил двух своих людей, которые не умели плавать, и тащил их по воде.

Экипаж «Чайки» зацепил огненный корабль Неда и оттаскивал его. Нед и три его матроса оставили брандер и тоже плыли к берегу. На глазах у Хэла один из них ушел под воду.

Вид тонущего усилил гнев Хэла. Он насыпал в запальное отверстие кулеврины горсть пороха, а Аболи тем временем развернул ствол. Грянул выстрел, и люди Хэла радостно закричали: заряд шрапнели ударил в шлюпку, оттягивавшую брандер Неда. Шлюпка разлетелась, плотно сидевшие в ней люди попадали в лагуну. Они бились в воде, кричали, просили помощи и пытались забраться в соседнюю шлюпку, но та уже была переполнена, и моряки стали отталкивать плавающих веслами. Некоторые все же сумели ухватиться за борта; они кричали, дрались друг с другом и так сильно накренили шлюпку, что она перевернулась. Вода вокруг горящих корпусов покрылась обломками и головами моряков.

Хэл перезаряжал пушку; подняв голову, он увидел, что многие вплавь добрались до «Чайки» и карабкаются на нее по веревочным лестницам.

Канюк наконец привел в действие помпы. Двадцать человек сгибались и выпрямлялись, как монахи за молитвой, а из парусиновых шлангов вырывались белые потоки воды, нацеленные на огонь, охвативший корму «Чайки».

Следующим выстрелом Хэл разнес деревянный планширь с правого борта «Чайки», и шрапнель пронеслась по палубе, задев команду одного из насосов. Четверых моряков словно схватили невидимые когти, их кровь обрызгала всех остальных у рукоятей помп. Струи воды из шлангов иссякли.

— Больше людей к помпам! — прозвучал над лагуной голос Камбре: другие моряки занимали места погибших. Из шлангов снова полились струи, но они почти не возымели действия на пламя, охватившее корму «Чайки».

Большой Дэниел добрался до берега и опустил на песок двоих спасенных моряков. Он побежал к деревьям, и Хэл крикнул ему:

— Командуй одной из пушек. Заряжайте шрапнелью и цельтесь в палубу. Мешайте им гасить огонь.

Большой Дэниел улыбнулся, обнажив черные зубы, и поднес руку ко лбу.

— Мы сыграем его светлости хорошую мелодию, чтобы он смог потанцевать, — пообещал он.

Экипаж «Решительного», деморализованный коварным нападением «Чайки», при такой перемене судьбы приободрился. Один-два человека вышли из леса. А когда залпы береговых батарей обрушились на палубу «Чайки», остальные осмелели и бросились к пушкам.

Вскоре над водой потянулся дым, сверкали языки пламени. Огонь добрался до снастей «Чайки» и охватил свернутые паруса.

Хэл видел, как Канюк, освещенный огнем, с топором в руке прошел в дыму по палубе, остановился там, где на борт поднимался туго натянутый якорный трос, и одним сильным ударом перерубил его.

Корабль сразу двинулся по ветру. Канюк задрал голову и выкрикнул приказ морякам, которые принялись взбираться по снастям.

Они развернули главный парус, и корабль сразу отозвался, подхватил поднимающийся ветер. Пламя стало сбивать в сторону, и те, кто работал у насосов, смогли приблизиться и направить струи в основание огня.

«Чайка» недолго тащила за собой два горящих брандера, но вскоре привязывавшие их канаты перегорели, и «Чайка» двинулась по проливу в сторону океана, оставив горящие корабли позади.

С берега кулеврины продолжали посылать в нее залп за залпом, но она очень скоро ушла за пределы досягаемости, и батареи смолкли. По-прежнему волоча за собой шлейф пламени и дыма, «Чайка» направилась в открытое море. Когда она оказалась у входа в пролив, батареи, стоявшие на утесах, открыли огонь. Дым окутал серые скалы, ядра поднимали столбы пены у бортов «Чайки» и рвали ее паруса.

«Чайка» выдержала этот прогон сквозь строй и опять ушла за пределы досягаемости.

— Мистер Кортни! — крикнул сэр Фрэнсис. Даже в пылу битвы он обратился к Хэлу по-новому, официально. — Берите шлюпку и плывите к утесам. Следите оттуда за «Чайкой».

Хэл и Аболи добрались до дальнего берега пролива и поднялись на вершину утеса. «Чайка» была уже в миле от берега, она шла против ветра, и на всех ее мачтах были развернуты паруса. С кормы тянулся шлейф темного дыма, и Хэл видел, что паруса бизани и спенкер почернели и продолжали дымиться. Палубы кишели маленькими фигурками; экипаж гасил последние огни и старался снова взять корабль под контроль, чтобы он стал управляемым.

— Мы дали его светлости урок, который он запомнит надолго! — воскликнул Хэл. — Сомневаюсь, чтобы какое-то время у нас были с ним неприятности.

— Раненый лев самый опасный, — ответил Аболи. — Мы притупили его зубы, но у него остались когти.

Когда Хэл вышел из шлюпки на берег у лагеря, он увидел, что отец уже заставил группу моряков ликвидировать ущерб, причиненный огнем кулеврин «Чайки».

Восстанавливали брустверы и поднимали на станины кулеврины, сброшенные залпами «Чайки».

Досталось и «Решительному», лежавшему на боку на песке. Огонь «Чайки» стоил нескольких ран деревянному корпусу корабля. Шрапнель оставила следы, но прочные доски не пробила. Плотник с подмастерьями уже менял поврежденные участки и проверял основание под ними, готовясь заменить новыми дубовыми досками из корабельных запасов. На кострах стояли котлы, в них кипела смола, в лагере визжали пилы.

Отца Хэл нашел в глубине леса, где под наскоро сооруженным парусиновым навесом лежали раненые. Он насчитал семнадцать, и на первый взгляд по крайней мере трое из них не доживут до следующего утра. Над ними уже нависла тень смерти.

Нед Тайлер служил и корабельным хирургом; суровую школу практики он прошел на орудийной палубе и теперь действовал своими инструментами с той же грубой непринужденностью, что и плотники, чинившие поврежденный корпус «Решительного».

Хэл видел, что Нед проводит ампутацию. Одному из моряков шрапнель угодила в ногу, и теперь нога висела на полоске кожи, видны были натянутые белые сухожилия, среди них торчали осколки берцовой кости. Два помощника Неда пытались удержать метавшегося и вырывавшегося пациента на залитом кровью куске парусины. Его заставили зубами зажать сложенный вдвое кожаный пояс. Моряк прикусил кожу так сильно, что жилы у него на шее напоминали натянутые канаты. Его глаза смотрели с напряженного раскрасневшегося лица, а губы он растянул в страшной гримасе. Хэл видел, как от натуги один из черных гнилых зубов раскололся.

Хэл отвернулся и начал докладывать сэру Фрэнсису:

— Когда я в последний раз видел «Чайку», она шла на запад. Канюк как будто справился с огнем, хотя от корабля еще идет дым…

Ему помешал крик: Нед отложил нож и принялся пилой подравнивать кость. Раненый вдруг смолк и обвис на руках державших его. Нед отступил и покачал головой:

— Бедняга быстро успокоился. Несите другого.

Он вытер пот и дым с лица окровавленной рукой, оставив на щеке кровавый след.

Хотя Хэла выворачивало, он ровным голосом продолжал доклад:

— Камбре поднял все паруса, какие способна нести «Чайка».

Хэл не хотел демонстрировать слабость перед людьми и отцом, но голос его дрожал: Нед взялся вытаскивать большую щепку из спины другого моряка. Хэл не мог оторвать глаз от этого зрелища. Два сильных помощника Неда сели на пациента и прижали его, а сам Нед ухватился за выступающий конец щепки кузнецкими щипцами. Для упора он уперся ногой в спину пациента и откинулся, таща изо всех сил. Щепка толщиной в его большой палец, с острыми, как у наконечника стрелы, концами, с огромной неохотой покидала плоть жертвы. Крики бедняги огласили лес.

В этот миг между деревьями показался губернатор Ван де Вельде. На его руке висела жена, она горько плакала и едва держалась на ногах. За ней шла Зельда, пытаясь сунуть под нос госпоже бутылочку с нюхательной солью.

— Капитан Кортни! — сказал Ван де Вельде. — Я решительно протестую. Вы подвергли нас страшной опасности. Крышу моей хижины пробило ядро. Я мог погибнуть.

И он вытер потный лоб шейным платком.

В этот момент жертва манипуляций Неда исторгла страшный крик: один из помощников полил кровоточащую рану на спине горячей смолой.

— Заставьте этих невеж молчать! — Ван де Вельде пренебрежительно махнул рукой в сторону раненых. — Их мужланские крики пугают и оскорбляют мою жену.

Раздался последний вопль, и пациент смолк и обмяк в державших его руках, убитый нежностью Неда. Сэр Фрэнсис мрачно приподнял шляпу.

— Мефрау, не сомневайтесь в нашем внимании к вашей чувствительности. Этот парень предпочел умереть, лишь бы не оскорблять вас. — С жестким выражением лица он продолжал: — Вместо того чтобы вопить и жаловаться, может, вы помогли бы мастеру Неду ходить за ранеными?

Услышав такое предложение, Ван де Вельде выпрямился во весь рост и сердито посмотрел на капитана:

— Минхеер, вы оскорбляете мою жену. Как вы смете предлагать ей прислуживать этим сиволапым мужикам?

— Приношу извинения вашей даме, но если она не может служить иным целям, кроме украшения пейзажа, предлагаю вам отвести ее обратно и держать в доме. Здесь, несомненно, будут другие неприятные зрелища и звуки, которые заденут ее чувствительность.

Сэр Фрэнсис кивком подозвал Хэла и повернулся спиной к губернатору. Отец и сын рядом прошли по берегу, мимо парусных мастеров, зашивавших мертвецов в саваны, и команды, уже копавшей могилы. Из-за жары покойников следовало похоронить сегодня же. Хэл принялся считать фигуры в саванах.

— Всего двенадцать из них наши, — сказал отец. — Остальные семеро с «Чайки», их выбросило на берег. Мы также взяли восемь пленных. Я сейчас займусь ими.

Пленные под охраной сидели на берегу со связанными за спиной руками. Подойдя к ним, сэр Фрэнсис достаточно громко, чтобы они услышали, сказал:

— Мистер Кортни, пусть ваши люди приготовят на этом дереве восемь петель. — Он указал на раскидистые ветви большой дикой смоковницы. — Повесим на них новые плоды.

И усмехнулся так мрачно, что Хэл был поражен.

Восемь пленных взмолились:

— Не вешайте нас, сэр!

— Это был приказ его светлости! Мы делали то, что он приказал.

Сэр Фрэнсис словно не слышал.

— Подвесьте веревки, мистер Кортни.

Хэл еще мгновение колебался. Мысль о столь хладнокровной казни внушала ему отвращение, но, увидев выражение лица отца, он поторопился исполнить его распоряжение.

Вскоре веревки перебросили через ветки, а на концах завязали петли. Команда моряков с «Решительного» была готова повесить жертв.

Восьмерых пленников с «Чайки» по одному подтащили к веревкам и поставили со связанными руками. На шею им надели петли. По приказу отца Хэл прошел вдоль ряда и проверил узел за ухом каждого осужденного. Он поднес руку ко лбу.

— Готовы приступить к казни, сэр!

Сэр Фрэнсис отвернулся от осужденных и углом рта прошептал сыну:

— Проси помиловать их.

— Сэр? — удивился Хэл.

— Черт побери! — сердито сказал сэр Фрэнсис. — Умоляй меня пощадить их.

— Прошу прощения, сэр, — громко сказал Хэл, — но нельзя ли пощадить этих людей?

— Эти негодяи заслужили веревку, — рявкнул сэр Фрэнсис. — Я хочу видеть, как они спляшут дьявольскую джигу.

— Но они всего лишь выполняли приказы своего капитана, — вошел Хэл в роль защитника. — Не дадите ли им шанс?

Головы восьмерых в петлях поворачивались туда-сюда: они следили за разговором. На их лицах было жалобное выражение, но в глазах появилась надежда.

Сэр Фрэнсис взялся за подбородок.

— Не знаю, — все еще сердито ответил он. — А что нам с ними делать? Отпустить в дикий лес — значит пустить их на корм диким зверям. Повесить их — более милосердно.

— Но они могли бы дать клятву и восполнить наши потери в экипаже, — умолял Хэл.

Сэр Фрэнсис по-прежнему смотрел с сомнением.

— Но принесут ли они клятву верность?

Он посмотрел на осужденных, которые, если бы не петли, упали бы на колени.

— Мы будем верно служить вам, сэр. Молодой джентльмен прав. Вам не найти более опытных и верных людей.

— Принести Библию из моей хижины, — проворчал сэр Фрэнсис, восемь моряков, по-прежнему с петлями на шее, дали и на ней клятву верности.

Большой Дэниел освободил их и увел, а сэр Фрэнсис, довольный, смотрел им вслед.

— Восемь отличных моряков на замену наших потерь, — сказал он. — Чтобы подготовить «Решительный» к выходу в море к концу месяца, нам потребуются все руки. — Он посмотрел на выход из лагуны. — Только Господь знает, кто еще может нас навестить здесь, если мы задержимся.

Он повернулся к Хэлу.

— Остаются пьяницы, налакавшиеся рома Канюка. Не возражаешь против порки, Хэл?

— Разве сейчас время лишать половину экипажа трудоспособности, сэр? Если Канюк вернется до того, как мы будем готовы к выходу, они не будут драться лучше, если у них на спинах не будет хватать половины плоти.

— Ты предлагаешь оставить их без наказания? — холодно спросил сэр Фрэнсис.

— Почему бы не оштрафовать их на часть добычи со «Стандвастигейд» и поделить штраф между остальными, теми, кто сражался трезвый?

Сэр Фрэнсис какое-то время еще смотрел на сына, потом невесело улыбнулся.

— Соломоново решение! Потеря части добычи для них больнее порки, а остальные получат прибавку в несколько гульденов.

Энгус Кокран, граф Камбре, устроил привал в горном проходе в тысяче футов над берегом залива, откуда он только что поднялся. С ним были боцман и два моряка. Все были вооружены мушкетами и саблями. Один из моряков нес на плече бочонок с питьевой водой, потому что африканское солнце быстро вытягивает влагу из человеческого тела.

Потребовалось затратить большую часть утра на трудную ходьбу по звериным тропам вдоль крутых и узких карнизов, чтобы добраться до наблюдательного пункта, который Камбре хорошо знал. В прошлом он не раз пользовался им. Это место ему показал готтентот, которого они схватили на берегу. Теперь Камбре удобно устроился на камне, похожем на трон; белые кости готтентота лежали в зарослях у его ног. Жемчужно блестел череп: он пролежал здесь три года, и его очистили муравьи и другие насекомые. Со стороны Камбре было бы глупо дать этому дикарю рассказать о его появлении в голландском поселке на мысе Доброй Надежды.

Со своего каменного трона Камбре видел головокружительную панораму двух океанов и горной местности вокруг. Глядя назад, туда, откуда пришел, он видел «Морейскую чайку» на якоре близ узкой полоски берега под круто уходящими вверх утесами. В этом береговом хребте двенадцать вершин, обозначенных на захваченных им голландских картах как Двенадцать Апостолов.

Он посмотрел в подзорную трубу на «Чайку», но не увидел никаких следов пожара на ее корме. Он сумел заменить снасти и повесить на них новые паруса. С этой высоты, издалека, «Чайка», скрытая от любопытных глаз в зеленой воде бухты под Апостолами, выглядела, как всегда, прекрасной.

Шлюпка, доставившая Камбре, ждала на берегу, готовая быстро отплыть, если капитан столкнется с какими-нибудь трудностями. Однако он не ожидал никаких осложнений. Можно встретить в кустах готтентотов, но это безвредное полунагое племя, дикари с широкими скулами и раскосыми азиатскими глазами; их можно отогнать одним выстрелом из мушкета.

Гораздо опаснее дикие животные, которых полно в этой трудной неосвоенной местности. Прошлой ночью с палубы стоящей на якоре «Чайки» они слышали ужасающий кровожадный рев, то нараставший, то затихавший, он закончился рычанием и стонами, словно хор дьяволов вырвался из ада.

— Львы! — шептали друг другу более опытные моряки, знающие этот берег, и весь экипаж прислушивался в испуганном молчании. На рассвете они увидели одну страшную желтую кошку размером с пони, с густой темной гривой на голове; тварь с царским высокомерием прошлась по берегу. После этого потребовались угрозы, чтобы заставить гребцов отвезти Камбре с сопровождающими на берег.

Канюк сунул руку в кожаную сумку, висевшую спереди на его пледе, и достал оттуда оловянную фляжку. Он сделал два глотка, с удовольствием вздохнул и снова заткнул флягу пробкой. Боцман и двое матросов выжидательно смотрели на него, но он улыбнулся и покачал головой:

— Вам это на пользу не пойдет. Попомните мои слова, виски — это моча самого дьявола. Если у вас нет с ним договора, как у меня, вам не следует подносить это пойло к губам.

Он спрятал фляжку в сумку и посмотрел в подзорную трубу. Слева от него поднималась сфинксообразная горная вершина, которую первые мореходы назвали Львиной Головой — такой она видится с моря. Справа — крутой утес с плоской вершиной, могучая Столовая гора, господствующая на горизонте и давшая свое имя заливу под ней.

Далеко внизу открывался просторный залив Столовой горы, покачивавший в ладонях маленький остров. Голландцы прозвали его «остров Роббен» — этим словом они называют тюленей, тысячами обитающих на острове.

За островом бесконечные просторы южной Атлантики. Камбре осматривал их в поисках парусов незнакомых кораблей, но, ничего не увидев, снова перенес свое внимание вниз, на голландский поселок Доброй Надежды.

Мало что выделяло поселок из окружавшего его дикого скалистого пейзажа. Крыши немногочисленных зданий, крытых тростником, сливались с местностью. Самым заметным признаком человеческого вмешательства были огороды, на которых Компания выращивала продовольствие для своих кораблей, идущих на восток. Правильные прямоугольные поля были ярко-зелеными от свежих всходов или шоколадно-коричневыми после вспашки.

Сразу над прибрежным песком располагалась голландская крепость. Даже с такого расстояния Камбре видел: она не достроена. От других капитанов он слышал, что после начала англо-голландской войны голландцы пытались ускорить строительство, но в стенах все еще видны бреши, как на месте отсутствующих зубов.

Крепость в полузаконченном виде представляет для Камбре интерес только в той степени, в какой она может защитить корабли, стоящие в заливе под ее пушками. Сейчас таких кораблей три, и Канюк сосредоточил на них свое внимание.

Один похож на военный фрегат. На его грот-мачте знамя республики, оранжевое, белое и синее. Корпус выкрашен в черный цвет, но орудийные стволы белые. На обращенном в эту сторону борту Камбре насчитал их шестнадцать. Даже в стычке один на один этот корабль превзойдет «Чайку» артиллерийской мощью. Но стычка не входит в его намерения. Ему нужна добыча полегче, а значит, один из двух оставшихся кораблей. Оба судна торговые, и на обоих флаги Компании.

— Который же из них? — размышлял Камбре, внимательно разглядывая корабли.

Один казался знакомым. Он высоко сидел в воде, и Камбре заключил, что трюмы корабля пусты и он направляется на восток, в голландские владения за ценным грузом.

— Нет, клянусь богом, теперь я узнаю его кливер! — вслух воскликнул он. — Это «Леди Эдвина», прежний корабль Фрэнки. Он сболтнул, что послал ее к мысу с требованием выкупа. — Камбре еще некоторое время разглядывал корабль. — С нее все снято, даже пушки.

Потеряв всякий интерес к «Леди Эдвине» как к возможному призу, Камбре обратил подзорную трубу ко второму торговому кораблю. Он был чуть меньше «Леди Эдвины», но тяжело нагружен и так низко сидел в воде, что та едва не захлестывала в порты. Корабль явно откуда-то возвращается и набит сокровищами Востока. Еще более привлекательным его делает то, что от берега он стоит дальше, чем другой торговец, почти в двух кабельтовых от крепости. Даже при самых благоприятных условиях голландские пушкари на берегу его не достанут.

— Отличное зрелище. — Канюк про себя улыбнулся. — Гляжу, и аж слюнки текут.

Он еще полчаса изучал залив, отметив пену и полосы плавника на берегу, свидетельствующие о направлениях течения и ветра, идущего с высот. Камбре планировал свой заход в Столовый залив. Он знал, что у голландцев есть пост на склонах Львиной Головы, откуда наблюдатели выстрелом из пушки могут предупредить крепость о появлении незнакомого судна.

Луна нынче такая, что даже в полночь голландцы могут заметить в море его паруса. Придется уйти подальше, сделать большой круг за горизонтом, вернуться с запада, укрываясь за островом Роббен, как за маскировочным щитом, и подойти незаметно для самых внимательных наблюдателей.

Его экипаж хорошо обучен мастерству умыкания приза из-под самого носа береговых батарей. Это особый английский прием, который любили Хокинс и Дрейк. Камбре отработал и отточил его и считал, что превосходит этих великих пиратов времен Елизаветы. Удовольствие от того, что он забирал приз из-под носа врага, значило для него почти столько же, сколько сама добыча.

— Оседлать добрую жену, когда муж храпит рядом, гораздо приятней, чем задирать ей юбку, когда он далеко за морем и никакой опасности нет.

Он усмехнулся и обвел залив подзорной трубой, проверяя, не изменилось ли что-нибудь с его последнего посещения и нет ли каких неожиданных опасностей вроде новых пушек на берегу.

Хотя полдень уже миновал и предстоял долгий спуск к шлюпке, ждущей на песке у воды, он еще немного задержался, разглядывая приз в подзорную трубу. Как только они захватят корабль, его люди смогут быстро поднять паруса и увести судно от берега в темноту.

Уже за полночь Канюк, используя в качестве ориентира массив Столовой горы, заслонявший южную часть неба, привел «Чайку» в залив с запада. Он был уверен, что даже в звездную ночь, при половинке луны, его невозможно заметить с поста на Львиной Голове.

Впереди из темноты с пугающей внезапностью поднялась китовая спина острова Роббен. Канюк знал, что на этой голой скале нет постоянных поселений, поэтому смог подвести корабль к берегу и бросить якорь на глубине в семь морских саженей.

Шлюпка на палубе была готова к спуску. Не успел якорь уйти в глубину, как шлюпку спустили за борт на поверхность воды. Канюк уже осмотрел абордажный отряд. Все были вооружены пистолями, саблями и дубовыми дубинами, лица у всех вымазаны ламповой сажей, так что выглядели они свирепыми дикарями, сверкали только глаза и зубы. Все одеты в просмоленные морские куртки, а у двоих в руках топоры, чтобы перерубить якорный канат приза.

Канюк последним спустился по лестнице в шлюпку, и, едва он оказался в ней, шлюпка двинулась. Весла закутали, уключины тоже, так что единственный звук издавали лопасти, окунающиеся в воду, но и его заглушали шум волн и мягкий шорох ветра.

Как только вышли из-за острова, стали видны огни на суше, два или три огонька сторожевых костров на стенах крепости и свет ламп в окнах зданий за стенами, протянувшимися вдоль береговой линии.

Три корабля, которые Канюк видел с горы, все еще стояли на якорях на рейде. У каждого на грот-мачте горел подвесной фонарь, другой такой же — на корме. Камбре улыбнулся в темноте.

— Сырные головы любезно нас приветствуют. Разве они не знают, что идет война?

С такого расстояния он еще не мог отличить один корабль от другого, но экипаж, чувствуя запах добычи, греб энергично. Полчаса спустя, хотя они все еще не вошли в залив, Камбре разглядел очертания «Леди Эдвины». Он выбросил ее из своих расчетов и перенес весь интерес на другой корабль, который не изменил положения и по-прежнему стоял дальше по берегу от батарей крепости.

— Правь к кораблю с правого борта, — шепотом приказал Канюк боцману. Шлюпка повернула на румб, и весла заработали быстрее. Вторая шлюпка шла следом, как охотничий пес у ног охотника, и Камбре, вглядываясь за корму, одобрительно хмыкнул. Оружие у всех прикрыто, лунный луч не может отражением в лезвии сабли или на стволе пистоли предупредить вахтенных на борту приза об опасности. Никто не зажигает фитили, чтобы дым не оповестил об их прибытии.

Когда они подходили к стоящему на якоре кораблю, Камбре прочел на его транце название — «Де Сваэл», «Ласточка». Он с напряжением ждал признаков жизни от вахтенных: берег подветренный, а юго-западный ветер у горы непредсказуемо меняет направление, но либо капитан нерадив, либо вахта спит, потому что на темном борту корабля тишина.

Два матроса стояли наготове, чтобы смягчить швартовку, и, едва приблизившись к борту, борт шлюпки накрыли паклей, скрывая удар. Удар шлюпки об обшивку заставит корпус корабля резонировать и разбудит всех на борту.

Но прикосновение вышло немым, как поцелуй девственницы, и один из моряков, отобранный за обезьянью ловкость, взлетел на борт и немедленно провел трос через лебедку и спустил обратно в шлюпку.

Камбре задержался лишь настолько, чтобы приподнять заслонку фонаря и зажечь фитиль, схватил трос и поднялся на борт, упираясь босыми ногами с затвердевшими от охоты на кабанов подошвами. Матросы, тоже босиком, неслышно последовали за ним.

Камбре вытащил из-за пояса свайку и бросился на нос, боцман бежал рядом. Якорный вахтенный лежал на палубе, укрываясь от ветра, и спал, как пес перед очагом. Камбре одним ударом железной свайки расколол ему череп. Матрос вздохнул — и безжизненно вытянулся.

Люди Камбре уже были у двух люков, ведущих на нижние палубы, и Канюк направился на корму, где моряки неслышно опускали крышки люков, запирая голландский экипаж внизу.

— На борту не больше двадцати человек, — произнес про себя Камбре. — И скорее всего лучших моряков забрал в свой флот де Рюйтер. Здесь только мальчишки и старики. Сомневаюсь, чтобы они причинили много неприятностей.

Он взглянул вверх, на темные силуэты своих людей на фоне звезд; они карабкались на ванты и бежали по реям. Как только развернулся парус, спереди послышался негромкий удар: топор перерубил якорный трос. «Ласточка» немедленно ожила, освободившись, и повернулась, ловя ветер. А боцман Канюка уже был у штурвала.

— Веди прямо. Точно на запад! — рявкнул Камбре, и рулевой круто, как мог, развернул корабль.

Камбре сразу увидел, что тяжело груженный корабль удивительно послушен и они смогут по ветру миновать остров Роббен. Десять вооруженных моряков ждали его приказа. У двоих были в руках фонари, у всех — горящие фитили для пистолей. Камбре взял один фонарь и бегом повел своих людей к офицерским каютам на корме. Он тронул дверь каюты, ведущую в галерею, и она оказалась незапертой. Камбре быстро и молча прошел в нее. Посветил фонарем, и на койке сел человек в ночном колпаке.

— Wic is dit? — сонно спросил он. Камбре накинул ему на голову одеяло, чтобы заглушить крик, и позволил своим людям связать капитана и заткнуть ему кляпом рот, а сам выбежал в коридор и открыл дверь в соседнюю каюту. Здесь был другой голландский офицер. Он уже не спал. Полный седеющий мужчина средних лет, он еще не пришел в себя от сна и ощупью искал саблю, висящую на перевязи в ногах койки. Камбре посветил фонарем ему в глаза и прижал острие своей сабли к его горлу.

— Энгус Камбре, к вашим услугам, — сказал Канюк. — Сдавайтесь, или я по кусочку скормлю вас чайкам.

Голландец мог не понять его произнесенные с шотландским акцентом слова, но общий смысл уловил. Он поднял обе руки над головой, и моряки потащили его на палубу, обернув голову одеялом.

Камбре подбежал к последней каюте, но дверь распахнули изнутри с такой силой, что его отбросило к переборке. Из темного проема с кровожадным криком появился рослый человек. Он взмахнул оружием и нацелил удар в Канюка, но в узком коридоре сабля задела дверной косяк, дав Камбре время прийти в себя. С гневным ревом незнакомец нанес новый удар. На этот раз Канюк парировал, и клинок, пролетев над его плечом, рассек панель за ним. Два рослых человека сражались в узком коридоре, почти прижимаясь друг к другу. Голландец выкрикивал оскорбления на смеси родного и английского языков, Камбре отвечал по-шотландски.

— Чертова сырная башка, насильник монашек! Я заткну твои кишки тебе в глотку!

Люди Камбре с поднятыми дубинами плясали вокруг, ожидая возможности ударить голландца, но Камбре крикнул:

— Не убивайте его! Этот парнишка — щеголь, за него можно взять богатый выкуп!

Даже в слабом свете фонаря он сразу оценил своего противника. Только что проснувшийся голландец выскочил без парика на бритой голове, но остро закрученные усы свидетельствовали, что он не чуждается моды. Вышитая кружевная ночная рубашка и сабля, которой он владел с мастерством учителя фехтования, — все это свидетельствовало, что он джентльмен.

Более длинная сабля Камбре в узком пространстве была скорее недостатком, и Канюку приходилось пользоваться острием, а не обоюдоострым лезвием. Голландец сделал выпад, потом пригнулся и прошел под защиту Камбре. Канюк зашипел от гнева: сталь пролетела над его правой рукой, миновав всего на ширину пальца и отколов от стены за ним щепки.

Прежде чем соперник смог отступить, Канюк левой рукой схватил его за горло. Оба бросили сабли, которыми все равно не могли пользоваться, и сцепились в узком коридоре, рыча, как собаки, взвывая от боли и гнева, когда Камбре успел ударить противника кулаком по голове и локтем другой руки — в живот.

— Дайте ему по башке, — рявкнул шотландец своим людям. — Сбейте этого дикаря.

Он не привык к встречам с равным соперником, но на сей раз противник ему не уступал. Поднятым коленом он ударил Канюка в пах, и тот снова завопил:

— Помогите мне, трусливые сифилитики! Сбейте этого негодяя!

Он сумел высвободить руку и ухватить противника за пояс, потом, с налитым кровью лицом, приподнял его и развернул так, что тот оказался спиной к ждущему с поднятой дубиной моряку. Дубина с рассчитанной силой обрушилась точно на бритую макушку — недостаточно сильно, чтобы разбить кость, но так, что ноги голландца подогнулись, и тот обвис в руках Камбре.

Отдуваясь, Канюк опустил его на палубу, и четверо моряков прыгнули на него и прижали руки и ноги.

— Свяжите этого жеребца, — тяжело дыша, сказал Канюк, — пока он не пришел в себя и не разорвал нас на куски вместе с призом.

— Еще один грязный английский пират! — слабым голосом произнес голландец, тряся головой, чтобы лучше видеть, и извиваясь на палубе: он пытался сбросить державших его матросов.

— Я пропущу мимо ушей ваши грязные оскорбления, — вежливо сказал Камбре, приглаживая растрепанную рыжую бороду и подбирая саблю. — Если хотите, можете называть меня грязным пиратом, но я англичанин и благодарю вас за то, что вы об этом напомнили.

— Пираты. Весь ваш сброд — пираты!

— А кто вы такой, чтобы звать меня сбродом? Волосатая обезьяна? — В пылу борьбы ночная рубашка голландца разорвалась, и он был обнажен по пояс. — Не стану спорить с человеком в таком неприличном одеянии. Оденьтесь, сэр, и тогда мы продолжим обсуждение.

Камбре поднялся на палубу и обнаружил, что корабль уже далеко в море. Из закрытых люков доносились приглушенные крики, но люди Камбре хозяйничали на палубе.

— Отличная работа, вы, стая жадных морских крыс! Самые легкие пятьдесят гиней у каждого в кошельке. Приободритесь, и покажем дьяволам нос! — крикнул он так громко, что его услышали даже люди на реях.

Остров Роббен был всего в лиге прямо по курсу, и, когда открылся залив, на освещенной луной воде стала видна «Чайка».

— Привязать фонарь к грот-мачте, — приказал Камбре. — Пока сырные головы в крепости продирают глаза спросонья, мы уйдем далеко.

Взвился фонарь, и на «Чайке» повторили сигнал. Затем она снялась с якоря и вслед за призом пошла в море.

— На камбузе должен найтись добрый завтрак, — сказал Камбре своим людям. — Голландцы умеют ублажить свои животы. Как только все будут связаны, можете попробовать их еду. Боцман, так держать. Я отправляюсь вниз посмотреть опись, чтобы узнать, что стало нашей добычей.

Голландских офицеров, связанных по рукам и ногам, уложили в ряд на полу большой каюты. Над каждым из них стоял вооруженный моряк. Камбре осветил фонарем их лица и по очереди осмотрел каждого. Рослый воинственный офицер поднял голову и рявкнул:

— Молю Бога, чтобы я дожил до той минуты, когда ты будешь висеть на рее вместе с остальными проклятыми английскими пиратами, зачумившими океаны.

Было ясно, что он полностью оправился от удара по голове.

— Должен поздравить вас с отличным владением английским, — ответил ему Камбре. — У вас очень поэтический выбор слов. Как вас зовут, сэр?

— Я полковник Корнелиус Шредер на службе Голландской Вест-Индской компании.

— Очень приятно, сэр. А я Энгус Кокран, граф Камбре.

— Вы, сэр, грязный пират.

— Полковник, вы повторяетесь, и это несколько утомительно. Прошу вас не портить таким образом наше выдающееся знакомство. В конце концов, вам ведь какое-то время придется быть моим гостем, пока за вас не заплатят выкуп. Я капер и действую с разрешения его величества короля Карла Второго. А вы, джентльмены, военнопленные.

— Войны нет! — презрительно ответил Шредер. — Мы хорошо побили вас, англичан, и война кончилась. Два месяца назад подписан мир.

Камбре в ужасе смотрел на него. Но вот к нему вернулся дар речи.

— Я вам не верю, сэр.

Но он был потрясен и подавлен. Он дал такой ответ только чтобы обдумать возможные последствия. Известия о поражении англичан у Мидуэя и о битве на Темзе, когда их сообщил ему Ричард Лестер, были уже давностью в несколько месяцев. Он также сказал, что король ведет с Голландской республикой переговоры о мире. И за это время могло произойти все, что угодно.

— Прикажите вашим негодяям освободить меня, и я дам вам доказательство.

Полковник Шредер все еще был в гневе, и Камбре, колеблясь, не спешил кивнуть своим людям.

— Развяжите его, — наконец приказал он.

Шредер вскочил на ноги, пригладил растрепанные усы и бросился в свою каюту. Здесь он прежде всего взял с койки шелковый халат. Перевязавшись поясом, он подошел к своему бюро и открыл ящик. С ледяным достоинством он вернулся к Камбре и протянул ему толстую пачку бумаг.

Канюк увидел, что большая их часть — прокламации на голландском и английском языках, но среди них было и английское печатное письмо с новостями[4]. Он с ужасом развернул его и прочел, держа на расстоянии вытянутой руки. Письмо было датировано августом 1667 года. Заголовок, набранный крупным двухдюймовым шрифтом, гласил:

ПОДПИСАН МИР С ГОЛЛАНДСКОЙ РЕСПУБЛИКОЙ!

Он просматривал страницу, напряженно думая, как поступить в изменившихся обстоятельствах. Канюк знал: с подписанием мира все каперские свидетельства, выданные обеими сторонами конфликта, утрачивают силу. И даже если бы оставались сомнения, третий абзац страницы подтверждал это. Всем каперам с обеих сторон, получившим каперские свидетельства, приказывалось прекратить военные действия и возвращаться в порты приписки для оценки их действий в судебном разбирательстве Адмиралтейства.

Канюк смотрел на листок, уже не читая, и думал, что делать. «Ласточка» — богатый приз, один Господь знает, насколько богатый. Почесывая бороду, он тешил себя мыслью о возможности плюнуть на приказы Адмиралтейства и любой ценой сохранить добычу. Его прадед был известным разбойником, достаточно умным, чтобы выступить на стороне графа Мореи и других шотландских лордов против Марии, королевы Шотландии. После битвы при Карберри-Хилл они заставили Марию отречься и посадили на трон ее маленького сына Джеймса. За участие в этой кампании его предок и получил титул графа.

До него все Кокраны были овцекрадами и грабили на границе; они сколачивали состояние разбоями и убийством не только англичан, но и соотечественников из других шотландских кланов. В жилах Канюка текла их кровь, так что вопросы этики его не интересовали. Он просчитывал, каковы шансы благополучно уйти с призом.

Канюк гордился своими предками, но понимал, что богатства и титула те добились, искусно избегая виселицы и знакомства с палачом. В последнем столетии все морские государства объединились, чтобы уничтожить корсаров и пиратов — чуму, которая со времен фараонов препятствовала морской торговле.

Нет, тебе с этим не уйти, парень, подумал он, с сожалением покачал головой и поднес страницу с новостями к глазам моряков, никто из которых не умел читать.

— Как ни жаль, но война окончена. Нам придется освободить этих джентльменов.

— Капитан, значит ли это, что мы теряем свои деньги за приз? — жалобно спросил рулевой.

— Да, если не хотите, чтобы вас повесили за пиратство в Гринвиче.

Он повернулся к полковнику Шредеру и поклонился ему.

— Сэр, похоже, я должен извиниться перед вами. — Он обворожительно улыбнулся. — Я искренне заблуждался, и, надеюсь, вы меня простите. Я уже несколько месяцев не получал новостей из внешнего мира.

Полковник чопорно ответил на его поклон, а Камбре продолжал:

— С удовольствием возвращаю вам вашу саблю. Вы сражались, как настоящий воин и истинный джентльмен. — Полковник поклонился чуть более любезно. — Я отдам приказ немедленно освободить ваш экипаж. Вы, конечно, можете вернуться в Столовый залив и продолжить плавание оттуда. А куда вы направляетесь, сэр? — вежливо спросил он.

— Если бы не ваше вмешательство, мы бы отплыли в Амстердам. Я везу Совету Компании требование выкупа за вновь назначенного губернатора мыса Доброй Надежды, который вместе с его ангелом-женой был захвачен другим английским пиратом, вернее, — поправился он, — другим английским капером.

Камбре посмотрел на него.

— Не зовут ли вашего губернатора Петрус Ван де Вельде и не плыл ли он на борту «Стандвастигейд»? — спросил он. — А захватил вас англичанин сэр Фрэнсис Кортни?

Полковник Шредер удивился.

— Действительно, сэр. Но откуда вам это известно?

— В свое время я отвечу на этот вопрос, полковник, но вначале я кое-что должен узнать. Вы уверены, что «Стандвастигейд» был захвачен после того, как две державы подписали мир?

— Милорд, я был пассажиром на борту «Стандвастигейд», когда корабль захватили. Конечно, я уверен, что это был незаконный захват.

— Последний вопрос, полковник. Не будет ли способствовать значительному укреплению вашей репутации и профессионального положения то, что вы сумеете силой оружия освободить губернатора Ван де Вельде и его супругу и вернуть Вест-Индской компании ценный груз с «Стандвастигейд»?

Такое замечательное предположение лишило полковника дара речи. Фиалковые глаза и подобные солнечному сиянию волосы, которых он ни на миг не забывал с тех самых пор, как видел их в последний раз, вернулись во всех мельчайших подробностях. Обещание этих сладких алых губ для него значило даже больше всех сокровищ, пряностей и золотых слитков. Как благодарна будет ему Катинка за свое освобождение, как будет благодарен ее отец, президент правящего Совета Компании. Возможно, это самая большая удача, какая выпадала ему в жизни.

Он был так взволнован, что едва сумел заставить себя сдержанно кивнуть в ответ на вопрос Канюка.

— Тогда, сэр, я думаю, нам стоит обсудить положение к нашей взаимной выгоде, — с обаятельной улыбкой сказал Канюк.

На следующее утро «Чайка» и «Ласточка» вернулись в Столовый залив, и, как только они бросили якоря под прикрытием корабельных пушек, полковник и Камбре отправились на берег. Отряд рабов и заключенных, войдя в воду по плечи, подтащил их шлюпку к берегу, прежде чем волна смогла ее перевернуть, и они ступили на сушу, не замочив обуви. Идя бок о бок к крепости, они представляли собой поразительную, необычную пару. Шредер был в мундире, при полном параде, с шарфами и лентами; юго-восточный ветер развевал перья на его шляпе. Камбре был великолепен в своем пледе красного, рыжего, желтого и черного цветов. Население далекого поселка никогда не видело одетого так человека и высыпало на улицы поглазеть.

Внимание Камбре привлекли красивые молодые яванские рабыни, похожие на кукол: он много месяцев провел в море без женской ласки. Кожа девушек блестела, как полированная слоновая кость, и у них были темные глубокие глаза. Многие одеты по-европейски в модные платья, подаренные владельцами, маленькие аккуратные груди вырисовывались под кружевом лифов.

Камбре принимал восторженное внимание как шествующий монарх, приподнимая шляпу в лентах перед самыми молодыми и красивыми девушками; на его откровенный взгляд и яростно встопорщенные усы они отвечали смешками и краснели.

Часовые у ворот замка приветствовали Шредера, который был им хорошо знаком, и двое беспрепятственно вошли в крепость. Камбре внимательно рассматривал крепость, оценивая силу ее сопротивления. Пусть сейчас мир, но кто скажет, что будет через несколько лет? Когда-нибудь ему, возможно, придется осаждать эти стены.

Он видел, что крепостные стены построены в виде пятиконечной звезды. Образцом для них явно послужила новая крепость Амстердама, первой принявшая такое новаторское расположение оборонительных укреплений.

Каждый из пяти концов лучей увенчан был редутом, выступающие стены которого позволяли защитникам держать под огнем подножия крепостных стен; раньше это пространство попадало в мертвую зону и становилось беззащитным. Когда массивные каменные стены будут завершены, крепость станет практически неприступной для всего, кроме очень продолжительной осады. Подкоп под стены и их взрыв может занять много месяцев.

Однако работа далека от завершения. Сотни рабов и заключенных трудились во рву и на недостроенных стенах. Много пушек еще лежало во дворе; их пока не установили в редутах, выходящих на залив.

— Какая возможность упущена, — горевал про себя Канюк. Эти сведения пришли к нему слишком поздно. — С помощью нескольких рыцарей Ордена, с помощью Ричарда Лестера и даже Фрэнки до нашей ссоры мы могли бы захватить крепость и разграбить город. Если бы мы объединили силы, втроем мы бы владели отсюда всей южной Атлантикой и могли бы перехватить любой голландский галеон, пытающийся обогнуть мыс.

Осмотрев крепость, он заметил, что часть ее используется как тюрьма. Из темницы, расположенной под северной стеной, вели процессию заключенных и рабов в ножных кандалах. Над темницей, как на фундаменте, построили казармы для гарнизона.

Весь двор был занят камнем и лесами, и отряд мушкетеров упражнялся на единственном свободном участке, перед арсеналом.

Фургоны, запряженные быками и груженные бревнами и камнем, въезжали в ворота, выезжали из них или стояли во дворе, а у южного крыла здания в великолепном одиночестве ждала превосходная карета. Лошади, подобранные в цвет — серый, — были так вычищены, что их шкура блестела на солнце. Кучер и лакей — в зелено-золотых ливреях Компании.

— Его превосходительство сегодня рано явился в свой кабинет. Обычно мы не видим его до полудня, — заметил Шредер. — Должно быть, до его резиденции дошла новость о вашем прибытии.

Они поднялись по лестнице южного крыла и вошли через тиковые двери с вырезанным на них крестом Компании. В прихожей с полированным полом из желтого дерева адъютант взял их шляпы и провел в приемную.

— Я доложу его превосходительству о вас, — сказал он и, пятясь, вышел. Вернулся он через минуту. — Его превосходительство ждет вас.

Из узких окон зала для аудиенций открывался вид на залив. Зал был обставлен странной смесью тяжелой голландской мебели и восточных вещей. Натертый пол покрывал яркий китайский ковер, а в застекленных шкафах стояло собрание тонкой лакированной керамики в стиле династии Мин.

Губернатор Клейнханс оказался высоким, худым, немолодым уже человеком; его кожа пожелтела от жизни в тропиках, а лицо покрылось морщинами от должностных забот. Он был очень тощ, а его адамово яблоко выдавалось так сильно, что производило впечатление уродства; модный парик на голове губернатора не вязался со сморщенным лицом.

— Полковник Шредер. — Он сдержанно поздоровался с офицером, не сводя с Канюка взгляда выцветших глаз в мешках обвисшей кожи. — Утром, не увидев ваш корабль, я решил, что вы отплыли без моего разрешения.

— Прошу прощения, сэр. Я дам вам полное разъяснение, но вначале позвольте представить вам графа Камбре, английского дворянина.

— Шотландского, а не английского, — поправил Канюк.

На губернатора Клейнханса титул произвел впечатление; он тут же перешел на прекрасный правильный английский, лишь слегка страдающий от гортанного произношения.

— Рад приветствовать вас на мысе Доброй Надежды, милорд. Прошу садиться. Могу я предложить освежиться? Стакан мадеры?

Держа в руках бокалы на длинных ножках, полные янтарного вина, они сели кружком на стулья с высокими спинками, и полковник наклонился к Клейнхансу и сказал:

— Сэр, то, что я хочу вам рассказать, дело тайное.

Он взглянул на слуг и адъютанта. Губернатор хлопнул в ладоши, и все они испарились, как клуб дыма. Заинтересованный, он наклонил голову к Шредеру.

— Ну, полковник, какую тайну вы хотите мне сообщить?

Шредер заговорил, и лицо губернатора загорелось алчностью и предвкушением, но когда полковник высказал свое предложение, губернатор постарался изобразить нежелание и скептицизм.

— Откуда вы знаете, что этот пират, Кортни, все еще там, где вы его видели в последний раз? — спросил он Камбре.

— Двенадцать дней назад украденный галеон «Стандвастигейд» лежал на суше — на борту, со снятой мачтой и перенесенным на берег грузом. Я моряк и могу заверить вас, что Кортни сможет выйти в море лишь через тридцать дней. Это означает, что в нашем распоряжении еще две недели, чтобы подготовиться и напасть на него, — объяснил Канюк.

Клейнханс кивнул.

— Так где же укрытие этого негодяя?

Губернатор попытался задать этот вопрос небрежно, но его пожелтевшие от лихорадки глаза блеснули.

— Могу лишь заверить, что его стоянка хорошо укрыта, — уклончиво, с сухой усмешкой ответил Канюк. — Без моей помощи ваши люди его не найдут.

— Понятно. — Костлявым пальцем губернатор порылся в носу и осмотрел извлеченный оттуда кусок сухой слизи. Не поднимая головы, он по-прежнему небрежно продолжил: — Естественно, вы не потребуете награды за эту помощь; ведь, в конце концов, ваш нравственный долг — уничтожить пиратское гнездо.

— Я попрошу только скромное возмещение за свое время и расходы, — согласился Камбре.

— Сотая доля груза, который мы сумеем вернуть, — предложил Клейнханс.

— Ну, не настолько скромное, — ответил Камбре. — Я согласен на половину.

— Половину! — Губернатор распрямился, и лицо его стало цвета старого пергамента. — Вы, конечно, шутите, сэр.

— Уверяю вас, сэр, что, когда дело доходит до денег, я редко шучу, — сказал Канюк. — Вы не подумали о том, как будет благодарен генеральный директор вашей Компании, когда вы вернете ему невредимой дочь, не заплатив выкупа? Одно это намного увеличит вашу пенсию, даже не принимая во внимание стоимость пряностей и слитков.

Задумавшись, губернатор начал раскопки во второй ноздре и молчал.

А Камбре продолжал увещевать:

— Разумеется, как только Ван де Вельде будет освобожден из когтей негодяя и прибудет сюда, вы сможете передать ему свои обязанности и вернетесь домой, в Голландию, где вас ждет награда за долгую верную службу.

Полковник Шредер рассказал ему, с каким нетерпением, прослужив Компании тридцать лет, губернатор ждет отставки.

Такая великолепная перспектива взволновала Клейнханса, но голос его звучал резко:

— Десятая часть возвращенного груза, но никакой доли в продаже захваченных пиратов на рынке рабов. Десятая часть, и это мое окончательное предложение.

Камбре изобразил трагическую мину.

— Мне придется поделиться наградой с экипажем. Меньше чем за четверть я не могу согласиться.

— Пятая часть, — прохрипел Клейнханс.

— Согласен, — сказал вполне удовлетворенный Камбре. — И, конечно, мне понадобится помощь отличного военного фрегата, который стоит в заливе, и три отряда ваших мушкетеров под командованием полковника Шредера. А еще мой корабль нуждается в пополнении запасов пороха и снарядов, не говоря уже о воде и провизии.

От полковника Шредера потребовались невероятные усилия, но к середине следующего дня три отряда пехотинцев по 90 человек в каждом выстроились во дворе крепости, готовые к посадке на корабли. Все офицеры и унтер-офицеры были голландцами, но мушкетеры представляли собой смесь туземных войск: выходцы из Малайзии, готтентоты, набранные из племен у мыса, сингалезцы и тамилы из владений Компании на Цейлоне. Все они сгибались под тяжестью вооружения и заплечных ранцев, но все были босые.

Камбре, глядя, как они проходят ворота в своих плоских черных шапках, зеленых камзолах и белых перекрещивающихся перевязях, держа мушкеты за ствол, мрачно заметил:

— Надеюсь, они сражаются так же красиво, как маршируют, но, думаю, их ждет сюрприз, когда они столкнутся с морскими крысами Фрэнки.

Сам он смог взять на борт «Чайки» всего один отряд с багажом. Но и так на палубе будет тесно и неудобно, особенно если в дороге их застигнет ненастье.

Остальные два отряда пехоты отправились на военном фрегате. Их ждет более легкий переход, потому что «Де Зоннефогель» — «Солнечная птица» — корабль быстрый и удобный. Голландский адмирал де Рюйтер захватил этот корабль флота Кромвеля во время битвы у Кентиш-Нок, потом корабль участвовал в набеге де Рюйтера на Темзу и лишь несколько месяцев назад пришел на мыс. Прекрасный стройный корабль с черным корпусом и белоснежными парусами. Было заметно, что перед отплытием из Голландии на корабле сменили паруса, и все его снасти и реи сверкали новизной. Экипаж в основном состоял из ветеранов, прошедших две последние войны с Англией, закаленных и суровых воинов.

Вот и командир корабля капитан Райкер был закаленным, крепким, опытным моряком, широкоплечим и массивным. Он не скрывал своего неудовольствия, обнаружив, что придется руководствоваться указаниями человека, который совсем недавно был врагом, не входящим в регулярный флот, и которого можно считать настоящим пиратом. Он обращался с Камбре холодно и враждебно, едва скрывая презрение.

На борту «Де Зоннефогель» провели военный совет, и прошел он не гладко: Камбре отказался назвать место назначения, а Райкер возражал против любого предложения англичанина. И только вмешательство полковника Шредера спасло экспедицию от краха еще до того, как она покинула Столовый залив.

С огромным облегчением Канюк смотрел, как фрегат поднял якорь и с без малого двумя сотнями мушкетеров, выстроившихся вдоль поручней и махавших толпе крикливо одетых или полуголых женщин на берегу, вслед за маленькой «Чайкой» направился к выходу из залива.

Палуба самой «Чайки» тоже была забита пехотинцами, которые махали руками, болтали и показывали друг другу ориентиры на горе и на берегу, мешая морякам, уводившим «Чайку» от берега.

Когда корабль миновал точку под Львиной Головой и почувствовал мощное тяготение южной Атлантики, шумные пассажиры затихли, а когда он повернул и двинулся по океанским просторам, первый мушкетер бросился к поручню и отправил длинную струю желтой рвоты прямо навстречу ветру. Ветер швырнул все это обратно, в бледное лицо, забрызгав весь камзол смешанными с желчью остатками последней трапезы, и моряки рассмеялись.

В течение часа большинство солдат последовало примеру первого, и от этих приношений Нептуну палуба стала такой скользкой и опасной, что Канюк приказал встать к помпам и обдать водой обе палубы и пассажиров.

— Нас ждут несколько интересных дней, — сказал он полковнику Шредеру. — Надеюсь, этим красавцам хватит сил выйти на берег, когда мы достигнем цели.

Еще до середины пути стало очевидно, что его слова не шутка, а жестокая явь. Большинство пехотинцев страдали от морской болезни и лежали на палубе, как трупы, в животе у них было пусто. Сигнал капитана Райкера свидетельствовал, что на его корабле положение не лучше.

— Если мы прямо с палубы пошлем этих людей в бой, парни Фрэнки проглотят их и даже костей не выплюнут. Придется изменить план, — сказал Канюк Шредеру, который отправил сигнал на «Зоннефогель». Корабли легли в дрейф, и капитан Райкер с явным недовольством явился на шлюпке, чтобы обсудить план, представленный Канюком.

Камбре начертил схематическую карту лагуны и береговой линии по обе стороны от входа в пролив. Три офицера рассматривали ее в крошечной каюте на борту «Чайки». Настроение Райкера улучшилось: он наконец узнал место назначения, перед ним была перспектива действий и призовых денег, и, наконец, Камбре угостил его хорошим виски. Он согласился с планом, предложенным Канюком.

— Вот здесь, примерно в восьми милях к западу от входа в лагуну, есть еще одно возвышение. — Канюк показал на карте. — Здесь море защищено от ветра, и можно будет на шлюпках высадить Шредера и его мушкетеров. Отсюда они пойдут пешком. — Он тыкал в карту пальцем с торчащими рыжими волосами. — Переход по суше и физическое напряжение помогут его людям избавиться от морской болезни. Когда они доберутся до логова Кортни, в них возродится боевой дух.

— Есть ли у пиратов защита входа в пролив? — спросил Райкер.

— У них стоят батареи здесь и здесь, они накрывают пролив. — Канюк начертил крестики по обе стороны от пролива. — Они хорошо защищены и практически неуязвимы для огня с кораблей, входящих в залив или выходящих из него.

Он помолчал, вспомнив, какие проводы устроили эти батареи «Чайке», когда та уходила из лагуны после неудачного нападения на лагерь.

Райкер протрезвел от мысли, что подставит свой корабль под огонь береговых пушек.

— Я смогу захватить батарею на западе, — пообещал Шредер. — Пошлю небольшой отряд на утес. Нападения с тыла они не ожидают. Но пересечь канал и сделать то же самое с восточной батареей я не смогу.

— К этим пушкам я отправлю свой отряд, — сказал Райкер. — Надо только разработать систему сигналов, чтобы координировать действия в нападении.

Еще целый час они разрабатывали сигналы флажками и дымом для передачи сообщений с судна на судно и на берег. К этому времени кровь Райкера и Шредера кипела, и они оспаривали друг у друга возможность снискать боевую славу.

«Зачем мне рисковать своими людьми, когда эти герои готовы сделать работу за меня?» — довольно думал Канюк. А вслух сказал:

— Поздравляю вас, джентльмены. План превосходный. Я полагаю, вы отложите нападение на береговые батареи до тех пор, пока полковник Шредер не проведет через лес основные силы пехоты и не сможет напасть с тыла на лагерь пиратов.

— Совершенно верно, — с готовностью подтвердил Шредер. — Но как только батареи на утесах будут выведены из строя, ваш корабль отвлечет пиратов, войдя в лагуну и обстреляв их расположение. Для меня это будет сигналом к атаке на лагерь с тыла.

— Мы поддержим вас всеми своими силами, — кивнул довольный Камбре, размышляя: «Как он рвется к славе!»

Он сдержал желание покровительственно похлопать Шредера по плечу. «Этот болван получит свою долю моих ядер, как только я заберу приз». Затем он задумчиво посмотрел на капитана Райкера. Остается обставить дело так, чтобы «Зоннефогель» первым вошел в лагуну и отвлек на себя огонь кулеврин, стоящих на берегу вдоль края леса. Возможно, прежде чем Фрэнки удастся одолеть, первый корабль получит серьезные повреждения, и это только к лучшему. Если к концу битвы корабль, способный выйти в море, будет только в распоряжении Канюка, он сможет диктовать свои условия раздела добычи.

— Капитан Райкер, — с театральной напыщенностью заговорил он, — я претендую на честь первым ввести в лагуну мою маленькую храбрую «Чайку». Мои негодяи не простят мне, если я позволю кому-нибудь опередить их.

Райкер упрямо поджал губы.

— Сэр! — чопорно ответил он. — «Зоннефогель» мощнее вооружен и способен лучше перенести артиллерийскую атаку врага. Я вынужден настаивать на том, чтобы вы позволили мне первым войти в лагуну.

Вот и хорошо, подумал Канюк, с притворной неохотой наклоняя голову в знак согласия.

Три дня спустя моряки высадили полковника Шредера и три отряда пехоты на пустынный берег и смотрели вслед уходящей в глубь дикого африканского берега длинной неровной колонне.

Африканская ночь тиха, но никогда не бывает совершенно безмолвной. Когда Хэл остановился на узкой тропе, легкие шаги отца затихли впереди, и Хэл услышал звуки мириадов живых существ, которыми кишел лес вокруг: трель ночной птицы, прекраснее любой мелодии, извлеченной из арфы или скрипки, шорох грызунов и других мелких животных под палой листвой, неожиданные крики мелких хищников, охотящихся на грызунов, гудение насекомых и вечный шелест ветра. Все это сливалось в тайный хор в этом храме Пана.

Луч фонаря впереди исчез, и Хэл пошел быстрее, чтобы догнать отца. Когда они выходили из лагеря, отец не отвечал на вопросы, но у подножия лесного холма Хэл понял, куда они направляются. Камни, обозначавшие ложу, в которой он дал клятву, все еще стояли призрачным кругом в свете убывающей луны. У входа сэр Фрэнсис опустился на одно колено и склонил в молитве голову. Хэл склонился рядом.

— Боже, сделай меня достойным, — молился Хэл. — Дай мне сил сдержать клятву, данную во имя Твое.

Отец наконец поднял голову. Он встал, взял Хэла за руку и поднял его. Они бок о бок вошли в круг и приблизились к алтарному камню.

— In Arcadia habito, — произнес звучным голосом сэр Фрэнсис, и Хэл подхватил:

— Flumen sacrum bene cognosco!

Сэр Фрэнсис поставил фонарь на камень, и в его желтом свете они снова преклонили колени. Долго молились молча, наконец сэр Фрэнсис взглянул на небо.

— Звезды — тайнопись Господа. Они озаряют наш приход и уход. Они ведут нас по не нанесенным на карты океанам. От их поворотов зависят наши судьбы. Они отмеряют дни нашей жизни.

Хэл сразу посмотрел на свою звезду, Регул. Неизменная, не подвластная времени, сверкала она в созвездии Льва.

— Прошлой ночью я составил твой гороскоп, — сказал сэр Фрэнсис. — Многое не понял, но вот что я скажу: звезды указывают на исключительность твоей судьбы. Но ее природу я не смог разгадать.

Острая тоска слышалась в голосе отца, и Хэл взглянул на него. Лицо сэра Фрэнсиса осунулось, под глазами лежали глубокие темные тени.

— Если звезды так благоприятно настроены, отец, что тебя расстраивает?

— Я был строг с тобой. Слишком много с тебя спрашивал.

Хэл покачал головой.

— Отец…

Но сэр Фрэнсис положил руку ему на плечо и заставил замолчать.

— Ты всегда должен помнить, что я поступал так ради тебя. Если бы я меньше тебя любил, то был бы к тебе ласковей. — Он чувствовал, что Хэл собирается говорить, и крепче сжал его руку. — Я хотел подготовить тебя, дать тебе знания и силы, чтобы ты оказался достоин судьбы, которую сулят тебе звезды. Понимаешь?

— Да. Я всегда это знал. Аболи объяснил мне.

— Аболи мудр. Он останется с тобой, когда меня не будет.

— Нет, отец. Не говори так.

— Сын мой, посмотри на звезды, — ответил сэр Фрэнсис, и Хэл заколебался, не понимая смысла его слов. — Ты знаешь, какая звезда моя. Я сотни раз показывал ее тебе. Теперь отыщи ее в созвездии Девы.

Хэл поднял лицо к небу и повернулся на восток, где по-прежнему ярко и чисто горел Регул. Взгляд его переместился к созвездию Девы, которое расположено рядом со Львом, и он ахнул от суеверного страха.

Созвездие отца было от края до края разрезано словно огненным лезвием. Яркой линией, красной, как кровь.

— Падающая звезда, — прошептал он.

— Комета, — поправил отец. — Бог шлет мне предупреждение. Мое время подходит к концу. Даже греки и римляне знали, что небесный огонь предвещает катастрофы, войны, голод, мор и смерть царей.

— Когда? — со страхом спросил Хэл.

— Скоро, — ответил сэр Фрэнсис. — Должно быть, скоро. Несомненно, прежде чем комета уйдет из моего созвездия. Возможно, мы с тобой последний раз вот так наедине.

— Но разве ничего нельзя сделать, чтобы отвратить несчастье? Бежать от него?

— Мы не знаем, откуда оно придет, — серьезно ответил сэр Фрэнсис. — И от судьбы не убежишь. Если мы бежим, то определенно попадем в ее пасть.

— В таком случае останемся и будем сражаться, — решительно сказал Хэл.

— Да, будем, — согласился отец, — хотя исход и предопределен. Но я не поэтому привел тебя сюда. Хочу сегодня передать тебе твое наследие, наследие физическое и духовное, которое принадлежит тебе как единственному моему сыну.

Он взял лицо Хэла в ладони и повернул так, чтобы смотреть ему в глаза.

— После моей смерти титул и звание баронета, дарованное твоему прадеду Чарльзу Кортни доброй королевой Бесс после разгрома Испанской армады, перейдет к тебе. Ты станешь сэром Генри Кортни. Ты это понимаешь?

— Да, отец.

— Твое происхождение зарегистрировано в Геральдической палате Англии.

Сэр Фрэнсис замолчал: по долине разнесся свирепый рык леопарда, охотящегося в лесу в лунную ночь. Когда рычание смолкло, сэр Фрэнсис негромко продолжил:

— Я хочу, чтобы ты остался на службе Ордену и достиг звания рыцаря-навигатора.

— Я буду стремиться к этому, отец.

Сэр Фрэнсис поднял правую руку. В свете фонаря на его безымянном пальце блеснуло золотое кольцо. Он повернул его так, что кольцо отразило лунный свет.

— Это кольцо — один из знаков рыцаря-навигатора.

Он взял правую руку Хэла и попытался надеть кольцо на его безымянный палец. Но оно оказалось велико, и он надел его на указательный палец сына. Потом распахнул плащ и показал на груди большую печать — символ своего звания. В слабом свете блеснули рубины в глазах стоящего на задних лапах английского льва и алмазные звезды на его головой. Сэр Фрэнсис снял золотую цепь, на которой висела печать, и надел ее на Хэла.

— Эта печать — второй знак рыцаря-навигатора. Твой ключ к Храму.

— Я горд твоим доверием, но оно и пугает меня.

— И еще одну часть духовного наследия я оставляю тебе, — сказал сэр Фрэнсис, раздвигая полы своего плаща. — Это память о твоей матери.

Он раскрыл руку. На его ладони лежал медальон с миниатюрным портретом Эдвины Кортни.

Света было недостаточно, чтобы Хэл разглядел подробности, но лицо матери было запечатлено в его памяти и сердце. Он молча положил медальон в нагрудный карман камзола.

— Помолимся вместе о мире для ее души, — тихо сказал сэр Фрэнсис, и они оба склонили головы. Очень не скоро сэр Фрэнсис снова поднял голову. — Теперь остается обсудить только земное наследство, которое я тебе оставляю. Во-первых, Хай-Уэлд, наше семейное поместье в Девоне. Ты знаешь, что в мое отсутствие нашими землями и домом управляет твой дядя Томас. Документы о передаче титула у моего адвоката в Плимуте…

Сэр Фрэнсис говорил долго, подробно перечисляя и описывая свои владения в Англии.

— Я все записал для тебя в журнале, но книга может быть потеряна или захвачена раньше, чем ты сможешь изучить записи. Запомни все, что я говорил тебе.

— Я ничего не забуду, — заверил отца Хэл.

— Теперь о добыче, захваченной в этом походе. Ты был со мной, когда мы захватили и «Хеерлике Нахт», и «Стандвастигейд». Когда вернешься с добычей в Англию, позаботься, чтобы каждый из экипажа получил свою долю.

— Я сделаю это.

— Заплати все вплоть до пенни согласно закону королевской таможни. Только мошенник способен обманывать своего повелителя.

— Я буду верен своему королю.

— Мне не будет покоя за гробовой доской, если буду знать, что богатства, мои и моего короля, утрачены. Требую, чтобы ты дал клятву чести рыцаря Ордена, — сказал сэр Фрэнсис. — Поклянись, что никогда и никому не откроешь местонахождение добычи. В грядущие трудные дни, пока комета разрезает мое созвездие и определяет мою судьбу, враги могут попытаться заставить тебя нарушить эту клятву. Всегда помни девиз нашего рода. Durabo. Я выдержу.

— Клянусь честью и именем Бога: я выдержу, — пообещал Хэл.

Эти слова легко слетели с его языка. Он не знал, что, вернувшись к нему, они будут невыносимо тяжелы и ужасны.

На протяжении всей своей военной службы полковник Корнелиус Шредер командовал туземными войсками, а не солдатами со своей родины. Он предпочитал туземных солдат — они легко переносили трудности, и на них меньше влияли жара и солнце, холод и влага. Они не боялись болезней и лихорадки, которые косили белых людей, попадавших в тропический климат, и выдерживали голод. Они были способны жить и сражаться на том, что предоставляли дикари и эта ужасная земля, в то время как солдаты-европейцы в таких условиях болели бы и умирали.

У этого предпочтения была еще одна причина. Жизнь христиан ценится дорого, а язычников можно посылать на смерть без особых размышлений, как скот — ведь он ценится не так, как люди, и его можно спокойно отправлять на бойню. Конечно, все они воры и их нельзя подпускать к женщинам и выпивке, а когда приходится рассчитывать на их инициативу, они словно малые дети, однако под командованием славного голландского офицера их храбрость и воинственность перевешивают все недостатки.

Шредер стоял на возвышении и смотрел на длинную колонну пехотинцев, идущую мимо. Эти солдаты поразительно быстро оправились от последствий ужасной морской болезни: ведь еще накануне большинство даже встать не могло. Ночь на суше, несколько пригоршней сухой рыбы и лепешки из сорго, испеченные на углях, и утром они так же бодры и веселы, как в день отправления. Босые, они шли мимо вслед за белыми унтер-офицерами, легко несли тяжелые грузы и болтали на туземных языках.

Впервые со времени отплытия из Столового залива Шредер был в них уверен. Он снял шляпу и вытер лоб. Солнце едва поднялось над вершинами деревьев, а уже жарко, как в печи. Шредер посмотрел вперед, на ожидающие их холмы и леса. На карте, которую начертил рыжеволосый шотландец, была обозначена только береговая линия и ничего не говорилось о пересеченной местности, в которую они углубляются.

Вначале он двинулся по берегу, но там идти было очень трудно: под тяжестью ранцев люди при каждом шаге глубоко увязали в песке. К тому же пляжи перемежались утесами и скалистыми участками, которые еще больше задерживали продвижение. Поэтому Шредер повернул в сторону от берега и послал разведчиков на поиски прохода по лесам.

В этот момент впереди послышался крик. Вдоль колонны бежал вестник. Тяжело дыша, готтентот остановился и отдал честь:

— Полковник, впереди широкая река.

Как большинство этих солдат, он хорошо говорил по-голландски.

— Собачья земля! — выругался Шредер. — Мы еще больше отстанем, а ведь до соединения только два дня. Покажи мне дорогу.

Разведчик провел полковника на вершину холма.

На вершине у его ног открылся крутой спуск в речную долину. Склоны долины были почти в двести футов высотой и густо заросли лесом. Русло на дне — широкое, коричневое, поток вместе с отливом устремляется в море. Шредер достал из кожаной сумки подзорную трубу и внимательно осмотрел долину, глубоко разрезающую местность.

— Кажется, более легкого перехода поблизости нет, а искать дальше у меня нет времени. — Он посмотрел вниз. — Если привязать к стволам наверху веревки, у людей будет опора при спуске.

Спуск двухсот человек занял почти все утро. В одном случае веревка под тяжестью пятидесяти спускавшихся солдат лопнула. Однако хотя многие, покатившись по склону, исцарапались, получили синяки и растяжения, серьезно пострадавших не было. У молодого сингалезского пехотинца при падении нога застряла в дереве и раздробилась на несколько обломков, под коленом сквозь кожу торчали острые осколки кости.

— Ну, потеряли при спуске только одного человека, — довольно сказал Шредер своему лейтенанту. — Могло бы обойтись гораздо дороже. Пришлось бы несколько дней искать переход.

— Надо изготовить носилки для раненого, — предложил лейтенант Маацукер.

— Вы спятили? — рявкнул Шредер. — Он задержит наше продвижение. Оставьте этого неуклюжего придурка с заряженной пистолью. Когда к нему придут гиены, пусть сам решает: застрелить одну гиену или себя. Хватит болтать! Начнем переправу.

Шредер с берега смотрел на речной поток шириной в сто ярдов; его поверхность была покрыта мелкими водоворотами: это наступающий прилив теснил мутные воды в их стремлении к океану.

— Надо построить плоты… — предложил лейтенант Маацукер, но Шредер сердито ответил:

— У меня и на это нет времени. Надо перетащить веревку на тот берег. Мне нужно знать, можно ли здесь перейти вброд.

— Течение очень сильное, — тактично заметил Маацукер. — Видно даже простаку.

— Возможно, именно поэтому вы и сделали это наблюдение, Маацукер, — зловеще ответил Шредер. — Выберите самого сильного пловца!

Маацукер торопливо прошел вдоль рядов. Все догадались, что предстоит, и каждый нашел что-то интересное в небе или в лесу, лишь бы не смотреть в глаза Маацукеру.

— Ахмед! — окликнул он одного из капралов, схватил его за плечо и вытащил из строя, хотят тот усиленно старался остаться незамеченным.

Ахмед покорно протянул свой мушкет соседу и начал раздеваться. Его обнаженное тело было безволосым, желтым и покрыто плотными гибкими мышцами.

Маацукер обвязал его под мышками веревкой и отправил в воду. Ахмед шел до тех пор, пока вода постепенно не дошла ему до пояса. Глядя на это, Шредер понадеялся на быструю легкую переправу. Подавая веревку, товарищи Ахмеда подбадривали его криками.

И вот, почти на середине, Ахмед добрался до главного течения и сразу погрузился с головой.

— Тащите его обратно! — приказал Шредер, и солдаты вытащили Ахмеда на мелкое место, где он с трудом нашел опору, фыркая и откашливая проглоченную воду.

Неожиданно Шредер отчаянно закричал:

— Тащите его из воды! Быстрей!

В пятидесяти ярдах выше по течению он увидел в непрозрачной воде мощный вихрь. Быстрый V-образный след разрезал воду, направляясь туда, где на мели отплевывался капрал. Солдаты тоже увидели это и потащили веревку с такой силой, что Ахмед опрокинулся, бултыхая руками и ногами. Однако существо под водой двигалось быстрее и стрелой мчалось к беспомощному человеку.

Когда оно оказалось всего в нескольких ярдах, из воды высунулось черное рыло, бугорчатое и чешуйчатое, как ствол дерева, а в двадцати ярдах от рыла показался хвост. Страшное чудовище преодолело последние ярды и подняло голову над поверхностью, открыв пасть, полную желтых зубов.

Ахмед увидел это и дико закричал. Челюсти сомкнулись на его торсе с лязгом, как опускная решетка збмка. Человек и зверь в облаке розовой пены исчезли под водой. Солдат, тащивших веревку, сбило с ног, и они повалились друг на друга.

Шредер подскочил к ним и схватил конец веревки. Дважды обернул ее вокруг талии и потянул изо всех сил, налегая всем весом. Из коричневой воды снова поднялся столб розовой пены: огромный крокодил, вцепившийся зубами в живот Ахмеда, с поразительной быстротой повернулся. Солдаты пришли в себя и с мрачными лицами ухватились за веревку. Вода неожиданно стала алой, и тело Ахмеда разорвало пополам, как обжора разрывает индейку.

Быстрое течение унесло кровь, сопротивление на другом конце веревки прекратилось, и люди попадали. Верхнюю часть тела Ахмеда вытащили на берег. Его руки дергались, рот судорожно открывался и закрывался, как у умирающей рыбы.

Далеко на реке из воды снова высунулся крокодил, сжимая в челюстях ноги и нижнюю часть тела Ахмеда. Подняв голову к небу, он принялся глотать. Обезображенное тело исчезло в пасти, и все увидели мягкое, бледное чешуйчатое горло.

Шредер гневно ревел:

— Этот грязный зверь задержит нас на несколько дней, если мы позволим! — Он повернулся к мушкетером, которые тащили обезображенный труп Ахмеда. — Тащите этот кусок мяса сюда.

Они подтащили тело к ногам полковника и со страхом смотрели, как он раздевается и стоит перед ними обнаженный: жесткие мощные мускулы играют на животе, из темных волос, скрывающих его низ, торчит толстый пенис. По нетерпеливому приказу полковника его обвязали веревкой под мышками, потом протянули заряженный мушкет и горящий фитиль; мушкет Шредер надел на плечо. Одной рукой он схватил неподвижную мертвую руку Ахмеда. Солдаты недоверчиво зашумели, когда Шредер ступил в воду, волоча за собой останки Ахмеда.

— Давай, грязная тварь! — гневно закричал он, когда вода дошла ему до колен и продолжала подниматься. — Хочешь есть? Ну, у меня есть для тебя кое-что пожевать.

Солдаты закричали от страха: выше по течению от того места, где стоял Шредер, образовался мощный водоворот, и крокодил понесся к человеку, оставляя на коричневой поверхности длинный след.

Шредер уперся и, взмахнув рукой, бросил тело Ахмеда вперед, навстречу приближающемуся крокодилу.

— Ешь! — крикнул он, снял с плеча мушкет и нацелил в приманку, которая покачивалась на воде всего в двух шагах от него.

Чудовищная голова поднялась над водой, раскрылась пасть, способная целиком проглотить жалкие останки Ахмеда. Шредер через прицел мушкета смотрел в разинутую пасть чудовища. Он видел на острых зубах клочки человеческой плоти, а за ними желтую, как сливочное масло, кожу гортани. Когда пасть раскрылась, автоматически опустилась мембрана, закрыв горло, чтобы вода не хлынула в легкие.

Шредер прицелился в глубину этой глотки и щелкнул затвором. Горящий фитиль упал, последовала некоторая заминка, пока загорался порох на полке. Шредер, не дрогнув, держал мушкет. Послышался оглушительный грохот, и из ствола, устремившись прямо в пасть крокодила, вылетел длинный серебристо-голубой язык. Три унции закаленных в ртути свинцовых пуль пробили мембрану и, разорвав дыхательное горло, артерии и плоть, проникли глубоко в грудную полость, раздирая сердце и легкие рептилии.

Крокодил изогнулся в такой судороге, что его гротескная голова, поднявшись из воды, едва не задела хвост, прежде чем в потоке пены рухнуть обратно. Крокодил развернулся, нырнул и снова вынырнул, продолжая содрогаться.

Шредер не стал смотреть на его смертные муки; он отбросил мушкет и нырнул в самую глубокую часть течения. Рассчитывая на то, что яростное биение крокодила отпугнет других смертоносных рептилий, он быстро, мощными гребками поплыл к противоположному берегу.

— Тяните его веревку! — крикнул Маацукер солдатам, которых словно парализовало шоком, и они сразу опомнились. Высоко держа веревку, чтобы она не касалась воды, они подавали ее вслед за Шредером, плывшим по реке.

— Внимание! — крикнул Маацукер, когда на поверхности показались сперва один, потом другой крокодил. Глаза крокодилов сидят на роговых выступах, и поэтому чудовища могли следить за предсмертными судорогами своего умирающего товарища, не высовываясь из воды.

Легкие всплески, производимые Шредером, не привлекли их внимания; лишь когда он был в десяти шагах от берега, один из крокодилов почуял его присутствие. Он развернулся и поплыл к полковнику; по обе стороны от его тупого рыла расходилась рябь.

— Быстрей! — закричал Маацукер. — Он за вами!

Шредер удвоил усилия, но крокодил быстро догонял его. С берега Шредера подбадривали криками, но когда полковник почувствовал ногами дно, крокодила отделяла от него только длина тела. Шредер бросился вперед, крокодил преодолел последний ярд, и его челюсти щелкнули всего в нескольких дюймах от ног человека.

Волоча за собой веревку, как хвост, Шредер устремился к деревьям, но опасность еще не миновала: драконоподобное существо выбралось из воды и на кривых лапах двинулось следом со скоростью, в которую не могли поверить наблюдатели. Шредер всего на фут опередил его, добежав до первого дерева и забравшись на низко нависшую ветвь. Ему с трудом удалось подобрать ноги так, что до них не добирались щелкающие челюсти, и из последних сил он поднялся по ветвям повыше. Рассерженная рептилия обошла ствол. Потом с сердитым шипением медленно отступила по берегу. Хвост крокодила, увенчанный похожим на петушиный гребнем, был высоко поднят. Крокодил добрался до воды и исчез под поверхностью.

Но он еще был виден, а Шредер уже крикнул через реку:

— Закрепите веревку!

Сам он обернул ее вокруг дерева, на котором сидел, и завязал узлом. Потом крикнул:

— Маацукер! Пусть люди быстрей строят плот. Они смогут тащить его против течения, держась за веревку.

Корпус «Решительного» очистили от водорослей и ракушек, и экипаж взялся за тросы. Корабль медленно выпрямился, сопротивляясь напору наступающего прилива.

Пока корабль лежал на берегу, плотники закончили подготовку новой мачты, и она ждала установки. Потребовалось общее участие, чтобы протащить длинный ствол на берег и поднять его на поручень. Снасти привязали к двум стоящим мачтам и подготовились к подъему.

Несколько команд взялись за веревки, Большой Дэниел и Нед руководили ими; длинный блестящий ствол сосны установили вертикально. Сэр Фрэнсис никому не доверил важнейшее дело — установить основание мачты в отверстие главной палубы, постепенно опуская ее так, чтобы она встала на кильсон корабля. Эта тонкая операция потребовала усилий пятидесяти человек и заняла почти весь день.

— Отличная работа, парни! — сказал им сэр Фрэнсис, когда мачта преодолела последние несколько дюймов и ее основание гулко встало на место. — Трави помалу!

Больше не поддерживаемая тросами мачта прочно стояла сама по себе.

Большой Дэниел, стоя по пояс в воде лагуны, крикнул на палубу:

— Горе сырным головам. Попомните мои слова: через десять дней мы выйдем из пролива.

Сэр Фрэнсис улыбнулся ему сверху вниз, стоя у поручня.

— Только сначала поднимем на мачту снасти. А этого не произойдет, если ты будешь стоять разинув рот и вывалив язык.

Он собирался отвернуться, но вдруг остановился и посмотрел на берег. Из-за деревьев показалась жена губернатора в сопровождении служанки; она остановилась над берегом, вертя в длинных белых пальцах ручку зонта, так что ярко раскрашенный круг привлек общее внимание. Даже Хэл, распоряжавшийся группой моряков на носу, бросил работу и смотрел на нее, как дурачок. Она сегодня оделась в привлекательный новый костюм с таким низким вырезом, что он открывал грудь почти до сосков.

— Мистер Кортни, — громко, чтобы пристыдить сына в присутствии его людей, обратился к нему сэр Фрэнсис, — займитесь своей работой. Где клинья для закрепления мачты?

Хэл вздрогнул, сильно покраснел под темным загаром и схватил тяжелый деревянный молот.

— Вы слышали капитана! — рявкнул он, обращаясь к своей группе.

— Эта продажная девка — Ева в нашем раю. — Сэр Фрэнсис понизил голос и говорил краем губ, обращаясь к стоявшему рядом Аболи. — Я видел, как Хэл на нее смотрит, и, избави небо, она смотрит на него дерзко, как шлюха, выпячивая грудь. Он ведь еще мальчишка.

— Ты видишь его глазами отца. — Аболи улыбнулся и покачал головой. — Он больше не мальчик. Он мужчина. Ты однажды рассказывал мне, что в вашей святой книге говорится об орле в небе и о змее на камне, о мужчине и женщине.

Хотя у Хэла после выполнения обязанностей оставалось мало времени, на призывы Катинки он отвечал, как лосось, возвращающийся в родную реку метать икру. Когда она звала, остановить его не могло ничто. Он бежал по тропе, и сердце летело в такт ногам. Прошли почти сутки с их последнего свидания наедине, и для Хэла это было чересчур долго. Иногда ему удавалось, ускользнув из лагеря, встречаться с ней дважды и даже трижды в день. Часто они бывали вместе всего несколько минут, но этого им хватало. Они не тратили драгоценное время на церемонии или споры.

Им пришлось найти место для свиданий за стенами хижины. Ночные посещения обнесенного оградой поселка едва не привели к катастрофе. Губернатор Ван де Вельде спал вовсе не так крепко, как свидетельствовал его храп, а они в своих любовных играх потеряли осторожность и были буйны и шумливы.

Губернатора разбудили громкие стоны жены и несдержанность Хэла. Он схватил лампу и отправился в соседнюю хижину. Аболи, ждавший снаружи, вовремя заметил свет и предупредил Хэла, так что тот успел схватить одежду и укрыться в щели ограды: в это мгновение Ван де Вельде ворвался к жене с фонарем в одной руке и обнаженной саблей в другой.

На следующее утро он пожаловался сэру Фрэнсису.

— Один из ваших моряков — вор! — заявил он.

— Из хижины вашей жены пропало что-нибудь ценное?

Когда губернатор отрицательно покачал головой, сэр Фрэнсис язвительно ответил:

— Может, вашей жене не стоит так выставлять напоказ свои драгоценности и тем самым пробуждать алчные мысли? В будущем, сэр, внимательней следите за своим имуществом.

Сэр Фрэнсис допросил дежурную вахту, но, так как жена губернатора не смогла описать преступника, сказав, что крепко спала, расследование ничего не дало. Это ночное посещение хижины за изгородью стало для Хэла последним.

Но они нашли другое место для тайных свиданий. Оно было хорошо укрыто, но расположено так близко к лагерю, что Хэл мог ответить на вызов Катинки в несколько минут. Он на мгновение задержался на каменной площадке перед входом в пещеру, тяжело дыша от спешки и возбуждения. Они с Аболи открыли эту пещеру, возвращаясь после одной из своих охотничьих вылазок в холмы. На самом деле это была не совсем пещера, а нечто вроде глубокой веранды, выточенной ветром в мягком красном песчанике.

Они оказались не первыми побывавшими здесь людьми. У задней стены убежища на каменном очаге — старые угли, а низкая крыша выпачкана сажей. Пол усыпан костями рыб и мелких млекопитающих, остатками трапез, готовившихся на этом очаге. Кости сухие и начисто обгрызенные, а угли холодные и разбросанные. Очагом не пользовались очень давно.

Однако это были не единственные следы человеческого пребывания. Заднюю стену от пола до потолка покрывало множество разнообразных первобытных рисунков. По гладкому камню стены мчались стада рогатых антилоп и газелей, которых Хэл не узнавал, на них охотились человекообразные лучники с раздутыми ягодицами и огромными торчащими половыми органами. Рисунки цветные и похожи на детские, перспектива и относительные размеры людей и животных совершенно фантастические, неправильные. Некоторые человеческие фигуры казались великанами рядом со слонами, которых они преследовали, орлы были вдвое больше целого стада черных диких быков, изображенного под их распростертыми крыльями. Но Хэла очаровали эти рисунки. Часто в перерывах между бурными занятиями любовью он лежал, разглядывая этих необычных маленьких людей, которые охотились и сражались друг с другом. В такое время ему хотелось больше узнать о художниках и о героических маленьких охотниках, которых они нарисовали.

Когда он спросил о них Аболи, рослый чернокожий презрительно пожал плечами.

— Это племя сэн. Они не вполне люди, скорее маленькие желтые обезьяны. Если тебе не повезет и ты когда-нибудь с ними встретишься — да упасут тебя твои боги от такой встречи, — больше узнаешь об их ядовитых стрелах, чем о горшочках с краской.

Но сегодня рисунки лишь на мгновение привлекли внимание Хэла, потому что постель из травы, приготовленная им, пустовала. Неудивительно, ведь он пришел на свидание раньше времени. Но все же он гадал, придет ли она или ее вызов был лишь очередным капризом. Однако тут же услышал за собой, ниже по холму, треск ветки под ногой.

Хэл быстро оглянулся в поисках места, где можно было бы спрятаться. У входа с одной стороны заросли лиан, их темно-зеленая листва усеяна поразительно желтыми цветками, аромат которых проникает в пещеру. Хэл скользнул за лианы и прижался к скале.

Мгновение спустя Катинка легко ступила на террасу у входа и заглянула внутрь. Увидев, что там пусто, она гневно застыла. Потом произнесла одно слово на голландском: она часто его использовала, и Хэл знал его смысл. Неприличное слово, и его охватило возбуждение от сознания того, что оно предвещает.

Он неслышно выбрался из своего укрытия и встал за ней. Одной рукой закрыл ей глаза, другой обнял за талию, поднял и бегом понес к травяной постели.

Гораздо позже Хэл лежал на травяном тюфяке, его обнаженная грудь еще тяжело вздымалась, по ней лился пот. Катинка легко покусывала один его сосок, словно орешек. Потом принялась играть золотым медальоном, висевшим у него на шее.

— Красивый, — сказала она. — Мне нравятся рубиновые глаза льва. Что это?

Он не понял сложный вопрос на ее языке. Она повторила медленно и тщательно.

— Подарок отца. Он для меня очень ценен, — уклончиво ответил Хэл.

— Я его хочу, — сказала Катинка. — Отдашь его мне?

Он лениво улыбнулся.

— Никогда.

— Ты меня любишь? — надула она губы. — Очень?

— Да, безумно люблю, — ответил Хэл и тыльной стороной руки вытер пот с глаз.

— Тогда дай мне медальон.

Он молча покачал головой и, чтобы избежать продолжения спора, спросил:

— А ты любишь меня, как я тебя?

Она весело рассмеялась.

— Не будь глупым козлом! Конечно, нет. Я люблю только твоего господина Циклопа. — Так, именем одноглазого гиганта из легенды, она звала его половой член и, чтобы подтвердить свои слова, протянула руку к его паху. — Но и его я не люблю, когда он такой маленький и мягкий. — Она недолго поработала пальцами и рассмеялась снова, на этот раз чуть хрипло. — Вот так, теперь я его люблю сильней. А, да! Еще сильней! Чем больше он становится, тем сильней я его люблю. И сейчас поцелую, чтобы показать, как я его люблю.

Она провела языком по низу его живота, но когда прижалась лицом к густым кудрявым волосам, ее внимание привлек какой-то звук. Он донесся из лагуны снизу, гулкий, эхом отразившийся от холмов.

— Гром! — воскликнула Катинка и села. — Терпеть не могу гром. С детства не люблю.

— Это не гром! — сказал Хэл и оттолкнул ее так резко, что она закричала:

— О, свиненыш, ты сделал мне больно!

Но Хэл не обратил внимания на ее жалобу и вскочил. Обнаженный, он бросился к выходу из пещеры и выглянул. Пещера располагалась достаточно высоко, чтобы он мог поверх деревьев видеть лагуну. На фоне голубого полуденного неба виднелись голые мачты «Решительного». В воздухе метались тысячи птиц, потревоженных громовым звуком; солнечный свет блестел на их крыльях, и они казались созданными из льда и хрусталя.

Половину лагуны затянул катящийся вал тумана. Он закрыл утесы у входа в лагуну серебристо-голубыми клубами, в которых неожиданно мелькнули необычные огни. Но это был не туман.

Снова раскатился гром; Хэл услышал его много спустя после того, как увидел вспышки: звуку потребовалось время, чтобы достичь его ушей. Клубящиеся облака сгустились, они лились на воды лагуны, как масло. Над ними показались верхушки мачт двух больших кораблей, плывущих словно сами по себе. Хэл в ужасе смотрел, как они плавно движутся к берегу. Передний корабль дал новый бортовой залп. Хэл сразу увидел, что это фрегат, его черный корпус окаймлен белой полосой, порты раскрыты, в них зияют жерла орудий и от них поднимаются клубы дыма. Высоко над дымом ветер развевает триколор Голландской республики. За фрегатом следует «Морейская чайка», на ее мачтах и снастях цвета святого Георгия и святого Андрея и крест Ордена Храма, ее кулеврины ревут, как воинственный хор.

— Милосердный боже! — воскликнул Хэл. — Почему батареи на утесах не отвечают на огонь?

И тут невооруженным глазом он увидел у пушечных укреплений солдат в незнакомой зеленой форме, на солнце блестят их сабли и острия копий, они убивают пушкарей и бросают их тела через парапет в море далеко внизу.

— Они захватили батареи врасплох! Канюк привел к нам голландцев и показал, где стоят наши пушки. — Голос его дрожал от гнева. — Клянусь, он заплатит за этот день кровью!

Катинка вскочила с травяного тюфяка и побежала к выходу.

— Смотри! Это голландский корабль, он пришел вырвать меня из когтей грязного пирата — твоего отца! Слава Богу! Скоро я буду далеко от этого проклятого места, в безопасности на мысе Доброй Надежды. — Она приплясывала от возбуждения. — Когда тебя и твоего отца повесят перед крепостью, я пошлю тебе воздушный поцелуй и помашу на прощание.

Она издевательски рассмеялась.

Хэл словно не слышал. Он бегом вернулся в пещеру, торопливо оделся и опоясался Нептуновой шпагой.

— Предстоит борьба и большая опасность, но тебе ничего не грозит, если ты подождешь здесь. — И он вышел наружу.

— Ты не можешь оставить меня здесь одну! — завопила она ему вслед. — Вернись, я приказываю!

Хэл, не обращая внимания на ее крики, побежал по тропе между деревьями. «Я не должен был поддаваться искушению и оставлять отца, — каялся он на бегу. — Отец предупредил меня об опасности, о красной комете. Я заслуживаю самой жестокой участи, какая нас ждет».

Он был в таком отчаянии, что не замечал ничего, думая только о необходимости вернуться к своим обязанностям, и едва не налетел на цепочку солдат, шедших между деревьями перед ним. Он вовремя учуял запах горящих фитилей и увидел зеленые мундиры и белые скрещивающиеся перевязи идущих по лесу людей. Хэл бросился на землю и перекатился за ствол высокой дикой смоковницы. Выглядывая из укрытия, он понял, что незнакомые зеленые солдаты идут от него к лагерю, держа наготове пики и мушкеты и сохраняя порядок под командованием белого офицера.

Хэл слышал, как офицер негромко приказал по-голландски:

— Держите дистанцию. Не сбивайтесь в кучу.

Не было сомнений в том, чьи это войска.

Голландцы были обращены к нему спиной, и у Хэла появилось несколько мгновений, чтобы обдумать положение.

«Я должен добраться до лагеря и предупредить отца, но на обходной путь нет времени. Придется прорываться сквозь вражеские ряды».

Он извлек шпагу из ножен и приподнялся на колено, потом застыл: в голову ему пришла новая мысль.

«Мы в меньшинстве на суше и на воде. И на этот раз не используешь брандеры, чтобы отогнать Канюка. Бой может закончиться для нас печально».

Концом сабли он выкопал в мягкой лесной почве у подножия дикой смоковницы углубление. Снял и положил в него кольцо с пальца и медальон с шеи. Печатью навигатора накрыл свои сокровища. А потом забросал землей, утрамбовал и прикрыл опавшими листьями.

Это заняло всего минуту, но, когда он встал, голландский офицер уже исчез за деревьями. Хэл пополз вперед, прислушиваясь к шороху и треску в подлеске.

«Без офицера эти солдаты будут сражаться не так хорошо, — подумал он. — Если я смогу взять его, пыла у них поубавится».

Хэл замедлил движение, подобравшись к своей добыче. Он оказался за голландцем, и его приближение не было слышно в общем гуле.

Саржевый мундир голландца покрылся пятнами пота. По его эполетам Хэл видел, что это лейтенант на службе Компании. Худой и долговязый, с алыми прыщами на тощей шее. В правой руке у него обнаженная сабля. Он много дней не мылся, и от него несло, как от дикого кабана.

— Защищайтесь, минхеер! — произнес Хэл по-голландски: он не мог ударить противника в спину.

Лейтенант повернулся к нему лицом и поднял саблю.

Его светло-голубые глаза выражали удивление и страх оттого, что Хэл смог подобраться так близко. Он ненамного старше Хэла, и его лицо побледнело от ужаса; алые прыщи на подбородке только подчеркивают эту бледность.

Хэл сделал выпад; лезвия зазвенели, соприкоснувшись. Хэл отпрыгнул, оценив при этом первом соприкосновении противника.

Голландец медлителен, и его руке не хватает силы и ловкости опытного фехтовальщика. В ушах Хэла звучали слова отца: «Сражайся с первого удара, а не тогда, когда разозлишься или будешь ранен». И он полностью отдался холодному смертоносному гневу и стремлению убить.

— Ха! — выдохнул Хэл, сделал ложный выпад, угрожая голландцу острием, готовый к ответу. Лейтенант не из проворных, и Хэл понял, что может рискнуть и применить прием, которому научил его Дэниел, как раз против такого противника. Можно быстро закончить схватку.

Его запястье закалено долгими часами упражнений с Аболи на палубе корабля и твердо, как сталь; Хэл перехватил оружие голландца и отвел острие в сторону. Он пробил брешь в защите, но, чтобы воспользоваться ею, должен открыться сам: голландец нанесет ответный удар, который у искусного противника может стать смертельным.

Хэл рискнул: перенес вес тела на левую ногу и пробил защиту противника. Ответный удар запоздал, и сабля Хэла проткнула пропотевший мундир и наткнулась на ребро. Найдя щель между ребрами, острие проникло туда. Хотя Хэл много дней провел с оружием в руках, это было его первое убийство холодной сталью, и он не был готов ощутить, что лезвие пронзает плоть.

Ощущение было тяжелое, мертвящее, оно замедлило удар. Лейтенант Маацукер ахнул и выронил саблю: оружие Хэла уперлось в его позвоночник. Он голыми руками схватился за клинок. Тот до кости разрезал ему ладони, разорвал сухожилия и вызвал поток крови. Пальцы разжались, они больше не подчинялись нервам. Лейтенант опустился на колени и водянистыми голубыми глазами посмотрел Хэлу в лицо; казалось, он вот-вот расплачется.

Хэл потянул оружие, но толедская сталь застряла во влажной плоти. Маацукер охнул от боли и умоляюще поднял искалеченные руки.

— Прости, — в ужасе прошептал Хэл и сильней нажал на рукоять. На этот раз Маацукер широко раскрыл рот и застонал. Лезвие пронзило его правое легкое, и из бледных губ неожиданно хлынула кровь, полилась на камзол и забрызгала башмаки Хэла.

— Боже! — прошептал Хэл. Маацукер упал на спину; сабля по-прежнему торчала между его ребер. Хэл несколько мгновений стоял и беспомощно смотрел, как его противник захлебывается собственной кровью. Но вдруг позади, очень близко, в кустах послышался дикий крик.

Его увидел солдат в зеленом мундире. Загремели выстрелы из мушкетов, пули пробили листву над головой Хэла и ударили в ствол за ним. Хэл оцепенел. Он знал, что должен сделать, но до этого мгновения не мог себя заставить. Однако теперь твердо поставил ногу на вздымающуюся грудь Маацукера и с силой потянул сопротивляющееся лезвие. Потянул раз, другой, вкладывая в усилие весь свой вес. Лезвие выходило неохотно, но высвободилось так внезапно, что Хэл откачнулся назад.

Но он мгновенно восстановил равновесие и отпрыгнул как раз вовремя: мимо головы прошла пуля из мушкета. Выстреливший солдат возился с пороховницей, пытаясь перезарядить оружие, и Хэл бросился к нему. Мушкетер испуганно посмотрел на него, бросил незаряженный мушкет, повернулся и побежал.

Хэл не стал использовать острие, он с размаху рубанул солдата по шее за самым ухом. Острое, как бритва, лезвие разрезало тело до кости, и шея раскрылась, как улыбающийся красный рот. Солдат молча упал. Но теперь кусты вокруг кишели фигурами в зеленом. Хэл понял, что их, должно быть, сотни. Их лагерь атакует не банда грабителей, а настоящая маленькая армия.

Он слышал тревожные гневные крики, начался ответный мушкетный огонь, но беспорядочный и разбросанный; по сторонам в кустах слышался шум, и Хэл бросился бежать. Среди общего шума он узнал по силе и властности один громовой голос.

— Хватайте его! — кричал этот голос по-голландски. — Не дайте ему уйти! Он мне нужен.

Хэл взглянул туда, откуда доносился этот голос, и едва не споткнулся от неожиданности, увидев бегущего к нему полковника Шредера. Шляпа и парик слетели с его головы, но развевались золотые ленты и шарф его звания. Его бритая голова блестела, как яйцо. Усы перечеркивали лицо. Для такого рослого человека он передвигался очень быстро, но страх сделал Хэла еще проворнее.

— Ты мне нужен! — кричал Шредер. — На этот раз ты от меня не уйдешь!

Хэл побежал еще быстрее и через тридцать шагов увидел сквозь деревья ограду лагеря. Лагерь был пуст, и Хэл понял, что отец и все остальные под сильным огнем двух боевых кораблей отошли к берегу лагуны и теперь стреляют из всех кулеврин, какие были в лагере.

— К оружию! — кричал он на бегу, слыша в десяти шагах за собой топот Шредера. — Слушай меня, «Решительный». Враг в тылу!

Оказавшись в лагере, он с радостью увидел, что Большой Дэниел и десяток моряков откликнулись на призыв и бегут ему на помощь. Хэл сразу повернулся к голландцу.

— Ну, иди, — сказал он, вставая в позицию. Но Шредер увидел бегущих к Хэлу моряков с «Решительного» и остановился, поняв, что оторвался от своих войск, оставил их без командира и теперь оказался один против двенадцати.

— Тебе опять повезло, щенок! — рявкнул он. — Но еще до исхода этого дня мы с тобой снова поговорим.

В тридцати шагах от Хэла Большой Дэниел остановился и поднял мушкет. Он прицелился в Шредера, но, когда щелкнул затвор, полковник пригнулся, повернувшись, пуля пролетела мимо, и Шредер убежал назад в лес, собирая своих атакующих мушкетеров, которые начали показываться между деревьями.

— Мастер Дэниел, — тяжело дыша, сказал Хэл, — голландец ведет большой отряд. Лес полон его людей.

— Сколько их?

— Сто или больше. Вон там!

Он показал на первых нападающих, которые, пригибаясь, бежали к ним, останавливались, чтобы выстрелить и перезарядить мушкеты, и снова бежали.

— Что еще хуже, в заливе два военных корабля, — сказал Дэниел. — Один из них «Чайка», другой — голландский фрегат.

— Я видел их с холма, — ответил Хэл, восстанавливая дыхание.

— Мы в меньшинстве по фронту и в меньшинстве в тылу. Здесь нам не выстоять. Они будут здесь через минуту. Назад, на берег.

Зеленые мундиры завопили, когда Хэл повернулся и бегом повел своих людей назад. Вокруг них свистели пули, поднимая у ног столбы пыли и рыхлой земли и заставляя бежать еще быстрее.

Сквозь деревья Хэл видел земляные укрепления батареи и плывущие клубы дыма. Видел он и головы своих пушкарей, перезаряжавших орудия. Из лагуны на берег надвигался гордый голландский фрегат, окутанный собственным пороховым дымом. На глазах у Хэла фрегат развернулся бортом к берегу, и его пушки снова выплюнули длинные языки огня. Мгновение спустя над ним с воем пронеслась шрапнель.

Хэл поежился после грохота, в ушах у него гудело. Прямо перед ним одну из кулеврин сбросило со станины и отшвырнуло в сторону. В небо, вращаясь, поднялись тела двух моряков с «Решительного».

— Отец, где ты?

Хэл пытался дать о себе знать в этом аду, но услышал голос сэра Фрэнсиса.

— Оставайтесь у орудий, парни. Цельтесь в порты голландца. Приветствуйте по-английски эти сырные головы!

Хэл прыгнул в орудийный окоп, схватил отца за руку и настойчиво затряс.

— Где ты был, парень?

Сэр Фрэнсис бросил на него взгляд, но, увидев кровь на рукаве, не стал ждать ответа. Он сказал:

— Принимай команду над орудиями левого фланга. Направь огонь…

Хэл, задыхаясь, прервал его:

— Отец, вражеские корабли — только отвлечение. Главная опасность у нас в тылу. Лес полон голландских солдат, их сотни. — И он показал окровавленной саблей. — Они будут здесь через минуту.

Сэр Фрэнсис не колебался.

— Пройди вдоль линии орудий. Прикажи каждую вторую кулеврину развернуть и зарядить шрапнелью. Остальные пусть продолжают обстреливать корабли, но из пушек по тылу не стреляй, пока атакующие не будут на линии прямого выстрела. Я сам отдам приказ стрелять. Ступай!

Хэл выбрался из окопа, а сэр Фрэнсис повернулся к Большому Дэниелу:

— Возьми своих людей и всех бездельников, каких сможешь найти: вы должны замедлить продвижение неприятеля с тыла.

Хэл бежал вдоль линии огня, останавливаясь у каждого орудийного окопа, передавал приказ и бежал дальше. Грохот залпов с кораблей и ответный огонь с берега оглушали и приводили в смятение. Когда очередной залп с черного фрегата пронесся над ним, как дыхание сатанинского урагана, Хэл споткнулся и едва не упал; ядра рвали лес и землю вокруг. Покачав головой, чтобы в ней прояснилось, он перепрыгнул через упавшее дерево и побежал дальше.

Пушкари, к которым он подбегал, разворачивали орудия в сторону леса. Оттуда уже слышались мушкетные выстрелы и гневные крики: это Большой Дэниел со своими людьми напал на выходящих из леса солдат.

Хэл добежал до последнего орудийного окопа, спрыгнул вниз и оказался рядом с Аболи, который командовал здесь расчетом. Аболи сунул горящий фитиль в отверстие с порохом. Кулеврина подпрыгнула и загремела. Всех накрыл черный дым, и Аболи улыбнулся Хэлу; его лицо стало еще чернее от сажи, а глаза налились кровью от дыма.

— Ага! Я думал, ты не успеешь вытащить свой корень из сахарного поля, чтобы поучаствовать в бою. Я даже опасался, что мне придется пойти в пещеру и выгнать тебя оттуда железной палкой.

— Ты не будешь так весело улыбаться с мушкетной пулей в хвосте, — мрачно ответил Хэл. — Мы окружены. Лес за нами полон голландцев. Дэниел их сдерживает, но это ненадолго. Их сотни. Поворачивай орудие и заряжай шрапнелью. — Пока перезаряжали пушку, Хэл продолжал передавать приказы. — У нас есть время только на один выстрел, потом мы нападем на них под прикрытием дыма, — сказал он, загоняя заряд длинным банником. А когда вытащил банник, моряк поднял тяжелый парусиновый ранец, полный свинцовых пуль, и засыпал их в ствол с жерла. Хэл протолкнул пули, так что они оказались на пороховом заряде. Потом моряк и Хэл отскочили в стороны, стараясь не попасть под откат, и посмотрели на лес. Слышался звон стали и дикие крики: люди Дэниела вначале напали, потом стали отступать под напором зеленых мундиров. Люди Шредера непрерывно перезаряжали мушкеты, и мушкетный огонь не ослабевал.

Теперь среди деревьев показались свои, бегущие обратно. Дэниел возвышался над остальными, он нес на плече раненого, придерживая рукой, а в другой руке держал саблю и размахивал ею.

Зеленые мундиры преследовали их по пятам.

— Приготовиться! — крикнул Хэл морякам, и все присели у бруствера и взяли в руки сабли и пики. — Аболи, не стреляй, пока Дэниел не уйдет с линии огня.

Неожиданно Дэниел опустил ношу на землю, повернулся и набросился на преследователей, делая большие взмахи саблей. Потом вернулся к раненому, взвалил его на плечо и побежал туда, где сидели Хэл и пушкари.

Хэл взглянул на линию орудийных окопов. Хотя направленные вперед пушки продолжали стрелять по кораблям в лагуне, каждое второе орудие смотрело на лес, готовое выпустить шквал пуль в наступающую пехоту.

— На таком расстоянии пули не разлетятся, а они соблюдают дистанцию, — сказал Аболи.

— Шредер держит их в руках, — мрачно согласился Хэл. — Один залп немногих выведет из строя.

— Шредер? — Глаза Аболи сузились. — Ты не говорил, что он здесь.

— Вон он! — Хэл показал на высокого человека без парика, идущего к ним среди деревьев. Шарф его развевался, усы торчали; он подгонял мушкетеров.

Аболи хмыкнул.

— Настоящий дьявол. С ним хлопот не оберешься.

Он сунул под кулеврину железный лом и повернул ствол на несколько градусов, стараясь увидеть в прицел полковника.

— Постой немного, — попросил он, — чтобы я смог выстрелить.

Но Шредер расхаживал вдоль рядов своих людей, заставляя их идти вперед. Он был теперь так близко, что Хэл слышал его крик:

— Держите строй! Продолжайте идти! Прекратить стрельбу!

Уверенное, целеустремленное продвижение солдат свидетельствовало о том, что полковник держит их в руках. Солдаты, должно быть, знали об ожидавших их пушках, но шли вперед без колебаний и не стреляли, дожидаясь возможности сделать единственный верный выстрел из мушкета.

Теперь Хэл различал их черты. Он знал, что большинство солдат Компания набирает в своих восточных владениях, и у многих наступающих были лица азиатов. Глаза черные и миндалевидные, кожа янтарного цвета.

Неожиданно Хэл понял, что бортовые залпы с кораблей прекратились, и оглянулся. «Чайка» и черный фрегат стали на якорь в кабельтове от берега. Их пушки молчали, и Хэл подумал, что Камбре и капитан фрегата разработали сигнальный код для связи с Шредером. Они не стреляли, потому что опасались попасть в своих.

Мы получили передышку, подумал Хэл и снова посмотрел вперед.

Отряд Дэниела поредел, уменьшившись наполовину, а выжившие были утомлены своей вылазкой и борьбой. Шли они неуверенно, многие едва передвигались. Их одежда промокла от пота и крови. Один за другим они переваливались через бруствер и, тяжело дыша, оставались лежать на дне окопа.

Один Дэниел был неутомим. Он передал раненого пушкарям и готов был повернуть назад, так сильно он рвался в бой, но Хэл остановил его.

— Иди сюда, бугай! Мы немного смягчим их залпом шрапнели. Тогда и возьмешься за них снова.

Аболи все еще пытался направить ствол на мелькающего неуловимого Шредера.

— Этот стоит пятидесяти, — бормотал он про себя на своем языке.

Но Хэл его не слушал: он пытался разглядеть отца в дальнем окопе и получить его указания.

«Клянусь Господом, он подпускает их слишком близко, — с досадой думал он. — При дальнем выстреле шрапнель разлетается шире, но без приказа я не буду стрелять».

Тут он снова услышал голос Шредера:

— Первый ряд! Приготовиться к стрельбе!

Пятьдесят человек послушно опустились на колено перед бруствером и уперлись подставками своих мушкетов.

— Приготовиться! — негромко сказал Хэл окружившим его морякам. Он понял, почему отец так задержал залп: он хотел, чтобы нападающие разрядили мушкеты, а потом, когда они будут перезаряжать оружие, обороняющиеся получат некоторое преимущество.

— Приготовиться! — повторил Хэл. — Ждите залпа!

— Приготовить оружие! — в наступившей внезапно тишине приказал Шредер. — Целься!

Стоявшие на колене солдаты подняли мушкеты и прицелились в бруствер. Их головы окутывал голубой дым, поднимавшийся от фитилей, и они прищуривались, целясь.

— Головы вниз! — крикнул Хэл.

Моряки у орудий нырнули под бруствер, и в это мгновение Шредер взревел:

— Огонь!

Длинный ряд мушкетеров выстрелил; пули просвистели над головами моряков и впились в землю. Хэл вскочил и посмотрел на дальний край орудийных окопов. Он увидел, как отец вскочил на бруствер, размахивая шпагой, и хотя юноша был слишком далеко, чтобы разобрать слова, жесты не оставляли сомнений.

— Огонь! — отчаянно крикнул Хэл, и цепь пушек изрыгнула мощный столб дыма, пламени и жужжащей шрапнели. Орудия прямой наводкой ударили по линии зеленых мундиров.

Хэл видел, как прямо перед ним шрапнель попала в солдата, разнеся его на куски рваной зеленой саржи и розовой плоти. Голова высоко взлетела в воздух, потом упала и покатилась, как детский мяч. Затем все закрыло густое облако дыма, но, хотя в ушах у него звенело от громового залпа, Хэл слышал крики и стоны раненых.

Хэл повел людей в атаку. Слева от него был Аболи, справа — Дэниел. По молчаливому договору два этих рослых человека — один черный, другой белый — незаметно защищали Хэла, но им приходилось бежать изо всех сил, чтобы не отстать от него.

Хэл видел, что его дурные предчувствия сбываются. Залп шрапнели вопреки их ожиданиям не нанес существенного ущерба голландской пехоте. Слишком невелико было расстояние: пятьсот свинцовых пуль пронеслись сквозь строй, как одно ядро. Те, кто попал под этот залп, были уничтожены, но на каждого убитого оставалось пятеро невредимых.

Эти уцелевшие были ошеломлены и поражены, их лица ничего не выражали, глаза были пусты. Большинство трясли головами и моргали, не пытаясь перезарядить пустые мушкеты.

— Вперед на них, пока они не пришли в себя! — закричал Хэл, и бежавшие за ним моряки подхватили этот крик. Перед лицом нападения мушкетеры как будто начали приходить в себя. Некоторые вскочили, отбросили пустые ружья и выхватили сабли. У одного или двух унтер-офицеров за пояс были заткнуты пистоли, они выхватили их и принялись стрелять в набегающих моряков. Кое-кто повернул и попытался скрыться среди деревьев, но Шредер не дал им это сделать.

— Назад, псы, сучьи дети! Держитесь, как мужчины!

Они снова повернули и окружили его.

Все моряки с «Решительного», еще стоявшие на ногах, участвовали в атаке. Даже раненые ковыляли за остальными, громко подбадривая товарищей.

Две линии сошлись, и все пришло в смятение. Атакующие разбились на мелкие группки и смешались с зелеными мундирами голландцев. Вокруг Хэла кричали, бранились и рубили друг друга сражающиеся. Его бытие вдруг ограничилось кругом разгневанных или насмерть перепуганных лиц и звоном оружия, уже притупившегося от свежей крови.

Зеленый мундир нацелился длинной пикой в лицо Хэлу. Хэл нырнул под удар и левой рукой перехватил пику сразу за наконечником.

Когда мушкетер отпрянул, Хэл не сопротивлялся, но использовал инерцию его движения для контратаки, действуя Нептуновой шпагой, зажатой в правой руке. Он нацелился в напряженное желтое горло над воротником зеленого мундира, и острие мягко вошло в плоть. Солдат выпустил пику и упал на спину, а Хэл использовал это его движение, чтобы высвободить шпагу.

Потом он снова встал в оборонительную стойку и быстро огляделся в поисках следующего противника, но натиск моряков почти смел строй мушкетеров. На ногах оставались единицы, но и те были окружены нападающими.

Хэл приободрился. Впервые с тех пор, как он увидел два корабля в лагуне, у него появилась надежда на победу. За последние несколько минут они отразили главное нападение. Теперь остается только справиться с моряками с «Чайки» и фрегата, когда они попытаются высадиться на берег.

— Отличная работа, парни! У нас получится. Мы можем их отбросить, — закричал он, и услышавшие это моряки радостно подхватили его возглас.

Оглядываясь по сторонам, Хэл видел торжествующие лица моряков, рубивших последних солдат в зеленом. Аболи смеялся и пел одну из своих языческих боевых песен, его голос перекрывал гул битвы и вдохновлял каждого, кто слышал эту песню.

Все поздравляли Хэла и друг друга, радуясь победе.

Справа от Хэла возвышался Большой Дэниел. Его лицо и руки были в крови из ран, нанесенных противникам, он широко раскрыл рот и смеялся, показывая гнилые зубы.

— Где Шредер? — крикнул Хэл, и Дэниел мгновенно отрезвел. Он перестал смеяться, закрыл рот и осмотрел поле битвы.

И тут на вопрос Хэла красноречиво ответил сам Шредер.

— Вторая волна! Вперед! — громко крикнул он. Он стоял на краю леса всего в ста шагах от них. Хэл, Аболи и Дэниел ринулись к нему, но остановились, увидев, что из леса за Шредером выходит большая колонна солдат в зеленых мундирах.

— Боже! — в отчаянии воскликнул Хэл. — Мы и половины их еще не видели. Ублюдок основные силы держал в резерве.

— Этих свиней не меньше двух сотен.

Дэниел изумленно покачал головой.

— По трое в ряд! — выкрикнул Шредер, и наступающая пехота перестроилась. За Шредером выстроились ровные шеренги. Шредер бегом повел их вперед, с оружием на изготовку, и вдруг высоко поднял саблю:

— Первый ряд! Приготовиться к стрельбе!

Солдаты первого ряда опустились на колени, другие два ряда остались стоять.

— Огонь! — взревел Шредер.

Прогремел залп. Всего с пятидесяти шагов шквал свинца налетел на моряков, пронесся по их рядам; почти каждый второй выстрел поразил цель. От ударов тяжелых пуль люди падали. Линия англичан дрогнула. Послышались крики боли, гнева и страха.

— Вперед! — крикнул Хэл. — Не стойте на месте, не давайте им возможности расстрелять нас. — Он поднял Нептунову шпагу. — Давайте, парни! На них!

По обе стороны от него Аболи и Дэниел шагнули вперед, но большинство остальных не двинулись с места. Все поняли, что сражение проиграно, и многие поглядывали назад, на безопасные лагерные укрепления. Плохой признак. Как только моряки начинают оглядываться, все кончено.

— Второй ряд! — крикнул Шредер. — Приготовиться к стрельбе!

Еще пятьдесят мушкетеров с заряженными мушкетами и горящими фитилями выступили вперед. Они прошли в промежутки первого ряда, деловито сделали еще два шага и привычно опустились на колени.

— Приготовить мушкеты!

Даже Хэл и бесстрашная пара по бокам от него дрогнули, глядя в стволы нацеленных на них пятидесяти мушкетов; по рядам моряков пронесся стон страха. Они никогда раньше не сталкивались с такими дисциплинированными войсками.

— Огонь!

Шредер опустил саблю, и второй залп накрыл толпу дрогнувших моряков. Хэл вздрогнул: пуля пронеслась так близко от его головы, что от поднятого ею ветра волосы упали ему на глаза.

Рядом Дэниел выдохнул:

— Я ранен! — дернулся, как кукла, и тяжело повалился. Залп убил еще десяток моряков с «Решительного» и гораздо больше ранил. Хэл наклонился, чтобы помочь Дэниелу, но рослый боцман проворчал:

— Не задерживайся, дурак! Беги! Мы побиты, и скоро будет третий залп.

Как бы подтверждая его слова, совсем близко послышался приказ Шредера:

— Третий ряд, приготовить оружие!

Моряки с «Решительного», те, что еще стояли на ногах, дрогнули и разбежались перед нацеленными на них мушкетами; спотыкаясь, они бежали к орудийным окопам.

— На помощь, Аболи, — крикнул Хэл, и Аболи схватил Дэниела за другую руку. Вдвоем они подняли его на ноги и потащили к берегу.

— Огонь! — закричал Шредер, и в то же мгновение, не сговариваясь, Хэл и Аболи бросились на землю, увлекая за собой Дэниела. Над их головами пронеслись пули и пороховой дым третьего залпа. Они мигом вскочили и, таща Дэниела, побежали к окопам.

— Ты ранен? — спросил Аболи, но запыхавшийся Хэл только покачал головой. Мало кто из моряков оставался на ногах. Всего несколько человек добрались до окопов и спрыгнули в них.

Хэл и Аболи, волоча Дэниела, с трудом бежали, а за ними слышались торжествующие крики: солдаты в зеленом устремились вперед. Наконец беглецы достигли укреплений и затащили туда Дэниела.

Спрашивать о ране не было необходимости: весь левый бок боцмана был залит кровью. Аболи через голову сорвал свою рубашку, скатал ее в комок и затолкал под рубашку Дэниелу.

— Прижимай к ране, — сказал он. — Как можно крепче.

Потом уложил Дэниела на дно окопа и встал рядом с Хэлом.

— О святая Мария! — прошептал Хэл. Его залитое потом лицо побледнело от ужаса и ярости при виде того, что творилось за бруствером. — Посмотри на этих проклятых мясников!

Солдаты в зеленых мундирах двигались вперед, останавливаясь, только чтобы добить раненых. Некоторые моряки переворачивались на спину и голыми руками пытались отразить удар, другие молили о милосердии и силились отползти, но мушкетеры бежали за ними, кололи и рубили. Эта кровавая работа была проделана быстро: Шредер шел следом и не позволял задерживаться.

Во время этого затишья сэр Фрэнсис пробежал вдоль ряда окопов и спрыгнул к сыну.

— Мы побиты, отец! — угнетенно сказал Хэл, и они посмотрели на мертвых и раненых. — Мы уже потеряли половину людей.

— Хэл прав, — согласился Аболи. — Все кончено. Надо уходить.

— Куда? — с мрачной улыбкой спросил сэр Фрэнсис. — Туда?

Он показал на лагуну, где они увидели идущие к берегу шлюпки с вражескими моряками, стремящимися принять участие в бое.

Фрегат и «Чайка» спустили шлюпки, набитые матросами с саблями наголо, голубоватый дымок поднимался от горящих фитилей и плыл по поверхности воды. Люди в шлюпках кричали так же радостно, как солдаты.

Первая шлюпка коснулась берега. Вооруженные моряки выскочили из нее и побежали по узкой полоске песка. Свирепо крича, они добежали до ряда окопов, откуда немо торчали стволы кулеврин и где прятались люди с «Решительного».

— Надеяться на пощаду не приходится, парни, — крикнул сэр Фрэнсис. — Посмотрите, что делают эти кровожадные нехристи с теми, кто просит их о милосердии. — Он указал саблей на многочисленные трупы, усеивавшие землю перед пушками. — Еще раз за короля Карла, и умрем сражаясь!

Голоса кучки уцелевших звучали хрипло и слабо, когда моряки снова перебрались через бруствер и приготовились встретить натиск двухсот мушкетеров. Аболи был в десяти шагах впереди и уложил первого встреченного им солдата. Жертва упала, но сабля Аболи сломалась у рукояти. Он отбросил ее, наклонился и взял из руки мертвого английского моряка пику.

Хэл и сэр Фрэнсис бежали за ним. Аболи воткнул пику в живот следующему мушкетеру, бежавшему к нему с поднятой саблей. Пика прошла меж ребер и пронзила солдата насквозь, выйдя с противоположной стороны на длину руки. Солдат забился, как рыба на остроге, и древко пики сломалось в руках Аболи. Используя обломок как дубину, Аболи свалил третьего мушкетера. Потом огляделся, улыбаясь, как безумная горгулья; его большие глаза выкатились из орбит.

Сэр Фрэнсис схватился с белым голландским сержантом, они обменивались ударами в звоне и скрежете сабель.

Хэл ударом в горло убил капрала и посмотрел на Аболи.

— Через мгновение тут будут люди со шлюпок.

Они слышали в тылу дикие крики: моряки прыгнули в окопы и занялись теми, кто еще там оставался. Хэлу и Аболи не нужно было оглядываться, чтобы понять, что все кончено.

— Прощай, старый друг! — выдохнул Аболи. — Хорошие были времена. Жаль, что они так быстро кончились.

У Хэла не было возможности ответить — в это мгновение хриплый голос сказал по-английски:

— Хэл Кортни, проклятый щенок, удача отвернулась от тебя.

Полковник Шредер оттолкнул двух своих людей и шагнул к Хэлу.

— Один на один! — крикнул он и быстро двинулся вперед, выставляя правую ногу, как искусный фехтовальщик, быстрыми движениями шпаги тесня Хэла.

Хэл снова испытал силу этих ударов: требовалось все его умение, чтобы отразить их. Толедская сталь его шпаги звенела под мощными ударами, и он почувствовал отчаяние; Хэл ясно понял, что против такого противника ему не выстоять.

Голубые глаза Шредера смотрели холодно и безжалостно. Полковник предвидел каждое движение Хэла и на любую его попытку сделать выпад отвечал уверенным парированием, отбивая клинок противника и угрожая своим.

Сэр Фрэнсис, поглощенный собственной дуэлью, не видел тяжелого положения сына. У Аболи в руке был только обломок древка, а это не оружие против такого человека, как Корнелиус Шредер. Аболи видел, что Хэл выбился из сил и сдает перед превосходящими силами нападающего.

По выражению лица Шредера Аболи понял, что тот выбирает момент, нанести смертельный удар. Смерть Хэла неизбежна, он не выдержит удар такой силы.

И Аболи с быстротой нападающей черной кобры предвосхитил последний удар Шредера. Оказавшись позади Хэла, он занес дубину. И ударил Хэла по голове, по виску.

Шредер с изумлением увидел, что его жертва без чувств лежит на земле — как раз в тот миг, когда он собирался нанести смертельный удар. Пока он колебался, Аболи отбросил дубину и встал над телом Хэла.

— Вы не можете убить сбитого с ног человека, полковник. Иначе пострадает честь голландского офицера.

— Ах ты, черный дьявол! — раздраженно взревел Шредер. — Если я не могу убить щенка, то тебя уж точно могу!

Аболи показал ему пустые руки, держа раскрытые ладони перед глазами Шредера.

— Я безоружен, — негромко сказал он.

— Безоружного христианина я пощажу! — рявкнул Шредер. — Но ты безбожное животное!

Он отвел клинок и направил его в грудь Аболи, где на солнце блестели от пота мощные мышцы. Перед ним встал сэр Фрэнсис, не обращая внимания на клинок полковника.

— Однако, полковник Шредер, — спокойно сказал он, — я христианин и джентльмен. Я со всеми своими людьми сдаюсь на вашу милость.

Он повернул саблю и рукоятью протянул ее Шредеру.

Шредер сердито смотрел на него, от ярости и досады лишившись дара речи. Он не сделал попытки взять саблю сэра Фрэнсиса, но прижал острие к его горлу и слегка уколол.

— Стойте в стороне, или, клянусь Господом, я зарублю вас, будь вы хоть христианин, хоть язычник.

Костяшки пальцев правой руки, сжимавшей оружие, побелели: он готов был нанести удар.

Но тут окрик заставил его остановиться.

— Послушайте, полковник, мне не хочется вмешиваться в дела чести. Но если вы убьете моего брата во Христе Фрэнки Кортни, кто отведет нас к сокровищам вашего галеона «Стандвастигейд»?

Шредер повернулся и увидел Камбре, который шел к ним, размахивая большой окровавленной саблей.

— Груз с галеона? — спросил Шредер. — Мы захватили логово пиратов. И все сокровища найдем здесь.

— Не будьте так в этом уверены. — Канюк печально покачал рыжей бородой. — Я знаю моего любезного брата во Христе Фрэнки, он, по примеру белки, самое дорогое где-нибудь припрятал. — Его глаза алчно сверкнули из-под полей шляпы. — Нет, полковник, вам придется сохранить ему жизнь, по крайней мере пока мы не вознаградим себя горстью серебряных риксдалеров за Божью работу сегодня.

Очнувшись, Хэл увидел склонившегося над ним отца и прошептал:

— Что, отец? Мы победили?

Сэр Фрэнсис, не глядя ему в глаза, покачал головой и принялся вытирать пот и сажу с лица сына лоскутом, оторванным от своей рубашки.

— Нет, Хэл. Мы не победили.

Хэл посмотрел за него, и все встало на место. Он увидел жалкую горсть уцелевших членов экипажа «Решительного». Они стояли неподалеку под охраной солдат с заряженными мушкетами. Остальные лежали там, где их застала смерть: на земле, на брустверах окопов.

Он увидел Аболи, перевязывавшего красным головным платком рану Дэниела. Дэниел сидел и как будто немного оправился, хотя явно потерял много крови.

Его лицо под коркой грязи и крови было серым, как пепел последнего лагерного костра.

Хэл повернул голову и увидел полковника Шредера и Камбре, которые о чем-то серьезно беседовали. Наконец Канюк прервал разговор и крикнул одному из своих людей:

— Джордж, принеси с «Чайки» цепи для рабов! Мы не хотим, чтобы капитан Кортни снова покинул нас.

Моряк побежал к берегу, а Канюк и Шредер подошли туда, где под охраной мушкетеров стояли пленники.

— Капитан Кортни, — зловеще обратился Шредер к сэру Фрэнсису. — Я арестую вас и ваших людей за пиратство в открытом море. Вас отвезут на мыс Доброй Надежды и предадут суду за это преступление.

— Протестую, сэр. — Сэр Фрэнсис с достоинством встал. — Я требую, чтобы вы обращались с моими людьми как с военнопленными.

— Войны нет, капитан, — ледяным тоном ответил Шредер. — Между Голландской республикой и Англией несколько месяцев назад заключен мирный договор.

Сэр Фрэнсис в ужасе смотрел на него, с трудом приходя в себя от этой ужасной новости.

— Я не знал о заключении мира, — сказал он наконец, — но в любом случае у меня каперское свидетельство его величества.

— Вы и во время нашей прошлой встречи говорили об этом каперском свидетельстве. Не сочтете ли вы бесцеремонностью мою просьбу предъявить этот документ? — спросил Шредер.

— Свидетельство в матросском сундуке в моей хижине. — Сэр Фрэнсис указал на ограду, за которой многие хижины были снесены артиллерийским огнем. — Если позволите, я его принесу.

— Не беспокойтесь, мой добрый друг Фрэнки. — Канюк потрепал его по плечу. — Я принесу его для вас.

Он ушел и нырнул в низкую дверь хижины, указанной сэром Фрэнсисом.

Шредер снова обратился к сэру Фрэнсису:

— Где вы держите своих заложников, сэр? Губернатор Ван де Вельде и его бедная жена, где они?

— Губернатор должен быть за оградой вместе со своей женой и капитаном галеона. С начала боя я их не видел.

Хэл неуверенно встал, прижимая тряпку к голове.

— Жена губернатора укрылась от боя в пещере выше по склону.

— Откуда вы это знаете? — резко спросил Шредер.

— Я сам отвел ее туда ради безопасности, — смело ответил Хэл, стараясь не смотреть в проницательные глаза отца. — Я возвращался из пещеры, когда наткнулся в лесу на ваших солдат, полковник.

Шредер посмотрел вверх по холму, разрываясь между долгом и желанием бежать на помощь женщине, чье спасение — по крайней мере для него — было главной целью экспедиции. Но в этот миг из хижины вышел Канюк. Он нес пергаментный свиток, перевязанный красной лентой. С ленты свисала королевская печать красного воска.

Довольный сэр Фрэнсис с облегчением улыбнулся.

— Вот оно, полковник. Я требую, чтобы со мной и с экипажем обращались как с почтенными пленными, захваченными в честном бою.

Канюк, не приближаясь, остановился и развернул пергамент. Он держал документ на вытянутой руке и повернул его так, чтобы все видели причудливый, с завитушками почерк какого-то из клерков Адмиралтейства. Потом кивком подозвал одного из своих моряков. Взял у него из рук пистоль и подул на дымящийся фитиль, чтобы тот разгорелся. Потом улыбнулся сэру Фрэнсису и поднес огонь к листу.

Сэр Фрэнсис в ужасе смотрел, как пергамент загорается, сворачивается и чернеет; постепенно весь лист охватило желтое пламя.

— Клянусь Господом, Камбре, ты подлый предатель!

Он сделал шаг вперед, но его остановило острие сабли полковника.

— С огромным удовольствием проткнул бы вас, — сказал он. — Пожалейте себя, сэр, не испытывайте мое терпение.

— Эта свинья сжигает мое свидетельство.

— Я ничего не вижу, — ответил Шредер, нарочно повернувшись спиной к Канюку. — Ничего, кроме известного пирата, который стоит передо мной с залитыми кровью невинных людей руками.

Камбре с широкой улыбкой смотрел, как догорает пергамент. Он перебрасывал его из руки в руку, чтобы не обжечься, и поворачивал так, чтобы сгорело все до конца.

— Я слышал, вы болтали о своей чести, сэр, — бросил сэр Фрэнсис Шредеру. — Сдается мне, это всего лишь заблуждение.

— Честь? — Шредер холодно улыбнулся. — Я слышу от пирата разговоры о чести? Не может быть. Конечно, меня подводит слух.

Камбре позволил пламени подобраться к кончикам пальцев и лишь тогда бросил почерневшие остатки на землю и старательно растоптал в пыль. Потом подошел к Шредеру.

— Боюсь, это опять уловка Фрэнки. Я не нашел свидетельства, выданного от имени его величества.

— Я так и думал. — Шредер вложил саблю в ножны. — Поручаю вам этих пленников, лорд Камбре. Я должен позаботиться о благополучии заложников. — Он посмотрел на Хэла. — Ты немедленно отведешь меня туда, где оставил жену губернатора. — Оглянувшись, он увидел стоявшего поблизости голландского сержанта. — Связать ему руки за спиной и надеть веревку на шею. Поведешь его на поводке, как паршивого пса. Да он и есть паршивый пес.

Полковник Шредер отложил спасательную экспедицию ради поисков потерянного парика. Тщеславие не позволяло ему показываться на глаза Катинке в столь неприличном виде. Парик отыскался в лесу, где Шредер гнался за Хэлом. Он был испачкан влажной землей и сухими листьями, но Шредер отряхнул его о ногу и тщательно расправил локоны, прежде чем надеть на голову. Восстановив свои красоту и достоинство, он кивнул Хэлу.

— Показывай дорогу!

К тому времени как они достигли террасы перед пещерой, Хэл представлял собой жалкое зрелище. Обе его руки были связаны за спиной, а на шею ему сержант накинул веревку. Лицо Хэла почернело от грязи и пороха, одежда была порвана и пропиталась кровью и потом. Несмотря на утомление и отчаяние, он по-прежнему больше всего беспокоился о Катинке и почувствовал тревогу, заходя в пещеру.

Ее там не было. «Я не смогу жить, если с ней что-нибудь случится», — подумал он, а вслух сказал Шредеру:

— Я оставил мефрау Ван де Вельде здесь. С ней ничего не могло случиться.

— Моли Господа, чтобы так и было. — Угроза прозвучала еще страшнее оттого, что произнесена была негромко. Потом Шредер повысил голос: — Мефрау ван де Вельде! — позвал он. — Мадам, вы в безопасности. Я, полковник Шредер, пришел спасти вас!

Лианы, прикрывавшие террасу, зашуршали, и из-за них робко вышла Катинка. Ее огромные фиалковые глаза были полны слез, лицо бледно, его трагическое выражение усиливало впечатление.

— О! — Она задохнулась от переполнявших ее чувств. Затем картинно протянула обе руки к полковнику. — Вы пришли! Вы сдержали обещание! — Она подлетела к нему, приподнялась на цыпочки и обеими руками обняла за шею. — Я знала, что вы придете. Я знала, что вы не оставите меня среди чудовищных унижений и жестокостей этих преступников.

На мгновение Шредер замер от этого объятия, затем сам обнял ее, прижал к груди, и она оказалась под защитой его лент и шарфов.

— Если вы подверглись хоть малейшему оскорблению, клянусь, я отомщу стократ!

— Мои страдания были чересчур ужасны, чтобы я могла о них рассказать, — всхлипывала она.

— Этот? — Шредер взглянул на Хэла и спросил: — Он один из тех, кто плохо с вами обращался?

Катинка искоса взглянула на Хэла, щекой прижимаясь к груди Шредера. Глаза ее злобно сощурились, на роскошных губах появилась легкая садистская улыбка.

— Этот был хуже всех, — всхлипнула она. — Не могу рассказать, какие ужасные вещи он говорил мне, как мучил и унижал меня. — Ее голос дрогнул. — Я лишь благодарю Бога за то, что он дал мне силы выдержать назойливость этого человека.

Шредер словно раздулся от ярости. Мягко отстранив Катинку, он повернулся к Хэлу. Сжал кулак и со всей силы ударил Хэла по голове. Застигнутый врасплох Хэл отшатнулся. Шредер стремительно последовал за ним, и его следующий удар пришелся в живот. Воздух вырвался из легких, Хэл согнулся.

— Как ты смел оскорблять высокородную даму и плохо с ней обращаться?

Шредер дрожал от ярости. Он едва сдерживался.

Хэл лбом почти касался колен, с трудом глотая воздух. Шредер нацелил ему в лицо пинок, но Хэл увидел это и успел увернуться. Сапог задел его плечо и отбросил назад.

Шредер словно сошел с ума от гнева.

— Ты недостоин лизать подошвы туфель этой дамы!

Он снова занес ногу, но Хэл проявил недюжинное проворство. Хотя руки у него были связаны за спиной, он сделал шаг навстречу Шредеру и пнул его в пах; но путы лишили его удар силы.

Шредер не пострадал, скорее удивился.

— Клянусь Богом, щенок, ты заходишь слишком далеко!

Хэл еще не восстановил равновесие, и следующий удар Шредера сбил его с ног. Хэл упал, и Шредер сел на него, обеими ногами упершись в согнутое тело. Хэл перевернулся, отчаянно стараясь избежать града обрушившихся на него ударов.

— Да! О да! — возбужденно кричала Катинка. — Накажите его за то, что он сделал со мной! — Она подзадоривала Шредера, доводя его гнев до безумия. — Пусть страдает, как страдала я.

Хэл понимал, что перед лицом этого человека она вынуждена отказываться от него, и даже терпя муки прощал ее. Он согнулся вдвое, чтобы защитить самые уязвимые части тела, и принимал большую часть ударов на плечи и бедра, но совсем избежать их не мог. Один удар пришелся ему в лицо, и из разбитого рта потекла кровь.

Катинка завизжала и радостно захлопала в ладоши.

— Я его ненавижу. Да! Пусть ему будет больно! Разбейте его красивое, нахальное лицо!

Однако вид крови как будто привел Шредера в себя. Он с явным усилием сдержался и отступил, тяжело дыша и все еще дрожа от гнева.

— Это небольшое предупреждение о том, что его ожидает. Поверьте мне, мефрау, он за все заплатит, когда мы достигнем мыса Доброй Надежды. — Он повернулся к Катинке и поклонился. — Позвольте отвести вас в безопасное место, на корабль, который ждет в заливе.

Катинка жалобно вскрикнула, прижав пальцы к мягким розовым губам.

— О, полковник, я боюсь лишиться чувств. — Она покачнулась, и Шредер подскочил, чтобы поддержать ее. — Не думаю, что смогу дойти сама.

Он поднял ее и легко понес вниз по холму. А она цеплялась за него, как ребенок, поднятый с кровати.

— Пошли, висельник! — Сержант дернул за веревку, обвязанную вокруг шеи Хэла, поднял его на ноги и повел, окровавленного, к лагерю. — Лучше бы полковник с тобой покончил. Палач на мысе Доброй Надежды славится своим умением. Настоящий искусник, да. — Он сильнее потянул за веревку. — Ручаюсь, он с тобой позабавится.

На берег, туда, где под палящим солнцем сидели пленные, раненые и невредимые, принесли цепи.

Первым заковали сэра Фрэнсиса.

— Рад снова видеть вас, капитан, — сказал моряк с цепью в руках. — Я думал о вас каждый день с нашей последней встречи.

— А вот я ни разу о тебе не вспомнил, Сэм Боуэлз.

Сэр Фрэнсис едва бросил на него презрительный взгляд.

— Я теперь боцман Сэм Боуэлз. Его светлость повысили меня, — сказал Сэм с нахальной улыбкой.

— Желаю, чтобы новый боцман принес радость Канюку. Это брак, заключенный на небесах.

— Вытяните руки, капитан. Посмотрим, как вы величественны и сильны в железных браслетах, — насмехался Сэм Боуэлз. — Господь свидетель, никому не понять, сколько удовольствия мне это доставляет. — Он защелкнул кандалы на руках и ногах сэра Фрэнсиса и ключом затянул их так, что обручи врезались в тело. — Надеюсь, они сидят на вас не хуже, чем модный плащ. — Он отступил, неожиданно плюнул в лицо сэру Фрэнсису и рассмеялся. — Торжественно обещаю: когда вас вздернут на верхней рее, я буду на парадном плацу Доброй Надежды, чтобы пожелать удачи. Интересно, что с вами сделают? Сожгут живьем или подвесят? — Сэм снова засмеялся и повернулся к Хэлу. — Добрый день, молодой мастер Генри. Ваш скромный слуга боцман Сэм Боуэлз явился исполнить ваши пожелания.

— Я не видел твоей трусливой шкуры во время боя, — спокойно ответил Хэл. — Где ты прятался на этот раз?

Сэм покраснел и тяжелой цепью ударил Хэла по голове. Хэл холодно посмотрел ему в глаза. Сэм ударил бы снова, но огромная черная рука перехватила его запястье. Сэм посмотрел в гневные глаза Аболи, сидевшего рядом с Хэлом. Аболи не сказал ни слова, но Сэм сдержал удар. Не вынеся этого убийственного взгляда, он опустил глаза и, не глядя на пленных, торопливо заковал руки и ноги Хэла.

Потом встал и подошел к Аболи, который продолжал смотреть на него тем же взглядом. Сэм поспешно заковал его и направился туда, где лежал Большой Дэниел. Дэниел поморщился, но не издал ни звука, когда Сэм грубо сковывал его руки. Рана, которая перестала было кровоточить, от такого грубого обращения открылась снова; из-под красной тряпки, которой Аболи перевязал ее, показалась кровь. Она потекла по груди и закапала в песок.

Когда все были закованы и скованы друг с другом, пленным приказали встать. Их цепочкой повели к большому дереву. Хэл и Аболи почти несли Дэниела. Под деревом им снова велели сесть, обвязали конец цепи вокруг ствола и закрепили двумя тяжелыми замками.

Из всего экипажа «Решительного» уцелело только двадцать шесть человек, в том числе четверо чернокожих, бывшие рабы, один из них — Аболи. Почти все были легко ранены, но у четверых, включая Дэниела, раны были серьезные; их жизни грозила опасность.

Нед Тайлер получил глубокую резаную рану бедра. Несмотря на кандалы, Хэл и Аболи смогли перевязать ее полоской ткани, оторванной от рубашки мертвеца; множество трупов усеивало пляж, как принесенный ветром плавник. Под командованием голландского сержанта солдаты в зеленых мундирах собирали тела. Они тащили их на поляну среди деревьев, там раздевали и осматривали в поисках спрятанных ценностей — доли со «Стандвастигейд».

Два унтер-офицера тщательно просматривали сорванную одежду, разрывали швы и отрывали подошвы. Еще трое, закатав рукава и окунув пальцы в жир, прощупывали отверстия в телах, искали ценности, которые могли спрятать в этих традиционных укрытиях.

Найденные ценности бросали в пустой бочонок от воды, над которым с заряженной пистолью стоял белый сержант; бочонок медленно заполнялся богатой добычей. Когда троица заканчивала свою ужасную работу, другой отряд оттаскивал обнаженные трупы и швырял в высокие погребальные костры. Костры были сложены из сухих стволов, и пламя поднималось так высоко, что листья на деревьях, окружавших поляну, съежились. Потянуло сладким тошнотворным запахом жженой плоти, словно горела жирная свинина.

Тем временем Шредер и Камбре с помощью Лимбергера, капитана галеона, подсчитывали бочки с пряностями. Со своими списками и книгами они напоминали сборщиков налогов; они сверяли содержимое и вес каждой бочки с корабельной описью грузов и помечали проверенные бочки мелом.

Когда они закончили подсчеты, несколько моряков перекатили бочки на берег, погрузили в самый большой баркас и отвезли на галеон, стоявший с новой мачтой и новыми снастями в проливе на якоре. Работа продолжалась и ночью, при свете факелов и погребальных костров.

Шли часы, и Большой Дэниел начал бредить. Он горел как в огне и временами начинал метаться. Повязка по крайней мере остановила кровотечение, и под ней начала образовываться мягкая корочка. Но кожа вокруг раны взбухла и посинела.

— Пуля все еще в теле, — прошептал Хэл Аболи. — У него нет раны на спине, значит, она не вышла наружу.

Аболи ответил:

— Если мы попытаемся ее вырезать, мы его убьем. Судя по углу, под которым она вошла, пуля возле сердца и легких.

— Боюсь, начнется заражение, — покачал головой Хэл.

— Он силен как бык, — пожал плечами Аболи. — Может, ему хватит сил победить демонов.

Аболи верил, что все болезни вызывают демоны, проникшие в кровь.

Конечно, суеверие, но Хэл не разубеждал его.

— Надо прижечь у всех раны горячей смолой.

Это морское средство, и Хэл по-голландски попросил готтентотов-стражников принести из мастерской плотника за ограждением котел с расплавленной смолой, но те пропустили его просьбу мимо ушей.

Только после полуночи они снова увидели Шредера. Он появился из темноты и направился прямо туда, где вместе с остальными лежал закованный сэр Фрэнсис. Как и остальные, он был измучен и смог уснуть лишь ненадолго; спать мешали шум работающих и стоны и крики раненых.

— Сэр Фрэнсис. — Шредер наклонился и потряс его, чтобы привести в себя. — Пожалуйста, уделите мне несколько минут.

Судя по тону, на этот раз он хорошо держал себя в руках.

Сэр Фрэнсис сел.

— Во-первых, полковник, пожалуйста, проявите немного сочувствия. С полудня ни один из моих людей не пил ни капли. Как видите, четверо серьезно ранены.

Шредер нахмурился, и сэр Фрэнсис догадался, что полковник не давал приказа сознательно мучить пленных. Сам он никогда не считал Шредера жестоким человеком или садистом. Недавняя свирепость полковника, несомненно, была следствием природной вспыльчивости, а также напряжения и крайностей битвы. Шредер повернулся к стражникам и приказал принести пленным воды и еды, а также послал сержанта в разбитую хижину сэра Фрэнсиса за медицинской сумкой.

Пока ждали исполнения этих приказов, Шредер расхаживал по песку, опустив голову и сложив руки за спиной. Хэл неожиданно распрямился.

— Аболи, — прошептал он. — Шпага.

Аболи хмыкнул, поняв, что на поясе Шредера висит инкрустированная, с чеканкой Нептунова шпага, символ рыцарства Хэла, когда-то принадлежавшая его деду. Он положил руку на плечо молодого человека, чтобы помешать ему обвинить Шредера, и негромко сказал:

— Военная добыча, Гандвейн. Для тебя она потеряна, но по крайней мере ею владеет настоящий воин.

Хэл покорился, признав жестокую логику совета.

Наконец Шредер снова обратился к сэру Фрэнсису.

— Мы с капитаном Лимбергером проверили груз пряностей и древесины и нашли, что большая часть в сохранности. Недостаток, вероятно, объясняется проникновением воды во время захвата галеона. Мне доложили, что ядро одной из ваших кулеврин пробило борт главного трюма, и часть груза была затоплена.

— Я рад, — с усталой иронией кивнул сэр Фрэнсис, — что вы вернули большую часть груза Компании.

— Увы, сэр Фрэнсис, как вам отлично известно, это не так. Значительная часть груза галеона отсутствует. — Он увидел подошедшего сержанта и отдал ему приказ: — Снимите цепи с черного и мальчишки. Пусть напоят остальных.

Несколько человек поднесли бочку с водой и поставили под деревом. Хэл и Аболи немедленно начали поить раненых; все глотали драгоценную воду, закрыв глаза, кадыки судорожно ходили вверх-вниз.

Сержант доложил полковнику Шредеру:

— Я нашел инструменты врача. — Он показал парусиновую сумку. — Но, минхеер, в ней острые ножи, которые можно использовать как оружие, а содержимое котла со смолой можно обратить против моих людей.

Шредер взглянул на сэра Фрэнсиса: утомленный и растрепанный, тот сидел у ствола дерева.

— Дадите слово джентльмена не использовать эти медицинские средства против моих людей?

— Даю слово, — ответил сэр Фрэнсис.

— Передайте все это сэру Фрэнсису, — приказал Шредер, и сержант протянул ему сумку с хирургическими инструментами, котелок со смолой и свернутую чистую ткань для перевязки. — Ну-с, капитан, — продолжил Шредер прерванный разговор, — мы вернули себе награбленное: пряности и древесину, но не хватает более половины монет и всех золотых слитков, находившихся в трюме «Стандвастигейд».

— Добычу разделили между членами экипажа, — невесело улыбнулся сэр Фрэнсис. — Не знаю, что они сделали со своей долей добычи. Большинство моих людей мертвы и не смогут просветить нас.

— Мы вернули себе то, что можно считать почти всей долей вашего экипажа. — Шредер показал на бочонок с ценностями, собранными таким ужасным способом на поле битвы. Команда моряков под охраной голландских офицеров с обнаженными саблями несла его к ожидающему баркасу. — Мои офицеры обыскали хижины ваших людей, но не нашли ни следа остального.

— Как бы я ни хотел вам помочь, я ничего не могу сообщить об этой части, — негромко ответил сэр Фрэнсис. Хэл, занимавшийся ранеными, посмотрел на отца, но тот даже не взглянул на него.

— Лорд Камбре считает, что вы спрятали недостающие сокровища, — заметил Шредер. — И я с ним согласен.

— Лорд Камбре — известный лжец и мошенник, — ответил сэр Фрэнсис. — Вы, сэр, ошибаетесь в своем мнении.

— Лорд Камбре полагает, что, если бы ему позволили лично допросить вас, он смог бы вытащить из вас сведения об исчезнувших сокровищах. Он очень хочет убедить вас рассказать все, что вам известно. Мне с большим трудом удалось уговорить его не делать этого.

Сэр Фрэнсис пожал плечами.

— Поступайте, как считаете нужным, полковник, но, если не ошибаюсь, пытать пленников недостойно солдата. Благодарю за сочувствие, проявленное к моим раненым.

Ответ Шредера заглушил полный боли крик Неда Тайлера: Аболи залил расплавленной смолой его рану на бедре. Когда крик перешел во всхлипывания, Шредер спокойно продолжил:

— Трибунал, который в крепости на Доброй Надежде будет судить вас за пиратство, возглавит новый губернатор. Едва ли губернатор Петрус Якобус Ван де Вельде будет так же снисходителен, как я. — Шредер помолчал и продолжил. — Кстати, сэр Фрэнсис, мне сообщили, что палач на службе компании в крепости славится своим искусством.

— Я дам губернатору и его палачу тот же ответ, что и вам, полковник.

Шредер присел на корточки и негромко заговорил заговорщицким, почти дружеским тоном:

— Сэр Фрэнсис, за время нашего короткого знакомства я проникся уважением к вам как воину, моряку и джентльмену. Если я дам перед судом показания, что у вас было каперское свидетельство и что вы были законным капером, исход суда может оказаться иным.

— У меня нет веры в губернатора Ван де Вельде, которая, очевидно, есть у вас, — ответил сэр Фрэнсис. — Я бы хотел способствовать вашему продвижению по службе и помочь найти исчезнувшие слитки, но не могу, сэр. Я ничего не знаю об их местонахождении.

Шредер с застывшим лицом встал.

— Я старался помочь вам. Жаль, что вы отвергли мою помощь. Однако вы правы, сэр. Я не могу разрешить подвергнуть вас пыткам. Более того, я не позволю этого и лорду Камбре. Я просто выполню свой долг и доставлю вас в трибунал на мыс Доброй Надежды. Прошу вас, сэр, еще раз подумать.

Сэр Фрэнсис покачал головой.

— Увы, я не могу помочь вам, сэр.

Шредер вздохнул.

— Хорошо. Завтра утром вы и ваши люди отправитесь на борт «Морейской чайки», как только она будет готова к отплытию. У фрегата «Зоннефогель» есть дела в Индиях, и корабль в то же время отправится своим путем. «Стандвастигейд» останется здесь под командованием своего истинного командира, капитана Лимбергера; он возьмет груз пряностей и древесины и возобновит прерванное плавание в Амстердам.

Он повернулся и исчез в той стороне, где грузили пряности.

* * *

Когда на следующее утро пленников разбудили, четверо раненых, среди них Дэниел и Нед Тайлер, не могли идти, и товарищам пришлось нести их. Цепи сильно стесняли свободу движений, и вереница людей неуклюже спускалась на берег. Каждый шаг сопровождался звоном цепей; пленные не могли поднять ноги, чтобы переступить через борт шлюпки, и охранникам пришлось их подталкивать.

Шлюпка остановилась у борта. Подъем по веревочной лестнице казался опасным и пугающим. Наверху, над ними, стоял Сэм Боуэлз. Один из стражников крикнул ему снизу:

— Можно снять с пленников цепи, боцман?

— Зачем это? — спросил Сэм.

— Раненые не смогут подняться сами. А остальные не поднимут их. Иначе они и сами не поднимутся по лестнице.

— Не смогут — тем хуже для них, — ответил Сэм. — Приказ его светлости. Цепи должны остаться.

Первым поднимался сэр Фрэнсис; его движения сдерживала цепочка людей за ним. Четверо раненых стонали в забытьи, и их приходилось тащить за собой. Особенным испытанием сил пленных стал Большой Дэниел. Если бы его уронили, он увлек бы за собой всех двадцать шесть скованных человек, и они почти наверняка перевернули бы шлюпку. А в лагуне тяжесть цепей утянула бы всех на дно, на четыре морские сажени в глубину.

Если бы не бычья сила Аболи, они никогда не поднялись бы на палубу «Чайки». И даже он едва не падал от усталости, когда перевалил Дэниела через планширь и упал рядом с ним на выскобленную белую палубу. Все лежали, отдуваясь, но тут их внимание привлек веселый смех.

Хэл с трудом поднял голову. На юте «Чайки» под парусиновым навесом был накрыт стол. В ранних лучах солнца сверкали хрустальные бокалы и блестело столовое серебро. Хэл почувствовал головокружительный запах бекона, свежих яиц и разогретых сухарей; от серебряной кастрюли на жаровне поднимался пар.

Во главе стола сидел Канюк. Он поднял бокал, приветствуя лежащих на палубе людей.

— Добро пожаловать на борт, господа; поздравляю вас с поразительной выносливостью и здоровьем! — Он выпил виски и камчатным платком вытер рыжие усы. — На борту для вас подготовлены лучшие помещения. Желаю вам приятного плавания.

Катинка Ван де Вельде снова рассмеялась своим мелодичным смехом. Она сидела слева от Канюка. Голова ее была непокрыта, золотистые локоны высоко зачесаны, на безупречном овале напудренного лица выделялись невинные фиалковые глаза, а в углу красивого накрашенного рта была приклеена мушка.

Губернатор сидел напротив жены. Он не донес до рта вилку с беконом и сыром, но продолжал жевать. Желтая капля яичного желтка выкатилась из его пухлых губ и потекла по подбородку, когда он гулко засмеялся.

— Не отчаивайтесь, сэр Фрэнсис. Вспомните ваш семейный девиз. Я уверен, что вы выстоите. — Он переместил содержимое вилки в рот и продолжал говорить: — Отличные свежие продукты, прямо с Доброй Надежды. Какая жалость, что вы не можете присоединиться к нам.

— Ваша светлость так любезно предоставили нам замечательное развлечение! Будут ли эти трубадуры петь для нас или позабавят акробатикой? — спросила по-голландски Катинка, надула губки и похлопала Камбре по руке китайским веером.

В этот миг Большой Дэниел замотал головой, ударился о палубу и закричал в бреду. Канюк расхохотался.

— Как видите, мадам, они стараются изо всех сил, но их репертуар не всем по вкусу. — Он кивнул Сэму Боуэлзу. — Покажите им их квартиры, мастер Сэмюэл, и проследите, чтобы о них хорошо заботились.

Веревкой, завязанной узлом на конце, Сэм заставил пленников встать. Они подняли своих раненых и заковыляли к трапу. В глубине трюма, под главной палубой, помещалась нижняя палуба для рабов. Когда Сэм Боуэлз поднял ведущий туда люк, зловоние заставило отшатнуться даже его. Это была сама суть страданий сотен душ, томившихся здесь.

Высота этого помещения — по пояс человеку, и пленным пришлось ползти, таща за собой раненых. К мощной дубовой балке, проходившей вдоль всего помещения, были прикреплены железные кольца. Сэм и четверо его помощников вползли вслед за пленными и продели их цепь в эти кольца. Когда они закончили, пленные лежали, как сельди в бочке, бок о бок, связанные по рукам и ногам; они могли сесть, но не могли повернуться или передвинуть конечности больше чем на несколько дюймов — не позволяли цепи.

Хэл лежал между отцом и неподвижным Большим Дэниелом. По другую сторону от Дэниела лежал Аболи, а за ним — Нед Тейлор.

Когда все были привязаны, Сэм Боуэлз выбрался и с усмешкой сказал:

— Десять дней до Доброй Надежды при попутном ветре. По одной пинте воды в день на каждого и по три унции сухарей, если я не забуду принести их вам. Мочиться и испражняться можете на месте. Увидимся на Доброй Надежде, мои любимые!

Он захлопнул люк, и они услышали, как он загоняет на место запоры. Когда удары молота прекратились, неожиданно наступившая тишина испугала. Вначале тьма была полной, но потом глаза привыкли, и пленники сумели разглядеть темные фигуры товарищей.

Хэл поискал источник света и обнаружил прямо у себя над головой маленькое зарешеченное отверстие. Даже без решетки оно было слишком мало для головы взрослого, и он сразу отмел этот возможный путь к бегству. Но по крайней мере оно давало доступ небольшой толике свежего воздуха.

Тяжело было переносить вонь, все задыхались в этой удушающей атмосфере. Пахло как в медвежьей яме. Большой Дэниел застонал, и этот звук развязал языки. Все заговорили одновременно.

— Боже, вонь, как в выгребной яме в пору уборки абрикосов!

— Как вы думаете, капитан, есть шанс выбраться отсюда?

— Конечно, есть, громила, — ответил за сэра Фрэнсиса один из моряков. — Когда приплывем к Доброй Надежде.

— Я отдал бы половину своей добычи на всех морях за пять минут с Сэмом Боуэлзом!

— Всю добычу за еще пять минут с этим кровавым Камбре!

— Или с этим ублюдком, сырной головой Шредером.

Неожиданно Большой Дэниел пробормотал:

— О, мама, я вижу твое любимое лицо. Поцелуй своего маленького Дэнни.

Эти жалобные слова привели всех в уныние, и на темной зловонной рабской палубе воцарилось тяжелое молчание. Постепенно все погрузились в оцепенение, изредка прерываемое стонами и звоном цепей, когда кто-то пытался принять более удобное положение.

Постепенно ход времени утратил смысл, и никто не знал, день сейчас или ночь, когда по всему корпусу разнесся скрип якорного кабестана; еле слышные голоса боцманов передавали приказы на реи.

Хэл попытался определить направление движения корабля по инерции и наклону его корпуса, но вскоре отказался от этой мысли. И только когда «Чайка» неожиданно подпрыгнула и двинулась по ветру, эти игривые движения и хорошо знакомый запах открытого моря подсказали, что они вышли из лагуны и миновали утесы при входе в нее.

Час за часом «Чайка» боролась с юго-восточным ветром, чтобы отойти от берега. Пленные скользили по палубе, насколько позволяли цепи, затем цепи натягивались, и их гнало в обратном направлении. Все почувствовали облегчение, когда корабль наконец лег на курс.

— Вот так. Так гораздо лучше, — сказал за всех сэр Фрэнсис. — Канюк отошел от берега. Он повернул, и теперь мы идем под юго-западным ветром на запад, к Доброй Надежде.

Время шло, и Хэл пытался оценить его ход по смене освещения в решетке над головой. Долгими ночами на рабской палубе стояла кромешная тьма, как в угольной шахте. На рассвете туда проникал слабый свет, который разгорался, пока Хэл не начинал различать темную круглую голову Аболи за более светлым лицом Большого Дэниела.

Но даже в полдень более дальняя часть рабской палубы скрывалась в темноте, откуда доносились вздохи и стоны; изредка люди перешептывались. Потом свет снова тускнел, и полная темнота означала, что прошел еще один день.

На третье утро моряки шепотом передавали друг другу:

— Умер Тимоти О’Рейли.

Это был один из раненых: солдат ударил его саблей в грудь.

— Он был хороший человек, — произнес последнее слово сэр Фрэнсис. — Пусть Господь примет его душу. Я хотел бы похоронить его по-христиански.

На пятое утро к зловонию добавился запах гниющего тела Тимоти, и эта смесь при каждом вдохе заполняла легкие пленников.

Часто, когда Хэл лежал, оцепенев от отчаяния, по его телу пробегали корабельные крысы, крупные, как кролики. Их острые когти оставляли на коже болезненные царапины. В конце концов Хэл отказался от тщетных попыток отогнать их пинками и ударами и заставил себя терпеть. И только когда одна из тварей впилась зубами в тыльную сторону его ладони, он заорал, схватил крысу и задушил голыми руками.

Когда Дэниел рядом с ним закричал от боли, Хэл понял, что крысы добрались и до него, а он не может защищаться от их нападений. После этого они с Аболи по очереди сидели и старались отогнать прожорливых грызунов от лежавшего без чувств человека.

Цепи мешали присесть над канавкой, пробегавшей вдоль всей палубы и предназначенной для удаления отходов. Время от времени Хэл слышал плеск: это кто-нибудь опорожнял мочевой пузырь прямо на месте, где лежал, и сразу же это тесное вонючее помещение затопляла волна свежего зловония.

Когда свой мочевой пузырь опорожнял Дэниел, теплая жидкость подтекала под Хэла, отчего промокали его рубашка и брюки. Он ничего не мог с этим сделать, только поднимал голову от палубы.

Днем (примерно в полдень, по оценке Хэла) запоры люка обычно открывались под громовые удары молота. Когда крышку люка поднимали, слабый свет, проникавший в него, почти ослеплял пленников, и они руками в цепях заслоняли глаза.

— Сегодня у меня для вас особое лакомство, джентльмены, — звучал голос Сэма Боуэлза. — Чашка воды из нашего самого старого бочонка с приправой из нескольких дохлых крыс и моего плевка.

Он смачно плевал и разражался смехом, передавая вниз оловянный сосуд. Его нужно было передавать в тесном пространстве закованными в цепи руками, и, если вода проливалась, замены ей не было.

— По одной порции на каждого, джентльмены. Двадцать шесть чашек, и ни капли больше, — весело говорил Сэм Боуэлз.

Большой Дэниел был слишком слаб, чтобы пить самостоятельно, и Аболи приходилось поднимать ему голову, а Хэл вливал воду ему в рот. Остальных больных нужно было поить так же. Большая часть воды при этом терялась, вытекала из расслабленных ртов. Дело это было очень долгое. И Сэм Боуэлз терял терпение, когда не напилась еще половина пленников.

— Больше никто не хочет? Тогда все!

Он захлопывал люк, загонял запоры, и пленники тщетно просили треснувшими губами своей порции. Но Сэм оставался безжалостен, и им приходилось ждать следующего дня.

Аболи придумал набирать воды в рот, прижимать губы к губам лежавшего без сознания Дэниела и выливать ее изо рта в рот. То же стали делать и с другими ранеными. Так получалось гораздо быстрее, даже Сэм Боуэлз оставался доволен, да и драгоценной жидкости терялось меньше.

Боуэлз только рассмеялся, когда один из моряков сказал ему:

— Ради бога, боцман, здесь мертвец. Тимоти О’Рейли воняет до небес. Разве ты не чуешь?

Сэм ответил:

— Рад, что ты сказал. Значит, ему не нужна вода. Отныне вы будете получать двадцать пять чашек.

Дэниел умирал. Он больше не стонал и не метался в бреду. Лежал, как труп. Даже мочевой пузырь у него пересох и не опустошался самопроизвольно на вонючие доски, на которых они лежали. Хэл держал его голову и шепотом уговаривал пожить еще.

— Нельзя сдаваться. Продержись еще немного, и оглянуться не успеешь, как мы будем на Доброй Надежде. Свежей воды сколько захочешь, и красивые рабыни будут тебя нянчить, ты только подумай, Дэнни.

В полдень — Хэл считал, что это шестой день пути — он позвал Аболи:

— Хочу тебе кое-что показать. Дай руку.

Он взял руку Аболи и провел его пальцами по ребрам Дэниела. Кожа была такая горячая, что почти обжигала при прикосновении, а плоть так исхудала, что отчетливо выделялись ребра.

Хэл повернул Дэниела, насколько позволяли цепи, и направил пальцы Аболи к лопатке.

— Вот. Чувствуешь бугор?

Аболи хмыкнул.

— Чувствую, но не вижу.

Цепи так его ограничивали, что он не мог перегнуться через тело Дэниела.

— Не уверен, но, кажется, я знаю, что это. — Хэл нагнулся, напрягая глаза в тусклом свете. — Тут опухоль размером с каштан. Черная, как кровоподтек. — Он слегка коснулся ее, но даже легкое прикосновение заставило Дэниела застонать и забиться в цепях.

— Должно быть, очень болезненно. — Сэр Фрэнсис приподнялся и наклонился, насколько мог. — Никак не разгляжу. Где это?

— В середине лопатки, — ответил Хэл. — Я считаю, что это пуля из мушкета. Она прошла через грудь и лежит здесь под кожей.

— Это его убивает, — сказал сэр Фрэнсис. — Это источник заражения, отнимающего у него жизнь.

— Будь у меня нож, — прошептал Хэл, — я бы попробовал вырезать ее. Но Сэм Боуэлз отнял медицинскую сумку.

Аболи сказал:

— Один нож я успел спрятать. — Он порылся в поясе штанов и достал тонкий нож. Нож блеснул в слабом свете из зарешеченного отверстия. — Ждал возможности перерезать Сэму горло.

— Надо рискнуть, — сказал сэр Фрэнсис. — Если пуля останется в теле, она убьет его вернее скальпеля.

— Я со своего места не вижу, где нужно сделать надрез, — сказал Аболи. — Придется вам самому.

Послышался звон цепей, потом сэр Фрэнсис хмыкнул.

— Цепи слишком коротки. Не могу дотянуться.

Все немного помолчали, и сэр Фрэнсис сказал:

— Хэл.

— Отец, — возразил Хэл, — у меня нет ни знаний, ни опыта.

— Тогда Дэниел умрет, — равнодушно сказал Аболи. — Он спас тебе жизнь, Гандвейн, ты у него в долгу. Возьми нож.

Нож показался Хэлу тяжелым, как слиток свинца. Во рту у него пересохло от страха, он попробовал острие ножа подушечкой большого пальца и обнаружил, что оно притупилось от частого использования.

— Он тупой!

— Аболи прав, сын мой. — Сэр Фрэнсис положил руку на плечо Хэла и сжал. — Ты единственный шанс Дэниела.

Хэл медленно протянул левую руку и нащупал твердый выступ на горячей плоти Дэниела. Опухоль двинулась под его пальцами, и он почувствовал, как пуля при движении задевает кость.

Боль привела Дэниела в чувство, и он забился в цепях с криком:

— Помоги мне, Иисус! Я грешил против Бога и людей. Ко мне пришел дьявол. Он черный. Все вокруг черно.

— Держи его, Аболи, — прошептал Хэл. — Он должен лежать неподвижно.

Аболи руками, словно огромный черный питон — кольцами, охватил тело Дэниела.

— Давай, — сказал он. — Быстро.

Хэл наклонился к Дэниелу, насколько позволяли цепи; его лицо оказалось на расстоянии ладони от спины раненого. Теперь он лучше видел опухоль. Кожа над ней так натянулась, что стала глянцевитой и лиловой, как перезрелая слива. Пальцами левой руки он прижал опухоль с обеих сторон и еще сильнее натянул кожу.

Потом перевел дух и поднес скальпель к опухоли. Напрягся, посчитал про себя до трех и рукой опытного фехтовальщика нажал на лезвие. Почувствовал, как оно уходит в спину Дэниела, а потом наталкивается на что-то твердое и неуступчивое — металл на металл.

Дэниел закричал и обвис в сильных руках Аболи. Из разреза хлынул желто-пурпурный гной. Горячий и густой, как столярный клей, он ударил Хэлу в рот и расплескался по его подбородку. Запах был хуже зловония рабской палубы, и Хэла едва не вырвало. Он проглотил собственную рвоту и тыльной стороной ладони вытер с лица гной, потом осторожно заглянул в рану.

Оттуда по-прежнему тек черный гной, но Хэл углядел в разрезе чужеродный предмет. Он подцепил его острием скальпеля и извлек комок темного вещества, в котором обломки кости разбитой лопатки смешивались со свернувшейся кровью и гноем.

— Это обрывок куртки Дэниела, — ахнул Хэл. — Пуля, должно быть, затолкала его в рану.

— Пулю нашел? — спросил сэр Фрэнсис.

— Нет, она, должно быть, еще там.

Хэл поглубже поискал в ране.

— Да, вот она.

— Можешь ее извлечь?

Несколько минут Хэл молча работал: он был рад тому, что Дэниел снова потерял сознание и не страдал от этой жестокой операции. Поток гноя уменьшился, из темной раны показалась свежая чистая кровь.

— Не могу вытащить ее ножом, она соскальзывает, — прошептал Хэл.

Он отложил нож и просунул в горячую живую плоть палец. Тяжело дыша от ужаса, он просовывал палец глубже и глубже, пока не смог подвести его под пулю.

— Вот! — неожиданно воскликнул он, и мушкетная пуля выскочила из раны и со стуком упала на доски палубы. От сильного удара о кость она сплющилась, на мягком свинце блестела зеркальная полоса.

Хэл посмотрел на нее с огромным облегчением и вытащил палец из раны.

За ним последовало еще немного гноя и кусок чужеродной материи.

— Это мушкетный пыж. — Хэл подавил рвоту. — Думаю, теперь все.

Он посмотрел на свои грязные руки. Зловоние, шедшее от них, словно ударило его по лицу.

Некоторое время все молчали. Потом сэр Фрэнсис прошептал:

— Отличная работа, Хэл.

— Мне кажется, он умер, — негромко и слабо ответил Хэл. — Уж очень неподвижно лежит.

Аболи высвободил Дэниела и пощупал его обнаженную грудь.

— Нет, он жив. Я чувствую его сердце. Теперь, Гандвейн, надо промыть его рану.

Вдвоем они подтащили неподвижное тело Дэниела поближе, насколько позволяли цепи, и Хэл склонился к нему. Расстегнул грязные брюки и помочился, стараясь, чтобы моча — воды давали мало, и мочи совсем немного — попадала в рану. Но ее хватило, чтобы смыть остатки пыжа и гноя. Последние капли жидкости Хэл израсходовал на то, чтобы смыть с рук грязь, и, потеряв все силы, упал на спину.

— Сделано по-мужски, Гандвейн, — сказал Аболи и протянул красную головную повязку, покрытую свернувшейся кровью и засохшим гноем. — Перевяжи рану. Это все, что у нас есть.

Пока Хэл перевязывал рану, Дэниел лежал как мертвый. Он больше не стонал и не бился в цепях. Три дня спустя, когда Хэл наклонился к нему, чтобы напоить, Дэниел неожиданно оттолкнул его руку и взял чашку. Тремя большими глотками осушил ее. Громогласно рыгнул и слабым, четким голосом сказал:

— Клянусь Господом, как хорошо! Я бы еще попил.

Хэл так обрадовался, испытал такое облегчение, что отдал свою порцию и смотрел, как Дэниел пьет. На следующий день Дэниел смог сесть, насколько позволяли цепи.

— Твоя хирургия убила бы десять обычных смертных, — сказал сэр Фрэнсис, изумленно глядя на ожившего Дэниела, — но Дэниел от нее расцвел.

* * *

На девятый день пути Сэм Боуэлз открыл люк и весело прокричал:

— Хорошие новости, джентльмены. В последние три дня ветер отнес нас на пятьдесят лиг. Его светлость считает, что на дорогу до Мыса потребуется еще пять дней. Ваш приятный круиз затягивается.

Мало у кого нашлось достаточно сил или интереса, чтобы выбраниться, услышав это, но все лихорадочно протягивали руки за водой. Когда ежедневная церемония распределения воды закончилась, Сэм Боуэлз изменил обычный порядок.

— Капитан Кортни, сэр, его светлость передает вам привет, и, если у вас нет других дел, он был бы рад пообедать с вами.

Он с двумя помощниками спустился на рабскую палубу, снял с сэра Фрэнсиса кандалы и вытащил цепь из кольца.

Хотя сэр Фрэнсис был свободен, всем троим пришлось поднимать его на ноги. Он был так слаб, тело его так затекло, что он пошатывался, как пьяный, когда его вытаскивали из люка.

— Прошу прощения, капитан, — рассмеялся ему в лицо Сэм, — но вы совсем не клумба роз. Мне приходилось нюхать свинарники и выгребные ямы, от них пахло лучше, Фрэнки, парень.

Его поволокли по палубе и сорвали с худого тела вонючие тряпки. Потом четыре моряка встали за палубную помпу, а Сэм направил на сэра Фрэнсиса струю воды. «Чайка» вошла в последнюю часть холодного Бенгальского течения, которое проходит вдоль западного края континента. Поток ледяной морской воды едва не сбил сэра Фрэнсиса с ног, ему пришлось ухватиться за ванты, чтобы удержать равновесие. Дрожа от холода и задыхаясь, когда Сэм направлял струю прямо ему в лицо, он сумел соскрести с тела и волос большую часть грязи. И не обращал внимания на то, что Катинка Ван де Вельде, опираясь о планширь юта, без тени смущения разглядывает его наготу.

Только когда шланг убрали, а его оставили на холодном ветру, чтобы немного просох, сэр Фрэнсис получил возможность осмотреться и попытаться определить позицию и состояние «Чайки». Хотя он посинел от холода, купание освежило и оживило его. Зубы стучали, тело била крупная дрожь; чтобы хоть немного согреться, он сложил руки на груди. Африканский материк лежал в десяти лигах к северу, и сэр Фрэнсис узнал утесы мыса, охраняющего вход в залив Фалсбай. Им предстояло обогнуть этот мыс, прежде чем попасть в Столовый залив на южной оконечности материка.

Ветра почти не было, по поверхности моря, гладкой, как масло, катились длинные низкие волны, они поднимались и опадали, будто дышало спящее чудовище. Сэм Боуэлз сказал правду: если не поднимется ветер, может пройти много дней, прежде чем они обогнут мыс и бросят якорь в Столовом заливе. Он подумал, сколько еще его людей последуют за Тимоти О’Рейли, прежде чем их выведут с рабской палубы.

Сэм Боуэлз бросил на палубу поношенную, но чистую одежду.

— Его светлость ждет. Скорее.

— Фрэнки! — Канюк встал ему навстречу, когда сэр Фрэнсис, пригнувшись, вошел в каюту на корме. — Рад видеть, что тебе не повредило небольшое пребывание внизу. — Прежде чем сэр Фрэнсис смог уклониться, Камбре сжал его в медвежьем объятии. — Хочу извиниться за обращение с вами, но это сделано по настоянию губернатора и его жены. Я бы никогда не стал так грубо обращаться с братом-рыцарем.

Говоря это, Канюк быстро провел руками по телу сэра Фрэнсиса в поисках спрятанного ножа или другого оружия, потом усадил его в самое большое и удобное кресло.

— Стакан вина, любезный друг?

Он сам налил вина в бокал и знаком велел стюарду поставить перед сэром Фрэнсисом тарелку с горячим жарким. Хотя от запаха горячей пищи, которой сэр Фрэнсис не пробовал две недели, рот капитана заполнился слюной, он не притронулся ни к бокалу, ни к ложке рядом с тарелкой.

Камбре заметил это и, хоть вопросительно приподнял одну кустистую бровь, не стал настаивать, а схватил ложку и набил рот горячей едой. Он шумно, со вкусом пожевал, запил большим глотком вина из бокала и обратной стороной ладони вытер рыжие усы.

— Нет, Фрэнки, была бы моя воля, я никогда не стал бы обращаться с тобой так паршиво. У нас с тобой в прошлом были разногласия, но всегда в духе джентльменского и спортивного соперничества, разве не так?

— Вроде бортовых залпов по моему лагерю без предупреждения? — спросил сэр Фрэнсис.

— Не будем тратить времени на взаимные упреки. — Канюк отмахнулся от его слов. — В этом вообще не было бы необходимости, если бы ты согласился поделиться со мной добычей с галеона. Я хочу сказать, что мы с тобой всегда понимаем друг друга. В глубине души мы братья.

— Да, думаю, я вас понимаю, — согласился сэр Фрэнсис.

— Тогда ты должен знать: то, что причиняет страдания тебе, меня огорчает еще больше. Я переживал с тобой каждую минуту твоего заключения.

— Не хотелось бы, чтобы вы страдали, милорд; поэтому почему бы вам не отпустить меня и моих людей?

— Уверяю тебя, таково мое искреннее горячее желание. Однако осуществить мое намерение мешает одно небольшое препятствие. Мне нужно доказательство того, что на мои добрые чувства ты отвечаешь взаимностью. Меня по-прежнему обижает то, что ты не согласился поделиться со мной, дружище. Отдать то, что по нашему уговору принадлежит мне.

— Я уверен, что голландцы отдали вам вашу долю. Я видел, как вы грузили на этот самый корабль большое количество пряностей. Интересно, что скажет о таком договоре с врагами его светлость лорд-адмирал.

— Несколько бочек с пряностями не стоят упоминания, — улыбнулся Камбре. — Но ничто так не обостряет мои братские чувства, как золото и серебро. Послушай, Фрэнки, мы потратили довольно времени на любезности. Мы оба знаем, что золотые слитки с галеона спрятаны где-то близ Слоновьей лагуны. Я уверен, что найду их, если буду искать достаточно долго, но к тому времени ты будешь мертв, и твоя смерть от рук палача на Доброй Надежде будет нелегкой.

Сэр Фрэнсис улыбнулся и покачал головой.

— Я ничего не прятал. Ищите сколько хотите: вы ничего не найдете.

— Подумай, Фрэнки. Знаешь, что сделали голландцы с английскими купцами, захваченными на острове Бали? Распяли, а потом сожгли их руки и ноги в сере. Я хочу спасти тебя от такой участи.

— Если вам больше не о чем поговорить, я бы хотел вернуться к своему экипажу.

Сэр Фрэнсис встал. Теперь он увереннее держался на ногах.

— Сядь! — рявкнул Канюк. — Скажи, где ты спрятал сокровища, и я высажу тебя и твоих людей на берег, не причинив им никакого вреда. Клянусь честью!

Камбре еще целый час то увещевал сэра Фрэнсиса, то бушевал. Наконец он вздохнул.

— Ты выбрал нелегкую долю, Фрэнки. Вот что я для тебя сделаю. Не сделал бы ни для кого, но тебя я люблю, как брата. Если отведешь меня к своему сокровищу, я поделюсь с тобой. Пятьдесят на пятьдесят, точно пополам. Невозможно быть более щедрым и справедливым.

Но и это предложение сэр Фрэнсис встретил спокойной отчужденной улыбкой, и Камбре, не в силах дольше сдерживать ярость, свирепо позвал Сэма Боуэлза.

— Уведи этого высокомерного ублюдка и снова закуй его!

Когда сэр Фрэнсис выходил из каюты, Канюк крикнул ему вслед:

— Я найду, куда ты их спрятал, клянусь! Высажу тебя на плац на Доброй Надежде и сразу вернусь в лагуну и не покину ее, пока не найду.

Еще один моряк сэра Фрэнсиса умер в цепях, прежде чем корабль бросил якорь у берега Столового залива. Остальные были так слабы, что поднимались на верхнюю палубу ползком, как животные. Здесь они жались друг к другу, их одежда задубела от грязи; они озирались, мигали и пытались заслонить глаза от яркого утреннего солнца.

Хэл никогда не был так близко от берега Доброй Надежды. Уплыв из Англии в начале войны, они прошли вдалеке и видели залив с очень большого расстояния. Оттого для Хэла стал полной неожиданностью великолепный приморский пейзаж, где лазурь Атлантики, украшенная белой пеной, омывала такие ослепительно белые пляжи, что от этой белизны болели ослабленные глаза.

Половину африканского неба, казалось, занимает знаменитая гора с плоской вершиной — огромный утес желтого камня, прорезанный глубокими ущельями, которые густо заросли лесом. Вершина горы была такой геометрически ровной, ее пропорции такими правильными и приятными для глаза, что все это казалось творением небесного архитектора.

От этой громадной плоской вершины поднималось мерцающее облако — так молоко переливается через края кастрюли. Серебряные водопады устремлялись вниз по склонам, но на середине полета с волшебной быстротой испарялись, и нижние участки склонов продолжали сверкать под своим природным лесным плащом.

Здания, как сыпь, расползшиеся по берегу, казались ничтожными карликами перед этим великолепием; множество лодок устремились от берега к «Чайке», едва она бросила якорь.

Губернатор Ван де Вельде отказался сходить по трапу, и его спустили с палубы в кресле, а он непрерывно давал указания людям у канатов:

— Осторожней, неуклюжие деревенщины! Только уроните меня, и я прикажу спустить с вас шкуру!

С борта «Чайки» его опустили в шлюпку, где уже ждала жена. Ей помогал спускаться полковник Корнелиус Шредер, и этот спуск прошел гораздо более легко и грациозно.

Их перевезли к берегу, где пятеро сильных рабов подняли губернатора из лодки, плясавшей в береговом прибое. Они вброд дошли до берега и опустили губернатора на песок.

Когда губернатор ступил на африканскую почву, прогремел салют, четырнадцать пушечных выстрелов. Над южным редутом крепости поднялся длинный столб серебристого дыма. Грохот так поразил нового представителя Компании, что губернатор подпрыгнул на целый фут, а его шляпу с роскошным плюмажем едва не унес юго-восточный ветер.

Губернатор Клейнханс, довольный тем, что его преемник наконец прибыл, встречал их на берегу. Командир гарнизона, которому тоже не терпелось передать обязанности полковнику Шредеру и отряхнуть с ног африканскую пыль, ждал у крепостной стены, разглядывая приближающихся важных особ в подзорную трубу.

На берегу ждала роскошная карета, запряженная шестью серыми лошадьми. Губернатор Клейнханс вышел из нее, сжимая шляпу в руке, чтобы не унесло ветром. У кареты выстроился почетный караул. А дальше вдоль берега собралось несколько сотен человек, в основном женщины и дети. Каждый житель поселка, способный ходить, вышел приветствовать нового губернатора и посмотреть, как он пробирается по песку.

Добравшись до твердой почвы, Ван де Вельде собрался с силами и, вновь обретя достоинство, поздоровался с губернатором Клейнхансом. Под приветственные возгласы офицеров Компании, бюргеров и рабов, собравшихся по такому случаю, они пожали друг другу руки. Военный эскорт обнажил оружие, а оркестр заиграл бравурный марш. Музыка завершилась звоном цимбал и барабанной дробью. Губернаторы от полноты чувств обнялись: Клейнханс был счастлив, что может вернуться в Амстердам, а Ван де Вельде радовался спасению от смерти в бурях и из рук пиратов и тому, что под ногами у него снова твердая голландская почва.

Пока Сэм Боуэлз с помощниками освобождал от цепей трупы и швырял их за борт, Хэл вместе с остальными пленными присел на корточки и издали смотрел, как Катинку подсаживают в карету с одной стороны губернатор Клейнханс, с другой — полковник Шредер.

Сердце его разрывалось от любви к ней, и он прошептал Дэниелу и Аболи:

— Разве она не прекраснейшая в мире женщина? Она использует свое влияние, чтобы помочь нам. Теперь вся власть в руках ее мужа, и она убедит его обойтись с нами справедливо.

Двое рослых мужчин только переглянулись. Дэниел улыбнулся, показав гнилые зубы, а Аболи закатил глаза.

Когда Катинка уселась на кожаное сиденье, в карету втиснули ее мужа. Под его тяжестью экипаж покачнулся и осел. Как только новый губернатор водворился рядом с женой, оркестр заиграл веселый марш, солдаты эскорта взяли оружие на плечо и пошли. В перекрещивающихся белых перевязях и зеленых мундирах они представляли красивое зрелище. Процессия устремилась к крепости, а толпа зрителей побежала вперед и выстроилась по сторонам.

— Прощайте, господа. Было большим удовольствием и честью принимать вас на борту.

Канюк в издевательском приветствии прикоснулся к полям шляпы, когда сэр Фрэнсис, звеня цепями, пошел по палубе, ведя за собой вереницу людей из своего экипажа. Они по лестнице спустились в баркас, ждавший у борта. Такое количество людей в цепях оказалось слишком тяжелым грузом. Баркас осел; над водой оставалось лишь несколько дюймов борта, когда он отвалил от «Чайки».

Гребцы, приближаясь к берегу, с трудом вели баркас через прибой, но особенно большая волна подхватила лодку, развернула против ветра и опрокинула на глубине в четыре фута. Гребцов и пассажиров выбросило в белую воду, а перевернувшуюся лодку подхватил прибой.

Кашляя и отплевываясь, пленники сумели вытащить друг друга за цепи. Удивительно, но никто не утонул, однако все лишились сил. Когда охрана из крепости подняла их на ноги и с проклятиями и ударами погнала на берег, с них потоками лилась вода и они были облеплены белым песком.

Карета благополучно скрылась в воротах крепости, и толпа вернулась, чтобы позабавиться видом несчастных. Пленников разглядывали, как скот на рынке; слышались непрерывный смех и непристойные замечания.

— Похожи скорее на цыган и нищих, чем на английских пиратов.

— Поберегу гульдены. Не стану торговаться, когда их будут продавать в рабство.

— Пиратов не продают, их сжигают.

— Выглядят не очень, но можно будет позабавиться. С восстания рабов развлечься было нечем.

— Смотрите, на них пришел поглядеть Стадиг Ян. Уж он-то сумеет преподать этим корсарам урок-другой.

Хэл повернул голову туда, куда показывал говоривший: во главе толпы стоял высокий бюргер в темном костюме и пуританской шляпе. Он смотрел на Хэла светло-желтыми, лишенными выражения глазами.

— Что думаешь об этих красавцах, Стадиг Ян? Сможешь заставить их весело спеть для нас?

Хэл чувствовал, какой ужас и отвращение вызывает этот человек у окружающих. Никто не приближался к нему, а смотрели на него так, что Хэл догадался: это и есть тот палач, о котором их предупреждали.

— Как по-твоему, почему его зовут Неторопливый Джон? — краем рта спросил он у Аболи.

— Будем надеяться, что мы этого никогда не узнаем, — ответил Аболи, когда они проходили мимо высокой, похожей на труп фигуры.

Мальчишки, темнокожие и белые, бежали вдоль цепочки скованных людей и бросали в них камнями и грязью из открытых сточных канав, по которым отходы из крепости стекали в море. Подбодренные этим примером дворняжки хватали пленных за пятки. Взрослые, по такому случаю надевшие праздничные наряды, смеялись над проделками детей. Женщины подносили к носу мешочки с ароматными травами и смотрели на оборванных пленников как зачарованные.

— О, какие ужасные существа!

— Смотри, какие у них грубые, жестокие лица!

— Я слышала, они кормят своих негров человечиной.

Аболи скорчил рожу и закатил глаза. Татуировки на его лице резко выделялись, а ослепительно белые зубы были зловеще оскалены. Женщины завизжали в приятном ужасе, а девочки попрятали лица в юбки матерей.

За передними рядами, в стороне от бюргеров, стояли мужчины и женщины, которые, как решил Хэл, были домашними рабами. Они не принимали участия в издевательствах над пленными. Цвет их кожи различался — от антрацитно-черного африканского до янтарного и золотого у выходцев с Востока. Большинство были одеты в старую одежду хозяев, хотя несколько красивых женщин щеголяли нарядными платьями; это свидетельствовало о том, что они любимые игрушки хозяев.

Они молча смотрели на бредущих мимо моряков, никто не смеялся. За их бесстрастными лицами Хэл ощущал скорее сочувствие: в конце концов, они ведь тоже пленники. Перед тем как войти в ворота крепости, Хэл заметил в задних рядах толпы девушку. Она поднялась на камни, чтобы лучше видеть, и возвышалась над рядами зрителей. Но это была не единственная причина, по которой Хэл обратил на нее внимание.

Он не думал, что женщина может быть так прекрасна. Девушка-цветок, с густыми блестящими черными волосами и темными глазами, которые казались чересчур большими для ее нежного овального лица. На мгновение их взгляды встретились над толпой, и Хэлу показалось, что она передает ему какое-то сообщение, которое он не может понять. Он знал только, что она сочувствует ему, разделяет его страдания. Но вот они вошли в ворота и оказались во дворе крепости, и Хэл потерял девушку из виду.

Но ее образ сопровождал его все последующие дни. Постепенно он вытеснял воспоминания о Катинке, а ночами иногда возвращался, давая силы выдерживать испытания. Он чувствовал, что если за мрачными каменными стенами есть хоть один человек, такой нежный и прекрасный, и этот человек сочувствует ему, жалеет о его тяжелом положении, то бороться стоит.

Во дворе крепости оружейник снял с них кандалы. Группа моряков под командованием Сэма Боуэлза собирала цепи, чтобы отнести их на «Чайку».

— Мне будет не хватать вас, старые друзья, — улыбнулся Сэм. — Нижняя палуба доброй старой «Чайки» будет пуста без ваших улыбающихся лиц и добродушных шуток.

Уводя группу, у ворот он отсалютовал остающимся морякам.

— Надеюсь, о вас будут заботиться не хуже, чем это делал ваш друг Сэм Боуэлз. Но не волнуйтесь. Когда вы будете давать последнее представление здесь на площади, я приду посмотреть.

Когда Сэм ушел, Хэл оглядел двор. Он увидел, что крепость задумана как мощное укрепление. Отец среди прочего заставлял его изучать наземную фортификацию, поэтому он сразу узнал классический рисунок каменных стен и редутов. Когда строительство будет окончено, потребуется целая армия с осадными орудиями, чтобы взять крепость.

Однако строительство завершено менее чем наполовину, и обращенная к суше сторона крепости — или, как ее называли его новые тюремщики, «кастила», то есть замка, — отсутствовала, был только фундамент, на котором встанут массивные стены. Впрочем, было очевидно, что работа ведется ускоренными темпами. Это ускорение почти несомненно объясняется двумя последними англо-голландскими войнами. И Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии, правивший в междуцарствие, и король Карл, сын человека, обезглавленного Кромвелем, могут считать себя причиной развернувшегося здесь лихорадочного строительства. Оба они основательно напомнили голландцам об уязвимости их далеких колоний. На незаконченных стенах копошились сотни рабочих, а во дворе, где сейчас стояли пленники, лежали груды бревен и каменные глыбы, вырубленные в нависшей над поселком горе.

Как опасных пленников, их держали отдельно от остальных заключенных. Их провели по двору, затем они по спиральной лестнице спустились под южную стену крепости. Каменные плиты пола, сводчатые потолки и стены блестели от влаги, которая просачивалась сквозь насыщенную водой почву. Даже в солнечный день при осенней температуре промозглый воздух заставлял дрожать.

У подножия первого лестничного пролета сэра Фрэнсиса отделили от остальных и втолкнули в маленькую камеру, едва вмещающую одного человека. Она находилась в ряду десяти или дюжины таких же камер, куда вели прочные деревянные двери, усаженные металлическими болтами; в каждой двери было закрытое и зарешеченное смотровое окошко. Других обитателей камер они не видели.

— Особая квартира для вас, сэр пират, — сказал дюжий голландский тюремщик, захлопывая за сэром Фрэнсисом дверь и запирая ее на ключ — один из многих висевших у него на поясе. — Вы будете жить в Логове Скелета вместе с другими убийцами, грабителями и мятежниками. Я уверен, здесь вы будете как дома.

Остальных пленников отвели ниже, на следующий этаж темницы. Сержант-тюремщик открыл решетчатую дверь в конце туннеля, и их втолкнули в длинное узкое помещение. Когда решетку опустили и закрыли на засов, места едва хватило, чтобы лечь на влажную солому, покрывавшую каменный пол. В углу стояло отхожее ведро, зато у стены все с удовольствием увидели большой чан с водой. По крайней мере отныне им не угрожал корабельный паек воды.

На верху одной из стен виднелись четыре маленьких окна, и, осмотревшись, Хэл сразу обратил на них внимание. Аболи подставил плечи, и Хэл смог дотянуться до одного узкого отверстия. Как и остальные, оно было забрано прочной решеткой, но Хэл голыми руками проверил решетку на прочность. Прутья глубоко уходили в камень, и об этой возможности бегства следовало забыть.

Держась за решетку, он подтянулся и выглянул в окошко. Его глаза оказались на уровне земли, и отсюда ему была видна часть крепостного двора, ворота и большой подъезд, за которым, очевидно, находились контора Компании и кабинет губернатора. Сбоку через брешь в недостроенной стене видны были утесы Столовой горы, а над ними небо. По безоблачной синеве протянулась стая белых чаек.

Хэл спустился и прошел сквозь толпу, переступая через раненых и больных. Дойдя до входной решетки, он увидел за ней часть лестницы, но камеру отца видно не было.

— Отец! — наудачу позвал он, ожидая брани тюремщиков; но никто его не остановил, и он крикнул снова, громче.

— Я слышу тебя, Хэл, — отозвался отец.

— У тебя есть для нас приказы, отец?

— Думаю, на день-два нас оставят в покое, пока не соберут трибунал. Придется подождать. Скажи, чтобы не отчаивались.

Тут послышался незнакомый голос. Человек говорил по-английски, но с акцентом:

— Вы английские пираты, о которых столько говорят?

— Мы оклеветанные честные моряки, — ответил сэр Фрэнсис. — А вы кто?

— Ваш сосед по Логову Скелета, в двух камерах от вас. Как и вы, я буду приговорен к смерти.

— Мы еще не приговорены, — возразил сэр Фрэнсис.

— Это только вопрос времени. От тюремщиков я слышал, что суд будет скоро.

— Как вас зовут? — присоединился к разговору Хэл. Незнакомец его не интересовал, но разговор позволял провести время и отвлекал от мыслей о тяжелом положении. — И в чем ваша вина?

— Меня зовут Альтуда, а вина моя в том, что я хотел быть свободным и освободить других.

— Значит, мы братья, Альтуда, вы, и я, и все мы здесь. Мы все хотим свободы.

Послышался хор хриплых одобрительных возгласов, а когда он стих, Альтуда продолжил:

— Я возглавил восстание рабов Компании. Некоторых захватили. Их Стадиг Ян сжег живьем. Но большинство ушли в горы. За нами много раз посылали солдат, но мы сражались и отгоняли их, и им не удалось захватить нас снова.

Голос его звучал звонко и молодо, гордо и сильно, и Хэл, даже не видя его лица, почувствовал, что его тянет к этому Альтуде.

— Но если ты бежал, отчего ты здесь, в Логове Скелета? — спросил один из английских моряков. Теперь слушали все. История Альтуды тронула даже самых черствых.

— Я вернулся освободить того, кто остался в рабстве, — ответил Альтуда. — Но в колонии меня узнали и предали.

Некоторое время все молчали.

— Женщина? — спросил кто-то. — Ты вернулся за женщиной?

— Да, — ответил Альтуда, — за женщиной.

— В любом раю всегда найдется Ева, чтобы искусить нас и заставить делать глупости, — сказал кто-то, и все рассмеялись.

Кто-то другой спросил:

— Это твоя милая?

— Нет, — ответил Альтуда. — Я вернулся за своей младшей сестрой.

* * *

На банкет, который губернатор Клейнханс давал в честь своего преемника, было приглашено тридцать гостей. За длинным столом сидели все самые важные чиновники из администрации колонии вместе с женами.

Со своего почетного места Петрус Ван де Вельде нетерпеливо поглядывал на стол розового дерева, над которыми висели массивные люстры; в каждой горело по пятьдесят ароматных свечей. В огромном зале было светло как днем; свет отражался в хрустальных бокалах и серебряной посуде.

Несколько месяцев, с самого отплытия из Тринкомали, Ван де Вельде вынужден был питаться помоями и отбросами, которые готовили на галеоне, и скромной простой пищей, какой кормили его английские пираты. Теперь глаза его блестели, рот заполняла слюна, когда он разглядывал развернутое перед ним изобилие. Протянув руку, он поднял высокий бокал и отпил редкого шампанского. Крошечные пузырьки щекотали язык, разжигая и без того уже волчий аппетит.

Ван де Вельде считал свое назначение в высшей степени благоприятным и выгодным, а благодарить за него следовало связи его жены в Совете Семнадцати. На юге Африки он получит доступ к грузам множества кораблей, везущих из Европы и с Востока предметы роскоши. Ему все это будут отдавать за бесценок.

Про себя он проклинал Клейнханса за затянутую приветственную речь, из которой не слышал ни слова. Все его внимание сосредоточилось на многочисленных расставленных перед ним серебряных блюдах.

Здесь были молочные поросята с хрустящей золотистой корочкой, толстый филей в собственном соку, обложенный рядами дымящегося жареного картофеля, груды нежных молодых цыплят, голуби, утки, жирные гуси, пять различных сортов свежей рыбы из Атлантики, приготовленные пятью разными способами и приправленные пряностями с Явы, Канди и из Голландской Индии, высокие пирамиды клешней алых омаров, в изобилии водящихся в южных морях, обширный выбор фруктов и сочных овощей из садов Компании, шербет, сладкий крем, яблоки с сахаром, запеченные в тесте, торты, печенье в вине со взбитыми сливками, конфитюры и всевозможные сласти, какие только могли изобрести на кухне рабы-повара. Все это подпирали прочные ряды голов сыра, привезенного из Голландии, кувшины с сельдью из Северного моря и копченые бока дикого вепря и лосося.

Составляющая редкий контраст с этим сверхизобилием обстановка была выдержана в пастельных бело-голубых тонах. За каждым креслом стоял раб в зеленой ливрее Компании, готовый проворными руками в белых перчатках вновь наполнить стакан или тарелку. Неужели этот человек никогда не замолчит? Дал бы наконец поесть, думал Ван де Вельде, улыбаясь и кивая в ответ на благоглупости Клейнханса.

Наконец, поклонившись новому губернатору и еще ниже — его жене, Клейнханс сел, и все выжидательно посмотрели на Ван де Вельде. Тот обвел взглядом тупые лица и со вздохом поднялся для ответной речи. Двух минут вполне достаточно, сказал он себе, и, выдав все, чего от него ожидали, оживленно закончив:

— В заключение я хочу пожелать губернатору Клейнхансу благополучного возвращения на родину и долгой, счастливой жизни в отставке.

Он проворно сел и потянулся за ложкой. Бюргеры впервые получили возможность видеть нового губернатора за столом, и все собравшиеся погрузились в удивленное и почтительное молчание, глядя, как уровень супа в его тарелке понижается, словно прилив на болотах Зюдерзее. Потом, припомнив, что, едва только почетный гость покончит с первым блюдом, тарелки немедленно уберут и подадут следующую перемену, все лихорадочно ринулись наверстывать. Здесь было много славных едоков, но никто не мог сравниться с губернатором, особенно когда у того была фора.

Как только супница опустела, тарелки мгновенно исчезли и были заменены блюдом с грудой нарезанных молочных поросят. Первые два кушанья поглощались в полной тишине, нарушавшейся только чавканьем и прихлебыванием.

Во время третьего блюда Клейнханс как хозяин собрался с силами и сделал героическую попытку оживить беседу. Он наклонился вперед, чтобы отвлечь внимание Ван де Вельде от тарелки.

— Я полагаю, вы захотите покончить с английскими пиратами до других дел? — спросил он, и Ван де Вельде энергично кивнул: рот его был набит сочным омаром, не позволяя дать ответ словами.

— Вы уже решили, как провести суд и исполнить приговор? — скорбно спросил Клейнханс. Ван де Вельде шумно глотнул, прежде чем ответить:

— Их, конечно, казнят, но не раньше, чем их капитан, знаменитый пират Фрэнсис Кортни, расскажет, где спрятан недостающий груз Компании. Из этих соображений я хотел бы провести трибунал немедленно.

Полковник Шредер вежливо кашлянул, и Ван де Вельде нетерпеливо посмотрел на него.

— Да? Вы хотите что-то сказать? Так говорите.

— Сегодня я имел возможность проследить за работами на фортификационных сооружениях в замке, минхеер. Один Господь знает, когда грянет следующая война с англичанами, но, возможно, очень скоро. Англичане воры по природе и пираты по призванию. По этой причине, сударь, Совет Семнадцати в Амстердаме считает завершение строительства крепости первоочередной задачей. Что чрезвычайно точно обозначено в моих приказах и письме о назначении меня военным комендантом замка.

При упоминании священных Семнадцати все за столом приняли самое серьезное и внимательное выражение, словно было произнесено имя божества. Шредер немного помолчал, чтобы смысл его слов дошел до каждого, потом сказал:

— Работа намного отстает от сроков, указанных их превосходительствами.

Заговорил майор Лотен, нынешний командир гарнизона:

— Действительно, работа немного отстает, но на то есть веские причины.

Он отвечал за строительство. Губернатор Ван де Вельде перевел взгляд на него и положил в рот еще порцию омара. Соус великолепен; он вздохнул от удовольствия, представляя себе целых пять лет такой еды. До отъезда бывшего губернатора обязательно нужно купить у Клейнханса его повара.

Он сделал серьезное лицо, слушая оправдания майора Лотена.

— Не хватает рабочих рук. Прискорбное восстание рабов лишило нас большинства работников, — жалобно сказал он, и Ван де Вельде нахмурился.

— Именно об этом я и говорю, — спокойно продолжил Шредер. — Если у нас не хватает людей, чтобы выполнить распоряжение Семнадцати, разумно ли казнить двадцать четыре сильных здоровых английских пирата? Не лучше ли заставить их работать?

Все выжидательно посмотрели на Ван де Вельде, желая понять, как вести себя. Новый губернатор вздохнул, пальцем извлек застрявший в зубах кусок омара и только тогда заговорил.

— Кортни пощадить нельзя, — сказал он наконец. — Даже ради строительства. По мнению лорда Камбре, которое я уважаю, — он не вставая поклонился Канюку, — англичанин знает, где спрятан груз, к тому же мы с женой, — он кивком указал на Катинку, сидевшую между Клейнхансом и Шредером, — претерпели от него много унижений.

— Полностью согласен, — сказал Шредер. — Его необходимо заставить сказать, где недостающие слитки. Но остальные? Их казнь — пустая трата живой силы, когда они нужны на строительстве стен, вам не кажется, сэр? В конце концов, это ведь тупой скот, они не сознают всей тяжести своих преступлений, но их крепкие спины позволят им расплатиться за грехи.

Ван де Вельде уклончиво хмыкнул.

— Я хотел бы выслушать мнение на этот счет губернатора Клейнханса, — сказал он, опять набивая рот, наклонив голову и глядя маленькими глазками на предшественника. Он благоразумно переложил принятие решения на него. Потом, в случае дурных последствий, всегда можно будет переложить на него и вину.

— Конечно, — губернатор Клейнханс неопределенно махнул рукой, — хорошие рабы сегодня идут по тысяче гульденов за голову. Их превосходительства высоко оценят такую значительную прибавку к казне Компании. Семнадцать настаивают на том, что колония должна сама содержать себя и не тянуть деньги из казначейства Компании.

Все присутствующие серьезно задумались. В наступившей тишине Катинка звонким певучим голосом сказала:

— Мне в хозяйстве понадобятся рабы. Я была бы рада купить их, даже по такой дорогой цене.

— Международные соглашения и протоколы запрещают продавать в рабство христиан, — напомнил Шредер, видя, что его перспектива получить строителей отдаляется. — Даже англичан.

— Не все захваченные пираты христиане, — не уступал Клейнханс. — Я видел среди них чернокожих. На рабов-негров в колонии большой спрос. Они хорошие работники и мастера. Чрезвычайно разумно будет продать их за гульдены, чтобы доставить удовольствие Семнадцати. А английских пиратов приговорить к пожизненным каторжным работам. Тем самым мы ускорим строительство и опять-таки потрафим Семнадцати.

Ван де Вельде снова хмыкнул и поскреб тарелку, давая понять, что готов отведать филей. Пока перед ним ставили тарелку с грудой еды, он обдумывал услышанные предложения. Было еще одно обстоятельство, которое следовало принять во внимание, но о котором никто не подозревал: губернатор возненавидел Шредера. Он не хотел облегчать его участь и, по правде говоря, был бы рад, если бы полковник не справился с возложенными на него обязанностями и он смог бы с позором отправить его домой — конечно, коль скоро это не повредит ему самому.

Губернатор жестко посмотрел на Шредера, думая о том, чтобы отказать ему. Он отлично понимал, что у того на уме, и перенес внимание с полковника на жену. Сегодня Катинка выглядела великолепно. Плавание окончилось и она поселилась во временной квартире в замке всего несколько дней назад, однако полностью оправилась от долгого путешествия и плена у сэра Фрэнсиса Кортни. Конечно, она молода и вынослива, ей всего двадцать четыре, но не только этим объясняются ее веселость и живость нынче вечером. Стоит этому наглому Шредеру начать говорить — а говорит он слишком часто, — и Катинка устремляет на него внимательный взгляд своих огромных фиалковых глаз. А когда обращается непосредственно к нему (тоже слишком часто), кладет тонкую белую руку ему на рукав, а один раз, к ужасу Ван де Вельде, вложила пальцы в костлявую ладонь Шредера и держала их там, чтобы все могли увидеть и про себя усмехнуться.

Это наглое ухаживание не только у него под носом, но на глазах всей колонии едва — впрочем, не совсем — не испортило ему аппетит. Достаточно скверно, что этот бравый полковник вскоре наедине будет рыться в ее нижних юбках. Но делить это знание с подчиненными вовсе нестерпимо. Как требовать уважения и льстивого повиновения, если жена публично наставляет ему рога? «Отправляя полковника Шредера в Амстердам за выкупом, я надеялся никогда больше не увидеть его, — мрачно думал губернатор. — Кажется, в будущем придется принять более решительные меры».

Продолжая пробиваться через все шестнадцать перемен, он обдумывал возможные альтернативы.

Ван де Вельде поглотил столько превосходной еды, что короткую прогулку от обеденного зала до комнаты совещаний мог совершить, лишь тяжело отдуваясь и время от времени останавливаясь — как будто восхищаясь картинами и другими произведениями искусства, украшавшими стены, но на самом деле чтобы восстановить силы.

В комнате он со вздохом облегчения опустился на подушки кресла с высокой спинкой и принял стакан коньяка и трубку.

— Я созову суд над этими пиратами на следующей неделе, то есть сразу после того как формально приму у минхеера Клейханса обязанности губернатора, — объявил он. — Незачем тратить время на этих подонков. Я назначаю полковника Шредера прокурором и предлагаю ему выступить в качестве обвинителя. На себя я приму обязанности судьи. — Он через стол взглянул на хозяина. — Попросите своих офицеров сделать все необходимые приготовления, минхеер Клейнханс.

— Конечно, минхеер Ван де Вельде. Вы думали о назначении защитника этим проклятым пиратам?

По выражению Ван де Вельде было ясно, что он об этом не подумал, но он махнул пухлой рукой и небрежно сказал:

— Позаботьтесь и об этом. Я уверен, что среди ваших чиновников найдется такой, который достаточно знает законы, чтобы выполнить эти обязанности. В конце концов, что здесь защищать? — Он гулко рассмеялся.

— Мне пришло в голову одно имя, — кивнул Клейнханс. — Назначу его и дам ему возможность повидаться с пленными и получить их разъяснения.

— Добрый Боже! — Ван де Вельде был шокирован. — Это еще зачем? Я не хочу, чтобы этот английский бандит Кортни забивал кому-то голову своими идеями. Я сам изложу факты. Ему нужно будет только повторить их на суде.

— Понимаю, — согласился Клейнханс. — Все будет представлено вам до того, как я на следующей неделе передам дела. — Он посмотрел на Катинку. — Сударыня, вы, конечно, хотите как можно скорее переселиться из временной квартиры сюда, в замок, в гораздо более удобную и просторную резиденцию губернатора. Я подумал, что можно показать вам ваш новый дом после церковной службы в воскресенье. Буду рад лично провести вас по всем помещениям.

— Вы очень добры, сэр. — Катинка улыбнулась ему, радуясь возможности снова оказаться в центре внимания.

Мгновение Клейханс наслаждался ее теплым одобрением, затем почтительно сказал:

— Как вы понимаете, за время моей службы в колонии у меня появилась многочисленная прислуга. Кстати, повара, готовившие скромный легкий ужин, который вы сегодня попробовали, из числа моих рабов. — Он взглянул на Ван де Вельде. — Надеюсь, их усилия встретили ваше одобрение. — Когда губернатор довольно кивнул, Клейнханс снова обратился к Катинке: — Как вы знаете, я скоро возвращаюсь на родину и буду жить на пенсии в своем маленьком поместье. Двадцать рабов — чересчур много для моего будущего хозяйства. Вы, мефрау, выразили интерес к покупке хороших рабов. Я хотел бы воспользоваться вашим визитом и показать тех, кого намерен продать. Все это отборные рабы, и я думаю, что будет удобнее и дешевле заключить частную сделку, а не выставлять их на аукцион. При покупке рабов бывает, что те, что на аукционе выглядят сильными и здоровыми, обладают большими скрытыми изъянами. Всегда приятно знать, что у продавца есть достаточно обычных оснований для продажи, не правда ли?

* * *

Хэл установил постоянное наблюдение за окном камеры. Один человек всегда стоял у другого на плечах, держась за прутья решетки, и наблюдал за двором замка. Наблюдатель докладывал Хэлу обо всем увиденном, а тот в свою очередь передавал это отцу.

За первые несколько дней они сумели определить режим гарнизона, отметить время обычного прихода и ухода чиновников Компании и вольных бюргеров, которые регулярно навещали замок.

Описание каждого из этих людей Хэл передавал невидимому предводителю восстания рабов, сидящему в камере Логова Скелета. Альтуда хорошо знал всех обитателей колонии и делился накопленными знаниями, так что за несколько дней Хэл хорошо усвоил не только внешность, но и характер и привычки каждого.

Он вел календарь, обозначая каждый день царапиной на стене из песчаника в углу камеры и записывая рядом самые важные события дня. Он не знал, какую пользу можно извлечь из этих записей, но по крайней мере это давало людям темы для разговоров и поддерживало иллюзию, что у него есть план освобождения или бегства.

— Карета губернатора у лестницы! — предупредил наблюдатель, и Хэл вскочил со своего места у дальней стены, где он сидел между Аболи и Дэниелом.

— Спускайся! — приказал он. — Поднимите меня.

У подножия лестницы, которая вела в помещения Компании и кабинет губернатора, он увидел сквозь решетку большую карету. Кучера зовут Фредрикус, это пожилой раб с Ямайки, принадлежащий Клейнхансу. По словам Альтуды, он не друг. Тридцать лет он верный пес Клейнханса, и доверять ему нельзя. Альтуда подозревал, что именно он выдал его и донес о его появлении с гор майору Лотену.

— Мы, вероятно, избавимся от него, когда Клейнханс покинет колонию. Он обязательно возьмет Фредрикуса с собой в Голландию, — говорил Хэлу Альтуда.

Отряд солдат прошел по двору от арсенала и построился у лестницы.

— Выходит Клейнханс, — сказал Хэл, узнав эти приготовления, и в это время большая двойная дверь раскрылась и на солнечный свет вышла небольшая группа людей и начала спускаться по лестнице.

Высокая сутулая фигура Клейнханса и его кислое лицо разительно отличались от красоты молодой женщины, шедшей с ним под руку. Сердце Хэла дрогнуло: он узнал Катинку, но чувство его уже не было таким сильным, как раньше. Его глаза сузились: он увидел Нептунову шпагу; это полковник Шредер провожал Катинку вниз по ступенькам. Каждый раз, как Хэл видел Шредера, гнев вспыхивал в нем с новой силой.

Фредрикус неловко слез с козел, опустил ступеньки кареты, открыл дверцу и посторонился, а двое джентльменов помогли Катинке войти и удобно устроиться.

— Что там? — спросил отец, и, виновато вздрогнув, Хэл понял, что не сказал ни слова с тех пор, как увидел любимую. Но она уже скрылась из глаз. Карета выкатилась из ворот крепости, часовые отдали честь, и Фредрикус рысью погнал коней через плац.

Был ясный солнечный день, и постоянный летний юго-восточный ветер стих. Катинка сидела рядом с губернатором Клейнхансом лицом по ходу кареты. Корнелиус Шредер сидел напротив. Супруга она оставила в замке за составлением отчета для Семнадцати и чувствовала азарт. Она взбила юбки, и шуршащий кринолин закрыл мягкие кожаные сапоги Шредера.

Продолжая оживленно болтать с Клейнхансом, Катинка протянула ногу в туфельке и под прикрытием кринолина нащупала пальцы ноги Шредера. Кокетливо пожала и почувствовала, как он вздрогнул. Пожала снова и почувствовала его ответ. Тогда она отвернулась от Клейнханса и обратилась непосредственно к Шредеру:

— Вы согласны, полковник, что дубовая аллея, ведущая к резиденции, будет выглядеть великолепно? Я представляю себе толстые узловатые стволы вдоль дороги. Как это будет прекрасно!

— Действительно, мефрау, — хриплым голосом многозначительно ответил Шредер. — Полностью согласен с вами. Вы так ярко нарисовали эту картину, что можно увидеть, как стволы вырастают — прямо у вас на глазах.

Она взглянула на его промежность и с удивлением увидела, какое действие произвели на полковника ее слова. «Из-за меня он превращает в палатку свои брюки!»

Резиденция губернатора располагалась почти в миле от грозной громады замка, у начала горы, за садами и огородами Компании. Красивое здание с темной крышей и белыми стенами окружала широкая тенистая веранда. Оно было построено в форме креста, и фронтоны каждого из четырех крыльев дома украшали фрески, изображающие времена года. Сады были прекрасны, длинная череда садовников Компании с любовью и вниманием заботилась о них.

Катинка уже издалека восхитилась своим новым домом. Она боялась, что придется жить в какой-нибудь уродливой буколической хижине, но действительность превзошла все ее ожидания. На широкой передней террасе выстроилась вся прислуга.

Карета, сделав полукруг, остановилась, и сопровождающие поспешили спустить Катинку на землю. По сигналу ожидающие слуги-мужчины сняли шляпы и поклонились так низко, что подметали полями землю перед нею, а женщины низко присели. Катинка ответила на приветствия холодным кивком, и Клейнханс по очереди представил ей челядь. Большинство слуг были темнокожими или желтолицыми и не произвели на Катинку никакого впечатления; проходя мимо, она бросала беглый взгляд, стараясь побыстрее покончить с этим скучным ритуалом.

Но один или два человека вызвали ее слабый интерес.

— Это наш главный садовник. — Клейнханс щелчком пальцев подозвал мужчину, который стоял, обнажив голову и прижимая к груди пуританскую широкополую шляпу с серебряной пряжкой. — В нашей колонии он важная птица, — говорил Клейнханс. — Он не только обеспечивает этот прекрасный вид, — он показал на широкие зеленые газоны и великолепные клумбы, — и снабжает каждый корабль Компании, заходящий в Столовый залив, свежими фруктами и овощами. Он еще наш палач.

Катинка готова была пройти мимо, но, услышав последние слова и ощутив легкую дрожь возбуждения, повернулась и принялась разглядывать это создание. Садовник возвышался над ней, а она смотрела в его необычные светлые глаза и воображала, какие ужасные картины они видели. Потом взглянула на его руки. Руки крестьянина, широкие, сильные и мозолистые, тыльная сторона покрыта жесткой щетиной. Она представила себе, как эти руки держат лопату или раскаленное железо для клеймения, вилы или шнур с узлами для удушения.

— Это ты — Стадиг Ян?

Она несколько раз слышала, как это имя произносили с ужасом и отвращением, точно говорят о смертельно опасной змее.

— Ja, мефрау. — Он кивнул. — Так меня прозвали.

— Необычное имя. Почему?

Немигающий взгляд желтых глаз почему-то тревожил ее: садовник словно смотрел на что-то далеко за нею.

— Потому что я говорю неторопливо. Потому что я никогда не спешу. Потому что я все делаю старательно. Потому что под этими руками растения растут медленно и приносят много плодов.

Он вытянул руку, чтобы она на нее посмотрела. Голос его был звучен и мелодичен. Катинка с трудом сглотнула и почувствовала странное, извращенное возбуждение.

— У нас скоро будет возможность познакомиться с твоей работой поближе, Стадиг Ян. — Он улыбнулась, чуть задыхаясь. — В подземелье замка много негодяев ждут твоего внимания.

Она неожиданно представила себе, как эти широкие сильные руки берутся за стройное тело Хэла Кортни, тело, которое она так хорошо знает, и постепенно ломают его, калечат. При этой мысли мышцы на ее бедрах и внизу живота напряглись. Вот замечательно было бы посмотреть, как эту великолепную игрушку, которая ей уже прискучила, ломают на части. Но медленно, очень медленно.

— Мы должны еще поговорить, Стадиг Ян, — хрипло сказала она. — Я уверена, тебе есть что рассказать мне — о капусте и о других вещах.

Он снова поклонился, надел шляпу на бритую голову и отступил к другим слугам. Катинка пошла дальше.

— Моя экономка, — сказал Клейнханс, но Катинка так задумалась, что как будто не слышала. Потом бросила ленивый взгляд на женщину, которую представлял Клейнханс, и неожиданно глаза ее округлились. Женщина ее заинтересовала.

— Ее зовут Сакина.

В голосе Клейнханса прозвучало что-то такое, чего Катинка сразу не могла понять.

— Она слишком молода для такого важного назначения, — сказала Катинка, желая выиграть время и позволить чутью повести ее верным путем. Совсем иначе, но она находила эту женщину не менее будоражащей, чем палач. Небольшого роста, миниатюрная и изящная, она казалась творением художника, а не существом из плоти и крови.

— Для ее расы характерно казаться моложе своих лет, — ответил Клейнханс. — У них обычно очень маленькие тела. Посмотрите — тонкая талия, руки и ноги, как у куклы.

Он резко замолчал, сообразив, что допускает промах, обсуждая тело другой женщины.

Катинке стало забавно, но выражение ее лица не изменилось. Старый козел жаждет ее, подумала она, разглядывая черты женщины, к которым Клейнханс привлек ее внимание. Кофточка у девушки — с высоким воротом, но из легкой, прозрачной как паутина материи. Как и все остальное, груди у нее маленькие, но совершенные. Катинка видела сквозь шелк форму и цвет ее сосков, похожих на оплетенные паутиной рубины. Платье, хотя и простое, классического восточного покроя, должно стоить не менее пятидесяти гульденов. Сандалии вышиты золотом. Слишком богатое одеяние для рабыни. На горле украшение из резного нефрита, достойное любовницы мандарина. Девчонка, несомненно, игрушка Клейнханса, подумала Катинка.

Впервые плотское удовлетворение Катинка испытала в тринадцать лет, на пороге созревания. В запертой детской нянька познакомила ее с запретными наслаждениями. И теперь изредка, когда ей того хотелось или выпадала возможность, она совершала путешествия на зачарованный остров Лесбос. И часто находила там такие удовольствия, какие не в силах был доставить ей ни один мужчина. Теперь, глядя на это детское тело и темные глаза, Катинка почувствовала, как дрожь желания пробежала по ее животу и паху.

Взгляд Сакины пылал, как лава вулканов ее родного острова Бали. Это были глаза не рабыни, а гордой непокорной женщины. Катинка чувствовала в них вызов. Покорить ее, обладать ею, а потом сломать. Сердце забилось чаще, дыхание вырывалось толчками.

— Иди за мной, Сакина, — приказала она. — Покажешь мне дом.

— Госпожа.

Сакина сложила руки и коснулась губ кончиками пальцев, кланяясь, но глаза ее смотрели в глаза Катинки с прежним непокорным, жестким выражением. «Или с ненавистью?» — подумала Катинка. Эта мысль усилила ее возбуждение.

«Сакина ее заинтересовала, — подумал Клейнханс. — Я так и думал. Она купит ее у меня. И я наконец избавлюсь от этой ведьмы».

Он понимал, какая игра страстей и чувств развернулась между женщинами. И хотя бывший губернатор не льстил себе мыслью, что способен понять ум восточной девушки, она больше пяти лет была его рабыней, и он умел распознавать ее настроения. Мысль о разлуке с ней наполняла его отчаянием, но он знал, что ради собственного покоя и здравого рассудка должен с нею расстаться. Она губила его. Он уже не мог вспомнить, что такое душевный покой, каково это — не терзаться чувствами, страстями и неосуществленными желаниями, не знать чар этой ведьмы. Из-за нее он потерял здоровье. Его живот разъедает острая боль несварения, и он не может вспомнить, когда в последний раз за эти пять лет спокойно спал всю ночь.

По крайней мере от ее брата, который причинял ему почти столько же неприятностей, он избавился. Теперь и она должна уйти. Он не может дольше сносить эту напасть.

Сакина вышла из строя рабов и покорно пошла за этими тремя: своим отвратительным хозяином, грубым гигантом-солдатом и прекрасной и жестокой женщиной, которая, чувствовала Сакина, уже держит ее судьбу в своих тонких белых руках.

«Я буду бороться, — поклялась Сакина. — Похотливый старик не смог овладеть мной, хотя все пять лет ни о чем другом не думал. Не будет мною владеть и эта золотая тигрица. Клянусь священной памятью отца».

Вместе они прошли по высоким, просторным комнатам резиденции. Сквозь зеленые ставни пробивался мягкий солнечный свет, бросая четкие, как у зебры, полоски тени на пол. В этой солнечной колонии Катинка хорошо себя чувствовала. Ее охватывало безрассудство, стремление к приключениям, к неведомым удовольствиям.

В каждой комнате она ощущала легкое, тонкое женское влияние. Дело было не только в аромате цветов и курений, нет — атмосферу в целом не мог создать этот печальный больной старик, шедший рядом с ней. Катинке не нужно было оглядываться, чтобы почувствовать присутствие девушки, создавшей эту атмосферу: легко шелестело ее шелковое платье, шуршали золотые сандалии на крошечных ногах, чувствовался запах жасмина от ее волос и сладкий мускусный аромат кожи.

Не в пример четко по плиткам стучали сапоги полковника, скрипела кожа, позвякивала шпага на боку. Запах его был сильнее аромата девушки. Острый мужской запах, запах пота и кожи, запах животного — лошади, которую гонишь вперед, сжимая ногами. В этой эмоциональной теплице, где оказалась Катинка, обострились и ее собственные чувства.

Наконец губернатор Клейнханс провел их по всему дому и по газонам, где в тени дубов стоял небольшой бельведер. Здесь под открытым небом был накрыт стол, и Сакина принялась взглядом или легкими изящными жестами руководить слугами.

Катинка заметила, что каждое блюдо вначале подавали Сакине. Та брала кусочек или делала глоток, изящно, как бабочка над распустившейся орхидеей. Она молчала, но трое сидящих за столом постоянно ощущали ее присутствие.

Корнелиус Шредер сидел так близко к Катинке, что, наклоняясь сказать ей что-нибудь, касался ногой ее ноги. Они смотрели вниз, на залив, где недалеко от «Морейской чайки» стоял на якоре «Стандвастигейд». Галеон пришел ночью, груженный полученными назад пряностями и древесиной. На нем уплывет Клейнханс, когда корабль отправится на север, в следующую часть своего плавания, поэтому губернатор спешил закончить свои дела на мысе. Катинка ласково улыбнулась старику поверх бокала с вином, понимая, что при торговле с ним у нее все преимущества.

— Я хочу продать пятнадцать рабов, — говорил он, — и подготовил их список с указанием особенностей нрава, умений и подготовки, а также возраста и состояния здоровья. Пять женщин беременны, так что покупатель может быть уверен в увеличении своего вклада.

Катинка взглянула на листок, который он протянул ей, и положила его на стол.

— Расскажите мне о Сакине, — сказала она. — Я ошибаюсь, или в ней есть северная кровь? Ее отец голландец?

Хотя Сакина стояла рядом, Катинка говорила о девушке, словно о неодушевленном предмете, лишенном слуха и чувств, что-то вроде украшения или красивой картины.

— Вы наблюдательны, мефрау. — Клейнханс наклонил голову. — Но нет, ее отец не голландец. Ее отец был английским купцом, а мать родом с Бали, но женщина высокого положения. Когда я ее увидел, она была средних лет. Однако в молодости была красавицей. И хотя была наложницей англичанина, он обращался с ней как с женой.

Все трое откровенно разглядывали Сакину.

— Да, в ней видна европейская кровь. Это заметно в оттенке ее кожи, в наклоне и форме глаз, — сказала Катинка.

Сакина не смотрела на говорящих, и выражение ее лица не изменилось. Она спокойно продолжала заниматься своими обязанностями.

— Что вы думаете о ее внешности, полковник? — Катинка повернулась к Шредеру и прижала его ногу. — Мне всегда интересно, что мужчина находит привлекательным. Она не кажется вам прелестным маленьким созданием?

Шредер слегка покраснел и повернулся так, чтобы не смотреть прямо на Сакину.

— Мефрау, мне никогда не нравились туземные девушки, даже полукровки.

Лицо Сакины оставалось бесстрастным, хотя, стоя всего в шести футах, она отлично слышала это пренебрежительное замечание.

— В моем вкусе наши красивые голландки. Не стал бы менять чистое золото на отбросы.

— О, полковник, вы очень галантны. Завидую голландским девушкам, которые привлекают ваше внимание.

Она рассмеялась, а он бросил на нее взгляд, более красноречивый, чем слова, которые рвались с его губ, но остались невысказанными.

Катинка снова повернулась к Клейнхансу.

— Ее отец был англичанином. Говорит ли она на этом языке? Это было бы очень полезно, верно?

— Действительно, она хорошо говорит по-английски, но это еще не все. Она умеет считать гульдены и ведет хозяйство очень рачительно и успешно. Остальные рабы уважают ее и слушаются. Она хорошо знает восточные лекарства и средства от всех болезней…

— Настоящее совершенство! — прервала это перечисление Катинка. — Но каков ее нрав? Послушна ли она?

— Она такая, какой вы ее видите, — уклончиво, но с показной откровенностью ответил Клейнханс. — Уверяю вас, мефрау, я владею ею пять лет, и она всегда была образцом послушания.

Лицо Сакины казалось высеченным из нефрита, красивым и отчужденным, но в ее душе все вскипело, когда она услышала эту ложь. Пять лет она сопротивлялась ему, и лишь несколько раз, избив ее до бесчувствия, он смог овладеть ее телом. Но Сакина знала, что он не считает это победой, и утешалась этим. Дважды она приходила в себя, когда он еще пыхтел и напрягался на ней, как животное, проникая в ее сухую неподатливую плоть. Она не считала это поражением, не говорила себе, что он овладел ею, — ведь стоило ей прийти в себя, и она снова начинала отчаянно, решительно сопротивляться, как раньше.

— Ты не женщина, — кричал он в отчаянии, когда она начинала биться и пинаться, выбираясь из-под него, — ты дьявол!

И в крови от укусов и царапин уходил, оставляя ее побитой, но торжествующей. В конце концов он отказался от попыток брать ее силой и попытался уговорить и подкупить.

Однажды, плача, как старуха, он даже предложил ей свободу и замужество. Документ о ее освобождении будет подписан в тот день, когда она выйдет за него замуж.

Сакина только зашипела на него, как кошка.

Дважды она пыталась убить его. Сперва кинжалом, потом — ядом. Клейнханс заставлял ее пробовать все блюда, какие она ему подавала, но ее поддерживала мысль, что однажды у нее получится и она насладится его смертными муками.

— Она и впрямь сущий ангел, — согласилась Катинка, инстинктивно чувствуя, что такое описание лишь усилит гнев описываемой. — Подойди сюда, Сакина, — приказала она, и девушка, гибкая, как тростник на ветру, подошла к ней.

— Наклонись! — сказала Катинка, и Сакина склонилась перед ней, скромно опустив глаза. — Смотри на меня!

Та подняла голову.

Катинка рассмотрела ее лицо и обратилась к Клейнхансу, не глядя на него:

— Вы говорите, она здорова?

— Молода и здорова, ни дня в жизни не болела.

— Она беременна? — спросила Катинка и легко провела рукой по животу девушки. Живот был плоский и твердый.

— Нет, нет! — воскликнул Клейнханс. — Она девственница.

— Никогда нет гарантии такого состояния. Дьявол берет даже самые мощные крепости, — улыбнулась Катинка. — Но поверю вам на слово. Хочу посмотреть ее зубы. Открой рот.

Мгновение казалось, что Сакина откажется, но вот ее губы разошлись, и на солнце сверкнули маленькие зубы, словно выточенные из слоновой кости.

Катинка положила кончик пальца на нижнюю губу девушки. Губа была мягкая, как лепесток розы, и Катинка задержала палец, продлевая свое удовольствие и унижение Сакины. Потом медленно и сладострастно вложила палец в рот девушке. Этот жест был невероятно сексуален — пародия на вторжение мужчины в женское тело. У Клейнханса так сильно задрожала рука, что сладкое вино пролилось на стол. Полковник Шредер нахмурился и неловко заерзал, скрестив ноги.

Во рту у Сакины было мягко и влажно. Две женщины смотрели друг на друга. Затем Катинка начала медленно двигать пальцем туда-сюда, спрашивая при этом Клейнханса:

— А что случилось с ее отцом-англичанином? Если он любил свою наложницу, как вы говорите, почему он позволил продать своих детей в рабство?

— Он был одним из тех английских бандитов, которых казнили, когда я был губернатором Батавии. Я уверен, что вам известен этот случай, мефрау.

— Да, я хорошо его помню. Палачи Компании пытали обвиняемых в соответствии с их преступлениями, — ответила Катинка, по-прежнему глядя в глаза Сакине. Глубина страдания, которое она увидела в этих глазах, заинтересовала и позабавила ее. — Но я не знала, что вы в то время были губернатором. Значит, отца девушки казнили по вашему приказу? — спросила Катинка, и губы Сакины дрогнули и сомкнулись вокруг длинного белого пальца. — Я слышала, их распяли, — хрипло продолжала Катинка. Глаза Сакины наполнились слезами, хотя лицо оставалось спокойным. — Говорят, к ногам им прикладывали горящую серу. — Катинка почувствовала, как язык девушки скользнул по ее пальцу: Сакина горестно глотнула. — А потом сожгли руки.

Острые зубы Сакины сомкнулись на пальце, не настолько, чтобы причинить боль и тем более прокусить белую кожу, но в глазах девушки, заполненных ненавистью, была угроза.

— Я сожалею об этой необходимости. Этот человек был чрезвычайно упрям. Должно быть, такова национальная черта англичан. Чтобы ужесточить наказание, я приказал наложнице англичанина — ее звали Ашрет — и двоим его детям быть свидетелями казни. Конечно, тогда я ничего не знал о Сакине и ее брате. Но это была не моя жестокость, а политика Компании. Эти люди не отзывчивы на доброту, они считают ее слабостью.

Клейнханс вздохнул, сожалея о подобном упрямстве и несговорчивости.

По щекам Сакины медленно текли слезы, а Клейнханс продолжил:

— Когда преступники наконец признали свою вину, их сожгли. В хворост, сложенный у их ног, бросили горящие фитили, и для всех нас это было милосердным избавлением.

С легким трепетом Катинка извлекла палец из дрожащих губ девушки. С нежностью удовлетворенного любовника она погладила ее безупречную щеку; палец, влажный от слюны Сакины, оставлял на янтарной коже девушки темные следы.

— А что стало с той женщиной, наложницей? Ее вместе с детьми продали в рабство? — спросила Катинка, не отрывая взгляда от полных страдания глаз.

— Нет, — ответил Клейнханс. — Это самое необычное в этой истории. Ашрет бросилась в огонь и погибла в том же костре, что и ее английский любовник. Разве можно понять туземцев?

Наступило долгое молчание, и — словно облако закрыло солнце — день неожиданно показался хмурым и холодным.

— Я беру ее, — сказала Катинка так негромко, что Клейнханс поднес руку к уху.

— Прошу прощения, мефрау, но я не расслышал.

— Я беру ее, — повторила Катинка. — Эту девушку, Сакину. Я куплю ее у вас.

— Но мы еще не договорились о цене.

Клейнханс удивился: он не ожидал, что все пройдет так легко.

— Я уверена, что вы назначите разумную цену, если хотите продать мне и остальных ваших рабов.

— Вы очень сострадательны. — Клейнханс восхищенно покачал головой. — Вижу, история Сакины тронула вас, и вы хотите о ней позаботиться. Благодарю. Я знаю: вы будете хорошо с нею обращаться.

Хэл держался за решетку окна и передавал все, что видит, Аболи, державшему его на плечах.

— Они вернулись в карете губернатора. Втроем: Клейханс, Шредер и жена губернатора Ван де Вельде. Поднимаются по лестнице. — Он прервал свой рассказ и воскликнул: — Подождите! В карете еще один человек. Женщина. Я ее не знаю.

Дэниел, стоя у решетчатой двери, передавал его слова в одиночные камеры наверху.

— Опиши незнакомую женщину! — крикнул сэр Фрэнсис.

В этот миг женщина что-то сказала конюху Фридрикусу, и Хэл неожиданно узнал в ней рабыню, которую видел в толпе, когда их вели по площади.

— Она маленькая и молодая, почти ребенок, с Бали или, может быть, с Молуккских островов, судя по внешности. — Он помолчал. — Вероятно, смешанной крови и почти несомненно служанка или рабыня. Клейнханс и Шредер идут перед ней.

Дэниел передал его слова, и неожиданно сверху послышался голос Альтуды:

— Красивая? Длинные черные волосы собраны на голове, и в них цветы? Есть ли у нее на горле украшение из зеленого нефрита?

— Все точно так! — крикнул в ответ Хэл. — Только она не просто красива, она так прекрасна, что невозможно описать. Ты ее знаешь? Кто она?

— Ее зовут Сакина. Это та женщина, за которой я пришел с гор. Моя младшая сестра.

Хэл видел, как Сакина поднимается по лестнице, двигаясь с легкостью и изяществом листа на осеннем ветру. Когда он смотрел на девушку, мысли о Катинке отступали. А когда она исчезла за дверью, свет, пробивавшийся в темницу, словно померк, а стены показались еще более холодными и сырыми.

Вначале всех удивляло обращение с пленниками в темнице замка. Им разрешали каждое утро вытаскивать ведро с испражнениями, и они тянули жребий, чтобы получить такую возможность. В конце первой недели один из рабов Компании, работавших на полях, привез на запряженном быками возу свежей соломы, и им разрешили выбросить кишевшую паразитами старую солому, устилавшую пол. По медной трубе в чан постоянно поступала свежая вода из ручья, стекавшего по склону горы, поэтому больше никто не страдал от жажды. Каждый вечер из кухни приносили буханку грубого черного хлеба размером с тележное колесо и большой железный котел. Котел был полон очистками и обрезками овощей, сваренных с мясом тюленей, которых ловили на острове Роббен. Это блюдо было вкуснее и питательнее, чем их обычная пища на борту корабля.

Услышав, как они говорят об этом, Альтуда рассмеялся.

— Они и быков своих хорошо кормят. Безмозглый скот лучше работает, когда сыт.

— Ну, мы здесь не перетрудились, — сказал Дэниел и довольно похлопал себя по животу.

Альтуда снова рассмеялся.

— Поглядите в окно, — посоветовал он. — Им надо достроить крепость. Вы недолго будете здесь сидеть. Поверьте.

— Эй, Альтуда! — крикнул Дэниел. — Твоя сестра не англичанка, значит, и ты не англичанин. А почему ты так хорошо говоришь по-нашему?

— Мой отец был родом из Плимута. Сам я там никогда не был. Вы знаете это место?

Ему ответил громкий хохот, хлопки и реплики. Ответил за всех Хэл:

— Клянусь Господом, кроме Аболи и остальных африканских разбойников, мы все из Девона. Ты один из нас, Альтуда.

— Ты меня никогда не видел. Должен предупредить, что я на вас не похож, — сказал Альтуда.

— Если ты хотя бы вполовину так хорош, как твоя младшая сестра, с нас этого довольно, — ответил Хэл, и все расхохотались.

В первую неделю плена они видели старшего тюремщика, сержанта Мансеера, только когда приносили котел с едой или меняли солому, но на восьмое утро дверь, ведущая в темницу, неожиданно с грохотом распахнулась, и Мансеер крикнул вниз:

— Эй вы, построиться по двое. Смоете немного своей грязи и вони, а то судья задохнется еще до того, как отправит вас к Стадиг Яну. Выходите, встряхнитесь.

Под охраной десятка стражников они парами прошли к конюшне, разделись и вымылись и выстирали одежду под струей из стоявшего там насоса.

На следующее утро на рассвете их снова вывели; на этот раз их ждал оружейник с наковальней и молотом; их заковали, но не цепочкой, как раньше, а парами.

Когда усеянные железными болтами двери камеры сэра Фрэнсиса распахнулись и показался его отец с падающими на плечи длинными волосами и седой щетиной, Хэл протиснулся вперед, чтобы их сковали парой.

— Как ты, отец? — с тревогой спросил он: Хэл никогда не видел отца таким больным.

Прежде чем сэр Фрэнсис смог ответить, на него напал кашель. Когда приступ прошел, он хрипло ответил:

— Предпочитаю добрый воздух Канала[5], но достаточно здоров для предстоящего.

— Я не мог тебе кричать, но мы с Аболи обдумывали побег, — прошептал Хэл. — Нам удалось приподнять каменную плиту в задней стене камеры, и мы хотим прокопать туннель под стеной.

— Голыми руками? — с улыбкой спросил сэр Фрэнсис.

— Да, нужно найти инструмент, — признал Хэл, — но когда мы его найдем…

Он кивнул с мрачной решимостью, и сэр Фрэнсис почувствовал, что сердце его разрывается от любви и гордости. «Я научил его быть бойцом и сражаться, даже когда битва проиграна. Боже, надеюсь, голландцы избавят его от участи, которая ждет меня».

В середине утра их провели по двору и по лестнице в главный зал замка, преобразованный в зал суда. Скованных по двое, их отвели к деревянным скамьям в центре зала и усадили. Сэр Фрэнсис и Хэл сидели в середине первого ряда. Вдоль стен по обе стороны выстроилась стража с обнаженными саблями.

Перед ними у стены была сооружена платформа, а на ней обращенный к пленникам стол и высокое кресло из темного тика, кресло судьи. В одном конце стола стул, на котором уже сидел секретарь суда и что-то писал в журнале. Ниже платформы два стола и два стула. За одним столом сидел человек, которого Хэл много раз видел через окно темницы. По словам Альтуды, это был мелкий чиновник в администрации Компании. Звали его Якобус Хоп, и, бросив боязливый взгляд на пленников, он больше на них не смотрел. Он просматривал груду лежавших перед ним документов и время от времени вытирал лицо большим белым шейным платком.

За вторым столом сидел полковник Корнелиус Шредер. Внешне он казался поэтическим олицетворением галантного и мужественного воина, в блеске медальонов и звезд, с широким шарфом, переброшенным через плечо. Парик его был недавно вымыт, его локоны свисали на плечи. Он вытянул перед собой ноги в сапогах с высокими голенищами и скрестил их. На столе перед ним были разбросаны книги и бумаги, а поверх небрежно брошены шляпа и Нептунова шпага. Он раскачивался на стуле и свирепо смотрел на Хэла, и хотя Хэл постарался ответить таким же взглядом, ему пришлось опустить глаза.

Неожиданно за главной дверью послышался шум, и, когда ее открыли, в зал ворвалась толпа горожан и расселась по скамьям в обеих половинах зала. Как только все места были заняты, перед теми, кто не успел войти, закрыли дверь. Зал огласили возбужденные восклицания и комментарии, счастливые зрители разглядывали пленников и обменивались мнениями на их счет.

У стены сбоку было огорожено пространство, его охраняли два солдата в зеленых мундирах, с обнаженными саблями. За перилами были подготовлены удобные мягкие кресла. Снова послышался шум, и внимание зрителей от пленных перешло к почетным посетителям, которые один за другим входили в зал суда. Впереди шел губернатор Клейнханс, ведя под руку Катинку, затем увлеченно беседующие Камбре и капитан Лимбергер. Вошедшие не обращали никакого внимания на то волнение, в какое пришел простой народ при их появлении.

Катинка села в самом центре ряда. Хэл не сводил с нее глаз, надеясь, что она посмотрит на него, покажет, что узнала, попытается внушить уверенность. Он цеплялся за веру, что она никогда не бросит его, что она уже использовала свое влияние и просила мужа о милосердии, но Катинка разговаривала с Клейнхансом и даже не взглянула на английских моряков. Она не хочет, чтобы другие заметили, как она тревожится за нас, утешал себя Хэл, но когда придет время давать показания, она за нас вступится.

Полковник Шредер тяжело подобрал ноги и встал. Он с отвращением смотрел на заполненный зал. Женщины вздыхали и повизгивали от восторга.

— Этот трибунал созван в соответствии с правами, которыми правительство республики Голландия и Нидерланды наделило Голландскую Вест-Индскую компанию. Прошу всех замолчать и встать, приветствуя председателя трибунала его превосходительство губернатора Петруса Ван де Вельде.

Зрители, приглушенно гомоня, встали и воззрились на дверь за платформой. Некоторые пленники, гремя цепями, тоже начали вставать, но, видя, что сэр Фрэнсис и Хэл не шелохнулись, снова опустились на скамьи.

В двери показался председатель суда. Он тяжело взошел на платформу и посмотрел вниз, на ряды пленников.

— Поднимите этих негодяев! — неожиданно взревел он, и толпа дрогнула, услышав этот грозный рев.

В наступившей тишине сэр Фрэнсис сказал по-голландски:

— Ни я, ни мои люди не признаем этот суд и отвергаем право самозваного председателя допрашивать и судить свободных англичан, подданных его величества короля Карла Второго.

Ван де Вельде, казалось, раздулся, как огромная жаба.

— Вы пират и убийца! Властью республики и Компании, по нравственному и международному закону я обладаю полным правом проводить этот суд. — Он замолчал, чтобы перевести дух, и еще громче продолжил: — Я обвиняю вас в возмутительном неуважении к суду и приговариваю к десяти ударам тростью. Приговор привести в исполнение немедленно. — Он взглянул на командира стражи. — Отведите пленника во двор и приведите приговор в исполнение.

Четверо солдат из глубины зала пробежали вперед и подняли сэра Фрэнсиса. Хэла, скованного с отцом, тоже потащили к выходу. Зрители повскакивали с мест и устремились к двери и окнам, а сэра Фрэнсиса и Хэла по лестнице стащили во двор.

Сэр Фрэнсис молчал, высоко держа голову и распрямившись. Его провели к брусу у конюшни, к которому привязывали лошадей. По приказу сержанта их с Хэлом поставили по разные стороны бруса лицом друг к другу и их кандалы продели в железные кольца.

Хэл ничего не мог сделать. Сержант просунул палец сзади за воротник сэра Фрэнсиса и разорвал рубашку. Потом отступил и взмахнул своей малаккской тростью.

— Ты дал рыцарскую клятву. Выполнишь ее? — шепотом спросил сэр Фрэнсис сына.

— Да, отец.

Трость свистнула и опустилась на обнаженную плоть, сэр Фрэнсис сморщился.

— Это избиение — детская игра по сравнению с тем, что будет дальше. Понимаешь?

— Да, отец.

Сержант снова ударил. Трость одну за другой оставляла на коже кровавые полосы, боль с каждым ударом усиливалась.

— Что бы ты ни сделал и что бы ни сказал, ничто не изменит путь красной кометы. Звезды определили мою судьбу, и не в твоих силах вмешаться.

Трость со свистом опускалась, тело сэра Фрэнсиса напрягалось и расслаблялось.

— Если ты силен и упорен, ты выдержишь. И это будет моей наградой.

Он негромко, хрипло простонал — трость вновь врезалась в напряженные мышцы спины.

— Ты моя плоть и кровь. И поэтому я все вынесу.

Трость снова и снова пела и опускалась.

— Поклянись в последний раз. Подкрепи свою клятву: в тщетных попытках спасти меня ты ничего не откроешь этим людям.

— Отец, я клянусь, — тоже шепотом ответил Хэл; его лицо побелело, как обветренная кость. Жестокие удары продолжались.

— В тебя вся моя вера, — сказал сэр Фрэнсис, и солдаты подняли его с бруса. Когда шли обратно, он легко опирался на руку Хэла. И, когда споткнулся, Хэл поддержал его, так что они вошли в зал и вместе прошли к своим местам с высоко поднятыми головами.

Губернатор Ван де Вельде сидел на помосте. Перед ним стоял серебряный поднос, уставленный фарфоровыми чашками с закусками и сластями. Он с довольным видом жевал что-то, запивая пивом из оловянной кружки, и разговаривал с полковником Шредером. Как только сэра Фрэнсиса и Хэла усадили на скамью, дружелюбное и довольное выражение лица губернатора резко изменилось. Он заговорил, и в зале тотчас воцарилась напряженная тишина.

— Я, кажется, ясно дал понять, что не потерплю никаких помех в процессе. — Он сердито посмотрел на сэра Фрэнсиса и обвел взглядом зал. — Это относится ко всем присутствующим. Всякий, кто так или иначе попробует смеяться над трибуналом, получит то же наказание, что этот пленник. — Он взглянул на Шредера. — Кто представляет обвинение?

Шредер встал.

— Полковник Корнелиус Шредер, к вашим услугам, ваше превосходительство.

— Кто представляет защиту?

Ван де Вельде мрачно посмотрел на Якобуса Хопа, и тот вскочил, сбросив на пол половину документов.

— Я, ваше превосходительство.

— Назовите ваше имя! — взревел Ван де Вельде, и Хоп задрожал, как провинившийся щенок.

Запинаясь, он сказал:

— Якобус Хоп, чиновник и писец достопочтенной Голландской Вест-Индской компании.

Ему потребовалось немало времени, чтобы произнести это.

— В дальнейшем говорите быстро и ясно, — предупредил Ван де Вельде и снова повернулся к Шредеру. — Можете предъявить обвинения, полковник.

— Дело о пиратстве в открытом море, а также об убийстве и похищении. Обвиняемых двадцать четыре человека. С вашего разрешения, я прочту список их имен. Каждый обвиняемый встанет, когда произнесут его имя, дабы суд мог его узнать. — Он достал из рукава пергаментный свиток и держал его в вытянутой руке. — Прежде всего обвиняется Фрэнсис Кортни, капитан пиратского судна «Леди Эдвина». Ваше превосходительство, он предводитель и вдохновитель всех пиратских действий, предпринятых этими морскими волками и корсарами. — Ван де Вельде кивнул в знак понимания, и Шредер продолжил. — Генри Кортни, офицер и помощник. Нед Тайлер, боцман. Дэниел Фишер, боцман… — Он прочел имена и звания всех сидевших на скамьях, и каждый названный вставал. Некоторые наклоняли головы или презрительно улыбались Ван де Вельде. Последними в списке Шредера шли имена четырех негров. — Матеси, раб-негр. Джири, раб-негр. Киматти, раб-негр. Аболи, раб-негр.

Обвинение докажет, что четвертого сентября в год Господа нашего тысяча шестьсот шестьдесят седьмой Фрэнсис Кортни, командовавший каравеллой «Леди Эдвина», экипаж которой составляли все прочие обвиняемые, напал на галеон «Стандвастигейд» под командованием капитана Лимбергера…

Шредер говорил, не заглядывая в бумагу, и Хэл невольно восхитился тем, как четко, ясно и подробно выдвигалось обвинение.

— А теперь, ваше превосходительство, если позволите, я хотел бы вызвать своего первого свидетеля.

Ван де Вельде кивнул, и Шредер повернулся и взглянул на зал.

— Вызовите капитана Лимбергера.

Капитан галеона покинул свое удобное кресло в огороженном пространстве, подошел к платформе и поднялся на нее. Кресло для свидетеля стояло у стола судьи, и Лимбергер сел в него.

— Понимаете ли вы серьезность обвинения и клянетесь ли именем всемогущего Господа говорить суду только правду? — спросил его Ван де Вельде.

— Да, ваше превосходительство.

— Хорошо, полковник, можете опрашивать вашего свидетеля.

Шредер быстро заставил Лимбергера назвать свое имя, звание и описать обязанности в Компании. Потом попросил описать «Стандвастигейд», его пассажиров и груз. Лимбергер читал ответы по заранее подготовленному листку. Когда он закончил, Шредер спросил:

— Кто владелец корабля и его груза?

— Достопочтенная Голландская Вест-Индская компания.

— Капитан Лимбергер, четвертого сентября этого года находился ли ваш корабль на тридцать четвертом градусе южной широты и четырех градусах восточной долготы примерно в пятидесяти лигах к югу от мыса Игольный?

— Находился.

Шредер взял со стола перед собой книгу в кожаном переплете и передал ее Лимбергеру.

— Это — журнал, который вы вели на корабле во время плавания?

Лимбергер быстро осмотрел книгу.

— Да, это мой журнал.

Шредер взглянул на Ван де Вельде.

— Ваше превосходительство, я думаю, что должен сообщить вам: этот журнал был найден в вещах пирата Кортни после того, как он был захвачен войсками Компании.

Ван де Вельде кивнул, и Шредер снова повернулся к Лимбергеру.

— Прочтите, пожалуйста, последнюю запись в вашем журнале.

Лимбергер перевернул несколько страниц и вслух прочел:

— Четвертое сентября тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года. Две склянки утренней вахты. Позиция по точным расчетам — четыре градуса двадцать три минуты южной широты, тридцать четыре градуса сорок пять минут восточной долготы. На юго-юго-востоке паруса неизвестного корабля. На нем подняты дружественные флаги. — Лимбергер закрыл журнал и поднял голову. — На этом записи кончаются.

— Был ли этот неизвестный корабль каравеллой «Леди Эдвина» под флагом Голландской республики?

— Да.

— Расскажите, что произошло после того, как вы увидели «Леди Эдвину».

Лимбергер кратко описал захват своего корабля, причем Шредер заставил его подчеркнуть, что сэр Фрэнсис использовал чужой флаг, чтобы подойти на близкое расстояние. После этого Лимбергер рассказал об абордаже и о бое на палубах галеона. Шредер попросил точно назвать количество раненых и убитых голландских моряков. Лимбергер достал заранее приготовленный список и представил его суду.

— Спасибо, капитан. Опишите, что было с вами, экипажем и пассажирами после того, как пираты захватили ваш корабль.

Лимбергер рассказал, как они плыли на восток в обществе «Леди Эдвины», перенесли оружие и грузы с каравеллы на галеон и отправили каравеллу под командованием Шредера на мыс с требованием выкупа, как на борту галеона они приплыли в Слоновью лагуну и томились там в плену, пока экспедиционный отряд под руководством Шредера и Камбре не освободил их.

Когда Шредер закончил опрашивать капитана, Ван де Вельде посмотрел на Хопа.

— Есть ли у вас вопросы, минхеер?

Хоп с руками, полными бумаг, встал, густо покраснев, глубоко вдохнул и долго, запинаясь, пытался заговорить. Зал с глубоким интересом следил за его мучениями, пока снова не заговорил Ван де Вельде.

— Капитан Лимбергер намерен через две недели отплыть в Голландию. Вы считаете, что мы до тех пор так и будем вас слушать, Хоп?

Хоп покачал головой.

— Вопросов нет, — сказал он наконец и тяжело опустился на место.

— Кто ваш следующий свидетель, полковник? — спросил Ван де Вельде, едва Лимбергер встал с места свидетеля и вернулся в огороженное пространство.

— Я приглашаю супругу губернатора мефрау Катинку Ван де Вельде. Если, конечно, это не причинит ей неудобств.

Под одобрительный гул мужских голосов Катинка, шурша шелками и кружевами, прошла на свидетельское место. Сэр Фрэнсис почувствовал, как Хэл рядом с ним напрягся, но не повернулся к сыну и не посмотрел на него. За несколько дней до пленения, когда сын начал надолго исчезать из лагеря и пренебрегать своими обязанностями, он догадался, что Хэл попал в ловушку этой раззолоченной шлюхи. К тому времени вмешиваться было уже поздно, к тому же он помнил, каково быть молодым и влюбленным, пусть и в совершенно неподходящую женщину, и понял тщетность попыток предотвратить то, что уже произошло.

Он ждал удобного момента, возможности покончить с этой связью, когда Шредер и Канюк напали на лагерь.

Очень почтительно Шредер попросил Катинку назвать свое имя и общественное положение, описать плавание на борту «Стандвастигейда» и пребывание в плену.

Она ответила дрожащим от волнения чистым голосом, и Шредер продолжил.

— Пожалуйста, мадам, расскажите, как с вами обращались в плену.

— Я постаралась забыть об этом — воспоминания слишком болезненны. Но не смогла. Со мной обращались, как со зверем в клетке, меня поносили и оскорбляли, на меня плевали, держали взаперти в жалком шалаше.

Даже Ван де Вельде удивился, слушая эти показания, но быстро понял, что они произведут впечатление на Амстердам. Когда отец Катинки и другие члены Совета Семнадцати прочтут отчет о суде, им ничего другого не останется, кроме как одобрить самое жестокое наказание пленных.

Сэр Фрэнсис понимал, какую бурю чувств переживает его сын: женщина, в которую он так верил, беззастенчиво лжет. Он ощутил, что Хэл даже физически обмяк, теряя эту свою веру.

— Держись, мой мальчик, — негромко сказал он краем рта и почувствовал, как Хэл выпрямился, сидя на скамье.

— Любезная сударыня, мы знаем, что вы претерпели ужасные страдания от рук этих бесчеловечных чудовищ. — Шредер дрожал от гнева. Катинка кивнула и изящно вытерла глаза кружевным платком. — Как вы считаете, достойны ли эти животные милосердия или их следует подвергнуть всей суровости наказания по закону?

— Добрый Иисус видит, что я всего лишь бедная женщина с мягким и любящим сердцем, полным любви ко всем божьим созданиям.

Голос Катинки жалобно пресекся.

— Но я знаю, все собравшиеся здесь согласятся со мной: простое повешение чересчур хорошо для этих гнусных преступников.

Со зрительских скамей донесся одобрительный гул, перешедший в низкий рокот. Эти люди, словно медведи в клетке во время кормления, жаждали крови.

— Сжечь их! — крикнула какая-то женщина. — Они недостойны называться людьми.

Катинка подняла голову и впервые за все время полными слез глазами посмотрела прямо на Хэла.

Он поднял голову и ответил на ее взгляд, чувствуя, как его любовь и обожание исчезают, словно нежный росток, пожираемый черной плесенью. Сэр Фрэнсис тоже понял это, повернулся и посмотрел на сына. Увидел лед в его глазах и почувствовал пламя в его сердце.

— Она никогда не была достойна тебя, — негромко сказал сэр Фрэнсис. — Теперь, отказавшись от нее, ты сделал новый большой шаг к тому, чтобы стать мужчиной.

Неужели отец все понял, подумал Хэл. Он знал, что происходит? Знал о чувствах Хэла? Если бы так, он давно отверг бы сына. Хэл повернулся и посмотрел в глаза сэру Фрэнсису, страшась увидеть в них презрение и отвращение.

Но в глазах отца были доброта и понимание. Он все знал, подумал Хэл, и, вероятно, давно. И не отвергал его, а напротив, предлагал свои силу и помощь.

— Я опозорил звание рыцаря, — прошептал Хэл. — Я недостоин называться твоим сыном.

Звякнула цепь: сэр Фрэнсис положил руку на плечо сына.

— Эта шлюха соблазнила тебя и заставила ошибиться. Ты не виноват. Ты всегда будешь моим сыном, и я всегда буду гордиться тобой, — прошептал он.

Ван де Вельде угрожающе посмотрел на сэра Фрэнсиса.

— Тишина! Довольно болтовни! Или вы ищете новых прикосновений трости? — Он повернулся к жене. — Мефрау, вы проявили большую храбрость. Уверен, что минхеер Хоп не захочет вас беспокоить.

Он перенес взгляд на несчастного чиновника, вскочившего на ноги.

— Мефрау! — Это слово прозвучало резко и четко, как выстрел из пистоли, и Хоп сам удивился. — Мы благодарим вас за показания. У нас нет вопросов.

Он только раз заикнулся — на слове «показания» — и торжествующе сел.

— Отлично сказано, Хоп. — Ван де Вельде благожелательно улыбнулся ему и с той же улыбкой повернулся к жене. — Можете вернуться на свое место, мефрау.

Наступила тишина. Все мужчины смотрели на Катинку, которая приподняла юбки, продемонстрировав очаровательные лодыжки, затянутые в белый шелк, и сошла с возвышения.

Как только она села, Шредер сказал:

— Лорд Камбре, могу я побеспокоить вас?

Канюк при всех своих регалиях поднялся на возвышение и, давая присягу, положил руку на блестящий желтый дымчатый кварц в рукояти своего кинжала. Как только он назвался и сообщил свое звание и положение в обществе, Шредер спросил его:

— Вы знакомы с капитаном пиратов Кортни?

— Я знаю его, как брата, — улыбнулся сэру Фрэнсису Камбре. — Когда-то мы были очень близки.

— Но больше не близки? — резко спросил Шредер.

— Увы, мне больно об этом говорить, но мой старый друг изменился, и наши пути разошлись. Однако я до сих пор люблю его.

— Как он изменился?

— Ну, он всегда был храбрецом, наш Фрэнки. Мы вместе плавали много дней — и в бурю, и в штиль. Он был справедлив и честен, смел, щедр с друзьями, и не было человека, которого я любил бы сильней…

Камбре замолчал с выражением глубочайшего сожаления.

— Вы говорите в прошедшем времени, милорд. Что же изменилось?

— Изменился сам Фрэнки. Вначале это были мелочи: излишняя суровость с пленными и экипажем, жестокие наказания, когда в том не было нужды. Потом изменилось его отношение к старым друзьям, он стал лгать, обманывать их, лишать справедливой доли добычи. Он стал нехорошим, жестоким человеком.

— Благодарю вас за честность, — сказал Шредер. — Вижу, что эта правда не доставляет вам радости.

— Нисколько, — печально подтвердил Камбре. — Мне жаль видеть старого друга в цепях, хотя всемогущий Господь свидетель — он не заслуживает милосердия, так он обходился с честными голландскими моряками и с невинными женщинами.

— Когда вы в последний раз плавали вместе с Кортни?

— Не очень давно, в апреле этого года. Наши корабли патрулировали в районе Игольного, поджидая голландские галеоны, которые должны были пройти там к Столовому заливу.

Зрители гневно зашумели, но Ван де Вельде не обратил на это внимания.

— Значит, вы тоже пират? — посмотрел на свидетеля Шредер. — Вы тоже охотились на голландские корабли?

— Нет, полковник Шредер, я не пират и не корсар. Во время последней войны между нашими странами я действовал по каперскому свидетельству.

— Милорд, прошу вас объяснить разницу между пиратом и капером.

— Капер располагает свидетельством, выданным правительством его страны на время войны, и поэтому по закону является военнослужащим. Пират — грабитель и преступник, он грабит с разрешения одного Повелителя Тьмы Сатаны.

— Понятно. Значит, когда вы напали на голландские корабли, у вас было такое свидетельство?

— Да, полковник.

— И вы можете показать нам этот документ?

— Естественно.

Камбре порылся за рукавом и извлек пергаментный свиток. Наклонившись, он протянул его Шредеру.

— Благодарю вас. — Шредер развернул пергамент и поднял, чтобы все увидели алую ленту и тяжелые печати из воска. Потом начал читать: — Да будет ведомо всем, что наш возлюбленный Энгус Кокран, граф Камбре…

— Очень хорошо, полковник, — раздраженно прервал его Ван де Вельде. — Нет необходимости читать весь документ. Пожалуйста, передайте его сюда.

Шредер поклонился.

— Как угодно вашему превосходительству.

Он протянул документ. Ван де Вельде проглядел его и сказал:

— Пожалуйста, продолжайте опрос.

— Милорд, а было ли у пленника — Кортни — такое свидетельство?

— Ну, если и было, я об этом не знаю.

Канюк открыто улыбнулся сэру Фрэнсису.

— А вы бы знали о нем, если бы оно существовало?

— Мы были очень близки с сэром Фрэнсисом. Между нами не было тайн. Он бы сказал мне.

— Он никогда не говорил с вами о свидетельстве? — Шредер выглядел раздраженным, словно учитель, чей ученик забыл урок. — Никогда?

— О да. Сейчас я припоминаю один случай. Я спросил его, если ли у него королевский патент.

— И что он ответил?

— Он сказал: «Это всего лишь листок бумаги, меня такой вздор не тревожит!»

— Значит, плавая с ним, вы знали, что у него нет свидетельства?

Камбре пожал плечами.

— Время было военное, и это не мое дело.

— Итак, после заключения мира вы были у мыса Игольный и продолжали охоту на голландские суда. Как вы объясните нам это?

— Очень просто, полковник. Мы ничего не знали о мире, пока нам не встретилась португальская каравелла, шедшая из Лиссабона в Гоа. Капитан рассказал о том, что заключен мир.

— Как называется португальский корабль?

— «Эль Драго».

— Присутствовал ли при встрече с португальцем пленник Кортни?

— Нет, его патрульная позиция располагалась севернее. В то время он был за горизонтом, и я его не видел.

Шредер кивнул.

— А где теперь этот португальский корабль?

— У меня с собой экземпляр письма новостей из Лондона, всего трехмесячной давности. Его три дня назад привез корабль Компании, который сейчас стоит в заливе на якоре. — Жестом фокусника Канюк извлек из рукава и этот лист. — «Эль Драго» со всем экипажем затонул во время шторма в Бискайском заливе, возвращаясь домой.

— Похоже, у нас нет никаких доказательств вашей встречи с этим кораблем у Игольного.

— Вам придется поверить мне на слово, полковник.

И Камбре погладил свою большую рыжую бороду.

— Что вы сделали, узнав о заключении мира между Англией и Голландией?

— Как честный человек, я мог сделать только одно. Я прервал патрулирование и отправился на поиски «Леди Эдвины».

— Чтобы предупредить, что война окончена? — предположил Шредер.

— Конечно, и сообщить Фрэнки, что отныне мое каперское свидетельство недействительно и я возвращаюсь домой.

— Вы нашли Кортни? Передали ему это сообщение?

— Нашел через несколько часов плавания. Он находился точно к северу, примерно в двадцати лигах.

— И что он сделал, когда вы сказали ему, что война окончена?

— Он сказал: «Может, для тебя и окончена, а для меня нет. Дождь или солнце, ветер или штиль, война или мир — я захвачу сырные головы».

Громко загремели цепи, и Большой Дэниел вскочил на ноги, увлекая за собой невысокого, щуплого Неда Тайлера.

— В твоих словах нет ни слова правды, лживый шотландский ублюдок! — загремел он.

Ван де Вельде вскочил и погрозил пальцем Дэниелу:

— Сядь, английское животное, не то я велю тебя выпороть, и вовсе не легкой тростью.

Сэр Фрэнсис повернулся и схватил Дэниела за руку.

— Успокойтесь, мастер Дэниел, — негромко сказал он. — Не доставляйте Канюку радость наблюдать за нашей болью.

Большой Дэниел что-то свирепо забормотал про себя, но послушался капитана и сел.

— Я уверен, губернатор Ван де Вельде отметит беззаконное и жестокое поведение этих пиратов, — сказал Шредер и вновь обратился к Канюку: — Видели ли вы еще Кортни до сего дня?

— Да, видел. Услышав новость, я поторопился известить его и дать совет действовать законно. Попросить его освободить корабль и груз и отпустить заложников, которых он удерживал ради выкупа.

— Как он ответил на ваши уговоры?

— Обстрелял меня из пушек, убил двенадцать моих моряков и напал на мой корабль с брандерами. — Канюк печально покачал головой, вспоминая такое вероломство старого друга и товарища по плаваниям. — И тогда я приплыл сюда, в Столовый залив, чтобы сообщить губернатору Клейнхансу о местоположении галеона и предложить провести экспедицию, чтобы вернуть корабль и груз, отняв их у пиратов.

— Сам солдат, я могу лишь поблагодарить вас, милорд, за ваше примерное поведение. У меня нет больше вопросов, ваше превосходительство.

— Хоп, у вас есть вопросы? — спросил Ван де Вельде.

Хоп выглядел смущенным; он умоляюще взглянул на сэра Фрэнсиса.

— Ваше превосходительство, — запинаясь, произнес он, — могу я поговорить с сэром Фрэнсисом наедине, хотя бы минуту?

Вначале казалось, что Ван де Вельде откажет, но губернатор лишь устало наморщил лоб.

— Если вы все время будете настаивать на таких мелочах, Хоп, мы просидим здесь неделю. Хорошо, можете поговорить с пленным, но будьте кратки.

Хоп торопливо подошел к сэру Фрэнсису и наклонился. Задал вопрос и выслушал ответ, причем на его лице усиливалось ужаса. Кивнул и продолжал кивать, пока сэр Фрэнсис шептал ему на ухо, потом вернулся на место.

Он смотрел в свои бумаги и дышал, как ловец жемчуга, собирающийся нырнуть со своего каноэ на глубину двадцать морских саженей. Потом поднял голову и крикнул Камбре:

— Вы впервые узнали об окончании войны, когда попытались захватить «Ласточку», здесь, в Столовом заливе, прямо под крепостью; узнали от полковника Шредера.

Все это он произнес единым духом, без остановок и пауз, а закончив, откинулся, тяжело дыша от напряжения.

— Вы спятили, Хоп? — взревел Ван де Вельде. — Негодяй, вы обвиняете благородного человека во лжи?

Хоп снова сделал глубокий вдох, собрал все свое мужество и опять прокричал:

— Вы держали в руках свидетельство капитана Кортни и сожгли его прямо у него перед глазами.

И снова все это было произнесено в один присест, и силы оставили Хопа. Он стоял, глотая воздух.

Ван де Вельде вскочил.

— Если вы хотите получить повышение в Компании, Хоп, то добиваетесь этого странным способом. Вы бросаете безумные обвинения высокопоставленному человеку. Вы забыли свое место, ничтожный мальчишка! Как вы смеете так вести себя? Садитесь, пока я не приказал вывести вас и выпороть.

Хоп упал на свое место, словно получил мушкетную пулю в голову. Тяжело дыша, Ван де Вельде повернулся к Канюку.

— Должен извиниться, милорд. Все здесь знают, что вы помогли спасти заложников и вырвать «Стандвастигейд» из когтей этих злодеев. Прошу вас не обращать внимания на оскорбительные слова и вернуться на место. Мы благодарны вам за помощь в этом деле.

Камбре пошел на свое место, а Ван де Вельде вдруг обнаружил, что секретарь деловито записывает все происходящее.

— Не пишите это, глупец! Это не часть судебной процедуры. Покажите записи.

Он вырвал журнал из рук чиновника и начал читать; лицо его потемнело. Широкими мазками он вычеркнул из текста то, что ему не понравилось. Потом вернул книгу секретарю.

— Действуйте с умом. Бумага дорога. Не тратьте ее на передачу пустого вздора.

Потом он перенес внимание на обвинителя и защитника.

— Господа, я хотел бы закончить дело сегодня. Компании ни к чему нести дополнительные расходы, а ее работникам — терять время. Полковник Шредер, я считаю, что вы представили убедительные доводы по обвинению этих пиратов. Надеюсь, вы не собираетесь тратить зря время, вызывая новых свидетелей?

— Как прикажет его превосходительство. Я собирался вызвать еще десять…

— Милостивый боже! — Ван де Вельде пришел в ужас. — В этом нет никакой надобности.

Шредер низко поклонился и сел. Ван де Вельде опустил голову, как бык, готовящийся к нападению, и посмотрел на защитника.

— Хоп! — проворчал он. — Вы видели, как разумно поступил полковник Шредер. Он дал пример экономии времени и сил в суде. А каковы ваши намерения?

— Могу я вызвать в качестве свидетеля сэра Фрэнсиса Кортни? — запинаясь, спросил Хоп.

— Очень советую вам воздержаться, — зловеще сказал Ван де Вельде. — Ни к чему хорошему это не приведет.

— Я хочу доказать, что он не знал об окончании войны и действовал согласно свидетельству английского короля, — упрямо сказал Хоп, и Ван де Вельде покраснел от гнева.

— Черт побери, Хоп! Вы что, не слышали, что я сказал? Я знаю все доводы защиты и приму их во внимание, обдумывая приговор. Незачем все это вываливать на нас снова.

— Я хотел бы, чтобы пленник сам сказал это, только для протокола.

Хоп был близок к слезам и говорил с большим трудом.

— Вы испытываете мое терпение, Хоп. Продолжайте в том же духе — и на следующем корабле отправитесь в Амстердам. Я не допущу, чтобы служащий Компании сеял разногласия и подстрекал к бунту в колонии.

Хоп, услышав подобные слова в свой адрес, в тревоге огляделся и капитулировал.

— Прошу высокий суд извинить меня за задержку. Защита закончила.

— Отлично! Вы хорошо поработали, Хоп. В следующем отчете Семнадцати я это отмечу. — Лицо Ван де Вельде приобрело естественный цвет, и он жизнерадостно улыбнулся. — Мы удаляемся на обед и обдумывание приговора. Заседание возобновится сегодня в четыре часа дня. Отведите пленных в тюрьму.

Чтобы не возиться лишний раз с кандалами, тюремщик Мансеер отправил Хэла, прикованного к отцу, в маленькую камеру наверху, а остальные спустились вниз.

Хэл и сэр Фрэнсис сидели рядом на каменной полке, служившей кроватью. Как только они остались одни, Хэл выпалил:

— Отец, я хочу объяснить насчет Катинки… я хочу сказать, жены губернатора.

Сэр Фрэнсис неловко — мешали цепи — обнял его.

— Каким невероятным это ни покажется, я тоже когда-то был молод. Не нужно больше говорить об этой шлюхе. Она недостойна твоего внимания.

— Никогда в жизни не буду больше любить женщину, — горько сказал Хэл.

— То, что ты чувствовал к этой женщине, мой сын, совсем не любовь. — Сэр Фрэнсис покачал головой. — Любовь — драгоценная валюта. Трать ее только на том рынке, где тебя не обманут.

Из соседней камеры донесся стук по решетке, и Альтуда спросил:

— Как идет суд, капитан Кортни? Дали вам почувствовать вкус правосудия Компании?

Сэр Фрэнсис, повысив голос, ответил:

— Все идет, как ты говорил, Альтуда. Очевидно, ты это уже узнал на себе.

— Губернатор — единственный бог на этих небесах, которые называются Добрая Надежда. Здесь правосудие — это то, что выгодно Голландской Вест-Индской компании или ее слугам. Судья уже признал вас виновными?

— Еще нет. Губернатор Ван де Вельде отправился жрать из своего корыта.

— Молитесь, чтобы он счел строительство стен важнее своей мести. Так вы еще можете выскользнуть из рук Неторопливого Джона. Есть ли что-нибудь, что вы скрываете от них? Может, они хотят, чтобы вы предали товарища? — спросил Альтуда. — Если нет, то вы еще можете избегнуть маленькой комнаты под арсеналом, где выполняет свою работу Неторопливый Джон.

— Мы ничего не скрываем, — сказал сэр Фрэнсис.

— А ты, Хэл?

— Ничего, — подтвердил Хэл.

— Но Ван де Вельде считает, что скрываем, — продолжил сэр Фрэнсис.

— Тогда, мой друг, могу только сказать: да сжалится над вами всемогущий Аллах.

Последние часы перед разлукой прошли для Хэла слишком быстро. Они с отцом провели время за негромким разговором. Сэр Фрэнсис часто начинал кашлять. Глаза его в тусклом свете лихорадочно блестели, и когда Хэл дотронулся до его кожи, она оказалась горячей и влажной. Сэр Фрэнсис говорил о Хай-Уэлде как человек, который знает, что никогда не вернется домой. Он описывал реку и холмы, и Хэл смутно вспомнил их, и лососей, поднимающихся весной вверх по течению, и кабанов, ревущих в период гона. Когда отец говорил о своей жене, Хэл пытался вспомнить лицо матери, но видел только женщину на миниатюре, которую закопал в Слоновьей лагуне, а не реального человека.

— В последние годы я начал забывать ее, — признался сэр Фрэнсис. — Но теперь ее лицо вновь встает передо мной, молодое, свежее и красивое, как всегда. Может, это потому, что мы скоро будем вместе? Она меня ждет?

— Я знаю, она ждет, отец, — старался заверить отца Хэл. — Но мне ты нужен больше, и я знаю, что пройдет еще много лет, прежде чем ты уйдешь к моей матери.

Сэр Фрэнсис печально улыбнулся и посмотрел на крошечное зарешеченное окно высоко в каменной стене.

— Прошлой ночью я забрался вверх и посмотрел через прутья: красная комета по-прежнему в созвездии Девы. Она кажется ближе и свирепей, и ее хвост уже стер мою звезду.

Они услышали топот стражников и звук поворачивающегося ключа. Сэр Фрэнсис повернулся к Хэлу.

— Поцелуй меня в последний раз, сын мой.

Губы отца были сухими и горячими, его кровь сжигала лихорадка. Прикосновение было кратким: дверь распахнулась.

— Не заставляйте губернатора и Неторопливого Джона ждать вас, — весело сказал сержант Манхеер. — Выходите оба.

Атмосфера в зале суда напоминала ту, что воцаряется на арене петушиных боев, перед тем как птиц выпустят друг на друга и полетят перья. Сэр Фрэнсис и Хэл первыми в длинной цепи пленников прошли на свои места, и Хэл, не удержавшись, бросил быстрый взгляд на огражденное пространство в конце зала. Катинка сидела на своем месте в середине первого ряда, прямо за ней — Зельда. Служанка посмотрела на Хэла злобно, но на лице Катинки была легкая довольная улыбка; глаза ее сверкали фиалковым огнем и как будто освещали темный угол зала.

Хэл быстро отвел взгляд: его самого удивила жаркая ненависть, сменившая недавнее обожание. «Как это могло произойти так быстро?» — удивлялся он, сознавая, что, будь у него в руке шпага, он, не колеблясь, вонзил бы ее меж мягких белых грудей.

Опустившись на свое место, он почувствовал необходимость снова посмотреть на зрителей. И похолодел, увидев еще одну пару глаз, бесцветных и внимательных, как у готового к прыжку леопарда, сосредоточенных на лице его отца.

В переднем ряду галереи расположился Неторопливый Джон. В своем пуританском черном костюме и широкополой шляпе, прочно сидевшей на голове, он походил на проповедника.

— Не смотри на него, — негромко велел сэр Фрэнсис, и Хэл понял, что отец тоже остро ощущает взгляд этих необычных блеклых глаз.

Как только зрители уселись и затихли в ожидании, из дверей соседней комнаты показался Ван де Вельде. Садясь в кресло, он широко улыбался, и парик его был надет чуть набок. Он негромко рыгнул, показывая, что хорошо пообедал. Потом посмотрел на пленников с таким благожелательным выражением, что Хэл ощутил прилив надежды.

— Я обдумал свидетельства, представленные суду, — без всякого предисловия начал губернатор, — и хочу с самого начала сказать, что на меня произвело впечатление то, как обе стороны излагали свои доводы. Полковник Шредер был образцом лаконизма…

Он чуть споткнулся на двух последних словах и снова рыгнул. Хэлу показалось, что до него донесся запах тмина и чеснока.

Затем губернатор отечески взглянул на Якобуса Хопа.

— Защитник действовал восхитительно и искусно защищал безнадежное дело, и я отмечу этот факт в документах Компании.

Хоп наклонил голову и покраснел от удовольствия.

— Однако! — Губернатор посмотрел прямо на подсудимых. — Обдумывая доводы сторон, я принял во внимание слова минхеера Хопа о том, что пираты действовали по каперскому патенту, выданному королем Англии, и что когда они напали на галеон Компании «Стандвастигейд», они не знали о прекращении военных действий между воюющими странами. Но неоспоримые свидетельства противной стороны вынудили меня полностью отвергнуть эти заявления защиты. Соответственно я нахожу, что все двадцать четыре обвиняемых повинны в пиратстве в открытом море, грабеже, похищении и убийстве.

Моряки молча смотрели на него со своих скамей.

— Хотите ли вы что-нибудь сказать, прежде чем я произнесу приговор? — спросил Ван де Вельде, открывая серебряную табакерку с нюхательным табаком.

Заговорил сэр Фрэнсис, и его голос ясно прозвучал во всем зале:

— Мы военнопленные. Вы не имеете права заковывать нас, как рабов. А также судить нас и выносить приговор.

Ван де Вельде заложил по понюшке в каждую ноздрю и чихнул, забрызгав сидящего рядом секретаря суда. Тот закрыл ближайший к губернатору глаз, но его перо продолжало летать по странице.

— Кажется, мы с вами уже обсуждали это. — Ван де Вельде насмешливо кивнул сэру Фрэнсису. — Теперь я объявлю приговор пиратам. Сначала — четыре негра. Пусть вперед выйдут следующие обвиняемые. Аболи! Матеси! Джири! Киматти!

Эти четверо были скованы попарно. Стражники подняли их на ноги. Они прошли вперед и остановились перед помостом. Ван де Вельде строго посмотрел на них.

— Я принял во внимание, что они невежественные дикари и от них не следует ожидать поведения, достойного благонравных христиан. Хотя ваши преступления взывают к небу и требуют возмездия, я склонен проявить милосердие. Приговариваю вас к пожизненному рабству. Вы будете проданы аукционером Голландской Вест-Индской компании за самую высокую предложенную цену, и деньги, полученные от этой продажи, поступят в казну Компании. Уведите их, сержант!

Когда осужденных выводили из зала, Аболи взглянул на Хэла и сэра Фрэнсиса. Лицо его оставалось бесстрастным, но глаза посылали весть от сердца.

— Теперь займемся белыми пиратами! — провозгласил Ван де Вельде. — Пусть выйдут следующие обвиняемые. — Он прочел по списку, который держал в руке: — Генри Кортни, офицер, помощник. Нед Тайлер, боцман. Дэниел Фишер, боцман. Уильям Роджерс, матрос… — Он прочел все имена за исключением сэра Фрэнсиса Кортни. Когда сэр Фрэнсис встал вслед за сыном, Ван де Вельде остановил его. — Не вы! Вы капитан и предводитель банды разбойников. На вас у меня другие виды. Пусть оружейник отделит его от остальных пиратов.

Тот быстро вышел из глубины зала с кожаной сумкой, где лежали его инструменты, и снял кольца с цепи, которая связывала отца с Хэлом.

Сэр Фрэнсис один остался сидеть на скамье, а Хэл прошел вперед и присоединился к другим морякам, стоявшим под возвышением. Ван де Вельде разглядывал их лица, начиная с одного конца и медленно перемещая взгляд вдоль всего ряда.

— Никогда не видел такой шайки головорезов. Ни один честный мужчина или честная женщина не могут чувствовать себя в безопасности, пока вы на свободе. Вы годитесь только на виселицу.

Он взглянул на Хэла. В голову ему пришла неожиданная мысль, и он взглянул на Канюка, сидевшего рядом с прекрасной Катинкой.

— Милорд! — окликнул он. — Могу я поговорить с вами наедине?

Оставив пленников стоять, Ван де Вельде тяжело встал и вышел в соседнюю комнату. Канюк поклонился Катинке и последовал за губернатором.

Войдя, он увидел, что Ван де Вельде выбирает кусок с серебряного подноса на столе из полированного желтого дерева. Набив рот, губернатор повернулся к Канюку.

— Мне пришла в голову неожиданная мысль. Если я отправлю Фрэнсиса Кортни к палачу, чтобы тот добился от него, где находится пропавший груз, не следует ли так же поступить с его сыном? Конечно, Кортни все ему рассказал или даже взял с собой, когда прятал сокровище. Что вы думаете, милорд?

Канюк с серьезным видом потянул себя за бороду, притворяясь, что обдумывает вопрос. Он давно гадал, когда этот толстый боров придет к такой мысли, и заранее подготовил ответ. Он знал, что может твердо рассчитывать на то, что сэр Фрэнсис, как бы его ни пытали, никогда не расскажет, где спрятано богатство. Он слишком упрям для этого, и единственное, перед чем он может капитулировать, это спасение сына.

— Ваше превосходительство, думаю, вам не стоит беспокоиться, что кто-то из живых знает о тайнике, кроме самого пирата. Он слишком алчен и подозрителен, чтобы поверить другому человеку.

Ван де Вельде смотрел с сомнением; он задумчиво выбрал на подносе еще один пирожок. Пока он жевал, Канюк обдумывал самые убедительные доводы на случай, если губернатор решит еще поспорить.

Сам Канюк не сомневался в том, что Хэлу известно, где сокровища с «Стандвастигейд». Больше того, он был почти убежден, что большая добыча с «Хеерлике Нахт» спрятана там же. В отличие от отца младший Кортни не выдержит допроса Неторопливого Джона, и даже если он окажется крепче, чем считал Канюк, отец сломается, увидев сына на дыбе. Так или иначе это приведет голландцев к сокровищу, а этого Канюк хотел в самую последнюю очередь.

Его серьезное лицо едва не расплылось в улыбке, когда он понял всю иронию происходящего: он вынужден спасать Генри Кортни от внимания Неторопливого Джона. Но если он хочет сам завладеть сокровищем, то должен быть уверен, что ни отец, ни сын не приведут к нему эти сырные головы. Лучшее место для сэра Фрэнсиса — виселица, а для его отродья — подземелье замка.

На этот раз он не смог сдержать улыбку при мысли о том, что пока Неторопливый Джон будет остужать раскаленное железо в крови сэра Фрэнсиса, «Чайка» полетит в Слоновью лагуну и разыщет там мешки с гульденами и ящики с золотыми слитками, куда бы сэр Фрэнсис их ни спрятал.

Он обратил эту улыбку к Ван де Вельде.

— Нет, ваше превосходительство, уверяю вас, только Фрэнсис Кортни знает, где оно. Он может выглядеть твердым и говорить храбро, но, как только за него примется Неторопливый Джон, Фрэнки все выложит, как шлюха, которой посулили золотую гинею. Советую вам отправить Генри Кортни на строительство стен и рассчитывать на то, что к сокровищу вас приведет его отец.

Губернатор Ван де Вельде кивнул.

— Я и сам так думал. Просто хотел, чтобы подтвердили то, что я знаю. — Он разжевал последний пирожок и заговорил с набитым ртом: — В таком случае давайте вернемся и покончим с этим делом.

Пленники в цепях все еще ждали у помоста, как быки в ярме. Ван де Вельде снова сел в кресло.

— Виселица — ваш дом родной, но она слишком хороша для вас. Я приговариваю каждого из вас к пожизненным работам на службе Голландской Вест-Индской компании, которую вы пытались обмануть и ограбить и чьих служащих вы похищали и убивали. Не считайте это с моей стороны проявлением доброты или слабости.

Настанет время, когда вы будете молить Всемогущего о смерти, в которой я отказал вам сегодня. Уведите их и немедленно заставьте работать. Их вид оскорбляет мое зрение и зрение всех честных людей.

Когда их выводили из зала, Катинка злобно фыркнула и в досаде взмахнула рукой. Камбре наклонился к ней и спросил:

— Что вас беспокоит, мадам?

— Боюсь, муж допустил ошибку. Ему следовало приговорить их к сожжению на площади.

Теперь ей не суждено испытать восхитительную дрожь возбуждения, наблюдая, как Неторопливый Джон работает над этим красивым ублюдком, и слушать его крики. А ведь это было бы замечательным завершением связи! Муж обещал ей это и обманул, лишил удовольствия. И она решила, что в отместку заставит его страдать.

— Ах, мадам, местью лучше всего наслаждаться, как трубкой доброго виргинского табака. Никогда не следует торопиться. В будущем, стоит вам только захотеть, вы посмотрите на стены замка, и там будут они — работать до самой смерти.

Хэл прошел рядом с тем местом, где на длинной скамье сидел сэр Фрэнсис. Отец выглядел больным и одиноким, волосы и борода встрепаны, под глазами темные тени — в страшном контрасте с бледной кожей. Хэл не мог этого вынести, он закричал «Отец!» и побежал бы к нему, но сержант Мансеер предвидел это и встал перед ним с длинной тростью в руке. Хэл попятился. Отец не взглянул на него, и Хэл понял, что тот уже попрощался с ним и ушел туда, где до него сможет добраться только Неторопливый Джон.

Когда цепочка осужденных вышла из зала и двери за ними закрылись, наступила тишина. Все смотрели на одинокую фигуру на скамье.

— Фрэнсис Кортни, — громко сказал ван де Вельде. — Встаньте!

Сэр Фрэнсис откинул голову, убрав седеющие волосы с глаз. Он высвободился из рук стражников и встал без посторонней помощи. С высоко поднятой головой прошел он к возвышению, разорванная рубашка хлопала у него на спине. Следы от ударов трости начали подсыхать, образуя черные струпья.

— Фрэнсис Кортни, я уверен, вы не случайно носите имя знаменитейшего пирата, разбойника Фрэнсиса Дрейка.

— Я имею честь зваться именем знаменитого мореплавателя, — негромко сказал сэр Фрэнсис.

— Тогда я имею еще большую честь произнести ваш приговор. Я приговариваю вас к смерти.

Ван де Вельде ждал проявления каких-нибудь чувств со стороны сэра Фрэнсиса, но тот бесстрастно и молча смотрел на него. Наконец губернатор вынужден был продолжить.

— Повторяю, я приговариваю вас к смерти, но вы сами можете выбрать казнь. — Внезапно и неожиданно он громко расхохотался. — Не много негодяев вашего калибра пользовались столь благожелательным и снисходительным отношением.

— С вашего разрешения, я воздержусь от выражения благодарности, пока не выслушаю ваше предложение до конца, — ответил сэр Фрэнсис, и Ван де Вельде перестал смеяться.

— До сих пор возвращен не весь груз с «Стандвастигейд». Не хватает самой ценной его части, и я не сомневаюсь, что вы сумели его спрятать до того, как были захвачены войсками достопочтенной Компании. Готовы ли вы открыть офицерам Компании, где спрятаны сокровища? В таком случае вас обезглавят.

— Мне нечего рассказать вам, — равнодушно сказал сэр Фрэнсис.

— Тогда, боюсь, те же вопросы вам задаст в особых условиях наш палач. — Ван де Вельде звучно почмокал губами, как будто последние слова показались ему очень вкусными. — Если ответите полно и без утайки, топор палача положит конец вашим страданиям. Заупрямитесь — допрос продолжат. Но все время выбор будет оставаться за вами.

— Ваше превосходительство — образец милосердия, — сэр Фрэнсис поклонился, — но я не могу ответить на ваш вопрос, потому что ничего не знаю о грузе, о котором вы говорите.

— Тогда да смилостивится над вашей душой всемогущий Господь, — сказал Ван де Вельде и повернулся к сержанту Мансееру. — Уведите осужденного и передайте в руки государственного палача.

Хэл балансировал на высоких лесах у неоконченной западной стены замка. Шел только второй день каторжных работ, которым предстояло продолжаться всю его оставшуюся жизнь, а он уже натер ладони и плечи веревками и грубым необработанным камнем. Хэл раздавил кончик одного пальца, и ноготь приобрел цвет зрелого винограда. Каждый каменный блок весом в тонну или больше приходилось поднимать на леса из бамбуковых стволов вручную.

В команде осужденных работали также Большой Дэниел и Нед Тайлер, хотя оба еще не вполне оправились от ран. Они были одеты только в парусиновые юбочки, и их раны всем были видны.

В груди Дэниела оставила глубокое темное углубление мушкетная пуля, а на спине, где ее разрезал Хэл, словно лев оставил след своих когтей. От усилий корка на ранах лопнула, и из них сочилась окрашенная кровью лимфа.

Бедро Неда красной лианой обвивала сабельная рана, и, поднимаясь на леса, он тяжело хромал. После плавания на рабской палубе «Чайки» ни у одного пленного не оставалось и унции жира. Они были поджары, как охотничьи псы, и под загоревшей на солнце кожей ясно проступали упругие мышцы и кости.

Хотя солнце по-прежнему светило ярко, зимний северо-западный ветер как будто натирал кожу пленников наждаком. Они дружно тянули за концы манильских тросов, леса под их ногами скрипели и шатались, скрипели шкивы, и тяжелые каменные блоки приподнимались с телег далеко внизу и начинали опасный подъем вверх.

Накануне леса у южного бастиона рухнули под тяжестью камней, и трое осужденных упали вниз и разбились насмерть. Хьюго Барнард, надсмотрщик, стоя над раздавленными трупами, пробормотал:

— Три пташки одним камнем. Следующего неосторожного ублюдка, который убьет себя, я перед смертью изобью до смерти, — и расхохотался собственной мрачной шутке.

Дэниел обернул тросом здоровое плечо и уперся, а остальные схватили раскачивающийся камень и втащили его наверх. Следуя указаниям голландского каменщика в кожаном переднике, все вместе они уложили камень в брешь в стене.

Камень лег на место, и все остановились, чтобы перевести дух; каждая клеточка их тел болела и дрожала от усилий, но отдыхать было некогда. Снизу, со двора, Хьюго Барнард уже кричал:

— Спускайте тележку. Быстрей, или я поднимусь и познакомлю вас со своим убеждалой.

И он щелкнул кожаной плеткой с узлами.

Дэниел посмотрел с лесов вниз. Неожиданно он застыл и через плечо оглянулся на Хэла.

— Там Аболи и другие парни.

Хэл подошел к нему и посмотрел вниз. Из дверей темницы выходила небольшая процессия. На зимнее солнце вывели четверых чернокожих моряков. На них были легкие цепи. Нед Тайлер сказал:

— Только посмотрите на этих везучих ублюдков.

Чернокожих не отправили на работу, они оставались в темнице, отдыхали; им давали больше еды, чтобы к аукциону они поправились. Этим утром Мансеер приказал им раздеться донага. Потом в камеру зашел доктор Соар, врач Компании, и осмотрел их. Он заглядывал им в нос и уши, щупал зубы, определяя состояние их здоровья. Когда хирург ушел, Мансеер приказал им растереться маслом из каменного кувшина. И теперь на солнце их кожа блестела, как полированная слоновая кость. Хотя после пребывания на борту «Чайки» они были еще худы, лоснящаяся кожа делала их отличными образчиками человека. Их вывели за ворота, на площадь, где уже собралась толпа.

Проходя в ворота, Аболи поднял большую круглую голову и посмотрел прямо на Хэла, стоявшего вверху на лесах. На мгновение их взгляды встретились. Кричать друг другу, рискуя получить удар тростью, не стоило, и Аболи вышел не оглядываясь.

Аукционный помост был временным сооружением, которое использовалось как эшафот, где на всеобщее обозрение выставлялись трупы казненных преступников. Четверых моряков построили на платформе, затем на нее поднялся доктор Соар и обратился к толпе.

— Я осмотрел четырех рабов, предлагаемых сегодня на продажу, — сказал он, опуская голову и глядя на толпу поверх проволочной оправы своих очков. — Могу удостоверить, что все они в добром здравии. Глаза и зубы у них здоровые, и они крепки телом и членами.

Толпа была настроена празднично. Доктору поаплодировали и приветствовали его насмешливыми возгласами, когда он спустился с платформы и удалился к воротам замка. Вперед выступил Якобус Хоп и поднял руку, призывая к тишине.

— По приказу его превосходительства губернатора этой колонии достопочтенной Голландской Вест-Индской компании я предлагаю для покупки тому, кто предложит самую высокую цену, этих четырех негритянских рабов.

Он замолчал и почтительно снял шляпу: от губернаторской резиденции приближалась открытая карета, запряженная шестеркой гладких серых лошадей. На кожаных сиденьях лицом по движению сидели лорд Камбре и жена губернатора, а напротив них — полковник Шредер.

Толпа расступилась, пропуская карету. Та остановилась у самой платформы; Фредрикус, темнокожий кучер, остановил упряжку и нажал на ручной тормоз. Никто из пассажиров не вышел.

Катинка изящно откинулась на спинку, играя зонтиком и оживленно болтая с мужчинами.

Прибытие столь важных лиц привело Хопа в смущение. Он побагровел и запинался, пока Шредер не сказал нетерпеливо:

— Начинайте, приятель. Мы приехали сюда не для того, чтобы смотреть, как вы таращите глаза.

Хоп надел шляпу и поклонился сначала Шредеру, потом Катинке.

Он заговорил громче:

— Первый лот — раб Аболи. Ему примерно тридцать лет; полагают, что он из племени кванда; дикари из этого племени высоко ценятся как полевые работники и скотоводы. Он также хорошо обучен как кучер. — Хоп замолчал, чтобы вытереть вспотевший лоб и собраться с силами, потом продолжил: — Говорят, Аболи также опытный охотник и рыбак. Эти занятия смогут давать его владельцу хороший доход.

— Минхеер Хоп, не скрываете ли вы от нас что-нибудь? — спросила Катинка, и вопрос снова привел Хопа в замешательство. Он начал заикаться так сильно, что едва мог произнести слово.

— Высокочтимая госпожа, достопочтенная сударыня… — Он беспомощно развел руки. — Уверяю вас…

— Вы что, стали бы продавать быка в одежде? — спросила Катинка. — Думаете, мы станем покупать то, чего не видим?

Когда Хоп понял, чего она хочет, лицо его прояснилось, и он повернулся к Аболи.

— Разденься! — громко приказал он, чтобы набраться храбрости перед лицом этого огромного свирепого дикаря. Мгновение Аболи презрительно смотрел на него, потом развязал узел своей парусиновой юбочки, и она упала на доски платформы.

Обнаженный и величественный Аболи через головы толпы смотрел на Столовую гору. В толпе послышались аханья. Одна женщина взвизгнула, другая нервно рассмеялась, но никто не отвел взгляда.

— Тьфу! — нарушил напряженную тишину Камбре. — Покупатель получит все полной мерой. В этой кровяной колбасе нет ни фунта лишнего веса. Начинаю с пятисот гульденов.

— Даю на сто больше! — сказала Катинка.

Канюк посмотрел на нее и углом губ негромко сказал:

— Я не знал, что вы заинтересованы в покупке, мадам.

— Этого я получу по своей цене, сударь, — любезно предупредила она. — Он меня забавляет.

— Никогда не встал бы на пути прекрасной дамы. — Канюк поклонился. — Но ведь за остальных трех вы не станете торговаться?

— Договорились, милорд, — улыбнулась Катинка. — Этот мой, остальных можете забирать.

Камбре сложил руки на груди и отрицательно покачал головой, когда Хоп вопросительно посмотрел на него.

— Для моего пищеварения это чрезмерно, — сказал он, и Хоп принялся тщетно искать в толпе другого покупателя. Никто не был настолько глуп, чтобы идти против жены губернатора.

Совсем недавно все видели в суде нрав его превосходительства.

— Раб Аболи продан мефрау Ван де Вельде за шестьсот гульденов! — пропел Хоп и поклонился в сторону кареты. — Желаете, чтобы с него сняли цепи, мефрау?

Катинка рассмеялась.

— И чтобы он убежал в горы. Нет, минхеер, солдаты отведут его в помещение для рабов в резиденции.

Она взглянула на Шредера, и тот отдал приказ солдатам и капралу, которые ждали на краю толпы. Они протиснулись вперед, стащили Аболи с помоста и повели его по аллее к резиденции.

Катинка смотрела ему вслед. Потом пальцем похлопала Канюка по плечу.

— Благодарю вас, милорд.

— Следующий лот — раб Джири, — объявил Хоп, читая по бумаге. — Как видите, это тоже отличный сильный образчик…

— Пятьсот гульденов! — проворчал Канюк и посмотрел на покупателей, словно ждал, кто посмеет бросить ему вызов. Но теперь, когда не нужно было соперничать с женой губернатора, бюргеры колонии осмелели.

— И еще сто! — выкрикнул купец из города.

— Еще на сто больше, — сказал возчик в куртке из шкуры леопарда.

Предложение дошло до полутора тысяч гульденов, и остались только возчик и Канюк.

— Будь проклят этот болван! — пробормотал Канюк и, повернув голову, поймал взгляд боцмана, который с тремя моряками стоял у задних колес кареты. Сэм Боуэлз кивнул, и его глаза сверкнули. Он начал пробираться через толпу, причем его люди защищали его от посторонних взглядов, пока он не подошел к возчику.

— Шестнадцать сотен гульденов, и будьте вы прокляты! — взревел Канюк.

Возчик открыл рот, собираясь предложить больше, но тут что-то острое кольнуло его в ребра. Он посмотрел вниз, увидел в узловатом кулаке Сэма Боуэлза нож, закрыл рот и стал белым, как китовый ус.

— Ваше предложение перекрыли, минхеер Тромп! — напомнил ему Хоп, но возчик торопливо пошел с площади в город.

Киматти и Матеси Канюк купил меньше чем за тысячу гульденов. Остальные возможные покупатели были свидетелями небольшой драмы, разыгравшейся между Сэмом и возчиком, и никто больше не хотел перекрывать предложения Канюка.

Всех трех купленных рабов матросы увели на берег. Когда Матеси попытался сбежать, удар марлинем по голове успокоил его, и вместе с товарищами его посадили в шлюпку и отвезли туда, где на якоре стояла «Чайка».

— Успешное завершение для нас обоих, милорд. — Катинка улыбнулась Канюку. — Я надеюсь, вы сумеете отобедать с нами в резиденции сегодня вечером, чтобы отпраздновать покупку.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, но увы, мадам, я задержался только для того, чтобы прикупить несколько матросов. Мой корабль готов к отплытию, а ветер и прилив зовут меня в море.

— Нам будет не хватать вас, милорд. Ваше общество было весьма занимательно. Надеюсь, в следующий раз оказавшись у мыса Доброй Надежды, вы проведете с нами больше времени.

— Ничто в мире — ни шторм, ни встречный ветер, ни враг — не помешают мне сделать это, — ответил Камбре и поцеловал ей руку.

Корнелиус Шредер кипел от гнева. Он не мог вынести, что другой мужчина прикасается к женщине, которая теперь правит его жизнью.

Ступив на палубу «Чайки», Канюк крикнул рулевому:

— Джорди, приготовься поднять якорь и отплыть!

Потом сделал знак Сэму Боуэлзу.

— Привести троих негров на ют, и побыстрей!

Когда они выстроились перед ним, Канюк внимательно осмотрел их.

— Говорит ли кто-нибудь из вас, язычники, языком самого Господа? — спросил он.

Они молча смотрели на него.

— Значит, только на вашем дикарском языке?

Он печально покачал головой.

— Это осложнит мою жизнь.

— Прошу прощения. — Сэм Боуэлз поднес руку к своей монмутской шапке. — Я хорошо знаю всех троих. Мы плавали вместе. Они считают вас простофилей. Все хорошо говорят по-английски.

Канюк улыбнулся троим, но в глазах его была смерть.

— Теперь вы принадлежите мне, мои милые, от курчавых волос на темечке до розовых подошв ваших больших плоских ступней. Если хотите, чтобы ваша черная шкура была цела, больше не хитрите со мной, слышали? — И ударом большого волосатого кулака бросил Джири на палубу. — Когда я задаю вопрос, вы отвечаете громко, славными английскими словами. Мы возвращаемся в Слоновью лагуну, и вы, если цените свое здоровье, покажете, где капитан Фрэнки спрятал сокровища. Все меня слышали?

Джири встал.

— Да, капитан, ларди (милорд), сэр! Мы вас слышали. Вы наш отец.

— Я скорее отрубил бы свою затычку тупой лопатой, чем стал отцом таких, как вы! — Канюк улыбнулся им. — А теперь марш на грот-мачту и поднимайте паруса.

И ударом в спину послал Джири в нужную сторону.

Катинка сидела на солнце в защищенном от ветра углу террасы. С ней был Корнелиус Шредер. Сакина собственноручно наполнила вином бокалы на малом столике и отнесла их на накрытый к завтраку стол, украшенный цветами и фруктами из садов Неторопливого Джона. Она поставила перед Катинкой высокий бокал со спиральной ножкой; Катинка погладила ее по руке.

— Послала за новым рабом? — ласково спросила она.

— Аболи вымылся и переоделся в ливрею, как вы приказали, — ответила Сакина негромко, будто не замечая прикосновения Катинки. Но Шредер его заметил, и Катинку позабавило то, как он ревниво нахмурился.

Она подняла бокал и через его край улыбнулась Шредеру.

— Выпьем за благополучное плавание лорда Камбре?

— Конечно. — Он поднял свой бокал. — За короткое быстрое плавание на дно океана его и всех его соотечественников.

— Мой дорогой полковник, — улыбнулась Катинка, — это очень смешно. Но вот идет моя новая игрушка.

Два солдата из замка привели Аболи.

Он был одет в тесные облегающие черные панталоны и белую хлопчатобумажную рубашку, обтягивающую его широкую грудь и плечи. Аболи молча остановился перед хозяйкой.

Катинка перешла на английский.

— В будущем, приближаясь ко мне, кланяйся и называй меня госпожой, а если забудешь, я попрошу Неторопливого Джона напомнить. Знаешь, кто такой Неторопливый Джон?

— Да, госпожа, — ответил Аболи, не глядя на нее.

— Отлично! Я думала, ты станешь упрямиться, и придется тебя приручать. Но так лучше для нас обоих. — Она отпила вина и медленно осмотрела Аболи с ног до головы. — Я купила тебя, повинуясь капризу, и еще не решила, что с тобой делать. Но губернатор Клейнханс, возвращаясь домой, забирает своего кучера. Мне нужен новый кучер. — Она повернулась к полковнику Шредеру. — Я слыхала, эти негры умеют обращаться с животными. Вы тоже об этом слышали, полковник?

— Да, мефрау. Сами животные, они легко умеют договориться с дикими и домашними тварями. — Шредер кивнул и принялся неторопливо разглядывать Аболи. — Отличный физический образец, но, конечно, ума у них искать не приходится. Поздравляю с удачной покупкой.

— Позже я могу спарить его с Сакиной, — размышляла Катинка. Рабыня застыла, но она стояла спиной к хозяевам, и они не видели ее лица. — Любопытно будет посмотреть, как черное смешивается с золотым.

— Интересная смесь, — кивнул Шредер. — Но вас не тревожит, что он может сбежать? Я видел, как он дрался на палубе «Стандвастигейд»; это свирепый дикарь. Может, стоит держать его в кандалах, пока он не сломается?

— Не думаю, что это нужно, — ответила Катинка. — Я наблюдала за ним во время своего плена. Как верный пес, он предан пирату Кортни и еще больше его отродью. Думаю, он не попытается бежать, пока они живы и сидят в подземелье замка. Конечно, на ночь его будут запирать в помещении для рабов вместе с остальными, но в рабочее время ему будет позволено свободно выполнять свои обязанности.

— Уверен, вы знаете, что делаете, мефрау. Но я бы никогда не доверился такой твари, — предупредил Шредер.

Катинка повернулась к Сакине.

— Я договорилась с губернатором Клейнхансом, что Фредрикус обучит Аболи обязанностям конюха и кучера. «Стандвастигейд» уплывет еще только через десять дней. Времени хватит. Займись этим немедленно.

Сакина изящно, по-восточному поклонилась.

— Как прикажет госпожа, — сказала она и поманила за собой Аболи.

Она прошла перед ним к конюшне, где стояла карета, и Аболи вспомнил осанку и походку девственниц своего племени. Их, еще маленьких, матери учили носить на голове кувшины с водой. Спины у них становились прямыми, и они словно плыли над землей, как и эта девушка.

— Твой брат, Альтуда, шлет тебе свое сердце. Он говорит, что ты по-прежнему его тигровая орхидея.

Сакина остановилась так внезапно, что Аболи едва не наткнулся на нее. Она казалась испуганной колибри, застывшей над сладким цветком. А когда пошевелилась, Аболи увидел, что она дрожит.

— Ты видел моего брата? — спросила она, не поворачиваясь и не глядя на него.

— Я никогда не видел его лица, но мы разговаривали через дверь его камеры. Он рассказал, что твою мать звали Ашрет и что нефритовую брошь, которую ты носишь, твой отец подарил твоей матери в день твоего рождения. Он сказал, что, если я скажу тебе все это, ты поймешь, что я друг.

— Если он верил тебе, я тоже верю. Я тоже буду твоим другом, Аболи, — прошептала она.

— А я твоим, — негромко ответил Аболи.

— Расскажи мне, как Альтуда? Здоров ли он? — взмолилась она. — Как с ним обращаются? Его отдавали Неторопливому Джону?

— Альтуда удивлен. Его еще не приговорили. Он четыре долгих месяца провел в темнице, и ему не причиняли боли.

— Благодарю Аллаха! — Сакина повернулась и улыбнулась ему, ее лицо было прекрасно, как тигровая орхидея, с которой сравнил ее брат. — Я имею некоторое влияние на губернатора Клейнханса. И уговорила его отложить суд над братом. Но теперь он уходит, и я не знаю, что решит новый губернатор. Мой бедный Альтуда, такой молодой и смелый. Если его отдадут Неторопливому Джону, мое сердце умрет вместе с ним, так же медленно и в муках.

— Там человек, которого я люблю, как ты любишь брата, — негромко сказал Аболи. — Они в одной темнице.

— Я думаю, что знаю, о ком ты говоришь. Не его ли я видела в тот день, когда вас высадили на берег и в цепях провели по площади? Он прям и строен, как молодой принц?

— Да, это он. Как и твой брат, он заслужил свободу.

Сакина снова остановилась, но потом поплыла дальше.

— О чем ты говоришь, Аболи, друг мой?

— Мы с тобой заодно. Мы сможем их освободить.

— Возможно ли это? — прошептала она.

— Альтуда один раз уже освободился. Разорвал оковы и улетел, как сокол. — Аболи взглянул на голубое африканское небо. — С нашей помощью он снова получит свободу, и с ним Гандвейн.

Они пришли в конюшню, и Фредрикус встал с сиденья кареты. Он посмотрел на Аболи и презрительно скривил губы, демонстрируя желтые от табака зубы.

— Как можно доверить черной обезьяне мою карету и шесть моих голубушек? — произнес он в пустоту.

— Фредрикус — враг. Не верь ему. — Это предупреждение Сакина произнесла, едва шевеля губами. — Не верь никому в этом доме, пока мы не поговорим снова.

Катинка купила у Клейнханса домашних рабов, мебель, всех лошадей и содержимое всех кладовых. Она выписала ему чек на своих банкиров в Амстердаме. Сумма большая, но она знала, что отец добавит, если ей не хватит.

Самой красивой из лошадей оказалась гнедая кобыла, великолепное животное с сильными грациозными ногами и прекрасной формы головой. Катинка была опытной наездницей, но она не испытывала любви или добрых чувств к животному под собой, и ее тонкие бледные руки были сильны и жестоки. Она пользовалась испанской уздой, которая ранит рот лошади, и постоянно прибегала к хлысту. Она знала, что, если загонит лошадь, всегда сможет купить себе другую.

Несмотря на это, наездницей она была бесстрашной и лихой. Кобыла плясала под ней и мотала головой, стремясь избавиться от боли во рту и хлыста, а Катинка сидела ловко и легко и выглядела элегантно. Она загоняла кобылу до пределов выносливости, летя по крутой тропе, и хлестала ее, когда та пыталась остановиться или не решалась перепрыгнуть через упавшее дерево, которое преграждало путь.

Лошадь была в пене, она взмокла от пота, словно только что переплыла реку. Пена, капавшая из ее рта, была розовой из-за порезов, нанесенных острыми краями узды. Кровь капала на ботинки и платье Катинки, и та звонко смеялась от возбуждения, продолжая скакать в гору. Время от времени она оглядывалась через плечо. Шредер отстал на пятьдесят или больше корпусов. Он приехал другой дорогой, чтобы тайно встретиться с ней. Черный жеребец с трудом двигался под его тяжестью и, хотя Шредер непрерывно настегивал его, не мог догнать кобылу.

Катинка не остановилась на вершине, но хлыстом и острыми, как иглы, шпорами послала свою лошадь по противоположному склону. Падать здесь было очень опасно — земля неровная, а лошадь запыхалась. Опасность возбуждала Катинку. Она наслаждалась, ощущая под собой мощное тело и прикосновения кожаного седла к потным бедрам и ягодицам.

Они спустились по крутой осыпи и оказались на открытом лугу у ручья. С полмили Катинка ехала вдоль ручья, но, добравшись до рощи деревьев с серебряной листвой, за десять шагов заставила лошадь остановиться после стремительного галопа.

Она перенесла ногу через луку седла и в облаке юбок и кружев легко спрыгнула на землю. Приземлилась она как кошка, и пока кобыла пыхтела, как мехи в кузнице, сама Катинка стояла подбоченясь и ждала Шредера.

Он спустился на луг и подъехал к ней. И тут же спрыгнул со спины жеребца. Лицо его потемнело от гнева.

— Это безумие, мефрау! — крикнул он. — Если бы вы упали!..

— Я никогда не падаю! — Она рассмеялась ему в лицо. — Если, конечно, вы меня не уроните.

Она неожиданно обхватила его руками за шею и, как минога, прилипла к его губам, так сильно втягивая в себя, что забрала в рот его язык. Когда Шредер обнял ее и сжал, Катинка сильно укусила его в нижнюю губу, ощутив металлический вкус крови. Он взревел от боли, а она вырвалась из его объятий, приподняла юбки своей амазонки и легко побежала вдоль ручья.

— Святая Мария, вы дорого за это заплатите, маленькая дьяволица!

Он вытер рот и, увидев на ладони кровь, бросился за ней.

Последние дни Катинка играла с ним, доводя до безумия, обещая и отказываясь, дразня и прогоняя, то холодная, как северный ветер, то горячая, как тропическое солнце в полдень. У него кружилась голова, его сводили с ума похоть и желание, но его страсть заразила и ее. Мучая его, она и себя доводила до крайности. Она хотела его почти так же, как он хотел ее. Хотела ощутить его в глубине своего тела, заставить его погасить пламя, горевшее в ее утробе. И наступил миг, когда она больше не смогла сдерживаться.

Полковник догнал ее, и она обернулась, загнанная в угол. Прижавшись спиной к стволу дерева с серебристыми листьями, она смотрела на него, как олениха, загнанная собаками. От гнева его глаза стали непрозрачны, как мрамор. Лицо побагровело. Приоткрытые губы демонстрировали стиснутые зубы.

С дрожью ужаса Катинка поняла, что гнев, до которого она его довела, заставил его впасть в безумие — и Шредер себе не хозяин. Она поняла: ее жизнь в опасности, и это знание разорвало последние преграды, и ее похоть хлынула, как мощная река, прорвавшая плотину.

Она бросилась к Шредеру и обеими руками стала рвать завязки его панталон.

— Ты ведь хочешь меня убить?

— Сука! — прохрипел он и потянулся к ее горлу. — Уличная девка. Я больше не выдержу. Я заставлю тебя…

Она вытащила его член из отверстия в панталонах — твердый, толстый, яростно красный и такой горячий, что ей обожгло руки.

— Тогда убей меня этим. Вонзи его в меня так глубоко, чтобы он дошел до самого сердца.

Катинка откинулась, опираясь о ствол, и широко расставила ноги. Полковник высоко задрал ее юбки, и она обеими руками направила его в себя. Он стал яростно пронзать ее, и дерево, о которое она опиралась, задрожало, словно под ветром. Серебристые листья посыпались на них, как вновь отчеканенные монеты, они вились в воздухе и блестели на солнце. Достигнув оргазма, Катинка закричала так, что эхо отразилось от желтых утесов над ними.

Катинка примчалась с гор, точно фурия, несущаяся на крыльях северо-западного ветра, неожиданно поднявшегося под солнечным зимним небом. Ее волосы выбились из-под шляпы и растрепались, они летели за ней, как серебряный вымпел, хлопая на ветру. Кобыла бежала так, словно за ней гнались львы. Добравшись до садов, Катинка направила лошадь к высокой каменной стене, и та перелетела через нее, как сокол.

Катинка через сады проскакала к конюшне. Неторопливый Джон повернулся, глядя ей вслед. Растения, о которых он заботится, лежали вырванные с корнем и разбросанные копытами ее лошади. Когда губернаторша проехала, Неторопливый Джон наклонился и поднял раздавленный стебель. Поднес ко рту и откусил, ощутив сладкий вкус сока. Он не чувствовал негодования. Растения, которые он выращивает, должны быть срезаны и уничтожены, как человек рождается для смерти. Для Неторопливого Джона важен был только способ смерти.

Он смотрел вслед кобыле и всаднице и испытывал то же благоговение, какое всегда охватывало его в те мгновения, когда он выпускал на волю одну из своих маленьких ласточек, освобождал ее от смертного существования. Впервые увидев Катинку Ван де Вельде, он мгновенно подпал под ее чары. Он чувствовал, что всю жизнь ждал эту женщину. Он узнал в ней те же таинственные свойства, которые руководили его существованием, но по сравнению с нею — он знал это — он всего лишь тварь, ползающая в первичной слизи.

Она жестокая и недоступная богиня, и он преклонялся перед ней. Изуродованные растения, которые он держал в руке, — его жертвоприношение богине. Как будто он возложил их на алтарь, и она приняла его дар. Такая снисходительность тронула его почти до слез. Он поморгал своими необычными светлыми глазами, и на этот раз в них отразилось чувство.

— Приказывай, — прошептал он. — В мире нет ничего, чего я не сделал бы для тебя.

Катинка на полном галопе резко остановила лошадь перед входом в резиденцию и спрыгнула с нее, прежде чем кобыла полностью остановилась. И даже не посмотрела на Аболи, который подбежал с террасы, подобрал узду и отвел кобылу в конюшню.

Он негромко говорил с лошадью на лесном языке.

— Она пролила твою кровь, малышка, но Аболи вылечит тебя.

Он снял подпругу и, медленными кругами проводя тряпкой по ее телу, вытер с взмыленной лошади пот, потом напоил, прежде чем вести в стойло.

— Ее хлыст и шпоры ранили тебя. Она ведьма, — шептал он, смазывая бальзамом разорванный рот лошади. — Но Аболи здесь, чтобы защищать тебя и заботиться о тебе.

Катинка шла по комнатам резиденции, негромко напевая; ее лицо светилось после любовного экстаза. Придя в спальню, она позвала Зельду и, не дожидаясь прихода служанки, стала раздеваться, бросая одежду грудой на пол. Зимний воздух, проходивший сквозь ставни, холодил ее тело, влажное от пота и жидкости ее страсти. Светло-розовые соски напряглись от холода, и она снова крикнула:

— Зельда, где ты?

Когда служанка вбежала в комнату, Катинка набросилась на нее:

— Милостивый боже, где ты была, ленивая старая шлюха? Закрой плотней окна. Готова ли моя ванна, или ты опять дрыхла у огня?

Но ее словам недоставало обычной свирепости, и, когда она легла в полную ароматной горячей воды ванну, перенесенную из ее каюты на корме галеона, она улыбалась.

Зельда суетилась у ванны, поднимая густые локоны госпожи и закалывая их на макушке, протирая плечи Катинки намыленной тканью.

— Перестань возиться! Оставь меня ненадолго! — властно приказала Катинка.

Зельда выронила ткань и попятилась из ванной.

Катинка немного полежала, напевая про себя, по очереди поднимая ноги из воды и осматривая изящные лодыжки и розовые пальчики. Потом ее внимание привлекло движение в затуманенном паром зеркале, и она села, недоверчиво всматриваясь. Потом быстро встала, вышла из ванной, завернулась в полотенце, чтобы оно впитало сбегающую по телу воду, и подкралась к дверям своей спальни.

Она увидела в зеркале, как Зельда собирает ее испачканное платье, брошенное на пол. Старуха держала в руках ее нижнее белье и внимательно разглядывала пятна. На глазах у Катинки она поднесла пятна к носу и принюхалась, как старая сука у норы кролика.

— Тебе нравится запах жидкости мужского насилия? — холодно спросила Катинка.

При звуках ее голоса Зельда обернулась. Одежду она спрятала за спину, щеки ее побледнели, и она что-то сказала, запинаясь.

— Ты, высохшая старая корова, когда ты в последний раз нюхала такое?

Она выпустила полотенце и скользнула по полу, стройная и прямая, как возбужденная самка кобры; взгляд ее был таким же холодным и смертельно ядовитым. Хлыст для верховой езды тоже лежал на полу, и, проходя мимо, она подобрала его.

Зельда попятилась.

— Хозяйка, — заскулила она, — я только беспокоилась, как бы красивые вещи не испачкались.

— Ты вынюхивала, как старая свинья трюфели, — ответила Катинка, взмахнув хлыстом. Удар пришелся Зельде по губам. Служанка закричала и упала на кровать.

Катинка, нагая, стояла над ней и хлестала по спине, по рукам и ногам, била изо всей силы, так что плоть тряслась, когда хлыст впивался в нее.

— Я долго себе отказывала в этом удовольствии! — кричала Катинка. Вопли старухи усиливали ее гнев. — Я устала от твоего воровства и прожорливости. Теперь ты похотливо заглядываешь в мою частную жизнь, ноющая старая распутница!

— Хозяйка, вы меня убиваете!

— Вот и хорошо! Если не сдохнешь, будешь на борту «Стандвастигейд», когда корабль на следующей неделе уплывет в Голландию. Я больше не потерплю тебя рядом. Отправлю тебя назад в самой маленькой каюте и без всякой пенсии. Проведешь остаток жизни в богадельне!

Катинка, тяжело дыша, осыпала ударами плечи и голову служанки.

— Хозяйка, вы не будете так жестоки к старой Зельде, которая выкормила вас в младенчестве.

— Меня тошнит от мысли о том, что я сосала эти жирные толстые груди. — Катинка стала бить по ним хлыстом, и Зельда завизжала, прикрывая грудь руками. — Когда будешь уезжать, я прикажу обыскать твой багаж, чтоб ты ничего у меня не украла. В твоем кошельке не будет ни гульдена, я об этом позабочусь. Лживая старая воровка!

Эта угроза преобразила Зельду: из жалкого страдающего существа она превратилась в одержимую. Протянув руку, она перехватила запястье Катинки и сжала его в кулаке, когда та собиралась ударить снова. Зельда держала ее с силой, поразившей хозяйку, и с ужасающей ненавистью смотрела в лицо Катинке.

— Нет! — сказала она. — Ничего вы у меня не отберете. Вы не сделаете меня нищей. Я прослужила вам двадцать четыре года, и вы меня не вышвырнете. Да, я уплыву на галеоне, и ничто не доставит мне такой радости, как последний взгляд на вашу пагубную красоту. Но, уходя, я заберу с собой все свое плюс тысячу гульденов золотом, которые вы дадите мне как мою пенсию.

Катинка гневно застыла и недоверчиво смотрела на нее.

— Ты бредишь. Ты сумасшедшая. Тысячу гульденов? Скорее тысячу ударов хлыстом.

Она попробовала высвободить руку, но Зельда держала ее с безумной силой.

— Сумасшедшая, говорите? Но что скажет его превосходительство, если я докажу, что вы спали с полковником?

При этой угрозе Катинка обмерла, потом медленно опустила руку с хлыстом. Глядя в глаза Зельды, она напряженно думала, и в ее сознании начали разгадываться тысячи загадок. Она доверяла этой старой суке, не сомневаясь в ее верности, даже не думая об этом. Теперь она поняла, почему муж знает все самые интимные подробности о ее любовниках и ее поведении, знает то, что должно было оставаться тайной.

Теперь она быстро соображала, скрывая за бесстрастным выражением лица гнев, который почувствовала. Дело не в том, что муж узнает о ее связи с полковником Шредером. Это небольшая помеха, хотя Катинка еще не устала от полковника. А вот для ее нового любовника последствия будут, конечно, гораздо серьезней.

Оглядываясь назад, она вдруг увидела, как мстителен Петрус Ван де Вельде: со всеми ее любовниками, едва муж узнавал о них, происходили серьезные несчастья. Как он о них узнавал, до той минуты было для Катинки загадкой. Вероятно, она была наивна, но ей никогда и в голову не приходило, что Зельда стала змеей на ее груди.

— Зельда, я тебя обидела, — заговорила Катинка мягко. — Мне не следовало так жестоко с тобой обращаться. — Она протянула руку и погладила красную полоску на дряблой щеке старухи. — Все эти годы ты была добра ко мне и верна, и теперь тебе пора на отдых. Я говорила в гневе. Мне никогда бы не пришло в голову отказывать тебе в том, что ты заслужила. Когда ты уплывешь на галеоне, то увезешь в кошельке не тысячу, а две тысячи гульденов, а с ними мои любовь и благодарность.

Зельда облизнула разбитые губы и злобно, но торжествующе улыбнулась.

— Вы так добры ко мне, милая госпожа.

— Конечно, ты ничего не скажешь моему мужу о небольшой нескромности с полковником Шредером, верно?

— Я вас так люблю, что никогда не смогу навредить вам, и сердце мое разорвется от боли при расставании.

* * *

Неторопливый Джон склонился к клумбе в конце террасы, держа в сильных руках нож для обрезки ветвей. Когда на него упала тень, он поднял голову и сразу распрямился. Снял шляпу и уважительно прижал к груди.

— Доброе утро, хозяйка, — сказал он низким певучим голосом.

— Продолжайте работу. Мне нравится смотреть, как вы работаете.

Он снова опустился на колени, и в его руках заблестело лезвие. Катинка села на скамью поблизости и какое-то время молча наблюдала за ним.

— Восхищаюсь вашим мастерством, — сказала она наконец, и хотя он не поднял голову, но понял, что она имеет в виду не только его мастерство садовника. — Мне очень нужно это ваше мастерство, Неторопливый Джон. В награду вы получите кошелек с сотней гульденов. Сделаете для меня кое-что?

— Мефрау, нет ничего, чего бы я для вас не сделал. — Он наконец поднял голову и посмотрел на нее своими необычными светло-желтыми глазами. Я не дрогнув отдам жизнь, если вы об этом попросите. И мне не нужна плата. Знание, что я делаю то, что нужно вам, для меня высшая награда.

Зимние ночи стали холодными, ветер с гор бил в окна и шакалом выл в балках крыши.

Зельда плотнее обтянула ночной рубашкой свое тучное тело. Вес, который она потеряла во время плавания, вернулся, и у нее снова были мощный живот и бедра. После переселения в резиденцию Зельда кормилась на славу в своем углу на кухне, пожирая остатки роскошных блюд, которые приносили с главного стола, запивая вином, оставшимся в бокалах. Вино, красное и рейнское, она смешивала с джином и шнапсом.

Набив живот хорошей едой и питьем, она приготовилась ложиться в постель.

Вначале она проверила, насколько тщательно окно ее комнаты закрыто от ночных сквозняков. Она набила в щели обрывки ткани и снова опустила занавеси. Положила под одеяло на простыни медную грелку и держала, пока не почувствовала запах горелой ткани. Потом задула свечу и забралась под толстое шерстяное оделяло.

Кашляя и чихая, она устроилась в тепле и удобстве, и последняя ее мысль была о кошельке с золотыми монетами, лежащем под тюфяком. Уснула она с улыбкой.

Через час после полуночи, когда в доме было тихо и все спали, Неторопливый Джон прислушался у двери комнаты Зельды. Услышав храп, перекрывающий шум ветра, он беззвучно открыл дверь и просунул в комнату жаровню с тлеющими углями. Еще с минуту прислушивался, но дыхание старухи оставалось ровным. Он тихо закрыл дверь и прошел по коридору к выходу.

На рассвете Сакина разбудила Катинку за час до назначенного времени. Она помогла хозяйке надеть теплое платье и провела ее в помещения для слуг, где у дверей Зельды собрались молчаливые испуганные люди. Они расступились, пропуская Катинку, и Сакина прошептала:

— Я знаю, как много она для вас значила, госпожа. Мое сердце разрывается от сочувствия.

— Спасибо, Сакина, — печально ответила Катинка и быстро осмотрела маленькую комнату. Жаровни не было. Неторопливый Джон действует надежно и тщательно.

— Она выглядит такой мирной, и у нее прекрасный цвет лица. — Сакина стояла у кровати. — Как будто она еще жива.

Катинка подошла к мертвой. Щеки старухи разрумянились от ядовитых паров жаровни. В смерти она красивее, чем была при жизни.

— Пожалуйста, Сакина, оставь меня с ней ненадолго наедине, — негромко сказала Катинка. — Хочу помолиться за нее. Она была мне очень дорога.

Она склонилась к кровати, и Сакина неслышно прикрыла дверь. Катинка сунула руку под тюфяк и достала кошелек. По весу она поняла — все на месте. Сунув кошелек в карман платья, она сложила руки на груди и так плотно закрыла глаза, что длинные золотые ресницы перепутались.

— Ступай в ад, старая сука! — прошептала она.

* * *

Наконец пришел Неторопливый Джон. Много долгих дней и мучительных ночей они ждали его, ждали так долго, что сэру Фрэнсису начинало казаться, что он никогда не придет.

Каждый вечер, когда темнота не позволяла больше работать на строительстве стен замка, пленников загоняли на ночь. Зима крепче стиснула мыс, и пленники часто бывали мокры от дождя и замерзали до костей.

Каждый вечер, проходя мимо усеянной стальными болтами двери отцовской камеры, Хэл спрашивал:

— Как дела, отец?

Ответ, хриплый и приглушенный мокротой в горле, был всегда одинаков:

— Сегодня гораздо лучше. А у тебя?

— Работа легкая. Мы все здоровы.

Затем из соседней камеры слышался голос Альтуды:

— Сегодня приходил врач. Он сказал, что сэр Фрэнсис достаточно здоров, чтобы подвергнуться допросу у Неторопливого Джона.

В другом случае:

— Ему хуже. Сэр Фрэнсис кашлял весь день.

Как только их запирали в камере, пленники проглатывали единственную за день порцию еды, вытирали дно чашек пальцами и, как мертвые, падали на сырую солому.

В предрассветной тишине Мансеер начинал бить по прутьям решетки.

— Вставайте! Вставайте, ленивые ублюдки, прежде чем Барнард пошлет своих псов поднимать вас.

Они вставали и вереницей выходили на ветер и дождь. Здесь их ждал Барнард; у его ног на привязи рычали два огромных, с кабана, черных пса. Некоторым удавалось отыскать мешок или кусок парусины, чтобы прикрыть босые ноги или голову, но и эти тряпки не успевали просохнуть за ночь. Однако большинство оставались на зимнем ветру босыми и полунагими.

А потом пришел Неторопливый Джон. Он пришел в полдень. Люди на лесах смолкли и прекратили работу. Даже Хьюго Барнард отступил в сторону, когда Неторопливый Джон прошел в ворота замка. В своей темной одежде и широкополой шляпе, надвинутой на глаза, он казался проповедником на пути к кафедре.

Неторопливый Джон остановился у входа в темницу, и к нему, звеня ключами, подбежал тюремщик Мансеер. Он открыл низкую дверь, пропустил в нее Неторопливого Джона и прошел следом. Дверь за этой парой закрылась, и зрители пришли в себя, словно очнувшись от кошмара, и возобновили работу. Но пока Неторопливый Джон был здесь, над стенами нависла мрачная устрашающая тишина. Никто не разговаривал, не бранился, и даже Хьюго Барнард был подавлен. При каждой возможности все невольно поглядывали на низкую дверь.

Неторопливый Джон спустился по лестнице — Мансеер освещал ему путь — и остановился у двери камеры сэра Фрэнсиса. Мансеер открыл смотровое окошко, и Неторопливый Джон приблизил к нему лицо. Сэр Фрэнсис сидел на каменной скамье, служившей койкой; он поднял голову и посмотрел в необычные желтые глаза.

Лицо сэра Фрэнсиса походило на опаленный солнцем череп; оно было таким бледным, что в свете лампы казалось прозрачным, его обрамляли длинные волосы, вокруг глаз — темные провалы.

— Я ждал тебя, — сказал он и закашлялся. Рот его заполнился слизью, и он выплюнул ее на солому, покрывавшую пол.

Неторопливый Джон ничего не ответил. Глаза его, блестящие в свете лампы, были устремлены на лицо сэра Фрэнсиса. Проходили минуты. Сэру Фрэнсису хотелось закричать: «Делай то, что должен! Говори то, что должен сказать. Я готов». Но он заставил себя молчать и продолжал смотреть на Неторопливого Джона.

Наконец Неторопливый Джон отошел от двери и кивнул Мансееру. Тот захлопнул окошко и торопливо поднялся по лестнице, чтобы открыть дверь перед палачом. Неторопливый Джон под взглядами всех медленно пересек двор. Когда он исчез за воротами, все вздохнули свободнее, и снова послышались приказы и ответные проклятия и жалобы со стен.

— Это был Неторопливый Джон? — негромко спросил из соседней камеры Альтуда.

— Он ничего не сказал. И ничего не сделал, — хрипло прошептал сэр Фрэнсис.

— Он всегда так, — ответил Альтуда. — Я здесь давно и много раз видел эту его игру. Он хочет измучить тебя, чтобы ты сказал все, что ему нужно, еще до того, как он к тебе прикоснется. Поэтому его и зовут Неторопливым Джоном.

— Боже, он едва не лишил меня мужества. А он приходил смотреть на тебя, Альтуда?

— Еще нет.

— Почему тебе так везет?

— Не знаю. Знаю только, что однажды он придет и ко мне. Как и ты, я знаю, каково это — ждать.

За три дня до отплытия «Стандвастигейд» в Голландию Сакина в конической шляпе от солнца, сплетенной из травы, с сумкой в руке вышла из кухни резиденции. Остальные слуги не удивились ее уходу: обычно она по несколько раз в неделю ходила на горные склоны, собирая травы и коренья. Ее знания целебных растений и умение их применять были известны всей колонии.

Клейнханс с веранды смотрел, как она уходит, и в животе у него словно поворачивали нож. Он чувствовал, что внутри у него кровоточит открытая рана, и его испражнения часто бывали черными от свернувшейся крови. Но не только несварение пожирало его изнутри. Он знал, что, оказавшись на борту «Стандвастигейд», никогда больше не увидит красоту Сакины. Теперь, когда расставание было близко, он не мог уснуть по ночам и даже молоко и простой вареный рис в его желудке превращались в разъедающую кислоту.

Мефрау Ван де Вельде, его хозяйка с тех пор, как поселилась в резиденции, была добра к нему. Наверное, она даже специально отправила сегодня Сакину собирать для него травы. Настой на этих травах, приготовленный рабыней, единственное средство, способное хоть ненадолго смягчить боль и дать ему несколько часов сна. По приказу Катинки Сакина должна приготовить достаточно средства, чтобы ему хватило на все долгое плавание. И он молился, чтобы в Голландии врачи излечили его от ужасной болезни.

Сакина неслышно шла кустарниками, покрывающими склоны горы. Раз или два она оглянулась, но никто не следил за ней. Она шла, остановившись только чтобы срезать с цветущего куста ветку. На ходу она оборвала с ветки листья и ножом разрезала ее на конце, превратив в вилку.

Вокруг росло множество великолепных цветов; даже сейчас, зимой, цвели сотни растений. Некоторые размером со зрелый плод артишока, другие — с ноготь мизинца, но все прекраснее, чем способен изобразить художник. И Сакина знала их все.

Идя как будто без направления, на самом деле она кружным путем неуклонно поднималась к глубокой расселине, расколовшей склон Столовой горы.

Бросив последний осторожный взгляд по сторонам, она начала быстро спускаться по заросшему кустами склону. На дне расселины тек ручей с многочисленными водопадами и глубокими омутами. Приближаясь к одному такому сонному омуту, Сакина стала двигаться медленнее и осторожнее. В трещину в камне у темной воды была вставлена глиняная чашка. Сакина сама поставила ее здесь при последнем посещении. Она посмотрела с карниза вверх и увидела, что молочно-белая жидкость, наполнявшая чашку, выпита. На дне оставалось лишь несколько капель.

Сакина ловко, но осторожно спустилась так, что могла глубже заглянуть в трещину в скале. У нее перехватило дыхание, когда она увидела в тени мягкий блеск змеиной чешуи. Открыв крышку корзины, она достала оттуда раздвоенную ветку и придвинулась ближе. Змея свернулась у самой чашки. Небольшая, толщиной с указательный палец. Цвета блестящей бронзы, и каждая чешуйка — чудо. Змея на дюйм подняла голову и черными глазами-бусинками следила за приближающейся девушкой. Но не делала попыток скрыться в глубине трещины, как в первый раз, когда Сакина ее нашла.

Змея ленивая и сонная, она сыта молоком, которым ее кормила Сакина. Немного погодя она снова опустила голову и как будто уснула. Сакина не торопилась и не делала резких движений. Она хорошо знала, что острые зубы в верхней челюсти змеи могут вызвать смерть, страшную и мучительную. Девушка осторожно протянула палку, и змея снова подняла голову. Сакина застыла, держа вилку в нескольких дюймах от тонкой шеи. Змея постепенно снова опустилась на землю, и когда ее голова коснулась камня, Сакина зажала ее вилкой. Змея зашипела, тело ее сворачивалось и разворачивалось вокруг ветки.

Сакина рукой схватила змею за головой, двумя пальцами зажав череп.

Длинное извилистое тело обернулось вокруг ее запястья. Сакина за хвост развернула его, потом бросила змею в корзину. Тем же движением она закрыла крышку.

Губернатор Клейнханс переселился на галеон вечером накануне отплытия. Прежде чем карета увезла его к берегу, вся прислуга собралась на передней террасе резиденции, чтобы попрощаться с бывшим хозяином. Он медленно прошел вдоль ряда, обмениваясь с каждым несколькими словами. Когда подошел к Сакине, она грациозно поднесла кончики пальцев к губам, и сердце Клейнханса заболело от любви и стремления к ней.

— Аболи отнес ваш багаж на корабль, в каюту, — негромко сказала она. — Сумка с лекарствами на дне большого сундука, но в вашей небольшой сумке для путешествий бутылочка, которой хватит на несколько дней.

— Я никогда не забуду тебя, Сакина, — сказал он.

— И я никогда вас не забуду, хозяин, — ответила она. На мгновение он едва не потерял власть над собой из-за нахлынувших чувств. Он уже собирался обнять рабыню, но та посмотрела на него, и он отшатнулся, увидев неутолимую ненависть в ее взгляде.

Когда на следующее утро галеон отплыл с утренним приливом, Фредрикус разбудил Клейнханса и помог встать с койки. Он набросил на плечи хозяина теплое шерстяное пальто, и Клейнханс вышел на палубу и стоял у поручня на корме, когда корабль поймал северо-западный ветер и вышел в Атлантику. Клейнханс ждал, пока большая Столовая гора не скрылась за горизонтом, и в глазах его стояли слезы.

В последующие четыре дня боль в животе была сильной как никогда. На пятую ночь он проснулся за полночь, кислота сжигала его внутренности. Он зажег лампу и потянулся за бутылочкой, приносившей облегчение. Но когда потряс ее, она была пуста.

Согнувшись от боли, он прошел с лампой по каюте и склонился к самому большому своему сундуку. Открыл крышку и нашел медицинскую сумку там, где и сказала Сакина. Отнес сумку на стол к дальней переборке, поставил лампу, чтобы видеть замочную скважину и вставить в нее ключ.

Он поднял деревянную крышку и вздрогнул. Поверх содержимого сумки лежал аккуратно сложенный листок бумаги. Клейнханс увидел печатный текст и с удивлением понял, что это старый номер газеты Компании.

Он прочитал страницу, узнавая содержание, и его начало тошнить. В газете был напечатан подписанный им самим смертный приговор. Некто Роберт Дэвид Реншоу приговаривался к допросу под пытками и казни. Англичанин, отец Сакины.

— Что за дьявольщина? — вслух спросил Клейнханс. — Маленькая ведьма подложила это сюда, чтобы напомнить мне о давнем поступке. Неужели она никогда не смягчится? Я думал, что она навсегда ушла из моей жизни, но она все еще заставляет меня страдать.

Он протянул руку к газете, чтобы схватить ее и разорвать в клочья, и услышал под ней легкий шорох, а глаз уловил стремительное движение.

Что-то легко ударило его по руке, и гибкое извилистое тело вывалилось из сундука и упало на палубу. Он в тревоге отскочил, но тварь исчезла в полутьме, и он недоумевающе смотрел ей вслед. Постепенно Клейнханс ощутил жжение на запястье и поднес руку к лампе.

Вены на руке выступили под старой кожей, усеянной веснушками, как синие веревки. Губернатор внимательнее присмотрелся к источнику жжения и увидел две маленькие рубиновые капли, выходящие из крошечных отверстий в коже и блестевшие в свете лампы, точно драгоценные камни. Клейнханс попятился к койке, сел на нее, схватившись за запястье, и смотрел на эти капли.

Перед его глазами медленно встала картина далекого прошлого. Он увидел двух сирот, стоявших взявшись за руки у дымящихся углей погребального костра. И тут боль охватила его и заполнила мозг и тело.

Теперь оставалась только боль. Она, как жидкий огонь, текла по его жилам, глубоко впивалась в кости, рвала все связки, сухожилия и нервы тела. Он закричал и не переставал кричать до самого конца.

Иногда Неторопливый Джон дважды за день приходил в темницу и останавливался у двери камеры сэра Фрэнсиса. Он никогда ничего не говорил. Стоял молча, неподвижный, как рептилия, иногда несколько минут, иногда целый час. В конце концов сэр Фрэнсис не мог на него смотреть. Он отворачивался к каменной стене, но все равно чувствовал на спине взгляд этих желтых глаз.

Было воскресенье, Господень день, когда Мансеер с четырьмя солдатами в зеленых мундирах пришел за сэром Фрэнсисом. Все молчали, но по их лицам сэр Фрэнсис понимал, куда его ведут. Они не могли смотреть ему в глаза, и лица у них были такие, с какими несут гроб.

Когда сэр Фрэнсис вышел во двор, он увидел, что день холодный и ветреный. Хотя дождя не было, облака на склоне горы висели низко и были зловещего серо-синего цвета старого кровоподтека. Булыжники под ногами влажные, потому что только что прошел дождь. Сэр Фрэнсис пытался не дрожать на резком ветру, чтобы стражники не подумали, будто он дрожит от страха.

— Да хранит тебя Господь!

Ветер донес до него молодой чистый голос, и сэр Фрэнсис остановился и посмотрел вверх. Хэл стоял высоко на лесах, ветер ерошил его темные волосы, а голая грудь блестела от дождя.

Сэр Фрэнсис поднял перед собой скованные руки и крикнул в ответ:

— In Arcadia habito! Помни клятву.

Даже на таком расстоянии он видел, как исказилось лицо сына. Потом стражники толкнули его к низкой двери, ведущей в подвал под арсеналом. Мансеер провел его за порог и дальше вниз по лестнице. Внизу он остановился и почтительно постучал в окованную железом дверь. Не дожидаясь ответа, раскрыл ее и завел сэра Фрэнсиса внутрь.

Комната за дверью была ярко освещена, пламя дюжины восковых свечей плясало на сквозняке из открытой двери. С одной стороны за письменным столом сидел Якобус Хоп. Перед ним был расстелен пергамент, стояла чернильница, в правой руке он держал гусиное перо. Бледный, с выражением ужаса на лице, он посмотрел на сэра Фрэнсиса.

У дальней стены стояла дыба. Ее рама, сделанная из массивного тика, была достаточно длинной, чтобы растянуть на ней самого высокого человека. С обоих концов располагались прочные колеса с зубчатыми передачами и прорезями, куда вставляют рычаг. У стены напротив стола секретаря дымилась жаровня. На стене над ней на крюках висело множество странных и жутких инструментов. Огонь излучал успокаивающее приятное тепло.

Неторопливый Джон стоял у дыбы. За ним на крючке висели его пальто и шляпа. На нем был кожаный передник кузнеца.

К потолку было прикреплено колесо лебедки, и с него свешивалась веревка с железным крюком на конце. Неторопливый Джон молча смотрел, как стражники провели сэра Фрэнсиса в центр комнаты и продели крюк сквозь кандалы на его руках. Мансеер натянул веревку, и руки сэра Фрэнсиса высоко задрались над головой. Хотя обеими ногами он плотно упирался в пол, но был совершенно беспомощен. Мансеер отсалютовал Неторопливому Джону, после чего он и его люди, пятясь, вышли из комнаты и закрыли за собой дверь, очень толстую — такая не пропустит изнутри ни звука.

В тишине Хоп шумно откашлялся и прочел по листу пергамента приговор суда Компании. Он сильно заикался, а в конце положил документ и очень отчетливо произнес:

— Господь свидетель, капитан Кортни, я хотел бы оказаться в ста лигах от этого места. Мне эта обязанность не доставляет наслаждения. Умоляю вас побыстрей ответить на все вопросы.

Сэр Фрэнсис ничего не сказал, только спокойно посмотрел в желтые глаза Неторопливого Джона. Хоп снова взял пергамент и дрожащим голосом прочел:

— Вопрос первый. Знает ли пленник Фрэнсис Кортни, где находится груз, недостающий по описи грузов корабля Компании «Стандвастигейд»?

— Нет, — ответил сэр Фрэнсис, по-прежнему глядя в желтые глаза перед собой. — Пленник ничего не знает о грузе, о котором вы говорите.

— Прошу вас передумать, сэр, — хрипло прошептал Хоп. — Я слишком чувствителен. Меня начинает выворачивать.

Для людей на продуваемых ветром лесах часы тянулись мучительно медленно. Пленники то и дело невольно поглядывали на маленькую непримечательную дверь под арсеналом. Там не было никакого движения, пока в середине холодного дождливого утра она вдруг не распахнулась. Во двор вылетел Якобус Хоп. Он ухватился за брус, к которому офицеры привязывали лошадей, и повис на железном кольце, как будто ноги его не держали. Он стоял, тяжело дыша, как только что утопавший, и не замечал ничего вокруг.

Все работы на стенах прекратились. Даже Хьюго Барнард и другие надсмотрщики стояли молча, подавленные, глядя на жалкого маленького чиновника. У всех на глазах Хоп неожиданно согнулся, и его вырвало на булыжники двора. Он вытер рот тыльной стороной ладони и дико осмотрелся, как будто искал пути к бегству.

Оттолкнувшись от бруса, он пробежал через двор и поднялся в помещения губернатора. Часовой на верху лестницы попытался его остановить, но Хоп крикнул:

— Я должен поговорить с его превосходительством, — и пробежал мимо него.

Он без доклада ворвался в кабинет губернатора. Ван де Вельде сидел во главе длинного полированного стола. За столом сидели четыре бюргера из города, и губернатор смеялся чему-то ими сказанному.

Хоп дрожа остановился на пороге; его лицо было смертельно бледным, в глазах стояли слезы. Обувь была испачкана рвотой. Смех замер на жирных губах губернатора.

— Как вы смеете, Хоп? — загремел губернатор, вытаскивая свое массивное тело из кресла. — Как вы смеете так врываться ко мне?

— Ваше превосходительство, — запинался Хоп, — я этого не вынесу. Я не вернусь в ту комнату. Пожалуйста, не заставляйте меня. Пошлите кого-нибудь другого.

— Немедленно возвращайтесь! — приказал Ван де Вельде. — Это ваш последний шанс, Хоп. Предупреждаю: исполните свой долг как мужчина или будете наказаны.

— Вы не понимаете. — Теперь Хоп плакал не таясь. — Я не могу. Вы не представляете себе, что там происходит. Не могу…

— Идите! Ступайте немедленно, или вас ждет такое же обращение.

Хоп медленно пятился, а Ван де Вельде кричал ему вслед:

— Закройте за собой дверь, ничтожный червяк!

Хоп вышел во двор, спотыкаясь, как слепой; глаза его были полны слез. У маленькой двери он остановился и собрался с силами. Потом бросился в дверь и исчез из глаз молчаливых свидетелей происходящего.

В середине дня дверь снова открылась, и во двор вышел Неторопливый Джон. Как всегда, он был одет в темный костюм и черную шляпу. Лицо его было серьезно; неторопливым и размеренным шагом он миновал ворота замка и пошел по садам к резиденции.

Через несколько минут из той же двери выскочил Хоп и побежал к главному зданию. Вскоре он вернулся с врачом Компании, который нес сумку с инструментами. Оба они исчезли за дверью. Много времени спустя врач вышел и что-то сказал Мансееру и его людям, ждавшим у входа.

Сержант отдал честь и вместе со своими людьми спустился вниз. Вернулись они с сэром Фрэнсисом. Он не мог идти без посторонней помощи, а его руки и ноги были в повязках. На ткани уже проступили красные пятна.

— Боже, они его убили, — прошептал Хэл, глядя, как его отца с повисшей головой тащат по двору.

Словно услышав эти слова, сэр Фрэнсис поднял голову и посмотрел на сына. И чистым, звонким голосом произнес:

— Хэл, помни клятву!

— Я люблю тебя, отец! — крикнул в ответ Хэл. Слова его были полны горя, и Барнард стегнул его по спине.

— Возвращайся к работе, ублюдок!

Когда вечером цепочка осужденных спускалась по лестнице мимо камеры отца, Хэл остановился и негромко сказал:

— Молю Бога и всех его святых, чтобы они защитили тебя, отец.

Он услышал, как отец шевельнулся на соломенном тюфяке, потом, спустя долгое время, его голос:

— Спасибо, сын. Пусть Бог даст нам силы выдержать то, что еще предстоит.

Сквозь ставни своей спальни Катинка смотрела, как от замка приближается высокая фигура Неторопливого Джона. У каменной стены у самого начала газонов он исчез из виду, и она поняла, что он отправился прямо к себе домой. Она полдня ждала его возвращения и теперь потеряла терпение. Надев шляпку, она осмотрела свое отражение в зеркале и осталась недовольна. Высвободила локон, тщательно уложила его на плечо, потом улыбнулась своему отражению и вышла через маленькую дверь в задней веранде. И пошла по мощеной тропе под нагими голыми лозами, с которых зимний ветер сорвал последние ржавые листья.

Дом Неторопливого Джона стоял на отшибе, на краю леса. Ни один человек в колонии, каким бы низким ни было его положение, не соглашался жить с ним по соседству. Дойдя до дома, Катинка обнаружила, что дверь открыта, и без всяких колебаний вошла не постучавшись. Единственная комната дома была голой, как жилище отшельника. Пол усеян коровьим навозом, в воздухе застоявшийся запах дыма и холодной золы в открытом очаге. Из мебели были только кровать, один стол и один стул.

Остановившись посреди комнаты, Катинка услышала с заднего двора плеск и пошла на звук.

Неторопливый Джон стоял у желоба с водой. Голый по пояс, он набирал воду из желоба в кожаное ведро и выливал на голову.

Он посмотрел на нее; по его груди и подмышкам текла вода. «У него жесткие плоские мышцы, как у профессионального борца, — подумала она, — или как у римского гладиатора».

— Ты не удивился, увидев меня здесь, — заметила Катинка.

Это не был вопрос: ответ она читала в его взгляде.

— Я ждал вас. Ждал богиню Кали. Никто другой не посмел бы прийти сюда, — ответил он, и Катинка заморгала, услышав необычное обращение.

Она села на низкую каменную стену за насосом и помолчала. Потом спросила:

— Почему ты так назвал меня?

Смерть Зельды каким-то необычным, загадочным образом связала их.

— На Тринкомали, на прекрасном острове Цейлон, близ Слоновьего пруда стоит храм Кали. Когда я жил в этой колонии, я ежедневно ходил в храм. Кали — индуистская богиня смерти и уничтожения. Я поклоняюсь ей.

Она поняла, что он безумен. Это заинтересовало ее и заставило тонкие бесцветные волоски на руках встать дыбом.

Она долго сидела молча и наблюдала, как он завершает туалет. Он обеими руками отжал волосы, потом растер тело куском ткани. Надел рубашку, затем черное пальто, висевшее на вбитом в стену гвозде, и застегнул его до самого горла.

Наконец он взглянул на нее.

— Вы пришли послушать о моей маленькой ласточке.

Она подумала, что с таким сильным мелодичным голосом он должен был стать проповедником или оперным певцом.

— Да, — ответила она. — За этим я и пришла.

Он словно читал ее мысли. Прекрасно зная, чего она хочет, он сразу, без всяких колебаний заговорил. Он рассказал, что делалось сегодня в комнате под арсеналом. Не пропустил ни одной подробности. Он почти пел, и в его устах ужасные действия, которые он описывал, становились благородными и неизбежными, как в греческой трагедии. Он так увлек ее, что она обхватила себя руками и начала медленно раскачиваться, продолжая слушать.

Когда он умолк, она долго сидела с восторженным выражением на милом личике. Наконец чуть вздрогнула и сказала:

— Можешь и дальше называть меня Кали. Но только когда мы наедине. Никто не должен слышать, как ты произносишь это имя.

— Спасибо, богиня.

В его желтых глазах блестело почти набожное рвение, когда он смотрел ей вслед.

У ворот она остановилась и, не оглядываясь, спросила:

— Почему ты называешь его своей маленькой ласточкой?

Неторопливый Джон пожал плечами.

— Потому что с этого дня он навсегда принадлежит мне. Они все принадлежат мне и богине Кали, принадлежат навеки.

При этих словах Катинка почувствовала, как по ее телу прошла медленная дрожь экстаза. Она садами пошла к резиденции. И все время чувствовала на себе его взгляд.

Когда она вернулась в резиденцию, ее ждала Сакина.

— Вы посылали за мной, госпожа.

— Идем со мной, Сакина.

Она отвела девушку в свою туалетную комнату, села на диван перед забранным ставнями окном и жестом приказала Сакине встать перед собой.

— Губернатор Клейнханс часто хвалил твое мастерство целительницы, — сказала Катинка. — Кто тебя научил?

— Моя мать была опытной целительницей. Совсем маленькой я ходила с ней собирать травы и коренья. После ее смерти меня учил дядя.

— А местные растения ты знаешь? Они отличаются от тех, что растут там, где ты родилась?

— Есть те же самые, а другие я изучила здесь сама.

Все это Катинка уже знала от Клейнханса, но ей нравилось слушать напевный голос девушки.

— Сакина, вчера моя кобыла споткнулась и едва не сбросила меня. Я задела ногой за луку седла, и у меня вскочил синяк. Моя кожа очень чувствительна. У тебя есть средство, чтобы излечить меня?

— Да, госпожа.

— Вот здесь. — Катинка откинулась и задрала юбки выше колена. Она медленно и чувственно спустила один белый чулок. — Смотри! — приказала она, и Сакина грациозно опустилась перед ней на шелковый ковер. Ее прикосновения к коже были мягки, словно бабочка садилась на цветок, и Катинка сладострастно вздохнула. — Теперь я чувствую, что у тебя действительно исцеляющие руки.

Сакина не ответила, темные волосы упали ей на глаза и скрыли их выражение.

— Сколько тебе лет? — спросила Катинка.

Пальцы Сакины на мгновение застыли, потом продолжили ощупывать синяк и колено хозяйки.

— Я родилась в год Тигра, — сказала она, — так что в следующий день рождения мне исполнится восемнадцать.

— Ты очень красива, Сакина. Но ты ведь и сама это знаешь, верно?

— Я не чувствую себя красивой, госпожа. Разве раб может чувствовать себя красивым?

— Что за нелепая мысль. — Катинка не скрывала досады, вызванной таким поворотом в разговоре. — Скажи, твой брат так же красив, как ты?

Пальцы Сакины снова дрогнули и застыли. Ага! Это ее задело. Катинка молча улыбнулась и спросила:

— Ты слышала мой вопрос, Сакина?

— Для меня Альтуда самый красивый из всех мужчин на земле, — негромко ответила Сакина и тут же пожалела о своих словах.

Она инстинктивно чувствовала, что опасно открывать этой женщине свои уязвимые места, но слово не воробей.

— Сколько лет Альтуде?

— Он старше меня на три года. — Сакина не поднимала глаз. — Мне необходимо принести лекарства, госпожа.

— Буду ждать, — ответила Катинка. — Возвращайся быстрей.

Катинка легла на подушки и лежала, улыбаясь или хмурясь яркой последовательности образов и слов, возникавших в ее сознании. Ожидание будоражило ее, в то же время принося беспокойство и неудовлетворенность. Слова Неторопливого Джона звучали в ее голове, как звон соборного колокола. Они тревожили. И она не могла дольше оставаться без движения. Вскочив, Катинка начала прохаживаться по комнате, как охотящийся леопард.

— Где эта девчонка? — спросила она, увидела собственное отражение в высоком зеркале и повернулась, вглядываясь в него. — Кали, — прошептала она и улыбнулась. — Какое необычное имя. Какое тайное и великолепное имя!

Она увидела в зеркале Сакину, но повернулась не сразу. Красота темноволосой девушки прекрасно оттеняла ее собственную красоту. Катинка вглядывалась в два лица и чувствовала, как возбуждение прокатывается по ее жилам, щекочет их.

— Я принесла мазь для вашей ноги, госпожа.

Сакина стояла за ней. Взгляд ее был непроницаем.

— Спасибо, моя маленькая ласточка, — прошептала Катинка.

«Хочу, чтобы ты всегда принадлежала мне, — подумала она. — Ты должна принадлежать Кали».

Она вернулась на диван, и Сакина снова склонилась перед ней. Вначале мазь была холодна, потом от нее начало растекаться тепло. Пальцы Сакины действовали проворно и искусно.

— Не люблю, когда что-нибудь красивое уничтожают без необходимости, — прошептала Катинка. — Ты говоришь, твой брат красив. Ты очень его любишь, Сакина?

Не услышав ответа, она взяла Сакину за подбородок. И подняла лицо девушки, чтобы видеть ее глаза. От увиденной в этих глазах боли ее сердце забилось сильнее.

— Моя милая маленькая ласточка.

«Я затронула самые глубины ее души», — возбужденно подумала она. И, убирая руку, провела пальцами по щеке Сакины.

— Я только что пришла от Неторопливого Джона, — сказала она, — но ты ведь видела, как я возвращалась? Ты следила за мной, верно?

— Да, госпожа.

— Повторить то, что рассказал мне Неторопливый Джон? Рассказать о его комнате в замке и о том, что там происходит? — Катинка не стала ждать ответа, но продолжала негромко говорить. Когда пальцы Сакины застыли, Катинка прервала рассказ и приказала: — Не останавливайся, Сакина. У тебя волшебные прикосновения.

Когда она наконец умолкла, Сакина беззвучно плакала. Ее слезы были медленны и тягучи, как капли масла, вытекающие из пресса для оливок. Они блестели на красном золоте ее щек. Немного погодя Катинка спросила:

— Давно ли твой брат в замке? Я слышала, прошло четыре месяца с тех пор, как он вернулся с гор за тобой. Так много времени, а его все еще не судили и не приговорили.

Катинка ждала; мгновения текли бесконечно медленно, как слезы девушки.

— Губернатор Клейнханс допустил оплошность — или его кто-то уговорил, я думаю. Но мой муж человек энергичный и преданный делу. Он не допустит, чтобы правосудие не совершалось так долго. Ни один предатель не спасется от него.

Теперь Сакина не таясь смотрела на Катинку полными боли глазами, а та продолжала:

— Он пошлет Альтуду в тайную комнату Неторопливого Джона. И Альтуда перестанет быть красивым. Какая жалость! Как же нам помешать этому?

— Хозяйка, — прошептала Сакина, — ваш муж. У него власть. Все в его руках.

— Мой муж — слуга Компании, верный и неподкупный слуга. Он не станет уклоняться от исполнения своего долга.

— Хозяйка, вы так прекрасны. Ни один мужчина не может отказать вам. Вы можете убедить его. — Сакина медленно опустила голову и прижалась лицом к обнаженному колену Катинки. — Всем сердцем, всей душой умоляю, госпожа.

— А на что ты готова ради спасения брата? — спросила Катинка. — Какую цену ты заплатила бы, моя маленькая ласточка?

— Нет слишком высокой цены, нет такой жертвы, на которую я бы не пошла. Просите чего угодно, госпожа.

— Но надежды освободить его нет, Сакина. Ты ведь это понимаешь? — мягко спросила Катинка.

«Да я бы никогда и не захотела этого, — подумала она. — Пока брат в замке, эта маленькая ласточка останется в моей клетке».

— Я не рассчитываю на это.

Сакина подняла голову; Катинка снова взяла ее за подбородок, на этот раз обеими руками, и наклонилась вперед.

— Альтуда не умрет. Мы с тобой спасем его от Неторопливого Джона, — пообещала она и поцеловала Сакину в губы, влажные от слез, горячих, соленых, почти как кровь. Сакина медленно раскрыла губы, словно лепестки орхидеи перед колибри, ищущим нектара.

Альтуда. Сакина собралась, заставляя себя думать только о брате. Катинка между тем, не переставая целовать ее, взяла ее руку и провела к себе под платье, остановив на гладком белом животе. Альтуда, это ради тебя, только ради тебя, молча говорила себе Сакина, закрывая глаза и проводя пальцами по шелковому животу, добираясь до тонких густых золотистых волос у его основания.

Утро следующего дня выдалось безоблачное. Воздух холодный, но солнце ослепительно яркое, и ветер утих. С лесов Хэл видел закрытую дверь темницы. Дэниел все время держался с ним рядом: принимая на свои широкие плечи часть работы Хэла, он защищал его от хлыста Барнарда.

Когда из ворот показался Неторопливый Джон и неторопливо и размеренно двинулся по двору, Хэл устремил на него безумный взгляд. Неожиданно, когда палач проходил под лесами, Хэл схватил тяжелый молоток каменщика, лежавший у его ног, и размахнулся, чтобы запустить его в голову Неторопливому Джону.

Огромный кулак Большого Дэниела сомкнулся вокруг его запястья. Дэниел отобрал у Хэла молоток, как игрушку у ребенка, и положил на стену так, чтобы Хэл не мог его достать.

— Зачем ты это сделал? — спросил Хэл. — Я убил бы эту свинью.

— Без толку, — сочувственно ответил Дэниел. — Убив слугу, ты не спасешь сэра Фрэнсиса. Ты пожертвуешь собственной жизнью и ничего этим не добьешься. К твоему отцу просто пошлют другого палача.

Мансеер вывел из темницы сэра Фрэнсиса. Тот не мог сам идти на перевязанных переломанных ногах, но когда его тащили по двору, голову держал высоко.

— Отец! — страдая, крикнул Хэл. — Я не выдержу этого.

Сэр Фрэнсис посмотрел на него и достаточно громко, так что слышно было на верху стены, ответил:

— Будь сильным, мой сын. Ради меня будь сильным.

Мансеер сволок его вниз, под арсенал.

День тянулся долго — в жизни Хэла еще не бывало такого длинного дня, — и северную сторону двора накрыла глубокая тень, когда из-под арсенала появился Неторопливый Джон.

— На этот раз я убью эту проклятую свинью! — выпалил Хэл, но Дэниел опять обхватил его так, что Хэл не сумел вырваться, и палач медленно прошел под лесами и исчез в воротах.

С перекошенным бледным лицом во двор вышел Хоп. Он позвал врача Компании, и они вдвоем спустились по лестнице. На этот раз солдаты вынесли сэра Фрэнсиса на носилках.

— Отец! — крикнул Хэл, но ответа не было, как не было и признаков жизни.

— Сколько тебя предупреждать! — взревел Хьюго Барнард. Он поднялся на леса и десять раз хлестнул Хэла по спине. Хэл не пытался увернуться, и Барнард отступил, удивляясь, что Хэл не показывает, как ему больно.

— Будешь болтать, как дурачок, спущу на тебя собак, — пригрозил он, отходя.

Тем временем во дворе врач Компании серьезно следил, как солдаты несут бесчувственного сэра Фрэнсиса в темницу. Потом в сопровождении Хопа направился к помещениям губернатора.

Ван де Вельде раздраженно поднял голову от усеивавших его стол бумаг.

— Да? В чем дело, доктор Соар? Я занятой человек. Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы зря тратить мое время.

Врач выглядел одновременно рассерженным и виноватым.

— Я насчет пленника, ваше превосходительство…

Ван де Вельде не дал ему продолжить, но повернулся к Хопу, который боязливо топтался за врачом, держа в руках шляпу.

— Ну, Хоп, разговорился пират? Сказал то, что нам нужно? — закричал он, и Хоп в страхе отступил.

— Он необычайно упрям. Я бы никогда не поверил, что человек может… — Он прервал свой запинающийся рассказ. Наступило мучительное молчание.

— Я считаю виновником этого вас, Хоп. — Ван де Вельде угрожающе встал из-за стола, готовый оставить от этого жалкого чиновника мокрое место, но помешал врач.

— Ваше превосходительство, я опасаюсь за жизнь пленника. Еще один допрос он не выдержит.

Ван де Вельде напустился и на него:

— Это, доктор, и есть конечная цель всего дела. Кортни приговорен к смерти. Он умрет, даю слово. — Он снова прошел за стол и опустился в мягкое кресло. — Не ходите ко мне рассказывать о его неминуемой смерти. Я хочу знать одно: способен ли он еще чувствовать боль, способен ли говорить или по крайней мере понимать вопросы. Так что, доктор?

И он сердито уставился на врача.

— Ваше превосходительство. — Врач снял очки и принялся протирать стекла, подбирая слова для ответа. Он знал, что хочет услышать Ван де Вельде, и знал, что неразумно перечить губернатору. — В данный момент у пленника помутнение рассудка.

Ван де Вельде сердито оборвал его.

— А где же хваленое искусство палача? Мне казалось, он никогда не упускал пленника, по крайней мере умышленно.

— Сэр, я не оспариваю мастерство государственного палача. Я уверен, что к завтрашнему утру сознание к пленнику вернется.

— Вы хотите сказать, что завтра утром он будет достаточно здоров, чтобы можно было продолжить допрос?

— Да, ваше превосходительство. Таково мое мнение.

— Что ж, минхеер, доверюсь вам. Если пират умрет до официальной казни, вы ответите за это. Население должно видеть, как совершается правосудие. Нехорошо, если этот человек мирно умрет в подземной камере. Мы хотим, чтобы он умер на площади, на глазах у всех. Я хочу преподать всем урок, понятно?

— Да, ваше превосходительство.

Врач попятился к выходу.

— Вы тоже, Хоп. Вы меня поняли, тупица? Я хочу поговорить с Неторопливым Джоном. Пришлите его ко мне до того, как он завтра утром начнет работу. Хочу убедиться, что он понимает свою ответственность.

— Я сам приведу палача, — пообещал Хоп.

Было уже темно, когда Хьюго Барнард остановил работу на стенах и приказал утомленным пленникам спускаться во двор. Проходя мимо камеры отца, Хэл отчаянно крикнул:

— Отец, ты меня слышишь?

Не услышав ответа, он забарабанил по двери кулаками.

— Отец, поговори со мной. Во имя Господа, отзовись!

На этот раз Мансеер был снисходителен. Он не пытался силой заставить Хэла спускаться, и поэтому Хэл снова взмолился:

— Прошу тебя, отец. Это Хэл, твой сын. Ты меня не узнаешь?

— Хэл, — прохрипел неузнаваемый голос. — Это ты, мой мальчик?

— О Боже! — Хэл опустился на колени и прижался лбом к двери. — Да, отец, это я.

— Будь сильным, сын мой. Осталось недолго, но, если ты меня любишь, заклинаю тебя: исполни клятву.

— Я не могу позволить тебе страдать. Не могу допустить, чтобы это продолжалось.

— Хэл! — Голос отца неожиданно снова окреп. — Страдания позади. Я миновал эту точку. Они теперь могут причинить мне страдания только через тебя.

— Как я могу облегчить твое положение? Скажи, что мне делать? — умолял Хэл.

— Сейчас ты можешь сделать для меня только одно. Позволь мне унести с собой уверенность в твоих силе и мужестве. Если ты подведешь меня теперь, все было напрасно.

Хэл до крови прикусил костяшки стиснутых кулаков, пытаясь с помощью боли подавить всхлипы. Снова послышался голос отца:

— Дэниел, ты здесь?

— Да, капитан.

— Помоги ему. Помоги моему сыну быть мужчиной.

— Обещаю, капитан.

Хэл поднял голову, и голос его прозвучал с большей силой:

— Мне не нужны помощники. Я верю в тебя, отец. Я не предам твоей веры.

— Прощай, Хэл. — Голос сэра Фрэнсиса начал затухать, как будто его обладатель падал в бесконечную пропасть. — Ты моя кровь и моя надежда на вечную жизнь. Прощай, жизнь.

Когда на следующее утро сэра Фрэнсиса вынесли из темницы, Хоп и доктор Соар шли по обе стороны носилок. Оба очень беспокоились, ведь в искалеченном теле, лежавшем между ними, не было признаков жизни. Даже когда Хэл, не обращая внимания на хлыст Барнарда, позвал отца со стены, сэр Фрэнсис не поднял головы. Его снесли вниз, где уже ждал Неторопливый Джон, но через несколько минут все трое: Соар, Хоп и Неторопливый Джон — снова вышли на солнечный свет и несколько минут о чем-то говорили. Потом вместе направились к помещениям губернатора и поднялись по лестнице.

Ван де Вельде стоял у окна, глядя на корабли в заливе. Накануне вечером в Столовый залив пришел еще один галеон Компании, и губернатор ожидал, что капитан вот-вот явится засвидетельствовать свое почтение и передать заказ на продовольствие и другие запасы. Нетерпеливо отвернувшись от окна, Ван де Вельде посмотрел на троих вошедших в кабинет.

— Ja, Хоп? — Он взглянул на свою излюбленную жертву. — Вы наконец-то вспомнили мои приказы? Привели ко мне палача для разговора. — Он повернулся к Неторопливому Джону. — Итак, сказал ли вам пират, где он спрятал сокровища? Давайте, приятель, говорите.

Выражение лица Неторопливого Джона не изменилось, он негромко ответил:

— Я тщательно старался не умалить полезности допрашиваемого. Но я приблизился к концу. Вскоре он не услышит моего голоса, и никакие дальнейшие убеждения на него не подействуют.

— Вы потерпели неудачу?

Голос Ван де Вельде дрожал от гнева.

— Нет, пока еще нет, — ответил Неторопливый Джон. — Он крепок. Я никогда не поверил бы, что человек может быть так силен. Остается дыба. Но едва ли он переживет дыбу. Никому не пережить дыбу.

— Вы еще не применяли ее? — спросил Ван де Вельде. — Почему?

— Для меня это последнее средство. После него от человека ничего не остается. Это конец.

— А на этого она подействует? — захотел узнать Ван де Вельде. — Что будет, если он и тогда не сдастся?

— Останется только эшафот и виселица, — сказал Неторопливый Джон.

Ван де Вельде медленно повернулся к доктору Соару.

— Каково ваше мнение, доктор?

— Ваше превосходительство, если вы хотите казнить этого человека, сделать это нужно будет сразу после допроса на дыбе.

— Насколько быстро?

— Сегодня. До наступления ночи. Ночь после дыбы он не переживет.

Ван де Вельде повернулся к Неторопливому Джону.

— Вы меня разочаровали. Я недоволен.

Неторопливый Джон словно не услышал этого выговора. Глаза его даже не блеснули, когда он посмотрел на губернатора. А тот продолжал:

— Однако мы должны извлечь из этой неудачи все возможное. Я прикажу провести казнь сегодня в три часа дня. А тем временем возвращайтесь и поместите пирата на дыбу.

— Понимаю, ваше превосходительство, — ответил Неторопливый Джон.

— Вы уже подвели меня один раз. Больше так не делайте. На эшафот он должен подняться живым.

Ван де Вельде повернулся к чиновнику.

— Хоп, разошлите вестников по городу. Я объявляю сегодняшний день в колонии праздничным, кроме, конечно, работы на стенах. Фрэнсис Кортни будет казнен сегодня в три часа. Должны присутствовать все бюргеры колонии. Пусть все видят, как мы поступаем с пиратами. Да, кстати, позаботьтесь, чтобы сообщили мефрау Ван де Вельде. Она очень рассердится, если пропустит это развлечение.

В два часа сэра Фрэнсиса на носилках вынесли из камеры под арсеналом. Прикрыть его обнаженное тело никто не позаботился. Даже с высоты стен глазами, которые туманили слезы, Хэл видел, как изуродовано тело отца на дыбе. Все суставы рук и ног, плеч и таза потемнели и сместились.

Во дворе построилась команда солдат в зеленых мундирах. Солдаты подняли носилки на плечи и понесли их, впереди шел офицер с обнаженной саблей. Двадцать человек шли впереди, двадцать — с мушкетами наготове — позади. Шли они под рокот барабана. Процессия через ворота вышла на площадь.

Дэниел обнял Хэла за плечи; тот с бледным лицом, дрожа на ветру, смотрел на происходящее. Он не сделал попытки высвободиться. Те моряки, у кого головы были покрыты, сняли уборы, размотав грязные тряпки, и молча угрюмо смотрели на носилки, которые проносили под ними.

— Да благословит вас Господь, капитан! — крикнул Нед Тайлер. — Лучший человек не поднимал паруса!

Все хрипло подхватили этот крик, и одна из огромных черных собак Барнарда завыла.

На площади вокруг эшафота в напряженном молчании ждала толпа. Казалось, на призыв ответили все жители колонии. Над их головами, на помосте, стоял в ожидании Неторопливый Джон. На нем был кожаный передник, а на голове соответствующая должности маска — маска смерти. Сквозь прорези в черной материи видны были только глаза и рот.

Процессия под барабанный бой медленно и размеренно приближалась к нему, а Неторопливый Джон ждал, сложив руки на груди. Но даже он повернул голову, когда от губернаторской резиденции подъехала карета и пересекла площадь. Аболи подвел шестерку к основанию эшафота и остановил карету, и Неторопливый Джон поклонился губернатору и его жене.

Глаза Неторопливого Джона в прорезях черной маски не отрывались от Катинки. Он снова поклонился, на этот раз только ей. И она без слов поняла, что он посвящает эту жертву ей, богине Кали.

— Ему вовсе не нужно действовать так церемонно. До сих пор этот осел только портил дело, — сердито сказал Ван де Вельде. — Убил человека, не добившись от него ни слова. Не знаю, что скажет твой отец, да и другие члены Совета, узнав об исчезновении груза. Конечно, обвинят меня. Как всегда.

— И как всегда, я защищу вас, дражайший супруг, — сказала Катинка и встала в карете, чтобы лучше видеть. Эскорт остановился у подножия виселицы, и носилки с неподвижной фигурой подняли на эшафот и положили к ногам Неторопливого Джона. Наблюдатели зашумели, когда палач наклонился и начал свою страшную работу.

Немного позже толпа заревела от возбуждения, ужаса и непристойного торжества, серые лошади заржали и нервно забились от этого звука и запаха свежей человеческой крови. Аболи с бесстрастным лицом, взяв в руки поводья, успокоил их. Он медленно отвернулся от ужасного зрелища и посмотрел на недостроенные стены замка.

Он узнал среди заключенных Хэла. Хэл был ростом почти с Дэниела, и у него теперь была фигура зрелого, взрослого мужчины. Но сердце по-прежнему было мальчишеское. Ему не следовало на это смотреть. Ни один мужчина или мальчик не должен смотреть на смерть своего отца. Сердце самого Аболи едва не разрывалось в грудной клетке, но лицо под сложной татуировкой оставалось бесстрастным. Он снова посмотрел на эшафот: тело сэра Фрэнсиса Кортни медленно поднималось в воздух, и толпа снова заревела. Палач, поднимая тело веревкой за шею, действовал осторожно и уверенно. Требовалось мастерство, чтобы не сломать шею преждевременно и не закончить все слишком быстро. Предметом гордости палача было умение погасить самую последнюю искру жизни лишь после того, как будут извлечены внутренности.

Аболи решительно отвел взгляд и снова посмотрел на трагическую фигуру Хэла Кортни на стене замка. Не оплакивай его, Гандвейн. Он был мужчина и прожил жизнь как мужчина. Он плавал по всем океанам и сражался, как должен сражаться воин. Он знал звезды и обычаи людей. Никого не называл своим хозяином и не показывал спину никакому врагу. Нет, Гандвейн, мы не должны оплакивать его, ты и я. Он никогда не умрет, пока живет в наших сердцах.

В течение четырех дней изувеченное тело сэра Фрэнсиса Кортни было выставлено на всеобщее обозрение. Каждое утро на рассвете Хэл смотрел на площадь и видел, что оно по-прежнему висит там. С берега прилетали кричащие стаи чаек на черных и белых крыльях и шумно дрались из-за угощения. Насытившись, они покрывали виселицу и эшафот жидкими испражнениями.

Теперь Хэл ненавидел свое острое зрение, которое не позволяло ему пропустить ни одной подробности из ужасного превращения, происходившего у него на глазах. На третий день птицы полностью склевали мясо с головы отца, и теперь череп пустыми глазницами улыбался в небо. Бюргеры по пути в замок далеко обходили эшафот, на котором висело тело, а женщины, проходя, прижимали к носу подушечку с ароматными травами.

Однако на рассвете пятого дня, посмотрев на виселицу, Хэл обнаружил, что она пуста. Жалкие останки отца больше не висели там, а чайки вернулись на берег.

— Слава милосердному Господу, — шепотом сказал Нед Тайлер Дэниелу. — Теперь молодой Хэл начнет выздоравливать.

— Однако странно, что труп убрали так скоро. — Дэниел был удивлен. — Никогда не подумал бы, что Ван де Вельде способен на сочувствие.

Сакина показала ему, как отодвигать решетку на маленьком заднем окне в помещениях для рабов и протискиваться в него. За долгие годы охрана резиденции стала беспечной, и Аболи без труда укрылся от охранников. Три ночи подряд уходил он из резиденции. Сакина предупредила, что он должен возвращаться не позже чем за два часа до рассвета — в это время охрана просыпается и делает вид, будто проявляет бдительность, чтобы произвести впечатление на просыпающихся слуг.

Выбравшись наружу, Аболи меньше чем за час добрался до границы колонии, обозначенной живой изгородью из кустов горького миндаля, посаженных по приказу губернатора. Хотя изгородь не густая и в ней немало брешей, ни один бюргер не имеет права проходить через нее без разрешения губернатора. Никому из обитавших с противоположной стороны рассеянных племен готтентотов, населявших дикие пустыни, горы и леса, не разрешалось преодолевать изгородь и проникать в колонию. По приказу Компании всех, кто пересекал границу, расстреливали или вешали. Компания решила больше не терпеть вероломство дикарей и их воровство, когда к ним в руки попадала выпивка. Развратное поведение их женщин, которые задирали кожаную юбочку за горсть бус или какой-нибудь пустяк, угрожало нравственности богобоязненных жителей колонии. Отдельным дикарям, которые могли быть полезны как солдаты или слуги, разрешалось оставаться в колонии, но остальных безжалостно прогоняли в дикую местность, где им место.

Каждую ночь Аболи пересекал эту границу и, как большой черный призрак, рыскал по равнине, отделявшей Столовую гору и окружавшие ее холмы от главных хребтов африканского материка. Дикие звери не покинули эти места, потому что мало кому из белых разрешалось покидать границы и охотиться на них. Здесь Аболи слышал хор охотящегося львиного прайда, который хорошо помнил с детства; от этого хора кровь стыла в жилах. Леопарды рычали в зарослях. Часто Аболи вспугивал невидимое стало антилоп, которое с топотом убегало в ночь.

Аболи нужен был черный бык. Дважды он был так близко, что ощущал запах стада в зарослях. Этот запах напомнил ему отцовское стадо скота, за которым он присматривал в детстве, еще до своего обрезания. Он слышал мычание огромных самцов и телят, шел по глубоким следам копыт и видел груды помета, от которого еще поднимался пар. Но всякий раз, когда он подбирался к стаду, ветер подводил его. Животные, почуяв его присутствие, убегали в заросли, и топот копыт стихал в удалении. Аболи не мог дальше преследовать их, потому что уже миновала полночь, а ему еще предстояло несколько часов идти до изгороди из миндаля и своей каморки в помещениях для рабов.

На третью ночь он рискнул и выбрался в окно на час раньше, чем считала разумным Сакина. Одна из собак побежала за ним, но прежде чем она смогла поднять охрану, Аболи негромким свистом успокоил ее. Собака узнала его и принюхалась к его руке. Он погладил ее по голове и негромко зашептал на языке леса; когда он, как тень, перебрался через стену, собака повизгивала и махала хвостом.

В прошлые охоты Аболи узнал, что каждую ночь стадо покидает густые лесные заросли и идет на водопой к источнику в миле от живой изгороди. Он знал, что, если пересечет изгородь до полуночи, сможет застать животных еще в воде. Так лучше всего заметить быка и подобраться к нему.

Из дупла дерева на краю леса он достал лук, который сам изготовил из ветви дикой оливы. Сакина украла один железный наконечник из коллекции оружия, которую собрал губернатор Клейнханс за время службы в Вест-Индии и которая теперь висела на стене резиденции. Маловероятно, чтобы кто-нибудь заметил отсутствие наконечника среди десятков сабель, щитов и ножей, составлявших экспозицию.

— Я верну его тебе, — пообещал Аболи Сакине. — Не хочу, чтобы ты пострадала из-за его исчезновения.

— Твоя нужда сильней моего риска, — ответила она и спрятала наконечник, завернутый в кусок ткани, под обивку сиденья кареты. — У меня тоже был отец, которого не дали похоронить достойно.

Аболи шпагатом привязал наконечник к древку и скрепил смолой. Стрелу он украсил перьями охотничьего сокола, которого держали под крышей за конюшней; птица как раз линяла. Однако у него не было времени на поиск трав для изготовления яда, чтобы отравить острые края наконечника, поэтому он должен единственным выстрелом точно попасть в цель.

Теперь, двигаясь в тени и сам подобный беззвучной скользящей тени, Аболи обнаруживал, что прежнее мастерство возвращается к нему; он вспоминал то, чему в молодости его учили старейшины племени. Он чувствовал, как ночной ветер гладит ему грудь и бока; обходя источник, он все время осознавал направление ветра и двигался до тех пор, пока ветер не стал дуть ему прямо в лицо. Ветер принес запах быков — запах нужной добычи.

Ветер достаточно силен, чтобы колебать тростник и скрывать звуки приближения, поэтому последние несколько сотен ярдов Аболи преодолел быстро. Сквозь шум ветра и шелест тростника он услышал рык и мычание. И застыл, подготовив стрелу.

Не опередили ли его львы, гадал он, чуя львиный запах. Он смотрел вперед и слышал, как большие копыта хлюпают по грязи. Над колышущимся тростником стала видна движущаяся темная тень, похожая в лунном свете на гору.

— Бык! — прошептал Аболи. — Бык из быков!

Бык уже напился. Опытный старый самец шел впереди коров и телят. Его спину покрывала сверкающая влажная грязь от купания, и он шел туда, где затаился Аболи, скользя копытами по грязи.

Опустившись ниже, Аболи за тростником перестал видеть добычу, позволяя ей подойти ближе. Но по звукам тяжелого дыхания и шелесту тростника о бычьи бока он мог судить о его приближении. Бык очень близко, но Аболи его по-прежнему не видит. Бык замотал головой, освобождая рога от зацепившихся тростников, и его уши захлопали. «Если протяну руку, смогу коснуться его морды», — подумал Аболи. Все нервы в его теле были натянуты, как тетива лука в пальцах.

Тростники перед Аболи разошлись, и показалась массивная голова, лунный свет блестел на изогнутых рогах. Неожиданно бык понял: что-то неладно, опасность близко; он остановился и поднял большую черную голову, принюхиваясь; нос блестел, вода капала изо рта. Он раздул ноздри — они превратились в темные ямы — и втянул воздух. Аболи чувствовал на груди и лице его горячее дыхание.

Бык повернул голову в поисках опасности — человека или кошки. Аболи оставался неподвижен, как пень. Тяжелый лук был натянут. Ветвь оливы и тетива из кишки были так туги, что массивные руки и плечи Аболи дрожали от усилий. Повернув голову, бык открыл место за ухом, где кончается массивный череп и кость рогов и начинается шея. Аболи выждал еще мгновение и выпустил стрелу. Он мелькнула в лунном свете, вырвавшись из его рук, и наполовину углубилась в мощную черную шею.

Бык отпрянул. Если бы стрела нашла щель между позвонками, как надеялся Аболи, бык упал бы на месте, но она попала в хребет, и кость отклонила ее. Однако, отклонившись, стрела перерезала крупную артерию за челюстной костью. И когда бык начал бить ногами от боли, артерия неожиданно лопнула, и в воздух ударил фонтан крови, черный, как страусовое перо в свете луны.

Бык пронесся мимо Аболи, неистово размахивая длинными изогнутыми рогами. Если бы Аболи не выронил лук и не бросился в сторону, конец рога, пронесшийся в дюйме от его живота, вспорол бы его и вырвал внутренности.

Бык продолжал бежать и достиг сухого места дальше от воды. Стоя на коленях, Аболи старался понять, куда бежит животное через кусты. Неожиданно звуки бегства прекратились. Последовала долгая напряженная пауза, и Аболи услышал тяжелое дыхание животного и звук падения капель крови с ветвей кустов вокруг. Потом стало слышно, как бык пошатнулся и откинулся назад, пытаясь удержаться на ногах, но вместе с темным потоком крови из огромного тела уходила сила. Бык упал так тяжело, что земля под Аболи задрожала.

Мгновение спустя послышался предсмертный рев, и наступила гулкая тишина. Даже ночные птицы и лягушки в болоте замолкли, услышав крик умирающего быка. Лес словно затаил дыхание во время ухода такого могучего существа. Потом постепенно, медленно ночь снова ожила, в тростниках заскрипели и закричали лягушки, где-то крикнул козодой, а сверху донеслось траурное уханье филина.

Аболи освежевал быка ножом, который для него украла на кухне Сакина. Свежую шкуру он сложил и перевязал веревкой из коры. Она была такой тяжелой, что ему пришлось напрячь все силы. Пошатываясь, он подлез под сверток и наконец смог поднять его на голове и восстановить равновесие. Тушу он оставил стае гиен и стервятникам: хищным аистам, коршунам и воронам, которые найдут ее при первом свете дня, а сам пустился к колонии и Столовой горе, силуэт которой был хорошо виден при луне. Даже с таким грузом он двигался быстрым шагом воинов своего племени, который вновь стал для него естественным после двух десятилетий, проведенных на тесных палубах маленьких кораблей. Он вспоминал забытую мудрость своего народа, восстанавливал старые умения, снова становился истинным сыном пропеченной солнцем африканской земли.

Он поднялся по нижним склонам горы и оставил шкуру в узкой щели утеса. Завалил щель большими камнями, потому что гиены рыскали и здесь, привлеченные отбросами и мусором из колонии.

Уложив последний камень, он посмотрел на небо и увидел, что свернувшийся скорпион быстро опускается за темный горизонт. Только тут он понял, как быстро прошла ночь, и побежал вниз по склону. И добрался до садов Компании, когда в темноте крикнул первый петух.

Утром, когда он с другими рабами дожидался на кухне миски каши из зерна и чашки густой простокваши, мимо по делам хозяйства прошла Сакина.

— Я слышала, как ты вернулся. Ты задержался, — прошептала она, не поворачивая головы. — Если тебя обнаружат, ты всем нам принесешь несчастье и погубишь все наши планы.

— Я почти закончил свое дело, — негромко ответил он. — Сегодня мне понадобится выйти в последний раз.

— Будь осторожен, Аболи. Ты очень рискуешь, — сказала она и ускользнула. Несмотря на предостережения, она помогала ему всем, чем могла, и, не глядя ей вслед, Аболи прошептал:

— У этой малышки сердце львицы.

На следующую ночь, когда все в доме уснули, Аболи вылез из окна. Снова негромким свистом успокоил собак, к тому же у него для каждой собаки было по куску сухой колбасы. Добравшись до стены сада, он посмотрел на звезды и увидел на востоке первые отблески восходящей луны. Перемахнув через стену и держась в стороне от дороги, он пошел, определяя, в какой части поселка, по прикосновениям к стене снаружи.

В домах поселка горели два-три тусклых огня. На мачтах четырех кораблей, стоявших в заливе, светили фонари. Замок мрачной темной массой возвышался на фоне звезд.

Аболи ждал на краю площади, прислушиваясь к звукам ночи. Однажды, уже решив идти по открытому месту, он услышал пьяный смех и обрывки песни: солдаты из замка возвращались с гульбы в одной из лачуг на берегу; эта лачуга служила далекой колонии таверной; здесь продавали самогон, который готтентоты называли «доп».

Один из пьяниц нес факел, с которого капала смола.

Пламя заколебалось, когда этот человек остановился посреди площади перед виселицей и стал выкрикивать оскорбления висящему на ней трупу. Товарищи поддержали его пьяным смехом и, покачиваясь и поддерживая друг друга, направились к замку.

Когда они исчезли за воротами и на площадь вновь опустились тишина и тьма, Аболи быстро пересек ее. Он мог видеть только на несколько шагов перед собой, но гнилостное зловоние подсказывало ему, куда идти: только дохлый лев источает такой сильный запах, как гниющее человеческое тело.

Тело сэра Фрэнсиса было обезглавлено и аккуратно четвертовано. Неторопливый Джон мясницким топором разрубил самые крупные кости. Аболи снял голову с кола, на который она была насажена. Он завернул ее в чистую белую ткань и положил в седельную сумку, принесенную с собой. Потом снял остальные части трупа. Собаки из поселка растащили некоторые мелкие кости, но даже работая в темноте, Аболи смог собрать все, что осталось. Он закрыл и завязал кожаный верх сумки, повесил ее через плечо и снова побежал в горы.

Сакина хорошо знала горы, знала каждое ущелье и каждый утес. Она объяснила, как найти скрытый узкий вход в пещеру, где накануне ночью он оставил сырую бычью шкуру. В свете восходящей луны Аболи безошибочно вернулся к этому месту. Добравшись до входа, он быстро убрал камни, закрывавшие шкуру. Потом глубже заполз в трещину и отвел ветви куста, скрывавшие темный вход в пещеру.

Он работал быстро и искусно, с помощью огнива и кремня зажег свечу, которую дала ему Сакина. Заслонив огонь свечи ладонью, чтобы случайный взгляд со склона горы его не обнаружил, он на четвереньках прополз по естественному туннелю, таща за собой сумку.

Как и говорила Сакина, туннель неожиданно перешел в пещеру, достаточно высокую, чтобы Аболи смог распрямиться. Подняв свечу, он осмотрел пещеру и счел ее подходящим местом для погребения великого вождя. В дальнем конце была даже естественная каменная полка. Оставив на ней сумку, Аболи пополз назад за бычьей шкурой. Прежде чем снова углубиться в туннель, он оглянулся через плечо и сориентировался по свету луны.

— Я поверну его лицом, чтобы он встретил десять тысяч лун и все восходы вечности! — негромко сказал он, потащил тяжелую шкуру в пещеру и расстелил на каменном полу.

Поставив свечу на каменную полку, он принялся распаковывать сумку. Вначале достал и отложил в сторону небольшие приношения и церемониальные предметы, которые принес с собой. Потом взял закутанную голову сэра Фрэнсиса и поместил в центре шкуры. Почтительно развернул ее, не проявляя никакого отвращения к запаху гниения, сразу заполнившему пещеру. Собрал все остальные части тела и разложил в природном порядке, привязывая тонкой веревкой из коры, пока не оказалось, что сэр Фрэнсис лежит на боку, поджав ноги к подбородку и обхватив их руками, в позе зародыша в чреве матери. Затем Аболи плотно обернул тело сырой бычьей шкурой, так что виднелось только изуродованное лицо. Шкуру он сложил таким образом, чтобы, высохнув, она превратилась в прочный, словно из железа, саркофаг. Работа была долгой и нелегкой, и, когда фитиль догорел и упал в расплавленный воск, Аболи зажег другую свечу.

Закончив, он достал гребень из черепашьего панциря, еще один подарок Сакины, и расчесал спутанные пряди, все еще державшиеся на черепе. Наконец поднял тело и положил на каменную полку. Повернул лицом к востоку, чтобы покойник смотрел на восход луны и на рассвет.

Долго сидел он под полкой, смотрел на изуродованную голову и мысленно видел ее снова целой. Видел лицо доблестного молодого моряка, который двадцать лет назад спас его от работорговцев.

Наконец он встал и начал собирать принесенные с собой погребальные дары. По одному укладывал их на полку рядом с телом. Крошечная модель корабля, вырезанная его собственными руками. У него не было времени на тонкости, и модель получилась грубой и детской. Однако все три мачты с парусами были на месте, и на корме вырезано название «Леди Эдвина».

— Пусть этот корабль перенесет тебя через темные океаны к земле, где тебя ждет женщина, чье имя он носит, — прошептал Аболи.

Затем рядом с кораблем он положил нож и лук из ветви оливы.

— У меня нет сабли, чтобы вооружить тебя, но пусть это оружие защитит тебя в темных местах.

Далее он поставил чашку с едой и бутылку с водой.

— Пусть никогда не знаешь ты голода и жажды.

Последним на полку лег деревянный крест, который Аболи изготовил сам и украсил зелеными раковинами «морского ушка», белыми резными костями и яркими камешками с речного дна.

— Пусть крест твоего Бога, который вел тебя по жизни, поведет и после смерти, — сказал Аболи и положил крест на пустые глазницы сэра Фрэнсиса.

Он сложил на полу пещеры небольшой костер и зажег его от свечи.

— Пусть этот огонь согревает тебя в темноте твоей долгой ночи.

Потом на своем языке спел похоронную песню и песню путника, отправляющегося в долгое путешествие, негромко хлопая в ладоши, чтобы поддержать ритм и проявить уважение. Когда костер догорел, Аболи встал и направился к выходу из пещеры.

— Прощай, друг мой, — сказал он. — Прощай, мой отец.

Губернатор Ван де Вельде был очень осторожен. Вначале он не разрешал Аболи править своей каретой.

— Это твой каприз, дорогая, — сказал он жене, — и я не стал тебе отказывать. Но ведь это черный дикарь. Что он знает о лошадях?

— На самом деле он очень хорошо правит, гораздо лучше старого Фредрикуса, — рассмеялась Катинка. — И великолепно выглядит в новой ливрее, которую я для него придумала.

— Роскошный темно-бордовый камзол и панталоны будут мне неинтересны, когда он сломает мне шею, — ответил Ван де Вельде, но, несмотря на опасения, наблюдал за тем, как Аболи запрягает шестерку серых.

В первое утро, когда Аболи провез губернатора от резиденции к его кабинету в замке, при виде кареты, проезжающей по площади и приближающейся к воротам замка, среди заключенных поднялся шум. Пленники узнали Аболи, который сидел на высоких козлах и держал рукой в белой перчатке длинный хлыст.

Хэл уже собирался окликнуть его, но вовремя спохватился. Его остановил не удар хлыста Барнарда — Хэл понял: неразумно напоминать тюремщиком, что Аболи — один из них. Голландцы ожидают отношения к Аболи как к черному дикарю, а не к товарищу.

— Никому не окликать Аболи, — прошептал он Дэниелу, работавшему рядом. — Не обращать на него внимания. Передай дальше.

Приказ быстро прошел по рядам работавших на лесах и достиг тех, кто оставался внизу, во дворе. Когда карета въехала во двор и под приветствия солдат и офицеров подкатила к лестнице, никто из заключенных и бровью не повел. Все продолжали возиться с тяжелыми каменными глыбами.

Аболи сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо перед собой. Его темные глаза даже не глянули на Хэла. Он остановил упряжку у подножия лестницы и спрыгнул, чтобы опустить подножку и помочь губернатору выйти. Как только губернатор поднялся по ступенькам и исчез в своем кабинете, Аболи вернулся на место и снова замер, глядя вперед. Вскоре тюремщики и охранники совсем забыли о нем, занялись своими делами, и в замке все пошло как обычно.

Прошел час. Одна из лошадей подняла голову и заржала. Краем глаза Хэл заметил, что Аболи слегка дергает поводья. Но вот он неторопливо слез и подошел к голове лошади. Взялся за уздечку, погладил лошадь по голове и сказал ей что-то одобрительное. Серая под его прикосновением мгновенно успокоилась, и Аболи опустился на колено и поднял вначале одну ее ногу, потом другую, осматривая копыта в поисках раны.

По-прежнему стоя на одном колене, защищенный телом лошади от взгляда надсмотрщиков, он впервые посмотрел на Хэла. Их взгляды на мгновение встретились. Аболи едва заметно кивнул и разжал кулак, показывая Хэлу в ладони сложенный листок бумаги, потом снова сжал кулак и встал. Прошел вдоль лошадей, осматривая каждую и что-то поправляя в упряжи. Потом отошел к стене, прислонился к ней и наклонился, стряхивая пыль с сапог. Хэл видел, как он сунул листок в щель между камнями. Распрямившись, Аболи вернулся на козлы и стал ждать губернатора. Ван де Вельде никогда не проявлял снисхождения к слугам: ни к людям, ни к животным. Все утро шестерка серых терпеливо стояла у входа, и Аболи время от времени успокаивал лошадей. Незадолго до полудня губернатор вышел из кабинета и позволил отвезти себя в резиденцию на обед.

Когда стемнело и заключенные устало спустились во двор, Хэл споткнулся и, чтобы удержаться на ногах, схватился за стену. Аккуратно сложенный листок лежал в щели, где его оставил Аболи.

В темнице света от факела, укрепленного в скобе на верху лестницы, было достаточно, чтобы Хэл прочел записку, написанную аккуратным почерком, который он не узнал. Несмотря на все усилия отца и уроки самого Хэла, Аболи по-прежнему писал полупонятными каракулями. Эти слова написал кто-то другой. В бумагу был завернут кусочек угля, чтобы Хэл мог написать на обороте листка ответ.

«Капитан достойно похоронен».

Сердце Хэла дрогнуло. «Итак, это Аболи снял изуродованное тело отца с виселицы. Я мог бы знать, что он сделает это для моего отца».

В записке было еще только одно слово. «Альтуда?» Хэл подумал и решил, что Аболи или тот, кто написал это, спрашивает, как дела у этого пленника.

— Альтуда! — негромко позвал он. — Ты не спишь?

— Здравствуй, Хэл. В чем дело?

— Кто-то с воли интересуется тобой.

Наступило долгое молчание: Альтуда обдумывал услышанное.

— Кто?

— Не знаю.

Хэл не мог объяснять: он опасался, что тюремщики могут подслушать разговоры пленников.

Снова долгое молчание.

— Я догадываюсь, — сказал наконец Альтуда. — Ты тоже можешь догадаться. Мы говорили о ней. Можешь послать ответ? Передай, что я жив.

Хэл потер уголек о стену, чтобы заострить, и написал: «Альтуда в порядке». И хотя он старался писать мелко, места на бумаге больше не осталось.

На следующее утро по дороге на леса Дэниел на мгновение заслонил Хэла, чтобы тот мог сунуть записку в ту же щель. После того как Ван де Вельде исчез в своем святилище, Аболи еще долго оставался на сиденье кучера. Наконец он небрежно взглянул на стаю краснокрылых скворцов. Прилетев с гор, они сели на стену восточного бастиона и принялись низко, траурно свистеть. С птиц он перевел взгляд на Хэла; тот кивнул. Аболи снова спустился с козел и занялся лошадьми, остановился у стены, поправляя завязки обуви, и с ловкостью фокусника извлек листок из щели. Хэл вздохнул с облегчением: теперь у них есть почтовый ящик.

Они не допустили ошибки и не обменивались письмами ежедневно. Иногда проходила неделя или больше, прежде чем Аболи незаметно кивал Хэлу и клал записку в щель. Если Хэлу нужно было что-нибудь сообщить, он давал такой же знак, и Аболи оставлял для него бумагу и уголь.

Второе послание, полученное Хэлом, было написано тем же красивым мелким почерком.

«А. в безопасности. Орхидея шлет свою любовь».

— Мы с тобой говорили об этой орхидее? — сказал вечером Хэл Альтуде. — Она шлет тебе свою любовь и говорит, что ты в безопасности.

— Не знаю, как она этого добивается, но за это и за многое другое я должен быть ей благодарен.

В голосе Альтуды звучало облегчение. Хэл поднес листок к носу, и ему показалось, что он ощущает тончайший аромат. Он свернулся в углу на влажной соломе и думал о Сакине, пока не уснул. Воспоминание о ее красоте стало для него в зимней темноте подземелья ярким огнем свечи.

Губернатор Ван де Вельде постепенно пьянел. Суп он запил рейнским, а рыбу и омара — мадерой. Красное бургундское сопровождало жаркое из баранины и пирог с голубями. С говядиной он залпом выпил кларета, а каждую перемену приветствовал глотком доброго голландского джина. Когда он наконец встал из-за стола и направился к креслу у огня, ему пришлось опираться на руку жены. Она далеко не всегда была так внимательна, но сегодня весь вечер пребывала в хорошем, веселом расположении духа, смеялась его шуткам, на которые в других случаях не обращала внимания, и наполняла стакан мужа своей изящной рукой, не успевал он его опустошить. Если подумать, губернатор вообще не мог вспомнить, когда они в последний раз обедали вместе наедине, вдвоем, как любовники.

Но сегодня он избавлен от общества неотесанных мужланов из поселка, или льстивых и подобострастных честолюбивых служащих Компании, или, что лучше всего, от присутствия этого позера и хвастуна, этого похотливого болвана Шредера.

Губернатор погрузился в глубокое кожаное кресло у огня, и Сакина принесла ему коробку добрых голландских сигар, чтобы он сам выбрал. Когда она подносила ему горящую свечу, он похотливо заглянул ей за вырез платья. Мягкое колыхание девичьих грудей, между которыми свисало экзотическое нефритовое украшение, так на него подействовало, что он почувствовал приятное набухание в паху.

Катинка склонилась к открытому огню и так нежно поглядела на мужа, что он даже забеспокоился: не заметила ли она, как он украдкой разглядывал грудь девушки. Но она только улыбнулась и опустила раскаленный конец кочерги, которой мешала угли, в каменный кувшин с ароматным вином. Вино закипело, от него пошел пар, Катинка налила его в бокал и принесла ему, пока не остыло.

— Моя прекрасная жена! — Он говорил, чуть запинаясь. — Моя дорогая малышка.

Губернатор приветственно приподнял бокал. Он еще не настолько опьянел, чтобы не понимать, что ему придется чем-то заплатить за такую необычную нежность и доброту. Всегда приходится платить.

Склонившись к мужу, Катинка взглянула на Сакину.

— На сегодня все, Сакина. Можешь идти.

Она заговорщицки улыбнулась рабыне.

— Желаю вам сладких райских снов, господин и госпожа.

Сакина грациозно поклонилась и вышла. Она закрыла за собой резную восточную дверь-ширму и прижалась к ней, прислушиваясь. Таков был приказ хозяйки. Катинка хотела, чтобы Сакина стала свидетельницей того, что произойдет между ней и мужем. Она знала, что это укрепит зависимость рабыни от нее.

Теперь Катинка встала за креслом мужа.

— У тебя была такая трудная неделя, — негромко сказала она. — Сначала кто-то похитил тело пирата с виселицы, потом эти новые распоряжения Семнадцати о налогах. Мой бедный милый муж, давай я помассирую тебе плечи.

Она сняла с Ван де Вельде парик и поцеловала в макушку. Щетина уколола губы, и она отстранилась и надавила большими пальцами на его тяжелые плечи. Ван де Вельде вздохнул от удовольствия — не только потому, что приятно расслаблялись мышцы, но и потому, что он знал: это прелюдия к редко достающимся ему плотским наслаждениям.

— Как сильно ты меня любишь? — спросила Катинка, наклонившись и покусывая его за ухо.

— Я восхищаюсь тобой, — выпалил он. — Я обожествляю тебя.

— Ты всегда так добр ко мне. — От ее хрипловатого голоса у него пошли мурашки. — Я хочу платить добром за добро. Я написала отцу. Рассказала об обстоятельствах смерти пирата и объяснила, что это не твоя вина. Письмо я отдам капитану галеона, отплывающего домой, чтобы он лично передал его папе.

— Можно мне прочесть письмо, прежде чем ты его отправишь? — настороженно спросил Ван де Вельде. — Оно может усилить значение моего отчета Семнадцати, который я отправляю с тем же кораблем.

— Конечно, можно. Я принесу его тебе завтра утром, перед тем как ты поедешь в замок.

Катинка снова провела по его голове губами, и ее пальцы скользнули с плеч губернатора на грудь. Расстегнув камзол, она просунула под него руки, взяла его мощные обвисшие груди и принялась мять их, как комки мягкого сдобного теста.

— Ты славная маленькая женушка, — сказал он. — Я хотел бы показать, как я тебя люблю. Чего тебе не хватает? Драгоценностей? Домашнего любимца? Нового раба? Скажи своему старому Петрусу.

— У меня есть небольшой каприз, — застенчиво и скромно ответила она. — В темнице сидит один человек…

— Один из пиратов? — попробовал он догадаться.

— Нет, раб по имени Альтуда.

— А, да. Я о нем знаю. Мятежник и беглец! На следующей неделе я им займусь. У меня в столе уже лежит смертный приговор, его надо только подписать. Передать его Неторопливому Джону? Хочешь посмотреть? Да? Хочешь позабавиться? Ну как я могу тебе отказать?

Она опустила руки ниже и начала развязывать панталоны. Он расставил ноги и удобно откинулся, чтобы облегчить ей задачу.

— Я хочу, чтобы ты помиловал Альтуду, — прошептала она ему на ухо.

Губернатор распрямился.

— Ты с ума сошла!

— Фу, грубиян!

Катинка надула губы.

— Но он беглец. Он и его банда убили двадцать наших солдат, которые пытались их схватить. Я не могу его освободить.

— Это я понимаю. Но я хочу, чтобы ты сохранил ему жизнь. Можешь поставить его на работу на стенах замка.

— Не могу! — Он покачал головой. — Даже для тебя.

Катинка вышла из-за кресла и склонилась перед ним. Пальцы ее снова заработали над завязками панталон. Он попытался сесть, но она толкнула его на спинку и просунула руки.

«Да будут свидетелями все святые, как мне трудно справиться с этим старым содомитом. Да у него мягкий и белый, как невзошедшее тесто», — думала она, гладя его член.

— Даже ради твоей любящей жены? — прошептала она, глядя полными слез фиалковыми глазами и думая при этом: «Вот так-то лучше. Увядшая лилия начинает подниматься».

— Я хочу сказать, это будет очень трудно.

Губернатор оказался в затруднительном положении.

— Я понимаю, — прошептала она. — Но мне так же трудно было написать письмо отцу. Мне не хотелось бы сжигать его.

Она встала и подняла юбки, как будто собиралась перелезть через изгородь. Ниже пояса она была обнажена, и у губернатора глаза выпучились, как у трески, которую вытащили из воды. Он попытался сесть и схватить ее.

«Нет, больше ты на мне лежать не будешь, кусок жирной свинины, — думала Катинка, нежно ему улыбаясь. — В последний раз ты едва не задавил меня насмерть».

Она оседлала его, как садилась верхом на кобылу.

— О Боже, как ты силен! — воскликнула она, вводя его в себя. Единственное удовольствие, какое она при этом получала, давала ей мысль о Сакине, прислушивающейся за дверью. Катинка закрыла глаза и представила себе стройные ноги Сакины и сокровище, которое лежит между ними. Эта мысль воспламенила ее; она знала, что муж почувствует ее возбуждение и решит, что он — его причина.

— Катинка! — Он булькал, словно тонул. — Я люблю тебя.

— А помилование? — спросила она.

— Не могу.

— Тогда и я не могу, — сказала она и приподнялась у него на коленях.

Она с трудом удерживалась от смеха, глядя, как раздуваются его щеки и еще больше выпучиваются глаза. Он дергался и извивался под ней, тщетно пронзая воздух.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Пожалуйста!

— Помилование?

Она дразняще нависала над ним.

— Да, — всхлипнул он. — Все, что хочешь. Я сделаю все, что ты хочешь.

— Я люблю тебя, муж мой, — прошептала она ему на ухо и опустилась, как птица на гнездо.

Она помнила, что в последний раз он продержался, пока она считала до ста. «Попробую заставить его кончить к пятидесяти».

И она принялась раскачиваться, чтобы улучшить свое прежнее достижение.

Мансеер открыл дверь камеры Альтуды и проревел:

— Выходи, собака! По приказу губернатора будешь работать на стенах.

Альтуда вышел, и Мансеер сердито посмотрел на него.

— Похоже, ты не будешь плясать на виселице кадриль с Неторопливым Джоном. Но не радуйся: на стенах ты доставишь нам не меньше развлечений. Об этом позаботится Барнард со своими псами. Ставлю сто гульденов, что зиму ты не продержишься.

Хэл первым в цепочке выходил из подземелья и остановился возле Альтуды. Они долго и пристально смотрели друг на друга. Обоим увиденное понравилось.

— Если подумать, внешность твоей сестры нравится мне больше, — улыбнулся Хэл.

Альтуда был миниатюрнее, чем Хэл мог предположить по голосу, и в его внешности ясно сказывались долгие месяцы заключения. Кожа бледная, а волосы спутанные.

Но тело, видное сквозь дыры в одежде, аккуратное, сильное и гибкое. Взгляд откровенный, лицо красивое и открытое. Хотя глаза у него миндалевидные, а волосы прямые и черные, в его наружности видна и английская кровь. Голова сидит гордо, челюсть упрямая.

— А ты из какой колыбели выпал? — с улыбкой спросил он Хэла. Было видно, что он очень рад возможности выйти из тени виселицы. — Я ждал мужчину, а вижу мальчишку.

— Выходи, жалкий убийца и предатель! — закричал Барнард, когда тюремщик передал ему заключенных. — Может, ты до поры избежал виселицы, но у меня приготовлено для тебя несколько радостей. Это ты перерезал в горах горло моим приятелям.

Он явно был очень недоволен помилованием Альтуды. Затем Барнард повернулся к Хэлу.

— А что касается тебя, вонючий пират, ты слишком распустил язык. Еще одно слово, и я сброшу тебя со стены и скормлю собакам.

Барнард разделил их. Хэла он отправил на леса, а Альтуда с группой заключенных работал во дворе, разгружая каменные блоки, которые на телегах, запряженных быками, привозили из каменоломни.

Однако вечером Альтуду загнали в общую камеру. Дэниел и все остальные в темноте обступили его, чтобы выслушать его подробный рассказ и задать множество вопросов, которые не могли задать раньше. Он был чем-то новым, оживившим однообразие плена и изнурительной работы. И только когда из кухни принесли котел с похлебкой и все занялись скудным ужином, у Хэла появилась возможность поговорить с Альтудой.

— Если ты сбежал один раз, Альтуда, мы сможем сбежать снова.

— Я тогда был в лучшей форме. И у меня была рыбачья лодка. Хозяин доверял мне и разрешал выходить из колонии. А как сбежать из-за этих стен? Боюсь, это невозможно.

— Ты говоришь «боюсь» и «невозможно». Я такого языка не понимаю. Мне казалось, ты мужчина, а не малодушный трус.

— Сбереги такие слова для врагов. — Альтуда ответил ему жестким взглядом. — Чем хвастать, какой ты герой, расскажи, как ты получаешь сообщения извне.

Хэл улыбнулся. Ему понравился дух этого человека, его умение отвечать залпом на залп. Придвинувшись ближе и понизив голос, он объяснил, как это делается. Потом протянул ему последнее полученное письмо. Альтуда поднес его к решетке и стал разглядывать в свете факела, который горел на верху лестницу.

— Да, — сказал он, — это почерк моей сестры. Не знаю никого другого, кто мог бы написать так мелко.

В этот вечер они написали записку, которую должен был забрать Аболи. В ней сообщалось, что Альтуду выпустили из камеры Логова Скелета.

Однако, похоже, Сакина об этом уже знала, потому что на следующий день она сопровождала госпожу, явившуюся в замок. Девушка сидела рядом с Аболи на козлах кареты. У лестницы она помогла хозяйке выйти. Странно, но к этому времени Хэл так привык к посещениям Катинки, что без гнева и горечи глядел на ее ангельское лицо. На сей раз он едва заметил ее, все внимание уделив рабыне. Стоя у начала лестницы, Сакина бросала по сторонам быстрые взгляды, пытаясь увидеть брата среди заключенных.

Альтуда работал во дворе, обкалывал и обтесывал большие каменные глыбы, прежде чем их поднимали наверх. Его лицо и волосы были от каменной пыли белыми, как у мельника от муки, а руки кровоточили, изрезанные инструментами и грубым камнем. Наконец Сакина увидела его, и несколько долгих напряженных мгновений брат с сестрой смотрели друг на друга.

Радость на лице Сакины была прекраснее всего, что когда-либо видел Хэл. Но это длилось лишь мгновения: Сакина вслед за хозяйкой поднялась по ступеням.

Вскоре они вновь показались на верху лестницы, а с ними — губернатор Ван де Вельде. Он вел жену под руку, Сакина скромно следовала за ними. Казалось, теперь рабыня ищет взглядом не брата, а кого-то другого. Садясь на козлы, она что-то сказала Аболи. Тот в ответ только повел глазами, и Сакина, проследив за его взглядом, посмотрела на верх стены, где на лесах Хэл закреплял веревку, на которой поднимали камень.

Сердце у Хэла забилось быстрее, когда он понял, что девушка искала именно его. Они серьезно смотрели друг на друга; им казалось, что они совсем близко — впоследствии Хэл мог вспомнить каждую черточку ее лица, каждый грациозный изгиб шеи. Наконец она улыбнулась — обмен взглядами длился очень недолго — и потупилась. Вечером в камере, лежа на волглой соломе, Хэл заново переживал эти мгновения.

Может, она придет завтра, подумал он, когда сон черной волной накрыл его. Но она не приходила еще много недель.

Альтуде отвели на соломе место рядом с Хэлом и Дэниелом, так что теперь по вечерам они могли разговаривать.

— Сколько твоих людей в горах? — спросил Хэл.

— С самого начала нас было девятнадцать, но троих убили голландцы, и еще пятеро погибли после побега. Горы суровы, и там много свирепых хищников.

— Какое у них оружие?

— Есть мушкеты и сабли, захваченные у голландцев, но пороха было мало, а сейчас он, должно быть, весь истратился. Моим товарищам приходится охотиться, чтобы выжить.

— Но у них, наверно, есть и другое оружие?

— Да, мы изготовили луки со стрелами и пики, но для них нет наконечников.

— Насколько безопасны ваши убежища в этой дикой местности? — настаивал Хэл.

— Горы бесконечны. Ущелья — настоящий запутанный лабиринт. На крутых утесах нет других троп, кроме тех, которыми пользуются бабуины.

— А голландские солдаты заходят в горы?

— Никогда. Они не заходят даже за первое ущелье.

Такие разговоры заполняли все вечера, когда зимние ветры, спускаясь с гор, ревели у стен замка, как львиный прайд. Заключенные в темнице дрожали на соломенных тюфяках. Иногда только разговоры и надежда не давали им сдаться холоду. Пожилые и слабые заключенные болели, их горло и грудь забивала густая желтая слизь, тела сжигала лихорадка, и они умирали, кашляя и задыхаясь.

Да и плоть тех, кто оставался в живых, сгорала. Но, хоть и исхудавшие, они были закалены холодом и работой. В эти ужасные месяцы Хэл достиг роста и силы зрелого мужчины и теперь, поднимая тяжелые блоки, был не хуже Дэниела. У него отросла густая черная борода, а на спину свисал толстый жгут волос. Спину и бока Хэла изрезали шрамы от хлыста, а взгляд, когда он смотрел на горы, голубые на расстоянии, становился жестким и безжалостным.

— Далеко ли горы? — спрашивал он у Альтуды в темноте камеры.

— Десять лиг.

— Как далеко! — прошептал Хэл. — Как вы до них добрались? Ведь вас преследовали голландцы.

— Я говорил, что был рыбаком, — сказал Альтуда. — Каждый день я отправлялся за тюленями, чтобы кормить рабов. Лодка у меня была маленькая, а нас было много. Нам едва удалось переправиться через Столовый залив к основанию гор. Моя сестра Сакина не умеет плавать. Поэтому я не взял ее с собой.

— А где сейчас эта лодка?

— Голландцы, преследовавшие нас, нашли, где мы ее спрятали. И сожгли.

Каждый вечер продолжались эти совещания, потому что силы и выносливость у всех были на исходе. И постепенно Хэл сумел узнать у Альтуды все необходимые подробности.

— А что за люди ушли с тобой в горы?

— Храбрые мужчины и женщины: в нашем отряде три женщины. Если бы эти люди не были храбрыми, то не решились бы покинуть безопасность своего рабства. Но они не воины, за одним исключением.

— Кто же это?

— Его зовут Саба. Он был солдатом, пока его не захватили голландцы. Теперь он снова солдат.

— Нельзя ли послать ему весточку?

Альтуда горько рассмеялся.

— Можно кричать со стен и звенеть цепями. Может, он нас и услышит с вершины горы.

— Если бы мне нужен был шут, я бы позвал Дэниела и он бы нас повеселил. От его шуток тошнит даже собак, но они забавней твоих. Отвечай, Альтуда. Можно ли связаться с Сабой?

Хотя он говорил легким тоном, в его голосе звучала сталь, и Альтуда, немного подумав, ответил:

— Перед побегом я договорился с Сакиной об условном тайнике за пределами живой изгороди из миндаля, чтобы оставлять сообщения друг для друга. Саба знает это место: я показал ему его в тот день, когда возвращался за сестрой. Предположение рискованное, но, может, Саба все еще туда заглядывает в ожидании моих сообщений.

— Я подумаю над тем, что ты сказал, — решил Хэл, и Дэниел, лежавший рядом с ним в темной холодной камере, услышав в его голосе силу и властность, покачал головой.

«У него теперь голос и манеры капитана Фрэнки. — Дэниел удивленно покрутил головой. — То, что делают с ним голландцы, могло бы сломить более слабого человека. Но его парус они наполнили сильным попутным ветром».

Хэл принял на себя роль отца, и все выжившие члены экипажа признали это. Все чаще и чаще они смотрели на него как на вожака, обращались к нему за советами, он внушал им храбрость, решал споры, которые в таких трудных условиях возникали почти ежедневно, и поддерживал искры надежды в их сердцах.

На следующий вечер Хэл возобновил военный совет, прерванный накануне из-за усталости.

— Значит, Сакина знает, где оставить сообщение для Сабы?

— Конечно. Это дуплистое дерево на берегу Эсте, первой реки за изгородью колонии, — ответил Альтуда.

— Аболи должен связаться с Сабой. Есть ли что-нибудь такое, что знаете только вы с ним? Он должен поверить, что сообщение от тебя, а не от голландцев, и что это не ловушка.

Альтуда немного подумал.

— Надо передать «Это от отца маленького Бобби», — сказал он наконец. Хэл молча ждал объяснения, и после паузы Альтуда продолжил: — Роберт — мой сын. Он родился на воле после нашего бегства из колонии. В этом августе ему исполнится год. Его мать — одна из женщин, о которых я говорил. Во всем, кроме формального именования, она мне жена. По эту сторону горько-миндальной изгороди никто, кроме меня, не может знать имя мальчика.

— Значит, у тебя есть веская причина желать, чтобы мы перелетели через эти стены, — заметил Хэл.

Содержание записок, передаваемых Аболи, ограничивалось размером листка, который можно было оставить, не привлекая внимания тюремщиков или Хьюго Барнарда. Хэл и Альтуда часами напрягали ум и зрение при тусклом свете, чтобы сочинить как можно более краткое послание, которое все же оставалось бы понятным. Ответы, приходившие к ним, звучали голосом Сакины, это были вспышки смелости, перемежавшиеся бриллиантами мысли и остроумия.

Хэл обнаружил, что все больше думает о Сакине, и когда она снова, следуя за госпожой, появилась в замке, ее взгляд сначала устремился на леса, где он работал, прежде чем искать брата. Иногда, если на листочке оставалось место, Сакина делала краткие личные замечания касательно его густой черной бороды или минувшего дня рождения. Это удивило Хэла и глубоко его тронуло. Какое-то время он гадал, откуда она могла все это узнать, пока не догадался, что ей рассказал Аболи. По вечерам он постоянно побуждал Альтуду говорить о сестре. Узнавал подробности ее детства, о чем она мечтает, чего не любит.

Теперь, когда Хэл смотрел на горы, он видел, что они покрыты снежной мантией, которая сверкает на зимнем солнце. Ветер с гор бил, как копьем, и пробирал до сердца.

— Аболи ничего не получал от Сабы. — Через четыре месяца ожидания Хэл наконец признал поражение. — Придется не рассчитывать на него в наших планах.

— Он мой друг, но, наверно, давно потерял надежду, — согласился Альтуда. — Думаю, что и жена оплакивает мою смерть.

— Пойдем дальше: нам не помогает стремление к тому, чего нельзя получить, — решительно сказал Хэл. — Легче было бы уйти из каменоломни в горах, чем из самого замка. Кажется, Сакина сумела добиться твоего помилования. Может, она переведет нас в каменоломню.

Они послали записку и через неделю получили ответ.

Сакина не может помочь им сменить место работы; она предупредила, что любая попытка это сделать сразу вызовет подозрения. «Будь терпелив, Гандвейн, — говорилось в письме, самом длинном из всех, — те, кто тебя любит, действуют ради твоего спасения».

Хэл прочитал это письмо сто раз и потом постоянно повторял его про себя. Его тронуло, что девушка использовала его прозвище, Гандвейн. Конечно, и его ей сказал Аболи.

«Те, кто тебя любит»? Означает ли это одного Аболи, или она использовала множественное число намеренно. Значит, кто-то еще любит меня? Имела ли она в виду только меня или и своего брата тоже? Хэл метался между отчаянием и надеждой. Отчего она так занимает мои мысли, если я ни разу не слышал ее голоса? Как может испытывать ко мне что-нибудь, если видела только бородатое пугало в лохмотьях? Но, может, Аболи выступил в роли моего защитника и рассказал ей, что я не всегда был таким.

Сколько они ни строили планы, проходили дни, и надежда угасала. На протяжении августа и сентября умерли еще шестеро моряков Хэла. Двое упали с лесов, одного раздавил упавший каменный блок, еще двое пали жертвой холода и сырости. Шестым оказался Оливер, слуга сэра Фрэнсиса. В самом начале заключения его правая нога попала под окованное железом колесо запряженной быками повозки, на которой доставляли из каменоломни тяжелые камни. И хотя доктор Соар закрепил разбитую кость, нога не заживала. Она распухла и источала желтый гной, от которого исходило зловоние, как от разложившегося трупа. Хьюго Барнард выгнал его на работу, хотя Оливеру приходилось ходить по двору, опираясь на грубый костыль.

Хэл и Дэниел старались защитить Оливера, но, если они вмешивались слишком часто, Барнард становился еще мстительнее. Им оставалось только брать на себя как можно больше работы и держать Оливера подальше от хлыста надсмотрщика. Когда Оливер ослабел настолько, что не мог подниматься на леса, Барнард послал его на подмогу каменщикам, которые обтесывали блоки. Во дворе он постоянно был на глазах у Барнарда, и за одно утро надсмотрщик дважды ударил Оливера хлыстом.

Последний удар был небрежным и не таким сильным и злым, как предыдущие. Оливер, портной, был нрава робкого и мягкого, но, как щенок, загнанный в угол, откуда нет выхода, повернулся и щелкнул зубами. Взмахнул тяжелым молотом, который держал в правой руке, и, хотя Барнард отскочил, но недостаточно быстро, удар пришелся ему по ноге. Удар получился скользящим, он не сломал кость, но разорвал кожу, и кровь окрасила чулок Барнарда и полилась на башмак. Даже со своего места высоко на лесах Хэл видел, что Оливер сам пришел в ужас от своего поступка.

— Сэр! — воскликнул он, падая на колени. — Я не хотел. Сэр, простите меня.

Он выронил молот и умоляюще протянул обе руки.

Хьюго Барнард отшатнулся, потом наклонился и осмотрел рану. Не обращая внимания на лихорадочные мольбы Оливера, он спустил чулок, чтобы рассмотреть длинную царапину. Потом, по-прежнему не глядя на Оливера, направился туда, где в дальнем углу двора были привязаны два его черных пса. Держа их за поводки, он показал туда, где стоял на коленях Оливер.

— Взять!

Собаки натянули поводки, с диким лаем оскаливая зубы.

— Взять! — повторил Барнард, отвязывая собак. Ярость в его голосе подействовала на псов, и они так натянули поводки, что едва не сбили его с ног.

— Умоляю! — закричал Оливер. Он попробовал встать, упал и пополз туда, где к стене был прислонен его костыль.

Барнард спустил собак, и Оливер успел только поднять руки, защищая лицо, прежде чем псы набросились на него.

Они покатили его по булыжникам, потом пустили в ход клыки. Одна собака хотела вцепиться в лицо, но Оливер защитился руками, и она глубоко впилась в его локоть. Оливер был без рубашки, и вторая собака вцепилась ему в живот. И обе не отпускали.

Хэл на лесах не мог вмешаться. Крики Оливера постепенно слабели, он перестал бороться. Но еще долго после того, как жизнь покинула его, Барнард не отзывал собак. Потом пнул изуродованное тело и отступил. Он тяжело дышал, пот лился по его лицу и капал на рубашку, но он поднял голову и улыбнулся Хэлу. Тело Оливера до вечера лежало на булыжниках, а когда работа кончилась, Барнард окликнул Хэла и Дэниела.

— Выбросьте эту падаль на кучу дерьма за замком. Чайкам и воронам он будет полезней, чем мне.

И засмеялся, увидев выражение глаз Хэла.

Когда снова пришла весна, оставалось только восемь моряков. Но эти восемь были закалены трудностями. Под загорелой обветренной кожей груди и рук Хэла видны были все мышцы и сухожилия. Ладони его задубели, а пальцы силой не уступали клещам кузнеца. Когда он разнимал дерущихся, один удар его кулака в шрамах укладывал человека на землю.

Первые шаги весны прогнали тучи, а солнечные лучи снова потеплели. Мрачность и уныние, владевшие пленниками зимой, сменились беспокойством и неусидчивостью. Нервы у всех были натянуты, часто случались жестокие драки, и каждый поглядывал на далекие горы, снег с которых стаял и бурными потоками ушел в Атлантику.

Пришло написанное Сакиной сообщение от Аболи. «Саба шлет привет А. Бобби и его мать скучают по нему».

Эта записка наполнила всех безумной и радостной надеждой, которая, по правде говоря, ни на чем не основывалась: Саба и его отряд могли помочь лишь тогда, когда пленники минуют изгородь из миндаля.

Прошел еще месяц, и пламя надежды начало угасать. Пришла роскошная весна, и горы, покрывшись дикими цветами, чьи краски ослепляли, а аромат доходил даже до рабочих высоко на лесах, превратились в дивное видение. Подул юго-восточный ветер, невесть откуда появились нектарницы и пестрыми яркими искрами сновали в воздухе.

Вдруг от Сакины и Аболи пришла короткая записка:

«Пора уходить. Сколько вас?»

Вечером, дрожа от возбуждения, шепотом они обсудили записку.

— Аболи что-то задумал. Но разве он сможет вытащить нас всех?

— Для меня он единственная лошадь в гонках, — проворчал Дэниел. — Ставлю на него все до пенни.

— Если бы у тебя был хоть пенни, — усмехнулся Нед. Хэл впервые с тех пор, как Оливера разорвали псы, услышал его смех.

— Кто пойдет? — спросил Хэл. — Обдумайте ответ, парни. — В слабом свете он осмотрел ставшие угрюмыми лица собравшихся. — Если останетесь, еще немного поживете и никто не скажет о вас дурного слова. Если мы пойдем, но не доберемся до гор… вы все видели смерть моего отца и Оливера. Такая смерть недостойна не только человека, но и животного.

Первым заговорил Альтуда:

— Даже если бы не Бобби и моя жена, я бы все равно пошел.

— Да! — сказал Дэниел.

— Да! — подхватил Нед.

— Итак, трое, — сказал Хэл. — Как насчет тебя, Уильям Роджерс?

— Я с вами, сэр Генри.

— Не испытывай мое терпение, Билли. Я запретил тебе называть меня так.

Хэл нахмурился. Когда его называли сэром Генри, он чувствовал себя самозванцем, недостойным чести, завоеванной его дедом в сражениях рядом с Дрейком.

— Прощаю в последний раз, мастер Билли. Если с твоего языка еще раз сорвется такое, я вложу в другой твой конец толику здравого смысла. Ты меня слышишь?

— Слышу хорошо и ясно, сэр Генри.

Билли улыбнулся ему, и все захохотали, а Хэл схватил его за шиворот. Все дрожали от возбуждения — все, кроме Дика Мосса и Пола Хейла.

— Я уже слишком стар для таких проказ, сэр Хэл. Кости у меня не сгибаются, и я не смог бы забраться на красивого парня, даже если бы его привязали к бочке, что уж говорить о горах. — Старый гомосексуалист Дик Мосс улыбнулся. — Простите, капитан, но мы с Полом переговорили и решили остаться. Здесь у нас по крайней мере каждый день есть похлебка, а ночью солома для сна.

— Может, вы умней всех остальных.

Хэл кивнул. Услышанное его не опечалило. Давно миновали дни, когда Дик был в расцвете сил и мог взлететь на мачту в самую сильную бурю. Минувшая зима лишила его суставы гибкости, а волосы выбелила. Его пришлось бы тащить за собой. А Пол — корабельная «жена» Дика. Они уже двадцать лет вместе, и хотя Пол еще может орудовать саблей, он останется со своим стареющим любовником.

— Удачи вам обоим. Вы лучшая пара, с какой мне приходилось плавать, — сказал Хэл и взглянул на Уолли Финча и Стэна Спарроу. — А как вы, птички[6]? Полетите с нами, парни?

— Так далеко и высоко, как вы, — ответил за обоих Уолли, и Хэл сжал его плечо.

— Значит, нас шестеро, с Аболи и Сакиной — восемь. А лететь придется так высоко и далеко, что вы не пожалеете.

Последовал обмен записками, в которых Аболи и Сакина объяснили свой план. Хэл внес поправки и составил список вещей, которые нужно попробовать украсть, чтобы надежнее обеспечить выживание в дикой местности; главным среди них были карты, компас и, если получится, алидада.

Аболи и Сакина готовились, скрывая свою тревогу и возбуждение от других обитателей резиденции. За всем, что происходило в помещениях для рабов, постоянно следили подозрительные глаза, и теперь, когда назначенный день был близок, заговорщики не доверяли никому. Сакина мало-помалу собрала все, о чем просил Хэл, и добавила кое-что по своему выбору: она знала, что все это пригодится.

За день до намеченного побега Сакина позвала Аболи в жилые помещения резиденции, куда раньше ему не разрешалось заходить.

— Мне нужна твоя сила, чтобы передвинуть резной шкаф в банкетном зале, — сказала она в присутствии повара и еще двух кухонных работников. Аболи покорно, как обученная собака на поводке, пошел за ней. Но едва они оказались наедине, Аболи перестал притворяться послушным рабом.

— Быстрей! — предупредила Сакина. — Хозяйка скоро вернется. Она в саду с Неторопливым Джоном.

Она быстро прошла к окну, выходящему в сад, и увидела, что эта необычная пара все еще о чем-то разговаривает под дубом.

— Нет предела ее порочности, — про себя прошептала Сакина, глядя, как Катинка возбужденно смеется словам палача. — Если бы ей захотелось, она занялась бы любовью со свиньей или ядовитой змеей.

Сакина вздрогнула, вспомнив, как змеиный язык обследовал самые укромные уголки ее тела. «Этого больше никогда не будет, — пообещала она себе. — Надо выдержать еще четыре дня, и Альтуда будет свободен. А если она до того позовет меня в свое логово, я скажу, что у меня пришли крови».

Она услышала, как в воздухе что-то свистнуло, словно взмахнула крыльями большая птица, и, оглянувшись через плечо, увидела, что Аболи снял со стены одну из сабель. Он проверял ее балансировку и упругость, размахивая широкими кругами над головой, так что на белых стенах танцевали блики.

Он отложил саблю и взял другую, но эта ему совсем не понравилась, и он, нахмурившись, вернул ее на место.

— Быстрей! — негромко поторопила Сакина.

В несколько минут он выбрал три сабли — не за драгоценные камни, украшавшие их рукояти, а за легкость и упругость лезвий. Все три оказались ятаганами, изготовленными оружейниками Шаджахана в Агре, в Индии.

— Они изготовлены для принца династии Моголов и не подходят для грубого моряка, но сойдут, пока я не сыщу им замену из доброй шеффилдской стали.

Потом он взял короткий нож, каким пользуются жители гор Вест-Индии, и сбрил пучок волос на руке.

— Примерно это я и имел в виду, — довольно сказал он.

— Я пометила то, что ты выбрал, — сказала Сакина. — Теперь верни их на стойку, или другие рабы заметят пустые ножны. Я передам их тебе вечером накануне нашего дня.

Пополудни того же дня Сакина взяла корзинку, надела на голову коническую шляпу и пошла в горы. Хотя никакой наблюдатель не заподозрил бы ее истинных намерений, она убедилась, что ее никто не видит в лесу, которым заросло большое ущелье под горой. Здесь стояло мертвое дерево — она приметила его во время предыдущих посещений. На гниющей сердцевине ствола росло множество маленьких пурпурных грибов. Прежде чем сорвать их, Сакина надела перчатки. Чешуйки под грибовидными шляпками были красивого желтого цвета. Грибы ядовиты, но смертельны, только если съесть их много. Именно из-за этого качества она их и выбрала: Сакина не хотела, чтобы на ее совести была смерть невинных людей и их семейств. Грибы она положила на дно корзинки, прикрыв их кореньями и травами, и только потом начала спускаться и спокойно прошла через сады к резиденции.

Тем вечером губернатор Ван де Вельде давал большой обед в банкетном зале и пригласил всех знатных людей поселения и всех чиновников Компании. Обед затянулся, и после ухода гостей вся челядь чувствовала сильную усталость. Сакина одна совершила обычный обход дома и закрыла кухню на ночь.

Оставшись в одиночестве, она сварила грибы, доведя их до консистенции свежего меда. Полученную жидкость она налила в пустую винную бутылку, оставшуюся после пира. Жидкость была бесцветной, и Сакине не нужно было ее пробовать, чтобы убедиться, что в ней чувствуется лишь очень слабый грибной вкус. Одна из женщин, работавших на замковой кухне, была у нее в долгу. Настой Сакины спас ее старшего сына, когда тот заболел оспой. На следующее утро Сакина оставила бутылку с жидкостью в карете, чтобы Аболи передал ее этой женщине.

Когда Аболи вез губернатора в замок, Ван де Вельде то и дело раздражался; лицо его посерело от вчерашнего обжорства. Аболи оставил в щели записку: «Не ешьте ничего с гарнизонной кухни».

Этим вечером Хэл вылил котелок с похлебкой в ведро, чтобы никто не поддался искушению. Вкусный запах заполнил камеру: для голодных моряков это был аромат блаженства. Они со стонами стиснули зубы и проклинали Хэла, себя и свою судьбу.

На следующее утро в обычный час камера зашевелилась. Задолго до того как в зарешеченных окошках показался свет, люди со стонами просыпались, вставали и плелись к ведру, чтобы облегчиться. Но вдруг вспомнили, какой сегодня день, и в камере воцарилась суровая, напряженная тишина.

Сквозь окна начал медленно пробиваться свет, и моряки принялись искоса поглядывать друг на друга. Так поздно они еще никогда не выходили. В обычное утро они бы уже час работали на стенах.

Когда наконец ключи Мансеера загремели в замке, тюремщик выглядел бледным и больным.

— Что с вами случилось, Мансеер? — спросил Хэл. — Я думал, вы изменили своим привязанностям и мы вас больше не увидим.

Тюремщик был простак, незлой человек, и за месяцы у них с Хэлом возникли поверхностно дружеские отношения.

— Всю ночь просидел в уборной, — простонал Мансеер. — И не я один: все в гарнизоне захотели посидеть там со мной. Даже сейчас половина еще на койках… — Он замолчал: в животе у него раздался гулкий звук, как далекий гром, а на лице появилось отчаяние. — Вот опять! Клянусь, я убью негодяя-повара!

Он убежал вверх по лестнице, оставив пленников ждать еще полчаса, прежде чем вернулся, открыл решетку и вывел их во двор.

Здесь их ждал Хьюго Барнард. Он был в дурном настроении.

— Пропало пол рабочих дня! — рявкнул он на Мансеера. — Полковник Шредер обвинит в этом меня, а уж тогда я возьмусь за тебя, Мансеер! — Он повернулся к заключенным. — Не смейте стоять и ухмыляться! Клянусь богом, вы выполните дневную работу, даже если мне придется продержать вас на лесах до полуночи. Полезайте наверх, и побыстрей!

Барнард пришел в отличное расположение духа, лицо у него красное, и он уже завел себя до кипения. Колики и понос, одолевшие гарнизон, его не коснулись. Хэл вспомнил слова Мансеера о том, что Барнард живет с готтентотской женщиной в поселке на берегу и не питается в гарнизонной столовой.

По дороге к лестнице Хэл незаметно огляделся. Солнце уже высоко, и его лучи осветили западный редут замка. Больше половины обычного числа тюремщиков и стражников отсутствовало, у ворот вместо четырех часовых только один, и никого у входа в арсенал. Еще один часовой стоял на лестнице, ведущей в помещения губернатора и администрации Компании.

Поднявшись на стену, Хэл через площадь посмотрел на аллею и смог за деревьями разглядеть крышу резиденции губернатора.

— Удачи, Аболи, — прошептал он. — Мы готовы.

Аболи подвел карету к парадному входу в резиденцию на несколько минут раньше, чем приказала жена губернатора, и остановил лошадей перед портиком. Почти сразу в дверях показалась Сакина и окликнула его:

— Аболи! Госпожа хочет взять с собой несколько свертков. — Говорила она легко и спокойно, без тени напряжения. — Пойдем принесешь их.

Это для тех, кто, как она знала, сейчас слушает.

Аболи послушно опустил тормоз колес и, что-то негромко сказав лошадям, спрыгнул с кучерского сиденья. Неторопливо, со спокойным лицом он вслед за Сакиной вошел в дом. Минуту спустя он вынес свернутый шелковый ковер и несколько седельных сумок. Обойдя карету сзади, он положил багаж в короб и закрыл крышку. В его движениях не было ни поспешности, ни таинственности — ничего, что могло бы насторожить других рабов. Две служанки, подметавшие переднюю террасу, даже не взглянули на него. Аболи вернулся на свое место, взял в руки поводья и принялся ждать с бесконечным терпением раба.

Катинка опаздывала, но в этом не было ничего необычного. Наконец она появилась в облаке французских духов и шелестящих шелков, спустилась по лестнице и отругала Сакину за какой-то мнимый недосмотр. Сакина, спокойная и улыбающаяся, неслышно плыла рядом с ней на своих маленьких, обутых в туфельки ногах.

Катинка села в карету, как королева, направляющаяся на коронацию, и сразу приказала Сакине:

— Садись рядом со мной!

Сакина поклонилась, поднеся руки к губам. Она надеялась, что Катинка прикажет ей это. Когда Катинка хотела физической близости, она сажала Сакину рядом с собой, чтобы гладить ее рукой. Иногда она была холодна и отчужденна, но всегда непредсказуема.

«Это хороший знак, что она делает, как я хочу», — подбадривала себя Сакина, садясь напротив хозяйки и с любовью улыбаясь ей.

— Поехали, Аболи! — крикнула Катинка и, когда карета двинулась, перенесла внимание на Сакину. — Как мне этот цвет на солнце? Я не кажусь бледной и вялой?

— Он великолепно подходит к вашей коже, госпожа. — Сакина сказала то, что хотела услышать Катинка. — Даже лучше, чем в помещении. К тому же он подчеркивает фиалковый цвет ваших глаз.

— Как ты думаешь, не стоит ли добавить на воротник немного кружев? — спросила Катинка, изящно наклоняя голову.

Сакина обдумала ответ.

— Ваша красота не зависит даже от лучших брюссельских кружев, — ответила она. — Она сама по себе великолепна.

— Ты так думаешь, Сакина? Ты мне льстишь, но должна сказать, что и ты сегодня выглядишь особенно мило. — Она задумчиво разглядывала девушку. Карета катила по аллее, серые изгибали шеи и красиво выплясывали. — У тебя раскраснелись щеки и блестят глаза. Можно подумать, что ты влюблена.

Сакина посмотрела на нее так, что у Катинки закололо кожу.

— Да, я влюблена в очень особенного человека, — прошептала Сакина.

— Ах, малышка, — сказала Катинка.

Карета въехала на площадь и повернула к замку. Катинка была так занята, что некоторое время не замечала, куда они направляются. Потом по ее лицу пробежала тень раздражения, и она резко сказала:

— Аболи! Что ты делаешь, дурак? Не в замок. Мы едем к мефрау де Вул.

Аболи словно не слышал. Серые бежали прямо к воротам замка.

— Сакина, вели этому болвану повернуть.

Сакина быстро встала в раскачивающейся карете и, сев рядом с Катинкой, схватила хозяйку за руку и крепко держала.

— Что ты делаешь, дитя? Не здесь. Ты что, совсем одурела? Перед всей колонией!

Она попыталась высвободить руку, но Сакина держала ее с силой, которая поразила госпожу.

— Мы едем в замок, — негромко сказала Сакина. — И вы будете делать то, что я скажу.

— Аболи! Останови карету! — Катинка попыталась встать. Но Сакина снова усадила ее.

— Не сопротивляйтесь, — сказала она, — или я вас порежу. Сначала изрежу вам лицо, и тогда — прощай навеки, красота. А если вы и тогда не будете слушаться, разрежу ваше мерзкое злое сердце.

Катинка опустила взгляд и впервые увидела нож, который Сакина прижимала к ее боку. Это был кинжал, подарок одного из любовников Катинки, и она знала, какое острое у него лезвие. Сакина украла его из стола Катинки.

— Ты с ума сошла?

Катинка побледнела от ужаса и попробовала отодвинуться от кинжала.

— Да. Сошла с ума настолько, что убью вас и буду наслаждаться этим. — Сакина прижала кинжал к боку женщины, и та закричала. Лошади насторожили уши. — Если крикнете еще раз, я пущу вам кровь, — предупредила Сакина. — А теперь придержите язык и слушайте, что вам нужно будет сделать.

— Я отдам тебя Неторопливому Джону и буду смеяться, когда он выпустит тебе кишки, — пригрозила Катинка, но ее голос дрожал, а в глазах был ужас.

— Если не будете слушаться, вам больше никогда не смеяться. Об этом позаботится кинжал.

И Сакина снова кольнула Катинку, кольнула сильно, так, что острие пробило слои ткани и на корсете появилось пятнышко крови.

— Не нужно, — взмолилась Катинка. — Я сделаю все, что ты скажешь. Пожалуйста, больше не причиняй мне боль. Ты ведь говорила, что любишь меня.

— Я лгала! — прошипела Сакина. — Лгала ради брата. Я вас ненавижу. Вам никогда не понять силы моей ненависти. Меня тошнит от ваших прикосновений. Все гнусное, что вы заставляли меня делать, отвратительно мне. Поэтому не рассчитывайте на мою любовь. Я раздавлю вас, испытывая не больше жалости, чем давя вошь в волосах.

Катинка увидела смерть в ее взоре и испугалась так, как никогда в жизни.

— Я сделаю все, что ты скажешь, — прошептала она, и Сакина жестко и спокойно объяснила; ее тон был страшнее любого крика и ругани.

Аболи провел карету через ворота замка, и при его появлении поднялась обычная суета. Единственный часовой вытянулся и взял мушкет на изготовку. Аболи развернул упряжку и остановил ее перед входом в помещения Компании. Из арсенала бежал командир стражи, торопливо цепляя к поясу саблю. Это был молодой младший офицер, только что из Голландии, и неожиданный приезд жены губернатора захватил его врасплох.

— Дьявольские рога! — бормотал он про себя. — Почему эта сука приезжает именно сегодня, когда половина моих людей еле живы?

Он тревожно посмотрел на единственного часового у входа в помещения губернатора и увидел, что лицо у того зеленовато-бледное. И тут понял, что жена губернатора манит его со своего сиденья в карете. Он кинулся через двор, поправляя шляпу и затягивая воротничок под подбородком. Добежав до кареты, он поздоровался:

— Доброе утро, мефрау. Позвольте помочь вам выйти.

У жены губернатора было напряженное, нервное лицо, и говорила она чуть задыхаясь. Офицер мгновенно насторожился.

— Что-нибудь случилось, мефрау?

— Да, случилось! Позовите моего мужа!

— Вы зайдете в его кабинет?

— Нет. Я останусь в карете. Идите к нему и скажите, что он должен немедленно выйти ко мне. Дело большой важности. Жизнь или смерть. Торопитесь!

Офицер удивленно посмотрел на нее, быстро отсалютовал, побежал вверх, перепрыгивая через ступеньки, и исчез за двойной дверью. Пока его не было, Аболи спешился, прошел к коробу за каретой и открыл крышку. Потом осмотрел двор.

Один часовой у ворот, еще один у дверей губернатора, но, как обычно, фитили мушкетов не зажжены. У дверей арсенала часовых вообще нет, но со своего места Аболи видел троих солдат в караульном помещении. У каждого из пяти надсмотрщиков во дворе сабля и хлыст или трость. Хьюго Барнард в дальнем углу двора, и оба его пса на привязи. Он бранил обычных преступников, укладывавших плиты у основания восточной стены. Эти другие заключенные, не из экипажа «Решительного», могут представлять опасность, если тоже попытаются бежать. На постройке стен работали почти двести человек, отбросы общества. Они легко могут помешать бегству, преградив путь или даже присоединившись к морякам и осадив карету, когда поймут, что происходит.

Этим займемся, когда оно случится, мрачно подумал Аболи и все свое внимание обратил на надсмотрщиков и охранников, которые представляли главную угрозу. Вместе с Барнардом и его людьми во дворе — десять вооруженных на виду, а любой крик вызовет появление из казарм еще двух или трех десятков. И ситуация может быстро выйти из-под контроля.

Аболи взглянул наверх и увидел, что Хэл и Дэниел смотрят на него. У Хэла веревка уже в руке, конец ее обмотан вокруг пояса. Нед Тайлер и Билли Роджерс — ярусом ниже, а две птички, Финч и Спарроу, работают вместе с Альтудой во дворе. Все делают вид, что заняты работой, но незаметно поглядывают на Аболи.

Аболи порылся в коробе и развязал бечевку, которой был обвязан ковер. Развернул ковер и, не поднимая, открыл три могольских ятагана и нож, который выбрал для себя. Он знал, что со своего наблюдательного пункта Хэл и Дэниел видят содержимое короба. Аболи, неподвижный и бесстрастный, остался стоять у заднего колеса кареты.

Неожиданно из двери выбежал губернатор, без шляпы, в рубашке с короткими рукавами, и, покачиваясь, побежал по лестнице к карете.

— Что случилось, мефрау? — крикнул он с середины лестницы. — Говорят, вы послали за мной и это вопрос жизни и смерти.

— Быстрей! — крикнула Катинка отчаянно. — Я в ужасной опасности.

Ван де Вельде, тяжело дыша, добежал до дверцы кареты.

— Скажите, что случилось, мефрау?

Он тяжело отдувался.

Аболи встал за ним и обнял большой рукой за шею, сделав его совершенно беспомощным. Ван де Вельде начал барахтаться. Несмотря на тучность, это был сильный мужчина, и даже Аболи удерживал его с трудом.

— Какого дьявола ты делаешь? — гневно кричал губернатор.

Аболи прижал лезвие ножа к его горлу. Почувствовав прикосновение холодной стали, Ван де Вельде перестал сопротивляться.

— Я разрежу тебе горло, как большой свинье — да ты и есть свинья, — прошептал ему на ухо Аболи, — а Сакина держит кинжал у сердца твоей жены. Прикажи своим солдатам не приближаться и бросить оружие.

Услышав крик Ван де Вельде, офицер двинулся вперед, вытаскивая саблю из ножен.

— Остановитесь! — в ужасе крикнул ему Ван де Вельде. — Не двигайтесь, дурак! Вы меня погубите.

Офицер в сомнении остановился.

Аболи сильнее сжал горло губернатора.

— Прикажи ему бросить саблю.

— Бросьте саблю! — взвыл Ван де Вельде. — Делайте, что он говорит. Разве вы не видите, что он держит нож у моего горла?

Офицер бросил саблю, и та со звоном покатилась вниз по лестнице.

В пятидесяти футах над двором Хэл спрыгнул с лесов, а Дэниел удержал второй конец веревки, тормозя его спуск. Лебедка заскрипела, и Хэл, стремительно пролетев расстояние до земли, приземлился на булыжник. Подскочив к карете, он схватил один из ятаганов. Следующим прыжком он оказался на лестнице и поднял саблю офицера. Прижав ее острие к горлу офицера, он сказал:

— Прикажите вашим людям бросить оружие!

— Бросайте оружие, все вы! — закричал офицер. — Тот, из-за кого будет причинен вред губернатору или его супруге, заплатит за это жизнью!

Часовые охотно послушались, бросив оружие на землю.

— Вы тоже! — крикнул Ван де Вельде надсмотрщикам, и те подчинились, хоть и неохотно. Но Хьюго Барнард в этот миг оказался заслоненным грудой камней. Он незаметно зашел в раскрытую дверь кухни, введя за собой собак, и пригнулся в ожидании. Он ждал возможности вмешаться.

С лесов спускались остальные моряки. Спарроу и Финч первыми достигли двора, но Большой Дэниел, Нед и Билли Роджерс отстали от них лишь на несколько секунд.

— Альтуда, давай! — крикнул Хэл, и Альтуда бросил молот и долото и побежал к нему. — Лови! — Хэл бросил ятаган с украшенной драгоценными камнями рукоятью, и Альтуда, подпрыгнув, легко поймал его в воздухе. Хэл подумал, владеет ли таким оружием Альтуда: он рыбак и вряд ли учился фехтованию.

«Если дойдет до схватки, мне придется защищать его», — подумал Хэл и быстро огляделся. Дэниел достал из короба остальные ятаганы. Оружие в его больших руках выглядело игрушкой. Один он бросил Неду, второй оставил себе и побежал к Хэлу.

Хэл подобрал саблю, которую выронил часовой, и бросил ее Большому Дэниелу.

— Это тебе больше подойдет, мастер Дэниел! — крикнул он, и Дэниел улыбнулся, показывая сломанные черные зубы; поймав тяжелую пехотную саблю, он принялся со свистом рубить ею воздух.

— Боже, как хорошо снова почувствовать в руке настоящее оружие! — воскликнул он и бросил легкий ятаган Уолли Финчу. — Мужчине оружие, мальчику — игрушка.

— Аболи, крепче держи этого большого борова. Если попробует хитрить, отрежь ему уши, — крикнул Хэл. — Остальные — за мной!

Он побежал к арсеналу, Большой Дэниел и остальные за ним. Альтуда тоже хотел последовать за ними, но Хэл его остановил.

— Не ты. Ты позаботься о Сакине!

Альтуда побежал обратно, а Хэл на бегу спросил у Дэниела:

— Где Барнард?

— Ублюдок только что был здесь, но сейчас я его не вижу.

— Следи за его парусами. Эта свинья еще доставит хлопот.

Хэл ворвался в арсенал. В караульной на скамье лежали три человека; двое спали, третий изумленно вскочил. Прежде чем он пришел в себя. Хэл прижал острие сабли к его груди:

— Скажешь что-нибудь, и я увижу, какого цвета твоя печень. — Тот снова опустился на скамью. — Сюда, Нед! Поиграй в няньку с этими младенцами.

Он оставил солдат на Неда и побежал за Дэниелом и другими моряками.

Дэниел нажал на тяжелую тиковую дверь в конце коридора, и она распахнулась. Они никогда не бывали в арсенале, но с первого взгляда Хэл понял, что все здесь разложено аккуратно и упорядоченно. Оружие стояло в стойках вдоль стен, а в дальнем конце к самому потолку вздымалась груда бочонков с порохом.

— Выбирайте себе оружие и прихватите по бочонку каждый, — приказал он, и все бросились к стойкам с пехотными саблями, полированными, блестящими и остро заточенными. Дальше были ряды мушкетов и пистолей. Хэл засунул за веревку, служившую ему поясом, пару пистолей. — Помните, все, что вы возьмете, придется нести в горы, так что не жадничайте, — предупредил он и взвалил на плечо пятидесятифунтовый бочонок с порохом. Потом повернулся к выходу. — Хватит, парни! Выходите. Дэниел, оставь за собой пороховой след.

Дэниел ложем мушкета выбил пробки из двух пороховых бочонков. У основания пирамиды бочек он насыпал груду черного пороха.

— Хороший будет взрыв, — улыбнулся он, пятясь к двери и оставляя за собой полоску пороха из другого бочонка.

Нагруженные, все вышли на солнце. Хэл — последним.

— Убирайся отсюда, Нед! — приказал он и передал ему свое оружие. Нед побежал к двери, а Хэл повернулся к трем голландским солдатам, которые жались на скамье. Нед отобрал у них оружие и бросил в угол.

— Сейчас все здесь отправится в ад, — сказал Хэл по-голландски. — Бегите к воротам, и лучше — не оглядываясь. Идите!

Они вскочили и, торопясь выбраться, застряли в дверях. Там они пихались, пока им не удалось выскочить во двор. Они побежали к воротам.

— Бегите! — кричали они. — Они взорвут пороховой склад!

Тюремщики и обычные преступники, которые до сих пор изумленно смотрели на карету и на губернатора в руках Аболи, повернули головы к арсеналу и смотрели на него в недоумении.

Хэл появился в дверях арсенала с обнаженной саблей в одной руке и факелом, вырванным из скобы на стене, в другой.

— Досчитаю до десяти, — крикнул он, — и зажгу пороховой след!

В своих лохмотьях, с большой черной бородой и диким взглядом он был похож на сумасшедшего.

Все во дворе в ужасе закричали. Один из заключенных бросил лопату и вслед за бегущими солдатами устремился к воротам. И сразу всех охватила паника. Двести заключенных и солдаты бежали к воротам в стремлении спастись.

Ван де Вельде бился в руках Аболи и кричал:

— Пусти! Этот болван всех нас взорвет! Пусти меня! Беги! Беги!

Его крики усилили панику, и в одно мгновение двор опустел, остались только моряки, карета и Хэл. Катинка истерически кричала и всхлипывала, но Сакина ударила ее по лицу.

— Тише, жеманная дура, или я дам тебе причины вопить!

Катинка подавилась и замолчала.

— Аболи, втащи Ван де Вельде в карету. Он и его жена отправляются с нами, — приказал Хэл, и Аболи приподнял грузное тело губернатора и швырнул в дверцу. Тот приземлился на полу и дергался, как насекомое на булавке. — Альтуда, приставь острие к его сердцу и будь готов пронзить его по моему слову.

— Жду этого с нетерпением! — крикнул в ответ Альтуда, поднял Ван де Вельде и посадил напротив жены. — Куда нанести удар? — спросил у него Альтуда. — Думаю, в жирное брюхо.

Ван де Вельде в суматохе потерял парик, лицо его было жалким, массивное тело дрожало от страха.

— Не убивай меня. Я могу тебя защитить, — взмолился он, а Катинка снова принялась плакать и причитать. На этот раз Сакина только крепче прижала ее, поднесла кинжал к ее горлу и прошептала:

— У нас есть губернатор, и ты нам не нужна. Я могу тебя убить.

Катинка подавилась очередным всхлипом.

— Дэниел, грузи порох и лишнее оружие, — приказал Хэл, и все это грудой навалили в карету. Элегантный экипаж — не фургон и низко осел на пружинных подвесках.

— Хватит! Больше она не потянет, — остановил Аболи последние бочонки с порохом.

— По одному человеку на каждую лошадь! — приказал Хэл. — Парни, вы не наездники: не пытайтесь брать лошадь на абордаж. Вы упадете и сломаете шею, что, конечно, не важно, но ваша тяжесть сломает спину бедным животным, когда мы и мили не проедем, а вот это важно. Хватайтесь за узду, и пусть лошадь тащит вас за собой.

Все разбежались по сторонам упряжки и схватились за упряжь.

— Оставьте мне место по правому борту, парни! — крикнул Хэл, и Сакина даже в возбуждении и спешке рассмеялась, услышав морское словцо. Но моряки поняли Хэла и оставили ему одну лошадь.

Аболи сел на свое место. В карете Альтуда грозил Ван де Вельде, а Сакина держала кинжал у белого горла Катинки.

Аболи развернул упряжку и крикнул:

— Давай, Гандвейн! Пора уходить. Гарнизон в любой момент очнется.

Не успел он это сказать, как послышался выстрел, из дверей казармы выбежал офицер, размахивая дымящейся пистолью. Он кричал:

— К оружию! Ко мне, первый взвод!

Хэл задержался только для того, чтобы зажечь фитиль своей пистоли от факела, бросить факел на дорожку из пороха и убедиться, что порох загорелся. Дымное пламя побежало назад, к двери арсенала, в коридор, ведущий к пороховому погребу. Хэл сбежал по ступенькам во двор и бросился к перегруженной карете, которую Аболи вел по кругу, направляясь к воротам.

Он уже почти добежал и уже тянулся к упряжи передовой серой, когда Аболи вдруг крикнул:

— Гандвейн, сзади! Осторожней!

Из двери, где он спрятался со своими псами при первых же звуках тревоги, показался Хьюго Барнард. Он спустил обеих собак и науськивал их на Хэла:

— Взять, взять, ату!

Собаки молча, бок о бок, понеслись вперед, огромными прыжками покрывая расстояние, как гончие, преследующие зайца.

Предупреждение Аболи дало Хэлу время повернуться к собакам лицом. Те действовали как команда: одна попробовала вцепиться в лицо, вторая в это время нацелилась на ноги. Хэл ударил первую собаку, когда та была еще в воздухе, и пробил шею в том месте, где она переходит в плечи. Под тяжестью летящей псины лезвие пробило легкие, сердце и застряло в кишках. Даже мертвая, собака ударила Хэла в грудь, и он пошатнулся.

Вторая псина, прижавшаяся к земле, пока Хэл не восстановил равновесие, впилась зубами ему в ногу сразу под коленом и опрокинул его. Хэл плечами ударился о камень, но когда он попытался встать, собака уперлась всеми четырьмя лапами и снова опрокинула его. Хэл почувствовал, как ее зубы скользнули по кости его ноги.

— Мои собаки! — закричал Барнард. — Ты убиваешь моих дорогих подружек!

С обнаженной саблей в руке он бросился на выручку псам. Хэл снова попробовал встать, и снова собака стащила его вниз. Барнард добежал до них и поднял саблю над незащищенной головой Хэла. Хэл заметил это и откатился в сторону. Лезвие ударило о камень и высекло облако искр.

— Ублюдок! — взревел Барнард и снова поднял саблю. Аболи повернул упряжку и погнал ее прямо на Барнарда. Надсмотрщик стоял спиной к карете и был так поглощен схваткой с Хэлом, что не видел ее приближения. Он уже приготовился ударить Хэла, когда заднее колесо задело его бедро и отбросило Барнарда в сторону.

С огромным усилием Хэл сел и, прежде чем собаке снова удалось уронить его на землю, нанес удар по основанию шеи, проведя лезвие под углом, как тореадор, находящий шпагой сердце быка. Животное издало болезненный вой, выпустило ногу Хэла, закружилось и упало на камни, слабо дергая лапами.

Хэл едва успел встать, как на него накинулся Барнард.

— Ты убил моих красавиц!

Горе свело его с ума, он, не владея собой, нанес безумный рубящий удар, который Хэл без усилий отвел, так что сабля пролетела в дюйме над его головой.

— Грязный пират, я изрублю тебя на куски!

Барнард наносил удар за ударом. Хэл, все с той же очевидной легкостью отражая их, негромко сказал:

— Помнишь, что ты и твои собаки сделали с Оливером?

Он сделал ложный выпад слева, заставив Барнарда открыться в центре, и нанес быстрый как молния удар.

Лезвие вошло в тело под грудиной и на половину своей длины вышло из спины. Надсмотрщик выронил саблю и опустился на колени.

— Я расплатился за Оливера! — сказал Хэл, нажал ногой на грудь Барнарда и вытащил саблю. Барнард упал и лежал рядом со своими умирающими собаками.

— Давай, Гандвейн! — Аболи с трудом сдерживал шестерку: крики и запах крови испугали лошадей. — Склад!

Прошло всего несколько секунд с тех пор, как он запалил пороховую дорожку, но, когда Хэл посмотрел в ту сторону, он увидел вырывающиеся из дверей арсенала облака едкого голубого дыма.

— Быстрей, Гандвейн! — негромко позвала Сакина. — Быстрей!

В ее голосе звучали такие беспокойство и озабоченность, что Хэл почувствовал вдохновение. Даже в таких страшных обстоятельствах он подумал, что впервые слышит, как она произносит его прозвище. Он побежал. Собака глубоко прокусила ему ногу, но ее клыки не разорвали ни крупных сосудов, ни сухожилий, потому что Хэл обнаружил, что, если не обращать внимания на боль, бежать вполне можно. Промчавшись через двор, он ухватился за упряжь первой лошади. Лошадь замотала головой и закатила глаза, так что стала видна розовая подкладка, но Хэл держался крепко, и Аболи дал лошадям волю.

Карета, раскачиваясь и гремя, пролетела в ворота, миновала мост над рвом и выкатилась на площадь. Неожиданно позади раздался громовой взрыв, и оттуда, как тропический шквал, ударила волна горячего воздуха. Лошади в ужасе заржали и понесли; Хэла приподняло в воздух. Отчаянно вцепившись в упряжь, он оглянулся. Над двором возвышался столб дыма, он вращался, прорезанный языками пламени, и в нем мелькали какие-то обломки. В середине этого водоворота разрушения на высоте в сто футов по воздуху плыло человеческое тело.

— За сэра Хэла и короля Карла! — взревел Большой Дэниел, и остальные моряки подхватили этот крик, вне себя от возбуждения.

Однако, оглянувшись, Хэл увидел, что массивные внешние стены замка не пострадали от взрыва. Казармы, построенные из такого же прочного камня, почти несомненно выстояли. В них размещаются двести человек, три отряда зеленых мундиров, и уже сейчас они приходят в себя. Вскоре начнется преследование. А где, подумал он, полковник Корнелиус Шредер?

Лошади галопом несли карету по площади. Впереди бежала толпа заключенных. Они разбегались во все стороны: одни перебирались через каменную стену садов Компании и направлялись к горам, другие бежали на берег в надежде найти лодку и скрыться. На краю площади виднелись несколько ошеломленных бюргеров и домашних рабов, которые в этот утренний час оказались вне дома. Они изумленно смотрели на поток беглецов, на столб дыма над замком и на удивительнейшее зрелище — карету губернатора, облепленную оборванцами-пиратами, которые кричали, как сумасшедшие, и размахивали оружием. При приближении кареты колонисты в панике разбегались.

— Пираты сбежали из замка! Бегите! Бегите!

Они распространяли тревогу. Их крик подхватили, и он пошел гулять среди домов поселка. Хэл видел, как бюргеры и их рабы стараются уйти от толпы кровожадных пиратов. Один или два посмелее вооружились и из некоторых окон вели разрозненный мушкетный огонь, но цель была очень далекой, а прицеливаться по-настоящему никто не умел. Хэл даже не слышал свист пуль, и никто из его людей или лошадей не был ранен. Карета миновала первые здания, направляясь по единственной дороге, которая огибала Столовый залив и вела в неизвестное.

Хэл оглянулся на Аболи.

— Помедленней, черт побери! Загонишь лошадей раньше, чем мы выедем из города.

Аболи встал и начал осаживать лошадей:

— Тпру, Королева! Помедленней, Облачко!

Но лошади продолжали нестись, и только на окраинах поселка Аболи сумел перевести их на рысь. Они вспотели, фыркали после галопа, но силы у них еще оставались.

Как только они стали управляемы, Хэл отпустил упряжь и побежал рядом с коляской.

— Альтуда! — крикнул он. — Вместо того чтобы сидеть, как джентльмен на воскресном пикнике, проверь, все ли мушкеты заряжены. Вот! — Он передал пистоль с зажженным фитилем. — Этим подожги все фитили. Скоро за нами будет погоня.

Он перевел взгляд на сестру Альтуды.

— Нас не представили друг другу. Генри Кортни, к вашим услугам.

Он улыбнулся, а она рассмеялась его чопорным манерам.

— Доброе утро, Гандвейн. Я хорошо тебя знаю. Аболи предупредил меня, что ты свирепый пират. — Она тут же посерьезнела. — Ты ранен. Я должна осмотреть твою ногу.

— С этим можно подождать, — ответил он.

— Собачий укус, если им сразу не заняться, быстро приводит к заражению, — предупредила девушка.

— Позже, — повторил он и повернулся к Аболи.

— Аболи, ты знаешь дорогу к границам колонии?

— Дорога всего одна, Гандвейн. Мы должны проехать через весь поселок, обогнуть топь и по песчаной равнине отправиться к горам. — Он показал. — Изгородь из миндаля — в пяти милях за болотом.

Глядя за поселок, Хэл видел и болото, и лагуну впереди, заросли тростника и открытую воду; над лагуной кружили тысячи птиц. Он слышал, что в водах лагуны живут крокодилы и гиппопотамы.

— Альтуда, у нас будут на пути солдаты? — спросил он.

— Обычно у первого моста есть пост, а у изгороди постоянный патруль, который расстреливает готтентотов, пытающихся пройти за изгородь, — ответил Альтуда, не отрывая взгляда от мушкетов, которые он заряжал.

Вмешалась Сакина.

— Сегодня не будет ни поста, ни патруля. Я с утра следила за перекрестком. Ни один солдат не пришел на пост. Все заняты своими больными животами. — Она весело рассмеялась, и всех охватило веселое возбуждение. Сакина вдруг встала и в карете и звонким голосом крикнула: — Свободна! Впервые в жизни я свободна!

Коса ее упала и распустилась. Волосы летели за головой. Глаза сверкали. Она была прекрасна, как воплощение мечты всех моряков.

И хотя все ответили ей криком:

— Да, ты свободна, и мы все тоже! — она смеющимися глазами смотрела на Хэла.

Они миновали дома поселка, а впереди слышались крики:

— Берегитесь! Пираты сбежали. Бунт!

Мирные граждане Доброй Надежды, завидев их, бросались наутек. Матери выбегали на улицу, хватали детей и утаскивали в дома, запирали двери и ставни.

— Вы теперь в безопасности. Вам удалось уйти. Пожалуйста, освободите меня, сэр Генри. — Катинка опомнилась настолько, чтобы умолять о пощаде. — Клянусь, я никогда не хотела вам зла. Я спасла вас от виселицы. Я спасла и Альтуду. Я сделаю все, что вы скажете, сэр Генри, только отпустите, — голосила она, держась за край кареты.

— Можешь называть меня сэром и заявлять о своей доброй воле, но все это больше помогло бы моему отцу, когда он шел на эшафот.

Лицо Хэла было холодным и безжалостным, и Катинка отпрянула, снова села рядом с Сакиной и заплакала, словно он разбил ей сердце.

Моряки, бежавшие рядом с Хэлом, выкрикивали ей оскорбления и слова ненависти.

— Ты хотела видеть нас в петле, раскрашенная шлюха, а мы скормим тебя диким львам, — насмехался Билли Роджерс.

Катинка заплакала еще пуще и закрыла лицо руками.

— Я никогда не желала вам зла. Пожалуйста, отпустите меня.

Карета быстро катила по пустой дороге, впереди оставалось лишь несколько последних домов поселка, как вдруг Альтуда приподнялся на сиденье и показал на удаляющуюся площадь.

— Всадник скачет галопом! — крикнул он.

— Так быстро? — удивился Большой Дэниел, заслоняя глаза. — Я пока не ожидал преследования. Они что, послали за нами кавалерию?

— Этого не бойтесь, парни, — успокоил всех Аболи. — Во всей колонии не больше двадцати лошадей, и шесть из них у нас.

— Аболи прав! Всадник один! — крикнул Уолли Финч.

За всадником в воздухе оставалась бледная лента пыли, он наклонился к шее лошади и гнал животное во весь опор, безжалостно пользуясь хлыстом.

Он был еще далеко, но по шарфу, вьющемуся позади всадника, Хэл узнал его.

— Боже, да это Шредер! Я знал, что он очень скоро присоединится к нам. — Хэл яростно стиснул зубы. — Этот болван один явился драться с нами. Мозгов ему не хватает, а вот храбрости полный трюм.

Даже со своего места Аболи увидел, как сузились глаза Хэла, как он взял в руки саблю, и угадал его намерение.

— И не думай возвращаться к нему, Гандвейн! — строго сказал Аболи. — Эта задержка опасна для всех нас.

— Я знаю: ты считаешь, что я не ровня Шредеру, но времена изменились, Аболи. Я могу побить его. Я уверен.

Аболи подумал: возможно, Хэл прав. Он больше не мальчик. За месяцы, проведенные на стенах, он окреп, Аболи сам видел, как он соперничает в силе с Большим Дэниелом.

— Оставьте меня здесь, я поговорю с ним как мужчина с мужчиной и найду вас позже! — крикнул Хэл.

— Нет, сэр Хэл! — закричал Большой Дэниел. — Может, ты и сможешь его побить, да только нога у тебя прокушена до кости. Отложи вражду с голландцем на потом. Сейчас ты нужен нам. За ним придет сотня зеленых мундиров.

— Да! — подхватили Уолли и Стэн. — Останьтесь с нами, капитан.

— Мы тебе верим, — сказал Нед Тейлор. — Без штурмана мы не найдем путь в дикой местности. Ты не можешь сейчас нас покинуть.

Хэл колебался, сердито оглядываясь на быстро приближавшегося всадника. Потом он взглянул на девушку в карете. Сакина умоляюще смотрела на него.

— Ты серьезно ранен. Посмотри на свою ногу. — Она высунулась из дверцы кареты, оказавшись совсем близко, и сказала негромко, так, что только он мог услышать ее в грохоте колес и копыт: — Останься, Гандвейн.

Он посмотрел на кровь и лимфу, которые сочились из глубокого укуса. Пока он колебался, Большой Дэниел пробежал назад и вспрыгнул на ступеньки кареты.

— Я позабочусь о нем, — сказал он и взял у Альтуды заряженный мушкет. Спрыгнул на дорогу и стоял, проверяя фитиль и целясь. Он подождал, пока карета отъехала, а полковник Шредер приблизился.

Несмотря на все просьбы и уговоры, Хэл побежал назад, чтобы присоединиться к Дэниелу.

— Дэниел, не убивай этого олуха.

Он хотел объяснить, что у них со Шредером счеты, за которые в ответе только судьба. Никто не может встать между ними, тут дело рыцарской чести, но времени на подобные романтические объяснения не было.

Шредер подскакал на расстояние выстрела и встал в стременах.

— Катинка! — кричал он. — Не бойся, я спасу тебя, дорогая! Я не позволю этим негодяям увезти тебя.

Он достал из-за пояса заряженную пистоль и держал ее на ветру, чтобы разгорелся фитиль. Потом лег на шею лошади и вытянул руку с пистолью.

— Прочь с дороги, мужлан! — крикнул он Дэниелу и выстрелил. Его правую руку высоко отбросило отдачей, голову окутал синий дым, но пуля пролетела мимо, ударила в землю у правой ноги Дэниела и забросала его камешками.

Шредер бросил пистоль и достал из ножен Нептунову шпагу. Блеснула золотая отделка рукояти.

— Я разрублю тебе башку до зубов! — крикнул он, высоко занося клинок. Дэниел опустился на одно колено и позволил лошади Шредера подскакать еще на несколько шагов.

Близко, подумал Хэл. Слишком близко. Но Дэниел недрогнувшей рукой держал мушкет и взвел затвор. На мгновение Хэлу показалось, что сбываются худшие его опасения, но затем, изрыгнув столб пламени и серебристого дыма, мушкет выстрелил.

Возможно, Дэниел услышал крик Хэла, или лошадь была более крупной и верной мишенью, чем всадник на ее спине, но боцман прицелился в широкую покрытую потом грудь, и тяжелая пуля попала в цель. На полном скаку лошадь Шредера под ним рухнула. Он перелетел через ее голову, грянувшись оземь лицом и плечом.

Лошадь била ногами, лежа на спине, мотая головой из стороны в сторону, из раны у нее на груди потоком била кровь. Затем ее голова со стуком ударилась о землю, и, испустив последний фыркающий вздох, лошадь застыла.

Шредер неподвижно лежал на пропеченной солнцем дороге, и Хэлу показалось, что у него сломана шея. Он едва не кинулся на помощь, но Шредер сделал несколько судорожных движений, и Хэл остановился. Карета быстро уходила вперед под общий крик:

— Вернись, Гандвейн!

— Оставьте этого выродка, сэр Генри!

Дэниел подскочил, схватил Хэла за руку.

— Он не мертв, а мы скоро будем, если еще задержимся!

И потащил Хэла за собой.

Несколько первых шагов Хэл сопротивлялся и пытался вырваться из рук Дэниела.

— Так не может кончиться! Разве ты не понимаешь, Дэниел?

— Хорошо понимаю, — ответил Дэниел.

В этот момент Шредер сел посреди дороги. Камни порвали ему кожу на щеке, но он силился встать, падая и вновь поднимаясь.

— С ним все в порядке, — сказал Хэл с облегчением, удивившим его самого, и позволил Дэниелу увести себя.

— Да, — согласился Дэниел, когда они догнали карету. — Настолько в порядке, что при следующей встрече он отрубит твои желуди. Мы от него так легко не избавимся.

Аболи сбавил ход, давая им возможность догнать карету; Хэл ухватился за упряжь передней лошади и позволил поднять себя. Оглянувшись, он увидел, что Шредер весь в крови и в пыли стоит посреди дороги. Пошатываясь, как пьяный, он двинулся за каретой, размахивая шпагой.

Карета быстро удалялась, и Шредер отказался от попыток догнать ее. Он закричал:

— Клянусь Богом, Генри Кортни, я приду за тобой, даже если идти придется до самих врат ада. Ты у меня в глазах, сэр, ты у меня в сердце!

— Когда придешь, прихвати шпагу, которую украл у меня, — крикнул в ответ Хэл. — Я разрублю тебя ею, как молочного поросенка, чтобы дьявол мог тебя поджарить.

Моряки захохотали и начали делать непристойные прощальные жесты.

— Катинка! Моя дорогая! — Шредер сменил тон. — Не отчаивайся! Я тебя спасу. Клянусь могилой отца. Я люблю тебя больше жизни!

Все время пока раздавались крики и звучали мушкетные выстрелы, Ван де Вельде съеживался на полу кареты, но теперь он сел на сиденье и посмотрел на поверженную фигуру на дороге.

— Он что, спятил? Как он смеет так обращаться к моей жене? — Побагровевшее лицо с вислыми щеками повернулось к Катинке. — Мефрау, надеюсь, вы не давали этому мужлану оснований так к вам обращаться?

— Уверяю, минхеер, его развязность для меня еще большее потрясение, чем для вас. Он оскорбил меня, и я умоляю вас при первой же возможности наказать его, — ответила Катинка, одной рукой держась за дверцу кареты, другой придерживая шляпу.

— Я сделаю лучше, мефрау. На следующем же корабле он вернется в Амстердам. Я не потерплю здесь подобную дерзость. Более того, именно он виноват в том, что мы оказались в столь тяжелом положении. Он командир гарнизона и замка, и пленные — на его ответственности. Их побег — следствие его пренебрежения своими обязанностями и непригодности к подобной службе. Ублюдок не имеет права так к вам обращаться.

— О нет, имеет, — вмешалась Сакина. — Полковник Шредер завоевал ее милость. Ваша жена так часто лежала под ним, задрав ноги, что он имеет право называть ее милой; а если захочет быть более честным — то шлюхой и развратной девкой.

— Замолчи, Сакина! — завизжала Катинка. — Ты спятила? Помни свое место. Ты рабыня!

— Нет, мефрау. Я больше не рабыня. Я свободная женщина. Более того, сейчас вы в моей власти, — ответила Сакина, — и я могу говорить вам все, что хочу, особенно если это правда. — Она повернулась к Ван де Вельде. — Ваша жена и бравый полковник так откровенно играли в зверя с двумя спинами, что об этом болтала вся колония. Они посадили вам на голову пару рогов, которые чересчур велики даже для вашего жирного тела.

— Я прикажу забить тебя до смерти! — апоплексически забулькал Ван де Вельде. — Сука, рабыня!

— Ничего подобного, — сказал Альтуда, прижав конец ятагана к обширному животу губернатора. — Немедленно извинитесь перед моей сестрой за оскорбление.

— Извиниться перед рабыней? Никогда! — взревел Ван де Вельде, но Альтуда чуть нажал, и рев перешел в визг, словно из надутого свиного пузыря вырывался воздух.

— Извинитесь — и не перед рабыней, а перед свободнорожденной балийской принцессой, — поправил его Альтуда. — Да побыстрей.

— Прошу прощения, мадам, — процедил губернатор сквозь стиснутые зубы.

— Вы очень галантны, сэр, — улыбнулась ему Сакина.

Ван де Вельде откинулся на спинку сиденья и больше ничего не сказал, но бросил на жену полный ненависти взгляд.

Едва выехали за пределы поселка, дорога стала хуже. Фургоны Компании, привозившие дрова, оставили глубокие колеи, и карета опасно раскачивалась. Вдоль берега лагуны море во многих местах нанесло грязь и ил, и морякам приходилось на плечах вытаскивать из вязкой жижи большие задние колеса, помогая лошадям. Утро было уже на исходе, когда впереди показался деревянный мост через реку.

— Солдаты! — крикнул Аболи. Со своего высокого сиденья он увидел впереди блеск штыка и очертания высокого шлема.

— Всего четверо, — сказал Хэл. У него было самое острое зрение. — Они не ждут неприятностей отсюда.

Они не ошиблись. Капрал вышел им навстречу, удивленный, но не встревоженный; сабля его была в ножнах, а фитиль пистоли не горел. Хэл и его люди быстро разоружили капрала и солдат, раздели и, выстрелив над их головами из мушкетов, бегом отправили в колонию.

Пока Аболи переводил карету через мост и выезжал на едва заметную тропу, Хэл и Нед Тайлер забрались под мост и привязали к средней стойке бочонок с порохом. Когда бочонок был надежно закреплен, Хэл рукоятью пистоли выбил затычку, вставил в отверстие короткий фитиль и зажег его. Они поднялись на дорогу и побежали за каретой.

Теперь у Хэла сильно болела нога. Она распухла и потемнела, но он, по щиколотку увязая в песке, смотрел через плечо назад. Середина моста неожиданно взлетела в столбе грязи, воды и деревяшек. Обломки падали назад в реку.

— Это не задержит храброго полковника надолго, но по крайней мере ему придется замочить брюки, — заметил Хэл, когда они догнали карету.

Альтуда спрыгнул и крикнул Хэлу:

— Садись на мое место. Тебе нужно беречь ногу.

— С моей ногой все в порядке, — возразил Хэл.

— Только ты едва выдерживаешь свою тяжесть, — строго сказала Сакина, наклоняясь из дверцы. — Немедленно иди сюда, Гандвейн, или нога надолго выйдет из строя.

Хэл покорно сел в карету напротив Сакины. Не глядя на эту пару, Аболи про себя усмехнулся. Она уже приказывает, а он повинуется. Похоже, в спину этой паре дует попутный ветер.

— Дай-ка я посмотрю твою ногу, — приказала Сакина, и Хэл положил ногу на сиденье между ней и Катинкой.

— Осторожней, деревенщина! — воскликнула Катинка и подобрала юбки. — Ты испачкаешь кровью мое платье.

— Если не придержишь язык, платье не единственное, что я окровавлю, — мрачно заверил ее Хэл. Она вжалась в угол кареты.

Сакина быстро и уверенно работала над его ногой.

— Нужно наложить на укусы горячую мазь: они глубокие и обязательно воспалятся. Но мне нужна горячая вода.

Она посмотрела на Хэла.

— Придется подождать, пока не доберемся до гор, — ответил он.

На какое-то время разговор прервался, и они ошеломленно смотрели друг другу в глаза. Так близко они оказались впервые, и оба находили в другом то, что их удивляло и радовало.

Но вот Сакина опомнилась.

— У меня в седельной сумке лекарства, — решительно сказала она и перелезла через сиденья, чтобы добраться до корзины на запятках кареты. И повисла, роясь в мешках. Карета неслась по неровной дороге, а Хэл с восторгом смотрел на маленький аккуратный зад, устремленный к небу. Несмотря на кружева и нижние юбки, скрывавшие его, этот зад показался Хэлу почти таким же привлекательным, как лицо девушки.

Сакина вернулась с куском ткани и черной бутылкой.

— Я смажу рану настойкой, потом перевяжу ее, — объяснила она, не глядя в его зеленые глаза, чтобы больше не отвлекаться.

— Перестань! — При первом прикосновении настойки Хэл ахнул и дернулся. — Жжет, как дыхание дьявола!

Сакина выбранила его:

— Ты выносил хлыст, выстрелы, сабли и укусы животных. Но первое прикосновение лекарства — и ты кричишь, как младенец. Сиди спокойно.

Лицо Аболи, покрытое татуировкой, сморщилось от смеха, но, хотя плечи его тряслись, он не оборачивался, продолжая править лошадьми.

Хэл понял, что Аболи смешно, и спросил:

— Сколько еще до изгороди из миндаля?

— Еще лига.

— Саба встретит нас там?

— Надеюсь, если зеленые мундиры не догонят нас раньше.

— Думаю, мы получим небольшую передышку. Шредер допустил ошибку, бросившись преследовать нас в одиночку. Ему следовало собрать солдат и идти за нами в боевом порядке. Думаю, большинство солдат гоняются за другими заключенными, которых мы освободили. Они соберутся только по приказу Шредера.

— А у него нет лошади, — добавила Сакина. — Думаю, мы успеем уйти далеко, а когда доберемся до гор…

Она замолчала и подняла взгляд от ноги Хэла. Они с Хэлом одновременно посмотрели на голубые вершины, заполнявшие небо впереди.

Ван де Вельде напряженно прислушивался к этому разговору и теперь вмешался.

— Рабыня права. Как ни жаль, но ваш тайный план удался. Однако я разумный человек, Генри Кортни. Верните нам карету и позвольте уехать в колонию. Взамен я торжественно обещаю вам отменить преследование. Отпустите меня и мою жену, и я прикажу полковнику Шредеру вернуть солдат в казармы. — Он посмотрел на Хэла, как ему казалось, искренне и невинно. — Слово благородного человека.

Но Хэл увидел в глазах губернатора коварство и злобу.

— Ваше превосходительство, не уверен, что у вас есть право называть себя благородным человеком, к тому же мне очень не хочется так быстро лишиться вашего очаровательного общества.

В этот миг колесо кареты провалилось в яму на дороге.

— Эти ямы роют трубкозубы, — объяснил Альтуда, когда Хэл выбрался из перекосившегося экипажа.

— А кто это, люди или животные?

— Земляные свиньи, животные с длинным рылом и толстым хвостом, они раскапывают муравейники и пожирают насекомых с помощью своего гибкого липкого языка, — объяснил Альтуда.

Хэл откинул голову и рассмеялся.

— Конечно, я в это верю. А еще в то, что твои земляные свиньи летают, танцуют матросский танец и гадают по картам.

— Тебе еще многое предстоит узнать об этой земле, друг мой, — посулил Альтуда.

По-прежнему смеясь, Хэл отвернулся.

— Давайте, парни! — обратился он к морякам. — Снимем этот корабль с рифов и снова пустим на воду.

Он заставил Ван де Вельде и Катинку выйти из экипажа, и все моряки вместе с лошадьми дружными усилиями вытащили карету. Однако с этого места дорога стала почти непроезжей, а кусты по обочинам росли все гуще и выше. За следующую милю они еще дважды застревали в ямах.

— Пожалуй, пора избавиться от кареты. На своих двоих будет быстрее, — негромко сказал Хэл Аболи. — Сколько еще до изгороди?

— Я считал, что мы уже должны дойти до нее, — ответил Аболи. — Она близко.

Они подошли к границе. Знаменитая миндальная изгородь завяла, она была едва ли по плечо высотой, но сразу перед ней дорога кончилась. Здесь стояла грубая хижина, служившая караульным постом, и надпись на голландском языке.

«ВНИМАНИЕ», — яркими алыми буквами начиналась надпись; запрещался проход или проезд за этот пункт; наказание — тюремное заключение, или штраф в тысячу гульденов, или и то, и другое. Объявление было подписано губернатором от Голландской Вест-Индской компании.

Хэл пинком растворил дверь единственной комнаты поста и обнаружил, что там никого нет. Огонь в открытом очаге не горит, угли давно остыли. На деревянных колышках на стене несколько частей голландского мундира, на холодных углях черный котелок, на грубом деревянном столе и деревянных полках вдоль стен — разнообразная посуда, бутылки.

Большой Дэниел уже вознамерился поднести к тростниковой крыше фитиль, но Хэл его остановил:

— Незачем давать Шредеру дымный бакен, — сказал он, — да здесь и нет ничего ценного. Оставь как есть. — И он захромал туда, где моряки разгружали карету.

Аболи распрягал лошадей, а Нед Тайлер с помощью упряжи и кожаной обивки экипажа делал временные седельные сумки.

Катинка потерянно стояла рядом с мужем.

— А что будет со мной, сэр Генри? — жалобно прошептала она, когда он подошел.

— Кое-кто из моих людей хочет забрать вас в горы и скормить диким хищникам, — ответил он. Катинка побледнела и поднесла руку к губам. — Другие готовы перерезать вам горло прямо здесь за то, что вы и эта толстая жаба, ваш муж, с нами делали.

— Вы не позволите, — сказал Ван де Вельде. — Я только выполнял свой долг.

— Вы правы, — согласился Хэл. — Думаю, перерезанное горло для вас — это слишком хорошо. Я предпочел бы повесить и четвертовать вас, как вы моего отца. — Он холодно посмотрел на губернатора, и Ван де Вельде дрогнул. — Однако я нахожу, что вы оба надоели мне до смерти. Не хочу иметь с вами больше ничего общего и потому оставляю вас и вашу очаровательную супругу на милость Господа, дьявола и любвеобильного полковника Шредера.

Он повернулся и пошел туда, где Аболи и Нед навьючивали лошадей.

— Все в полном порядке, капитан. — Нед поднес кулак ко лбу. — Можем поднять якорь и отправляться в путь под вашей командой.

— Здесь нас больше ничего не задерживает. Принцесса Сакина поедет на первой лошади. — Он огляделся. — Где она?

— Я здесь, Гандвейн. — Сакина вышла из-за хижины. — И не нужно меня баловать. Я пойду, как все остальные.

Хэл увидел, что она сбросила длинное платье и переоделась в мешковатые балийские брюки из хлопка, доходившие ей до колен. Волосы она подвязала тканью, а на ноги надела прочные кожаные сандалии, в которых удобно ходить. Мужчины поглядывали на ее икры под брюками, но она, не обращая внимания на эти взгляды, взяла повод первой лошади и повела ее к разрыву в живой изгороди.

— Сакина!

Он хотел остановить ее, но она, услышав его строгий голос, не остановилась. Он понял, что настаивать глупо, и мудро изменил свой следующий приказ.

— Альтуда, ты единственный, кто знает дорогу. Иди впереди с сестрой.

Альтуда бегом догнал сестру, и они первыми углубились в неведомые земли за изгородью.

Колонна извилистым маршрутом двигалась в густом кустарнике, Аболи и Хэл замыкали ее. Люди давно не ходили по этой тропе. Ее проделали дикие животные. На мягкой почве отчетливо виднелись их следы, а их помет усеивал тропу.

Аболи узнавал по этим следам всех животных и, идя быстрым шагом, показывал их Хэлу.

— Это леопард, а вот помет антилопы с извилистыми рогами, мы называем ее куду. По крайней мере с голоду не умрем, — пообещал он. — Эта земля изобильна.

Это была первая после побега возможность поговорить, и Хэл негромко спросил:

— Что ты знаешь об этом Сабе, друге Альтуды?

— Я читал сообщения, которые он оставлял, и только.

— Разве он не должен был встретить нас у изгороди?

— Он написал, что отведет нас в горы, ничего больше. Я думал, он будет ждать здесь. — Аболи пожал плечами. — Но нас поведет Альтуда, и в Сабе мы не нуждаемся.

Они продвигались быстро, иногда бежали рядом с лошадью, держась за упряжь. Когда рядом было дерево, способное выдержать вес Аболи, он карабкался на него и смотрел назад в поисках преследователей. Всякий раз, спустившись, он отрицательно качал головой.

— Шредер придет, — говорил ему Хэл. — Говорят, эти зеленые мундиры способны перегнать всадника. Они придут.

Они шли по равнине, останавливаясь только у болотистых водоемов. Хэл держался за упряжь, чтобы легче было раненой ноге, а Аболи рассказывал ему, что произошло за месяцы их разлуки. Хэл молча выслушал рассказ Аболи на родном языке о том, как он забрал и похоронил тело сэра Фрэнсиса.

— Это были похороны великого вождя. Я завернул его в шкуру черного быка и положил рядом его корабль и оружие. Оставил еду и питье для путешествия, а на глаза ему положил крест его Бога.

У Хэла слишком перехватило горло, и он не мог поблагодарить Аболи.

День все тянулся, продвижение замедлилось: люди и лошади устали от ходьбы по мягкому песку. У следующего заросшего тростником источника, где они на несколько минут остановились, Хэл отвел Сакину в сторону.

— Ты сильна и смела, но ноги у тебя не такие длинные, как у нас, и я видел, что ты спотыкаешься от усталости. Отныне ты должна ехать верхом. — Когда она принялась возражать, он решительно остановил ее. — Во всем, что касается раны, я подчиняюсь тебе, но в прочем я капитан, и ты должна делать, как я говорю. Дальше ты поедешь верхом.

Ее глаза сверкнули. Она сделала легкий жест, выражающий покорность: сложила кончики пальцев и поднесла к губам.

— Как прикажешь, господин, — и позволила ему посадить себя на серую лошадь, на сумку.

Они обогнули болото и пошли чуть быстрее. Еще два раза Аболи поднимался на деревья и не видел преследователей. Хэл вопреки естественному чутью начал надеяться, что они ушли от преследования и беспрепятственно доберутся до гор, которые все ближе и выше.

В середине дня они пересекли широкую открытую заливную низину — луг, поросший короткой зеленой травой, где паслись стада диких антилоп с кривыми, как ятаган, рогами. Животные удивленно смотрели на приближающихся людей и лошадей. Их шкуры на солнце отливали сине-серым металлом.

— Даже я никогда таких не видел, — признался Аболи.

Поднимая пыль, стада разбегались перед ними. Альтуда, оглянувшись, крикнул:

— Голландцы называют этих животных «блаубок», синий бык. Я видел за горами огромные стада этих тварей.

За низиной земля начала подниматься: ряды все более высоких холмов уходили к горам. Колонна поднялась на первую гряду, Хэл с трудом поспевал за остальными. Теперь он двигался тяжело, явно преодолевая боль. Аболи видел, что лицо Хэла покраснело от жара; сквозь повязку, сделанную Сакиной, проступали кровь и лимфа.

На верху холма Аболи остановил колонну. Все посмотрели назад; на западном горизонте господствовала Столовая гора. Слева открывалась широкая голубая дуга залива Фалсбай. Однако все слишком устали, чтобы восхищаться видами. Лошади стояли, понурив головы, люди попадали на землю. Сакина слезла с коня и подошла к Хэлу: тот с трудом сел, прислонясь к древесному стволу. Она наклонилась, размотала повязку и с трудом сдержала возглас, видя, как воспалилась, разбухла и потемнела рана. Наклонившись ближе, Сакина вдохнула воздух. И когда заговорила, голос ее звучал строго.

— Идти дальше ты не можешь. Ты должен ехать, как заставил меня. — Потом она взглянула на Аболи. — Разожги огонь и вскипяти воду, — приказала она.

— У нас нет времени на такие глупости, — возражал Хэл, но от него отмахнулись. Аболи фитилем разжег небольшой костер и подвесил над ним оловянный котелок с водой. Как только вода вскипела, Сакина приготовила мазь из трав, привезенных в своей седельной сумке, и намазала ею чистую ткань. И еще курящуюся паром, приложила к ране. Хэл застонал и сказал:

— Клянусь, лучше бы Аболи помочился на мою ногу: твой дьявольский настой сожжет ее.

Сакина не обратила внимания на его грубоватую речь и продолжила свое занятие. Обмотав смазанное место чистой тканью, она достала из сумки ломоть хлеба и сушеную колбасу. Разрезала на куски, сложила хлеб и колбаски и раздала мужчинам.

— Да благословит вас Бог, принцесса.

Большой Дэниел прижал кулак ко лбу, прежде чем взять свою порцию.

— Бог любит вас, принцесса, — сказал Нед, и все остальные сразу приняли это имя. Отныне она стала их принцессой, и грубые моряки смотрели на нее со все возрастающим уважением и привязанностью.

— Есть можно на ходу, парни, — сказал Хэл, с трудом поднимаясь. — Нам слишком долго везло. Скоро и дьявол захочет своей очереди.

Со стонами и недовольным бормотанием отряд последовали его примеру.

Когда Хэл помогал Сакине сесть верхом, послышался предупреждающий окрик Дэниела:

— Ублюдок наконец объявился.

Он показал назад, на открытую низину у подножия холмов. Хэл усадил Сакину между сумок, а сам захромал в тыл колонны. Посмотрев вниз, он увидел длинную цепь бегущих людей, которые появились из зарослей и пересекали открытое место. Их вел единственный всадник, двигавшийся рысью.

— Опять Шредер. Нашел себе другую лошадь.

Даже с такого расстояния невозможно было не узнать полковника. Он сидел в седле, высокий, гордый, и в развороте его плеч, в том, как он поднимал голову и смотрел вперед, видна была смертоносная целеустремленность. Было ясно, что он еще не заметил их, скрытых зарослями.

— Сколько с ним? — спросил Нед Тайлер, и все взглянули на Хэла, считавшего преследователей. Тот, прищурившись, смотрел, как они выходят из кустов. Чуть раскачиваясь на бегу, солдаты легко держались наравне с лошадью Шредера.

— Двадцать, — насчитал Хэл.

— Почему так мало? — спросил Дэниел.

— Шредер наверняка отобрал самых резвых бегунов, чтобы не отстать от нас. Остальные идут следом как могут быстро. — Хэл заслонил глаза. — Да, клянусь Господом, вот они, в лиге за первым взводом, но движутся быстро. Я вижу пыль и их шлемы над скрэбом. В этой второй команде человек сто, а то и больше.

— С двадцатью мы справимся, — сказал Дэниел, — но сто с лишним проклятых зеленых мундиров — столько мне за завтраком не съесть, сблюю. Какие будут приказы, капитан?

Все смотрели на Хэла.

Тот помолчал, внимательно разглядывая местность, наконец сказал:

— Мастер Дэниел, поведешь отряд. Альтуда будет показывать дорогу. Мы с Аболи и одной лошадью останемся здесь, чтобы задержать их продвижение.

— Нам не убежать от них, — возразил Дэниел. — Они уже это доказали. Разве не лучше сразиться с ними здесь?

— Ты слышал приказ?

Хэл бросил на него холодный, стальной взгляд.

Дэниел приложил кулак ко лбу.

— Есть, капитан. — Он повернулся к остальным. — Вы слышали приказ, парни.

Хэл захромал туда, где сидела на лошади Сакина; рядом стоял Альтуда, держа узду.

— Что бы ни случилось, уходите. Ни по какой причине не поворачивай назад, — сказал Хэл Альтуде, потом улыбнулся Сакине. — Даже если прикажет ее королевское высочество.

Она не ответила на его улыбку, только наклонилась и прошептала:

— Я буду ждать тебя в горах. Не заставляй меня ждать слишком долго.

Альтуда снова повел колонну вперед, и когда фигуры стали видны на фоне неба, сзади послышался далекий крик.

— Нас наконец обнаружили, — сказал Аболи.

Хэл подошел к единственной оставшейся лошади и снял с нее пятидесятифунтовый бочонок с порохом. Опустил его на землю и сказал Аболи:

— Бери лошадь. Иди за остальными. Пусть Шредер видит, как ты уходишь. Стреножь ее за вершиной, чтобы не было видно, и возвращайся ко мне.

Он подкатил бочонок к ближайшему выступу скалы и пригнулся. Теперь, когда над вершиной высовывалась только его голова, он еще раз оглядел местность и перенес все внимание на Шредера и его солдат в зеленых мундирах. Они были уже гораздо ближе, и Хэл видел, что перед ними и перед лошадью Шредера бегут два готтентота. На бегу они вглядывались в землю и двигались по тому самому маршруту, по которому прошли люди Хэла.

«Читают следы, как собаки за кабаном, — подумал Хэл. — Они пройдут по той же тропе, что и мы».

В этот миг рядом с ним присел Аболи.

— Лошадь стреножена, остальные идут быстрым шагом. Что ты задумал, Гандвейн?

— Нечто слишком простое, чтобы объяснять тебе, — ответил Хэл, острием сабли вытаскивая затычку из бочонка. Потом снял с пояса запальный шнур. — Этот шнур — настоящий дьявол. Он горит или слишком быстро, или слишком медленно. Но я рискну выбрать длину в три пальца, — говорил он, отмеряя и отрезая остальное. Размял в ладонях, чтобы шнур горел равномернее. Вставил один конец в бочонок и закрепил, вернув затычку на место.

— Поторопись, Гандвейн. Твоему старому сопернику в фехтовании Шредеру не терпится снова с тобой встретиться.

Хэл поднял голову и увидел, что преследователи уже пересекли луг и начали подниматься к ним по склону.

— Не показывайся, — сказал он. — Хочу подпустить их как можно ближе.

Лежа на животе, они прижимались к земле и смотрели вперед. Сидящий высоко в седле Шредер был хорошо виден, но двух следопытов, которые вели отряд, от пояса скрывали кусты. Хэл уже видел расцарапанное лицо Шредера, его рваный грязный мундир. На голове ни шляпы, ни парика, вероятно, он потерял их в пути или во время падения. Как он ни был тщеславен, но тратить время на поиски новых не стал, слишком торопился.

Солнце уже позолотило его бритую макушку, а лошадь была вся в мыле. Возможно, он даже не поил ее во все время долгой погони. Полковник приближался. Глаза его были устремлены на вершину, где заметили беглецов, лицо напоминало каменную маску, и Хэл видел, что этого человека подгоняет его взрывной нрав. Шредер готов на любой риск и опасность.

На крутых склонах даже его лучшие бегуны начали выбиваться из сил. Хэл видел пот, струившийся по их плоским, желтым азиатским лицам, и слышал их тяжелое дыхание.

— Бегите, негодяи! — подгонял их Шредер. — Вы дадите им ускользнуть! Быстрей! Быстрей!

Солдаты, оступаясь, карабкались по склону.

— Отлично! — прошептал Хэл. — Как я надеялся, они идут точно по нашему следу.

Он прошептал Аболи последние указания.

— Но жди, пока я не скажу, — предупредил он.

Солдаты приближались. Хэл слышал, как шлепают по земле босые ступни готтентотов, как звенит упряжь лошади. Шредер был так близко, что Хэл различал отдельные капли пота, свисающие с его усов, видел голубые жилки его выпученных глаз, взгляд которых, яростный, одержимый, был устремлен вперед, на вершину, не замечая врага, затаившегося гораздо ближе.

— Готовься! — прошептал Хэл и поднес к запальному шнуру горящий фитиль. Шнур вспыхнул, рассыпая искры, потом стал гореть ровно. Пламя быстро пробежало короткое расстояние до бочонка.

— Давай, Аболи! — рявкнул Хэл. Аболи схватил бочонок и вскочил — почти под копытами лошади Шредера. Готтентоты закричали от неожиданности и бросились с тропы в стороны, а лошадь заржала и встала на дыбы, бросив Шредера вперед, себе на холку.

Мгновение Аболи стоял, обеими руками высоко подняв бочонок над головой. Шнур шипел и свистел, как разъяренная гадюка, пороховой дым окутал татуированную голову словно голубым нимбом. Потом Аболи бросил бочонок вниз по склону. Лениво повернувшись в воздухе, бочонок ударился о каменистую поверхность и покатился, подпрыгивая и набирая скорость. Он ударился в морду лошади Шредера, которая отскочила в тот миг, когда всадник восстановил равновесие. Шредера снова бросило на холку лошади, он потерял стремена и неуклюже висел у нее на боку.

Лошадь стремительно поскакала назад по склону и едва не налетела на пехотинцев, которые бежали сразу за ней. Когда обезумевшая лошадь и летящий бочонок полетели на солдат, те завопили от ужаса. Все знали, что означает горящий фитиль: страшный взрыв через несколько мгновений, поэтому солдаты нарушили строй и бросились врассыпную. Большинство инстинктивно повернули обратно по склону холма, и бочонок догнал их и запрыгал среди них. Шредер упал, откатившись от копыт лошади, и, когда ударился о землю, бочонок взорвался. Падение спасло ему жизнь — он оказался за выступом скалы, и взрывная волна пронеслась над ним.

Однако солдат она разметала. Тех, что были ближе, подбросило, как горящие листья над садовым костром. Одежду с их изувеченных тел сорвало, и у ног Хэла приземлилась оторванная рука. Аболи и Хэла тоже отбросило силой взрыва. Ничего не слыша от гула в ушах, Хэл встал и в ужасе смотрел на причиненные ими разрушения.

Никто из солдат не остался на ногах.

— Клянусь Господом, ты всех их убил! — воскликнул Хэл, но тут же услышал в переломанных кустах крики. Один за другим, пошатываясь, ошеломленные солдаты вставали.

— Пошли!

Аболи схватил Хэла за руку и потащил наверх. Прежде чем они перевалили через вершину, Хэл оглянулся и увидел, что Шредер поднялся. Пьяно покачиваясь, стоял он над изувеченным телом лошади. На глазах у Хэла ноги у полковника подкосились, он тяжело сел среди оборванных ветвей и листьев и закрыл лицо руками.

Аболи выпустил руку Хэла и схватил саблю.

— Могу сбегать прикончить его, — сказал он, и это предложение привело Хэла в себя.

— Оставь его! Недостойно убивать человека, не способного защищаться.

— Тогда пошли, да побыстрей! — проворчал Аболи. — Этот отряд Шредера мы посадили на риф, но посмотри! Остальные зеленые мундиры недалеко.

Хэл вытер с лица пыль и пот и заморгал, чтобы видеть яснее. Он понял, что Аболи прав. Облако пыли, поднятое вторым отрядом, пока виднелось у дальнего края равнины, но быстро приближалось.

— Если пойдем быстро, сможем уходить от них до ночи, а к тому времени мы уже окажемся в горах, — оценил положение Аболи.

Но через несколько шагов Хэл споткнулся и едва не упал: раненая нога не выдержала. Ни слова не говоря, Аболи помог ему пробраться через неровный участок туда, где стреножил лошадь. Когда он посадил Хэла на лошадь и взял в руки узду, Хэл не стал возражать.

— Куда? — спросил он.

Глядя вперед, он видел, что горы представляют собой лабиринт ущелий и вершин, утесов и пропастей, в которых рос густой лес или кустарник. И никакой тропы, которая вела бы через эту путаницу.

— Альтуда знает дорогу и оставил для нас знаки.

Следы пяти лошадей и отряда беглецов были хорошо заметны на земле, но для пущей уверенности Альтуда оставлял отметки на стволах деревьев. Они шли по этим следам как могли быстро и с вершины следующего холма увидели пять крошечных серых лошадей, пересекавших открытый участок в двух-трех милях впереди. Хэл даже разглядел миниатюрную фигуру Сакины на первой лошади. Серебристая масть лошадей делала их подобным зеркалам среди темных кустов, и он сказал:

— Прекрасные животные, но они будут заметны врагам.

— Для кареты джентльмена лучших не найти, — согласился Аболи, — но в горах они ни к чему. Когда доберемся до самого неудобья, придется их оставить, не то они переломают свои дивные ноги.

— Оставить их голландцам? — переспросил Хэл. — Почему не покончить с их страданиями пулей из мушкета?

— Потому что они прекрасны и потому что я люблю их, как своих детей, — негромко ответил Аболи и потрепал лошадь по шее. Серая кобыла закатила глаза и негромко заржала, отвечая на ласку.

Хэл рассмеялся.

— И она тебя любит, Аболи. Ради тебя мы их пощадим.

Они спустились со следующего холма и начали очередной подъем. С каждым шагом подъем становился круче, и горные пики словно нависали над головами. На вершине остановились, чтобы дать кобыле перевести дух, и оглянулись.

— Похоже, Альтуда нацелился на то темное ущелье прямо впереди. — Хэл заслонил глаза. — Ты их видишь?

— Нет, — ответил Аболи. — Их скрывают складки местности и деревья. — Тут он снова оглянулся. — Но оглянись, Гандвейн!

Хэл повернулся, посмотрел, куда указывал Аболи, и вскрикнул, словно от боли:

— Как они могли подойти так быстро? Они нас догоняют, а мы ведь не стоим на месте.

Колонна солдат в зеленых мундирах переваливала через соседний хребет, напоминая муравьев из потревоженного муравейника. Хэл легко мог сосчитать их и разглядеть белых офицеров. Полуденное солнце блестело на их штыках, и Хэл расслышал торжествующие крики: солдаты увидели, что добыча близко.

— Там Шредер! — с горечью воскликнул Хэл. — Клянусь Господом, это не человек, а чудовище! Неужели его невозможно остановить?

Лишившийся лошади полковник шел в конце колонны, но на глазах у Хэла оттолкнул шедшего впереди солдата и обогнал его.

— Он идет быстрей готтентотов. Если мы задержимся здесь еще на минуту, он нас догонит раньше, чем мы доберемся до того темного ущелья.

Склон впереди оказался таким крутым, что лошадь не могла его одолеть, и тропа начала петлять. Снизу вновь послышался радостный крик, как при охоте на лису, и беглецы увидели солдат в миле за собой. Самые передовые были гораздо ближе.

— Будут стрелять, — предположил Хэл, и не успел он это сказать, как один из солдат опустился за камнем на колено, тщательно прицелился и выстрелил. Пуля отбила осколок камня в пятидесяти футах ниже того места, где они стояли.

— Пока еще слишком далеко. Пусть тратят порох.

Серая лошадь поднималась по крутому склону гораздо увереннее, чем мог надеяться Хэл. Беглецы достигли внешнего поворота широкой каменной лестницы и начали спуск по склону. Они приближались к преследователям под углом, и расстояние между ними сокращалось еще быстрее.

Люди внизу приветствовали это радостными криками. Они падали на землю, чтобы передохнуть, успокоить колотящееся сердце и дрожащие руки. Хэл видел, как они проверяли прицелы мушкетов и зажигали фитили, готовясь выстрелить, когда серая кобыла и ее всадник окажутся ближе.

— Дыхание сатаны! — пробормотал Хэл. — Все равно как идешь прямо на бортовой залп.

Но спрятаться было негде, повернуть некуда, и они продолжали свой трудный путь.

Теперь Хэл видел Шредера. Полковник постепенно добрался до головы колонны и смотрел на них. Даже с такого расстояния Хэл видел, что тот выложился за пределы своих возможностей, лицо его побледнело и исказилось, грязный, рваный мундир промок от пота, из десятка царапин и порезов сочится кровь. Он тяжело дышит, но в его запавших глазах горит злоба. У него не было сил кричать или махать саблей, но он неумолимо смотрел на Хэла.

Один из солдат выстрелил, и пуля просвистела у них над самой головой. Аболи гнал кобылу по неровной крутой тропе, но еще много минут им предстояло оставаться в пределах досягаемости выстрелов. Солдаты на тропе внизу открыли огонь. Вокруг беглецов стучали о камни пули; некоторые, ударяясь, расплющивались в блестящие диски. Другие откалывали кусочки камня или рикошетом уходили назад, в долину.

Серая кобыла невредимой завершила поворот и двинулась по тропе назад. Теперь дальность выстрела выросла, и большинство солдат-готтентотов вскочили и продолжили преследование. Один или два попробовали подняться прямо по склону, чтобы срезать угол, но склон оказался чересчур крутым даже для их проворных ног. Они сдались, соскользнули назад, на извилистую тропу, и побежали за другими по этой не столь крутой, но более длинной дороге.

Несколько солдат, не поднимаясь с колена, перезаряжали мушкеты, торопливо вталкивая шомполы в стволы оружия и насыпая порох на полку. Шредер, тяжело опираясь на камень, смотрел наверх, ожидая, пока выровняется дыхание и уймется сердцебиение. Но вот он выпрямился, оттолкнувшись от камня, выхватил мушкет у одного из солдат и толкнул других в стороны.

— Мы за пределами дальности выстрела! — сказал Хэл. — Чего ему надо?

— Ненависть к тебе свела его с ума, — ответил Аболи. — Дьявол дает ему силы продолжать.

Шредер быстро сбросил камзол, скомкал его и положил на камень, создавая подушку для ствола мушкета. Он посмотрел вдоль ствола и поправил прицел. В прицеле видна была подпрыгивающая голова Хэла; Шредер застыл, потом чуть передвинул ствол, так что стал виден кусочек голубого неба под головой — он компенсировал падение тяжелой пули, когда та достигнет конца траектории. Тем же движением он перевел прицел на голову серой лошади.

— Он не попадет оттуда! — выдохнул Хэл и в то же мгновение увидел, как над стволом мушкета ядовитым цветком распустился серебряный дым. И почувствовал, как пуля ударила в ребра серой чуть ниже его колена. Воздух с шумом вырвался из пробитого легкого лошади. Храброе животное попятилось и осело на задние ноги. Оно пыталось восстановить равновесие, отскакивая еще дальше назад, но вместо этого сорвалось за край узкой тропы. Аболи едва успел ухватить Хэла за раненую ногу и стащить с седла.

Лежа на камнях, Хэл и Аболи посмотрели вниз. Лошадь катилась, пока не застряла на повороте дороги в груде мелких камней, земли и пыли. Она лежала, дергая в воздухе всеми четырьмя ногами. Преследователи торжествующе закричали, их крики эхом отдавались в утесах и темных глубинах ущелий.

Хэл потрясенно встал и быстро оценил обстановку. У них с Аболи мушкеты по-прежнему висят через плечо, сабли в ножнах. Вдобавок у каждого пара пистолей, небольшой рог с порохом и мешочек с мушкетными пулями на поясе. Но всего остального они лишились.

Внизу преследователи, подбодренные нежданной удачей, бежали, как стая голодных псов на запах добычи. Они одолевали склон.

— Брось пистоли и мушкет, — сказал Аболи. — Рог с порохом и саблю тоже оставь, их вес задержит тебя.

Хэл покачал головой.

— Они нам скоро понадобятся. Иди первым.

Аболи не стал спорить и послушался. Шел он быстро. Хэл старался не отставать, заставляя работать раненую ногу и преодолевая боль и дрожь слабости, которые медленно ползли вверх по бедру.

Аболи помогал ему перебраться через самые трудные препятствия, но чем выше, тем круче становился склон: теперь беглецы огибали крутой утес, образовавший одну половину входа в темное ущелье. С каждым шагом вперед им приходилось подниматься на новый уровень, словно они взбирались по лестнице вдоль крутой стены, уходящей далеко вниз, в долину. Преследователи, хотя и были близко, из-за скалы оставались невидимыми.

— Ты уверен, что это верная дорога? — с трудом спросил Хэл, когда они на несколько секунд остановились передохнуть на более широком уступе.

— Альтуда по-прежнему оставляет для нас знаки, — заверил Аболи и пнул небольшую пирамидку из трех камней, оставленную прямо посреди тропы. — Мои серые тоже. — Он улыбнулся и показал на влажные шарики конского помета чуть дальше. Потом наклонил голову. — Слушай!

Хэл услышал голоса людей Шредера. Они были ближе, чем во время последней остановки. Казалось, они сразу за выступом скалы. Хэл с отчаянием посмотрел на Аболи и попытался устоять на здоровой ноге, чтобы скрыть слабость больной. Они слышали звон сабель и грохот катящихся вниз камней. Голоса солдат звучали так отчетливо и ясно, что Хэл различал отдельные слова; он слышал, как Шредер безжалостно гонит своих людей вперед.

— А теперь слушай меня, Гандвейн! — Аболи сорвал мушкет с плеча Хэла. — Ты как можно быстрей пойдешь вперед, а я ненадолго задержу их здесь. — Хэл хотел возразить, но Аболи сурово посмотрел ему в глаза. — Чем больше будешь спорить, тем в большей опасности я окажусь.

Хэл кивнул.

— Увидимся у входа в ущелье.

Он крепко сжал руку Аболи и пошел дальше один. Перед тем как свернуть в главное ущелье, Хэл оглянулся и увидел, что Аболи укрылся на повороте тропы и положил перед собой оба мушкета.

Пройдя за поворот, Хэл посмотрел вверх и увидел ущелье, раскрывшееся над ним, как огромный дымоход. Стенки ущелья сплошь из камня, но на них растут деревья с тонкими длинными стволами, устремленными вверх, к свету. Стволы густо заросли лишайником. Сверху последовательностью водопадов и водоемов спускался небольшой ручей, и дальше тропа шла по его руслу, по источенным водой камням. Хэл упал на колени, погрузил голову в воду и принялся пить, кашляя и задыхаясь. Вода заполняла живот, и он почувствовал, как в распухшую больную ногу возвращаются силы.

Сзади, от каменной стены, послышался звук мушкетного выстрела, пуля ударила в плоть, и человек с криком полетел в пропасть. Крик постепенно затихал. Оборвался он неожиданно, когда падавший ударился о камни. Аболи постарался, чтобы первый выстрел был точным, и преследователи в беспорядке отступили. Им потребуется время, чтобы перегруппироваться и двигаться вперед осторожнее. Тем самым Аболи выиграл для Хэла несколько драгоценных минут.

Хэл встал и пошел вверх по течению.

Каждый очередной камень становился для него испытанием возможностей раненой ноги.

Он стонал, скрипел зубами и тащился наверх, одновременно прислушиваясь к звукам боя позади. Однако ничего больше не услышал, пока не добрался до следующего водоема. Здесь он удивленно остановился.

На краю воды к сухому стволу были привязаны пять серых лошадей. Посмотрев вверх, на следующую гигантскую ступеньку ручья, Хэл сразу понял, почему Альтуда оставил лошадей здесь. По этой головокружительной тропе пройти дальше они не могут. Высоко над его головой ущелье сужалось в узкий проход, и Хэл дрогнул, увидев, каким путем ему предстоит идти. Но другого выхода нет: ущелье превратилось в ловушку, из которой нет спасения. Пока Хэл колебался, далеко внизу послышался еще один выстрел и гул гневных голосов.

— Аболи снял еще одного, — вслух сказал Хэл, и его голос причудливо отразился от стен. — Теперь оба его мушкета пусты, и ему придется бежать.

Аболи обеспечил ему передышку, и он не имеет права растрачивать это время зря. Хэл двинулся наверх, перетаскивая раненую ногу через гладкие, отполированные водой камни, скользкие и предательские, покрытые зеленой слизью водорослей.

Сердце его отчаянно колотилось, он содрал ногти до мяса, но все же преодолел последние несколько футов вверх и оказался на карнизе в горле ущелья. Здесь он упал на живот и оглянулся. Аболи поднимался, без колебаний перепрыгивая с камня на камень, он даже не смотрел под ноги, оценивая положение камней; в обеих руках он нес по мушкету.

Посмотрев вверх, в узкое отверстие горла ущелья, Хэл понял, что день подходит к концу. Скоро стемнеет; верхушки деревьев окрасило золотом заходящее солнце.

— Сюда! — крикнул он Аболи.

— Иди вперед, Гандвейн! — крикнул в ответ Аболи. — Не жди меня. Они близко!

Хэл повернулся и посмотрел на крутой подъем за собой, хорошо видный на протяжении двухсот футов. Если они с Аболи попытаются продолжить подъем, то, когда Шредер и его люди достигнут этого места, беглецы еще будут идти спиной к ним. И не успеют добраться до следующего убежища: их срежет мушкетный огонь с близкого расстояния.

«Придется принимать бой здесь, — решил Хэл. — Мы должны задержать их до ночи, а потом попытаться уйти в темноте».

Он стал быстро собирать в ручье камни и раскладывать вдоль края карниза. Посмотрев вниз, он увидел, что Аболи добрался до подножия каменной стены и быстро поднимается.

Теперь дно ущелья кишело людьми, непрерывно гремели выстрелы, отражаясь от стен. Хэл разглядел внизу в полумгле Шредера, его белое лицо выделялось на фоне окружающих темных.

Аболи добрался до верха каменной стены, и Хэл, протянув руку, помог ему подняться на карниз.

— Почему ты не ушел, Гандвейн? — тяжело дыша, спросил Аболи.

— Некогда разговаривать, — ответил Хэл, хватая мушкет и начиная перезаряжать его. — Нам придется удерживать их здесь до темноты. Перезаряжай другой.

— Порох почти кончился, — ответил Аболи. — Хватит лишь на несколько выстрелов.

При этом он прочищал ствол мушкета шомполом.

— Значит, каждый выстрел должен попасть в цель. А потом будем забрасывать их камнями. — Хэл приготовил запал на полке. — А когда кончатся камни, останется сталь.

По камням вокруг их голов застучали мушкетные пули: снизу непрерывно стреляли залпами. Хэлу и Аболи пришлось лечь и каждые несколько секунд осторожно выглядывать, чтобы посмотреть вниз. Шредер приказал большинству своих людей продолжать обстрел, так чтобы одни перезаряжали оружие, а другие в это время стреляли. Его стрелки не давали Хэлу и Аболи защищаться, а тем временем самые сильные солдаты поднимались вверх.

Первая волна из десятка карабкающихся, вооруженных только саблями, оказалась у стены и продолжала подъем. Но стоило Хэлу и Аболи показаться над краем карниза, как грянул громовой мушкетный залп, и вспышки фитилей осветили темноту внизу.

Хэл, не обращая внимания на пули, прополз к самому краю и свесился за него. Он прицелился в самого ближнего из поднимающихся солдат. Это оказался один из голландских капралов, а расстояние позволяло выстрелить без промаха. Пуля Хэла ударила капрала в рот, выбила зубы и разнесла челюсть. Капрал потерял опору и сорвался. В падении он сбил троих карабкавшихся следом, и все четверо полетели навстречу верной смерти на скалах.

Выстрел Аболи отправил вниз еще двоих солдат в зеленых мундирах. Они с Хэлом оба схватили пистоли, выстрелили раз, другой и очистили стену; осталось всего двое солдат, беспомощно висевших на полпути вверх по каменной стене.

Хэл отбросил пустые пистоли и схватил один из приготовленных камней, размером с кулак. Хэл запустил им в одного из солдат. Тот увидел камень, но увернуться от него не смог.

— Отличный бросок, Гандвейн! — похвалил Аболи. — Ты становишься все более метким.

Он тоже бросил камень в последнего человека, оставшегося на стене, и попал ему в подбородок. Тот повисел еще несколько мгновений, потом хватка его ослабла, и он полетел вниз.

— Перезаряжай! — рявкнул Хэл. Насыпая порох на полку, он бросил взгляд на небо. — Неужели никогда не наступит ночь? — пожаловался он и увидел, как Шредер посылает на стену новую волну солдат. Темнота их не спасет: прежде чем они перезарядят оружие, солдаты одолеют половину пути.

Они прижались к краю карниза и снова выстрелили, но на этот раз сумели сбить лишь одного нападающего. Прочие упорно продолжали подъем. Шредер выслал новую волну, и теперь вся стена была покрыта людьми.

— Так мы их не остановим, — сказал Хэл с черным отчаянием в сердце. — Надо уходить дальше по ущелью.

Но когда он посмотрел на крутой подъем, его стойкость поколебалась.

Тем не менее он бросил мушкет вниз и рядом с Аболи стал подниматься по предательскому склону. Первые солдаты уже забрались на карниз и с криками бросились за ними.

В сгущающейся темноте они карабкались вверх, поворачиваясь, когда преследователи приближались, и отбиваясь саблями, и потом продолжали подъем. Но теперь все больше солдат достигало верха стены, и в считанные минуты беглецов должны были догнать и окружить. Прямо впереди Хэл заметил в стене темную щель и подумал, что их с Аболи укроет тьма.

Но тут же отказался от этой мысли, увидев, какое мелкое это углубление. Шредер выкурит их отсюда, как хорек кроликов из норы.

— Хэл Кортни! — окликнули из темноты. Хэл всмотрелся и разглядел в глубине расселины двух человек. Альтуду, который его окликнул, и второго, незнакомого — бородатого пожилого мужчину, одетого в звериные шкуры. Было слишком темно, чтобы разглядеть лица, но, когда Альтуда и этот мужчина настойчиво поманили, Хэл и Аболи не колебались. Они бросились к щели и втиснулись в узкое отверстие рядом с этими двумя.

— Ложись! — крикнул незнакомец над ухом Хэла и поднялся, держа в руках топор с короткой рукоятью. У входа в расселину показался солдат и взмахнул саблей, но Альтуда поднял пистолет, который держал в руке, и выстрелил ему прямо в грудь.

Одновременно бородатый незнакомец высоко поднял топор и силой опустил его. Хэл не понимал, что он делает, пока не увидел, что тот перерубает веревку из плетеной коры, толстую, как рука. Топор рассек туго натянутую веревку, и обрубленный ее конец полетел вверх, словно его тянули с огромной силой. Другой конец был прочно обвязан вокруг массивного ствола, вбитого в трещину в стене. Веревка уходила вверх и там терялась в темноте.

Долгие мгновения ничего не происходило, и Хэл и Аболи изумленно смотрели на остальных двоих. Но тут в вышине послышался скрип, громыхание, треск, будто проснулся великан.

— Саба спустил камнепад! — объяснил Аболи, и Хэл сразу все понял. Сквозь узкий вход в трещину он смотрел вверх. Рокот набирал силу, превратился в рев, а поверх этого рева слышались дикие, полные ужаса крики солдат, застигнутых лавиной. Для них не было ни убежища, ни спасения. Ущелье оказалось западней, в которую заманили их Саба и Альтуда.

Рев и скрежет стали оглушительными. Казалось, гора дрожит под ногами. Крики солдат были заглушены, и неожиданно мимо трещины пронеслась могучая каменная река. Стало совершенно темно, воздух переполнился пылью и мелкими осколками камня; четверо кашляли и ловили ртом воздух. Ослепший и задыхающийся Хэл закрыл рот и нос концом своей рваной рубашки, пытаясь отцеживать воздух, чтобы им можно было дышать в этой удушающей пыльной буре, поднятой летящими мимо камнями.

Лавина сходила долго, но постепенно вал сменился беспорядочным падением отдельных камней и треском немногих осколков.

Наконец спустилась тишина, полная и гнетущая; пыль осела, и стал виден выход из убежища.

Аболи прополз вперед и осторожно выглянул, балансируя на камнях. Хэл подполз к нему, и оба стали вглядываться в мрачную тьму ущелья. От стены до стены лавина оставила свой глубокий след. Ни звука, ни следа преследователей, ни даже криков или стонов умирающих, ни обрывка одежды, ни оружия. Словно этих людей никогда не было.

Раненая нога Хэла вдруг отказалась выдерживать его вес. Он пошатнулся и упал у выхода из расселины. От загноившейся раны его лихорадило, в голове помутилось. Он почувствовал, что его подхватывают сильные руки, и потерял сознание.

Полковник Корнелиус Шредер целый час ждал в приемной, чтобы губернатор Ван де Вельде соизволил принять его.

Когда наконец адъютант пригласил его, полковник вошел в зал для приемов, но Ван де Вельде по-прежнему его не замечал. Он продолжал подписывать документы, которые один за другим выкладывал перед ним Якобус Хоп.

Шредер явился в мундире при всех регалиях. Парик его был заново завит и расчесан, а усы, нафабренные пчелиным воском, торчали, как острия копий. Одну сторону лица украшали свежие царапины и кровоподтеки.

Ван де Вельде подписал последний документ и взмахом руки отпустил Хопа. Когда чиновник вышел и закрыл за собой дверь, губернатор взял со стола письменный отчет Шредера так, словно нечто мерзкое, отвратительное и нечистое.

— Итак, вы потеряли почти сорок человек, Шредер? — тяжело спросил он. — Не говоря уже о восьми лучших лошадях Компании.

— Тридцать пять человек, — поправил Шредер, стоя навытяжку.

— Почти сорок! — мрачно повторил Ван де Вельде. — И восемь лошадей. Заключенные и рабы, которых вы преследовали, ушли. Вряд ли это можно назвать славной победой. Согласны, полковник?

Шредер угрюмо смотрел на карниз над головой губернатора, украшенный купидонами.

— Безопасность замка на вашей ответственности, Шредер. Охрана заключенных — ваша задача. Безопасность моей персоны, а также моей жены — тоже ваша задача. Согласны, Шредер?

— Да, ваше превосходительство.

Под глазом полковника задергалась жилка.

— Вы позволили пленникам сбежать. Вы позволили им расхитить собственность Компании. Вы допустили взрыв и тем самым позволили им причинить серьезный ущерб этому зданию. Посмотрите на мои окна.

Ван де Вельде показал на пустые рамы: все стекла были выбиты.

— С помощью инспектора Компании я оценил ущерб в сто тысяч гульденов! — Губернатор все более взвинчивал себя. — Сто тысяч гульденов! А главное, вы позволили бунтарям похитить мою жену и меня и подвергли нашу жизнь смертельной опасности…

Он замолчал, чтобы справиться со своим гневом.

— Затем вы позволили убить почти сорок солдат Компании, включая пять белых офицеров! Как вы думаете, какова будет реакция Совета Семнадцати, когда там получат мой отчет с описанием ваших прегрешений и небрежения? Что, по-вашему, скажут члены Совета? Отвечайте, надутый щеголь! Что, по-вашему, они скажут?

— Они могут выразить некоторое недовольство, — сдержанно ответил Шредер.

— Недовольство?! Некоторое недовольство?! — закричал Ван де Вельде, падая в кресло и хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Немного придя в себя, он продолжил: — Вы первым узнаете, Шредер, каково это недовольство. Я с величайшим осуждением отсылаю вас в Амстердам. Вы отплывете через три дня на борту «Вельтевреден», который сейчас стоит на якоре в заливе.

Через пустые окна он показал на корабли, стоявшие на якоре у линии прибоя.

— На том же корабле в Амстердам отправится мой отчет, где я осуждаю вас в самых сильных выражениях. Вы лично ответите перед Семнадцатью. — Он издевательски посмотрел на полковника. — Ваша военная карьера кончена, Шредер. Советую вам открыть публичный дом — вы продемонстрировали значительную склонность к подобным занятиям. Прощайте, полковник Шредер. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь еще выпадет удовольствие наслаждаться вашим обществом.

Страдая от оскорблений губернатора так, словно получил двадцать ударов плетью, Шредер сошел по лестнице. Чтобы дать себе возможность успокоиться, он остановился, разглядывая повреждения, нанесенные зданию взрывом. Арсенал был уничтожен, превращен в груду камней. В северном крыле балки крыши разбиты и обуглены в пожаре, начавшемся после взрыва, но внешние стены сохранились, а остальным зданиям причинен лишь поверхностный ущерб.

Часовые, которые еще вчера, завидев полковника, вытягивались в струнку, сейчас не торопились приветствовать его, а когда наконец вяло отсалютовали, один при этом нахально улыбнулся. В небольшой общине колонии новости распространялись быстро, и, очевидно, весь гарнизон уже знал о его отстранении от службы. Якобус Хоп, должно быть, с удовольствием распространил эту новость, решил Шредер и обрушился на часового:

— Убери эту ухмылку с лица, парень, или, клянусь Господом, я сотру ее своей саблей!

Тот мгновенно стал серьезным и вытянулся, устремив вперед застывший взгляд. Но когда Шредер пересекал двор, Мансеер и другие надсмотрщики перешептывались и обменивались ухмылками. Даже некоторые из вновь пойманных заключенных, которые теперь в цепях устраняли причиненный взрывом ущерб, бросали работу и искоса посматривали на него.

Человеку такого гордого нрава трудно было перенести подобное унижение, и полковник подумал, что гораздо хуже будет, когда он вернется в Голландию и предстанет перед Советом Семнадцати. О его позоре будут шуметь во всех тавернах и портах, во всех гарнизонах и частях, в гостиных богатых домов и поместий Амстердама. Ван де Вельде прав. Он станет изгоем.

Он широким шагом миновал ворота и прошел по мосту через ров.

Шредер не знал, куда идет, но направился к берегу и постоял немного, глядя на море. С трудом совладав с бурей чувств, он принялся искать выход: как уйти от презрения и насмешек, которые он не в силах вынести.

«Покончу с собой, — решил он. — Это единственный возможный выход». Но тотчас все в нем восстало против подобной трусости. Он вспомнил, какое презрение внушал ему офицер, который из-за женщины вложил ствол пистоли себе в рот и снес выстрелом половину черепа.

— Это для труса! — вслух сказал Шредер. — Не для меня.

Однако он понимал, что не сможет нарушить приказ Ван де Вельде о возвращении в Голландию. Не мог он и оставаться на мысе Доброй Надежды или уплыть в любую другую голландскую колонию. Он изгнанник и должен искать прибежище там, где никто не знает о его позоре.

Он принялся разглядывать корабли в заливе. Вот «Вельтевреден», на котором Ван де Вельде хочет отправить его назад, на суд Семнадцати. Взгляд Шредера перекочевал к трем другим голландским кораблям, стоявшим поблизости. На голландском он плыть не может. Но иностранных кораблей всего два. Один — португальский работорговец, идущий на рынки Занзибара. Сама мысль о плавании на таком корабле внушает отвращение, тем более что исходящее от него зловоние ощущалось даже не берегу. Второй корабль — английский фрегат, и, судя по виду, корабль спущен на воду недавно и оснащен на славу. Все снасти новые, атлантические штормы лишь слегка ободрали краску с бортов. Фрегат похож на военный корабль, но Шредер слышал, что это вооруженное купеческое судно, принадлежащее частному лицу. Полковник отчетливо видел на транце корабля его название — «Золотой куст». Вдоль борта пятнадцать орудийных портов; фрегат демонстрирует свое вооружение, легко покачиваясь на волнах, но Шредер понятия не имел, откуда он пришел или куда направляется. Однако он точно знал, где все это можно выяснить, и, покрепче посадив шляпу на парик, пошел вдоль берега к ближайшему скоплению жалких хижин, где располагались бордели и пивные для моряков.

Даже в такой час утра остерия была полна народу, и в помещении без окон было темно и душно, все пропахло табаком и испарениями дешевого алкоголя и давно немытого человеческого тела. Девки в основном туземные, но есть и две-три белые женщины, которые слишком состарились и подурнели, чтобы работать даже в портах Роттердама или Сен-Пола. Они каким-то образом находили корабли, которые доставляли их на юг, и, как крысы, выбирались на берег, чтобы провести последние дни в этом жалком окружении, пока французская болезнь не добьет их окончательно.

Положив руку на рукоять сабли, Шредер резкими словами и высокомерным видом очистил для себя маленький столик. Сев, он подозвал одну из потасканных шлюх, служивших одновременно подавальщицами, и велел принести кружку пива.

— Где сидят моряки с «Золотого куста»? — спросил он, бросив на грязный стол серебряный риксдалер.

Шлюха схватила щедрую подачку и спрятала под лифом грубого платья, а потом кивком показала на стол в углу комнаты, за которым сидели трое моряков.

— Отнеси этим господам горшок с той мочой, что вы здесь подаете как пиво, и скажи, я за него заплатил.

Выходя из остерии полчаса спустя, Шредер знал, куда направляется «Золотой куст», а также как зовут капитана и каков его нрав. Спустившись к воде, он нанял шлюпку и приказал везти себя на фрегат.

Якорная вахта на борту «Золотого куста» заметила его, едва шлюпка отошла от берега; по одежде и манерам моряки заключили, что он занимает важное положение. Когда Шредер окликнул матросов на палубе и попросил разрешения подняться на борт, плотный краснолицый старшина-валлиец встретил его и провел на корму в каюту, где ему навстречу поднялся капитан Кристофер Левеллин. Усадив гостя, он предложил Шредеру оловянную кружку с портером. Капитан испытал явное облегчение, обнаружив, что гость хорошо владеет английским. Левеллин признал в Шредере джентльмена и равного себе и заговорил с ним открыто и откровенно.

Вначале они побеседовали о недавней войне между двумя странами и оба признали, что довольны заключенным миром, потом перешли к морской торговле в восточных морях, к государствам, которые владеют областями Вест-Индии и более дальними территориями, а также к политике этих государств. Все это осложнялось соперничеством европейских держав, чьи купцы и корабли во всевозрастающем количестве появлялись в тех краях.

— Положение в восточных странах еще больше запутывают религиозные конфликты, — заметил Левеллин. — Мое нынешнее плавание предпринято по просьбе христианского короля Эфиопии Пресвитера Иоанна, он просил о военной помощи в войне с мусульманами.

Упоминание о войне на Востоке заставило Шредера выпрямиться в кресле. Он был солдатом, сейчас не у дел, а война — его профессия.

— Я не слышал об этом. Пожалуйста, расскажите подробнее.

— Великий Могол отправил флот и армию под командованием своего младшего брата Садик Хан Джахана, чтобы отнять земли на Африканском Роге у короля-христианина. — Левеллин прервал объяснения, чтобы спросить: — Скажите, полковник, разбираетесь ли вы в исламе?

Шредер кивнул.

— Да, конечно. Многие люди, которыми мне довелось командовать за тридцать лет, были мусульманами. Я говорю по-арабски и изучал ислам.

— В таком случае вам известно, что одна из основ этой религии — хадж, паломничество к месту рождения пророка, в Мекку, которая находится на восточном берегу Красного моря.

— Ага! — сказал Шредер. — Я понимаю, к чему вы клоните. Любой паломник из царства Великого Могола в Индии по пути в Мекку должен обогнуть по Красному морю Африканский Рог. И это приводит к столкновению там двух религий. Я правильно предположил?

— Полковник, поздравляю вас с глубоким проникновением в религиозные и политические особенности положения дел. Именно под этим предлогом Великий Могол напал на Пресвитера Иоанна. Конечно, арабы торговали с Африкой еще до рождения нашего Спасителя Иисуса Христа и пророка Мухаммеда. С острова Занзибар они постепенно начали распространять свое господство на материк. И теперь пытаются захватить и подчинить самое сердце христианской Эфиопии.

— А какова, если позволено будет спросить, ваша роль в этом столкновении интересов? — задумчиво спросил Шредер.

— Я принадлежу к морскому рыцарскому ордену — рыцарям Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля, который призван защищать христианскую веру и святые места христианства. Мы наследники рыцарей-тамплиеров.

— Я слышал о вашем Ордене, — сказал Шредер, — и знаком с несколькими вашими братьями-рыцарями. Например, с графом Камбре.

— А! — Левеллин фыркнул. — Не лучший представитель нашего братства.

— Я также был знаком с сэром Фрэнсисом Кортни, — продолжал Шредер.

Левеллин искренне оживился.

— Я хорошо его знаю! — воскликнул он. — Прекрасный моряк и истинный джентльмен. Кстати, не знаете, где можно сейчас найти Фрэнки? Эта религиозная война близ Великого Рога должна притягивать его, как пчелу мед. Если бы его корабль присоединился к моему, получилась бы грозная сила.

— Боюсь, сэр Фрэнсис стал случайной жертвой недавней войны между нашими странами, — дипломатично выразился Шредер, и Левеллин явно расстроился.

— Какая печальная новость. — Он помолчал, потом поднялся. — Отвечу на ваш вопрос, полковник Шредер. Я направляюсь к Великому Рогу в ответ на просьбу Пресвитера о помощи отражать нападения ислама. И намерен отплыть с приливом сегодня же вечером.

— Несомненно, Пресвитер будет рад помощи не только на море, но и на суше? — быстро спросил Шредер. Он старался скрыть волнение. Вот прямой ответ на его молитвы. — Не позволите ли мне отправиться на вашем корабле к театру военных действий? Я тоже намерен предложить свои услуги.

Левеллин удивился.

— Неожиданное решение, сэр. У вас на берегу нет обязанностей? Вы сможете отправиться так быстро?

— Поистине, капитан, ваше появление в Столовом заливе — перст судьбы. Только сегодня я освободился от обязанностей, о которых вы говорите. Словно божественное провидение призвало меня к исполнению другого долга. И я готов ответить на этот призыв. Я с удовольствием заплачу за свой проезд и за проезд женщины, которая станет моей женой, и заплачу золотом.

Левеллин колебался. Он чесал бороду и проницательно смотрел на Шредера.

— У меня свободна только одна небольшая каюта, вряд ли пригодная для значительных особ.

— Я заплачу десять английских гиней за проезд на вашем корабле, — сказал Шредер, и лицо капитана прояснилось.

— Почту за честь общество вас и вашей супруги. Однако я не могу откладывать отплытие ни на час. Я должен отплыть с приливом. На берегу вас и вашу супругу будет ждать шлюпка.

На берег Шредер возвращался взбудораженный до крайности. Служба восточному монарху в религиозной войне дает прекрасные возможности снискать воинскую славу и обогатиться — куда значительнее, чем на службе Голландской Вест-Индской компании. Она дает выход из позора и бесчестия. После войны он сможет вернуться в Голландию, овеянный славой и отягощенный золотом. Всю жизнь он ждал такого поворота судьбы и теперь, с женщиной, которую любит больше всего на свете, воспользуется этим подарком.

Едва шлюпка причалила, он выпрыгнул на песок, бросил боцману мелкую серебряную монету, приказал:

— Ждите меня! — и пошел к замку. Слуга ждал на квартире. Шредер велел ему упаковать вещи, перенести на берег и уложить в шлюпку с «Золотого куста». Похоже, весь гарнизон уже знает о его смещении. Даже слуга не удивился и не нашел странным столь внезапный отъезд.

Шредер позвал конюха и приказал седлать единственную оставшуюся лошадь. Ожидая, пока лошадь приведут из конюшни, полковник стоял у зеркала в своей туалетной комнате и приводил в порядок мундир, расправлял парик, расчесывал усы. Он испытывал одновременно возбуждение и ощущение свободы. К тому времени как губернатор поймет, что они с Катинкой исчезли, «Золотой куст» будет в море, спеша на Восток.

Он сбежал по лестнице во двор, где ждал конюх, и сел в седло. Спеша побыстрее со всем покончить, Шредер галопом погнал лошадь к резиденции губернатора. Однако он торопился не настолько, чтобы начисто забыть об осторожности. Он не поскакал по лужайкам к парадному входу в резиденцию, но воспользовался боковой дорогой вдоль дубовой рощи; этой дорогой пользовались рабы, по ней подвозили припасы из деревни. Пустив лошадь шагом (заблаговременно, чтобы в доме не услышали топот копыт), он тайком проехал в конюшню за кухней. Здесь Шредер спешился. Испуганный конюх поспешил принять лошадь, а сам полковник, обойдя стену кухни, через маленькую боковую калитку вошел в сад.

Он внимательно пригляделся в поисках садовников, которые часто работали в этой части поместья, но никого не увидел. Не торопясь, но и не медля полковник прошел через лужайки и вошел в резиденцию через двойную дверь, ведущую в библиотеку. Длинная уставленная книгами комната была пуста.

Шредер хорошо знал расположение комнат в резиденции. Он часто навещал Катинку, когда ее муж был занят делами в замке. Вначале он прошел в комнату Катинки для чтения, выходящую на лужайки. Из окон открывался вид на залив и голубые воды Атлантики. Любимое место Катинки, но сегодня ее здесь не было. На коленях перед книжной полкой стояла рабыня, она снимала по очереди каждый том и мягкой тряпкой протирала кожаные переплеты. Когда вошел Шредер, она удивленно посмотрела на него.

— Где твоя хозяйка? — спросил он, но она продолжала молча глазеть на него, и он повторил: — Где мефрау Ван де Вельде?

Рабыня в смятении встала.

— Госпожа в спальне. Но ее нельзя тревожить. Она больна. Она оставила строгие указания.

Шредер развернулся и направился в коридор. Осторожно потянул за ручку двери в конце коридора, но дверь была заперта изнутри. Шредер издал нетерпеливое восклицание. Время уходит. Он знал, что Левеллин не станет колебаться и с началом прилива уплывет без него. Он прошел назад по коридору и через стеклянную дверь вышел на длинную веранду. По ней он дошел до окна хозяйской спальни. Окно в туалетную комнату Катинки тоже было закрыто, и Шредер поднял руку, чтобы постучать, но сдержался. Он не хотел привлекать внимание прислуги. Вместо этого он извлек саблю, просунул лезвие в щель и приподнял засов изнутри. Поднял ставни и через подоконник перелез внутрь.

Его сразу окружил аромат Катинки, и на мгновение от любви и желания у него закружилась голова. Охваченный радостью, он вспомнил, что скоро она будет принадлежать только ему, он уплывут вдвоем и рука об руку будут строить свою новую жизнь и счастье. Он прошел по деревянному полу, ступая легко, неслышно, чтобы не испугать ее, и осторожно отвел занавес, закрывающий вход в спальню. Здесь были закрыты и окна, и ставни. Шредер остановился, давая глазам возможность привыкнуть, и увидел, что постель смята.

И тут в полумгле разглядел жемчужный блеск безупречной белой кожи на смятых простынях. Катинка, нагая, сидела к нему спиной, ее серебристо-золотые волосы водопадом ниспадали по спине до совершенных ягодиц. Он почувствовал прилив желания, в паху у него взбухло. Стремление к обладанию было столь сильным, что он не мог ни пошевелиться, ни даже вздохнуть.

Тут она повернула голову и посмотрела прямо на него. Глаза ее распахнулись, и краска сбежала с лица.

— Презренная свинья! — негромко сказала она. — Как ты смеешь шпионить за мной?

Голос ее звучал тихо, но был полон презрения и ярости. Шредер в изумлении отшатнулся. Он не понимал, почему его возлюбленная так с ним разговаривает, почему смотрит с таким презрением и яростью. Потом он увидел, что ее обнаженные груди блестят от пота и что она сидит верхом на мужчине. Мужчина лежал на спине, и она в акте страсти принимала его в себя, скакала на нем, как на жеребце.

Тело мужчины нагое, мускулистое, жесткое, тело гладиатора. Одним гибким движением Катинка спрыгнула с него и повернулась лицом к Шредеру. Она стояла у кровати, дрожа от гнева, и внутренняя поверхность ее бедер блестела от выделений ее похоти.

— Что ты делаешь в моей спальне? — прошипела она.

Он оцепенело ответил:

— Я пришел забрать тебя с собой.

Но теперь его взгляд переместился на мужское тело. Влажные и спутанные лобковые волосы, член, толстый, разбухший и блестящий, устремлен в потолок и покрыт блестящей вязкой жидкостью. Мужчина сел и посмотрел прямо на Шредера тусклым желтым взглядом.

Шредера окатила волна невыразимого ужаса и отвращения. Катинка, его любовь, спит с Неторопливым Джоном, палачом.

Катинка что-то говорила, но ее слова утратили для него смысл.

— Ты пришел забрать меня? Кто дал тебе основания считать, что я уйду с тобой? Ты шут Компании, предмет насмешек всей колонии! Убирайся, дурак! Отправляйся в нищету и безвестность, где тебе место!

Неторопливый Джон встал с кровати.

— Ты слышал? Уходи, или я вышвырну тебя.

Но не эти слова, а то, что пенис Неторопливого Джона оставался разбухшим и возбужденным, свело Шредера с ума. До этой минуты ему еще удавалось держать себя в руках, но теперь это стало невозможным. К унижениям, оскорблениям и отвержению, которые он испытал в этот день, добавилась еще всепоглощающая ревность.

Неторопливый Джон наклонился к груде сброшенной у кровати на пол одежды и снова выпрямился, держа в правой руке нож для обрезки ветвей.

— Я тебя предупредил, — сказал он низким, певучим голосом. — Уходи немедленно.

Нептунова шпага одним легким движением, как живая, оказалась в руке полковника. Неторопливый Джон не был воином. Жертв всегда доставляли к нему связанными и избитыми. Он никогда не сталкивался в равной борьбе с таким человеком, как Шредер. Он прыгнул вперед, низко держа нож, но Шредер легко провел лезвием сабли по внутренней стороне запястья Неторопливого Джона, перерезав сухожилие; пальцы у того непроизвольно разжались, и нож упал на плитки пола.

Затем Шредер сделал выпад в сердце. У Неторопливого Джона не было ни времени, ни возможности увернуться от удара. Острие пришлось в самую середину его широкой безволосой груди, сабля вошла в тело до украшенной камнями рукояти. Мужчины стояли, связанные оружием. Пенис Неторопливого Джона постепенно расслабился и повис, вялый и безжизненный. Глаза потеряли прозрачность, затуманились и стали похожи на желтые камни. Он опустился на колени, и Катинка закричала.

Шредер вырвал лезвие из груди палача. Оно было темным от крови. Катинка снова закричала. Из раны на груди Неторопливого Джона ударил фонтан крови, и палач упал на плитки пола.

— Не кричи! — рявкнул охваченный яростным гневом Шредер, подступая к женщине со шпагой в руке. — Ты изменила мне с этой тварью. Ты знала, что я тебя люблю. Я пришел за тобой. Хотел, чтобы ты ушла со мной.

Она пятилась от него, прижимая кулаки к щекам, и истерически кричала высоким голосом.

— Не кричи! — заорал он. — Тише. Я не выношу, когда ты вопишь.

Ужасный звук эхом, а потом и болью отдавался у него в голове, но Катинка продолжала пятиться и кричала еще громче. Нужно было оборвать этот ужасный звук.

— Перестань!

Он попытался схватить ее за руку, но Катинка оказалась чересчур проворной и вырвалась. Ее крики становились все громче, и его гнев, словно ужасное черное животное, вырвался на свободу. Без приказа, без участия мозга шпага взвилась и пронзила нежный белый живот сразу над золотистым гнездом бугра Венеры.

Крик перешел в полный боли вопль, Катинка ухватилась за клинок, но Шредер вырвал его у нее. Шпага до кости разрезала ее ладонь, и, чтобы прекратить этот крик, он снова дважды ударил женщину в живот.

— Замолчи! — ревел он.

Она повернулась и побежала к двери, но Шредер ударил ее в спину над самыми почками, выдернул клинок и снова ударил — между лопатками. Катинка упала навзничь, а он стоял над ней и бил, и рубил, и кромсал. Всякий раз сталь пронзала тело и ударялась о плитки, на которых корчилась женщина.

— Молчи! — орал он и бил до тех пор, пока ее крики и стоны не стихли. Но и после этого полковник продолжал колоть, стоя в луже ее крови, в окровавленном мундире, с лицом и руками, покрытыми красными пятнами, как сыпью.

Но вот черный гнев медленно отхлынул, и Шредер прислонился к стене, оставляя на ее белой поверхности красные полосы.

— Катинка! — прошептал он. — Я не хотел причинять тебе боль. Я так люблю тебя.

Она лежала в глубокой луже собственной крови. Раны на ее белой коже походили на множество красных ртов. Из них все еще текла кровь. Он не думал, что в стройном женском теле ее может быть столько. Голова убитой лежала в алом водоеме, волосы покраснели от крови. Лицо было густо ею измазано. Черты искажены гримасой ужаса и боли, и лицо перестало казаться красивым.

— Катинка, дорогая. Прости меня.

Он пошел к ней, переступая через реки крови на плитках пола, но из зеркала на него взглянуло окровавленное привидение.

— Святая Мария, что я наделал!

Он оторвал взгляд от твари в зеркале и склонился к телу любимой. Хотел поднять ее, но тело было вялым и словно лишенным костей. Она выскользнула из его объятий и снова упала в лужу крови.

Он распрямился и попятился от нее.

— Я не желал тебе смерти. Ты меня рассердила. Я любил тебя, а ты была мне неверна.

И снова он увидел свое отражение в зеркале.

— О Боже, кровь! Как много крови!

Шредер липкими руками прикоснулся к крови на камзоле, потом притронулся к лицу, размазывая кровь и превращая его в алую карнавальную маску.

Впервые он вспомнил о бегстве, о шлюпке, которая ждет на берегу, о стоящем на якоре фрегате.

— Я не могу в таком виде пройти через всю колонию! И подняться на борт!

Он, шатаясь, направился к двери гардеробной губернатора. Сбросил промокший камзол. У раковины умывальника стоял кувшин с водой; Шредер налил воды, опустил в нее окровавленные руки и протер лицо. Сорвал с крюка полотенце, окунул в порозовевшую воду, протер руки и стер кровь с брюк.

— Сколько крови! — повторял он, протирая лицо и руки, снова смачивая ткань и снова вытирая. На полке он нашел груду чистых рубашек и натянул одну на влажную грудь. Ван де Вельде был рослым мужчиной, и рубашка неплохо подошла Шредеру. Посмотрев вниз, он понял, что на темных брюках пятна крови не так заметны. Парик запачкался, поэтому он снял его и отбросил к дальней стене. Выбрал себе другой из ряда париков, аккуратно выстроившихся на болванках у стены.

Потом отыскал шерстяной плащ, который укрывал его от плеч до икр. Еще минуту потратил на то, чтобы оттереть кровь с лезвия и рукояти Нептуновой шпаги, и сунул ее в ножны. Посмотрев в зеркало, полковник убедился, что его вид больше не вызывает тревоги или удивления. Потом ему пришла в голову новая мысль. Он подобрал свой грязный камзол и сорвал с него все знаки различия и награды. Завернул все это в кусок чистой ткани, найденный на одной из полок, и сунул во внутренний карман плаща.

На пороге гардеробной губернатора он остановился и в последний раз посмотрел на тело женщины, которую любил. Ее кровь еще медленно ползла по плиткам пола, как толстая ленивая гадюка. У него на глазах она добралась до меньшей лужи, в которой лежал Неторопливый Джон. Кровь их смешалась, и Шредер подумал, что это святотатство: чистое смешивается с таким мерзким.

— Я этого не хотел, — уныло сказал он. — Прости, дорогая. Я хотел, чтобы ты пошла со мной.

Он осторожно переступил через кровь, подошел к окну и выбрался через него на веранду. Плотнее закутавшись в плащ, прошел к дверям конюшни. Кликнул конюха, и тот привел лошадь.

Шредер проехал по аллее и по площади, глядя прямо перед собой. Шлюпка ждала, и, когда он подъехал, боцман его окликнул:

— Мы уже собирались уходить, полковник. «Золотой куст» поднимает якорь и паруса.

Когда Шредер поднимался на палубу фрегата, капитан Левеллин и экипаж были так заняты приготовлениями к отплытию, что не обратили на него внимания. Гардемарин показал ему каюту и торопливо ушел, оставив Шредера в одиночестве. Сундук с вещами привезли с берега и сунули под койку. Шредер снял с себя всю испачканную одежду и отыскал в сундуке новый мундир. Прежде чем надеть его, он прикрепил к нему награды и знаки различия. Окровавленную одежду свернул в клубок и осмотрелся в поисках какой-нибудь тяжелой вещи. Очевидно, когда фрегат готовится к бою, переборку его каюты убирают и она превращается в часть орудийной палубы. Большую часть каюты занимала кулеврина. Рядом с ней лежала пирамида железных ядер. Шредер завернул одно такое ядро в покрытую кровью одежду и стал ждать. Наконец он почувствовал, что корабль поймал ветер и уходит в глубь залива.

Тогда он приоткрыл орудийный порт и бросил сверток в зеленую воду. А когда поднялся на палубу, они были уже в лиге от суши и быстро шли под юго-восточным ветром, выходя из залива.

Шредер оглянулся на берег и разглядел среди деревьев у подножия большой горы крышу губернаторской резиденции. Он задумался, обнаружили ли уже тело Катинки или она все еще лежит на ложе смерти со своим мертвым любовником. Шредер стоял у поручня, пока массив Столовой горы не превратился в далекий силуэт на фоне вечернего неба.

— Прощай, моя дорогая, — прошептал он.

И только когда далеко за полночь он без сна лежал в своей койке, он начал понимать, в каком положении оказался. Его вина очевидна. Любой корабль, уходящий из Столового залива, разнесет эту новость по всем портам во всех концах цивилизованного мира. Отныне он беглец и преступник.

Хэл проснулся от ощущения мира и покоя — такое ему редко приходилось испытывать. Он лежал с закрытыми глазами, и ему лень было открывать их. Он чувствовал, что ему тепло и сухо и что он лежит на удобном, мягком тюфяке. Он ожидал, что вот-вот почувствует зловоние темницы, запах сырой заплесневелой соломы и людей, которые не мылись уже двенадцать месяцев; эти люди жмутся друг к другу в тесной зловонной яме. Но вместо этого он ощутил свежий древесный дым, ароматный и душистый, запах горящих кедровых ветвей.

Неожиданно на него нахлынули воспоминания; с огромным душевным подъемом он вспомнил бегство, вспомнил, что больше не пленник.

Он лежал, наслаждаясь этим знанием. Были и другие запахи и звуки. Пахло свежесрезанной травой — от тюфяка, на котором он лежал, пахло меховым одеялом, которым его укрыли; доносился аппетитный запах мяса, которое жарят на угольях, и еще какой-то дразнящий аромат, который он не смог сразу распознать. Смесь диких цветов и теплого кошачьего мускуса; этот запах странно возбудил его и усилил ощущение благополучия.

Он медленно и осторожно раскрыл глаза, и его ослепил луч горного солнца, пробившийся в отверстие убежища, где он лежал. Хэл осмотрелся и решил, что убежище построено на склоне горы, потому что половина стен представляет собой гладкий камень, а те, что ближе к выходу, сделаны из переплетенных веток, скрепленных красной глиной. Крыша тростниковая. У внутренней стены глиняные горшки и грубо изготовленные инструменты и приспособления. На колышке у двери висят лук и колчан. Рядом — его сабля и пистоль.

Он лежал и слушал журчание горного ручья, а потом услышал женский смех, веселый и более прекрасный, чем это журчание. Он медленно приподнялся на локте, поразившись тому, каких усилий это потребовало, и попытался выглянуть в отверстие. К смеху женщины примешивался детский смех. За все долгое время плена он ничего подобного не слышал и не мог сдержать собственного довольного смешка.

Женский смех смолк, за хижиной раздались звуки быстрого движения. В отверстии показалась гибкая мальчишеская фигура. Освещенная солнцем сзади, она казалась прекрасным силуэтом. И хотя Хэл не видел лица, он сразу понял, кто это.

— Доброе утро, Гандвейн. Ты спал долго, но хорошо ли ты спал? — застенчиво спросила Сакина. На руках у нее был ребенок, распущенные темные волосы свисали до талии. — Это мой племянник Бобби.

Она подкинула ребенка на руках, и тот радостно рассмеялся.

— Долго я спал? — спросил Хэл, пробуя встать, но Сакина передала ребенка кому-то снаружи и быстро присела рядом с его тюфяком. Положила мягкую теплую руку на его голую грудь и удержала на месте.

— Осторожней, Гандвейн. Ты много дней пролежал в жару.

— Теперь я здоров, — ответил он и неожиданно узнал озадачивший его аромат. Это был ее женский запах — запах цветов в волосах и теплой кожи.

— Еще нет, — возразила она, и он позволил ей уложить себя на тюфяк. Хэл смотрел на нее, а она улыбалась ему без смущения.

— Никогда не видел никого красивее тебя, — сказал он, поднял руку и коснулся щеки. — Где моя борода?

— Исчезла. — Сакина рассмеялась и села, подобрав под себя ноги. — Я нарочно украла у толстого губернатора бритву. — Она наклонила голову набок и принялась разглядывать его. — Без бороды ты тоже красив, Гандвейн.

Она слегка зарумянилась, осознав смысл своих слов, и Хэл радостно увидел, что на ее щеках появилась краска. Теперь все внимание Сакина уделила его раненой ноге, отодвинув меховое одеяло, чтобы осмотреть рану и сменить повязку.

— Ага, — сказала она, слегка прикасаясь к ране. — Заживает прекрасно с небольшой помощью моих снадобий. Тебе повезло. Собачий укус обычно приводит к заражению, а то, какому напряжению ты подверг ногу во время бегства, могло убить тебя или на всю жизнь сделать калекой.

Удобно лежа на спине и позволяя ей осмотреть себя, Хэл улыбался ее строгости.

— Ты голоден? — спросила она, перевязав рану.

Услышав этот вопрос, Хэл понял, что умирает с голоду. Сакина принесла ему кусок дикой куропатки, поджаренной на углях, и села напротив, с видом собственницы глядя, как он ест и дочиста обсасывает кости.

— Скоро силы вернуться к тебе, — улыбнулась она. — Ты ешь, как лев. — Она собрала остатки еды и встала. — Аболи и другие твои моряки просили у меня разрешения увидеться с тобой. Сейчас позову их.

— Подожди, — остановил он.

Ему хотелось еще побыть наедине с ней. Сакина снова села рядом и вопросительно посмотрела на него.

— Я еще не поблагодарил тебя, — сказал он. — Если бы не ты, я бы, вероятно, умер.

Она улыбнулась уголками губ и ответила:

— Я тоже еще не поблагодарила тебя. Если бы не ты, я бы оставалась рабыней.

Они долго молча смотрели друг на друга, откровенно разглядывая.

Наконец Хэл спросил:

— Где мы, Сакина? — Он повел рукой вокруг. — Эта хижина?

— Сабы. Он разрешил нам тут пожить. Тебе и мне, а сам с остальными.

— Значит, мы в горах?

— Глубоко в горах, — кивнула она. — В безымянном месте. Там, где голландцы никогда нас не найдут.

— Я хочу его увидеть, — сказал он.

Мгновение она с сомнением смотрела на Хэла, потом кивнула. Помогла встать и поддержала, когда он, хромая, двинулся к выходу из хижины.

У выхода он сел и прислонился спиной к дверному столбу из необработанного кедра. Сакина села рядом. Они долго молчали. Хэл глубоко вдыхал чистый разреженный воздух, напоенный запахом диких цветов, которые в изобилии росли вокруг.

— Райская картина, — сказал он наконец.

Их окружали великолепные дикие вершины. Утесы и ущелья поросли лишайниками всех цветов радуги.

Лучи заходящего солнца падали на горы за глубоким ущельем и окутывали их золотистым сиянием. Вершины отбрасывали длинные лиловые тени. Вода в ручье чистая, как воздух, которым они дышат, и Хэл видел, что у берега, чуть шевеля плавниками, чтобы удерживаться против течения, стоит рыба.

— Странно, я никогда не видел этого места, но кажется, хорошо его знаю. Я словно вернулся домой, словно ждал возможности сюда вернуться.

— Ничего странного, Генри Кортни. Я тоже ждала. — Сакина повернула голову и посмотрела ему в глаза. — Ждала тебя. Я знала, что ты придешь. Мне сказали звезды. В тот первый день, когда я увидела тебя на площади перед замком, я поняла: вот он.

В этом простом утверждении была такая сила, что Хэл долго молчал, глядя в лицо девушке.

— Мой отец тоже был посвященным. Он умел читать по звездам, — сказал он наконец.

— Аболи рассказал мне.

— Значит, ты тоже умеешь читать будущее по звездам, Сакина?

Она не отрицала.

— Мама научила меня многому. Я смогла издалека узнать тебя.

Он без вопросов принял это утверждение.

— Значит, ты знаешь, что ждет нас впереди, тебя и меня?

Она улыбнулась, и в глазах ее мелькнул озорной огонек. Потом взяла его за руку.

— Не нужно быть большим мудрецом, Гандвейн, чтобы знать это. Но я еще многое могу рассказать тебе о том, что ждет впереди.

— Так расскажи, — попросил он, но Сакина улыбнулась и покачала головой.

— Для этого еще найдется время. Пока будут заживать твои раны и возвращаться силы, мы успеем наговориться. — Она встала. — А теперь пойду приведу других, больше удерживать их нельзя.

Они пришли сразу, и первым вошел Аболи. Он приветствовал Хэла на языке лесов:

— Я хорошо тебя вижу, Гандвейн. А думал, ты будешь спать вечно.

— Без твоей помощи так и было бы.

Большой Дэниел, Нед Тейлор и остальные входили, прижимали кулаки ко лбу, бормотали приветствия и рассаживались перед Хэлом полукругом. Они не привыкли выражать свои чувства словами, но то, что он читал в их взглядах, согрело его и придало сил.

— Это Саба, с которым ты уже знаком.

Альтуда провел его вперед.

— Рад встрече, Саба! — Хэл пожал ему руку. — Никогда так не радовался встрече с человеком, как в тот вечер в ущелье.

— Я рад был бы прийти на помощь раньше, — ответил на голландском языке Саба, — но нас мало, а враги многочисленны, как клещи весной на брюхе антилопы. — Саба подсел к полукругу моряков и начал виновато объяснять: — Судьба не была добра к нам в горах. У нас не было такого лекаря, как Сакина. Сначала нас было девятнадцать, а сейчас осталось только восемь, и среди них женщина и ребенок. Я понимал, в открытом бою мы не сможем вам помочь, потому что истратили на охоте весь порох. Но мы знали, что Альтуда поведет вас Темным ущельем. И подготовили камнепад, не сомневаясь, что голландцы пойдут за вами.

— Это было храброе и разумное решение, — сказал Хэл.

Альтуда привел из надвинувшейся темноты свою женщину. Красивую, миниатюрную и более смуглую, чем он, но невозможно было усомниться в том, что отец мальчика, примостившегося на руках, — Альтуда.

— Это Зваанти, моя жена, а это мой сын Бобби.

Хэл протянул руки, и Зваанти передала ему ребенка. Он посадил Бобби себе на колени. Мальчик разглядывал его большими серьезными темными глазами.

— Красивый парень и сильный, — сказал Хэл, и отец и мать гордо улыбнулись.

Зваанти взяла младенца и привязала к спине. Потом они с Сакиной разожгли костер и начали готовить ужин из дичи и даров горных лесов, а мужчины тем временем негромко и серьезно разговаривали.

Вначале Саба объяснил положение отряда, обращаясь непосредственно к Хэлу и расширив краткий отчет, который дал раньше. Хэл вскоре понял, что, несмотря на красоту местности и кажущееся изобилие еды, которую готовили сейчас женщины, горы не всегда так приветливы. Зимой снег густо покрывает даже долину, а дичь встречается редко. А перейти в низины они не решаются — там их увидят племена готтентотов и донесут голландцам на Доброй Надежде, где искать мятежников.

— Зимы здесь суровые, — подытожил Саба. — Если и следующая застанет нас здесь, мало кто доживет до лета.

За время плена моряки немного усвоили голландский язык и могли следить за рассказом Сабы, и, когда он закончил, все молча, мрачно глядели на огонь, жевали приготовленную женщинами пищу.

Затем постепенно, одна за другой, головы повернулись к Хэлу. И Большой Дэниел от имени всех спросил:

— Что нам теперь делать, сэр Генри?

— Вы моряки или горцы? — ответил вопросом на вопрос Хэл, и слушатели усмехнулись.

— Мы родились в океане, и у всех нас вместо крови соленая вода, — ответил Нед Тейлор.

— Тогда я должен отвести вас к морю и найти корабль, верно? — сказал Хэл.

Все смущенно переглядывались, но кое-кто опять усмехнулся, хотя и не очень уверенно.

— Мастер Дэниел, мне нужен отчет об оружии, порохе и всех прочих припасах, какие мы смогли принести с собой, — решительно сказал Хэл.

— Всего этого немного, капитан. Лошадей мы бросили, а нам сил хватило лишь на то, чтобы самим подняться в горы.

— Как порох?

— Только то, что у нас с собой в фляжках.

— Когда вы уходили, у вас на лошадях было два бочонка с порохом.

— Они весили по пятьдесят фунтов каждый. — Дэниел смутился. — Слишком тяжелый груз.

— Я видел, как ты нес вдвое больше.

Хэл был рассержен и разочарован. Без запасов пороха они беззащитны перед этой дикой природой, хищниками и племенами, населяющими горы.

— Дэниел нес мои седельные сумки, — негромко вмешалась Сакина. — Больше никто не мог это сделать.

— Простите, капитан, — сказал Дэниел.

Но Сакина яростно вступилась за него.

— В моих сумках нет ни одного предмета, без которого мы могли бы обойтись. Среди прочего — лекарства. Они спасли твою ногу и спасут еще многих от ран и болезней, с которыми мы здесь столкнемся.

— Спасибо, принцесса, — Дэниел посмотрел на нее, как преданный пес. Хэл подумал, что, будь у боцмана хвост, он бы завилял им.

Он улыбнулся и потрепал Дэниела по плечу.

— Не вижу твоей вины в том, что ты сделал, Большой Дэнни. Ни один живой человек не смог бы сделать больше.

Все успокоились и заулыбались. Затем Нед спросил:

— Вы говорили серьезно, обещая нам корабль, капитан?

Сакина встала.

— На сегодня довольно. Он должен набраться сил, прежде чем вы снова приметесь изнурять его. Уходите. Завтра придете снова.

Все по очереди подходили к Хэлу, пожимали ему руку и бормотали что-нибудь нечленораздельное и уходили в темноту, к другим хижинам на дне долины. Когда вышел последний, Сакина подбросила в огонь свежее кедровое полено, потом подошла и села рядом с Хэлом.

Естественно, Хэл собственнически обнял ее за плечи. Она прижалась к нему гибким телом и положила голову на плечо. Удовлетворенно вздохнула, и некоторое время оба молчали.

— Я хотела бы провести так рядом с тобой всю жизнь, но звезды могут этого не позволить, — прошептала она. — Время нашей любви может оказаться коротким, как зимний день.

— Не говори так, — приказал Хэл. — Никогда.

Оба посмотрели на звезды; здесь, высоко в горах, те были такими яркими, что освещали небо жемчужным светом, как в раковине, только что добытой из моря. Хэл смотрел на звезды и думал над словами Сакины. Его охватили безнадежность и печаль. Он вздрогнул.

Она сразу выпрямилась и негромко сказала:

— Ты замерз. Иди сюда, Гандвейн.

Она помогла ему встать и провела в глубину хижины, к тюфяку у дальней стены. Уложила, зажгла маленькую глиняную масляную лампу и поставила ее на полку в скальной стене. Потом прошла к огню и сняла с углей глиняный котелок с водой. Налила горячей воды в пустую миску и разбавляла холодной из горшка у двери, пока температура ее не удовлетворила.

Двигалась Сакина спокойно и неторопливо. Хэл, опираясь на локоть, наблюдал за ней. Она поставила миску с теплой водой на пол в центре, потом налила несколько капель вина из фляжки и размешала рукой. Хэл ощутил в паре легкий аромат.

Сакина встала, подошла к двери, завесила ее львиной шкурой, потом вернулась и встала над чашей с ароматной водой. Извлекла дикие цветы из волос и бросила на одеяло к ногам Хэла. Не глядя на него, распустила длинные волосы и расчесывала их, пока они не засверкали, как обсидиан. Расчесываясь, она запела на своем языке — была это колыбельная или любовная песня, Хэл не знал. Пела она мелодичным голосом, который успокаивал и восхищал Хэла.

Сакина отложила гребень и спустила платье с плеч. Ее кожа блестела в желтом свете лампы, груди были свежи, как маленькие золотые груши. Когда она повернулась к нему, Хэл пожалел, что эти груди были скрыты от него раньше. Песня изменилась, в ней зазвучали нотки радости и возбуждения.

— О чем ты поешь? — спросил Хэл.

Сакина улыбнулась ему через голое плечо.

— Это свадебная песня народа моей матери, — ответила она. — Новобрачная говорит, что счастлива и любит мужа с вечной силой океана и терпением сверкающих звезд.

— Никогда не слышал ничего приятней, — прошептал Хэл.

Медленным чувственным движением она развернула саронг на талии и отбросила его в сторону. Ягодицы ее оказались маленькими и аккуратными, глубокая щель между ними превращала их в два совершенных овала. Сакина присела рядом с чашей и небольшой тряпочкой начала обмываться. Начала с плеч, потом вымыла руки до самых длинных заостренных пальцев.

Хэл понимал, что она совершает ритуальное омовение, что это часть церемонии, которая сейчас развертывается. Он восторженно следил за каждым движением Сакины, а она время от времени поглядывала на него и застенчиво улыбалась.

Мягкие волосы у нее за ушами стали влажными, капли воды стекали по щекам и верхней губе.

Наконец Сакина встала и медленно повернулась лицом к Хэлу. Когда-то он считал ее тело мальчишеским, но теперь увидел, что оно женское, и его охватило желание. Живот у нее плоский и гладкий, как масло, у его основания треугольник темных волос, мягких, как спящий котенок.

Она отошла от чаши и вытерлась. Потом подошла к лампе, взялась рукой за фитиль и наклонилась, чтобы задуть пламя.

— Нет, — сказал Хэл. — Оставь огонь. Я хочу смотреть на тебя.

Наконец она подошла к нему, скользя по каменному полу маленькими босыми ступнями, легла на тюфяк, в его объятия, и прижалась к нему всем телом. Прижала губы к его рту. Они были мягкими, влажными и теплыми, и пахла она дикими цветами, которые носила в волосах.

— Я ждала тебя всю жизнь, — прошептала она.

Он шепотом ответил:

— Ждать пришлось долго, но вот я наконец здесь.

Утром Сакина гордо показала сокровища, которые привезла в своих седельных сумках. Каким-то образом ей удалось раздобыть все, что он просил достать в своих записках, которые оставлял в стене для Аболи.

Он схватил карты.

— Где ты их взяла, Сакина?

Она радостно увидела, насколько они для него ценны.

— У меня много друзей в колонии, — объяснила она. — Даже шлюхи ходят ко мне лечить свои болезни. Доктор Соар убивает больше пациентов, чем спасает. Некоторые дамочки из таверн отправляются по своим делам на корабли, стоящие в заливе, а возвращаются с ворованными вещами. Далеко не все, что они приносят, подарки моряков. — Сакина весело рассмеялась. — Если что-то не прибито к палубе галеона, они считают это своим. И когда я спросила у них про карты, они принесли мне эти. Это тебе нужно, Гандвейн?

— Это больше, чем я мог надеяться. Особенно ценна вот эта и еще эта.

Карты явно были сокровищем кого-то из мореплавателей, очень подробные, испещренные надписями и наблюдениями; все это написано разборчивым почерком образованного человека. Карты в удивительных подробностях изображали берега Южной Африки, и по собственным знаниям Хэл видел, насколько они точны. К его удивлению, на одной из карт была обозначена и Слоновья лагуна: он впервые видел ее на чужой, не отцовской карте. Положение было указано с точностью до нескольких минут, а на полях нарисована береговая линия и указана высота утесов на входе в лагуну; все это он сразу узнал, так как сам видел воочию.

Хотя берег и прибрежные воды изображались очень точно, внутренние территории, как обычно, были пусты или заполнены предполагаемыми озерами и горами, которых никто не видел.

Горы, где они находились сейчас, на карте были показаны так, словно картограф наблюдал их из колонии на мысе Доброй Надежды или из залива Фалсбай, очертания гор и их размеры указаны предположительно. Каким-то образом Сакине наряду с картами удалось достать и голландский морской альманах. Он был напечатан в Амстердаме и содержал сведения о движении небесных тел до конца десятилетия.

Хэл отложил драгоценные документы и взял бэкстафф, найденный Сакиной. Это был складной прибор, отдельные части которого укладывались в обитый кожей ящичек, выложенный изнутри синим бархатом. Сам инструмент был образцом тонкой работы. Бронзовый квадрант, украшенный олицетворениями четырех ветров, иглы и винты — все гравированное, с изображениями классических фигур. Внутри ящика маленькая бронзовая табличка с надписью «Челлини. Венеция».

Компас, который принесла Сакина, помещался в прочном бронзовом футляре, корпус у него медный, и магнитная игла с кончиком из золота и слоновой кости так точно уравновешена, что безошибочно указывает на север, когда прибор медленно поворачиваешь в руке.

— Все это стоит не меньше двадцати фунтов! — удивлялся Хэл. — Ты просто волшебница, что сумела их раздобыть.

Он взял девушку за руку и вывел наружу, хромая не так сильно, как накануне. Они сели на горном склоне, и он показал ей, как в полдень наблюдать прохождение солнца, чтобы точно определить свое положение по карте. Она радовалась удовольствию, которое доставила ему, и поразила его, легко усваивая сложную, тайную науку навигации. Потом он вспомнил, что Сакина астролог и привыкла наблюдать небо.

С этими инструментами он может уверенно идти по дикой местности, и мечта о новом корабле начинала казаться более осуществимой, чем накануне. Хэл прижал Сакину к груди, поцеловал ее, и она нежно ответила ему.

— Этот поцелуй — большая награда, чем двадцать фунтов, о которых ты говорил, мой капитан.

— Если один поцелуй — двадцать фунтов, — ответил он, — у меня для тебя не менее пятисот.

Он уложил ее на траву, и они занялись любовью. Много времени спустя она улыбнулась и прошептала:

— Это стоит всего золота мира.

Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что Большой Дэниел собрал все оружие, и Аболи полировал лезвия сабель и острил их на специальном камне, подобранном в ручье.

Хэл тщательно осмотрел собранное. Абордажных сабель и пистолей достаточно, чтобы вооружить каждого. Однако мушкетов всего пять, все стандартные голландские военные модели, тяжелые и неудобные. Но хуже всего был недостаток пороха, фитилей и свинцовых пуль. Конечно, в качестве пуль всегда можно использовать камни, но замены черному пороху нет. Этого драгоценного вещества у них не больше пяти фунтов во фляжках, не хватит и на два десятка выстрелов.

— Без пороха мы больше не сможем убивать крупную дичь, — сказал Саба Хэлу. — Сейчас питаемся куропатками и даманами.

Он использовал голландское слово, обозначающее похожих на кроликов зверьков, которыми кишели пещеры и трещины каждого утеса. Хэлу показалось, что он узнает в них описанных в Библии кроликов.

Моча из колоний даманов так обильно стекала по склонам, что, высыхая, покрывала камень толстым твердым слоем, который блестел на солнце как конфеты-тянучки, но пах куда менее приятно. При должной осторожности и опыте можно было убивать этих зверьков в таких количествах, что у колонии всегда был главный продукт для выживания — мясо этих животных, сочное и вкусное, как у молочного поросенка.

Теперь, когда с ними была Сакина, диета значительно разнообразилась благодаря ее знаниям съедобных корней и трав. Каждый день Хэл уходил с ней в горы. Он нес корзинку, а Сакина собирала урожай со скал. Ноги их крепли, и с каждым днем они уходили чуть дальше и оставались в дикой местности немного дольше.

Горы словно окутывали их своим величием и представляли великолепную оправу для яркого самоцвета их любви. Когда корзина Сакины переполнялась, так что из нее начинало вываливаться, они находили укрытое озерце, образованное каким-нибудь ручьем, и купались нагими. Потом лежали рядом на гладком, отполированном водой камне, обсыхая на солнце. С захватывающей медлительностью они играли телами друг друга и наконец занимались любовью. Потом разговаривали, исследуя свои души, как только что тела, и снова любили друг друга. Их тяга друг к другу казалась ненасытной.

— О! Где ты научился так доставлять наслаждение девушке? — задыхаясь, спрашивала Сакина. — Кто научил тебя тому, что ты делаешь со мной?

Он не хотел отвечать и просто говорил:

— Просто мы очень хорошо подходим друг другу. Мои особые места созданы, чтобы касаться твоих особых мест. Я нахожу удовольствие в твоем наслаждении. Мое наслаждение стократ усилено твоим.

По вечерам, когда все беглецы собирались у костра, они заваливали Хэла вопросами относительно планов на будущее, но он отвечал лишь смехом или качал головой. У него действительно созревал план действий, но пока еще не готовый для обсуждения — необходимо было преодолеть еще множество затруднений.

Напротив, он сам расспрашивал Сабу и пятерых рабов, переживших зиму.

— Далеко ли на восток вы уходили от этого хребта, Саба?

— В середине зимы мы шли в ту сторону шесть дней. Пытались найти место, где много пищи и не так холодно.

— Что за земля на востоке?

— На много лиг горы, такие же, как эти, потом их неожиданно сменяют равнины, заросшие лесами, и травянистые пространства, причем справа иногда видно море.

Саба взял веточку и начал чертить в пыли у костра. Хэл запоминал его описания, усердно расспрашивал и просил вспомнить все подробности виденного.

— Вы спускались на эти равнины?

— Да, немного прошли по ним. Мы видели необычных животных, каких раньше никогда не встречали: они серые, огромные, и у них на носу длинные рога. Один со свирепым хрюканьем и храпом погнался за нами. И хотя мы стреляли из мушкетов, он догнал нас, проткнул рогом жену Йоханнеса и убил ее.

Все посмотрели на одноглазого Йоханнеса, одного из сбежавших с Сабой рабов, который заплакал, вспомнив погибшую. Странно было видеть слезы, катящиеся из пустой глазницы. Все помолчали, потом Зваанти продолжила рассказ:

— Моему маленькому Бобби был всего месяц, и я не могла подвергать его такой опасности. Без пороха для мушкетов мы не могли идти дальше. Я уговорила Сабу повернуть назад, и мы возвратились сюда.

— Зачем эти вопросы? Что ты задумал, капитан? — спросил Большой Дэниел.

— Я не готов объяснить, но не печальтесь, парни. Я ведь пообещал вам найти корабль, — сказал Хэл с большей уверенностью, чем чувствовал сам.

Утром под предлогом рыбалки он увел Аболи и Большого Дэниела к омуту ниже по ручью. Когда их не стало видно из лагеря, они сели на скалистом берегу.

— Ясно, что, если не вооружиться лучше, мы застряли в этих горах. Мы умрем такой же медленной и мрачной смертью, как большинство людей Сабы. Нам нужен порох для мушкетов.

— Но где нам его взять? — спросил Дэниел. — Что ты предлагаешь?

— Я думал о колонии, — ответил Хэл.

Оба слушателя недоверчиво вздрогнули. Аболи нарушил молчание:

— Ты собираешься вернуться к Доброй Надежде? Но, даже попав туда, ты не раздобудешь порох. Разве что украдешь пару фунтов у зеленых мундиров на мосту или у охотника Компании, но этого нам недостаточно.

— Я собирался ворваться в замок, — сказал Хэл.

Оба слушателя горько рассмеялись.

— Мужества тебе не занимать, капитан, — сказал Дэниел, — но это безумие.

Аболи согласился с ним и добавил задумчивым басом:

— Если бы я считал, что есть хоть малейший шанс на успех, я бы с радостью пошел один. Но подумай сам, Гандвейн. Я говорю не только о невозможности проникнуть в арсенал. Допустим, мы туда проберемся, а запас пороха, который мы уничтожили, восстановлен поставками из Голландии. Разве мы сможем уйти с ним? Как нам унести хоть один бочонок, когда за нами будут гнаться Шредер и солдаты? А ведь на этот раз лошадей у нас не будет.

В глубине души Хэл и сам понимал, что это безумие, но надеялся, что такое отчаянное предложение поможет им придумать другой, более осуществимый план.

Наконец Аболи нарушил молчание.

— Ты говорил, что надо бы найти корабль. Если ты растолкуешь нам, что да как, Гандвейн, может, мы поможем тебе.

Оба в ожидании смотрели на него.

— А где, по-вашему, сейчас Канюк? — спросил у них Хэл.

Аболи и Большой Дэниел удивленно переглянулись.

— Если к моим молитвам прислушались, жарится в аду, — злобно ответил Дэниел.

Хэл посмотрел на Аболи.

— А ты что думаешь, Аболи? Где бы ты стал искать Канюка?

— Где-нибудь в морях. Где пахнет золотом и легкой добычей, там жди и его, как стервятника на падаль.

— Верно! — Хэл хлопнул его по плечу. — Но где запах золота сильней всего? Зачем Канюк купил на аукционе Джири и остальных черных моряков?

Аболи непонимающе смотрел на него. Но вот на его широком темном лице начала расплываться улыбка.

— Слоновья лагуна! — воскликнул он.

Большой Дэниел возбужденно рассмеялся.

— Он чувствует запах сокровищ с голландского галеона и думает, что негритянские парни приведут его к нему.

— Далеко ли мы от Слоновьей лагуны? — спросил Аболи.

— По моим расчетам, в трехстах морских милях.

Грандиозность расстояния заставила всех замолчать.

— Долгая дорога, — сказал Дэниел, — без пороха, чтобы защищаться в пути или напасть на Канюка, когда мы доберемся до места.

Аболи ничего не сказал, но посмотрел на Хэла.

— Сколько времени займет у нас это путешествие, Гандвейн?

— Если удастся проходить по десять миль в день, в чем я сомневаюсь, — чуть больше месяца.

— Канюк будет еще там или откажется от поисков и уплывет? — вслух высказал свою мысль Аболи.

— Да, — подхватил Дэниел. — И если уплывет, что станет с нами? Мы навсегда застрянем там.

— Предпочитаешь сидеть здесь, мастер Дэниел? Хочешь умереть от холода и голода в этом забытом Богом месте, когда снова придет зима?

Все опять помолчали. Наконец Аболи сказал:

— Я готов идти. Другого выхода у нас нет.

— Но как нога сэра Генри? Достаточно ли она сильна?

— Дайте мне еще неделю, парни, и я перегоню вас.

— А что мы сделаем, если застанем Канюка в Слоновьей лагуне? — Дэниел не готов был согласиться так быстро. — У него сотня головорезов, а нас, даже если мы все переживем путешествие, всего дюжина вооруженных одними саблями.

— Отличные шансы! — рассмеялся Хэл. — Я видел, как ты рисковал и при меньших. С порохом или без пороха, но мы найдем Канюка. Ты с нами или нет, мастер Дэниел?

— Конечно, с вами, капитан, — оскорбился Большой Дэниел. — Как вы можете думать иначе?

В тот же вечер около костра совета Хэл объяснил свой замысел остальным. Закончив, он осмотрел лица собравшихся.

— Я никого не заставляю идти с нами. Аболи, Дэниел и я намерены идти, но если кто-то из вас хочет остаться здесь, в горах, мы дадим вам вашу часть оружия и половину оставшегося пороха и не будем думать о вас дурно. Кто хочет говорить?

— Я, — сказала Сакина, не отрывая взгляда от пищи, которую готовила. — Я иду с вами.

— Храбро сказано, принцесса, — улыбнулся Нед Тайлер. — Я тоже пойду.

— Да! — дружно подхватили остальные моряки. — Мы все пойдем.

Хэл благодарно кивнул и посмотрел на Альтуду.

— Тебе нужно думать о твоих жене и сыне, Альтуда. Что скажешь?

Он заметил тревогу на лице Зваанти, кормившей малыша грудью. Ее темные глаза были полны сомнений и страха. Альтуда поднял ее на ноги и отвел в темноту.

Когда они ушли, от имени остальных заговорил Саба:

— Альтуда наш вожак. Он вырвал нас из рабства, и мы не можем бросить его одного в этом диком месте, чтобы они с ребенком погибли от холода и голода. Если Альтуда пойдет, пойдем и мы, но если он останется, мы должны остаться с ними.

— Я восхищаюсь вашей решимостью и верностью, Саба, — ответил Хэл.

Они молча ждали. Из темноты доносился испуганный плач Зваанти. Много времени спустя Альтуда опять привел ее к костру, обнимая рукой за плечи, и они сели на свои места.

— Зваанти боится не за себя, а за ребенка, — сказал он. — Но она понимает, что с вами у нас больше шансов, сэр Хэл. Мы пойдем.

— Мне было бы жаль, Альтуда, если бы вы приняли другое решение. — Хэл улыбнулся с искренней радостью. — Когда мы вместе, наши шансы намного возрастают. Теперь нужно подготовиться и договориться, когда мы выступаем.

Сакина подошла к костру и решительно сказала:

— Твоя нога не заживет еще по меньшей мере пять дней. До этого я не разрешаю тебе выходить.

— Когда говорит принцесса, — глубоким голосом провозгласил Аболи, — только глупец не слушает.

Все последние пять дней Хэл и Сакина собирали травы и коренья, которые могли пригодиться в пути как лекарства и пища. Ногу Хэла вылечили, воспаление прошло, а подъемы и спуски по крутым склонам быстро укрепили ее.

Накануне дня, намеченного для выхода, в полдень они остановились, чтобы вымыться, отдохнуть и заняться любовью на мягкой траве у ручья. В прошлые разы этот приток реки они не навещали, и пока Хэл грелся на солнце, Сакина, нагая, встала и отошла подальше, чтобы облегчиться.

Хэл посмотрел, как она присела за невысоким кустом, потом снова лег и задремал. Разбудил его звук вонзившейся в землю острой палки, которой Сакина откапывала корни. Несколько минут спустя она вернулась, по-прежнему обнаженная, и принесла в руках кусок хрупкого желтого камня.

— Цветные кристаллы! Первые, какие я нашла в этих горах! — Она явно обрадовалась своему открытию и выбросила из корзины менее ценные травы, чтобы освободить место для крошащихся камней. — Должно быть, тут раньше был вулкан, потому что цветные кристаллы выбрасывает из земли вместе с лавой.

Хэл наблюдал за ее действиями, но его больше интересовало то, как нагое тело девушки блестит на солнце, а маленькие груди меняют форму, когда она энергично работает своей палкой, а вовсе не желтые хрупкие куски, которые она выкапывала из земли.

— Зачем они тебе? — спросил он, не вставая с травяной постели.

— Их можно использовать по-разному. Это хорошее средство от головной боли и колик. Если смешать их с соком ягод вербены, они успокаивают сердцебиение и облегчают ежемесячные женские страдания…

Она долго перечисляла болезни, которые можно лечить этим средством, но для Хэла оно не представляло особого интереса и выглядело как комки почвы. Теперь корзина была так тяжела, что на пути в лагерь Хэл отобрал ее у девушки.

Вечером, когда все сидели у костра и обсуждали последние приготовления к долгому путешествию на восток, Сакина размолола свою находку в грубой каменной ступке, залила водой и поставила греться на костре, а сама села рядом с Хэлом, который отдавал последние распоряжения на завтра. Он распределял оружие и грузы. Объем и вес каждой ноши определялся возрастом и силой того, кто ее понесет.

Неожиданно Хэл замолчал и принюхался.

— Светлое небо и все апостолы! — воскликнул он. — Что у тебя в котле, Сакина?

— Я тебе говорила, Гандвейн. Это желтые цветы.

Она встревоженно посмотрела на него, а он бросился к ней, схватил на руки, подбросил в воздух и поймал, когда она в развевающейся юбке полетела назад.

— Да это вовсе не цветы! Я узнал бы этот запах и в аду, где ему самое место!

И он целовал Сакину, пока она не оттолкнула его.

— Ты с ума сошел?

Она смеялась и хватала ртом воздух.

— Сошел с ума от любви к тебе! — сказал он и повернул ее лицом к остальным, в изумлении смотревшим на эту сцену. — Парни, принцесса сотворила чудо, которое спасет нас всех!

— Ты говоришь загадками, — сказал Аболи.

— Да! — подхватили остальные. — Говори яснее, капитан.

— Скажу так ясно, что даже самые большие тугодумы из вас, морские крысы, поймут мои слова. — Он рассмеялся, видя их смущение. — Ее котел полон самородной серы! Волшебной желтой серы!

Первым понял Нед Тайлер — ведь он был главным пушкарем. Он тоже вскочил, подбежал к котелку, наклонился и вдохнул пар так, словно это был дым опиумной трубки.

— Капитан прав, парни, — радостно подтвердил он. — Это сера, точно.

* * *

Сакина отвела отряд, который возглавляли Аболи и Большой Дэниел, к ручью, где обнаружила залежи серы, и моряки вернулись в лагерь, шатаясь под тяжестью желтой земли, нагруженной в корзины и мешки из звериных шкур.

Пока Сакина присматривала за кипячением и выщелачиванием серных кристаллов из руды, одноглазый Йоханнес и Зваанти занимались кострами, обложенными землей; здесь на медленном огне кедровые поленья постепенно превращались в черный древесный уголь.

Хэл и люди Сабы поднялись по крутому склону над лагерем туда, где обитали колонии горных кроликов. Люди Сабы, как мухи, цеплялись к крутым стенам, с которых соскребали янтарного цвета кристаллы сухой мочи. Зверьки испражнялись в общественных местах, и если комки испражнений падали вниз, то моча стекала по склону и проникала в него. В некоторых местах слой высохшей мочи был толщиной в несколько футов.

Мешки с этой пахучей добычей опускали к подножию утеса и уносили в лагерь. Работали по сменам и круглосуточно поддерживали огонь, извлекая серу из размельченной руды и селитру из мочи зверьков.

Нед Тайлер и Хэл, пушкари, колдовали над котлами, над которыми курился пар, как алхимики, процеживая жидкость и выпаривая ее. Сухой остаток они окончательно просушивали на солнце. Первое кипячение вонючих составляющих дало им достаточно сухого кристаллического порошка, чтобы заполнить три котла.

Размолотый древесный уголь превращался в однородный черный порошок, селитра становилась светло-коричневой и рыхлой, как морская соль. Когда Хэл положил ее щепотку на язык, он действительно ощутил вкус моря. Серный цвет был светло-желтым и почти без запаха.

Все беглецы собрались вокруг, когда Хэл наконец смешал все три составляющих в каменной ступке Сакины. Он отмерил их в нужной пропорции и размолол древесный уголь с серой, потому что без последнего эти вещества инертны и безвредны. Потом добавил селитру и осторожно помешивал, пока не получил порошок, который выглядел и пах точно как порох. Этого порошка хватило, чтобы заполнить фляжку.

Аболи протянул ему мушкет, и Хэл отмерил порцию, всыпал в ствол, накрыл пыжом из волокнистой коры, а сверху положил круглый булыжник, выбранный из множества в ручье. Он не хотел, проводя опыт, тратить свинцовую пулю.

Тем временем Большой Дэниел установил на противоположном берегу деревянную цель. Хэл присел и прицелился, а все остальные закрыли уши. В наступившей напряженной тишине Хэл спустил курок.

Раздался оглушительный гром, поднялось облако дыма. Деревянная цель разлетелась и упала с берега в воду. Все радостно закричали, захлопали друг друга по спинам и начали выплясывать на солнце победный танец.

— Лучшего пороха не найдешь и в арсеналах Гринвича, — высказал свое мнение Нед Тайлер. — Но его нужно хорошо просушить, прежде чем укладывать в мешки и нести.

Хэл приказал поставить на краю лагеря плетенную из травы ширму, а за ней — большой глиняный горшок. Всем было указано при любой возможности пользоваться этим горшком. Даже две женщины заходили за эту ширму и вносили свой скромный вклад. Как только горшок заполнился, порох смешали с мочой и превратили в однородную массу. Из нее вылепили брикеты и просушили их на солнце. А потом упаковали в тростниковые корзины для транспортировки.

— Мы будем размельчать слипшиеся куски по мере необходимости, — объяснил Хэл Сакине. — Теперь нам не придется нести так много сушеной рыбы и мяса, мы сможем охотиться в пути. Если там действительно такое изобилие дичи, как рассказывает Саба, без свежего мяса мы не останемся.

Десятью днями позже первоначально назначенного срока отряд был готов выступить на восток. Хэл как штурман и Саба, бывавший здесь раньше, вели колонну; Альтуда и три человека, вооруженные мушкетами, в центре колонны охраняли женщин и маленького Бобби, а Аболи и Большой Дэниел шли в тылу и несли основной груз.

Они шли по низинам, не пытаясь преодолевать высоты, но обходили их и пересекали хребты только по проходам между вершинами. Хэл измерял пройденное расстояние на глаз и по времени, а направление — с помощью компаса в кожаном чехле. И на исходе каждого дня, перед наступлением темноты, отмечал положение отряда на карте.

Ночевали под открытым небом — погода стояла мягкая, а все слишком уставали, чтобы строить убежище. Когда просыпались на рассвете, кожаные одеяла, которые Саба называл кароссами, были покрыты росой.

Как и предупредил Саба, лишь на седьмой день пути по лабиринту горных долин они достигли восточного края гор и с высоты увидели равнины.

Далеко справа голубел океан, сливавшийся с голубым небом, но местность внизу вопреки ожиданиям Хэла оказалась не подлинной равниной; там чередовались невысокие холмы, многочисленные травяные поляны и темно-зеленые полоски леса, которые, похоже, тянулись вдоль русла многочисленных мелких рек, извилисто пересекавших прибрежные районы в своем стремлении к морю.

Слева вдоль моря тянулся еще один высокий хребет, преграда на пути к таинственным внутренним землям континента. Острым зрением Хэл различал на золотых травянистых равнинах темные пятна, которые перемещались, как тучи по небу. Он видел облака пыли, поднятые бегущими стадами, а время от времени замечал отражение солнца от полированных слоновьих бивней или длинных рогов.

— Земля изобилует жизнью, — сказал он Сакине, стоявшей рядом. — Внизу могут быть животные, каких никогда не видел человек. Может, даже огнедышащие драконы, единороги и грифоны.

Сакина вздрогнула и поежилась, хотя солнце стояло высоко и хорошо грело.

— Я видела этих животных на картах, которые принесла тебе, — согласилась она.

Перед ними тропа, выбитая огромными круглыми слоновьими ступнями и обозначенная кучами волокнистого желтого навоза этих животных, вела вниз по склону, выбирая самый удобный наклон, обходя глубокие ущелья и опасные пропасти, и Хэл повел отряд по ней.

По мере спуска особенности ландшафта равнин становились все заметнее. Теперь Хэл мог различить даже отдельных животных. По равнине передвигалась темная масса крупных антилоп, в сопровождении золотой дымки пыли и стай птиц, сверкающих на солнце белым оперением, — это, должно быть, были дикие быки-антилопы, о которых говорил Аболи. Он называл их ньяти и предупреждал Хэла об их свирепости. В каждом из трех отдельных стад, которые одновременно видел Хэл, бежало не меньше нескольких сотен таких животных.

За ближайшим стадом антилоп паслись слоны. Хэл хорошо помнил этих животных, которых раньше видел на берегах лагуны. Но он никогда не видел их в таком количестве. В стаде было не менее двадцати крупных серых самок с маленькими слонятами, похожими на поросят, у их ног. И, словно крутые гранитные холмы, на равнине возвышались три огромных самца. Хэл с трудом верил своим глазам, так огромны были эти патриархи и так длинны и толсты их блестящие желтые бивни.

Были и другие звери, не такие крупные, как самцы-слоны, но тоже массивные и серые; на первый взгляд они походили на слонов, но, когда отряд спустился ниже, Хэл разглядел черные рога, некоторые длиной в рост взрослого человека, украшавшие большие черные морщинистые морды. Он помнил, что рассказывал Саба об этих свирепых животных, одно из которых проткнуло своим смертоносным рогом и убило женщину Йоханнеса. Эти носороги, как назвал их Саба, казалось, были угрюмого нрава, потому что паслись по одному, вдалеке от других таких же животных, каждое под собственным деревом.

Спускаясь по тропе, Хэл слышал за собой легкие шаги, которые узнавал и которые так любил. Сакина покинула свое место в центре отряда, как часто делала и раньше, находя предлоги побыть с ним.

Она взяла его за руку и пошла рядом.

— Не хочу идти одна в эту новую землю. Хочу идти рядом с тобой, — негромко сказала она и посмотрела в небо. — Видишь, как ветер поворачивает на юг и облака затаились на вершинах, как стая голодных хищников в засаде? Приближается буря.

Ее предсказание оказалось своевременным. Хэлу удалось привести отряд к пещере на горном склоне, прежде чем разразилась буря. Здесь они провели долгих три дня и три ночи, пока снаружи бушевало ненастье, но, когда оно наконец утихло, земля была чисто умыта, а небо стало ярким и голубым.

Еще до того как «Золотой куст» обогнул мыс Доброй Надежды и лег на свой истинный курс, капитан Кристофер Левеллин пожалел, что взял платного пассажира.

Он довольно быстро обнаружил, что полковник Шредер — человек нелегкий: высокомерный, самоуверенный и исключительно высокого мнения о себе. Чего бы ни коснулась беседа, он придерживался жестких, неизменных мнений и никогда не стеснялся выражать их.

— Он плодит врагов, как собака блох, — сказал Левеллин своему помощнику.

На второй день после выхода из Столового залива Левеллин пригласил Шредера пообедать с ним и несколькими офицерами в своей каюте на корме. Он был культурным человеком и даже в море жил на широкую ногу. В последней войне с голландцами он заработал хорошие призовые деньги и мог позволить себе удовлетворять самые изысканные вкусы.

Строительство и спуск на воду «Золотого куста» обошлись почти в две тысячи фунтов, но, вероятно, это был лучший корабль своего класса на плаву. Его кулеврины были заново отлиты, а паруса — из лучшей парусины. Помещения капитана были обставлены со вкусом и разборчивостью, неслыханными для флота, однако боевые качества корабля не были принесены в жертву роскоши.

Во время плавания на юг по Атлантическому океану Левеллин, к своей радости, обнаружил, что корабль обладает отличными мореходными качествами. На просторе, с поднятыми парусами и при попутном ветре, его корпус резал воду словно лезвием, а ловил ветер «Золотой куст» с такой легкостью, что у капитана сердце пело от радости.

Большинство офицеров и старшин служили с Левеллином во время войны и доказали свои способности и храбрость, но на борту плыл и один новичок, молодой офицер, четвертый сын Джорджа, графа Уинтертона.

Лорд Уинтертон был мастером-навигатором Ордена, одним из самых богатых и влиятельных людей Англии. Он владел целым флотом каперов и торговых кораблей. Его светлость Винсент Уинтертон отправился в первое каперское плавание под руководством Левеллина, которому отец отдал сына в учение. Это был красивый юноша, которому еще не исполнилось двадцати лет, но хорошо образованный, вежливый, с изысканными манерами, которые снискали ему приязнь и матросов, и офицеров.

Во второй вечер на «Золотом кусте» он был среди прочих гостей в каюте Левеллина.

Обед начался весело и оживленно: все англичане были в хорошем настроении, плыли на отличном корабле и надеялись добыть славу и золото. Шредер, напротив, был мрачен и держался отчужденно. После второго стакана вина Левеллин сказал:

— Винсент, мальчик мой, не споете ли нам?

— Неужели вы еще можете слушать мое мяуканье, сэр?

Молодой человек скромно рассмеялся, но остальные собравшиеся поддержали капитана:

— Давайте, Винни.

— Спойте для нас, юноша!

Винсент Уинтертон встал и подошел к маленьким клавикордам, прочными медными болтами прикрепленным к корпусу корабля. Сел, отбросил назад густые длинные локоны, коснулся клавиш и извлек из инструмента мягкую певучую ноту.

— Что же мне вам спеть?

— «Зеленые рукава», — предложил кто-то, но Винсент поморщился.

— С отплытия из дома вы слышали это уже раз сто.

— «Матушку», — сказал кто-то другой, и на этот раз Винсент кивнул, откинул голову и запел сильным правильным голосом, преображавшим сентиментальную слащавую песенку так, что на глаза слушателям наворачивались слезы. Все притопывали в такт песне.

Привлекательный молодой человек сразу и без всяких разумных причин не понравился Шредеру: уж очень он был красив и популярен, уверен в себе и горд своим чином и правами рождения. Рядом с ним Шредер чувствовал себя стареющим и одиноким. Он никогда не вызывал естественного расположения окружающих, как, очевидно, этот молодой человек.

Шредер неловко сидел в углу, а те, кто недавно были его смертельными врагами, теперь не обращали на него никакого внимания; он знал, что они презирают его как иностранца и сухопутного человека, не принадлежащего к морскому братству. Шредер обнаружил, что все это преобразилось в нем в ненависть к молодому человеку с чистыми ясными чертами лица и с голосом, похожим на звон колокольчика.

Когда песня кончилась, на миг наступила тишина. Потом все разразились аплодисментами:

— Отлично, парень!

— Браво, Винни!

Шредер почувствовал, что его досада становится нестерпимой.

По мнению певца, аплодисменты затянулись, поэтому Винсент встал из-за клавикордов, махнул рукой и попросил перестать.

В наступившей тишине Шредер сказал негромко, но совершенно отчетливо:

— Мяуканье? Нет, сэр, это оскорбление для кошачьего племени.

В маленькой каюте стало тихо. Молодой человек вспыхнул, и его рука непроизвольно легла на рукоять короткого кортика, который он носил на поясе, но Левеллин строго сказал:

— Винсент! — и покачал головой.

Тот неохотно отвел руку и заставил себя улыбнуться и слегка поклониться.

— У вас прекрасный слух, сэр. Поздравляю — у вас изысканный вкус.

Он сел на свое место за столом и, отвернувшись от Шредера, стал обмениваться с собеседниками остроумными репликами. Неловкий момент миновал, остальные гости успокоились и, улыбаясь, присоединились к разговору, в который намеренно не включали Шредера.

Корабельного кока Левеллин прихватил с далекой родины, а на мысе Доброй Надежды корабль снабдили свежим мясом и овощами. Мясо было не хуже того, что подают в кофейнях и ресторанах на Флит-стрит, разговор приятный и непринужденный, пересыпанный остроумными шутками, с двойным смыслом и жаргонными словечками. До таких пределов владение Шредером английским не простиралось, и его раздражение набирало силу, как тропический тайфун.

Он только однажды принял участие в разговоре, язвительно напомнив о победе голландцев на Темзе и захвате «Короля Карла», гордости английского военного флота и тезки возлюбленного монарха моряков. Разговор снова сменился молчанием, все смерили Шредера холодными взглядами, после чего возобновили беседу, словно не слышали его слов.

Шредер утешался кларетом и, когда бутылка перед ним опустела, протянул руку через стол за бренди. Его устойчивость к выпивке была такой же несокрушимой, как гордость, но сегодня спиртное делало его желчным. К концу обеда он искал стычек, искал возможности смягчить ощущение отверженности и безнадежности, переполнявшее его.

Наконец Левеллин встал, чтобы произнести тост преданности.

— За здоровье и долголетие Черного Парня!

Все с энтузиазмом вскочили, пригнувшись из-за низкого потолка, но Шредер не шелохнулся.

Левеллин постучал по столу.

— Полковник, прошу вас встать. Мы пьем за здоровье короля Англии.

— Благодарю вас, капитан, но я не хочу пить.

Шредер сложил руки на груди.

Моряки заворчали, один вслух сказал:

— Капитан, отдайте его мне.

— Полковник Шредер — гость на борту этого корабля, — зловеще сказал Левеллин, — и даже если он ведет себя как свинья и нарушает все приличия, никто из вас не проявит неуважения к нему и неучтивости. — Потом он снова обратился к Шредеру: — Полковник, в последний раз прошу вас присоединиться к нашему тосту преданности. Иначе… Мы все еще недалеко от Доброй Надежды. Я прикажу немедленно повернуть корабль и вернуться в Столовый залив. Там я отдам вам ваши деньги, а вас выкину на берег, как кухонные отбросы.

Шредер мгновенно протрезвел. Такой опасности он не предвидел. Он надеялся спровоцировать какого-нибудь английского мужлана на дуэль. Он бы дал им урок фехтовального мастерства, заставил раскрыть рыбьи глаза и стер бы с их лиц презрительные улыбки, но мысль о том, чтобы вернуться на место преступления и оказаться в мстительных руках губернатора Ван де Вельде, заставила его побледнеть и оцепенеть от страха. Он со стаканом в руке медленно встал. Левеллин чуть успокоился, все выпили, сели, и общий разговор и смех возобновились.

— Не возражает ли кто-нибудь против нескольких бросков кости? — спросил Винсент Уинтертон, и все выразили согласие.

— Только не опять по шиллингу за ставку, — сказал один из офицеров. — В прошлый раз я потерял почти двадцать фунтов, все призовые деньги за захват «Буумуна».

— Фартинг за ставку и общее ограничение в шиллинг, — предложил кто-то, все кивнули и извлекли кошельки.

— Мистер Уинтертон, сэр, — вмешался Шредер. — Я согласен на любую ставку, на какую у вас хватит духа.

Он был бледен, на лбу выступила испарина, но это был единственный внешний признак влияния выпитого. За столом снова повисло молчание, а Шредер порылся под рубашкой и вытащил кошелек из свиной кожи. Он небрежно бросил кошелек на стол. Зазвенело золото. Все за столом напряглись.

— Мы здесь играем в духе спорта и товарищества, — сказал Левеллин.

Но Винсент спокойно спросил:

— Сколько в вашем кошельке, полковник?

Шредер распустил шнурок и нарочитым жестом высыпал на стол груду монет, которые засверкали в свете ламп. Он торжествующе оглядел лица собравшихся.

«Теперь они не будут мной пренебрегать!» — подумал он, а вслух сказал:

— Двадцать тысяч голландских гульденов. Это больше двухсот ваших английских фунтов.

Это было все его состояние, но Шредером овладело безрассудное, самоубийственное возбуждение. Его непреодолимо тянуло на безумства, как будто золотом он, убийца, мог смыть свою вину.

Сумма всех заставила замолчать. Большинству офицеров не собрать столько за всю свою полную опасностей жизнь.

Винсент Уинтертон любезно улыбнулся.

— Вы истинный спортсмен, сэр.

— Вот как! — Шредер ответил холодной улыбкой. — Ставка для вас слишком высока?

И, смахнув монеты в кошелек, он собрался встать из-за стола.

— Подождите, полковник, — остановил его Винсент, и Шредер снова сел. — Я пришел неподготовленным, но не подарите ли вы мне несколько минут вашего времени?

Он встал, поклонился и вышел из каюты. До его возвращения все сидели молча. Вернувшись, Винсент поставил на стол небольшую тиковую шкатулку.

— Триста гиней, не так ли?

Он принялся пересчитывать монеты из шкатулки. Они великолепной грудой лежали в центре стола.

— Не будете ли вы так добры держать банк, капитан? — вежливо спросил Винсент. — Если, конечно, полковник согласен.

— Не возражаю. — Шредер напряженно кивнул и передал свой кошелек Левеллину. Он начал испытывать сожаление. Полковник никак не ожидал, что кто-нибудь здесь примет его вызов. Утрата такой суммы разорит почти любого — как, впрочем, и его самого.

Левеллин взял деньги и положил их перед собой. Потом Винсент протянул Шредеру кожаный мешочек с игральными костями.

— Мы обычно играем этими, сэр, — небрежно сказал он. — Не хотите ли осмотреть кости? Если они вам не понравятся, мы могли бы поискать другие, которые лучше вам подойдут.

Шредер вытряхнул кости из чашки и покатил по столу. Потом по очереди взял каждый кубик из слоновой кости и поднес к свету лампы.

— Никаких недостатков не вижу, — сказал он и сложил кости в чашку. — Остается только договориться об игре. Будем играть в «Шанс»?

— В «Английский шанс», — согласился Винсент. — Что еще?

— Каковы пределы каждого хода? — спросил Шредер. — Фунт или пять фунтов?

— Только один ход, — ответил Винсент. — Бросает тот, кому выпадет старшая кость, и ставка — двести фунтов.

Шредера это предложение ошеломило. Он хотел постепенно и понемногу повышать ставки, что позволило бы ему выйти из игры, не теряя чувства собственного достоинства, если удача отвернется от него. Он никогда не слышал, чтобы такую огромную сумму ставили на один бросок костей.

Один из друзей Винсента радостно фыркнул.

— Клянусь Господом, Винни! Теперь мы посмотрим, какого цвета печень у этой сырной головы.

Шредер свирепо посмотрел на него, но он понимал, что попал в западню. Еще несколько мгновений он искал выход, но Винсент сказал:

— Надеюсь, я не смутил вас, полковник. Я ошибочно принял вас за спортсмена? Хотите отказаться от игры?

— Уверяю вас, — холодно ответил Шредер, — такие условия мне вполне подходят. Один ход — двести фунтов. Я согласен.

Левеллин положил одну кость в чашку и протянул Шредеру.

— Одна кость решает, кто бросает. Выигрывает старшая кость. Согласны, джентльмены?

Оба кивнули.

Шредер бросил единственную кость.

— Три, — сказал Левеллин и вернул кость в чашку.

— Ваш бросок, мистер Уинтертон.

Он поставил чашку перед Винсентом, который одним движением крутанул ее и бросил.

— Пять, — сказал Левеллин. — Мистер Уинтертон бросает кости в игре «Английский шанс», ставка двести фунтов. — На этот раз он положил в чашку обе кости. — Игрок бросает кости, чтобы определить шанс — выигрышное число очков. Прошу вас, мистер Уинтертон.

Винсент взял чашку и бросил кости. Левеллин подсчитал очки.

— Выигрышное число очков семь.

Шредер внутренне дрогнул. Семь — самое легкое для повторения число очков. Этому условию отвечает очень много комбинаций. Шансы против него, и это отразилось на насмешливых лицах зрителей. Если Винсент выбросит семь или одиннадцать, что вполне вероятно, он выиграл. Если он выбросит один и один, один и два или двенадцать, тогда он проиграл. Любой другой набор станет его шансом, и он должен будет повторять бросок, пока не повторит его или не выбросит одну из проигрышных комбинаций.

Шредер наклонился вперед, сложив руки так, словно защищался от нападения. Винсент бросил.

— Четыре! — сказал Левеллин. — Шанс четыре.

Все сидевшие за столом, кроме Винсента, разом выдохнули. Он выбрал для себя самый труднодостижимый шанс. Преимущество перешло к Шредеру. Теперь Винсент для выигрыша должен выбросить четыре, а если выбросит семь — проиграет. Только две комбинации содержат четыре, в то время как очень многие — проигрышные семь.

— Сочувствую, сэр, — жестоко улыбнулся Шредер. — Четыре — это выбор самого дьявола.

— Ангелы помогают добродетельным. — Винсент махнул рукой и улыбнулся. — Не хотите увеличить ставку? Я могу ссудить вам еще сто фунтов.

Опрометчивое предложение при таких шансах против Винсента, но у Шредера не оставалось ни одного гульдена, на которые он мог бы опереться.

Он отрицательно покачал головой.

— Я не воспользуюсь преимуществом против того, кто стоит на коленях.

— Вы очень галантны, полковник, — сказал Винсент и снова бросил кости.

— Десять! — сказал Левеллин. Это было нейтральное число.

Винсент подобрал кости, повертел их в чашке и снова бросил.

— Шесть!

Опять нейтральное число. Хотя Шредер был неподвижен, как труп, лицо его стало цвета воска, и он чувствовал, как по его волосатой груди, точно медленные улитки, ползут капли пота.

— А это за всех красивых девушек, которых мы оставили дома, — сказал Винсент и снова бросил. Кости покатились по столу. Несколько ужасных мгновений никто не шевелился. Все молчали. Потом из всех английских глоток вырвался вопль, который должен был встревожить дежурную вахту и дойти до ушей впередсмотрящего на марсе.

— Мария и Иосиф!

— Две двойки!

— Лучшей четверки я не видел!

— Мистер Уинтертон выбросил свой шанс! — провозгласил Левеллин и положил перед молодым человеком оба тяжелых кошелька. — Мистер Уинтертон выиграл.

Но его голос был едва слышен за хохотом и поздравлениями. Так продолжалось несколько минут, и все это время Шредер сидел неподвижно, как бревно, весь потный, с посеревшим лицом.

Наконец Уинтертон взмахом руки прекратил подшучивания и поздравления.

Он встал, перегнулся через стол к Шредеру и серьезно сказал:

— Поздравляю вас, сэр. Вы человек с железными нервами и первоклассный спортсмен. Предлагаю вам руку дружбы.

Он протянул правую руку с раскрытой ладонью. Шредер презрительно посмотрел на него и не шевельнулся. Все перестали улыбаться. В каюте снова повисло напряженное молчание.

Шредер отчетливо произнес:

— Я внимательней рассмотрел ваши кости, когда представилась возможность. — Он подчеркнул «ваши». — Надеюсь, вы простите меня, сэр, но у меня правило: никогда не пожимать руку шулерам.

Винсент резко отпрянул и недоверчиво посмотрел на Шредера. Все остальные ахнули.

Винсенту потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя после неожиданного оскорбления. Когда он ответил, лицо его под морским загаром было бледно.

— Буду премного вам обязан, полковник Шредер, если вы дадите мне удовлетворение за это замечание.

— С величайшим удовольствием.

Шредер встал, торжествующе улыбаясь. Вызов бросили ему, поэтому он может выбрать оружие. Никаких пистолей. Только сталь, и этот английский щенок получит ярд Нептуновой шпаги в живот. Шредер повернулся к Левеллину.

— Не окажете ли мне честь быть секундантом в этом поединке?

— Нет! — решительно покачал головой Левеллин. — На моем корабле я не разрешу никакую дуэль. Вам придется подыскать себе другого секунданта — и ждать, пока мы не придем в порт. Тогда сможете отправиться на берег и решить дело.

Шредер взглянул на Винсента.

— При первой же возможности я сообщу вам имя моего секунданта, — сказал он. — Обещаю дать вам удовлетворение, как только мы придем в порт.

Он встал и вышел из каюты. За его спиной слышался гул восклицаний и предположений, но алкоголь в нем смешался с гневом, и он начал опасаться, что сосуды у него на висках лопнут от напряжения.

Весь следующий день Шредер просидел в своей каюте, и слуга приносил ему еду. Он лежал на койке, как пострадавший в бою, и старался залечить страшную рану, нанесенную его гордости, и смягчить боль, вызванную потерей всего состояния. На второй день он вышел на палубу: «Золотой куст» шел левым галсом на запад-северо-запад и огибал выпяченную береговую линию Южной Африки.

Стоило Шредеру появился на палубе, как офицеры отвернулись и занялись отметками на курсовой карте, а капитан Левеллин поднес к глазу подзорную трубу и стал разглядывать голубые горы в северной части горизонта. Шредер принялся расхаживать вдоль борта, а офицеры продолжали старательно игнорировать его присутствие. Стюард, который обслуживал обед у капитана, разнес новость о предстоящей дуэли по всему кораблю, и экипаж посматривал на полковника с любопытством, но старался держаться от него подальше.

Полчаса спустя Шредер внезапно остановился перед вахтенным офицером и ни с того ни с сего спросил:

— Мистер Фаулер, не станете ли моим секундантом?

— Прошу прошения, полковник, но мистер Уинтертон мой друг. Прошу меня извинить.

На протяжении следующих дней Шредер обращался с этой просьбой ко всем офицерам по очереди, но неизменно получал холодный отказ. Изгнанный из общества и униженный, он бродил по палубе, как леопард, выслеживающий ночью добычу. Он постоянно колебался между раскаянием и горем из-за смерти Катинки и негодованием на капитана и офицеров, так с ним обращавшихся. Гнев его стал столь силен, что полковник едва его сдерживал.

На утро пятого дня, когда он расхаживал вдоль борта, окрик с марса вырвал его из тумана страдания. Когда капитан Левеллин подошел к наветренному борту и стал всматриваться на юго-запад, Шредер пошел за ним и остановился рядом.

Несколько мгновений он думал, что глаза его подвели, глядя на грозную стену туч, поднимавшуюся от горизонта до неба; туча неслась на них со скоростью лавины в темном ущелье.

— Вам лучше спуститься, полковник, — предостерег Левеллин. — Идет буря.

Шредер не обратил внимания на это предупреждение и остался у поручня, со страхом наблюдая за катящимися к ним тучами. На корабле начался аврал: все сворачивали паруса и разворачивали корабль, чтобы нос «Золотого куста» смотрел в бурю. Ветер налетел так быстро, что экипаж не успел выбрать шкоты бом-брам-стеньги и кливера.

Буря накинулась на «Золотой куст», ревя от ярости, и наклонила корабль так, что зеленая вода залила палубу по пояс человеку. Поток подхватил Шредера и мог бы унести за борт, если бы он не успел ухватиться за снасти.

Бом-брам-стеньга и кливер лопнули, словно сделанные из мокрого пергамента, и на полминуты корабль наполовину погрузился в воду. Море ворвалось в открытые люки, а снизу слышались грохот и треск: груз сместился, и некоторые переборки не выдержали. Кричали люди: кулеврины, сорванные с креплений, перекатывались по палубе и задевали моряков. Другие моряки, которых уносил поток, кричали, как погибшие души, падающие в ад. Воздух так заполнился белой пеной, что Шредеру показалось, что он тонет, хотя его лицо было выше воды. Его ослеплял белый туман.

«Золотой куст» медленно выпрямился под тяжестью окованного свинцом киля, но оснастка и такелаж корабля были разорваны в клочья и щелкали на ветру. Часть рей сломались и свисали, колотясь о мачты. Грузно накренившись под тяжестью попавшей в трюм воды, «Золотой куст» потерял всякое управление, его несло ветром.

Задыхаясь и отплевываясь, наглотавшийся воды и промерзший до костей Шредер с трудом дотащился до трапа наверх. Оттуда он зачарованно и с ужасом смотрел, как мир вокруг растворяется в серебряной пене и взбесившихся зеленых волнах, покрытых длинными полосами пены.

Двое суток ветер не прекращался ни на мгновение, а волны с каждым часом делались все выше, так что, казалось, они встают выше мачт, обрушиваясь на корабль. Полузатонувший корабль с трудом поднимался им навстречу, и волны с потоками пены били о палубу. Двое привязанных рулевых пытались удерживать корабль против ветра, но каждая волна перехлестывала через их головы. На второй день все на борту были совершенно истощены и близки к границам выносливости. Уснуть не было возможности, а питались лишь сухарями.

Левеллин привязался к грот-мачте и оттуда руководил усилиями матросов и офицеров в попытках сохранить жизнь кораблю. На палубе никто не мог стоять без поддержки, поэтому Левеллин не мог послать людей к помпам, но на орудийной палубе матросы с помощью вспомогательных насосов пытались откачать шесть футов воды в трюме. Но сколько они ни удаляли воду, море снова врывалось через разбитые орудийные порты и крышки люков.

Шторм гнал корабль с голыми мачтами, и земля с подветренного борта подступала все ближе, хотя рулевые силились отвести корабль от берега. К исходу второго дня из темноты послышался гром прибоя, словно грохот орудий; с каждым часом тревога нарастала: корабль несло на скалы.

На рассвете третьего дня сквозь туман и пену проступили темные угрожающие очертания земли, утесы и рваная береговая линия всего в лиге за движущимися горами серой яростной воды.

Шредер брел по палубе, цепляясь за мачты и снасти при каждой новой волне. Морская вода лилась ему с волос на лицо, заполняя рот и нос, когда он, задыхаясь, сказал Левеллину:

— Я знаю этот берег. Знаю, что там впереди.

— Нам нужно Божье благословение, чтобы удержаться на этом курсе, — крикнул Левеллин. — Ветер не выпускает нас из зубов.

— Тогда молитесь Всемогущему всем сердцем, капитан, потому что наше спасение всего в пяти лигах впереди, — закричал Шредер, смаргивая соленую воду из глаз.

— Откуда вы знаете?

— Я был здесь на берегу и проходил по местности. Знаю все изгибы. За этим мысом залив, который мы назвали Бычьим. Оказавшись в нем, корабль получит защиту от ветра: два высоких утеса защищают вход в широкую спокойную лагуну. Там нас не достанет даже такая буря.

— На моих картах нет никакой лагуны.

На лице Левеллина была смесь надежды и сомнения.

— Клянусь Иисусом, капитан, вы должны мне поверить! — крикнул Шредер. На море он был не в своей тарелке и испытывал страх.

— Сначала нужно обогнуть эти скалы, а уж потом мы сможем проверить, насколько надежна ваша память.

Шредер молчал, изо всех сил держась за мачту рядом с Левеллином. Он в ужасе смотрел вперед, на то, как ревущее море раздвигает губы из белой пены, за которыми видны клыки скал. «Золотой куст» беспомощно двигался на эти клыки.

Один из рулевых закричал:

— О святая Божья Матерь, спаси наши смертные души! Мы разобьемся!

— Крепче держи руль! — крикнул Левеллин.

Совсем рядом вода у рифов била вверх, словно киты пускали там фонтанчики. Каменные когти словно тянулись к хрупким доскам маленького корабля; они были так близко, что Шредер видел покрывавшие скалы раковины и водоросли. Еще одна волна, больше остальных, подняла корабль и понесла прямо на рифы, но рифы исчезли под кипящей поверхностью, и «Золотой куст», как конь перед препятствием, взвился и перемахнул через них.

Киль коснулся скалы, и корабль дернулся с такой силой, что Шредера оторвало от мачты и бросило на палубу, но корабль высвободился и полетел дальше на гребне могучей волны, оставив рифы позади. «Золотой куст» двигался вперед, оконечность мыса осталась позади, а впереди открывался залив. Шредер с трудом поднялся и сразу почувствовал, что каменная перемычка ослабила силу волны. Хотя корабль по-прежнему шел заваливаясь на бок, он начал слушаться руля, и Шредер чувствовал, как он отзывается на действия рулевых.

— Вон там! — крикнул он на ухо Левеллину. — Там! Прямо впереди!

— Милосердное небо! Вы были правы. — Сквозь брызги и пену Левеллин видел утесы-близнецы перед носом корабля. — Он повернулся к рулевым. — Отвернуть на румб!

Хотя ужас на лицах рулевых свидетельствовал о том, как им не хочется выполнять приказ, он чуть повернули корабль, направив его к следующему выступу черных скал и прибою.

— Так держать! — крикнул Левеллин, и «Золотой куст» устремился в залив.

— Мистер Уинтертон! — закричал капитан Винсенту, который прижимался к крышке люка, вместе с полудюжиной матросов прячась под трапом. — Мы должны развернуть бром-стеньгу, чтобы корабль стал управляемым. Сможете это сделать?

Его слова прозвучали не приказом, а просьбой — в такую бурю посылать человека на мачту все равно что подписывать ему смертный приговор. Матросов должен вести офицер, а самый сильный и смелый из них — Винсент.

— Пошли, парни! — без колебаний крикнул Винсент матросам. — Золотая гинея каждому, кто опередит меня.

Он вскочил, побежал по палубе к мачте и принялся подниматься, хватаясь за снасть; матросы последовали за ним.

«Золотой куст» несся по Бычьему заливу, как сбежавшая лошадь. Неожиданно Шредер снова закричал:

— Смотрите туда! — и показал на вход в лагуну, открывшийся между двумя высокими утесами.

Левеллин закинул голову и посмотрел наверх, где вдоль реи растянулась цепочка крошечных человечков, борющихся с тяжелым парусом. По стройной спортивной фигуре и летящим по ветру волосам он легко узнал Винсента.

— Отлично, — прошептал капитан, — но поторопись, мальчик. Дай мне клочок паруса, чтобы я мог управлять кораблем.

И тотчас парус с орудийным грохотом развернулся и поймал ветер. Несколько страшных мгновений Левеллину казалось, что буря порвет его в клочья, но он наполнился, и капитан сразу почувствовал, как изменилось движение судна.

— Святая Божья Матерь! Есть! — прохрипел он сожженным солью горлом. — Руль на борт! — крикнул он рулевому, и «Золотой куст» с готовностью откликнулся, поворачивая нос по ветру.

Как стрела, пущенная из лука, корабль полетел на западный утес у входа в лагуну, словно собираясь выброситься на него, но утес пронесся мимо, и перед судном открылся вход в лагуну. Прилив подхватил «Золотой куст» и пронес по проливу в спокойные воды лагуны, где корабль был совершенно защищен от ярости бури.

Левеллин с удивлением и облегчением смотрел на заросшие лесом берега.

Потом посмотрел вперед.

— Впереди на якоре другой корабль!

Рядом с ним Шредер заслонил глаза от резкого ветра.

— Я знаю это судно! — воскликнул он. — Хорошо знаю. Это корабль лорда Камбре. «Морейская чайка».

* * *

— Эланд! — негромко произнес Альтуда, и Хэл узнал голландское название оленя-вапити. Однако эти животные не походили на больших оленей севера, которых ему приходилось видеть. Они были огромны, даже больше коров, которых его дядя Томас разводил в поместье Хай-Уэлд.

Втроем Хэл, Альтуда и Аболи — они лежали на животе в небольшом углублении, заросшем густой травой. Стадо занимало все пространство до самой рощи колючих деревьев. Хэл насчитал пятьдесят две головы самцов, самок и детенышей. Самцы были огромные и такие жирные, что подгрудки у них болтались при ходьбе, а плоть на брюхе дрожала, как у медузы. При каждом их шаге доносился своеобразный треск, словно ломалась ветка.

— Этот шум производят их колени, — объяснил Аболи на ухо Хэлу. — Нкулу Кулу, великий бог всех тварей, наказал их за то, что они хвастали, будто они самые большие из антилоп. Он сделал так, чтобы охотник издали слышал их приближение.

Хэл улыбнулся этому причудливому верованию, но дальнейшие слова Аболи погасили его улыбку.

— Я знаю этих животных. Их высоко ценили охотники моего племени — у такого быка, который стоит перед стадом, вокруг сердца столько белого жира, что не унести двоим.

Уже много месяцев они не пробовали жира: у дичи, которую они добывали, его не было. Все тосковали по нему, а Сакина предупредила Хэла, что из-за отсутствия жира могут начаться болезни.

Хэл разглядывал быка, который объедал ветки дерева, пригибая самые высокие массивными спиральными рогами. В отличие от коров, бархатисто-коричневых с белыми полосами на плечах, самец от старости посерел, и на его лбу между основаниями огромных рогов росли пучки темных волос.

— Оставь быка, — сказал Аболи Хэлу. — У него мясо жесткое и грубое. Видишь самку за ним? Она сладкая и нежная, как девственница, и ее жир превращается во рту в мед.

Хэл знал, что Аболи всегда дает замечательные советы, но чувствовал, что охотничий инстинкт тянет его к самцу.

— Если мы хотим безопасно переправиться через реку, нам нужно столько мяса, сколько мы сможем унести. Каждый из нас будет стрелять в свое животное, — решил он. — Я беру быка, а вы с Альтудой — меньших животных.

Он пополз вперед на животе, остальные двое последовали за ним.

За несколько дней после спуска с гор они обнаружили, что животные на равнине не боятся человека. Казалось, страшный силуэт двуногого на горизонте не вызывает у них ужаса, и они позволяли охотникам приблизиться на расстояние точного выстрела из мушкета, прежде чем начинали уходить.

Должно быть, таков был рай до грехопадения, думал Хэл, подбираясь к быку. Ветерок благоприятствовал ему, щупальца голубого дыма от зажженного фитиля уносило прочь от стада.

Теперь он был так близко, что мог различать отдельные реснички, обрамляющие огромные, влажные, темные глаза, видел множество клещей, вцепившихся в мягкую кожу быка между передними ногами. Бык кормился, осторожно срывая сизым языком листья с веток, зажатых между рогами.

По обе стороны от него с того же дерева кормились две молодые самки. У одной между ног стоял теленок, вторая была стельная. Хэл медленно повернул голову и посмотрел на людей за собой. Движением зрачков он указал им на самок, и Аболи кивнул и поднял мушкет.

Хэл снова сосредоточил все внимание на большом быке и проследил линию лопатки под шкурой на плече, отыскивая на этом огромном теле место, куда прицелиться. Потом поднял мушкет и прижал приклад к плечу, чувствуя, как остальные сделали то же самое.

Бык сделал шаг вперед, и Хэл не выстрелил. Бык опять остановился, поднял голову на толстой шее, так что массивные рога прижались к спине, и дотянулся до верхних — на высоте в две морские сажени — веток дерева, где росли пучки нежных листьев.

Хэл спустил курок и услышал, как грохот выстрелов по обе стороны от него сливается с его выстрелом. Бурлящее облако белого порохового дыма закрыло обзор. Хэл выронил мушкет и бросился в сторону, чтобы выйти из этой дымовой завесы. Он увидел, что одна из самок лежит, дергая ногами, и жизнь уходит из нее вместе с кровью из раны на горле; вторая, хромая, пытается уйти; ее передняя нога висит на перебитой кости. Аболи уже бежал за ней, держа в правой руке абордажную саблю.

Стадо сплошной коричневой массой убегало вниз по долине, телята бежали за матерями. Но бык не последовал за стадом: явный признак того, что он серьезно ранен. Он уходил в сторону, на небольшой, поросший низкой травой холм. Но двигался он с трудом, а когда повернул так, что Хэл смог увидеть его плечо, по его боку стекала алая кровь, блестя на солнце и кипя пузырьками воздуха из пробитых легких.

Хэл побежал по покрытой кочками травянистой равнине. Рана на ноге уже превратилась в заживший шрам, твердый и стеклянисто-серый. Долгий путь по горам и равнине укрепил ногу, и теперь походка Хэла была пружинящей и легкой. В кабельтове или чуть дальше от него уходил бык, окруженный облаком тонких красных брызг, но рана начала сказываться, и путь животного на серебристой траве обозначал блестящий кровавый след.

Хэл быстро догонял громадное животное и вскоре очутился всего в нескольких десятках шагов от него. Бык почувствовал преследование и повернулся. Хэл ожидал, что бык опустит громадную голову, выровняет спиральные рога и бросится на него. Он остановился, глядя на быка, достал из ножен саблю и приготовился обороняться.

Бык смотрел огромными изумленными глазами, темными, полными боли и предчувствия близкой смерти. Кровь капала из его рта, из нее свисал мягкий сизый язык. Самец не пытался нападать или защищаться, и Хэл не видел в его взгляде ни злобы, ни гнева.

— Прости меня, — прошептал он, обходя животное и выжидая возможности ударить; он чувствовал, как волны раскаяния охватывают его сердце при виде боли, которую он причинил этому великолепному зверю.

Неожиданно он бросился вперед и нанес удар. Удар опытного фехтовальщика на всю длину погрузил лезвие в тело быка; тот попятился и потащил рукоять из руки Хэла. Но сталь пробила сердце, ноги мягко подогнулись, и бык устало опустился на колени. Издал еще один низкий стон, упал на бок и издох.

Хэл взялся за рукоять абордажной сабли и с силой вытащил длинное окровавленное лезвие, потом высмотрел камень вблизи туши и сел. Он испытывал грусть и одновременно странный душевный подъем. Эти противоречивые чувства удивляли и смущали его: он думал о том, как это прекрасное могучее животное превратилось в печальную груду мяса на траве.

На его плечо опустилась рука, и Аболи негромко сказал:

— Только истинный охотник знает эту боль убийства, Гандвейн. Поэтому мое племя, племя охотников, поет и танцует, чтобы умиротворить и отблагодарить дух убитой добычи.

— Научи меня этой песне и этому танцу, — попросил Хэл, и Аболи запел низким красивым голосом. Уловив ритм, Хэл подхватил повторы, восхвалявшие красоту и щедрость добычи и благодарившие ее за то, что она умерла, чтобы мог жить охотник и его племя.

Аболи начал танцевать вокруг огромной туши, притопывая в такт, и Хэл танцевал с ним. Грудь у него сжимало, глаза были полны слез. Наконец песня кончилась, они сели рядом под косыми солнечными лучами и смотрели, как маленькая колонна беглецов под водительством Сакины приближается к ним по равнине.

До наступления темноты Хэл приказал построить ограждение и тщательно проверил, чтобы убедиться, что все щели в изгороди заткнули колючими ветвями.

Куски антилопьих туш сложили за оградой, где до мяса не могли добраться стервятники. Оставили только обрезки, отходы, отрубленные копыта и головы, желудки и груды кишок, набитых полупереваренными листьями и травой. Когда люди отошли, стервятники вприпрыжку или слетев на больших крыльях ринулись на это место, а гиены и шакалы бросились вперед, хватая куски и грызясь друг с другом.

После того как все наелись сочного мяса, Хэл отвел себе и Сакине среднюю вахту, которая начиналась в полночь. Хотя это была самая трудная вахта — ведь в это время жизненных сил у людей меньше всего, — они любили ночью оставаться наедине.

Пока остальные спали, они сидели у входа в ограду, укрываясь единственным меховым одеялом; у правой руки Хэла лежал мушкет. Они неслышно и мягко занимались любовью, чтобы не потревожить остальных, а потом смотрели на небо и шепотом разговаривали, а тем временем звезды проходили своими далекими древними дорогами.

— Расскажи, любимая, что ты прочла по этим звездам? Что ждет тебя и меня? Сколько сыновей ты родишь мне? — Ее рука, лежавшая в его руке, застыла, и Хэл почувствовал, как напряглось ее тело. Она ничего не ответила, и он снова спросил: — Почему ты никогда не говоришь мне, что ждет нас в будущем? Я знаю, ты чертила наши гороскопы: я часто видел, как, думая, что я сплю, ты изучала их и что-то писала в своей маленькой черной книжке.

Она положила палец ему на губы.

— Тише, милорд. Многое в будущем таково, что нам лучше не знать. Эту ночь и следующую мы будем любить друг друга всем сердцем и всей душой. Давай в полной мере наслаждаться тем, что посылает нам Бог.

— Ты беспокоишь меня, милая. Значит, у нас не будет сыновей?

Она молчала; они смотрели, как падающая звезда пролетает по небу, оставляя короткий яркий след, и исчезает у них на глазах. Потом она вздохнула и прошептала:

— Да, я дам тебе сына, но…

И она удержала слова, рвавшиеся с языка.

— В твоем голосе большая печаль, — встревоженно сказал Хэл. — И все же мысль о том, что ты подаришь мне сына, радует меня.

— Звезды могут быть злыми, — прошептала она. — Иногда они выполняют свои обещания неожиданным способом и вопреки нашим предпочтениям. В одном я уверена: судьба уготовила тебе большие дела. Это было предопределено с самого дня твоего рождения.

— О том же говорил отец. — Хэл задумался об этом пророчестве. — Я готов взглянуть в лицо своей судьбе, но мне нужны твоя помощь и поддержка, как прежде.

Она не ответила на его просьбу, но сказала:

— Дело, которое поручили тебе звезды, связано с талисманом большой силы и таинственности.

— Но ты будешь со мной, ты и мой сын? — взмолился он.

— Я буду с тобой столько, сколько позволят звезды, — пообещала она. — Больше я ничего не знаю и не могу сказать.

— Но… — начал он, однако Сакина потянулась к нему и закрыла его рот своими губами, заставляя замолчать.

— Довольно! Ты не должен больше расспрашивать меня, — предупредила она. — Теперь давай вновь соединим наши тела, а звездные дела предоставим звездам.

К концу их вахты, когда Семь Сестер опустились за холмы, а Бык восшел высоко и гордо, они лежали в объятиях друг друга и негромко разговаривали, чтобы отогнать одолевавшую их сонливость. Они привыкли к ночным звукам: от переливчатых трелей ночных птиц до тявкающего хора маленьких рыжих шакалов и отвратительного воя и хрипа гиен над остатками туши. Но вдруг послышался звук, от которого их до глубины души охватило оцепенение.

Словно закричали все дьяволы ада; чудовищный рев перекрыл прочие звуки ночи, прокатился по холмам и вернулся к ним сотнями отголосков. Сакина невольно вцепилась в Хэла и вскрикнула:

— О, Гандвейн, что это за страшная тварь?

Она была не одинока в своем ужасе: весь лагерь неожиданно проснулся. Закричала Зваанти, и ребенок в ужасе подхватил ее крик. Даже мужчины вскочили и призывали Бога.

Рядом с Хэлом, как лунная тень, появился Аболи и, успокаивая, положил руку на плечо Сакины.

— Это не призрак, а существо этого мира, — сказал он. — Говорят, даже самый храбрый охотник трижды пугается льва. Первый раз, когда видит его след, второй — когда слышит его голос и третий — когда сталкивается со зверем нос к носу.

Хэл вскочил и сказал остальным:

— Подбросьте дров в костер. Зажгите фитили мушкетов. Поместите женщин и детей в центр ограды.

Все сгрудились за непрочными стенами. Некоторое время было тихо, тише, чем всю остальную ночь — даже стервятники замолкли, услышав могучий голос, прозвучавший из темноты.

Все ждали, сжимая оружие и глядя во мрак, куда не проникал свет костра. Хэлу казалось, что мерцающий свет обманывает его глаза, потому что однажды ему почудилась большая тень, неслышно скользящая во тьме. Но Сакина схватила его за руку и впилась ногтями, и он понял — она тоже видела.

Неожиданно раздался громовой рык, от которого волосы вставали дыбом. Женщины закричали, мужчины дрогнули и крепче схватились за оружие, которое теперь казалось им бесполезным.

— Там! — прошептала Зваанти, и на этот раз сомнения в том, что им не мерещится, не было. Гигантская кошка ростом по плечо взрослому мужчине прошла перед ними на неслышных лапах. Пламя костра осветило бронзовую блестящую шкуру, превратив глаза в горящие изумруды, словно из короны самого сатаны. Потом прошла еще одна кошка и еще — в молчаливом угрожающем параде, снова исчезая в ночи.

— Они набираются храбрости и решимости, — сказал Аболи. — Почуяли кровь и мертвое мясо и охотятся на нас.

— Может, бежать из ограждения? — спросил Хэл.

— Нет. — Аболи покачал головой. — Тьма — их царство. Они способны видеть в темноте. Темнота придает им смелости. Мы должны оставаться здесь, где мы можем их видеть.

Из темноты появился зверь, по сравнению с которым остальные показались карликами. Он двигался вперед, величественно покачиваясь; грива черных и золотых волос, покрывавшая голову и плечи, делала его похожим на стог сена.

— Выстрелить? — шепотом спросил Хэл у Аболи.

— Рана только разъярит его, — ответил Аболи. — Если не сможешь сразу убить, не стреляй.

Лев остановился в свете костра. Он широко расставил передние лапы и пригнул голову. Его темная грива встала дыбом, распушилась под полными ужаса взглядами людей: им показалось, что лев вырос вдвое. Он разинул пасть, и они увидели блестящие клыки и свернувшийся между ними язык; лев снова заревел.

Звук обрушился на них, как физический удар, как гонимая бурей волна, он оглушал и приводил в смятение чувства. Зверь был так близко, что Хэл чувствовал, как его лица касается дыхание могучих легких. Запахло трупами и давно мертвой плотью.

— Тише! — предупредил всех Хэл. — Не издавайте ни звука и не шевелитесь, не то он нападет.

Даже женщины и ребенок послушались. Подавив крики ужаса, они замерли. Казалось, это продолжалось целую вечность: лев разглядывал их, но тут маленький одноглазый Йоханнес не выдержал. Он вскрикнул, поднял мушкет и выстрелил.

За мгновение до того, как пороховой дым закрыл обзор, Хэл заметил, что пуля не попала в зверя и ударила в землю между его передними лапами.

Тут их, словно облаком, накрыло дымом, и из этого облака послышался рев разъяренного льва. Обе женщины закричали, мужчины прижимались друг к другу, пытаясь дальше уйти от ограды. Только Хэл и Аболи оставались на месте, ровно держа мушкеты и целясь в облако дыма. Сакина прижалась к боку Хэла, но не убежала.

Лев показался из дыма. Хэл спустил курок — мушкет дал осечку. Оглушительно громыхнул выстрел Аболи, но зверь в темноте и дыму двигался так стремительно, что глаза не поспевали за ним. Должно быть, Аболи промахнулся — лев беспрепятственно с ревом ворвался за ограду. Хэл бросил Сакину на землю, закрывая своим телом, и лев перепрыгнул через него.

Из жавшихся друг к другу в ужасе людей он выбрал Йоханнеса. Огромные челюсти сомкнулись на спине человека, лев поднял его, как кошка — мышь. Одним прыжком он перемахнул через заднюю стену ограждения и исчез в ночи.

Из темноты доносились крики Йоханнеса. Лев не унес его далеко. Остановившись на границе света от костра, он принялся пожирать еще живого человека. Все услышали, как трещат кости на зубах зверя, как разрывается плоть. Послышался другой рев: львица пришла разделить добычу. Йоханнес еще кричал и вопил, а львы рвали его на куски. Постепенно его крики становились все слабее и наконец оборвались, теперь из темноты доносились только страшные звуки звериного пира.

Женщины впали в истерику, Бобби в ужасе колотил кулачками в грудь Аболи. Хэл успокаивал Сакину, которая сразу откликнулась на его объятие.

— Не бегите. Двигайтесь неторопливо. Женщины в центре. Перезарядите мушкеты, но не стреляйте без приказа.

Хэл построил отряд, потом посмотрел на Дэниела и Аболи.

— Их притягивает наш запас мяса. Покончив с Йоханнесом, они снова нападут.

— Ты прав, Гандвейн.

— Тогда отдадим им мясо, чтобы отвлечь, — сказал Хэл. — Помогите мне.

Втроем они подняли большую заднюю часть быка и потащили на край освещенного пространства. Здесь бросили мясо в пыль.

— Не бегите, — снова предупредил Хэл. — Как кошка бросается на бегущую мышь, так и они бросятся на нас.

Пятясь, они отступили за ограду. Почти сразу подскочила львица, схватила мясо и утащила в темноту. Все услышали, как другие львы возятся вокруг ее добычи. Львы кормились, рыча друг на друга и покашливая.

Куска мяса прожорливой стае хватило на час, но, когда львы снова принялись бродить вокруг ограды, делая короткие выпады и пугая людей, Хэл сказал:

— Надо снова покормить их.

Вскоре стало ясно, что львы предпочитают принимать эти подношения, не нападая на лагерь: когда трое людей притаскивали очередную подачку, звери ждали, пока они уйдут, потом из темноты показывалась львица и утаскивала добычу.

— Самка всегда самая смелая, — сказал Хэл, чтобы отвлечь остальных.

Аболи с ним согласился:

— И самая жадная!

— Не наша вина, что вам не хватает храбрости и ума, — ядовито сказала Сакина, и большинство рассмеялись, но негромко и не очень весело. Дважды за ночь Хэл оттаскивал антилопьи ноги на корм прайду. Наконец, когда рассвет озарил верхушки колючих деревьев, львы как будто насытились. Рев черногривого самца постепенно затих в тишине. Последний раз он послышался с расстояния в лигу, как раз когда над рваными вершинами горного хребта, идущего параллельно их маршруту, показалось солнце.

Хэл и Альтуда отправились за останками несчастного Йоханнеса. Как ни странно, львы не тронули его руки и голову, но остальное сожрали. Хэл закрыл невидящие глаза, а Сакина завернула жалкие останки в кусок ткани и помолилась над ними, пока мужчины копали могилу.

— Больше нельзя здесь задерживаться. — Хэл поднял Сакину. — Нужно выходить немедленно, если хотим сегодня дойти до реки. К счастью, у нас еще достаточно мяса.

Он подвесили оставшиеся части антилоп к шестам, мужчины подняли концы шестов на плечи и пошли по холмистой, поросшей травой равнине. Лишь под вечер дошли они до реки и с высокого берега посмотрели на широкую зеленую ленту, которая оказалась препятствием у них на пути.

«Золотой куст» бросил якорь у выхода из канала в Слоновью лагуну, и Левеллин задал экипажу работу: выкачивать воду из трюма и чинить поврежденную бурей оснастку и такелаж. Над головой по-прежнему бушевала буря, но хотя поверхность лагуны была покрыта небольшими волнами с пенными гребнями, высокие берега и утесы лишали ветер силы.

Корнелиусу Шредеру не терпелось сойти на берег. Ему хотелось побыстрее убраться с «Золотого куста» и избавиться от общества англичан, которых он возненавидел. Лорд Камбре казался ему другом и союзником, полковник хотел побыстрее увидеться с ним и попросить быть секундантом в деле чести с Винсентом Уинтертоном. В своей крошечной каюте он торопливо упаковал дорожный сундук и, так как свободных матросов, чтобы помочь ему, не было, сам вытащил его на палубу. И стоял у груды своих вещей, глядя на лагерь Камбре на берегу.

Канюк разбил лагерь на том же месте, что и сэр Фрэнсис Кортни; именно на этот лагерь напал Шредер со своими солдатами. Среди деревьев кипела лихорадочная деятельность. Шредеру показалось, что Камбре копает траншеи и другие фортификационные сооружения, и его это удивило. Он не видел смысла в строительстве укреплений против несуществующего врага.

Левеллин не соглашался покинуть корабль, пока не убедится, что все работы продвигаются нормально, а сам корабль хорошо закреплен и в безопасности. Но спустя некоторое время он передал командование на палубе своему первому помощнику Арнольду Фаулеру и приказал приготовить шлюпку.

— Капитан Левеллин, — обратился к нему Шредер, когда тот подошел к борту. — Я решил, что, если лорд Камбре не будет возражать, я оставлю ваш корабль и перейду на борт «Морейской чайки».

Левеллин кивнул.

— Я понимаю ваши намерения, полковник, и, говоря по правде, на борту «Золотого куста» никого не огорчит ваш уход. Я отправляюсь на берег узнать, где можно наполнить бочки водой: во время бури наша пресная вода смешалась с морской. Я перевезу вас и ваши вещи в лагерь Камбре, к тому же у меня с собой деньги, которые вы заплатили за проезд. Чтобы избежать дальнейших неприятностей и споров, я полностью верну их вам.

Шредер хотел бы доставить себе удовольствие и презрительно отвергнуть это предложение, но эти несколько гиней составляли все его богатство; он взял тощий кошелек, протянутый Левеллином, и неохотно сказал:

— По крайней мере в этом, сэр, вы вели себя как благородный человек. Я перед вами в долгу.

Они отплыли в шлюпке, причем Левеллин сидел на корме, а Шредер нашел себе место на носу и не обращал внимания на улыбки матросов и иронические подбадривания офицеров на палубе, когда они отплывали. Они еще были на полпути к берегу, когда знакомая фигура в пледе и шляпе с пестрыми лентами вышла из-под деревьев, сверкая на солнце рыжей бородой и спутанной шевелюрой, и, подбоченясь, стала следить за их приближением.

— Полковник Шредер, клянусь теплым дерьмом дьявола! — взревел Камбре, узнав его. — До глубины сердца рад видеть вашу улыбающуюся физиономию.

Едва шлюпка коснулась земли, Шредер выскочил на берег и схватил протянутую руку Канюка.

— Я удивлен, но рад видеть вас здесь, милорд. — Канюк заглянул через плечо Шредера и криво улыбнулся. — О! И мой возлюбленный брат-храмовник Кристофер Левеллин! Добро пожаловать, кузен, и да будет благосклонен к вам Господь!

Левеллин не улыбнулся и не спешил пожимать руку Канюку, выйдя на берег.

— Здравствуйте, Камбре. Наша последняя встреча в заливе Тринкомали закончилась неожиданно, когда вы покинули нас впопыхах.

— О, но это было в другой земле и очень давно, кузен; я уверен, мы оба проявим великодушие и забудем тот незначительный и глупый случай.

— Я занес на ваш счет пятьсот фунтов и жизнь двадцати моих людей — это вовсе не мелкий и глупый случай. И напомню, что я вам не кузен и вообще не родственник, — резко сказал Левеллин и весь напрягся, вспомнив прежнее негодование.

Но Камбре положил руку ему на плечо и негромко сказал:

— In Arcadia habito.

Левеллин явно боролся с собой, но не мог нарушить свою рыцарскую клятву и наконец неохотно ответил:

— Flumen sacrum bene cognosco.

— Вот так! — гулко расхохотался Канюк. — Неплохо, правда? Если мы и не кузены, то все равно братья во Христе, верно?

— Я испытывал бы по отношению к вам более братские чувства, сэр, если бы положил в кошелек свои пятьсот фунтов.

— Я счел бы это платой за тот ущерб, что вы причинили моей любимой «Чайке» и мне. — Канюк откинул плащ, демонстрируя яркий шрам на предплечье. — Но я склонен прощать, и у меня любящее сердце, Кристофер, поэтому вы получите свое. Даю вам слово. Каждый фартинг из пятисот фунтов плюс проценты.

Левеллин холодно улыбнулся.

— Отложу благодарность до тех пор, пока не почувствую тяжесть денег в кошельке.

Камбре видел решительность в его глазах, а еще один взгляд на ряды пушек «Золотого куста» и строгие очертания его корпуса объяснил ему, что их силы равны и что в бою ему придется несладко, как четыре года назад, в заливе Тринкомали.

— Я не ставлю вам в вину то, что вы не доверяете никому в этом гнусном мире, но пообедайте со мной сегодня здесь, на берегу, и я отдам вам деньги, клянусь.

Левеллин мрачно кивнул.

— Благодарю за гостеприимство, сэр, но я помню, что было, когда я в прошлый раз ответил на ваше приглашение. У меня на борту отличный кок, и его блюда мне больше по вкусу. Однако к вечеру я вернусь забрать упомянутый вами кошелек.

Левеллин кивнул и вернулся в шлюпку.

Канюк расчетливо следил за ним. Шлюпка направилась по лагуне к ручью пресной воды, который впадал в нее в верхнем конце.

— У этого расфранченного ублюдка отвратительный характер, — проворчал он, и стоявший рядом Шредер кивнул.

— Я как никогда рад избавиться от такого неприятного человека и стоять здесь, на берегу, обращаясь к вашей дружбе.

Камбре проницательно взглянул на него.

— У вас передо мной преимущество, сэр, — сказал он. — Что вы здесь делаете и что должен сделать я, чтобы доказать свою дружбу?

— Где мы можем поговорить? — спросил Шредер.

Камбре ответил:

— Сюда, мой старый друг и товарищ по оружию.

Он провел Шредера к своей хижине в роще и налил ему полкружки виски.

— А теперь рассказывайте. Почему вы больше не командуете гарнизоном Доброй Надежды?

— Говоря откровенно, милорд, я в дьявольски трудном положении. Губернатор Ван де Вельде обвинил меня в преступлении, которое я не совершал. Вы хорошо знаете, как он одержим завистью и ненавистью ко мне, — сказал Шредер, и Камбре осторожно кивнул, не давая никаких иных подтверждений.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Десять дней назад жена губернатора была убита в порыве похоти и зверской страсти садовником и палачом Компании.

— Боже! — воскликнул Камбре. — Неторопливый Джон! Я знал, что он сумасшедший. Это было видно по его глазам. Настоящий маньяк! Но мне жаль женщину. Это была вкусная булочка. Один взгляд на ее титьки — и у меня в штанах вставала кость.

— Ван де Вельде ложно обвинил меня в этом подлом убийстве. Я был вынужден бежать на первом попавшемся корабле, иначе меня заключили бы в тюрьму и подвергли пытке. Левеллин предложил мне проезд на Восток, где я собирался участвовать в войне на Африканском Роге между Пресвитером и Великим Моголом.

При упоминании о войне глаза Камбре загорелись, как у гиены, почуявшей кровь на поле битвы; он наклонился вперед. К этому времени ему уже надоело искать неуловимое сокровище Фрэнки Кортни, и другая возможность заполнить трюм богатствами привлекла его внимание. Но он не покажет этому позеру и хвастуну, насколько заинтересован, поэтому он отложил это до другого раза и с чувством и пониманием сказал:

— Можете рассчитывать на мое глубочайшее сочувствие и любую возможную помощь.

В голове у него возникало множество мыслей. Он чувствовал, что Шредер виновен в убийстве, участие в котором так яростно отрицает, но, виновен он или нет, сейчас он беглец и преступник и полностью в руках Канюка.

Канюк помнил, каковы качества Шредера-воина. Отличный подчиненный, особенно если вина в преступлении и кровь на руках делают его полностью зависимым от Камбре. Как беглец и убийца, голландец теперь не будет слишком разборчив и чопорен в вопросах морали.

«Потеряв невинность, второй раз девушка охотней задирает юбки и ложится на сено», — радостно сказал себе Канюк, но крепко и дружески пожал Шредеру руку.

— Можете рассчитывать на меня, друг мой, — сказал он. — Чем я могу вам помочь?

— Я хочу разделить вашу судьбу. Я стану вашим человеком.

— С радостью принимаю вас.

Камбре искренне улыбнулся в рыжие усы. Он только что нашел себе охотничьего пса, возможно, не слишком умного, зато свирепого и совершенно бесстрашного.

— В обмен я попрошу вас об одолжении, — сказал Шредер.

Канюк снял руку с плеча Шредера, и взгляд его стал настороженным. Можно было догадаться, что у такого щедрого дара на оборотной стороне значится немалая цена.

— Одолжение? — переспросил он.

— На борту «Золотого куста» со мной обращались самым неприятным и оскорбительным образом. Один из офицеров, смошенничав, выиграл у меня крупную сумму в «Шанс», а капитан и его люди постоянно оскорбляли меня. В конце концов тот, что меня обманул, вызвал меня на дуэль. На борту я не смог найти человека, который бы стал моим секундантом, а Левеллин запретил дуэль до тех пор, пока мы не придем в порт.

— Продолжайте, пожалуйста.

Подозрения Камбре начали рассеиваться: он понял, к чему идет разговор.

— Я был бы очень благодарен вам и считал себя обязанным, если бы вы согласились быть моим секундантом, милорд.

— И это все, о чем вы меня просите? — Камбре не мог поверить, что отделается так дешево. Он уже начинал видеть, какие выгоды принесет ему все это. Он пообещал Левеллину пятьсот фунтов и отдаст их, но только в том случае, если будет уверен, что сможет вернуть их и получить дополнительную выгоду.

Он взглянул на воды лагуны. Там стоит «Золотой куст», прекрасный военный корабль. Если бы удалось добавить его к своей флотилии, в его руках оказалась бы сила, которой в восточных морях мало что можно противопоставить. Если он с этими двумя кораблями появится у Великого Рога Африки в самый разгар войны, которая, как уверяет Шредер, разворачивается там, какую добычу он сможет взять?

— Для меня честь и удовольствие быть вашим секундантом, — сказал он Шредеру. — Назовите ублюдка, который бросил вам вызов, и я позабочусь, чтобы вы получили немедленное удовлетворение.

Когда вечером Левеллин снова сошел на берег, его сопровождали два офицера и десяток моряков, все вооруженные саблями и пистолями. Камбре встречал их на берегу.

— У меня кошелек, который я пообещал вам, дорогой Кристофер. Пойдемте в мое бедное жилище и выпьем за дружбу и в память о тех веселых днях, которые мы когда-то провели в обществе друг друга. Но прежде всего представьте меня этим джентльменам.

— Мистер Арнольд Фаулер, первый помощник на моем корабле.

Они кивнули друг другу.

— И мой третий помощник Винсент Уинтертон, сын моего патрона виконта Уинтертона.

— А также, как мне сообщили, отличный игрок в «Шанс» и ловкач с костями.

Камбре улыбнулся Винсенту, и молодой человек убрал протянутую руку.

— Прошу прощения, сэр, что вы хотели сказать своим замечанием? — настораживаясь, спросил он.

— Только то, что полковник Шредер просил меня действовать от его имени. Не угодно ли сообщить, кто ваш секундант?

Левеллин быстро вмешался:

— Я имею честь выступить в этой роли.

— Тогда нам многое нужно обсудить, дорогой Кристофер. Прошу следовать за мной, но так как мы будем обсуждать дела мистера Уинтертона, ему лучше оставаться на берегу.

Левеллин прошел за Канюком в его хижину и сел на предложенный стул.

— Немного аквавиты?

Левеллин отрицательно покачал головой.

— Спасибо, нет. Давайте займемся делом.

— Вы всегда были упрямы и несговорчивы. — Канюк поднял кружку и сделал глоток. Потом вытер губы и усы обратной стороной ладони. — Лучший виски на всех островах. Но вот, это вам.

Он положил на бочонок, служивший столом, тяжелый кошелек. Левеллин взял его и задумчиво взвесил в руке.

— Пересчитайте, если хотите, — пригласил Канюк. — Я не обижусь.

Он откинулся на спинку и с улыбкой наблюдал за тем, как Левеллин разложил золотые монеты на крышке бочонка аккуратными столбиками.

— Пятьсот фунтов и пятьдесят как проценты. Я вам благодарен, сэр.

Выражение лица Левеллина смягчилось.

— Небольшая цена за вашу любовь и дружбу, Кристофер, — ответил Камбре. — А теперь займемся другим делом. Как я уже говорил, я действую от лица полковника Шредера.

— А я — мистера Уинтертона, — кивнул Левеллин. — Моего поручителя удовлетворит извинение полковника Шредера.

— Вы отлично знаете, Кристофер, что мой парень не станет извиняться. Боюсь, этим двум щенкам придется подраться.

— Выбор оружия на вашей стороне, — сказал Левеллин. — Пистоли с двадцати шагов?

— Ничего подобного. Мой человек предпочитает шпаги.

— Мы вынуждены согласиться. Время и место?

— Предоставляем решать это вам.

— Мне необходимо отремонтировать корпус и оснастку. Ущерб, понесенный во время бури. Все это время мистер Уинтертон нужен мне на борту. Могу я предложить через три дня на берегу на рассвете?

Канюк потянул себя за бороду, словно обдумывая это предложение. Ему тоже необходимо несколько дней, чтобы подготовить задуманное. Отсрочка в три дня вполне его устроит.

— Согласен! — сказал он, и Левеллин сразу встал и положил кошелек в карман.

— Не выпьете со мной виски, как я предлагал? — спросил Камбре, но Левеллин снова отказался.

— Повторюсь, сэр: у меня много дел на борту.

Канюк смотрел вслед Левеллину, когда тот шел на берег и садился в шлюпку. Пока они плыли туда, где стоял на якоре «Золотой куст», Левеллин и Уинтертон серьезно беседовали.

«Юного Уинтертона ожидает сюрприз. Он никогда не видел голландца с оружием в руке, иначе не согласился бы на шпаги так легко. — Камбре взболтал несколько оставшихся в кружке капель виски и мрачно улыбнулся. — Посмотрим, не удастся ли организовать небольшой сюрприз и для Кристофера».

Канюк со стуком поставил кружку на бочонок и взревел:

— Пошлите ко мне мистера Боуэлза, и побыстрей!

Прибежал Сэм Боуэлз, подрагивая всем телом, как побитая собака: он хотел снискать расположение капитана. Но взгляд его был холоден и проницателен.

— Сэмми, мальчик мой. — Камбре с силой хлопнул его по руке — больно, так кусает оса, — но Боуэлз не перестал улыбаться. — У меня есть кое-что для вас. Вам это должно понравиться. Слушайте внимательно.

Сэм Боуэлз сел напротив и наклонил голову, чтобы не пропустить ни слова из указаний. Один или два раза он задавал вопрос или радостно улыбался по мере того, как Канюк излагал свой план.

— Вы всегда хотели командовать собственным кораблем, Сэмми, мальчик мой. Это ваш шанс. Служите мне верно, и вы получите корабль. Капитан Сэмюэл Боуэлз. Как звучит?

— Звучит очень хорошо, ваша светлость! — Сэм Боуэлз наклонил голову. — И я не подведу.

— Да, не подведете, — согласился Камбре. — Точнее, не подведете больше одного раза. Потому что после этого спляшете матросский танец на рее моей «Чайки».

Речные берега поросли ивами и темно-зелеными древовидными акациями, покрытыми желтыми цветками. Река, широкая и глубокая, медленная и зеленая, текла между двумя скалистыми кручами. Были хорошо видны песчаные пляжи, и, глядя на них сверху, Сакина вздрогнула и прошептала:

— О, какие ужасные, отвратительные твари! Наверно, это и есть драконы, о которых мы говорили?

— Действительно, драконы, — согласился Хэл, глядя на крокодилов, гревшихся в лучах солнца на белом песке. Их были десятки, некоторые не крупнее ящерицы, но были и чудовища шириной и длиной в корабельную шлюпку, массивные серые монстры, которые могли целиком проглотить человека. Путники уже по первой попытке переправиться через реку знали, как сильны и свирепы эти животные: одно из них схватило Билли Роджерса и утащило под воду. Они не увидели даже частей растерзанного тела.

— Я дрожу при мысли о переправе, ведь реку охраняют эти твари, — дрожащим голосом прошептала Сакина.

— Аболи встречал их в своих землях, и его племя умеет с ними справляться.

На высоком утесе над водой, там, куда крокодилы не могли добраться, на самом солнцепеке, они сложили мясо антилопы, которое уже начало пованивать. Потом Хэл послал своих людей на поиски сухих стволов, которые плыли бы по воде. Под руководством Неда Тайлера их очистили саблями, хотя Хэлу не нравилось, что сталь при этом тупилась. Альтуда тем временем с помощью Сакины нарезал из свежей шкуры антилопы длинные кожаные веревки толщиной в свой мизинец.

Аболи отыскал дерево нужного вида, нарезал гибких упругих ветвей и отнес туда, где работали остальные. Большой Дэниел помог ему заострить оба конца этих коротких упругих кусков древесины и сделать их твердыми на огне. Затем, используя в качестве мерки бревно определенной толщины, двое сильных мужчин сгибали прут вокруг этого бревна, пока не получалась окружность, причем острые концы накладывались друг на друга. Концы удерживали вместе, а Хэл тем временем связывал их кожаной веревкой. Когда их осторожно снимали с бревна, согнутые прутья напоминали стальные пружины мушкетных замков, готовые распрямиться, как только разрежут веревку. К закату успели приготовить целую груду таких ловушек.

Встреча с львиным прайдом многому научила путников, и на ночь они подвешивали мясо антилопы к ветвям самых высоких деревьев на берегах реки. Ограду строили на большом расстоянии от запаса мяса ниже по течению, стены сооружали из прочных бревен, а вход закрывали колючими ветвями.

Хотя в эту ночь путники спали мало, слушая вой шакалов и гиен под деревьями, где висело мясо, львы их больше не тревожили. На рассвете вышли из ограждения и снова начали готовиться к переправе через реку.

Нед Тайлер заканчивал сооружать плот из сухих стволов, связывая их кожаными веревками.

— Какой неустойчивый корабль. — Сакина поглядывала на плот с явной опаской. — Один из этих речных драконов перевернет его взмахом хвоста.

— Поэтому Аболи и приготовил для них ловушки.

Они поднялись по склону туда, где Альтуда и Зваанти помогали Аболи покрывать свернутые прутья полуразложившимся мясом антилопы.

— Крокодилы не жуют пищу, — объяснял им за работой Аболи. — Они целиком глотают большие куски мяса.

Когда все приманки были готовы, их перенесли к краю воды. Приближаясь к берегу, где лежали, как затонувшие бревна, гигантские земноводные, хлопали в ладоши и стреляли из мушкетов, создавая шум, который встревожил даже этих огромных зверей.

Крокодилы поднимали массивные туловища и на коротких лапах брели в свою естественную среду, уходили в воду, взмахивая могучими хвостами и поднимая волны, доходившие до противоположного берега.

Как только берег очистился, мужчины бросились на него и разместили куски гнилого мяса на краю воды. Потом торопливо поднялись наверх, где в безопасности, на высоком утесе над рекой, ждали женщины.

Немного погодя на поверхности начали показываться бугорки — глаза крокодилов, они медленно двинулись к песчаному берегу.

— Это трусливые и подлые звери, — сказал Аболи с ненавистью в голосе и отвращением на лице, — но, как только они почуют мясо, жадность одолеет страх.

Не успел он это сказать, как одна из больших рептилий на мелком месте поднялась из воды и осторожно побрела к берегу; хвост крокодила оставлял на песке бороздку. Неожиданно, с удивительным проворством и быстротой, он бросился вперед и схватил кусок мяса. Стараясь целиком проглотить его, крокодил широко раскрыл пасть. С утеса все со страхом смотрели, как большой кусок мяса скользнул в горло, от чего мягкие белые чешуйки по обе его стороны встопорщились. Крокодил повернулся и побежал назад, в воду, но сразу появилась другая рептилия и схватила приманку. Последовала свалка длинных гибких тел, влажно блестящих на солнце; крокодилы шипели, щелкали зубами и переступали друг через друга, сражаясь за мясо.

Когда все мясо было проглочено, некоторые крокодилы вернулись в воду, но другие остались на берегу, откуда их согнали, и снова принялись греться на солнце. На речном берегу опять воцарился покой, и над зеленой водой замелькали зимородки. В дальней стороне омута высунул из воды голову большой серый самец-гиппопотам и издал хриплый хохот. Самки теснились вокруг него, их спины на солнце напоминали блестящие черные камни.

— Ничего не вышло, — сказал Саба по-голландски. — Крокодилы не пострадали, они по-прежнему готовы напасть на всякого, кто подойдет к воде.

— Терпение, Саба, — ответил Аболи. — Потребуется время, чтобы желудочный сок разъел кожаную веревку. Но, когда это произойдет, палки распрямятся, и их острые концы проткнут кишки и жизненно важные органы.

Едва он договорил, одна из самых больших рептилий, первой взявшая приманку, вдруг оглушительно заревела и изогнулась так, что зубчатый хвост коснулся головы. Крокодил снова заревел и завертелся, кусая мощными челюстями собственный бок; зубы рвали бронированную шкуру и вырывали куски его собственной плоти.

— Смотрите! — Аболи вскочил на ноги и показал. — Острый конец палки пробил живот.

Все увидели заостренный и зачерненный конец, который на ширину ладони выступал из чешуйчатой кожи. Огромный крокодил бился в предсмертной агонии, и тут же в конвульсиях забилась вторая рептилия, потом еще и еще; вода покрылась белой пеной, а ужасные крики и рев вспугнули орлов и стервятников, сидевших выше на утесах.

— Отлично, Аболи! Ты расчистил нам путь.

Хэл вскочил на ноги.

— Да, — согласился Аболи. — Теперь можно переправляться. Но действовать нужно быстро, не мешкать на воде и держаться подальше от края — могут быть такие, которые не почувствовали острия в животе.

К его совету прислушались. Подняв хрупкий плот, сбежали на берег и, как только он оказался на плаву, погрузили на него корзины с провизией, седельные сумки и бочонки с порохом, потом посадили женщин и маленького Бобби. Мужчины разделись до набедренных повязок и поплыли, держась за плот. Как только добрались до противоположного берега, расхватали имущество и быстро поднялись наверх, подальше от воды.

Высоко над водой они наконец смогли со смехом и взаимными поздравлениями остановиться. Здесь же разбили лагерь, и на рассвете Аболи негромко спросил Хэла:

— Далеко до Слоновьей лагуны?

Хэл развернул карту и попытался определить их положение.

— Мы вот здесь, в пяти лигах от берега океана и не дальше чем в пятидесяти от лагуны. Если только не придется переправляться еще через одну такую же широкую реку, будем на месте через пять дней быстрого хода.

— Значит, пойдем быстро, — сказал Аболи и принялся поднимать остальных.

Все разобрали поклажу и с первыми лучами восходящего солнца, которое било прямо в лица, снова отправились в путь.

Четыре шлюпки с «Золотого куста», заполненные моряками, в предрассветной полутьме двинулись к берегу. На носу каждой шлюпки стоял матрос с фонарем, освещая путь, отражения огня плясали на спокойной черной воде лагуны.

— Левеллин прихватил с собой половину экипажа! — усмехнулся Канюк, наблюдая за тем, как маленький флот приближается к берегу.

— Он заподозрил предательство, — радостно засмеялся Сэм Боуэлз, — поэтому пришел вооруженным.

— Какой невежа — подозревать нас в злодействе! — Канюк печально покачал головой. — Он заслуживает того, что готовит ему Судьба.

— Он разделил свои силы. В шлюпках не меньше пятидесяти человек, — определил Сэм. — Он облегчает нам дело. Отныне мы просто идем с попутным ветром.

— Будем надеяться на это, мистер Боуэлз, — ответил Канюк. — Я иду встречать наших гостей. Помните: сигнал — красная сигнальная ракета. Подождите, пока не увидите ее.

— Есть, капитан!

Сэм прижал кулак ко лбу и исчез в тени. Камбре пошел по песку навстречу шлюпкам. При свете фонаря он видел, что Левеллин и Винсент сидят рядом на корме первой шлюпки. Винсент кутался в черный шерстяной плащ — утро прохладное, но голова у него непокрыта. Волосы он собрал в толстый хвост на затылке. Вслед за капитаном он сошел на берег.

— Доброе утро, джентльмены, — приветствовал их Камбре. — Вы пунктуальны.

Левеллин кивнул.

— Мистер Уинтертон готов начать.

Канюк помахал рукой.

— Полковник Шредер ждет. Сюда, пожалуйста.

Они зашагали по берегу; моряки со шлюпок шли за ними строем.

— Необычно, что столько головорезов наблюдает за поединком чести, — заметил Канюк.

— Здесь, за Линией, не так много заповедей, — возразил Левеллин, — но одна из них — всегда прикрывать спину.

— Я вас понимаю, — усмехнулся Камбре. — Но, желая продемонстрировать свои добрые намерения, я не приглашу ни одного из своих парней. Я безоружен.

Он развел руки, потом распахнул камзол, подтверждая свои слова. Однако у него на поясе, образуя небольшую выпуклость, лежал новомодный пистолет с затвором в виде зубчатого колеса, изготовленный в Глазго Фаллоном. Замечательное изобретение, но невероятно дорогое и именно поэтому пока не получившее широкого распространения. Одно нажатие на зубчатое колесо с пружиной приводит к тому, что ударник из железного колчедана посылает сноп искр и поджигает заряд. Оружие обошлось Канюку в двадцать с лишним фунтов, но очень пригодилось, когда понадобилось, чтобы горящий фитиль не выдавал его присутствия.

— Чтобы продемонстрировать вашу добрую волю, Кристофер, может быть, вы оставите своих людей на своей стороне квадрата и под своей непосредственной командой?

Очень скоро они пришли туда, где песок разровняли и огородили веревками квадрат. В каждом из четырех углов стояла пустая бочка из-под воды.

— Каждая сторона в двадцать шагов, — сказал Камбре Левеллину. — Достаточно ли этого вашему парню?

Уинтертон осмотрел квадрат и коротко кивнул.

— Нам вполне подходит, — ответил за него Левеллин.

— Придется немного подождать, пока не рассветет, — сказал Камбре. — Мой кок приготовил завтрак — горячие сухари и вино с приправами. Не хотите присоединиться?

— Спасибо, милорд. Чашка вина не помешает.

Стюард принес чашки с дымящимся вином, и Камбре сказал:

— Прошу прощения, но мне нужно повидаться с моим доверителем.

Он поклонился и ушел по тропе в лес, чтобы через несколько минут вернуться с полковником Шредером.

Они стояли на одной стороне квадрата и негромко разговаривали. Наконец Камбре посмотрел на небо, что-то сказал Шредеру, потом кивнул и направился туда, где ждали Левеллин и Винсент.

— Думаю, света теперь достаточно. Вы согласны, джентльмены?

— Можем начинать, — сдержанно кивнул Левеллин.

— Мой доверитель предлагает вам для осмотра свое оружие, — сказал Камбре и протянул рукоятью вперед Нептунову шпагу. Левеллин взял ее и принялся разглядывать в утреннем свете.

— Хорошая работа, — пренебрежительно сказал он. — Эти обнаженные женщины были бы вполне уместны в борделе. — Он коснулся золотого изображения нимф. — Но по крайней мере острие не отравлено, а длина соответствует оружию моего доверителя.

Он приложил одну шпагу к другой, сравнивая их длину, потом передал шпагу Винсента для осмотра Камбре.

— Оружие соответствует, — согласился тот и вернул шпагу.

— Пятиминутные схватки и бой до первой крови? — спросил Левеллин, доставая из кармана часы.

— Боюсь, мы не можем на это согласиться, — покачал головой Камбре. — Мой человек требует боя без остановок и до тех пор, пока один из противников не попросит пощады или не погибнет.

— Клянусь Господом, сэр! — воскликнул Левеллин. — Но это убийство!

— Если ваш парень ссыкун, как щенок, он не должен выть с волками, — пожал плечами Камбре.

— Я согласен! — вмешался Винсент. — Бьемся до смерти, если этого хочет голландец.

— Да, сэр, он хочет именно этого, — заверил Камбре. — Если вы согласны, мы готовы начать. Не дадите ли сигнал, капитан Левеллин?

Канюк отошел к Шредеру и в нескольких словах объяснил ему правила; тот кивнул и нырнул под веревочный барьер. На нем была тонкая рубашка с расстегнутым воротником, и видно было, что на нем нет кольчуги. Яркий белый хлопок издавна помогает противнику целиться и показывает кровь при попадании.

На другой стороне Винсент расстегнул плащ и позволил ему упасть на землю. Юноша был в такой же белой рубашке. Со шпагой в руке он легко перескочил через барьер и встал напротив Шредера на песок. Оба начали разминаться взмахами шпаг и выпадами, и их клинки свистели и блестели в раннем свете.

— Вы готовы, полковник Шредер? — спросил через несколько минут Левеллин из-за боковой линии; он держал в руке красный шелковый шейный платок.

— Готов!

— Вы готовы, мистер Уинтертон?

— Готов!

Левеллин выпустил платок, и матросы с «Чайки», стоявшие у дальней стороны квадрата, закричали. Фехтовальщики кружили, вытянув шпаги, осторожно сближаясь и вращая клинками. Неожиданно Винсент сделал выпад, нацелившись в горло Шредера, но тот легко парировал и зажал его клинок. Несколько мгновений они боролись, молча глядя в глаза друг другу. Возможно, Винсент увидел смерть в безжалостном взгляде противника и почувствовал сталь в его руке, потому что уступил первым. Он отскочил; Шредер преследовал его серией быстрых легких уколов, от чего его шпага блестела, как солнечный луч.

Это была великолепная атака, загнавшая Винсента к одному из бочонков в углу квадрата. Зажатый здесь, он оказался во власти Шредера. Неожиданно Шредер прервал атаку, презрительно повернулся спиной к молодому человеку и отошел в центр площадки. Здесь он встал в позицию и ждал, пока Винсент снова вступит в бой.

Все зрители, кроме Камбре, были поражены мастерством голландца. Винсент Уинтертон определенно был очень хорошим фехтовальщиком, но, чтобы спасти жизнь, ему пришлось отчаянно защищаться при первом же нападении противника. В глубине души Левеллин знал, что Винсент жив не благодаря своему мастерству, а потому что так захотел Шредер. Шпага Шредера уже трижды коснулась молодого англичанина, наградив его двумя порезами на груди и глубокой раной на левом предплечье. В его рубашке появились три неправильных разреза, ткань около ран покраснела.

Винсент взглянул на свои раны, и в его взгляде отразилось отчаяние и сознание того, что он не чета голландцу. Он поднял голову и посмотрел туда, где ждал Шредер. Тот стоял в классической позиции, с серьезным лицом, и высокомерно глядел на противника поверх острия Нептуновой шпаги.

Винсент выпрямился и встал в позицию, стараясь беззаботно улыбаться перед лицом неминуемой смерти. Наблюдавшие за поединком очерствевшие матросы, которые на бое петухов свистели и делали бы ставки, замолчали, пораженные развертывающейся у них на глазах трагедией. Левеллин не мог этого допустить.

— Стойте! — крикнул он, перескакивая через веревку. — Полковник Шредер, сэр. Вы дали нам возможность восхититься вашим мастерством. И пустили первую кровь. Не дадите ли нам возможность исполниться уважения к вам? Заявите, что вы удовлетворены.

— Пусть английский трус извинится передо мной в присутствии всех, тогда я буду удовлетворен, — ответил Шредер, и Левеллин умоляюще посмотрел на Винсента.

— Вы выполните просьбу полковника? Прошу вас, Винсент, ради меня, ради вашего отца.

Лицо Винсента смертельно побледнело; его рубашку пятнала кровь, алая, как розы в июне.

— Полковник Шредер только что назвал меня трусом. Простите, капитан, но я не могу принять его условие.

Левеллин печально посмотрел на своего молодого подопечного.

— Он хочет убить вас, Винсент. Жаль терять такую прекрасную молодую жизнь.

— А я намерен убить его. — Теперь, приняв решение, Винсент смог улыбнуться. Это была веселая, беззаботная улыбка. — Пожалуйста, отойдите, капитан.

Левеллин безнадежно отошел за барьер.

— Защищайтесь, сэр! — крикнул Винсент и бросился вперед, взрывая ногами белый песок, нападая и парируя удары. Нептунова шпага образовала перед ним непроницаемую стальную стену, Шредер отбивал его удары с такой легкостью, словно их наносил ребенок. Серьезное выражение лица Шредера не менялось, и когда Винсент наконец отступил, тяжело дыша, пот на его рубашке смешивался с кровью: он был еще дважды ранен. В его глазах стояло беспредельное отчаяние.

Тут уж матросы с «Золотого куста» обрели дар речи.

— Пощады!

— Кровавый убийца! — кричали они.

— Игра по правилам. Пусть парень живет!

«Они не дождутся милосердия от полковника Шредера, — мрачно улыбнулся Камбре, — но этот шум облегчит задачу Сэму».

И он бросил взгляд на лагуну, где на якоре стоял «Золотой куст».

Все оставшиеся на корабле толпились у ближнего борта, напрягая зрение, чтобы видеть подробности дуэли. Даже впередсмотрящий на грот-мачте направил свою подзорную трубу на берег. Никто не замечал шлюпки, шедшие из мангровых зарослей с противоположного берега. Канюк заметил в передней шлюпке Сэма Боуэлза, который вскоре зашел за кормовую надстройку «Золотого куста» и корпус корабля скрыл его от взглядов с берега. «Святая Мария, Сэм захватит корабль без единого выстрела!» — возбужденно подумал Камбре и снова посмотрел на арену.

— Вы довольно позабавились, сэр, — негромко сказал Шредер. — Теперь моя очередь. Защищайтесь.

Тремя быстрыми шагами он преодолел разделявшее их расстояние. Молодой человек парировал первый выпад и второй, но Нептунова шпага была быстра и неуловима, как разъяренная кобра. Казалось, она гипнотизирует противника своим смертоносным сверкающим танцем, заставляя медленно отступать. При каждом выпаде Шредера Винсент терял равновесие и позицию.

Шредер неожиданно применил прием, который мало кто из фехтовальщиков решится использовать не на тренировке, а в настоящем бою.

Он зажал обе шпаги в классическом долгом соединении: клинки вертелись один вокруг другого так, что стальные лезвия визжали, и этот звук резал по нервам наблюдателям. Теперь никто из бойцов не мог разорвать это соединение: сделать это означало открыться. Две шпаги продолжали смертельную карусель. Это превратилось в испытание силы и выносливости. Рука Винсента налилась свинцом, пот капал с подбородка. Глаза юноши были полны отчаяния, запястье начало дрожать и сгибаться от напряжения.

И тут Шредер остановил этот смертельный круг. Он не отошел, просто зажал шпагу Винсента стальной хваткой. Это была демонстрация такой силы и власти над происходящим, что даже Камбре удивленно ахнул.

Мгновение дуэлянты стояли неподвижно, потом Шредер начал медленно поднимать оба клинка, и наконец они встали вертикально при вытянутой на всю длину руке. Винсент был беспомощен. Он пытался удерживать клинок противника, но рука его дрожала, мышцы сводило. Он прикусил язык от усилий, и в углу его рта появилась кровь.

Он не мог дольше выдержать, и Левеллин в отчаянии закричал: он видел, что молодой человек дошел до предела своих сил и выносливости.

— Держись, Винсент!

Все было напрасно. Винсент не выдержал. Он опустил правую руку, и его грудь оказалась открытой.

— Ха! — воскликнул Шредер и нанес удар; его шпага была стремительна, как стрела, пущенная из самострела. Он пронзил тело Винсента в дюйме под грудиной, и шпага на фут вышла из спины. Несколько долгих мгновений Винсент стоял неподвижно, словно статуя из белого мрамора. Потом ноги под ним подогнулись, и он рухнул на песок.

— Убийство! — закричал Левеллин. Он перескочил на площадку и склонился к Винсенту. Взял его на руки и посмотрел на Шредера. — Кровавое убийство! — снова воскликнул он.

— Я должен расценить это как просьбу. — Камбре улыбнулся и подошел сзади к наклонившемуся капитану Левеллину. — И с радостью исполню ее, кузен! — сказал он и достал из-за спины пистолет с зубчатым колесом. Прижав ствол к затылку Левеллина, он спустил курок. Ярко вспыхнули искры, пистолет громыхнул и подскочил в кулаке Канюка. Свинцовые пули пробили череп Левеллина и превратили половину его лица в кровавые лохмотья. Левеллин упал ничком, по-прежнему держа Винсента на руках.

Канюк быстро оглянулся и увидел, что из темной рощи в небо поднимается красная ракета, оставляя на голубом утреннем небе дугу серебристого дыма, — сигнал Сэму Боуэлзу и его абордажной группе штурмовать палубы «Золотого куста».

Тем временем выше по берегу пушкари, прятавшиеся в деревьях, убирали ветки, скрывавшие кулеврины. Канюк сам разместил батарею и нацелил ее так, чтобы огонь накрывал дальнюю сторону квадрата, где в четыре ряда стояли моряки с «Золотого куста». Кулеврины готовы были дать залп, каждая была заряжена шрапнелью.

Хотя они и не знали о спрятанной батарее, моряки с «Золотого куста» быстро опомнились после ужасного убийства их офицеров. Послышались гневные крики, но некому было отдать приказ, и хотя матросы выхватили сабли, но инстинктивно колебались и оставались на месте.

Канюк схватил полковника Шредера за руку и крикнул ему в ухо:

— Пошли! Быстрей! Уходим с линии огня!

И потащил его с огороженной площадки.

— Ради Бога, сэр, вы убили Левеллина! — протестовал Шредер. Он был ошеломлен. — Он был безоружен! Беззащитен!

— Поговорим о таких тонкостях позже, — пообещал Камбре и ногой в сапоге зацепил ногу Шредера, одновременно толкая его вперед. В траншею, выкопанную Канюком именно с этой целью, они упали как раз когда матросы с «Золотого куста» ворвались на площадку.

— Что вы делаете? — взревел Шредер. — Немедленно отпустите!

— Я спасаю вам жизнь, болтливый дурак! — закричал в ответ Камбре и прижал голову полковника к дну траншеи как раз в тот момент, когда прогремел первый залп и шрапнель обрушилась на берег.

Канюк тщательно рассчитал расстояние, залп был смертельным. Он накрыл ряды матросов, поднял столб белого песка и понеся дальше, разрывая спокойную поверхность лагуны. Большинство матросов с «Золотого куста» были мгновенно убиты, но несколько человек, ошеломленные и удивленные, остались на ногах; они шатались как пьяные от ран и от взрывной волны.

Камбре схватил со дна траншеи спрятанную под тонким слоем песка саблю и вскочил. Держа большую саблю обеими руками, он набросился на немногих уцелевших. Первому же вставшему на его пути человеку он отрубил голову, а в это время из облака дыма, крича, как дьяволы, и размахивая саблями, показались его матросы.

Они набросились на уцелевших и изрубили их, хотя Камбре кричал:

— Хватит! Пощадите тех, кто сдается!

Они словно не слышали его приказ и работали саблями, так что кровь окрасила их руки по локоть и запятнала ухмыляющиеся лица. Камбре пришлось останавливать их кулаками и рукоятью сабли.

— Хватит! Нам нужны люди, чтобы управлять «Золотым кустом». Сохраните мне десяток, проклятые головорезы!

Ему дали меньше, чем он требовал. Когда бойня закончилась, в живых оставалось девять матросов. Связанные по рукам и ногам, они лежали на песке лицом вниз, как поросята на рынке.

— За мной! — снова закричал Канюк и повел свой экипаж туда, где стояли шлюпки с «Золотого куста». Они сели в шлюпки и взялись за весла. По приказу Камбре, ревевшего на носу, как раненый зверь, матросы подплыли к «Золотому кусту» с обоих бортов и с обнаженными саблями и заряженными пистолями полезли на палубу.

Но здесь помощь не понадобилась. Люди Сэма Боуэлза захватили корабль, воспользовавшись неожиданностью. Палуба стала скользкой от крови, повсюду валялись трупы и застревали в шпигатах. На полуюте отчаянно сопротивлялась небольшая группа людей Левеллина, окруженная нападающими Сэма Боуэлза; увидев поднимающихся на палубу Канюка и его матросов, эти люди побросали сабли. Те, что смогли добраться до борта, прыгнули в воду, а остальные опустились на колени и просили о милосердии.

— Сохраните им жизнь, мистер Боуэлз! — крикнул Канюк. — Мне нужны матросы!

Он не стал дожидаться исполнения своего приказа, но выхватил мушкет из рук стоявшего рядом моряка и побежал к борту. Сбежавшие матросы плыли к мангровой роще. Канюк тщательно прицелился в голову одного из них: там сквозь седые волосы просвечивала розовая лысина. Выстрел получился точным, матрос вскинул руки и ушел под воду, оставляя на поверхности красное пятно. Вокруг Камбре радостно завопили и присоединились к развлечению, называя цели и делая ставки на удачный выстрел.

— Кто поставит пять шиллингов на мой выстрел в того мошенника со светлым «конским хвостом»?

Они били плывущих, как раненых уток.

К Камбре подошел улыбающийся Сэм Боуэлз.

— Корабль ваш, ваша светлость.

— Отличная работа, мистер Боуэлз. — Камбре от всего сердца так хлопнул его по спине, что тот едва удержался на ногах. — Кое-кто еще прячется внизу. Вытащите их! Постарайтесь взять живыми. Спустите шлюпку и привезите вон тех. — Он показал на нескольких уцелевших моряков, которые еще плыли к берегу. — Я иду в каюту Левеллина взглянуть на корабельные документы. Позовите меня, когда выстроите всех пленных на палубе.

Он пинком распахнул дверь каюты Левеллина и остановился, разглядывая ее. Каюта прекрасно обставлена, мебель резная, полированная и обита дорогим бархатом.

В ящике письменного стола он нашел ключи от металлического ящика, прикрепленного к палубе под удобной койкой. Открыв ящик, он прежде всего увидел кошелек, который отдал Левеллину.

— Весьма обязан вам, Кристофер. Там, куда вы отправились, вам это не понадобится, — бормотал он, засовывая кошелек в карман. Под ним оказался второй кошелек. Канюк положил его на стол и высыпал оттуда груду золотых монет. — Двести шестнадцать фунтов пять шиллингов и два пенса, — подсчитал он. — Должно быть, деньги за работу на корабле. Весьма скромно, но я благодарен за любой вклад.

Потом взгляд его упал на небольшую деревянную шкатулку на дне ящика. Он поднял ее и осмотрел вырезанное на крышке имя.

— Достопочтенный Винсент Уинтертон. — Шкатулка была закрыта, но уступила давлению лезвия сабли. Канюк улыбнулся, увидев ее содержимое, и пропустил сквозь пальцы несколько монет. — Несомненно, проигрыш достойного полковника Шредера. Не будем искушать его новыми возможностями поиграть. Я позабочусь об этих деньгах.

Он налил себе французского коньяка из капитанских запасов, сел за стол и принялся просматривать корабельный журнал и документы. Журнал будет интересно почитать позже. Он отложил его в сторону. Просмотрел документ о партнерстве — соглашение с лордом Уинтертоном, который, по-видимому, владел «Золотым кустом».

— Увы, ваша милость, — улыбнулся Канюк. — С сожалением вынужден известить вас, что корабль теперь мой.

Опись грузов его разочаровала. «Золотой куст» вез в основном дешевые товары, ножи и топоры, бусы и медные кольца. Однако в трюме были также пятьсот мушкетов и большой запас черного пороха.

— Ага! Значит, вы собирались заняться контрабандой оружия. Какой стыд, любезный Кристофер, — укоризненно сказал Камбре. — Я найду лучшее применение для этого груза на обратном пути, — пообещал он себе и отхлебнул коньяку.

И принялся за остальные документы. Среди них было еще одно письмо от Уинтертона, дающее согласие на военную службу «Золотого куста» у Пресвитера Иоанна, а также красочное рекомендательное письмо, подписанное канцлером Англии графом Кларендоном и в самых положительных выражениях рекомендующее Кристофера Левеллина правителю Эфиопии.

— Ага! Вот это более ценно. Мы немного изменим имя, и даже я купился бы на такое письмо!

Он старательно сложил его, снова убрал шкатулку, книги и документы в железный ящик, закрыл его и повесил ключ себе на шею. Приканчивая коньяк, он размышлял над своими дальнейшими действиями.

Его интересовала война на Африканском Роге. Вскоре на Индийском океане задуют пассаты. На их благоприятных крыльях Великий Могол пошлет множество дау, груженных войсками и сокровищами своей Индийской империи, к складам на африканском побережье. Тем же попутным ветром воспользуются и многочисленные ежегодные паломники-мусульмане, плывущие по Арабскому морю к месту рождения Пророка. Короли и принцы, министры и богатые купцы со всего Востока, они привезут с собой богатства, о которых можно только гадать, для подношений в мечетях и храмах Мекки и Медины.

Камбре позволил себе несколько минут помечать о кроваво-красных рубинах, синих сапфирах размером с кулак, о грудах серебряных и золотых слитков.

— Теперь, когда у меня «Морейская чайка» и «Золотой куст», ни один языческий принц не сможет отказать мне. Я заполню свои трюмы сокровищами. Жалкие сокровища Фрэнки Кортни бледнеют рядом с ними, — утешал он себя. Его по-прежнему раздражало, что он так и не нашел тайник Фрэнки, и он нахмурился. — Уплывая из лагуны, я оставлю здесь кости Джири и всех прочих лживых негров как знак своего пребывания, — пообещал он себе.

Сэм Боуэлз, просунув голову в дверь каюты, прервал его размышления.

— Прошу прощения, ваша милость, мы построили всех пленных. Все прочесали. Не ушел ни один.

Канюк встал, радуясь возможности отвлечься от досадных мыслей.

— В таком случае посмотрим, что вы мне приготовили.

Пленники были связаны и сидели тремя рядами на палубе.

— Сорок два закаленных, просоленных моряка, — гордо сказал Сэм Боуэлз. — Все здоровы и сильны.

— Ни одного раненого? — недоверчиво спросил Канюк.

Сэм ответил шепотом:

— Я знал, что вы не захотите играть в сестру милосердия. Мы подержали их головы в воде, чтобы помочь им припасть к груди Иисуса. Для большинства это было милосердие.

— Поразительное сочувствие, — ответил Канюк, — но в будущем избавьте меня от таких подробностей. Вы знаете, какой я мягкий человек.

Он выбросил эти хлопоты из головы и сосредоточился на пленных. Несмотря на заверения Сэма, многие были сильно избиты, глаза в черных кругах, губы разбиты и вспухли. Все понурили головы, никто не смотрел на него.

Канюк медленно прошел вдоль рядов, время от времени хватая кого-нибудь за волосы, поднимая голову и разглядывая лицо. Дойдя до конца, он вернулся и добродушно обратился к сидящим:

— Послушайте меня, парни. У меня для всех вас найдется койка. Плывите со мной, и у вас будет шиллинг в месяц и доля в добыче, и заверяю вас именем Энгуса Кокрана, нас ждет много золота и серебра.

Все молчали, и Канюк нахмурился.

— Вы оглохли, или дьявол откусил вам язык? Кто поплывет с Кокраном Камбре?

Над палубой тяжело повисла тишина. Канюк прошел вперед и выбрал самого смышленого на вид пленника.

— Как тебя зовут, парень?

— Дэви Морган.

— Поплывешь со мной, Дэви?

Тот медленно поднял голову и посмотрел на Канюка.

— Я видел, как на берегу были хладнокровно убиты мистер Уинтертон и капитан. Я не поплыву с кровавым пиратом.

— Пиратом! — закричал Канюк. — Ты смеешь называть меня пиратом, куча вонючих отбросов? Ты рожден кормить своим мясом чаек — и будешь кормить!

Выхватив из ножен большую абордажную саблю, он разрубил Дэви Моргану голову до плеч. И с окровавленной саблей в руках прошел вдоль ряда пленных.

— Есть ли среди вас еще кто-нибудь, кто посмеет в лицо назвать меня пиратом? — Все молчали, и Камбре повернулся к Сэму Боуэлзу. — Запереть их всех в трюме «Золотого куста». Давать по полпинты воды и одному сухарю в день. Пусть более серьезно подумают о моем предложении. Через несколько дней мы снова поговорим с этими красавчиками и посмотрим, не станут ли они более сговорчивыми.

Он отвел Сэма в сторону и негромко сказал:

— Необходимо еще кое-что починить после бури. — Он показал на оснастку. — Теперь это ваш корабль, вы плывете на нем и им командуете. Немедленно приведите все в порядок. Я хочу как можно скорее уйти из этой проклятой лагуны. Слышите, капитан Боуэлз?

Лицо Сэма Боуэлза расплылось от удовольствия.

— Можете рассчитывать на меня, ваша светлость.

Камбре подошел к трапу и спустился в одну из шлюпок.

— Отвезите меня обратно на берег, плуты!

Не успела шлюпка коснуться берега, как он выпрыгнул и по колено в воде побрел туда, где его ждал полковник Шредер.

— Милорд, я должен поговорить с вами, — сказал он, и Канюк обаятельно улыбнулся.

— Беседы с вами доставляют мне удовольствие, сэр. Пойдемте. Мы можем разговаривать, пока я занимаюсь своими делами.

И он пошел по берегу в рощу.

— Капитан Левеллин был… — начал Шредер, но Канюк прервал его.

— Левеллин был кровожадным пиратом. Я защищался от его предательства. — Он резко остановился, посмотрел в лицо Шредеру и спустил рукав, показывая бесформенный лиловый шрам на плече. — Видите это? Вот что я получил, доверившись Левеллину. Если бы я его не опередил, его головорезы напали бы на нас и убили на месте. Я уверен, вы поймете это и будете благодарны мне за вмешательство. Вы могли быть среди них.

Он показал на своих людей, которые тащили за ноги тела Левеллина и Винсента Уинтертона. За Левеллином на песке оставался ярко-алый след.

Шредер с ужасом смотрел на этих могильщиков. Он понимал, что слова Камбре — одновременно предупреждение и угроза. За первым рядом деревьев, там, где прежде располагался лагерь сэра Фрэнсиса Кортни, чернел ряд свежевыкопанных канав. Хижина сэра Фрэнсиса исчезла, на ее месте зияла яма глубиной двадцать футов, уже частично заполненная морской водой. С другой стороны старого лагеря тоже шли бурные раскопки. Казалось, среди деревьев поработала целая армия шахтеров. Люди Канюка подтащили трупы к ближайшей такой яме и бесцеремонно сбросили туда. Тела со всплеском упали на дно.

Шредер выглядел встревоженным и колеблющимся.

— Мне трудно поверить, что Левеллин был таким человеком…

Но Камбре не дал ему закончить.

— Клянусь Богом, Шредер, вы что, сомневаетесь в моем слове? А как же ваши заверения, что вы хотите разделить со мной судьбу? Если мои действия вас оскорбили, нам лучше немедленно расстаться. Я дам вам один из баркасов с «Золотого куста», и пираты Левеллина помогут вам вернуться на мыс Доброй Надежды. Там вы сможете объяснить свои угрызения совести губернатору Ван де Вельде. Это вам больше по вкусу?

— Нет, сэр, вовсе нет, — торопливо ответил Шредер. — Вы знаете, я не могу вернуться на Добрую Надежду.

— Что ж, полковник, значит, вы со мной?

Шредер колебался, наблюдая за работой могильщиков. Он знал, что если будет возражать Камбре, то, вероятно, кончит в яме с Левеллином и моряками с «Золотого куста». Он оказался в западне.

— С вами, — сказал он наконец.

Канюк кивнул.

— В таком случае вот моя рука.

Он протянул огромную веснушчатую ладонь, поросшую жесткими рыжими волосками. Шредер медленно подал руку. В его глазах Канюк увидел осознание того, что дороги назад нет, и остался доволен: теперь он может доверять Шредеру. Признав и простив убийство офицеров и экипажа «Золотого куста», Шредер сам стал пиратом и преступником. Теперь он во всех отношениях человек Канюка.

— Пойдемте со мной, сэр. Позвольте показать вам, что мы здесь делали. — Камбре легко сменил тему и повел Шредера мимо братской могилы, не удостоив груду тел и взглядом. — Понимаете, я хорошо знал Фрэнки Кортни, мы с ним были как братья. Я по-прежнему уверен, что у него где-то здесь тайник с сокровищем. Там то, что он взял на «Стандвастигейд» и на «Хеерлике Нахт». Клянусь кровью всех святых, где-то в этом песке лежат не меньше двадцати тысяч фунтов.

Они подошли к длинной, в сорок футов, траншее, где уже снова работали лопатами люди Камбре. Среди них были три черных моряка, которых он купил на аукционе на Доброй Надежде.

— Джири! — взревел Канюк. — Матеси! Киматти!

Рабы вздрогнули, бросили лопаты и в страхе перед хозяином выбрались из канавы.

— Только посмотрите на этих животных, сэр. Я заплатил по пятьсот флоринов за каждого. Худшей сделки у меня не бывало. Перед вашими глазами живое доказательство того, что негр способен хорошо делать только три вещи: лгать, воровать и увиливать. — Канюк гулко расхохотался. — Разве не так, Джири?

— Да, ларди, — с улыбкой согласился Джири. — Истинная божья правда.

Канюк перестал смеяться так же внезапно, как начал.

— Что ты знаешь о Боге, язычник? — взревел он и мощным ударом кулака сбросил Джири в яму. — Вы, трое, за работу! — Все схватили лопаты и ринулись копать, выбрасывая через край канавы кучи земли. Камбре подбоченясь стоял над ними. — Слушайте меня, сыновья полуночи. Вы сказали, что сокровище, которое я ищу, закопано здесь. Найдите его или не поплывете со мной, когда я отчалю отсюда. Я похороню вас в этой самой яме, которую вы копаете своими грязными лапами. Вы меня слышали?

— Хорошо слышали, ларди, — хором ответили все трое.

Канюк по-товарищески взял Шредера под руку и увел.

— Приходится признать печальный факт, что они никогда не знали, где закопано сокровище Фрэнки. Все эти месяцы они надо мной смеялись. Но мне и моим канальям надоело играть в кротов. Позвольте предложить вам гостеприимство в моей скромной хижине и порцию виски, и вы мне расскажете все, что знаете, о маленькой войне, которую сейчас ведут Великий Могол и Пресвитер. Думаю, мы с вами найдем занятие получше и повыгодней, чем здесь, в Слоновьей лагуне.

При свете костра Хэл смотрел, как люди из его отряда с огромным аппетитом поедали копченое мясо. Охота в последние дни была плохая, и все устали. Его моряки никогда не были рабами. Работа на стенах замка Доброй Надежды не сломила и не смирила их. Скорее она ожесточила их, а долгое путешествие еще и закалило. Это сильные, но усталые воины, и он не может требовать от них большего. Альтуда ему нравится, он ему доверяет, но ведь Альтуда с детства раб, а некоторые из его людей никогда не были бойцами. А вот Саба его разочаровал. Он не оправдывал ожиданий Хэла. Он стал мрачен и постоянно перечил. Пренебрегал своими обязанностями и спорил, если Хэл отдавал ему приказ. Его любимым возгласом стало: «Я больше не раб! Ни один человек не имеет права командовать мной!»

Саба не чета морякам Канюка, подумал Хэл, но улыбнулся, увидев, что к нему подходит Сакина.

— Не делай из Сабы врага, — прошептала она.

— Я и не хочу, — ответил он, — но каждый из нас обязан делать свою часть работы. — Он нежно взглянул на нее. — Ты стоишь десяти таких мужчин, как Саба, но сегодня я видел, как ты спотыкаешься, когда думаешь, что я не смотрю на тебя, и в глазах твоих боль. Ты больна, милая? Я слишком подгоняю нас?

— Ты слишком добр, Гандвейн, — улыбнулась она. — Я пойду с тобой до самых адских врат и не пожалуюсь.

— Я знаю, и это меня тревожит. Если ты не пожалуешься, как я узнаю, что с тобой?

— Со мной все в порядке, — заверила она.

— Поклянись, — настаивал он, — что ты не скрываешь от меня болезнь.

— Клянусь тебе этим поцелуем. — Она прижалась губами. — Все хорошо, как и хочет Господь. И я докажу тебе это.

Она взяла его за руку и отвела в темный угол ограды, где была устроена их постель.

Их тела слились так же совершенно, как и раньше, но в том, как Сакина любила его, была какая-то мягкость и вялость, и хотя в самый разгар страсти это восхитило его, позже он почувствовал удивление и тревогу. Он не сомневался — что-то изменилось, но не мог понять, что именно.

На следующий день во время долгого перехода он внимательно наблюдал за Сакиной, и ему показалось, что на крутых подъемах ее походка стала не такой пружинистой, как раньше. Потом, когда жара усилилась, Сакина покинула свое место в колонне и постепенно все больше отставала. На самых трудных участках слоновьей тропы Зваанти попыталась помочь ей, но Сакина сказала ей что-то резкое и оттолкнула ее руку. Хэл едва заметно и постепенно стал снижать скорость движения, чтобы Сакине было полегче, и дал сигнал к дневному отдыху раньше обычного.

В эту ночь Сакина спала рядом с ним мертвым сном, но сам Хэл лежал без сна. Теперь он окончательно уверился, что она заболела и пытается скрыть от него свою слабость. Дыхание ее во сне было таким легким, что ему приходилось прикладывать ухо к ее груди, чтобы убедиться, что она дышит. Он прижал Сакину к себе, и ему показалось, что у нее жар. Однажды, перед самым рассветом, она застонала так жалобно, что он почувствовал, как его сердце разрывается от любви и жалости к ней. Наконец он тоже уснул без сновидений. А когда проснулся и потянулся к ней, ее рядом не было.

Он приподнялся на локте и осмотрел огражденное место. Костер погас, превратившись в груду углей, но полная луна, хотя и стоявшая низко на западе, давала достаточно света, чтобы он понял — Сакины здесь нет. Он разглядел темную фигуру Аболи. Утренняя звезда была почти не видна в лунном свете, но горела над самой головой Аболи, несшего свою вахту. Аболи не спал: Хэл слышал, как он негромко кашлянул и плотнее закутался в наброшенное на плечи одеяло.

Хэл откинул одеяло, встал и подошел к Аболи.

— Где Сакина? — шепотом спросил он.

— Ушла, совсем недавно.

— Куда?

— Вниз по ручью.

— Ты не остановил ее?

— Она шла по личному делу. — Аболи повернулся и с любопытством взглянул на него. — Почему я должен был ее останавливать?

— Прости, — шепотом ответил Хэл. — Я тебя не виню. Она меня беспокоит. Она нездорова. Ты разве не заметил?

Аболи немного подумал.

— Возможно, — кивнул он. — Женщины — дети луны, а через несколько ночей полнолуние, так что, может, у нее такие дни.

— Я иду за ней.

Хэл встал и по неровной тропе отправился к омуту, где они купались накануне вечером. Он уже собирался окликнуть Сакину, но услышал звук, который встревожил его и заставил замолчать. Он остановился и тревожно прислушался. Звук послышался снова, полный боли и отчаяния. Хэл двинулся вперед и увидел Сакину, стоявшую на коленях у воды. Она отбросила одеяло, и лунный свет блестел на ее голой коже, придавая ей сходство с полированной слоновой костью. Сакина согнулась в приступе боли и тошноты. Он с тревогой смотрел: ее вырвало на песок.

Хэл подбежал к ней и опустился рядом на колени. Она отчаянно взглянула на него.

— Ты не должен видеть это, — хрипло прошептала она, отвернулась, и ее снова вырвало. Он обнял ее за обнаженные плечи. Она дрожала, и кожа ее была холодной.

— Ты больна, — сказал он. — Любимая, почему ты не отвечаешь мне прямо? Что ты пытаешься от меня скрыть?

Она тыльной стороной ладони вытерла рот.

— Зачем ты пошел за мной? — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты знал.

— Если ты больна, я должен знать. Ты должна доверять мне.

— Я не хотела быть тебе обузой. Не хотела, чтобы ты всех задерживал из-за меня.

Он прижал ее к себе.

— Ты никогда не будешь обузой. Ты дыхание моих легких и кровь в моих жилах. Скажи мне, что у тебя болит, дорогая.

Она вздохнула и вздрогнула.

— О, Хэл, прости. Я не хотела, чтобы это произошло сейчас. Я принимала все известные мне средства, чтобы предотвратить это.

— Но что именно? — Он был смущен и обескуражен. — Пожалуйста, скажи.

— Я ношу в чреве твоего ребенка.

Пораженный, он смотрел на нее, не в силах ни шевельнуться, ни заговорить.

— Почему ты молчишь? Почему так смотришь на меня? Пожалуйста, не сердись.

Он вдруг крепко прижал ее к груди.

— Не гнев остановил мою речь. Радость. Радость нашей любви, радость за сына, которого ты мне обещала.

В этот день Хэл изменил походный порядок; отныне Сакина шла рядом с ним во главе колонны. И хотя она со смехом протестовала, он отобрал у нее корзину и добавил к своему грузу. Без поклажи ей было легче идти, и она без труда держалась рядом с ним. Тем не менее в трудных местах он брал ее за руку, и она не возражала, зная, какое удовольствие доставляет ему возможность защищать и оберегать ее.

— Не говори остальным, — попросила она, — или они захотят ради меня замедлить ход.

— Ты сильна, как Аболи и Большой Дэниел, — решительно заверил Хэл, — но я им не скажу.

И вот они, храня свою тайну, шли рука об руку и улыбались друг другу так счастливо, что даже если бы Зваанти не рассказала Альтуде, а тот — Аболи, они бы все равно догадались. Аболи улыбался, словно отец он, и проявлял по отношению к Сакине такое внимание и заботу, что даже Саба в конце концов догадался о причине того нового настроения, которое охватило отряд.

Лес, по которому они шли, стал гуще. Некоторые деревья были огромны и, казалось, пронзают небо, как стрелы.

— Они были уже старыми, когда родился наш Спаситель Христос, — удивлялся Хэл.

С помощью мудрых советов и руководства Аболи они учились жить в мире с этой суровой землей и обитавшими в ней животными. Страх мало-помалу отступал, и Хэл с Сакиной научились радоваться окружавшей их незнакомой красоте.

Они останавливались на холме, чтобы понаблюдать за орлом, высоко парившим на неподвижных крыльях, или порадоваться крошечной, металлически сверкающей птичке размером с палец Сакины, когда та повисала над цветком, высасывая из него нектар изогнутым клювом, длинным, как ее тело.

Травянистые участки кишели незнакомыми животными, которые бросали вызов воображению. Здесь были стада тех самых голубых антилоп, которых они встретили, спустившись с гор, и дикие лошади в желтую, рыжую и черную полоску. Часто среди деревьев виднелись темные гороподобные силуэты двурогих носорогов, но путники уже знали, что эти страшные звери почти слепы, и избегали их нападений, сворачивая с тропы и обходя это место стороной.

На открытой местности за лесом паслись многочисленные стада маленьких светло-коричневых газелей; их было столько, что они двигались по холмам, как облака тумана. Их бока покрывали горизонтальные шоколадные полоски, а изящные головы венчали изогнутые рога в форме лиры. Когда их тревожил вид приближающихся людей, они с удивительной легкостью убегали, высоко подпрыгивая и отбрасывая на спину белоснежные гривы. За каждой самкой бежал детеныш, и Сакина радостно хлопала в ладоши, глядя, как эти малыши тычутся в вымя матери или играют со сверстниками. Хэл ласково смотрел на нее, зная, что она тоже носит в себе ребенка, разделяя ее радость при виде этих малышей другого вида и наслаждаясь с ней тайной, известной — в их представлении — только им двоим.

В полдень он измерил угол солнца, и все собрались вокруг, глядя, как он наносит их положение на карту. Цепочка точек на пергаменте медленно ползла вверх, к углублению в береговой линии: так на голландской карте был обозначен Баффелз-Баал, или Бычий залив.

— Сейчас мы не более чем в пяти лигах от лагуны.

Хэл поднял голову от карты.

Аболи согласился.

— Когда мы утром охотились, я узнал холмы впереди. С высоты я увидел линию, обозначающую берег. Мы очень близко.

Хэл кивнул.

— Дальше нужно двигаться осторожно. Можно наткнуться на охотничьи партии с «Чайки». Здесь подходящее место для более постоянного лагеря. Достаточно воды и дров и хорошая видимость с холма. Утром вы останетесь здесь, а мы с Аболи пойдем вперед, чтобы узнать, стоит ли «Чайка» в Слоновьей лагуне.

За час до рассвета Хэл отвел Большого Дэниела в сторону и поручил Сакину его заботам.

— Охраняй ее как следует, мастер Дэниел. Не выпускай из виду.

— Не бойтесь, капитан. Со мной она в безопасности.

Едва только достаточно рассвело, чтобы видеть след, ведущий на восток, Хэл и Аболи вышли из лагеря. Сакина немного проводила их.

— Удачи, Аболи, — обняла она чернокожего. — Последи за моим мужчиной.

— Я буду присматривать за ним, как ты — за своим сыном.

— Ах ты мошенник, Аболи. — Она со смехом ударила его по широкой груди. — Откуда ты знаешь? Мы были уверены, что это наша тайна. — Она со смехом повернулась к Хэлу. — Он знает!

— Тогда все пропало, — покачал головой Хэл. — Со дня рождения этот разбойник станет его собственностью, как было со мной.

Она смотрела, как они поднимаются на холм, и махала им вслед. Но когда они исчезли, улыбка на ее губах замерла и одинокая слеза скатилась по щеке. На обратном пути Сакина задержалась у ручья и смыла ее. Когда она вошла в лагерь, Альтуда поднял голову от сабли, которую точил, и улыбнулся ей, не подозревая о ее отчаянии. Он удивился тому, как прекрасно и свежо она выглядит даже спустя месяцы похода по дикой местности.

Когда Хэл и Аболи были здесь в прошлый раз, они охотились в холмах над лагуной и исследовали их. Они знали, где протекает река, и вышли в ее глубокое ущелье за милю от лагуны, идя по слоновьей тропе к знакомому броду. Но не стали подходить к лагуне с этой стороны.

— Здесь могут быть пришедшие за водой группы с «Чайки», — предупредил Аболи.

Хэл кивнул и пошел вверх по склону ущелья, по широкой дуге обходя подножия холмов и оставаясь невидимым из лагуны.

Потом они снова поднялись на холм и остановились в нескольких метрах от линии неба. Хэл знал, что пещера с древними росписями, где они встречались с Катинкой, лежит за вершиной прямо впереди и что с площадки перед ней открывается вид на всю лагуну вплоть до утесов у ее входа и даже на океан за ними.

— Пользуйся этими деревьями, чтобы тебя не заметили на фоне неба, — негромко сказал Аболи.

Хэл улыбнулся.

— Ты меня хорошо выучил. Я не забыл.

Он прополз вверх последние несколько ярдов — Аболи шел за ним, — и перед ним открылся широкий вид. Он уже много недель не видел моря и почувствовал, как дрогнуло сердце и воспрянул дух, когда показалось широкое голубое пространство, испещренное белыми барашками, которые подгонял юго-восточный ветер. Эта стихия правила всей его жизнью, и ему отчаянно ее не хватало.

— О, пусть… корабль! — прошептал он. — Боже, пусть здесь будет корабль!

По мере того как Хэл поднимался, перед ним развертывались утесы — бастионы, охранявшие вход в лагуну. Он остановился, прежде чем сделать следующий шаг, готовясь к ужасному разочарованию, если лагуна будет пуста. Как игрок в «Шанс», он всю свою жизнь поставил на один бросок костей. Заставив себя сделать еще один шаг, он ахнул, схватил Аболи за руку и впился пальцами в его узловатые мышцы.

— «Чайка»! — прошептал он, и в его тоне звучала молитвенная благодарность. — И не одна! Еще один корабль.

Оба долго молчали. Наконец Аболи негромко сказал:

— Ты нашел корабль, который обещал нам. Если сможешь его захватить, станешь настоящим капитаном, Гандвейн.

Прижимаясь к земле, они заползли на самую вершину и посмотрели вниз, на широкую лагуну.

— Что это за корабль с «Чайкой»? — спросил Хэл. — Не могу отсюда разобрать его название.

— Корабль английский, — уверенно ответил Аболи. — Ни на каких других кораблях не бывает таких бизани и брам-стеньги.

— Может, из Уэльса? Очень стремительная кривизна борта. Так строят у нас на западном берегу.

— Возможно, но откуда бы он ни был, это боевой корабль. Посмотри на пушки. Мало кораблей такого класса, — задумчиво прошептал Аболи.

— Даже лучше «Чайки»?

Хэл смотрел на корабль жадным взором.

Аболи покачал головой.

— Ты не посмеешь его захватить, Гандвейн. Корабль принадлежит честному английскому капитану. Если захватишь его, превратишь нас в пиратов. Лучше попробовать захватить «Чайку».

Еще час они лежали на вершине, негромко обговаривая будущие действия, изучая корабли и лагерь под деревьями на ближнем берегу лагуны.

— Клянусь небом! — воскликнул Хэл. — А вот и сам Канюк. Я бы везде узнал его рыжие волосы. — В его голосе звучали гнев и ненависть. — Он отправляется на второй корабль. Смотри, поднимается на борт без всякого позволения, как будто это его корабль.

— А кто там встречает его у трапа? — спросил Аболи. — Клянусь, я знаю эту походку и эту лысину, сверкающую на солнце.

— На борту этого фрегата не может быть Сэма Боуэлза… но это он, — удивленно сказал Хэл. — Здесь что-то очень странное, Аболи. Как бы узнать, что именно?

Пока они наблюдали, солнце начало спуск к западному краю неба. Хэл пытался сдержать свой гнев. Внизу — двое виновников ужасной смерти его отца. Он помнил каждое мгновение этой муки и так ненавидел Сэма Боуэлза и Канюка, что чувствовал: эмоции могут взять верх над разумом. Сильнейший инстинкт требовал отбросить все, спуститься и попытаться отомстить за мучения и смерть отца.

«Нельзя этого допустить, — решил он. — Прежде всего я должен думать о Сакине и о сыне, которого она носит для меня».

Аболи коснулся его руки и показал вниз по склону холма. Под лучами заходящего солнца тени в лесу падали иначе, так что сквозь деревья яснее стал виден лагерь.

— Канюк копает там, внизу, укрепления. — Аболи был удивлен. — Но без всякого плана. Его траншеи идут в беспорядке.

— Однако все его люди как будто заняты рытьем. Какой-то план должен быть… — Хэл осекся и рассмеялся. — Конечно! Вот зачем он вернулся в лагуну! Он все еще ищет сокровища моего отца.

— Однако он далеко отошел от курса, — усмехнулся Аболи. — Может, Джири и Матеси нарочно обманывают его.

— Святая Мария, конечно, эти мошенники дурачат его. Тогда, на рынке рабов, Камбре купил больше, чем рассчитывал. Они делают вид, что пресмыкаются, и зовут его ларди, а тем временем водят его за нос. — Хэл улыбнулся при этой мысли, но сразу вновь посерьезнел. — Как ты думаешь, они еще там внизу или Канюк уже покончил с ними?

— Нет, он сохранит им жизнь, пока будет считать, что они ему нужны. Он копает, значит, не потерял надежду. Думаю, они еще живы.

— Надо найти их.

Они лежали на вершине еще час, потом Хэл сказал:

— Начинается прилив. Незнакомый фрегат поднимается на швартовах.

Они смотрели, как нос и корма корабля изящно движутся, подчиняясь приливу, потом Хэл снова заговорил:

— Теперь я вижу его название на транце, но трудно прочесть. «Золотой руль»? «Золотой путь»? Нет, теперь понятно. «Золотой куст»!

— Отличное название для красивого корабля, — сказал Аболи, но тут же вздрогнул и возбужденно показал на сеть траншей среди деревьев. — Из ямы вылезают чернокожие. Их трое. Это Джири? Твои глаза острее моих.

— Клянусь небом, это он! И с ним Матеси и Киматти.

— Их ведут к хижине у воды. Должно быть, там их запирают на ночь.

— Аболи, мы должны с ними поговорить. Как только стемнеет, я спущусь и попробую добраться до их хижины. Когда встает луна?

— Через час после полуночи, — ответил Аболи. — Но я не пущу тебя. Я обещал Сакине. К тому же твоя белая кожа блестит, как зеркало. Пойду я.

Раздевшись донага, Аболи вошел в воду и брел, пока она не достигла подбородка, а потом поплыл по-собачьи, без плеска, оставляя за собой лишь еле видный след. Достигнув дальнего берега, он лежал в мелкой воде, пока не убедился, что на берегу никого нет. Тогда он быстро прополз по открытому песку и прижался к стволу первого дерева.

В роще горели один или два костра, и от них доносились голоса и изредка обрывок песни и смех. Пламя давало достаточно света, чтобы Аболи разглядел хижину, в которой держали рабов. У входа он заметил огонек тлеющего фитиля и блеск мушкета, а потом разглядел и часового, который сидел спиной к дереву перед дверью в хижину.

«Они беспечны, — подумал Аболи. — Всего один часовой, да и тот, кажется, спит».

Он пополз на четвереньках, но не успел добраться до хижины, как услышал приближающиеся шаги, быстро скрылся за другим деревом и застыл. Из рощи в его сторону, спотыкаясь, шли два матроса Канюка. Они громко спорили.

— Я не поплыву с этим пронырой, — заявил один. — Ему перерезать горло — одна забава.

— Тебе тоже, Вилли Макгрегор.

— Да, но я не пользуюсь отравленным лезвием, как Сэм Боуэлз.

— Поплывешь с тем, с кем прикажет Канюк, и конец твоему брюзжанию, — ответил его товарищ и остановился у дерева, за которым прятался Аболи. Он поднял свою набедренную повязку и принялся шумно мочиться на ствол. — Клянусь яйцами дьявола, я буду рад убраться отсюда даже с таким капитаном, как Сэм Боуэлз. Я уплыл из Шотландии, чтобы не копать уголь, а тут снова копаю ямы.

Он энергично стряхнул капли, и оба ушли.

Аболи подождал, пока они не уйдут достаточно далеко, и подполз к задней стене хижины. Он увидел, что она обмазана необожженной глиной и с основы из переплетенных ветвей местами отпали куски. Он медленно пополз вдоль стены, проверяя каждую щель стеблем травы, пока не нашел сквозную. Тогда он прижал губы к щели и прошептал:

— Джири!

По ту сторону послышалось неожиданное движение, и мгновение спустя Аболи услышал испуганный шепот:

— Это голос Аболи или его призрака?

— Я живой. Потрогай мой палец. Он теплый. Это не рука мертвеца.

Они шептались почти час, прежде чем Аболи оставил хижину и пополз назад по берегу. Потом, как выдра, скользнул в лагуну.

Рассвет уже окрасил небо в цвета лимона и спелого абрикоса, когда Аболи поднялся на холм, туда, где оставил Хэла. Хэла в пещере не было, но когда Аболи негромко крикнул по-птичьи, Хэл вышел из-за лиан с саблей в руке.

— Есть новости, — сказал Аболи. — На этот раз боги были к нам милостивы.

— Рассказывай! — нетерпеливо сказал Хэл, пряча саблю в ножны. Они сидели у входа в пещеру, откуда открывался вид на всю лагуну, и Аболи подробно пересказывал все, что узнал от Джири.

Хэл вскрикнул, когда Аболи описывал убийство капитана и моряков с «Золотого куста» и как Сэм Боуэлз, словно котят, топил раненых в лагуне.

— Даже для Канюка от этого несет самим адом.

— Не все убиты, — сказал Аболи. — Джири говорит, что многие заперты в трюме «Золотого куста». — Хэл задумчиво кивнул. — Еще он говорит, что Канюк отдал командование «Золотым кустом» Сэму Боуэлзу.

— Клянусь небом, этот негодяй быстро возвысился! — воскликнул Хэл. — Но все это нам на руку. «Золотой куст» стал пиратским кораблем, и мы имеем право его захватить. Однако охотиться на Канюка в его собственном гнезде — дело опасное.

Он надолго замолчал. Аболи не мешал ему.

Наконец Хэл поднял голову, и было ясно, что он пришел к какому-то решению.

— Я дал клятву отцу никому не открывать того, что сейчас покажу тебе. Но обстоятельства изменились. Он простит меня, я знаю. Ступай за мной, Аболи.

Хэл спустился с холма и повернул к реке. Они нашли тропу, проложенную бабуинами, и по ней спустились на дно речного ущелья. Здесь Хэл пошел вверх по течению; чем дальше они уходили, тем выше и круче становились утесы. Через каждые несколько сотен ярдов Хэл останавливался и осматривался и наконец довольно хмыкнул, увидев сухое дерево. Он шел вброд вдоль берега, пока не поравнялся с деревом, потом выбрался на берег и начал подниматься.

— Куда ты, Гандвейн? — вслед ему спросил Аболи.

— Иди за мной, — ответил Хэл. Аболи пожал плечами и тоже начал подниматься. Он усмехнулся, когда Хэл неожиданно протянул вниз руку и помог ему подняться на узкий карниз, не видный снизу.

— Пахнет логовом капитана Фрэнки, — сказал Аболи. — Канюк избавил бы себя от многих хлопот, если бы поискал здесь, а не копал ямы в роще, верно?

— Сюда.

Хэл продвигался по карнизу, прижимаясь спиной к стене. Перед ним открывалась стофутовая пропасть. Добравшись до места, где карниз расширялся, он остановился, осматривая камни, закрывавшие вход.

— Посетителей не было, даже обезьян, — с облегчением сказал он и принялся доставать камни из отверстия. Когда образовалось достаточно широкое отверстие, он прополз в него и в темноте ощупью нашел кремень, стальной ящичек и свечу, оставленные отцом на выступе над головой. При третьем ударе стали о кремень вспыхнул огонь. Хэл зажег свечу и высоко поднял ее.

Аболи рассмеялся, глядя в желтом свете на груду ящиков и мешков.

— Ты богатый человек, Гандвейн. Но какая польза тебе сейчас от этого золота и серебра? На него не купишь ни еды, ни корабль, чтобы увезти все это.

Хэл подошел к ближайшему ящику и открыл крышку. В свете свечи блеснули золотые слитки.

— Отец умер, чтобы оставить мне это наследство. Но я предпочел бы нищету, лишь бы он был жив. — Он захлопнул крышку и посмотрел на Аболи. — Что бы ты ни думал, я пришел сюда не за золотом, — сказал он. — Я пришел за этим. — Он пнул стоявший рядом бочонок с порохом. — И за этим! — Он показал на груду мушкетов и сабель, стоявших у стены в глубине пещеры. — И за этим тоже!

Он подошел к груде канатов и запасных снастей и выбрал манильский трос, каким они пользовались с отцом. Проверил его крепость, обернув спину и растягивая руками и плечами.

— Канат прочный, нисколько не сгнил. — Он бросил его. — Теперь у нас есть все необходимое.

Аболи сел рядом с ним на ящик.

— Значит, у тебя есть план. Тогда поделись им со мной, Гандвейн.

Он внимательно слушал, пока Хэл излагал ему свой замысел, раз или два кивнул и внес несколько предложений.

Тем же утром они направились в лагерь и, двигаясь быстро, а по большей части бегом, добрались до места сразу после полудня. Сакина увидела, как они поднимаются по холму, и побежала навстречу. Хэл подхватил ее и поднял, потом спохватился и осторожно поставил на землю, словно она из паутины и легко может порваться.

— Прости меня, я грубо обошелся с тобой.

— Можешь обращаться со мной, как хочешь, я буду только счастлива. — Она прижалась к нему и поцеловала. — Расскажи, что ты нашел. Есть ли в лагуне корабль?

— Есть. Отличный корабль. Очень красивый, но не так, как ты.

Хэл торопил, поэтому лагерь свернули и выступили немедленно. Сам Хэл с Аболи шел впереди, отыскивая дорогу, и вел свой отряд к лагуне.

Когда они добрались до реки и спустились в ущелье, Хэл оставил здесь Большого Дэниела и всех моряков, кроме Неда Тайлера. Никто не подозревал, что сокровище всего в кабельтове от них.

— Ждите меня здесь, мастер Дэниел. Я должен отвести остальных в безопасное место. Хорошо укройтесь. Я вернусь после наступления темноты.

Аболи пошел с ними, и Хэл провел остальную часть отряда по дальней стороне ущелья, потом обогнул холмы. Они подошли к песчаным отмелям, отделяющим материк от острова, на котором когда-то строили брандеры.

Солнце уже перевалило далеко за полдень, и Хэл разрешил отдыхать до темноты. Как только стемнело, перебрались вброд через отмели; Хэл нес Сакину на спине. Добравшись до острова, углубились в густые заросли, где их не могли заметить из пиратского лагеря.

— Никакого огня! — предупредил Хэл. — Разговаривать только шепотом. Зваанти, не давай маленькому Бобби плакать. Никто не отходит в сторону. Держитесь ближе друг к другу. Пока меня нет, командир Нед. Подчиняйтесь ему.

Хэл и Аболи прошли зарослями через остров и вышли на берег лагуны. То место, где они строили брандеры, заросло подлеском. Они искали ощупью, пока не нашли два суденышка, не использовавшихся при нападении на «Чайку», и подтащили их ближе к берегу.

— Поплывут? — сомнением спросил Аболи.

— Нед хорошо их сколотил, и они кажутся достаточно прочными, — ответил Хэл. — Когда разгрузим горючее, они встанут в воде выше.

Они выгрузили из корабликов просмоленные дрова.

— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал Хэл. — Теперь они легче, и ими проще управлять.

Они снова спрятали суденышки, забросав их ветками.

— У нас еще много дел до рассвета.

Хэл отвел Аболи назад, туда, где находился отряд Альтуды.

— Не буди Сакину, — предупредил он ее брата. — Она устала и должна отдохнуть.

— А ты куда? — спросил Альтуда.

— Некогда объяснять. Мы вернемся до рассвета.

Он повернул к мерцающим огням пиратского лагеря, часто останавливаясь и осматриваясь, пока не встал у подножия высокого дерева.

— Это оно.

Концом сабли порылся в мягкой суглинистой почве у корней. Металл ударился о металл, и Хэл вытащил золотую цепь и подставил под лунный свет.

— Это печать навигатора твоего отца, — сразу узнал ее Аболи.

— И кольцо. И еще медальон с портретом моей матери. — Хэл распрямился и обтер влажную землю со стекла, защищавшего миниатюру. — Теперь, когда это снова у меня в руках, я чувствую себя человеком.

И он спрятал сокровище в кожаную сумку.

— Уходим, пока нас не обнаружили.

Уже за полночь они снова спустились в ущелье, и Большой Дэниел негромко окликнул их, когда они добрались до речного берега.

— Это я, — успокоил его Хэл, и все остальные появились из укрытия.

— Оставайтесь здесь, — приказал Хэл. — Мы с Аболи скоро вернемся.

Они вдвоем пошли вверх по течению. Хэл первым поднялся по склону и пробрался в темную пещеру. Работая при слабом свете свечи, они связали сабли по десять штук и сложили у входа. Хэл опустошил один из ящиков с драгоценным содержимым, презрительно бросив золотые слитки в угол пещеры, и положил в опустевший ящик двадцать пистолей.

Потом они выкатили бочонки с порохом и запальными шнурами на карниз и устроили из веревки подъемник. Хэл спустился вниз. Добравшись до берега, он негромко свистнул. Аболи спустил к нему бочонки и связки оружия.

Работа была тяжелая, но мощные мышцы Аболи позволили выполнить ее. Закончив, Аболи спустился к Хэлу, и они начали перетаскивать добро туда, где ждали Большой Дэниел и остальные моряки.

— Узнаю, — усмехнулся Большой Дэниел, проводя рукой по саблям, а потом осматривая их в лунном свете.

— Вот тебе еще кое-что, что ты узнаешь. — И Хэл дал ему тащить два тяжелых бочонка с порохом.

Взяв столько, сколько выдерживали спины, все поднимались по склону ущелья, сваливали груз и спускались за следующим. Наконец, нагрузившись до предела, они ушли в лес. Хэл только однажды отклонился от общего пути: два бочонка с порохом, связку фитилей и три сабли он спрятал в пещере с настенными росписями. И они двинулись дальше.

Уже почти рассвело, когда они присоединились к Альтуде и его группе на острове. Поели холодного копченого мяса, приготовленного для них Сакиной и Зваанти. Потом, когда все завернулись в одеяла, Хэл отвел Сакину в сторону и показал ей большую печать навигатора и медальон.

— Где ты это нашел, Гандвейн?

— Я спрятал это в лесу в день, когда нас захватили в плен.

— А кто эта женщина?

Сакина разглядывала портрет.

— Эдвина Кортни, моя мать.

— О, Хэл, она прекрасна. У тебя ее глаза.

— Дай моему сыну такие же.

— Постараюсь. От всего сердца постараюсь.

После полудня Хэл поднял отряд и распределил обязанности.

— Саба, достань пистоли из ящика и извлеки заряды. Перезаряди и снова сложи в ящик, чтобы они оставались сухими.

Саба сразу принялся за работу.

— Большой Дэниел поможет мне грузить лодки. Нед, отведи женщин ниже по берегу и объясни им, как помочь спустить вторую лодку, когда придет время. Они должны все оставить здесь. У нас не будет ни места, ни времени для лишнего груза.

— Даже для моих сумок? — спросила Сакина.

Хэл заколебался, потом твердо ответил:

— Даже для твоих сумок.

Она не стала спорить, только бросила на него скромный взгляд из-под длинных ресниц и вместе с Зваанти, несущей на спине Бобби, пошла вслед за Недом по лесу.

— Идем со мной, Аболи.

Хэл взял его за руку, и они неслышно двинулись к верхушке острова. Здесь они поползли и ползли, пока не смогли лечь и посмотреть через пространство открытой воды туда, где на берегу под укреплением лежали шлюпки с «Чайки» и «Золотого куста». Пока они наблюдали, Хэл объяснял подробности и некоторые изменения своего первоначального замысла. Аболи время от времени кивал татуированной головой. Наконец он сказал:

— Хороший и простой план, и, если боги будут добры, все получится.

В лучах заходящего солнца они рассматривали два корабля, стоявшие на якоре в проливе, и наблюдали за деятельностью на берегу. Когда стемнело, те, кто копал для Канюка траншеи, освободились. Некоторые пошли купаться в лагуну. Другие в шлюпках поплыли на «Чайку».

Среди деревьев поднимался дым кухонных костров и легкой пеленой стелился по воде. Хэл и Аболи почувствовали запах жареной рыбы. Над неподвижной водой далеко разносились звуки. Они слышали голоса и даже могли разобрать отдельные слова: какое-нибудь проклятие или шумный спор. Дважды Хэлу показалось, что он узнает голос Канюка, но его самого они не видели. Когда почти совсем стемнело, от «Золотого куста» отошла шлюпка и направилась к берегу.

— На корме Сэм Боуэлз, — сказал Хэл голосом, полным отвращения.

— Капитан Боуэлз, если Джири сказал правду, — поправил Аболи.

— Почти пора действовать, — сказал Хэл, когда стоящие на якоре корабли начали сливаться с темной массой леса за ними. — Ты знаешь, что делать. Помоги тебе Господь, Аболи.

Он пожал ему руку.

— И тебе, Гандвейн.

Аболи встал и спустился к воде. Он бесшумно поплыл по каналу, оставляя на темной поверхности слабо фосфоресцирующий след.

Хэл через кусты вернулся туда, где у неуклюжих корабликов ждали остальные. Он усадил их тесным кружком возле себя и негромко заговорил. Потом заставил каждого повторить полученные указания и поправлял, если они ошибались.

— Теперь остается только ждать, пока Аболи не сделает свое дело.

Аболи добрался до берега и быстро вышел из воды. Он неслышно шел по лесу, и теплый ветер осушил его кожу еще до того, как он добрался до пещеры с росписями. Здесь он присел у бочонков с порохом и все подготовил, как учил его Хэл.

Он отрезал от длинного запального шнура два куска. Один длиной в морскую сажень, второй — в тридцать футов. Расчет времени очень приблизительный, но первый шнур должен гореть минут десять, второй — втрое дольше.

Аболи действовал быстро и, подготовив оба бочонка, привязал три сабли себе на спину, поднял по бочонку на каждое плечо и выполз из пещеры. Прошлой ночью, когда он ходил к хижине, где держали Джири и остальных рабов, он понял, что люди Канюка утратили осторожность. Месяцы без всяких происшествий и опасностей привели их в благодушное настроение.

Часовые утратили бдительность. Тем не менее Аболи не рассчитывал на их леность.

Он осторожно подобрался ближе к лагерю и наконец смог различить лица людей, сидевших у костра. Многих он узнал, но ни Канюка, ни Сэма Боуэлза не увидел.

Первый бочонок он поместил в кустах на границе лагеря так близко, насколько посмел подойти, а потом, не зажигая фитиля, отполз к одной из траншей, которые в поисках сокровищ копали люди Канюка.

Бочонок с длинным шнуром он положил на край и прикрыл песком и выброшенной из ямы землей. Потом развернул смотанный шнур и опустил его на дно траншеи. Здесь он скорчился, закрывая своим телом кремень и сталь, чтобы зажечь фитиль, не привлекая внимание людей из лагеря. Когда фитиль разгорелся, он положил его и с минуту наблюдал, желая убедиться, что горит ровно. Потом выбрался из траншеи и неслышно вернулся к первому бочонку. Здесь он зажег второй шнур.

— Первый взрыв заставит их всех сбежаться, — объяснял Хэл. — А второй ударит им в лицо.

По-прежнему неся сабли, Аболи начал быстро уходить. Всегда существует опасность, что фитиль сгорит слишком быстро и взрыв произойдет преждевременно. Отойдя подальше и продолжая двигаться очень осторожно, Аболи отыскал тропу, идущую к берегу. Дважды ему приходилось покидать ее, когда из темноты показывались другие фигуры. Однажды ему не удалось уйти достаточно быстро, но он развязно пошел вперед и обменялся хриплым «Доброй ночи!» с прошедшим мимо пиратом.

При свете костра он увидел хижину и подобрался к ее задней стене. Джири немедленно отозвался на его шепот.

— Мы готовы, брат.

Говорил он уверенно и резко, больше не пресмыкаясь, как раб.

Аболи положил связку сабель и своим оружием разрезал связывавшую их веревку.

— Вот, — прошептал он, и из щели в глиняной стене показалась рука Джири. Аболи передал ему сабли и шепнул: — Ждите первого взрыва.

— Я слышу, Аболи.

Аболи обогнул хижину и осмотрелся. Охранник сидел у двери в обычной позе. Сегодня он не спал, курил трубку с длинным черенком. Аболи видел, как разгорается табак в чашке трубки, когда часовой затягивался. Он сидел на корточках у стены и ждал.

Время тянулось так медленно, что он начал опасаться, не погас ли фитиль первого бочонка. Аболи уже решил, что надо пойти туда и посмотреть, даже привстал — но грянул взрыв.

Он сорвал ветви с деревьев и поднял над кострами столбы дыма и искр. Ударил по глиняной хижине, свалил половину передней стены и сорвал крышу. На несколько метров отбросил часового от двери. Тот приземлился на спину и хотел встать, но помешал большой живот. Пока часовой барахтался, Аболи встал над ним, поставил ногу на грудь, прижал к земле, взмахнул саблей и почувствовал, как дернулась рукоять, когда сабля врубилась в шею охранника. Все его тело дернулось и застыло. Аболи отскочил и рванул веревочную ручку на двери хижины. Трое рабов навалились на дверь изнутри, и она распахнулась.

— Сюда, братья.

Аболи повел их к берегу.

Лагерь был охвачен смятением. В темноте люди бегали, выкрикивали проклятия, отдавали приказы.

— К оружию! На нас напали!

— Ко мне! — слышался рев Канюка. — На них, парни!

— Пити! Где ты, голубчик? — звал раненый свою корабельную жену. — Меня убили. Иди ко мне, Пити.

Горящие ветки от костров разнесло по кустам, и огонь перекинулся на лес. Картина напоминала ад, а тени мечущихся людей — чудовищ. Кто-то выстрелил из мушкета, и тотчас началась беспорядочная стрельба: охваченные паникой люди стреляли в тени и друг в друга. Когда пули настигли бегущих, послышались новые крики и стоны.

— Ублюдки в лесу за нами! — Это снова кричал Канюк. — Сюда, мои храбрецы!

Он собирал людей, и со всех сторон к нему с берега бежали моряки, чтобы присоединиться к обороне. И попадали прямо под огонь своих перепуганных собратьев под деревьями.

Когда Аболи добежал до берега, он увидел, что шлюпки покинуты; все, кто их сторожил, бросились к Канюку по его призыву.

— Где они держат инструменты? — крикнул Аболи Джири.

— Вон там склад.

Джири бегом провел его туда. Под навесом лежали лопаты, топоры и ломы. Аболи вложил саблю в ножны и схватил тяжелый железный лом. Остальные трое последовали его примеру, побежали на берег и занялись шлюпками. Сильными ударами пробивали днища, оставив невредимой только одну.

— Быстрей! Не теряйте времени! — подгонял Аболи, и они побросали инструменты и побежали к единственной уцелевшей шлюпке. Столкнули в лагуну, забрались в нее, схватили весла и начали грести к темным очертаниям фрегата, которые стали видны в свете пламени на берегу.

Они были еще в нескольких гребках от берега, когда из рощи выбежала толпа пиратов.

— Стойте! Вернитесь! — закричал один из них.

— Черные обезьяны! Они украли шлюпку.

— Не дайте им уйти!

Прогремел выстрел из мушкета, и пуля пронеслась над головами гребцов. Они пригнулись и стали грести быстрей, вкладывая в гребки всю силу. Теперь стреляли многие, и пули били по воде вокруг шлюпки или ударяли в ее борта.

Кое-кто из пиратов побежал к шлюпкам и забрался в них. Началось преследование, и почти сразу послышались крики отчаяния: вода полилась в дыры в днищах, шлюпки перевернулись. Мало кто умел плавать, и крики гнева перешли в жалобные просьбы о помощи: люди барахтались в темной воде.

В этот миг прогремел второй взрыв. Он нанес больше ущерба, чем первый, потому что по приказу Канюка его люди бежали прямо на этот взрыв.

— Это немного задержит их, — сказал Аболи. — Гребите к фрегату, парни, и оставьте Канюка его родичу дьяволу.

Хэл не ждал, пока взрыв разорвет ночь, чтобы спустить на воду первый брандер. С помощью всех мужчин отряда корабль потащили по берегу к воде. Без груза он оказался не таким тяжелым. В него положили связки сабель и ящик с заряженными пистолями.

Сабу оставили у брандера и побежали за вторым. Когда его несли к берегу, женщины бежали вместе со всеми и забрались на борт. Большой Дэниел нес Бобби и передал его Зваанти, когда та уже сидела на дне. Хэл поднял Сакину и мягко опустил ее на корму. Он в последний раз поцеловал ее.

— Держись подальше от опасности, пока мы не захватим корабль. Слушайся Неда. Он знает, что делать.

Он оставил ее и побежал к первому кораблю. С ним были Большой Дэниел, птички — Спарроу и Финч, — а также Альтуда и Саба. На палубе фрегата, если они хотят его захватить, им понадобится каждый боец.

Они столкнули брандер в канал и, когда земля ушла из-под ног, поплыли, толкая корабль к стоящему на якоре фрегату.

Отлив достиг максимума; скоро начнется прилив и поможет им вывести фрегат из прохода между двумя утесами.

«Но сначала он должен стать нашим!» — говорил себе Хэл, цепляясь за борт и отталкиваясь в воде.

В кабельтове от «Золотого куста» Хэл прошептал:

— Потише, парни. Мы не хотим появиться раньше, чем нас приветливо встретят.

Они остановились, и кораблик бесцельно двинулся по легкому приливному течению.

Ночь была тиха, так тиха, что слышались голоса людей на берегу и звон якорной цепи фрегата: мачты корабля на фоне звезд чуть покачивались.

— Может, у Аболи неприятности, — прошептал наконец Большой Дэниел. — Придется брать на абордаж без отвлекающего маневра.

— Подождем! — ответил Хэл. — Аболи никогда нас не подведет.

Они висели в воде, нервы у всех были натянуты так, словно вот-вот порвутся. Сзади послышался негромкий всплеск, и Хэл повернул голову. Со стороны острова показались очертания второго брандера.

— Нед слишком торопится, — сказал Большой Дэниел.

— Он следует моим приказам, но не должен перегонять нас.

— Как его остановить?

— Я поплыву и поговорю с ним, — ответил Хэл и отцепился от борта. Неслышными гребками, почти не разрывая поверхность воды, он поплыл к второму кораблю. Подплыв поближе, негромко окликнул:

— Нед!

— Да, капитан! — так же негромко ответил Нед.

— Какая-то задержка. Ждите здесь и не опережайте нас. Ждите, пока не услышите первый взрыв. Тогда гребите к якорному канату фрегата.

— Есть, капитан, — ответил Нед, и, глядя на черный корпус, Хэл увидел повернутую к нему голову. Звездный свет блеснул на золотисто-медовой коже Сакины, и Хэл понял, что не должен разговаривать с ней, не должен подплывать ближе и пытаться ее успокоить, иначе любовь и забота о ней погасят огонь битвы в его крови. Он развернулся и поплыл назад, к первому кораблю.

Когда он доплыл до него и поднял руку, чтобы уцепиться за борт, тишину ночи разорвал гром, и, отразившись от холмов, пронесся над лагуной. Из темной рощи взметнулось пламя и на краткое мгновение осветило происходящее, словно рассвет. В этом свете Хэл видел каждую деталь оснастки фрегата, но на борту не было ни якорной вахты, ни других людей.

— Теперь дружно, парни, — сказал Хэл, и они с новыми силами двинулись вперед. Им потребовалось всего несколько минут, чтобы преодолеть оставшееся расстояние. Но ночь совершенно преобразилась. С берега доносились крики и мушкетные выстрелы, а на поверхности воды плясало пламя: горел лес. Хэл испугался, что бдительный часовой с борта фрегата их заметит.

Они с облегчением ввели свой кораблик в тень высокого борта фрегата. Оглянувшись, Хэл увидел сразу за собой брандер Неда Тайлера. На его глазах этот корабль доплыл до якорной цепи, и Сакина встала и взялась за трос. Он почувствовал облегчение. Неду было приказано держать женщин в стороне, пока не завладеют палубой фрегата.

Хэл с удовлетворением увидел, что у борта «Золотого куста» стоит шлюпка и с палубы к ней свисает веревочная лестница. Еще более замечательно было то, что эта шлюпка пуста, а над бортом не видно ни одной головы. Однако сверху доносился гул голосов. Должно быть, весь экипаж стоял у противоположного борта, в тревоге и страхе глядя на огонь, удивляясь беготне и мушкетному огню.

Они последний раз подтолкнули брандер, и он негромко ударился о борт пустой шлюпки. Хэл мгновенно перебрался в нее из воды, оставив остальных держать брандер, и по веревочной лестнице поднялся наверх.

Как он и надеялся, неполный экипаж фрегата наблюдал за смятением на берегу, но количество матросов привело Хэла в отчаяние. Их было не меньше пятидесяти. Однако их полностью поглощало происходившее на суше, а в тот миг, когда Хэл собрался перебраться на палубу, на берегу прогремел новый мощный взрыв.

— Клянусь Богом, вы только поглядите! — кричал один из пиратов Сэма Боуэлза.

— Там идет битва!

— Наши товарищи в беде! Им нужна наша помощь.

— Я никому ничего не должен. Ничего они от меня не дождутся.

— Шеймус прав. Пусть Канюк сам воюет.

Хэл перелез на палубу и в полдесятка быстрых шагов добрался до убежища в тени полуюта. Здесь он пригнулся и осмотрел палубу. Джири сказал Аболи, что верный экипаж «Золотого куста» держат в главном трюме. Но люк, ведущий в трюм, хорошо виден людям Сэма Боуэлза у противоположного борта.

Оглянувшись, он заметил над бортом голову Большого Дэниела. Откладывать больше нельзя. Хэл распрямился, перебежал к люку главного трюма и пригнулся к его креплениям. Рядом лежал молоток, но он не посмел им воспользоваться, чтобы выбить клинья. Пираты услышат его и сразу очутятся рядом.

Он негромко постучал рукоятью сабли и негромко сказал:

— Эй, там, «Золотой куст». Вы меня слышите?

Приглушенный голос из трюма отозвался немедленно; у говорившего был кельтский выговор:

— Мы тебя слышим. Кто ты?

— Честный англичанин, который пришел освободить вас. Будете сражаться рядом с нами против Канюка?

— Да благословит тебя Бог, честный англичанин! Умоляем, дай нам отведать крови этого выродка.

Хэл оглянулся. Большой Дэниел принес с собой связку сабель, а за ним Уолли Финч и Стэн Спарроу несли еще. Альтуда держал ящик с пистолями. Он опустил ящик на палубу и открыл крышку. На первый взгляд оружие казалось сухим и готовым к бою.

— У нас есть для вас оружие, — прошептал Хэл человеку под люком. — Помогите откинуть люк, когда я выбью клинья, и выходите, как терьеры, но называйте свой корабль, чтобы мы могли вас различать.

Он кивнул Большому Дэниелу и поднял тяжелый молот. Дэниел ухватился за крышку люка и изо всех сил потянул. Хэл взмахнул молотом, и первый клин со стуком полетел на палубу. Хэл перескочил через люк и еще двумя взмахами выбил два оставшихся клина. Большой Дэниел тянул сверху, а пленный экипаж «Золотого куста» давил снизу. Крышка с грохотом открылась, и пленники полезли наружу, как рассерженные осы.

Услышав позади грохот, люди Сэма Боуэлза оглянулись. Им потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы понять, что корабль взят на абордаж и пленники освобождены. Но к этому времени Хэл и Дэниел стояли перед ними на освещенной огнем палубе с саблями в руках.

Сзади Альтуда торопливо высек искру, зажег огонь и принялся зажигать фитили пистолей, а Уолли и Стэн бросали сабли освободившимся пленникам, которые продолжали выбираться из трюма.

С диким криком группа пиратов во главе с Сэмом Боуэлзом побежала по палубе. Их было двадцать против двоих, и первый натиск заставил Хэла и Дэниела сдать назад. Они отступали медленно, обороняясь; сталь звенела о сталь. И удерживали нападающих достаточно надолго, чтобы в бой вступили освобожденные моряки с «Золотого куста».

Через несколько минут вся палуба покрылась сражающимися, и они так перемешались, что только боевые кличи позволяли отличить врага от недавно найденного друга.

— Кокран Камбре! — вопил Сэм Боуэлз, а люди Хэла в ответ кричали:

— Сэр Хэл и «Золотой куст»!

Моряки с фрегата хотели отомстить не только за себя, но и за убийство своих офицеров и раненых товарищей. У Хэла и его людей были свои, более веские причины для мести, и возможности отомстить они ждали гораздо дольше.

Люди Сэма Боуэлза сражались, как загнанные в угол звери. Они знали, что на помощь с берега рассчитывать не приходится. И не ждали милосердия от мстителей, стоявших перед ними.

Обе стороны были почти равны по численности, но, вероятно, экипаж фрегата был ослаблен долгим заточением в темном душном трюме. Хэл, сражавшийся в переднем ряду, понял, что успех отворачивается от него. Его люди вынуждены были отступать к носу.

Уголком глаза он видел, как Саба бросил саблю и побежал прятаться на нижние палубы. Хэл возненавидел его за это. Достаточно одного труса, чтобы началась паника. Но Саба не добежал. Высокий чернобородый пират ударил его в спину, и сабля вышла из живота.

Больше бы упражнялся — мог бы спастись, мелькнуло в голове Хэла, и он целиком сосредоточился на четверых, которые теснили его с криками, похожими на вой гиены.

Одного Хэл убил выпадом в сердце под руку, второго обезоружил ударом по запястью, перерубив натянутые сухожилия. Выронив саблю, матрос с криком побежал по палубе и, окровавленный, бросился за борт, в воду. Остальные двое нападавших в страхе отступили, и, получив секундную передышку, Хэл огляделся в поисках Сэма Боуэлза.

И увидел — в задних рядах его шайки; Сэм старательно держался подальше от схватки, выкрикивая приказы и угрозы своим людям; его лицо хорька было злобно перекошено.

— Сэм Боуэлз! — крикнул. — Я тебя вижу!

Через головы своих людей Сэм посмотрел на него, и в его бесцветных, близко посаженных глазах мелькнул страх.

— Я иду! — закричал Хэл и бросился вперед, но на его дороге оказались трое противников. За те секунды, что понадобились, чтобы отбросить их и расчистить себе путь, Сэм бросился в сторону и исчез в толпе.

Пираты окружили Хэла, как шакалы льва. Несколько мгновений он сражался рядом с Дэниелом и с изумлением увидел, что рослый моряк ранен в десяти местах. Потом почувствовал, что рукоять шпаги липнет к ладони, как будто он пальцами зачерпнул мед из кувшина. И понял, что это не мед, а его собственная кровь. Его тоже ранили, но в пылу битвы он не ощущал никакой боли.

— Осторожней, сэр Хэл! — крикнул Большой Дэниел рядом с ним. — Корма!

Хэл отскочил, создав дистанцию между собой и противниками, и оглянулся. Предупреждение Дэниела спасло его. Сэм Боуэлз стоял на корме, на площадке, нависающей над палубой. В прорези поручня был установлен тяжелый «убийца», и Сэм держал в руке горящий фитиль, поворачивая и нацеливая маленькую пушку. Он отыскал в толпе дерущихся Хэла, и орудие было нацелено на него. Сэм поднес фитиль к полке пушки.

За мгновение до выстрела Хэл прыгнул вперед, схватил стоявшего перед ним пирата за пояс и поднял в воздух. Тот удивленно вскрикнул, а Хэл держал его как щит, и в это мгновение «убийца» выстрелил, и вихрь свинца пронесся по палубе. Хэл почувствовал, как дернулось тело человека, которого он держал, приняв в себя полдесятка свинцовых пуль. Он умер раньше, чем Хэл опустил его на палубу.

Но выстрел нанес страшный урон морякам с «Золотого куста», окружавшим Хэла. Трое лежали и дергались в предсмертных судорогах в луже собственной крови, еще два или три человека были ранены и пытались встать.

Пираты поняли, что неожиданный выстрел дает им перевес, и толпой устремились вперед. Сэм подгонял их криками. Люди Хэла, как пробитая дамба, начали сдавать. Считанные секунды отделяли их от панического бегства, когда из-за борта позади орущих пиратов появилось большое татуированное черное лицо.

Аболи взревел так, что все застыли на месте, и перемахнул через поручень. За ним последовали еще три рослые фигуры с саблями в руках. Они убили пятерых, прежде чем пираты опомнились и попытались оказать сопротивление.

Те, кто окружал Хэла, приободрились. Хриплые крики Хэла заставили их собраться, и под водительством Большого Дэниела они снова устремились в бой. Зажатые между дикарями Аболи и с новыми силами бросившимися в бой моряками пираты дрогнули и обратились в бегство. Те, кто не умел плавать, пытались найти спасение в глубине фрегата, а другие бросались к борту и прыгали в воду.

Схватка закончилась, и фрегат был захвачен.

— Где Сэм Боуэлз? — крикнул Хэл через палубу Дэниелу.

— Я видел, как он убежал вниз.

Хэл заколебался, борясь с желанием броситься следом и отомстить. Потом с усилием взял себя в руки и занялся своими обязанностями.

— Это подождет.

Он прошел на капитанское место на полуюте и осмотрел корабль. Кое-кто из его людей стрелял из пистолей по плывущим к берегу.

— Прекратите этот вздор! — крикнул он им. — Готовить корабль к отплытию! В любой момент к нам явится Канюк.

Даже незнакомые моряки, которых освободили из трюма, подчинились его приказу: они признали голос капитана.

Хэл заговорил тише:

— Аболи и мастер Дэниел, как можно быстрей поднимите на палубу женщин.

Они побежали к трапу, а он все внимание уделил управлению фрегатом.

Моряки уже поднимались на грот-мачту, другие управлялись с кабестаном, чтобы поднять якорь.

— Некогда, — сказал им Хэл. — Возьмите топор и рубите якорный трос.

С носа донесся удар топора, и корабль тут же откликнулся, уваливаясь по ветру.

Хэл посмотрел в сторону трапа и увидел, что Аболи поднимает на палубу Сакину. Большой Дэниел в одной руке держал плачущего Бобби, во второй — Зваанти.

Высоко над его головой распустился главный парус, лениво хлопнул и наполнился мягким ночным бризом. Хэл повернулся к рулю и снова почувствовал подъем: там уже находился Нед Тайлер.

— На всех парусах, мистер Тайлер, — сказал Хэл.

— На всех парусах, капитан.

— Ведите корабль главным каналом!

— Есть, капитан!

Нед не мог сдержать улыбку, и Хэл улыбнулся в ответ.

— Подойдет вам этот корабль, мистер Тайлер?

— Отлично подойдет, — ответил Нед, и глаза его сверкнули.

Хэл схватил с подставки рупор и направил его вверх, руководя постановкой парусов. Он почувствовал, как двинулся под ним корабль.

— Прекрасно! — прошептал он. — Он птица, а ветер — ее возлюбленный.

Хэл прошел туда, где Сакина уже склонилась к раненому матросу.

— Я ведь велел тебе оставить эти сумки на берегу.

— Да, милорд. — Она ласково улыбнулась ему. — Но я знала, что ты просто шутишь. — Вдруг на ее лице появилось отчаяние. — Ты ранен! — Она вскочила. — Я осмотрю твои раны.

— Я поцарапан, но не ранен. Этот человек больше меня нуждается в твоем искусстве.

Хэл отвернулся от нее, прошел к борту и посмотрел на берег. Огонь в лесу разгорелся, и теперь вся картина была ярко освещена. Он отчетливо различал лица людей у воды. Они прыгали от ярости, поняв, что фрегат уводят у них из-под носа.

Хэл различил в первом ряду крупную фигуру Камбре. Канюк размахивал саблей, и лицо его так побагровело от гнева, что, казалось, вот-вот лопнет, как перезрелый помидор. Хэл рассмеялся, и ярость Канюка выросла стократ. Его голос послышался сквозь гул толпы:

— Нет океана, достаточно широкого, чтобы спрятать тебя, Кортни! Я найду тебя, даже если на это уйдет пятьдесят лет.

Хэл вдруг перестал смеяться: он узнал человека, стоявшего чуть выше на берегу. Вначале он решил, что глаза его обманывают, но пламя осветило этого человека так ясно, что ошибки быть не могло. В противоположность ужимкам и красочному гневу Канюка этот человек стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на Хэла ледяным взглядом, от которого тот почувствовал неожиданный холод в сердце. Их взгляды встретились, словно они стояли друг против друга на поединке.

«Золотой куст» слегка накренился под порывом ветра, и вода под его форштевнем залепетала, как счастливый младенец. Палуба задрожала, и корабль отвернул от берега. Хэл полностью сосредоточился на управлении кораблем, направляя его через опасный канал в открытое море. Прошло много минут, прежде чем он смог снова посмотреть на берег.

Там оставались только двое. Те, кого Хэл ненавидел больше всех на свете, его неумолимые враги. Канюк вошел по пояс в воду, как будто хотел оказаться как можно ближе к кораблю. Шредер оставался там, где его впервые увидел Хэл. Он не шевельнулся, и эта неподвижность рептилии была страшнее диких ужимок Камбре.

— Настанет день, когда тебе придется убить их обоих, — произнес рядом глубокий низкий голос. Хэл оглянулся и увидел Аболи.

— Я мечтаю об этом дне.

Сквозь палубу он ощутил первые волны. Огонь на время лишил его ночного зрения, а впереди лежала полная тьма. Ему придется пробираться через предательский пролив ощупью, как слепому.

— Погасить фонари! — приказал он. Их слабый свет ничего не позволит увидеть впереди, только будет слепить.

— Один румб влево! — негромко приказал Хэл Неду Тайлеру.

— Один румб влево!

— Одерживай корабль!

Он скорее почувствовал, чем увидел утесы впереди и услышал шум прибоя у входа в пролив. И рассчитал поворот по звукам моря, по ощущению ветра на груди и палубы под ногами.

После всех криков и выстрелов на корабле воцарилась странная тишина. Все моряки понимали, что Хэл ведет их против древнего противника, гораздо более опасного, чем Канюк и вообще любой человек.

— Закрепить грот и бизань, — крикнул он матросам на вантах. — Подготовиться к выпуску брам-стеньги!

Почти ощутимый страх навис над «Золотым кустом»: течение схватило корабль за горло, и теперь экипаж никак не мог изменить стремительное движение корабля навстречу невидимым в темноте утесам.

И вот миг настал. Хэл почувствовал удар откатывающейся от утесов волны о корпус корабля, прикосновение к щеке ветра, дующего с другого направления: корабль устремился в челюсти скал.

— Право руля! — резко приказал он. — Так держать! Выпустить брам-стеньгу!

«Золотой куст» развернулся по ветру, и паруса захлопали на ветру, как крылья стервятника, учуявшего падаль. Корабль устремился в темноту, и все на нем приготовились к ужасному столкновению с клыками рифов.

Хэл подошел к поручню и посмотрел в небо. Его глаза привыкли к темноте. Он увидел высоко вверху линию — там, где вершины утесов закрывали звездное небо.

— Руль по центру, мистер Тайлер. Так держать.

Корабль лег на новый курс, и сердце Хэла забилось сильнее — он услышал шум близкого прибоя у подножия скал. Он стиснул кулаки в ожидании столкновения. Но вместо этого почувствовал, как океан принимает корабль, встречает «Золотой куст» со страстью любовника.

— Закрепить брам-стеньгу.

Он возвысил голос, чтобы тот разнесся далеко. Хлопанье парусов прекратилось, и Хэл снова услышал гудение туго натянутой парусины.

«Золотой куст» поднял нос, встречая первые океанские валы, и мгновение ни один человек на корабле не мог поверить в то, что Хэл благополучно провел их к безопасности.

— Зажечь фонари, — негромко приказал Хэл. — Мистер Тайлер, поверните на юг. Отойдем подальше от суши.

Какое-то время молчание длилось, потом с грот-мачты донесся крик:

— Бог любит вас, капитан! Мы прошли пролив!

На палубе радостно закричали:

— Ура сэру Хэлу и «Золотому кусту»!

Его приветствовали до хрипоты. Хэл слышал, как его имя выкрикивают незнакомые голоса. Моряки, освобожденные из трюма, приветствовали его так же громко, как остальные.

Он почувствовал, как в его руку легла маленькая теплая рука, и, посмотрев вниз, увидел радостное лицо Сакины, освещенное фонарем, горящим на нактоузе.

— Они уже любят тебя почти так же, как я. — Она крепче сжала его руку. — Теперь ты спустишься, чтобы я осмотрела твои раны?

Но он не хотел оставлять полуют. Хотел подольше наслаждаться ощущением ветра, корабля и моря под собой. И удержал Сакину подле себя, а «Золотой куст» летел в ночь, и высоко над ним сверкали звезды.

Наконец к ним подошел Большой Дэниел, волоча за собой жалкую фигуру. В первое мгновение Хэл не узнал этого человека, но потом от ноющего голоса у него по коже поползли мурашки, а волосы на затылке встали дыбом от отвращения.

— Сэр Генри, молю вас о милости к старому товарищу.

— Сэм Боуэлз. — Хэл старался говорить спокойно. — На твоей совести столько невинной крови, что мог бы проплыть целый фрегат.

— Вы несправедливы ко мне, добрый сэр Генри. Я несчастный, которого гнали бури и ветры жизни, благородный сэр Генри. Я никогда никому не желал зла.

— Разберусь с ним утром. Прикуйте его к грот-мачте и поставьте двух молодцов охранять его, — приказал Хэл Большому Дэниелу. — Постарайтесь, чтобы на этот раз он не ушел из наших рук и не лишил нас удовольствия воздать ему по заслугам.

При свете фонаря он проследил, как Сэма Боуэлза приковали к основанию грот-мачты и два матроса встали рядом с саблями наголо.

— Мой младший брат Питер был среди тех, кого ты утопил, — сказал Сэму Боуэлзу старший из охранников. — Прошу тебя: дай мне повод вспороть тебе брюхо.

Хэл оставил старшим на палубе Большого Дэниела, а сам спустился с Сакиной в капитанскую каюту. Сакина отказывалась отдыхать, пока не промыла и не забинтовала все его порезы и раны, хотя среди них не было настолько серьезных, чтобы она встревожилась. Когда она закончила, Хэл провел ее в соседнюю маленькую каюту.

— Здесь ты сможешь спокойно отдохнуть, — сказал он, уложил на койку и, хоть она протестовала, укрыл шерстяным одеялом.

— Раненые нуждаются в моей помощи, — говорила она.

— Твой еще не родившийся сын и я нуждаемся в тебе больше, — решительно ответил он и осторожно заставил ее лечь. Она вздохнула и почти сразу уснула.

А Хэл вернулся в каюту капитана и сел за стол Левеллина. Посреди столешницы красного дерева лежала большая Библия в кожаном переплете. За время своего плена Хэл не имел возможности взять в руки книгу. Он открыл первую страницу и прочел надпись, сделанную красивым наклонным почерком: «Кристофер Левеллин, эсквайр, родился 16 октября в году 1621 от Рождества Христова».

Ниже была другая, более свежая надпись: «Посвящен в рыцари-навигаторы Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля 2 августа 1643 года».

Мысль о том, что человек, ранее командовавший кораблем, был его братом-рыцарем, наполнила Хэла глубокой радостью. Целый час он перелистывал страницы Библии, перечитывал знакомые вдохновляющие главы, по которым отец учил его прокладывать курс в жизни. Наконец он закрыл книгу и принялся искать в каюте корабельный журнал и документы. Вскоре он обнаружил под койкой железный несгораемый ящик. Не найдя ключ, позвал на помощь Аболи. Вдвоем они открыли ящик, и Хэл отпустил Аболи. Весь остаток ночи он просидел за столом Левеллина, изучая при свете лампы корабельный журнал и бумаги. Он был так поглощен чтением, что, когда Аболи через час после восхода солнца пришел за ним, Хэл посмотрел на него удивленно.

— Который час, Аболи?

— Две склянки утренней вахты. Люди хотят тебя видеть, капитан.

Хэл встал из-за стола, потягиваясь и растирая глаза, потом прошел к двери каюты, где спала Сакина.

— Тебе лучше поскорей поговорить с новыми людьми, Гандвейн, — сказал позади Аболи.

— Да, ты прав.

Хэл повернулся к нему.

— Мы с Дэниелом уже рассказали им, кто ты, но ты должен убедить их плыть под твоей командой. Если они откажутся считать тебя капитаном, мы мало что сможем сделать. Их тридцать четыре, а нас только шестеро.

Хэл прошел к небольшому зеркалу на переборке над туалетным столиком с раковиной и кувшином с водой. Увидев свое отражение, он удивленно воскликнул:

— Боже, Аболи, я так похож на пирата, что даже сам себе не верю!

Сакина, должно быть, слушала, потому что появилась в дверях своей каюты, завернувшись в одеяло.

— Скажи им, что мы придем через минуту, Аболи, когда я приведу его в божеский вид, — сказала она.

Когда Хэл и Сакина появились на палубе, все посмотрели на них с удивлением. Произошло поразительное преображение. Хэл был выбрит и одет в простой, но чистый костюм из гардероба Левеллина. Сакина причесалась, намаслила и заплела волосы и из бархатной занавеси соорудила себе длинную юбку, прикрывающую девичью талию и бедра. Высокий молодой англичан и восточная красавица представляли собой исключительную пару.

Хэл помог Сакине подняться по трапу и встал перед матросами.

— Меня зовут Генри Кортни. Я англичанин, как и вы. Я моряк, и вы тоже.

— Это верно, капитан, — громко сказал один из новых матросов. — Мы видели, как вы в темноте провели корабль через скалы. Такому моряку душа радуется.

Подхватил другой:

— Я плавал с вашим отцом, сэром Фрэнсисом, на старой «Леди Эдвине». Он был моряк и боец, к тому же человек честный до мозга костей.

Третий добавил:

— Прошлой ночью, по моим подсчетам, вы один саблей уложили семерых людей Канюка. Щенок старого пса вырос настоящим бойцом.

Все нахваливали Хэла так, что он долго не мог говорить, но наконец поднял руку.

— Сейчас я вам скажу, что прочел в журнале капитана Левеллина. Я прочел договор с владельцем корабля и знаю, куда и с какой целью шел «Золотой куст». — Он помолчал, глядя на честные, обветренные лица. — Нам с вами предстоит сделать выбор. Мы можем сказать, что Канюк побил нас как раз когда мы собирались плыть домой в Англию.

Все протестующее зашумели, и Хэл снова поднял руку.

— Или я могу взять на себя договор капитана с владельцем «Золотого куста». Со своей стороны, вы можете заключить соглашение со мной на тех же условиях и с той же долей добычи, на которую согласились раньше. Но прежде чем дать ответ, имейте в виду: очень возможно, что мы снова встретимся с Канюком, и вам опять придется сражаться с ним.

— Ведите нас к нему, капитан, — выкрикнул кто-то. — Мы сразимся сегодня же!

— Нет, парень. Нас мало, а я должен научиться управлять этим кораблем, прежде чем мы снова встретимся с Канюком. Мы сразимся с «Чайкой» в том месте и в тот день, которые я выберу, — мрачно сказал Хэл. — И уж тогда насадим голову Канюка на нашу мачту и разделим его добычу.

— Я с вами, капитан, — крикнул долговязый светловолосый моряк. — Я не умею писать, но дайте мне книгу, и я поставлю такой большой черный крест, что сам дьявол испугается.

Все расхохотались.

— Несите книгу, и давайте подписываться!

— Мы с вами. Клянемся и подписываемся.

Хэл снова остановил их.

— Вы будете по одному заходить в мою каюту, чтобы я мог узнать ваши имена и каждому пожать руку.

Он повернулся к поручню и показал на корму.

— Мы достаточно отошли от материка. — Низкая голубая полоска африканского побережья лежала на горизонте. — Приготовиться поднять паруса и лечь на курс к Великому Африканскому Рогу!

Матросы вскарабкались на ванты и реи, и паруса развернулись и засверкали на солнце.

— Какой курс, капитан? — крикнул Нед Тайлер от руля.

— Северо-восток, мистер Тайлер, — ответил Хэл и почувствовал, как корабль под ним поворачивает. Обернувшись, он взглянул на длинный пенный след за кормой.

Всякий из членов экипажа, кто проходил мимо грот-мачты, где сидел скованный по рукам и ногам, точно обезьяна, Сэм Боуэлз, останавливался, чтобы плюнуть на него. В полуденную вахту к Хэлу пришел Аболи.

— Пора заняться Сэмом Боуэлзом. Люди теряют терпение. Кто-нибудь из них избавит его от веревки, всадив нож под ребро.

— А меня избавит от хлопот.

Хэл оторвался от карт и лоции, найденных в сундуке Левеллина. Он знал, что экипаж потребует сурово наказать Сэма Боуэлза, и не радовался тому, что предстояло сделать.

— Сейчас выйду на палубу, — сказал он, уступая уговорам Аболи. — Пусть все соберутся.

Он думал, что Сакина все еще в маленькой каюте, соединенной с пороховым погребом, который она превратила в лазарет — два моряка там по-прежнему находились на грани жизни и смерти. Хэл надеялся, что она останется там, но, когда вышел на палубу, она подошла к нему.

— Останься внизу, принцесса, — негромко велел он. — Зрелище будет не для твоих глаз.

— То, что заботит тебя, заботит и меня. Твой отец был частью тебя, и его смерть затронула и меня. Я потеряла отца при ужасных обстоятельствах, но я отомстила. И останусь здесь, чтобы увидеть, как ты отомстишь за смерть своего отца.

— Хорошо, — сказал Хэл и приказал: — Приведите пленника.

Сэма Боуэлза пришлось тащить: ноги не держали его; по заплеванному лицу текли слезы.

— Я никому не хотел зла, — умолял он. — Пожалейте меня, друзья. Меня заставлял это делать дьявол Камбре.

— Ты смеялся, когда топил моего брата в лагуне! — крикнул один из матросов.

Когда Сэма волокли мимо Аболи, стоявшего скрестив руки на груди, тот посмотрел на него, и глаза его блеснули по-особенному.

— Вспомни Фрэнсиса Кортни! — пророкотал Аболи. — Вспомни, что ты сделал с лучшим из людей, когда-либо плававших по океанам.

Хэл подготовил перечень преступлений, за которые должен был ответить Сэм Боуэлз. Он зачитывал каждый параграф, и люди криками требовали мести.

Наконец он дошел до последнего обвинения из этого ужасного списка:

— Сэм Боуэлз, на глазах товарищей по экипажу ты убил раненых моряков с «Золотого куста», переживших твою предательскую засаду, утопив их.

Он свернул документ и строго спросил:

— Ты слышал выдвинутые против тебя обвинения, Сэмюэл Боуэлз. Что ты скажешь в свое оправдание?

— Я не виноват. Клянусь, я не стал бы этого делать, если бы не боялся за свою жизнь.

Гневные крики экипажа заглушили его оправдания, и прошло несколько минут, прежде чем Хэл сумел успокоить моряков. Потом он спросил:

— Значит, ты не отрицаешь эти обвинения?

— Какая польза их отрицать? — крикнул один из моряков. — Мы все видели собственными глазами.

Теперь Сэм Боуэлз громко рыдал.

— Ради любви Иисуса, смилуйтесь, сэр Генри. Я знаю, что грешил, но дайте мне шанс, и вы не найдете более верного и преданного человека, который будет служить вам до последних дней жизни.

Вид Боуэлза вызывал у Хэла такое отвращение, что ему хотелось прополоскать рот, чтобы устранить дурной вкус. Неожиданно в его сознании возникла картина. Изуродованное, разбитое тело отца на носилках несли на эшафот. Хэл задрожал.

Сакина ощутила его состояние и положила ему на руку свою, чтобы успокоить. Хэл глубоко вздохнул и постарался отогнать волну горя, грозившую поглотить его.

— Сэмюэл Боуэлз, ты признал все выдвинутые против тебя обвинения. Хочешь ли ты что-нибудь сказать, прежде чем я произнесу приговор?

Он мрачно посмотрел в полные слез глаза Боуэлза и заметил в них странную перемену. Он ясно понял, что слезы — хитрая уловка, Сэм может вызывать их по своему желанию. Что-то другое горело в тайных глубинах этой души, столь жестокое и злое, что Хэл усомнился, смотрит в глаза человека или загнанного в ловушку дикого зверя.

— Ты думаешь, ты ненавидишь меня, Генри Кортни? Ты не знаешь, что такое подлинная ненависть. Мысль о твоем отце, кричащем на дыбе, приводит меня в восторг. Это сделал Сэм Боуэлз. Вспоминай об этом каждый день своей жизни. Сэм Боуэлз может умереть, но он сделал это! — Голос негодяя поднялся до крика, на губах выступила пена. Собственное зло переполняло его, и его речь стала почти нечленораздельной. — Это мой корабль, мой, мой! Я стал бы капитаном Сэмом Боуэлзом, если бы не ты. Пусть же дьявол в аду напьется твоей крови! Пусть спляшет на гниющем трупе твоего папаши, Генри Кортни.

Хэл отвернулся от этого отвратительного зрелища, стараясь не слышать крики.

— Мистер Тайлер. — Он говорил очень громко, чтобы экипаж разбирал его слова сквозь вопли Сэма. — Не будем больше тратить на это время. Пленник будет немедленно повешен. Набросьте веревку на грот-рею.

— Гандвейн! — выкрикнул предупреждение Аболи. — Обернись!

И бросился вперед, чтобы вмешаться, но опоздал. Сэм Боуэлз сунул руку под набедренную повязку. Под ней к ноге были привязаны кожаные ножны. Он был быстр, как нападающая гадюка. В его руке серебром сверкнуло лезвие стилета, красивого, как девичья безделушка. Резким движением он метнул стилет.

Хэл, услышав предупреждение Аболи, начал оборачиваться, но Сэм опередил его. Кинжал пролетел разделявшее их расстояние, и Хэл приготовился к тому, что бритвенно-острое лезвие разрежет его плоть. И на мгновение усомнился в своих чувствах, потому что никакого удара не ощутил.

Он опустил взгляд и увидел, что Сакина протянула руку, закрывая его от удара. Клинок вонзился на дюйм ниже локтя и погрузился по самую рукоять.

— Боже, защити ее! — крикнул Хэл, схватил Сакину и привлек ее к себе. Оба смотрели на лезвие кинжала, торчащее из ее руки. Аболи добрался до Сэма Боуэлза через мгновение после того, как тот метнул стилет, и ударом кулака швырнул его на палубу. Нед Тайлер и еще десять человек схватили его и поставили на ноги. Сэм ошеломленно крутил головой: удар Аболи оглушил его. Из рта у него шла кровь.

— Забросьте веревку на грот-рею, — крикнул Нед Тайлер, и кто-то бросился исполнять приказ. Матрос пробежал по грот-рее, и минуту спустя веревка, пройдя через блок, спустилась на палубу.

— Лезвие ушло глубоко, — прошептал Хэл, прижимая Сакину к себе и осторожно поднимая ее раненую руку.

— Оно тонкое и острое. — Сакина храбро улыбнулась. — Такое острое, что я его почти не чувствую. Вынь его поскорее, дорогой, и все быстро заживет.

— Помоги мне! Держи ее руку, — сказал Хэл Аболи, который подбежал к ним, схватил рукоять кинжала и одним быстрым движением вырвал лезвие из плоти Сакины. Оно вышло с удивительной легкостью.

Сакина сказала:

— Вреда почти нет, — но щеки ее побледнели, а на ресницах повисли слезы. Хэл подхватил ее на руки и понес в каюту на корме. Его остановил дикий крик.

Сэм Боуэлз стоял под свисающей веревкой. Нед Тайлер завязывал за его ухом петлю. Четверо моряков ждали, держа в руках конец веревки.

— Твоя шлюха мертва, Генри Кортни! Мертва, как и твой ублюдок отец. Сэм Боуэлз убил их обоих. Покойся в мире, кровавый капитан Кортни, и вспоминай меня в своих молитвах. Я тот, кого ты никогда не забудешь.

— Это всего лишь небольшой порез. Принцесса сильная и смелая девушка. Она будет жить, — сказал Хэл Сэму Боуэлзу. — А умрешь ты, Сэм Боуэлз.

Он сделал знак морякам, державшим конец веревки, и они начали отходить, дружно шлепая босыми ногами по палубе.

За мгновение до того, как веревка натянулась и сдавила ему горло, Сэм Боуэлз снова крикнул:

— Получше взгляни на лезвие, которое порезало твою непотребную девку, капитан. Думай о Сэме Боуэлзе, когда коснешься его острия.

Веревка перехватила ему горло и подняла в воздух, и следующие слова умерли, не дойдя до губ.

Экипаж выл по-волчьи, глядя, как Сэм Боуэлз в петле поднимается в воздух, а палуба «Золотого куста» уходит вниз. Он сучил ногами так, что кандалы звенели, как колокольчики на санях.

Он еще дергался, когда его шея прижалась к блоку на конце реи высоко над палубой.

— Пусть висит всю ночь, — приказал Нед Тайлер. — Утром срежем и бросим его акулам.

Он наклонился, поднял стилет с палубы, куда его бросил Хэл, и его загорелое лицо посерело.

— Святая Мария, только не это!

Он снова взглянул на труп Сэма Боуэлза, качавшийся высоко над ним.

— Ты слишком легко умер. Будь ты моим пленником, я бы убивал тебя сто раз, каждый раз более мучительно.

Хэл положил Сакину на койку в капитанской каюте.

— Я хотел бы обеззаразить рану, но раскаленное железо оставит шрам. — Он наклонился, разглядывая рану. — Рана глубокая, но крови почти нет.

Он вытер руки куском чистой тряпки, которую Аболи достал из сундука в изножье кровати.

— Принеси мою сумку, — приказала Сакина, и Аболи немедленно повиновался.

Едва они остались одни, Хэл наклонился и поцеловал ее в бледную щеку.

— Ты приняла на себя бросок Сэма, — прошептал он, прижимаясь к ней лицом. — Ты рисковала ради меня своей жизнью и жизнью ребенка в твоем чреве. Это плохо, любовь моя.

— Я бы сделала то же…

Сакина замолчала, и он почувствовал, как она напрягается в его руках.

— Что с тобой, моя милая?

Он отстранился и посмотрел ей в лицо. У него на глазах из пор ее кожи начали проступать капли пота, как капельки росы на желтой розе.

— Тебе больно?

— Жжет, — прошептала она. — Жжет хуже твоего раскаленного железа.

Он быстро развернул повязку и увидел, что рана за короткое время изменилась. Рука разбухала у него на глазах, как обитающая в коралловых рифах рыба, которая раздувается в несколько раз, когда ей угрожает хищник.

Сакина подняла руку и прижала к груди. Она невольно застонала: боль заполняла ей грудь словно расплавленным свинцом.

— Не понимаю, что происходит. — Ее была крупная дрожь. — Это неестественно. Смотри, как она меняет цвет.

Хэл беспомощно смотрел, как ее рука продолжает раздуваться и покрывается алыми и пурпурными пятнами, которые постепенно поднимаются до плеча. Из раны начала сочиться вязкая желтая жидкость.

— Что мне делать? — воскликнул он.

— Не знаю, — с отчаянием ответила она. — Это превосходит мое понимание. — Судорога боли исказила ее лицо, спина выгнулась. Потом это прошло, и Сакина попросила: — Мне нужна моя сумка. Я не могу терпеть такую боль. У меня есть порошок опиумного мака.

Хэл вскочил и пробежал по каюте.

— Аболи, где ты? — крикнул он. — Принеси сумку! Быстрей!

На пороге стоял Нед Тайлер. Он что-то держал в руке, и на его лице было странное выражение.

— Капитан, я кое-что должен вам показать.

— Не сейчас. — Хэл снова крикнул: — Аболи, быстрей ко мне!

По трапу сбежал Аболи с седельными сумками.

— В чем дело, Гандвейн?

— Сакина! С ней что-то происходит. Ей нужны лекарства…

— Капитан! — Нед Тайлер отодвинул Аболи и схватил Хэла за руку. — Это не может ждать. Посмотрите на кинжал. Посмотрите на его лезвие.

Он поднял стилет, и все посмотрели на него.

— Во имя Господа! — прошептал Хэл. — Пусть это будет неправдой.

Вдоль всего лезвия тянулась узкая бороздка, заполненная черной смолистой массой, засохшей и блестящей.

— Это кинжал убийцы, — негромко сказал Нед. — Бороздка заполнена ядом.

Хэл почувствовал, как палуба уходит у него из-под ног, будто «Золотой куст» подняла высокая волна. В глазах у него потемнело.

— Не может быть, — сказал он. — Аболи, скажи, что этого не может быть.

— Будь сильным, — ответил Аболи. — Будь сильным ради нее, Гандвейн.

Он сжал руку Хэла.

Это пожатие вернуло Хэлу спокойствие, перед глазами у него прояснилось, но когда он хотел вздохнуть, словно свинцовая ладонь ужаса стиснула ему грудь.

— Я не могу без нее жить, — простонал он.

— Не давай ей знать, — сказал Аболи. — Не делай расставание для нее более тяжелым.

Хэл, не понимая, смотрел на него. Потом, с постепенным осознанием окончательного, смертельного значения этой бороздки на стальном лезвии, до него дошел смысл последней угрозы, которую выкрикнул Сэм Боуэлз, когда петля уже стискивала его горло.

— Сакина умрет, — сказал он удивленно.

— Это будет тяжелей всех прошлых битв, Гандвейн.

С огромным усилием Хэл попытался взять себя в руки.

— Не показывай ей кинжал, — сказал он Неду Тайлеру. — Иди. Выбрось эту проклятую штуку за борт.

Вернувшись к Сакине, он попытался скрыть черное отчаяние, охватившее его сердце.

— Аболи принес твои сумки. — Он снова наклонился к ней. — Расскажи, как приготовить лекарство.

— Сделай это побыстрей, — попросила она; у нее снова начались судороги. — Синяя бутылочка. Две ложки на чашку теплой воды. Не больше: это очень сильное средство.

Когда она попыталась взять чашку, ее рука сильно дрожала. Теперь Сакина могла пользоваться только одной рукой. Раненая рука раздулась и потемнела, некогда изящные пальцы так разбухли, что кожа натянулась и грозила лопнуть. Ей было трудно держать чашку, и Хэл поднес питье к ее губам и держал, пока она лихорадочно глотала настойку.

Потом Сакина с трудом легла и задергалась; простыня промокла от ее пота. Хэл лег рядом и прижал любимую к груди, пытаясь успокоить, но зная, сколь тщетны его усилия.

Немного погодя настойка мака, по-видимому, подействовала. Сакина прижалась к Хэлу и спрятала лицо у него на плече.

— Я умираю, Гандвейн.

— Не говори так, — взмолился он.

— Я знала это уже много месяцев. Видела в звездах. Поэтому и не могла ответить на твой вопрос.

— Сакина, любовь моя, я умру с тобой.

— Нет. — Голос ее зазвучал чуть решительнее. — Ты будешь жить. Я была с тобой, сколько мне было позволено. Но тебе Судьба назначила особую участь. — Она замолкла; ему даже показалось, что она впала в беспамятство, но Сакина продолжила: — Ты будешь жить. У тебя будет много сильных сыновей, и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими.

— Мне нужны сыновья только от тебя, — сказал он. — Ты обещала мне сына.

— Тише, любовь моя: сын, которого я рожу тебе, разобьет твое сердце.

Ее тело содрогнулось в новых ужасных конвульсиях, и она закричала от боли. Наконец, когда уже казалось, что силы ее на исходе, Сакина упала на постель и заплакала. Хэл обнимал ее и не находил слов, чтобы выразить свое горе.

Проходили часы. Склянки дважды оповестили о смене вахты. Хэл чувствовал, как слабеет Сакина; она уходила от него. Потом ее тело сотрясли несколько приступов судорог. Снова упав ему на руки, она прошептала:

— Твой сын, тот, которого я тебе обещала, родился.

Глаза ее плотно закрылись, и из-под век потекли слезы.

Он долго не мог понять ее слов. Потом со страхом откинул одеяло.

Между ее окровавленными бедрами лежала куколка, влажная, блестящая и все еще связанная к матерью канатиком пуповины. Маленькая голова сформировалась лишь наполовину, глаза никогда не откроются, а рот не будет ни сосать, ни плакать, ни смеяться. Но Хэл увидел, что это действительно мальчик.

Он снова взял Сакину на руки. Она открыла глаза и ответила легкой улыбкой.

— Прости, любовь моя. Теперь мне пора. Если забудешь все остальное, помни только одно: я любила тебя так, как не сможет любить никакая другая женщина.

Она закрыла глаза, и Хэл почувствовал, как жизнь уходит из нее и наступает великая тишина.

Он ждал рядом с ними, со своей женщиной и своим сыном, до полуночи. Потом Альтуда принес сверток парусины, иглу и нитку. Хэл положил мертворожденного ребенка на руки Сакине и привязал полоской, оторванной от простыни. Потом они с Альтудой зашили саван и привязали к ногам Сакины пушечное ядро.

В полночь Хэл вынес женщину и ребенка на руках на палубу. И под яркой африканской луной отдал обоих морю. Они сразу ушли в пучину, не оставив даже ряби на поверхности.

— Прощай, моя любовь, — прошептал он. — Прощайте, мои дорогие.

Потом прошел в каюту на корме. Раскрыл Библию Левеллина и попытался найти утешение в переплетенной в кожу книге, но не нашел.

Шесть долгих дней просидел он один в каюте у окна. Не притрагивался к пище, которую приносил Аболи. Иногда читал Библию, но чаще просто смотрел на след корабля. Ежедневно в полдень он, похудевший и измученный, поднимался на палубу и смотрел на солнце. Рассчитывал положение корабля и передавал приказы рулевому. И снова оставался наедине со своим горем.

На рассвете седьмого дня к нему пришел Аболи.

— Горе естественно, Гандвейн, но ты чересчур жалеешь себя. Ты забыл о своем долге и о тех, кто поверил в тебя. Хватит.

— Никогда не хватит. — Хэл посмотрел на него. — Я буду горевать о ней всю свою жизнь. — Он встал, и каюта покачнулась: он ослабел от горя и голода. Хэл подождал, пока в голове прояснится. — Но ты прав, Аболи. Принеси еды и кружку слабого пива.

Поев, он почувствовал прилив сил. Умылся, побрился, переменил рубашку, причесался, собрав волосы в толстый хвост на шее. И увидел в черных прядях белые волоски.

Посмотрев в зеркало, он едва узнал глядящее на него загорелое лицо: нос крючком, как у орла, и ни капли лишней плоти на щеках и подбородке. Глаза зеленые, как изумруды, и в них виден жесткий алмазный блеск.

«Мне едва исполнилось двадцать лет, — удивленно подумал он, — а выгляжу я вдвое старше».

Он взял со стола саблю и сунул в ножны.

— Хорошо, Аболи. Я готов вернуться к своим обязанностям, — сказал он, и Аболи вслед за ним пошел на палубу.

Боцман у руля прижал кулак ко лбу, а вахтенные принялись подталкивать друг друга. Все почувствовали присутствие Хэла, но никто не смотрел на него прямо. Хэл постоял у поручня, внимательно разглядывая палубу и оснастку.

— Боцман, держаться наветренной стороны, черт побери твои глаза! — рявкнул он рулевому.

Боковая шкаторина главного паруса, слабо закрепленная, едва дрожала под ветром, но Хэл заметил это, и вахтенные, сидевшие у грот-мачты, незаметно переглянулись и улыбнулись друг другу. Капитан снова ведет корабль.

Вначале никто не понял, что это предвещает. Однако вскоре все смекнули. Хэл начал по одному беседовать с матросами в своей каюте. Спросив имя, год место рождения, он начинал подробно расспрашивать о службе, тем временем разглядывая каждого и давая ему оценку.

Три человека выделялись среди всех, и все они были в экипаже Левеллина старшими вахты. Боцман Джон Лоуэлл — тот самый, что плавал с отцом Хэла.

— Ты сохранишь свое звание, боцман, — сказал ему Хэл, и Джон улыбнулся.

— Буду рад служить под вашим началом, капитан.

— Надеюсь, через месяц ты не изменишь своего мнения, — мрачно ответил Хэл.

Двух других звали Вильям Стенли и Роберт Мун, оба старшие по шлюпкам. Они Хэлу понравились. Левеллин умел подбирать людей, подумал Хэл, пожимая им руки.

Большой Дэниел был его собственным боцманом, а Нед Тайлер, умевший читать и писать, стал первым помощником. Альтуда, один из немногих грамотных, был назначен корабельным писцом, он отвечал за документы корабля и должен был содержать их в порядке. Он оставался для Хэла самой близкой связью с Сакиной, и Хэл любил его и хотел держать поближе к себе. Они разделяли общее горе.

Джон Лоуэлл и Нед Тайлер вместе с Хэлом просмотрели список людей и помогли составить расписание вахт: каждый матрос должен был знать, какое место занять в любых обстоятельствах.

Как только это было сделано, Хэл осмотрел корабль. Начал он с главной палубы, затем в сопровождении двух боцманов открыл каждый люк. Он пробирался, а иногда проползал под всеми частями корпуса, от днища до корзины на грот-мачте. В пороховом погребе наудачу открыл три бочонка с порохом и с помощью фитиля оценил качество содержимого.

Он сопоставил груз с описью и был удивлен и обрадован, найдя большое количество мушкетов и свинцовых пуль наряду с другими товарами.

Затем он приказал лечь в дрейф и спустить шлюпку. Сам проплыл вокруг всего корабля, чтобы оценить дифферент. Передвинул несколько кулеврин к орудийным портам ближе к корме и приказал переместить груз, чтобы поправить крен. Затем он проверил, как экипаж ставит и меняет паруса, заставляя «Золотой куст» плыть в любых направлениях и при любых ветрах. Это продолжалось почти неделю, вдобавок в полдень или в полночь он заставлял вахту подобрать или развернуть паруса или дать полный вперед.

Вскоре он знал «Золотой куст» так близко, как возлюбленную. Он знал, насколько круто можно повернуть корабль по ветру, как он идет до того, как расправляются паруса. Он приказал матросам с ведрами смочить паруса, чтобы те лучше держали ветер, а потом, когда судно шло на всех парусах, рассчитал его скорость. Он научился давать полный ход, управлять рулем, как опытный всадник управляет конем.

Экипаж работал без жалоб. Аболи слышал, как моряки на юте разговаривают друг с другом: они не жаловались, напротив, им нравилось более строгое, чем у Левеллина, командование.

— Молодой — настоящий моряк. Корабль его любит. Он может заставить «Куст» идти на всех парусах и заставляет его лететь по воде.

— И рад загонять нас до предела, — заметил другой.

— Выше нос, бездельник. В итоге этого плавания нас ждет богатая добыча.

Затем Хэл принялся учить экипаж работе с пушками. Матросы снова и снова перетаскивали орудия, они потели, выбивались из сил и с улыбкой называли его тираном. Потом стреляли по плывущей бочке, и Хэл радовался вместе со всеми, когда бочка разлетелась на куски.

В перерывах он заставлял упражняться с саблями и пиками и бился рядом с ними, раздетый до пояса, выбрав себе в противники Аболи, Большого Дэниела или Джона Лоуэлла, который был лучшим фехтовальщиком нового экипажа.

«Золотой куст» обогнул южный выступ африканского континента, и Хэл направил корабль на север. Теперь с каждой пройденной лигой море менялось. Вода приобрела густо-синий цвет, и в тот же цвет окрасилось небо. Вода была такой прозрачной, что Хэл, нагибаясь с носа, видел стаи дельфинов в четырех саженях под поверхностью; они летели перед носом корабля и кувыркались, как свора буйных спаниелей, пока не вылетали на поверхность. А когда поднимались в воздух, Хэл видел, что ноздри на верху головы у них открыты для дыхания; дельфины смотрели на него с улыбкой и пониманием.

Корабль сопровождали летающие рыбы, они летели впереди на серебряных крыльях, а горы облаков на горизонте постоянно манили дальше на север.

Когда наступал штиль, Хэл не давал экипажу отдыхать, он приказывал спустить шлюпки, и вахта соревновалась с вахтой, взбивая веслами воду добела. Затем в конце гонок он приказывал морякам брать «Золотой куст» на абордаж, как вражеское судно, а сам с Аболи и Большим Дэниелом отбивал нападение, не давая ступить на палубу.

В безветренную тропическую жару, пока «Куст» мягко покачивался на ленивых волнах, а пустые паруса хлопали и обвисали, Хэл устраивал соревнование на быстроту подъема и спуска с мачт; призом служила дополнительная порция рома.

За несколько недель матросы окрепли, они были полны сил и рвались в бой. Но Хэла мучила тревога, которой он не делился ни с кем, даже с Аболи. Ночь за ночью сидел он в капитанской каюте, не смея уснуть, потому что знал: во сне к нему придут горе и воспоминания о любимой женщине и утраченном ребенке. Он изучал карты и пытался решить, что делать.

Под его командой меньше сорока человек, этого едва хватает для управления кораблем и слишком мало для боя. Если они снова встретятся, Канюк сможет отправить на палубу «Золотого куста» сто человек. Чтобы иметь возможность защищаться, тем более предлагать свою службу Пресвитеру, надо найти матросов.

Внимательно изучая карты, он видел очень мало портов, где мог бы нанять опытных моряков. Большинство этих портов контролировали португальцы или голландцы, там не станут приветствовать английский фрегат, особенно если его капитан собирается переманивать моряков.

Англичане пока не заходили сколько-нибудь крупными силами так далеко. В Индии у нескольких купцов есть фактории, но они во власти Великого Могола, к тому же, чтобы добраться до них, нужно на несколько тысяч миль отклониться от намеченного курса.

Хэл знал, что на юго-восточном берегу длинного острова Святого Лаврентия, известного также как Мадагаскар, у французских рыцарей Ордена Священного Грааля есть безопасная пристань, которую они называют Форт-Дофин. Если он приплывет туда как рыцарь английского Ордена, его ждет радушный прием, но и только; разве что по редкому стечению обстоятельств какой-нибудь корабль потерпит крушение и его экипаж окажется в порту без работы. Однако, решил он, придется рискнуть и сначала направиться в Форт-Дофин, и поэтому проложил курс на остров.

Корабль шел на север, и Африка все время оставалась с левого борта. Иногда земля была лишь дымкой на горизонте, в других случаях она оказывалась так близко, что ощущались ее запахи. Пахло перцем и плодородной почвой, словно только что прожаренным сухарем.

Часто Джири, Матеси и Киматти стояли у поручня, показывая друг другу на зеленые холмы и кружевную полоску прибоя, и негромко разговаривали на языке лесов. В тихие часы Аболи поднимался на мачту и смотрел на землю. Спускался он с выражением печали и одиночества.

День за днем не было ни следа других людей. Ни городов или портов на берегу, ни паруса на море, не было даже каноэ или дау у берега. И только менее чем в ста милях к югу от мыса Святой Марии, самой южной точки острова, они увидели другой парус. Хэл повернул корабль на четверть румба и приказал зарядить кулеврины и зажечь фитили, потому что здесь, за Линией, он не доверял ни одному кораблю.

Когда они были почти в пределах слышимости от незнакомого корабля, тот вывесил флаги. Хэл с радостью увидел английский флаг и вымпел с крестом Ордена на верхушке мачты. Он ответил теми же флагами, и оба корабля оказались в границах слышимости.

— Какой корабль? — спросил Хэл и услышал ответ:

— «Роза Дурхема». Капитан Уэллс.

Это был торговый корабль, каравелла с двенадцатью пушками с каждого борта.

Хэл спустил шлюпку и отправился на каравеллу. У трапа его встретил поджарый невысокий капитан средних лет.

— In Arcadia habito.

— Flumen sacrum bene cognosco, — ответил Хэл, и они обменялись условным пожатием, принятым у рыцарей Храма. Капитан Уэллс пригласил Хэла в свою каюту, они выпили кувшин сидра и обменялись новостями. Четыре недели назад Уэллс отплыл с грузом тканей от английской фактории близ Мадраса на восточном берегу Индии. Он собирался обменять эти ткани на рабов на Гамбийском берегу Западной Африки, а потом через Атлантический океан плыть в Карибское море, поменять рабов на сахар и вернуться в Англию.

Хэл расспросил, можно ли нанять моряков на Карнатике — участке индийского побережья от Восточных Гат до Коромандельского берега, но Уэллс покачал головой.

— Вам стоит далеко обогнуть этот берег. Когда я отплывал, во всех деревнях и факториях свирепствовала холера. Любой, кого вы возьмете на борт, может принести с собой смертельную болезнь.

Хэл похолодел при мысли о том, какой ущерб способна нанести болезнь его и так малочисленному экипажу, проникнув на борт «Золотого куста». Он не может рисковать, посещая порты, где она свирепствует.

За второй кружкой сидра Уэллс сообщил Хэлу первые надежные сведения о конфликте на Великом Африканском Роге.

— Младший брат Великого Могола Садик Хан Джахан прибыл на побережье Рога с огромным флотом. К нему присоединились войска Ахмеда Эль-Гранга, который называет себя Леворуким, короля оманских арабов, владеющего островами, граничащими с империей Пресвитера. Эти двое провозгласили джихад — священную войну — и, как буря, обрушились на христиан. Они взяли штурмом и разграбили порты и города на побережье, сжигая церкви и оскверняя монастыри, убивая монахов и праведников.

— Я намерен предложить свои услуги Пресвитеру, чтобы помочь ему сражаться с язычниками, — сказал Хэл.

— Это новый крестовый поход, и ваше намерение благородно, — похвалил Уэллс. — Святые отцы в эфиопском городе Аксуме и в укрытых в горах монастырях хранят много священных реликвий христианства. Если они попадут в руки язычников, для христианства настанет поистине печальный день.

— Если вы сами не можете принять участие в этом святом деле, не уступите ли мне десяток своих людей? Мне очень не хватает добрых моряков, — спросил Хэл.

Уэллс отвел взгляд.

— Меня ждет долгое плавание. Экипаж может понести тяжелые потери на малярийных берегах Гамбии и при переходе через Атлантику, — ответил он.

— Подумайте о своих обетах, — настаивал Хэл.

Уэллс заколебался, потом пожал плечами.

— Я соберу экипаж, и вы можете обратиться к нему и призвать добровольцев присоединиться к вашему делу.

Хэл поблагодарил его, понимая, что Уэллс ничем не рискует. Мало кто из матросов после двухлетнего плавания откажется от своей доли прибыли и перспективы скорого возвращения домой ради военной помощи иноземному правителю, даже христианину. Всего два человека откликнулись на призыв Хэла, и Уэллс был доволен тем, что избавляется от них. Хэл догадывался, что эти люди — источник неприятностей, но привередничать не приходилось.

Прежде чем они расстались, Хэл протянул Уэллсу два письма, зашитых в парусину, с отчетливо написанными адресами. Первое было адресовано виконту Уинтертону: Хэл подробно излагал обстоятельства убийства капитана Левеллина и объяснил, как завладел «Золотым кустом». Он давал обязательство командовать кораблем в соответствии с первоначально заключенным договором.

Второе письмо он направил своему дяде Томасу Кортни в Хай-Уэлд, сообщая о смерти отца и о том, что он, Хэл, унаследовал титул. Он просил дядю управлять имением от его имени.

Когда он наконец попрощался с Уэллсом, двое моряков вместе с ним отправились на «Золотой куст». С полуюта Хэл следил, как паруса «Розы Дурхема» исчезают за южным горизонтом, а через несколько дней на севере перед ним поднялись холмы Мадагаскара.

В тот вечер Хэл, что уже вошло у него в привычку, к концу второй полувахты прошел на нос, чтобы отметить положение на путевой доске и поговорить с рулевым. У основания грот-мачты его ждали три темные фигуры.

— Джири и остальные хотят поговорить с тобой, Гандвейн, — сказал Аболи.

Он остановился у наветренного борта, и негры окружили его. Первым заговорил Джири, на языке леса.

— Я был мужчиной, когда работорговцы забрали меня из дома, — негромко сказал он Хэлу. — Я был уже достаточно взрослым, чтобы лучше остальных запомнить землю своего рождения.

Он показал на Аболи, Киматти и Матеси, и все трое согласно кивнули.

— Мы были детьми, — сказал Аболи.

— В последние дни, — продолжал Джири, — когда я почувствовал запах земли и снова увидел зеленые холмы, старые, давно забытые воспоминания вернулись. Теперь я уверен, что смогу найти дорогу к большой реке, на берегах которой жило мое племя, когда я был ребенком.

Хэл некоторое время молчал, потом спросил:

— Зачем ты говоришь мне это, Джири? Ты хочешь вернуться к своему народу?

Джири колебался.

— Это было очень давно. Мои отец и мать мертвы, их убили работорговцы. Мои братья и друзья детства также ушли, их в цепях увели в рабство. — Он опять помолчал, потом продолжил: — Нет, капитан, я не могу вернуться. Теперь ты мой вождь, как был твой отец, а это мои братья.

Он показал на Аболи и остальных.

Аболи продолжил:

— Если Джири сможет отвести нас к большой реке, если мы найдем наше племя, мы найдем и сотню воинов, чтобы пополнить экипаж корабля.

Хэл удивленно смотрел на него.

— Сто человек? Сто воинов, которые умеют сражаться, как вы, четверо мошенников? Тогда поистине звезды снова улыбаются мне.

Он отвел всех четверых в каюту на корме, зажег фонарь и расстелил на столе карту. Они уселись кружком. Черные люди тыкали пальцами в пергамент и негромко спорили гортанными голосами, а Хэл объяснял троим, которые в отличие от Аболи не умели читать, значение линий на карте.

Когда колокол прозвонил начало утренней вахты, Хэл поднялся на палубу и позвал Неда Тайлера.

— Новый курс, мистер Тайлер. Точно на юг. Отметьте на путевой доске.

Приказ повернуть назад определенно удивил Неда, но он ничего не спросил.

— Есть точно на юг.

Хэл пожалел его: Неда явно терзало любопытство, как колючка в штанах.

— Мы снова направляемся к Африканскому материку.

Они пересекли широкий пролив, отделяющий Мадагаскар от Африканского континента. Вскоре материк низкой голубой линией показался на горизонте, и, держась в виду берега, они повернули и поплыли вдоль него на юг.

Большую часть дневных часов Аболи и Джири проводили на мачте, разглядывая сушу. Дважды Джири спускался и просил Хэла подойти ближе к берегу, чтобы рассмотреть то, что показалось ему устьем большой реки. Однажды это оказался просто залив, а второй раз, когда они подошли ближе, Джири не узнал местность.

— Река слишком маленькая. У той, что я ищу, четыре устья.

Они подняли якорь и снова поплыли на юг. Хэл начинал сомневаться в памяти Джири, но не отступал. Несколько дней спустя он заметил, что двое чернокожих на мачте явно возбуждены: они смотрели на землю, оживленно жестикулировали и переговаривались. Матеси и Киматти, которые были свободны от вахты и лежали на полуюте, вскочили и бросились на ванты, повисли там и тоже смотрели на берег.

Хэл подошел к борту и поднес к глазу медную подзорную трубу Левеллина. И увидел дельту большой реки. Вода, выходившая из множества устьев, меняла цвет и несла с собой болотные частицы и ил неизвестных земель, через которые протекала эта великая река. Стаи акул кормились в этой воде, их высокие треугольные плавники резали течение.

Хэл попросил Джири спуститься и спросил:

— Как ваше племя называет эту реку?

— У нее много имен, ведь она приходит в море как множество рек. Ее называют Мусело, и Инхарнессиного, и Чинде. Но самое распространенное — Замбере.

— Все эти названия звучат благородно, — признал Хэл. — Но ты уверен, что это именно та речная змея с четырьмя пастями?

— Клянусь головой своего покойного отца.

Хэл поставил на нос двух человек измерять глубину. Корабль медленно двинулся к берегу, и как только дно стало круто подниматься, Хэл приказал бросить якорь на глубине двенадцать саженей. Он не хотел рисковать кораблем в узких и извилистых протоках дельты. Но была и другая опасность, и это ему тоже не нравилось.

От отца он знал, что такие тропические дельты губительны для здоровья экипажа. Если человек подышит ночным болотным воздухом, он скоро заболеет смертельной лихорадкой, которая очень уместно называется малярией, или «дурным воздухом».

В седельной сумке Сакины, которая вместе с нефритовой брошью ее матери была ее единственным наследием Хэлу, было много порошка иезуитов, который готовят из коры хинного дерева. Большой кувшин с этим же порошком Хэл обнаружил среди запасов Левеллина. Это единственное средство против малярии, болезни, с которой моряки сталкиваются на всех океанах: от джунглей Батавии и Индии до каналов Венеции, болот Виргинии и островов Карибского моря в Новом Свете.

Хэл не хотел подвергать весь экипаж разрушительному действию болезни. Он приказал извлечь из трюма и собрать два баркаса. Потом отобрал для этих судов экипажи, которые, само собой, включали четырех африканцев и Большого Дэниела. На носу каждого баркаса он разместил фальконет, а на корме — два «убийцы».

Все участники экспедиции были хорошо вооружены, и в каждую лодку Хэл положил по три сундука с товарами на обмен: ножи, ножницы, маленькие ручные зеркальца, мотки медной проволоки и бусы из венецианского стекла.

Командование на «Золотом кусте» он передал Неду Тайлеру и Альтуде и приказал им стоять на якоре подальше от берега и ждать его возвращения. Сигнал тревоги — красная китайская ракета. Только увидев ее, Нед должен отправить к берегу шлюпки.

— Мы можем отсутствовать много дней, даже недель, — предупредил Хэл. — Не теряйте терпения. Оставайтесь на месте, пока не получите от нас известие.

Хэл принял командование первым баркасом. Его экипаж составляли Аболи и остальные африканцы. За ними шел второй баркас под командованием Большого Дэниела.

Хэл исследовал все четыре устья. Уровень воды был низок, и некоторые проходы почти перекрывали песчаные отмели. Он знал о том, как опасны крокодилы, и не стал посылать людей перетаскивать баркасы через отмели. В конце концов он нашел самое полноводное устье. Утренний ветерок с моря наполнил обвисшие паруса, все взялись за весла и через отмели проникли в знойный тихий мир болот.

По обе стороны протока стояли высокие заросли папируса и мангровые рощи, закрывая обзор и не пропуская ветер. Матросы гребли, повторяя изгибы канала. Каждый поворот открывал перед ними новое зрелище. Хэл почти сразу понял, как легко заблудиться в этом лабиринте, и каждое ответвление канала обозначал кусками ткани, привязанными к вершинам мангровых деревьев.

Два дня двигались они на восток, руководствуясь только компасом и течением. В омутах лежали стада больших серых речных коров, которые при их приближении раскрывали пещерообразные пасти и приветствовали их диким хохотом. Вначале моряки держались от них подальше, но потом познакомились получше, и Хэл перестал обращать внимание на их крики и демонстрацию гнева, продолжая упорно двигаться вперед.

Такое поведение поначалу как будто бы себя оправдывало, животные погружались в воду, когда Хэл направлял баркас прямо на них. Но вот они обогнули очередной поворот и оказались в большом зеленом пруду. Посреди пруда была отмель; на ней стояла громадная самка гиппопотама, а рядом новорожденный детеныш размером со свинью. Когда баркас приблизился к ней, самка угрожающе заревела, но матросы рассмеялись, а Хэл с носа прокричал:

— Отойди, старушка, мы не хотим тебе вреда, нам просто нужно пройти.

Большой зверь опустил голову и, воинственно хрюкая, неуклюже бросился на них, взрывая землю. Как только Хэл понял, что зверь настроен серьезно, он схватил фитиль, лежавший у ног.

— Клянусь небом, она нападает!

Он схватил железную рукоять фальконета и направил его вперед, но гиппопотам добрался до воды и исчез под поверхностью, подняв тучу брызг. Хэл поворачивал фальконет из стороны в сторону, ища возможности выстрелить, но видел только рябь на воде: животное плыло на глубине.

— Она идет прямо на нас! — крикнул Аболи. — Подожди, пока не сможешь выстрелить наверняка, Гандвейн!

Хэл смотрел вниз, держа наготове горящий фитиль, и сквозь прозрачную воду видел удивительную картину. Гиппопотам бежал по дну медленным, словно во сне, галопом, поднимая при каждом шаге тучи ила. Но самка была на глубине в сажень, выстрел ее не достанет.

— Она хочет оказаться под нами! — крикнул он Аболи.

— Приготовьтесь, — сказал Аболи. — Так они топят лодки моего народа.

Едва он успел это сказать, как под ногами послышался громовой треск, и баркас с людьми высоко поднялся в воздух.

Всех сбросило со скамей, а Хэл вывалился бы за борт, если бы не уцепился за банку. Баркас вернулся на воду, и Хэл опять схватился за фальконет.

Удар животного пробил бы корпус меньшего судна и определенно расколол бы надвое туземное каноэ, но баркас был сооружен более прочным, с расчетом на волны Северного моря.

Совсем рядом из воды показалась огромная серая голова; раскрылась пасть — розовая пещера, окаймленная желтыми клыками длиной в предплечье человека. С ревом, ошеломившим людей своей свирепостью, гиппопотам попытался проломить бревна борта.

Хэл повернул фальконет так, что он едва не касался выступающей из воды головы. И выстрелил. Дым и пламя вынесло прямо в разинутую пасть, и челюсти захлопнулись. Зверь исчез в водовороте и несколько секунд спустя показался на поверхности на полпути к отмели, где стоял испуганный и удивленный детеныш.

Огромное круглое тело содрогалось в конвульсиях, потом опрокинулось на спину и ушло на дно, оставляя в воде длинный красный след.

Гребцы с новой силой заработали веслами, и лодка обогнула новый поворот; баркас Большого Дэниела шел следом. Баркас Хэла сильно протекал, приходилось постоянно вычерпывать воду, но они умудрялись держаться на плаву, надеясь на возможность вытащить баркас на сушу, перевернуть и починить. Баркасы продолжали движение.

Тучи водяной птицы поднимались из густых зарослей папируса или сидели на ветвях деревьев в мангровых рощах. Моряки узнавали цапель, уток, гусей, но были и десятки других, которых они никогда раньше не видели. Несколько раз им попадалась незнакомая антилопа с косматой коричневой шкурой и спиральными рогами со светлыми кончиками, которая как будто жила в глубине болот. В сумерках они спугнули одну такую, стоявшую на границе зарослей папируса. Удачным выстрелом из мушкета Хэл свалил ее. Все поразились, увидев, что копыта у животного необыкновенно длинные. Такие ноги в воде действуют как рыбьи плавники, подумал Хэл, и позволяют держаться на поверхности ила в тростниках. У антилопы оказалось нежное мягкое мясо, и все ели с аппетитом, изголодавшись по свежей пище.

Ночи, которые они проводили на голой палубе, были тревожны, людей окутывали тучи жалящих насекомых, и на рассвете у всех были распухшие лица.

На третий день папирусы начали уступать место открытым заливным равнинам. Теперь до людей добирался ветерок, отгоняя насекомых и наполняя парус. Продвижение пошло быстрее, и вскоре баркасы добрались до места, где все рукава реки слились в один поток почти в три кабельтовых шириной.

По обоим берегам тянулись заливные луга, поросшие сочной высокой травой; здесь паслись огромные стада быков. Животных невозможно было сосчитать, они образовали гигантский движущийся ковер; даже когда Хэл забрался на мачту, он не смог увидеть его края. Быки стояли так близко друг к другу, что на больших участках даже не видна была трава. Это были озера дегтя и бегущие реки плоти.

Края огромного стада доходили до самой реки; животные смотрели на людей, высоко поднимая головы, увенчанные тяжелыми рогами. Хэл подвел баркас ближе и выстрелил из фальконета в самую гущу. Одним выстрелом он свалил двух молодых коров. Этой ночью они впервые разбили лагерь на берегу и ели жаренное на углях мясо.

Много дней плыли они по могучему зеленому потоку, и заливные равнины на обоих берегах мало-помалу уступили место лесам и полянам. Река сузилась, стала глубже, течение сильнее, и продвижение шло все медленнее. На восьмой вечер после отплытия от корабля они разбили на берегу лагерь в роще высоких диких смоковниц.

И почти сразу наткнулись на следы пребывания людей. Это было полуразрушенное заграждение, построенное из тяжелых бревен. За деревянными стенами располагались загоны. Как показалось Хэлу, они предназначались для скота или диких зверей.

— Работорговцы! — с горечью сказал Аболи. — Здесь они заковывали людей моего племени, как животных. В одном из таких бомасов, может, в этом самом, от горя умерла моя мать.

Ограждение было давно покинуто, но Хэл не сумел заставить себя разбить лагерь в столь горестном месте. Они прошли вверх по течению еще с милю и нашли небольшой остров, удобный для ночевки. На следующее утро они поднялись по реке вдоль леса и травянистых равнин, но следов человека больше не видели.

— Работорговцы все здесь прочесали своей сетью, — печально сказал Аболи. — Поэтому и бросили свою факторию и уплыли. Кажется, не осталось ни одного мужчины, ни одной женщины, переживших их набеги. Надо отказаться от поисков, Гандвейн, и повернуть назад.

— Нет, Аболи. Мы пойдем дальше.

— Все вокруг полно воспоминаниями об отчаянии и смерти, — умолял Аболи. — Эти леса населяют только призраки людей моего племени.

— Я решу, когда поворачивать назад, и это время еще не пришло, — ответил Хэл, очарованный этой незнакомой новой землей и изобилием диких животных в ней. Он почувствовал страстное желание двигаться дальше, пройти по великой реке до ее истока.

На следующий день Хэл увидел с носа баркаса цепь невысоких холмов чуть севернее реки. Он приказал вытащить баркасы на берег и оставил моряков под командой Большого Дэниела чинить корпус, поврежденный нападением гиппопотама. Они с Аболи отправились к холмам, чтобы лучше рассмотреть местность, и ушли гораздо дальше, чем им казалось, потому что в чистом воздухе и под ярким солнцем Африки расстояния обманчивы. Полдень уже давно миновал, когда они поднялись на вершину и увидели безграничные просторы, где лесистые холмы повторялись один за другим, гряда за грядой, словно бесконечные отражения в голубом зеркале.

Они сидели молча, потрясенные протяженностью этой дикой земли. Наконец Хэл неохотно встал.

— Ты прав, Аболи. Здесь нет людей. Надо возвращаться на корабль.

Но в глубине души он испытывал странное нежелание покидать эти невероятные места. Романтика и тайны этих обширных просторов влекли его больше чем когда-либо.

«У тебя будет много сильных сыновей, — предсказала ему Сакина, — и их потомки будут процветать в этих землях Африки, сделают их своими».

Он еще не чувствовал любви к этой земле. Она казалась ему чуждой и варварской, слишком далекой от того, к чему он привык в более мягком климате севера, но он почуял в своей крови ее волшебство. Тишина сумерек опустилась на холмы — мгновение, когда все живое задерживает дыхание перед незаметным наступлением ночи. Хэл в последний раз обвел взглядом горизонт, где, как гигантский хамелеон, холмы изменили цвет.

У него на глазах они стали сапфировыми, лазурными и синими, как спина зимородка. Неожиданно он замер.

Схватил за руку Аболи и показал.

— Смотри! — негромко сказал он.

У подножия следующей гряды холмов из леса в вечернее небо поднимался столб дыма.

— Люди! — прошептал Аболи. — Ты был прав, когда не хотел поворачивать назад, Гандвейн.

Они в темноте спустились с холма и, как тени, пошли по лесу. Хэл вел их по звездам, сосредоточив взгляд на большом сверкающем Южном Кресте, висевшем над холмом, у подножия которого они видели дым. Они двигались все с большей осторожностью, и после полуночи Аболи остановился так неожиданно, что Хэл едва не наткнулся на него в темноте.

— Слушай! — сказал Аболи.

Несколько минут они стояли молча.

Потом Хэл сказал:

— Я ничего не слышу.

— Подожди! — настаивал Аболи, и тут Хэл услышал. Обыкновенный привычный звук — только он не слышал его с самого мыса Доброй Надежды. Где-то мычала корова.

— Мой народ — пастухи, — прошептал Аболи. — Наше самое ценное имущество — скот.

Он осторожно вел Хэла вперед, пока они не почувствовали запах древесного дыма и загона для скота. Хэл увидел слабо светящийся пепел — остатки костра.

На фоне этого слабого света сидел человек, завернувшийся в одеяло.

Они лежали, дожидаясь рассвета. Однако лагерь ожил задолго до зари. Часовой встал, потянулся, кашлянул и сплюнул на погасшие уголья. Потом подбросил дров в костер и наклонился, раздувая огонь. Пламя вспыхнуло, и при его свете Хэл увидел, что это еще мальчик, голый, если не считать набедренной повязки. Он отошел от костра туда, где они прятались. Поднял повязку и принялся мочиться на траву, играя струей мочи, нацеливая ее на упавшие листья и веточки. Едва не утопив бегущего навозного жука, он рассмеялся.

Потом вернулся к костру и крикнул в сторону шалаша из ветвей, крытого травой:

— Светает. Пора выпускать стадо.

Голос у него был высокий, говорил он неразборчиво, но Хэл обрадовался, обнаружив, что понимает каждое слово. Это был язык леса, которому его научил Аболи.

Из шалаша, дрожа и почесываясь, выбрались еще двое мальчишек такого же возраста. Втроем они направились к загону. Здесь они заговорили с животными, как будто те тоже дети, гладили их по головам и хлопали по бокам.

Когда стало светлее, Хэл увидел, что этот скот сильно отличается от знакомого ему по Хай-Уэлду. Эти животные выше, более поджарые, на плечах у них огромные горбы, а рога раскинуты так широко, что кажутся гротескными; они как будто слишком тяжелы, чтобы туловище животного выдерживало их вес.

Мальчишки выбрали одну из коров и отогнали теленка от ее вымени.

Один подлез ей под живот и подоил, посылая журчащие струи в калабас — сосуд из тыквы. Тем временем двое других поймали молодого быка и обвязали веревкой за шею. Веревку они туго натянули, и когда под черной кожей выступили кровеносные сосуды, один проткнул вену острием стрелы.

В это время подбежал первый мальчик с наполовину заполненным молоком калабасом и подставил его под струю крови, вырвавшуюся из пробитой вены.

Когда бутылка заполнилась, один из мальчишек залепил рану на шее быка горстью земли и отпустил животное. Бык отошел, как будто не почувствовав потерю крови. Мальчишки энергично потрясли бутылку и стали передавать ее друг другу, Каждый пил смесь молока с кровью, облизывая губы и вздыхая от удовольствия.

Они были так поглощены своим завтраком, что не заметили Аболи и Хэла. Те подошли сзади, схватили мальчишек, пинающихся и отбивающихся, и подняли в воздух.

— Тише, маленькие бабуины! — приказал Аболи.

— Работорговцы! — завопил самый старший из детей, увидев белое лицо Хэла. — Нас захватили работорговцы!

— Они съедят нас! — заплакал самый маленький.

— Мы не работорговцы! — сказал Хэл. — И не причиним вам вреда.

Это заверение вызвало у мальчишек новый прилив ужаса.

— Это дьявол, который говорит на языке неба.

— Он понимает нас. Это дьявол-альбинос!

— Он сожрет нас, как предупреждала меня мама!

Аболи, держа старшего на вытянутой руке, посмотрел на него.

— Как тебя зовут, маленькая обезьяна?

— Посмотрите на его татуировки! — в смятении и страхе закричал мальчик. — Он татуирован, как Мономатапа, избранник небес.

— Великий Мамбо!

— Или дух Мономатапы, давно умершего.

— Я действительно великий вождь, — подтвердил Аболи. — А ты скажешь мне свое имя.

— Меня зовут Твети, о Мономатапа! Пощади меня, я еще маленький. Для твоих могучих челюстей я — на один укус.

— Отведи меня в вашу деревню, Твети, и я пощажу тебя и твоих братьев.

Немного погодя дети поверили, что их не съедят и не угонят в рабство, и смущенно улыбались попыткам Хэла наладить дружеское общение. А оттуда оказалось совсем недалеко до радостного смеха от сознания, что великий татуированный вождь и необычный белокожий избрали их своими провожатыми в деревню.

Гоня скот перед собой, они двинулись по тропе меж холмов и неожиданно вышли к маленькой деревне, окруженной обработанными полями, на которых росло просо. Хижины были в форме ульев и красиво покрыты травой, но все покинуты. Перед каждой хижиной на огне стояли глиняные горшки, в загонах были телята, повсюду валялось оружие, брошенное жителями деревни при бегстве.

Мальчишки стали выкрикивать, успокаивая:

— Выходите! Выходите и увидите! Великий Мамбо нашего племени ожил, чтобы побывать у нас!

Первой из высоких зарослей слоновьей травы робко показалась старуха. На ней была только грязная кожаная юбка, одна глазница пустая. Во рту единственный желтый зуб. Болтающиеся пустые груди свисали до живота, покрытого ритуальной татуировкой.

Она бросила взгляд на лицо Аболи и кинулась перед ним на землю. Подняла одну его ногу и поставила себе на голову.

— Великий Мономатапа, — завопила она, — ты избранник небес. Я бесполезное насекомое, навозный жук перед твоим величием.

Сначала поодиночке и парами, потом в большем числе другие жители деревни выходили из укрытий и собирались перед Аболи, чтобы продемонстрировать свое послушание и в знак почтения посыпать головы пылью и золой.

— Не позволяй лести вскружить тебе голову, о избранный, — по-английски сказал Аболи Хэл.

— Даю тебе высочайшее позволение, — без улыбки ответил Аболи, — не склоняться в моем присутствии и не посыпать голову золой.

Жители деревни принесли Аболи и Хэлу резные стулья и предложили калабасы с кислым молоком, смешанным со свежей кровью, кашу из проса, жареных диких птиц, печеных термитов и гусениц, поджаренных на угольях так, что их волоски опалились.

— Ты должен попробовать понемногу все, что тебе предлагают, — предупредил Аболи Хэла, — или оскорбишь их.

Хэл подавился несколькими глотками молока с кровью, а Аболи выпил целую бутылку. Остальные лакомства показались Хэлу чуть более аппетитными, гусеницы на вкус напоминали свежий травяной сок, а термиты хрустели, как жареные каштаны.

Когда они поели, староста деревни на четвереньках выполз вперед, чтобы ответить на вопросы Аболи.

— Где город Мономатапы?

— В двух днях пути в сторону садящегося солнца.

— Мне нужно десять хороших проводников.

— Как прикажешь, о Мамбо.

Десять человек были готовы через час (маленький Твети и его товарищи горько плакали, что им не оказали такую честь, а снова отправили пасти скот).

Они шли тропой через светлые леса с высокими стройными деревьями и обширными участками саванны. Все чаще им попадались стада больших горбатых животных, которых пасли голые мальчишки. Домашние животные мирно паслись рядом со стадами диких антилоп, среди которых были напоминавшие лошадей, но со шкурой красноватой или черной и с загнутыми назад рогами, похожими на восточные ятаганы и касавшимися боков.

Несколько раз в лесу им встречались небольшие стада слонов: кормящие слонихи со слонятами. Однажды они прошли в кабельтове от худого самца, который стоял под деревом с плоской кроной посреди открытой саванны. Этот патриарх не проявил никакого страха, лишь развернул рваные уши, как боевые знамена, высоко поднял изогнутые бивни и посмотрел на людей маленькими глазами.

— Двое сильных мужчин смогут унести один такой бивень, — сказал Аболи, — на рынке Занзибара за него дали бы тридцать английских фунтов.

Они видели много маленьких деревень с крытыми травой хижинами в форме улья, таких же, как та, в которой жил Твети. Очевидно, новость об их появлении опередила их, потому что жители выходили, чтобы взглянуть на татуировки Аболи, а потом пасть перед ним ниц и посыпать голову пылью.

Каждый местный вождь умолял Аболи оказать честь деревне, провести ночь в новой хижине, которую жители построили для него, как только услышали о его появлении. Им предлагали еду и питье, калабасы со смесью молока с кровью и глиняные котелки с кипящим пивом из проса.

Им подносили дары: железные наконечники копий, топоры, небольшие слоновьи бивни, кожаные плащи и сумки. Аболи прикасался к каждому дару, чтобы показать, что принимает его, и возвращал дарителю.

Ему приводили на выбор девушек, красивых маленьких туземок с медными кольцами на запястьях, в крошечных вышитых бусами передниках, которые едва прикрывали срам. Девушки хихикали и закрывали рот изящными руками с розовыми ладонями, они разглядывали Аболи огромными темными глазами, полными благоговения. Их маленькие юные груди были вымазаны жиром и красной глиной, а круглые обнаженные ягодицы разочарованно покачивались, когда Аболи отсылал девушек. Девушки оглядывались на него через голые плечи с желанием и почтением. Каким почетом пользовались бы они в деревне, выбери их Мономатапа!

На второй день они подошли к еще одному ряду холмов, более крутых, с гранитными склонами. Подойдя ближе, они увидели на холмах укрепленные каменные стены.

— Там великий город Мономатапы. Он построен на вершине холма, чтобы отражать нападения работорговцев, и отряды воинов всегда готовы дать им отпор.

К ним спускалась большая толпа — сотни мужчин и женщин в украшениях из бус и резной слоновой кости. У старейшин были головные уборы из страусовых перьев и юбки из коровьих хвостов. Все мужчины были вооружены копьями, на спине у них висели боевые луки. При виде лица Аболи они восторженно кричали и падали перед ним, чтобы он мог пройти по их дрожащим телам.

Окруженные толпой путники медленно поднялись по тропе на вершину самого высокого холма, пройдя при этом через несколько ворот. У каждых ворот часть толпы останавливалась, так что, когда они поднимались по последнему скату перед самой крепостью, их сопровождали только вожди, воины и советники высочайшего ранга, в нарядах и украшениях, соответствовавших их высокому положению.

Но даже они остановились у последних ворот, и один благородный старик с седыми волосами и проницательным взглядом взял Аболи за руку и ввел его во внутренний двор. Хэл оттолкнул советников, пытавшихся удержать его, и вошел рядом с Аболи.

Двор крепости был покрыт глиной, смешанной с кровью и коровьим навозом, а затем разровненной; высохнув, глина стала напоминать полированный красный мрамор. Двор окружали хижины, но во много раз больше тех, что Хэл видел раньше, покрытые свежей золотой травой, с великолепным сложным плетением. Дверь каждой хижины украшало то, что на первый взгляд казалось шарами из слоновой кости; только когда прошли половину двора, Хэл понял, что это человеческие черепа и что по всему периметру расположены пирамиды из сотен таких же черепов.

Возле каждой пирамиды стоял высокий заостренный кол, на который через задний проход был насажен человек — мужчина или женщина. Большинство были давно мертвы и разложились, но один или двое дергались и жалобно стонали.

Старик остановил их посреди двора. Хэл и Аболи какое-то время стояли молча, пока из самой большой и впечатляющей хижины прямо перед ними не донеслись какофония примитивных инструментов и нестройный гул голосов. Во двор вышла процессия странных существ. Они дергались и извивались на полированной глиняной поверхности, как насекомые, а их лица и тела были вымазаны разноцветной глиной и украшены фантастическими рисунками. Они были увешаны амулетами и талисманами, шкурами рептилий, костями и черепами людей и животных и всеми прочими принадлежностями колдунов и шаманов. Они вопили, завывали, нечленораздельно бормотали, вращали глазами, стучали зубами, били в барабаны и бренчали на однострунных арфах.

За ними последовали две женщины, обе совершенно нагие. Первая — зрелая матрона с полными грудями, с животом, носившим следы нескольких родов. Вторая — девушка, стройная и грациозная, с красивым лунообразным лицом и поразительно белыми зубами за полными губами. Это была самая красивая девушка из всех, что Хэл видел в земле Мономатапы. У нее была тонкая талия, полные бедра, а кожа напоминала черный атлас. Она встала на четвереньки, повернувшись к ним ягодицами. Хэл неловко заерзал: его взгляду открылись самые интимные места. Даже в этих опасных и неопределенных обстоятельствах он почувствовал, что нагота этой девушки его возбуждает.

— Не проявляй никаких чувств, — негромко предупредил Аболи, не шевеля губами. — Ради собственной жизни — замри.

Колдуны замолчали, и на какое-то время все стихло. Затем из двери показалась массивная тучная фигура, одетая в царский плащ из шкуры леопарда. На голове высокая шапка из того же царственного меха, еще увеличивающая рост этого человека.

Человек остановился в дверях и посмотрел на них. Все колдуны, собравшиеся у его ног, застонали от изумления и прикрыли глаза, как будто его красота и величие ослепили их.

Хэл смотрел на него. Трудно было последовать совету Аболи и не проявлять никаких чувств, потому что лицо Мономатапы было татуировано точно так же, как знакомое ему с детства круглое лицо Аболи.

Нарушил молчание Аболи.

— Я вижу тебя, великий Мамбо. Я вижу тебя, брат мой. Я вижу Н’Пофо, сына моего отца.

Глаза Мономатапы слегка сузились, но татуированное лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из черного дерева. Медленно и величественно прошел он туда, где стояла на четвереньках девушка, и сел ей на спину, как на стул. Он продолжал смотреть на Аболи и Хэла. Во дворе было тихо.

Неожиданно он сделал нетерпеливый жест стоявшей рядом женщине. Она взяла в руку свою большую грудь, вставила разбухший сосок ему в губы и дала пососать. Он пил молоко, дергая кадыком, потом оттолкнул женщину и ладонью вытер рот. Освежившись теплым напитком, он посмотрел на своего главного колдуна.

— Говори со мной об этих незнакомцах, Свеве! — приказал он. — Сделай нам пророчество, о любимец темных духов!

Самый старый и уродливый из колдунов вскочил и заплясал, дико вращаясь и извиваясь. Он кричал, высоко подпрыгивая, тряся погремушкой.

— Измена! — кричал он, и пена срывалась с его губ. — Святотатство! Кто смеет утверждать, что состоит в кровном родстве с Сыном Неба! — Он прыгал перед Аболи, как тощая седая обезьяна. — Я чую запах предательства!

Он швырнул погремушку к ногам Аболи и сорвал с пояса хлыст из коровьего хвоста.

— Пахнет мятежом! — Взмахивая хлыстом, он дрожал всем телом. — Какой демон посмел повторить священную татуировку? — Глаза его так закатились, что видны были только белки. — Берегись! Призрак твоего отца, великого Холомимы, требует жертвы! — закричал он и приготовился прыгнуть на Аболи и ударить его по лицу волшебным хлыстом.

Но Аболи оказался проворнее. Сабля выскочила из ножен, как живая. Она сверкнула на солнце: Аболи нанес удар в обратную сторону. Голова колдуна, отделенная от туловища, скатилась по его спине. Она лежала на полированной глине, удивленно глядя на солнце, а губы все еще дергались, словно произнося обвинения.

Безголовое тело несколько мгновений стояло на дрожащих ногах. В воздух высоко забил фонтан крови из перерезанной шеи, и тело медленно опустилось на отрубленную голову.

— Призрак нашего отца Холомимы потребовал жертву, — спокойно сказал Аболи. — И смотрите! Аболи, его сын, дал ему эту жертву.

Хэлу показалось, что половину его жизни никто из королевского двора не шевелился и не говорил. Потом Мономатапа затрясся. Его живот заколыхался, а татуированные щеки задрожали и запрыгали. Лицо его исказилось словно в приступе безумной ярости.

Хэл опустил ладонь на рукоять сабли.

— Если он действительно твой брат, я убью его за тебя, — прошептал он Аболи. — Прикрывай мне спину, и мы пробьемся отсюда.

Но Мономатапа широко раскрыл рот и оглушительно расхохотался.

— Татуированный принес кровавую жертву, которую потребовал Свеве! — взревел он.

Но тут смех окончательно овладел им, и он долго не мог говорить. Он трясся от хохота, глотал воздух, стискивал себя руками и снова хохотал.

— Видели, как он стоял без головы, а его рот еще пытался говорить? — ревел он, и слезы смеха катились по его щекам.

Толпа колдунов разразилась возгласами сочувственной радости.

— Небесный смеется! — вопили они. — И все счастливы!

Неожиданно Мономатапа перестал смеяться.

— Принесите мне глупую голову Свеве! — приказал он, и советник, который привел их сюда, бросился выполнять приказ. Он взял голову, принес королю и, наклонившись, подал ему.

Мономатапа взял голову за спутанные пряди курчавых волос и посмотрел в широко раскрытые пустые глаза. Потом снова начал смеяться.

— Какая глупость — не узнать кровь королей! Как ты мог не узнать моего брата Аболи по его величественной фигуре и божественному гневу?

Он швырнул голову в разбегающихся колдунов.

— Учитесь на глупости Свеве! — призвал он их. — Больше не делайте ложных пророчеств! Не лгите мне! Убирайтесь, вы все! Или я попрошу брата принести еще одну кровавую жертву!

Все в панике разбежались, а Мономатапа встал со своего живого трона и подошел к Аболи, широко улыбаясь.

— Аболи, — сказал он, — мой брат, который давно умер и который теперь живет!

И обнял его.

Им отвели одну из самых красивых хижин. Процессия девушек принесла на головах глиняные сосуды с горячей водой, чтобы гости могли искупаться. Другие девушки принесли подносы с красивой одеждой на смену запылившейся дорожной: нарядные кожаные набедренные повязки, вышитые бусами, а также плащи из меха и перьев.

Когда они вымылись и переоделись, еще одна толпа девушек принесла тыквенные бутылки с напитками — перебродивший дикий мед и смесь молока с кровью. Новые девушки принесли подносы с едой.

Когда они поели, пришел седовласый советник, тот самый, что привел их к Мономатапе. Очень вежливо и со всеми знаками почтения он сел у ног Аболи.

— Ты был слишком мал, чтобы запомнить меня, когда мы виделись в последний раз. Меня зовут Зама. Я был индуной твоего отца, великого Мономатапы Холомимы.

— Меня это печалит, Зама, но я ничего не помню о тех днях. Я помню своего брата Н’Пофо. Помню боль от татуировочного ножа во время обрезания, которое мы прошли вместе. Помню, что он кричал громче меня.

Зама выглядел встревоженным, он покачал головой, как будто хотел предупредить Аболи об опасности таких легкомысленных слов о короле, но, когда снова заговорил, голос его звучал ровно и спокойно.

— Все это правда; только Мономатапа никогда не кричал. Я присутствовал на церемонии ножа, и это я держал твою голову, когда раскаленное железо жгло тебе щеки и тебе срезали капюшон с пениса.

— Теперь я смутно припоминаю твои руки и слова утешения. Благодарю тебя за это, Зама.

— Вы с Н’Пофо близнецы, родившиеся в один час. Поэтому ваш отец приказал нанести королевскую татуировку вам обоим. Этого не было в обычае. Никогда раньше два королевских сына не татуировались на одной церемонии.

— Я мало помню отца, только что он был высокий и сильный. Помню, как я сначала боялся татуировки на его лице.

— Он был могучий и страшный человек, — согласился Зама.

— Я помню ночь, когда он умер. Помню крики, и стрельбу из мушкетов, и ужасное пламя в ночи. Тогда работорговцы заковали меня в цепи.

Слезы заполнили глаза старика.

— Ты был так молод, Аболи. Удивительно, что ты это помнишь.

— Расскажи мне о той ночи.

— Как требовал обычай и по своему долгу я спал у входа в хижину твоего отца. И был рядом с ним, когда в него попала пуля из мушкета работорговцев. — Зама помолчал, вспоминая, потом заговорил снова: — Умирая, он сказал мне: «Зама, оставь меня. Спаси моих сыновей. Спаси Мономатапу!» И я повиновался.

— Ты пошел спасать меня?

— Я побежал к хижине, где спали вы с братом и ваша мать. Я хотел забрать тебя, но твоя мать не разрешила. «Возьми Н’Пофо!» — приказала она, ведь ты всегда был ее любимцем. Поэтому я схватил твоего брата и убежал с ним в ночь. Нас с твоей матерью разделила темнота. Я слышал ее крики, но у меня на руках был другой ребенок, и повернуть обратно означало бы рабство для нас всех и прекращение королевской династии. Прости меня, Аболи, но я оставил тебя и твою мать, и мы с Н’Пофо ушли в холмы.

— Твоей вины в этом нет, — оправдал его Аболи.

Зама тщательно осмотрел хижину, затем его губы задвигались, хотя он говорил почти беззвучно:

— Это был неверный выбор. Мне следовало взять тебя.

Выражение его лица изменилось, и он приблизился к Аболи, как будто хотел сказать что-то еще. Потом неохотно отодвинулся, словно ему не хватало храбрости для смелого шага.

Он медленно встал.

— Прости меня, Аболи, сын Холомимы, но сейчас я должен тебя покинуть.

— Я прощаю тебе все, — негромко ответил Аболи. — Я знаю, что у тебя на сердце. Спасибо за это, Зама. Другой лев ревет на холмах, которые могли бы быть моими. У моей жизни теперь другое назначение.

— Ты прав, Аболи, а я старик. У меня больше нет ни сил, ни желания менять то, что нельзя изменить. — Он распрямился. — Мономатапа даст тебе еще одну аудиенцию завтра утром. Я приду за тобой. — Он слегка понизил голос. — Не пытайся уйти из королевской резиденции без разрешения короля.

Когда он удалился, Аболи улыбнулся.

— Зама просит нас не уходить. Это было бы трудно сделать. Заметил стражников, расставленных у каждого выхода?

— Да, не заметить их невозможно.

Хэл встал с резного стула и подошел к низкой двери хижины. Он насчитал двадцать человек у ворот. Все великолепные воины, высокие, мускулистые, и каждый вооружен копьем и боевым топором. У всех высокие щиты, обитые пестрой черно-белой бычьей шкурой, а на головах страусовые перья.

— Уйти отсюда трудней, чем прийти, — мрачно заметил Аболи.

На закате еще одна группа девушек принесла ужин.

— Я понимаю, почему твой брат король покрыт такими залежами жира, — сказал Хэл, разглядывая обильную еду.

Как только они объявили, что насытились, девушки унесли тарелки и горшки, и снова пришел Зама. На этот раз он вел за руки двух девушек. Девушки склонились перед Хэлом и Аболи. В одной из них Хэл узнал красавицу, служившую живым троном Мономатапе.

— Мономатапа посылает этих женщин, чтобы мед их бедер сделал сладкими ваши сны, — сказал Зама и ушел.

Хэл с ужасом смотрел, как красавица подняла голову и стыдливо улыбнулась ему. Милое лицо с пухлыми губами и большими черными глазами. Волосы заплетены и украшены бусами, длинные пряди свисают на плечи. Тело блестящее и гладкое. Груди и ягодицы обнажены, единственная одежда — маленький вышитый передник.

— Я вижу тебя, великий повелитель, — прошептала она, — и ослеплена твоим великолепием.

Она подползла, как котенок, и положила голову ему на колени.

— Ты не можешь здесь оставаться! — вскочил Хэл. — Немедленно уходи!

Девушка в отчаянии посмотрела на него, и глаза ее наполнились слезами.

— Я не понравилась тебе, великий? — спросила она.

— Ты очень красива, — выпалил Хэл, — но…

Как сказать ей, что он женат на воспоминаниях?

— Позволь мне остаться с тобой, господин, — жалобно взмолилась девушка. — Если ты откажешься от меня, меня казнят. Я умру, когда острый кол проткнет мое тайное отверстие и дойдет до внутренностей. Пожалуйста, не отсылай меня, великий. Пожалей недостойную женщину, о прекрасное Белое Лицо!

Хэл повернулся к Аболи.

— Что мне делать?

— Отошли, — пожал плечами Аболи. — Как она говорит, она ничтожна. Когда она будет кричать на колу, ты сможешь заткнуть уши.

— Не смейся надо мной, Аболи. Я не могу предать память женщины, которую люблю.

— Сакина мертва, Гандвейн. Я тоже любил ее, как брат, но она мертва. А это дитя живо, но если ты ее не пожалеешь, завтра на рассвете она перестанет жить. Такого Сакина от тебя не требовала.

Аболи наклонился, взял вторую девушку за руку и поднял на ноги.

— Я больше не могу помочь тебе, Гандвейн. Ты мужчина, и Сакина это знала. Она бы хотела, чтобы теперь, когда ее нет, ты и оставшуюся жизнь прожил как мужчина.

Он отвел вторую девушку к дальней стене хижины, где лежала груда одеял и стояли рядом два резных деревянных изголовья. Аболи уложил девушку и задернул кожаную занавеску.

— Как тебя зовут? — спросил Хэл у девушки, прижавшейся к его ногам.

— Меня зовут Иньози, Пчелка, — ответила она. — Пожалуйста, не посылай меня на смерть.

Она подползла к нему, обхватила его ноги и прижалась к ним нижней частью тела.

— Не могу, — пробормотал он. — Я принадлежу другой.

Но на ней был только маленький передник, ее дыхание на его животе было теплым и ласковым, а руки гладили его ноги.

— Не могу, — в отчаянии повторил он, но маленькая рука Иньози пробралась под его набедренную повязку.

— Твой рот говорит одно, могучий повелитель, — сказала она, — но великое копье твоего мужества говорит совсем другое.

Хэл застонал, взял ее на руки и побежал туда, где для него были приготовлены одеяла.

Вначале Иньози была поражена свирепостью его страсти, но потом издала радостный крик и отвечала поцелуем на поцелуй и толчком на толчок.

На рассвете, готовясь уходить, она прошептала:

— Ты спас мою бесполезную жизнь. В благодарность я должна спасти твою великолепную. — Она в последний раз поцеловала его и прошептала на ухо: — Я слышала, как Мономатапа, сидя на моей спине, говорил с Замой. Он считает, что Аболи вернулся отобрать у него звание Сына Неба. Завтра во время аудиенции он прикажет стражникам схватить вас и сбросить с вершины холма на камни, где ваши тела сожрут гиены и стервятники. — Иньози прижалась к его груди. — Я не хочу твоей смерти, господин. Ты слишком красив.

Она встала и молча выскользнула в темноту. Хэл подошел к очагу и подбросил свежих дров. Дым пошел в отверстие в конусообразной крыше, и пламя осветило хижину мерцающим желтым светом.

— Аболи? Ты один? Нам нужно немедленно поговорить, — сказал он, и Аболи вышел из-за занавески.

— Девушка спит, но говори по-английски.

— Твой брат собирается убить нас во время аудиенции.

— Девушка сказала? — спросил Аболи, и Хэл виновато кивнул, стыдясь своей неверности.

Аболи сочувственно улыбнулся.

— Значит, маленькая Пчелка спасла твою жизнь. Сакина порадовалась бы. Не считай себя виноватым.

— Если мы попытаемся бежать, твой брат пошлет за нами армию. Нам не добраться до реки.

— Значит, у тебя есть план, Гандвейн?

Зама пришел, чтобы отвести их к королю на аудиенцию. Они вышли из полутемной хижины на яркое африканское солнце, и Хэл остановился, разглядывая свиту Мономатапы. Ему трудно было определить ее численность, но на открытом пространстве двора стояли не меньше тысячи воинов личной гвардии короля; высокие головные уборы, украшенные журавлиными перьями, превращали каждого из них в гиганта. Легкий утренний ветерок раскачивал эти перья, а солнце блестело на широких наконечниках копий.

За ними стояла толпа вождей и представителей племен; она заполняла все свободное пространство и доходила до высоких гранитных стен крепости. У двери королевской хижины расположилась сотня жен короля. Некоторые были настолько отягощены жиром и многочисленными украшениями, что не могли ходить без помощи и тяжело опирались на служанок. Когда они шли, их ягодицы дрожали и колыхались, как пузыри, наполненные жиром.

Зама провел Аболи и Хэла в центр двора и оставил их там. Тяжелая тишина опустилась на толпу, никто не шевелился, пока командир стражи неожиданно не затрубил в спиральный рог антилопы куду и в дверях королевской хижины не появился Мономатапа.

Стон пронесся по толпе; все как один бросились на землю и закрыли лица. Только Хэл и Аболи остались стоять.

Мономатапа прошел к своему живому трону и сел на спину обнаженной Иньози.

— Заговори первым! — углом рта прошептал Хэл. — Не позволяй ему отдать приказ на казнь.

— Я вижу тебя, мой брат! — приветствовал Аболи короля, и ряды придворных в ужасе застонали при таком нарушении протокола. — Я вижу тебя, Великий Повелитель Неба!

Мономатапа никак не показал, что услышал его слова.

— Передаю тебе привет от духа нашего отца, Холомимы, который был Мономатапой до тебя.

Брат Аболи отшатнулся, словно перед ним появилась кобра.

— Ты разговариваешь с духами?

Голос его слегка дрожал.

— Сегодня ночью ко мне пришел наш отец. Он был высок, как большой баобаб, и лицо его было ужасно, а глаза как огонь. Голос его был словно небесный гром. Он пришел ко мне передать страшное предупреждение.

Собравшиеся стонали в суеверном страхе.

— Каково это предупреждение? — хрипло спросил Мономатапа, со страхом глядя на брата.

— Наш отец боится за наши жизни, твою и мою. Нам обоим угрожает страшная опасность.

Толстые жены закричали, а одна в припадке рухнула на землю, изо рта ее пошла пена.

— Что за опасность, Аболи?

Король в страхе осмотрелся, как будто искал убийцу среди придворных.

— Отец предупредил меня, что в жизни мы связаны, как и при рождении. Пока процветает один, процветает другой.

Мономатапа кивнул.

— Что еще сказал наш отец?

— Он сказал, что мы соединены как в жизни, так и в смерти. Он предрек, что мы умрем в один день, но этот день мы можем выбрать сами.

Лицо короля приобрело необычный сероватый оттенок и заблестело от пота. Старейшины закричали, а те, что стояли ближе, стали резать себе грудь и руки маленькими железными ножами, проливая на землю кровь, чтобы защитить короля от колдовства.

— Меня глубоко встревожили эти слова моего отца, — продолжал Аболи. — Я хотел бы жить здесь, с тобой, в Небесной Земле, чтобы защищать тебя от такой судьбы. Но увы! Тень отца предупредила меня, что, если я останусь здесь хотя бы еще на день, я умру, и Мономатапа умрет со мной. Я должен немедленно уйти и никогда не возвращаться. Это для нас единственный способ уберечься от проклятия.

— Да будет так! — Мономатапа вскочил и указал дрожащим пальцем. — Ты сегодня же должен уйти.

— Увы, мой любимый брат, я не могу уйти без того, за чем пришел к тебе.

— Говори, Аболи! Что тебе нужно?

— Мне нужно сто пятьдесят твоих лучших воинов для защиты от ужасного врага, который поджидает меня. Без них я наверняка погибну, а моя смерть станет предвестником смерти Мономатапы.

— Выбирай! — взревел Мономатапа. — Отбери моих лучших амадода и возьми их с собой. Они твои рабы, делай с ними что хочешь. Но уходи сегодня же, до захода солнца. Оставь мою землю навсегда.

Хэл в передовом баркасе перевалил через отмель и по рукаву дельты Мусела направился в открытый океан. За ним следовал второй баркас, Большого Дэниела, а впереди, на глубине в десять саженей, на том месте, где они его оставили, стоял на якоре «Золотой куст». Нед Тайлер при их приближении дал сигнал тревоги и приказал открыть орудийные порты. Баркасы были так забиты людьми, что на них не оставалось свободного места. Низко сидя в воде, они издали напоминали боевые каноэ. Блестящие копья и раскачивающиеся перья на головах амадода усиливали это впечатление, и Нед приказал сделать предупредительный выстрел. Когда прогремел выстрел и высокий столб пены поднялся там, где в воду на расстоянии кабельтова упало ядро, Хэл встал на носу и принялся размахивать своим вымпелом с крестом.

— Да пощадит нас Господь! — ахнул Нед. — Мы стреляем по капитану.

— Я не скоро забуду ваше приветствие, мистер Тайлер, — строго сказал Хэл, поднявшись на борт. — Меня нужно приветствовать четырьмя выстрелами, а не одним.

— Да благословит вас Бог, капитан, я знать не знал, что это вы. Я подумал, что это свирепые дикари, прошу прощения, сэр.

— Так и есть, мистер Тайлер. Так и есть! — И Хэл улыбнулся, видя замешательство, с которым Нед смотрел на поднимающихся на палубу великолепных воинов. — Как вы думаете, сможем мы сделать из них моряков, мистер Тайлер?

Едва корабль отошел от берега, Хэл снова повернул его носом на север и поплыл по проливу между материком и Мадагаскаром. Он направлялся в Занзибар, торговый центр побережья. Здесь он надеялся получить новости о священной войне на Африканском Роге и, если повезет, узнать о местопребывании «Морейской чайки».

Амадода тем временем привыкали к новой обстановке. Все на борту «Золотого куста» было им незнакомо и чуждо. Никто из них никогда не видел моря. Они считали баркасы величайшими каноэ из когда-либо построенных человеком, и размеры корабля потрясли их, поразила высота его мачт и ширина парусов.

Большинство сразу заболели морской болезнью, и потребовалось много дней, чтобы они привыкли к морю. Диета из сухарей и соленого мяса расстроила их пищеварение. Они тосковали по каше из проса и по калабасам с молоком и кровью. Им никогда не приходилось жить в таком тесном пространстве и не хватало простора саванн.

Они страдали от холода, потому что даже в тропическом море пассаты холодны, а теплое Мозамбикское течение гораздо прохладнее пропеченных солнцем равнин саванны. Хэл приказал Альтуде, который заведовал корабельными запасами, раздать воинам куски парусины, и Аболи показал им, как шить набедренные повязки и брезентовые куртки.

Но когда Аболи приказал группе воинов вслед за Джири, Матеси и Киматти подниматься на мачты и убирать паруса, они забыли о всех прошлых бедах. В головокружительной сотне футов над палубой и кипящим морем, на раскачивающихся мачтах, эти воины, каждый из которых убил своего льва, испытали настоящий ужас.

Аболи поднялся туда, где они беспомощно цеплялись за ванты, и принялся насмехаться:

— Вы только поглядите на этих красивых девственниц. Вначале мне показалось, что среди них есть мужчины, но теперь вижу, что всем им, чтобы помочиться, нужно присесть.

Он стоял на раскачивающейся рее и смеялся над ними, потом пробежал по рее до конца, исполняя воинский танец со множеством прыжков. Один из амадода больше не смог терпеть насмешки. Он отпустил канат, за который цеплялся мертвой хваткой, и двинулся по рее туда, где, подбоченясь, стоял Аболи.

— Один мужчина нашелся! — рассмеялся Аболи и обнял его.

За следующую неделю трое воинов упали с реи, стараясь повторить этот подвиг. Двое упали в море, но прежде чем Хэл сумел повернуть корабль и вернуться, с ними разделались акулы. Третий упал на палубу, и его смерть была самой легкой. После этого несчастных случаев больше не было, и амадода, с детства привыкшие взбираться на самые высокие деревья за медом и птичьими яйцами, вскоре легко работали на мачтах.

Когда Хэл приказал принести пики и раздать воинам, те завопили и заплясали от радости, потому что с малолетства научились действовать копьем. Пики с тяжелыми древками и острыми металлическими наконечниками им нравились. Аболи приучал их сражаться на тесных пространствах корабля. Он показал им, как строить классическую римскую черепаху, когда щиты перекрывают друг друга, как чешуя броненосца. В таком строю на вражеской палубе их было не остановить.

Хэл приказал разложить под полуютом тяжелую циновку из пакли — мишень. Когда амадода привыкли к тяжести пик и научились уравновешивать их, они смогли метать пику с одного конца корабля на другой, так что наконечник глубоко вонзался в жесткие волокна. Они упражнялись с таким желанием, что двое были убиты раньше, чем Аболи сумел внушить им, что это только учебные бои и в них не нужно сражаться до смерти.

Затем пришло время знакомить их с большим английским луком. Их собственные луки были короткими и маленькими по сравнению с ним, и воины с сомнением поглядывали на шестифутовое оружие, пытались натянуть тетиву и качали головами. Хэл взял у одного из них лук и наложил стрелу. Посмотрев вверх, он увидел над мачтой одинокую черно-белую чайку.

— Если я собью эту птицу, съедите ее сырой? — спросил он, и все захохотали его шутке.

— Съем с перьями, — крикнул один из воинов, самый дерзкий, по имени Ингве, то есть Леопард.

Гибким движением Хэл натянул лук и выпустил стрелу. Она полетела, меняя направление по ветру, и все изумленно закричали, когда стрела пробила белоснежную грудь, и птица сложила широкие крылья. Комок крыльев и перепончатых лап упал на палубу к ногам Хэла. Один из амадода схватил птицу, и все под изумленные возгласы стали рассматривать ее, передавая друг другу.

— Не вырывайте перья, — предупредил Хэл. — Вы испортите Ингве обед.

С этого мгновения они страстно полюбили длинный английский лук и в течение нескольких дней превратились в первоклассных лучников. Когда Хэл привязал к тросу пустую бочку, которая на буксире следовала в кабельтове за кораблем, воины стали стрелять в нее, вначале поодиночке, потом залпами, как английские лучники. И когда бочку вытащили на палубу, она щетинилась стрелами, как спина дикобраза; из каждых десяти выпущенных стрел вернули по семь.

И только в одном деле амадода не проявляли никакого рвения — в обслуживании больших кулеврин. Ни угрозы, ни насмешки Аболи не помогали: воины приближались к орудиям с суеверным страхом. И каждый раз, как гремел залп, завывали:

— Колдовство! Гром небесный!

Хэлу пришлось разработать новое расписание вахт: в боевой обстановке белые моряки обслуживали орудия, амадода управлялись с парусами и становились абордажной группой.

Неподвижный облачный столб в двадцати лигах впереди обозначил остров Занзибар. Кокосовые пальмы окаймляли белые пляжи залива, но массивные стены крепости были еще белей и ослепляли на солнце, как ледяные бока айсбергов. Крепость сто лет назад построили португальцы, и до последнего десятилетия она обеспечивала господство Португалии на торговых путях вдоль всего восточного побережья Африки.

Позже оманские арабы под водительством своего воинственного повелителя Ахмеда Эль-Гранга Леворукого, приплыли на военных дау, напали на португальцев и перебили почти весь гарнизон. Потеря крепости означала начало упадка португальского влияния на побережье, и их место в торговле заняли арабы.

Хэл рассматривал крепость в свою подзорную трубу и заметил исламский флаг над башней и неровные ряды пушек на стенах. Орудия, способные потопить любой вражеский корабль, который попытается войти в залив.

Хэл ощутил, как холодок предчувствия пробежал по спине: если он присоединится к силам Пресвитера, то станет врагом Ахмеда Эль-Гранга. И однажды эти большие орудия могут обстрелять «Золотой куст». Между тем нужно наилучшим образом использовать возможность побывать в лагере оманских арабов в качестве нейтрального корабля и собрать как можно больше сведений.

Гавань была забита маленькими судами, в основном мусульманскими дау из Индии, Аравии и Муската. Но среди них стояли и два больших корабля, один под испанским флагом, другой под французским. Хэлу они не были знакомы.

Всех этих купцов привлекали в Занзибар богатство Африки, золото Софалы, гуммиарабик, слоновая кость и бесконечный приток людей на рынок рабов. Каждый сезон, когда пассаты приносили сюда барки из-за мыса Доброй Надежды и со всех просторов Индийского океана, здесь на рынке продавали по семь тысяч рабов: мужчин, женщин и детей.

Приветствуя крепость, Хэл приспустил вымпел и положил «Золотой куст» в дрейф, не убирая паруса. По его приказу полные сил амадода под руководством Аболи сняли с якоря и свернули парусиновый чехол, и якорь со всплеском ушел в чистую воду. Почти немедленно корабль окружило множество лодок, предлагавших всевозможные товары: от фруктов и свежей воды до маленьких мальчиков. Хозяева приказывали мальчикам наклоняться над банкой, поднимать одежду и демонстрировать изголодавшимся морякам, собравшимся у борта, маленькие коричневые ягодицы.

— Красивые мальчики для развлечений! — выкрикивали сутенеры на ломаном английском. — Их зад как спелое манго.

— Мистер Тайлер, спустите шлюпку, — приказал Хэл. — Я отправляюсь на берег. Со мной Альтуда, мастер Дэниел и десять ваших лучших людей.

Они подплыли к каменным ступеням причала под стенами крепости, и Большой Дэниел первым выпрыгнул на берег, чтобы проделать проход в толпе продавцов, демонстрировавших свои товары. Купцы и матросы с других кораблей разглядывали груды слоновьих бивней, плиты ароматного гуммиарабика, связки страусовых перьев и рогов носорога. Они торговались из-за ковров из Муската и заткнутых полых игл дикобраза, забитых зернами золота, намытого в Софале и реках в глубине Африки. Работорговцы предлагали вероятным покупателям осмотреть зубы рабов, пощупать мышцы мужчин или приподнять передники девушек, скрывавшие их прелести.

С этого торжища Большой Дэниел провел группу в сектор города, где здания с разных сторон улицы почти соприкасались, закрывая дневной свет. От открытых канав, которые уносили стоки в гавань, исходило такое зловоние человеческих экскрементов, что можно было задохнуться.

Большой Дэниел резко остановился перед большой резной арочной дверью, украшенной сложными исламскими узорами и усаженной металлическими шипами, и потянул за веревку колокола. Через несколько минут затвор оттащили, и дверь чуть приоткрылась. В щели показалось с полдесятка маленьких коричневых лиц. Это были мальчики и девочки смешанной крови всех возрастов от пяти до десяти лет.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — щебетали они на английском с акцентом. — Да благословит вас Аллах Всемилостивый, английские господа. Пусть все ваши дни будут золотыми с ароматом дикого жасмина.

Маленькая девочка взяла Хэла за руку и провела во внутренний двор. В центре двора журчал фонтан и благоухали цветы. С груды ковров, на которых он сидел, поднялся рослый мужчина в просторном белом одеянии и высоком арабском головном уборе.

— К приветствиям моих детей добавляю еще тысячу моих собственных, добрый капитан, и пусть Аллах осыплет вас богатствами и милостью, — сказал он со знакомым и успокоительным йоркширским акцентом. — Я видел, как ваш прекрасный корабль вошел в гавань, и знал, что скоро вы придете ко мне.

Он хлопнул в ладоши, и из дома вышла череда рабов; они несли подносы с разноцветными бокалами шербета и кокосового молока и чашечки со сластями и жареными орехами.

Большого Дэниела и матросов консул отправил в заднюю часть дома.

— Там их покормят, — сказал он.

Хэл многозначительно взглянул на Дэниела, и боцман правильно истолковал его взгляд. В доме мусульманина не будет выпивки, но будут женщины, и матросам нельзя давать волю. Альтуду Хэл оставил при себе. Возможно, придется предъявлять документы или делать записи.

Консул провел их в закрытый угол двора.

— Теперь позвольте представиться. Я Уильям Грей, консул его величества в султанате Занзибар.

— Генри Кортни, к вашим услугам, сэр.

— Я был знаком с сэром Фрэнсисом Кортни. Вы случайно ему не родственник?

— Это мой отец, сэр.

— Ага! Достойный человек. Пожалуйста, при встрече передайте ему привет.

— Отец трагически погиб в войне с голландцами.

— Мои соболезнования, сэр Генри. Прошу садиться.

Хэл опустился на груду прекрасных шелковых ковров, консул сел напротив. Когда они устроились, раб принес Грею кальян.

— Отличное средство от болезней печени и малярии, бича этого климата. Не хотите ли присоединиться, сэр?

Хэл отказался: он знал, какое действие оказывает на мозг цветок индийской конопли и как навеваемые им видения могут поработить курящего.

Попыхивая кальяном, Грей искусно расспрашивал Хэла о прошлом и о планах на будущее, и Хэл отвечал вежливо, но уклончиво. Как дуэлянты, они кружили друг около друга, выжидая промаха. Вода булькала в высоком стеклянном сосуде кальяна, ароматный дым плыл по двору, и Грей становился все дружелюбнее и разговорчивее.

— Вы живете как богатый шейх, — попробовал слегка польстить хозяину Хэл, и Грей с благодарностью отозвался:

— Верится с трудом, но пятнадцать лет назад я был всего лишь мелким чиновником на службе Английской Ост-Индской компании. Когда мой корабль сел на коралловые рифы Софалы, я оказался здесь как жертва кораблекрушения. — Он пожал плечами и сделал жест — скорее восточный, чем английский. — Как видите, Аллах улыбнулся мне.

— Вы приняли ислам?

Хэл не хотел, чтобы в его словах звучало испытываемое им презрение к этому отступнику.

— Я верю в единого Бога и Мухаммеда, его Пророка, — кивнул Грей.

Хэл задумался, насколько решение переменить веру было вызвано практическими и политическими соображениями. Как христианин, Грей не мог бы процветать в мусульманском городе Занзибаре. А он явно процветал.

— Большинство англичан, прибывающих в Занзибар, думают только об одном, — продолжал Грей. — Они являются сюда ради торговли, обычно для покупки рабов. К сожалению, сейчас не лучшее время для таких приобретений. Пассаты принесли много дау из Индии и других мест. Лучший товар уже раскуплен, а то, что осталось на рынке, очень низкого качества. Однако у меня в бараках есть двести отличных рабов, лучшее, что вы сможете найти на тысячу миль плавания.

— Благодарю вас, сэр, но меня не интересует покупка рабов, — сказал Хэл.

— Достойное сожаления решение, сэр. Уверяю вас, вы получили бы большую прибыль. Владельцы сахарных плантаций Бразилии и Карибского моря нуждаются в рабочих руках.

— Еще раз благодарю вас, но это не моя область.

Теперь Хэлу стало ясно, как сумел разбогатеть Грей. Пост консула для него был на втором месте, главным его занятием стала торговля рабами и посредничество в этой торговле для англичан, приплывающих в Занзибар.

— Есть еще одно очень выгодное дело, в котором я мог бы вам помочь. — Грей вежливо помолчал. — Я наблюдал за вашим кораблем, когда вы вставали на якорь, и не мог не заметить, что он хорошо вооружен. Его вполне можно принять за военный корабль. — Хэл небрежно кивнул, и Грей продолжил: — Возможно, вы не знаете, но султан Омана, возлюбленный Аллахом Ахмед Эль-Гранг, воюет с императором Эфиопии.

— Я слышал об этом.

— Война идет на суше и на море. Султан выдал свидетельства кораблям, которые пожелали присоединиться к нему. В основном эти разрешения получали капитаны-мусульмане. Однако я пользуюсь при дворе султана большим влиянием. Могу получить такое свидетельство и для вас. Конечно, такая любезность обходится недешево. Мне понадобится двести фунтов, чтобы получить для вас патент султана, сэр.

Хэл уже собирался с негодованием отвергнуть предложение присоединиться к войне на стороне язычников, но чутье предупредило его, что не нужно отказываться немедленно.

— Значит, в этом может быть прибыль, сэр? — задумчиво спросил он.

— Конечно. Есть возможность захватить большие богатства. Империя Пресвитера — один из древнейших оплотов христианской веры. Свыше тысячи лет золото и подношения пилигримов и молящихся накапливались в сокровищницах церквей и монастырей. Сам Пресвитер богаче любого европейского владыки. Говорят, в его сокровищнице больше двадцати тонн золота.

Грей тяжело дышал от алчности, представляя себе это богатство.

— И вы сможете получить для меня свидетельство у султана?

Хэл наклонился вперед, изображая искренность.

— Конечно. Не прошло и месяца, как я получил такое разрешение для шотландца. — В голову Грею пришла неожиданная мысль, и его глаза загорелись. — Если я сделаю то же самое для вас, вы сможете объединить с ним силы. Два таких боевых корабля, как ваш, справятся с любым флотом, высланным Пресвитером. Эта мысль будоражит.

Хэл одобрительно улыбнулся, стараясь не показывать свою заинтересованность. Он догадывался, кто этот шотландец.

— Но скажите, кто этот человек, о котором вы говорите?

— Настоящий джентльмен и опытный моряк, — с воодушевлением ответил Грей. — Он отплыл из Занзибара пять недель назад курсом на Рог.

— Тогда я смогу его догнать и объединиться с ним, — вслух рассуждал Хэл. — Назовите мне его имя и порт назначения, сэр.

Грей осторожно осмотрел двор и заговорщицки понизил голос.

— Это дворянин высокого происхождения, граф Камбре. — Грей откинулся и хлопнул себя по коленям, подчеркивая сказанное. — Вот, сэр! Что вы об этом думаете?

— Я поражен! — Хэлу не нужно было скрывать свое возбуждение. — Но вы уверены, что сумеете получить для меня свидетельство у султана? И сколько времени это займет?

— В Аравии ничего быстро не делается. — Грей снова заговорил уклончиво. — Но дела всегда можно немного ускорить небольшим бакшишем. Скажем, еще двести фунтов — всего, таким образом, четыреста, и я смогу отдать вам в руки свидетельство завтра вечером. Естественно, заплатить придется вперед.

— Это большие деньги.

Хэл нахмурился. Теперь, когда он знал, куда направился Канюк, ему хотелось побыстрее вернуться на «Золотой куст» и немедленно начать преследование. Но он сдержал этот порыв. Надо извлечь из Грея всю информацию.

— Действительно, — согласился Грей. — Но подумайте о том, что это вам даст. Двадцать тонн чистого золота ждут в сокровищнице Пресвитера человека, достаточно смелого, чтобы взять их. И это еще не все. Драгоценности и другая дань, которую тысячелетиями присылали в империю, сокровища коптских церквей и реликвии Иисуса Христа и Святой Девы, апостолов и святых. Подсчитать возможную добычу и то нельзя. — Глаза Грея горели от алчности. — Говорят… — Он остановился и еще больше понизил голос. — Говорят, Пресвитер Иоанн — хранитель самого Священного Грааля.

— Священного Грааля. — Хэл побледнел от благоговения, и Грей обрадовался такой реакции.

— Да! Да! Священный Грааль! Драгоценная чаша, которую христиане ищут с самого Распятия.

Хэл покачал головой и посмотрел на Грея с искренним удивлением. Странное ощущение дежа-вю лишило его дара речи. Он вспомнил пророчества отца и Сакины. В глубине души он знал, что это и есть судьба, которую они ему предрекали.

Грей принял его молчание и покачивание головой за выражение недоверия.

— Уверяю вас, сэр, именно Священный Грааль — главная причина, по которой Великий Могол и Ахмед Эль-Гранг напали на Эфиопскую империю. Я слышал это из уст самого султана. Он тоже убежден, что реликвия — во власти Пресвитера. Самый могущественный и великий аятолла ислама предсказал это и передал ему слово Аллаха, что, если он сумеет отобрать у Пресвитера Грааль, его династия унаследует неслыханную мощь и установит владычество ислама во всем мире, победив все ереси.

Хэл смотрел на него в ужасе. Мысли его были в смятении, он больше не был уверен ни в себе, ни в окружении. Потребовались огромные усилия, чтобы отогнать картину возможной гибели христианства и сохранить спокойствие.

— Может, Грааль уже в руках Великого Могола или Эль-Гранга? Может, война закончилась? — предположил Хэл.

— Нет! Нет! — энергично воскликнул Грей. — Сегодня утром из Аденского залива пришла дау. Ее новости всего восьмидневной давности. Похоже, победоносные армии ислама остановлены у Митсивы. У христиан появился сильный военачальник. Этого воина зовут Назет, и, хотя он совсем молодой человек, к нему стекаются армии Тигра и Галлы.

Судя по восторгу, который проявил консул, Хэлу показалось, что он поддерживает обе стороны.

— Назет отогнал армии Могола и Эль-Гранга. Они встретились у Митсивы и стоят здесь, готовясь к битве, которая решит исход войны. Но война далеко не закончена. Искренне советую вам, мой юный друг, как только получите патент, который я передам вам, поторопитесь к Митсиве, чтобы принять участие в дележе добычи.

— Должен поблагодарить вас за все, что вы мне сказали. — Хэл встал с груды ковров. — Если решу воспользоваться вашим щедрым предложением, завтра вернусь с четырьмястами фунтами, чтобы получить свидетельство султана.

— Вам всегда будут рады в моем доме, — заверил его Грей.

— Как можно быстрей доставьте меня на «Золотой куст»! — сказал Хэл Большому Дэниелу, едва за ними закрылись высокие резные двери. — Я хочу отплыть с вечерним приливом.

Они еще не дошли до первого базара, как Альтуда взял Хэла за руку.

— Я должен вернуться. Оставил свой журнал во дворе.

— Я очень тороплюсь, Альтуда. Канюк опередил нас больше чем на месяц, но теперь я точно знаю, где его искать.

— Я должен взять журнал. Идите на корабль. Я скоро вас догоню. Пошли за мной шлюпку, и пусть ждет у ступеней. Я там буду до отплытия.

— Не подведи меня, Альтуда. Я не могу задерживаться.

Хэл неохотно отпустил его и догнал Большого Дэниела. Добравшись до «Золотого куста», он тотчас отправил назад шлюпку ждать Альтуду у пристани и приказал готовить корабль к выходу в море. Потом пошел в свою каюту и разложил на столе под кормовым окном карты и лоции Аденского залива и Красного моря, которые унаследовал от Левеллина.

Все это, оказавшись на борту «Золотого куста», он изучал почти ежедневно, и ему нетрудно оказалось найти все упомянутые Греем места. Он проложил курс таким образом, чтобы обогнуть Африканский Рог и войти в Аденский залив через узкий Баб-эль-Мандебский пролив и южную оконечность Красного моря. Здесь вдоль побережья Эфиопии разбросаны сотни мелких островов — превосходное место для засады капера или пирата.

Ему придется избегать встреч с флотами Могола и оманских арабов, пока он не доберется до христианского двора Пресвитера и не получит свидетельство. До того как этот документ окажется у него в руках, ему нельзя нападать на мусульманские корабли, иначе он может закончить, как отец, или его обвинят в пиратстве в открытом море.

Возможно, ему удастся связаться с командующим христианской армией генералом Назетом, о котором говорил Грей, и предоставить «Золотой куст» в его распоряжение. Во всяком случае, решил Хэл, транспортные суда мусульманской армии во множестве соберутся в этом тесном пространстве и при умелом и смелом руководстве станут легкой добычей быстрого фрегата. В одном отношении Грей прав: впереди может ждать большая добыча и слава.

Хэл услышал склянки, возвещающие окончание вахты, оставил карты и вышел на палубу. По одному взгляду, брошенному на корабль, он понял, что начался прилив.

Посмотрев на гавань, он даже с такого расстояния узнал на ступеньках пристани фигуру Альтуды. Тот о чем-то разговаривал со Стэном Спарроу, который привел за ним шлюпку.

— Черт побери! — пробормотал Хэл. — Он тратит время на пустую болтовню.

Он занялся корабельными делами и смотрел, как матросы быстро и уверенно поднимаются на мачты, чтобы поставить паруса. А когда снова посмотрел на гавань, увидел, что шлюпка подходит к тому борту корабля, у которого он стоит.

Как только она коснулась борта, Альтуда поднялся на палубу. Он остановился перед Хэлом и с серьезным выражением сказал:

— Я пришел за Зваанти и сыном. И чтобы попрощаться с тобой.

— Не понимаю, — удивился Хэл.

— Консул Грей принял меня на работу в качестве секретаря. Я намерен с семьей остаться на Занзибаре, — ответил Альтуда.

— Но почему, Альтуда? Почему?

— Как ты хорошо знаешь, мать вырастила нас с Сакиной как последователей Мухаммеда, Пророка Аллаха. Ты намерен воевать с армиями ислама во имя христианского бога. Я больше не могу следовать за тобой.

Альтуда отвернулся и пошел на полуют. Несколько минут спустя он вернулся, ведя Зваанти и неся маленького Бобби. Зваанти негромко плакала, но не смотрела на Хэла. Альтуда остановился у трапа и взглянул на Хэла.

— Я сожалею о нашем расставании. Я буду помнить о том, как ты любил мою сестру, и призываю на тебя благословение Аллаха, — сказал он и вслед за Зваанти спустился в шлюпку.

Хэл смотрел, как они гребут к пристани и выходят на берег. Альтуда ни разу не оглянулся и вместе со своей маленькой семьей исчез в толпе одетых в белое купцов и их рабов.

Хэл был так опечален, что даже не заметил возвращения шлюпки, пока вдруг не увидел, что она уже поднята на борт и Нед Тайлер у руля ждет приказаний.

— Поднять якорь, мистер Тайлер. Поднять паруса и направиться к проливу.

Хэл бросил последний взгляд на землю. Он чувствовал, что-то утрачено: Альтуда перерезал последнюю тонкую ниточку, ведущую к Сакине.

— Она ушла, — прошептал Хэл. — Теперь она ушла окончательно.

Он решительно повернулся спиной к белой крепости и посмотрел вперед, туда, где на горизонте в голубой дымке виднелись горы Узамбара и африканский материк.

— Лево руля, мистер Тайлер. Поднять все паруса. Курс на северо-восток, минуя остров Пемба. Сделайте отметку на путевой доске.

Все время держался попутный ветер, и двенадцать дней спустя они обогнули мыс Гвардафуй, оконечность Великого Африканского Рога, и перед ними открылся Аденский залив. Хэл приказал изменить курс, и они двинулись на запад.

Суровые красные утесы и холмы Аденского залива были челюстями Африки. Корабль миновал их, его паруса наполнили последние пассаты. Жара стояла страшная и без ветра стала бы невыносимой. Море окрасилось в яркую синеву, которая отражалась в белоснежных животах крачек, летевших за кораблем.

Впереди скалистые берега сузились, образуя Баб-эль-Мандеб. При дневном свете прошли узким горлом в Красное море, и Хэл убрал паруса: эти предательские воды были усеяны сотнями островов и коралловых рифов. К востоку лежали горячие земли Аравии, к западу — берега Эфиопии и империя Пресвитера.

В этих перенаселенных водах начали попадаться другие корабли. Каждый раз когда сверху доносился крик впередсмотрящего, Хэл сам поднимался наверх, надеясь увидеть на горизонте квадратные паруса и узнать оснастку «Морейской чайки». Но каждый раз его ждало разочарование. Все это были дау, они разбегались от высокого зловещего профиля фрегата, ища убежища в мелких прибрежных водах, куда «Золотой куст» не мог бы за ними последовать.

Хэл очень скоро понял, насколько неточны карты, которые он нашел в столе Левеллина. Часть островов, мимо которых они проходили, на картах не были отмечены вовсе, другие изображались в лигах от их истинного положения. Их долгота и широта были скорее продуктом воображения картографов. Ночи стояли безлунные, и Хэл не решался плыть среди этих рифов и островов в темноте. В сумерки он ставил корабль на якорь в виду одного из более крупных островов.

— Никаких огней, — предупреждал он Неда Тайлера, — и чтобы все было тихо.

— Людей Аболи удержать невозможно, капитан. Они гогочут, как гусь, которого поймала лиса.

Хэл улыбнулся.

— Я поговорю с Аболи.

Когда в начале первой вахты он снова поднялся на палубу, на корабле было тихо и темно. Он обошел корабль, остановившись на несколько минут, чтобы поговорить с Аболи, старшим вахтенным. Потом в одиночестве постоял у поручня, глядя на небо и вновь дивясь красоте звезд.

Неожиданно он услышал чуждый звук и вначале подумал, что он доносится с самого корабля. Потом понял, что это человеческие голоса, причем язык не узнал. Хэл быстро прошел на корму; звуки стали ближе и отчетливее. Послышался скрип уключин и плеск весел.

Он пробежал вперед и шепотом сказал Аболи:

— Собери вооруженную абордажную партию. Десять человек. Никакого шума. Спустить шлюпку.

Аболи потребовалось несколько минут, чтобы выполнить приказ. Как только шлюпка коснулась воды, все забрались в нее и отвалили. Хэл сидел у руля и правил в темноте к невидимому острову.

Через несколько минут он прошептал:

— Суши весла!

Гребцы подняли весла. Минуты тянулись, потом совсем близко вдруг послышался удар о деревянную палубу и возглас боли или досады. Хэл, напрягая зрение, посмотрел в ту сторону и разглядел на фоне звезд слабый свет лампады.

— А ну разом! Навались! — прошептал он, и шлюпка устремилась вперед.

На носу стоял Аболи с абордажным крюком и тросом. Внезапно из мрака прямо впереди показалась маленькая дау — ненамного выше самой шлюпки. Аболи перебросил крюк через ее борт и потянул за трос.

— Держится! — выдохнул он. — Вперед, парни!

Экипаж бросил весла и с кровожадными криками устремился на чужую палубу. Здесь матросов встретили жалобные крики отчаяния и ужаса. Хэл закрепил руль, взял затененный фонарь и поднялся на палубу вслед за своими людьми, чтобы умерить их боевой пыл. Открыв задвижку фонаря и осмотрев дау, он увидел, что экипаж уже сдался и лежит на палубе. Около десятка полуобнаженных темнокожих матросов, но среди них оказался пожилой человек в длиннополом одеянии, которого Хэл сначала принял за капитана.

— Приведите этого, — приказал он.

Когда пленника подтащили к нему, Хэл увидел бороду, ниспадающую почти до колен, и множество коптских крестов и четки на груди. На голове этого человека была квадратная митра, вышитая золотыми и серебряными нитями.

— Все в порядке! — предупредил он державших человека моряков. — Обращайтесь с ним вежливо. Это священник.

Они проворно отпустили пленника. Священник поправил одеяние, пальцами расчесал бороду, гордо распрямился во весь рост и с ледяным достоинством посмотрел на Хэла.

— Вы говорите по-английски, отец? — спросил Хэл.

Тот продолжал смотреть на Хэла. Даже в слабом свете фонаря видно было, что взгляд у него холодный и проницательный. Он не проявлял никаких признаков понимания.

Хэл перешел на латынь.

— Кто вы, отец?

— Я Фасилидес, епископ Аксумский, духовник его христианского величества Иясу, императора Эфиопии, — ответил тот на беглой ученой латыни.

— Прошу прощения, ваше преосвященство. Я ошибочно принял ваш корабль за мусульманского грабителя. Прошу вашего благословения.

Хэл опустился на одно колено. «Возможно, я подливаю слишком много масла», — подумал он, но епископ, по-видимому, принял его поведение как должное. Он осенил голову Хэла крестным знамением и возложил два перста ему на лоб.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritui Sancti, — провозгласил он и протянул Хэлу свое кольцо для поцелуя. Казалось, он достаточно умиротворен, и Хэл продолжил.

— Эта встреча дарована самим Провидением, — сказал он, вставая. — Я рыцарь Храма Ордена Святого Георгия и Священного Грааля. Я плыву, чтобы предложить свой корабль в распоряжение Пресвитера Иоанна, христианнейшего императора Эфиопии, в священной войне против сил ислама. Как духовник его величества, может быть, вы сможете отвести меня к его двору.

— Я смогу устроить аудиенцию, — с важным видом ответил Фасилидес.

Однако его самоуверенность поколебалась, а манера держаться значительно изменилась к лучшему, когда рассвет открыл мощь и величие «Золотого куста»; священник стал гораздо дружелюбнее, когда Хэл пригласил его на борт и предложил охранять оставшуюся часть пути.

Хэл мог только догадываться, почему епископ Аксума крадется меж островов ночью в дурно пахнущей рыбацкой дау, а сам Фасилидес, когда его об этом спрашивали, отвечал туманно, уклончиво или опять высокомерно:

— Я не могу обсуждать дела государственной важности, как земные, так и духовные.

Фасилидес прихватил с собой на борт двух своих слуг и одного из рыбаков с дау — лоцмана для Хэла. На борту он удобно устроился в небольшой каюте, примыкающей к капитанской. С местным лоцманом на борту Хэл мог двигаться к Митсиве на полной скорости и на закате даже не убрал паруса.

Он пригласил Фасилидеса пообедать с ним, и добрый епископ выказал изрядную склонность к вину и бренди Левеллина. Хэл то и дело наполнял его стакан до краев: для этого потребовалась большая ловкость. Степенность Фасилидеса улетучивалась сообразно количеству выпитого, и он отвечал на вопросы Хэла все более откровенно.

— Император вместе с генералом Назетом в монастыре Святого Луки в горах над Митсивой, и я направляюсь к нему на встречу.

— Я слышал, под Митсивой император одержал большую победу над язычниками, — подталкивал его Хэл.

— Большую и удивительную! — подхватил Фасилидес. — В пасхальную седмицу язычник с могучей армией пересек Баб-эль-Мандеб в самом узком месте и двинулся на север по побережью, захватывая порты и крепости. Наш император Калеб, отец Иясу, пал в битве, почти вся наша армия была разбита и разбежалась. Военные дау Ахмеда Эль-Гранга напали на наш флот в заливе Адулис и захватили или сожгли двадцать наших лучших кораблей. Когда язычник встал перед Митсивой армией в сто тысяч человек, казалось, Бог покинул Эфиопию. — Глаза Фасилидеса наполнились слезами, и он, чтобы успокоиться, сделал большой глоток бренди. — Но Он единый Бог и верен своему народу; Он послал нам воина, чтобы вести разгромленную армию. С гор пришел Назет и привел с собой амхарскую армию, чтобы присоединиться к нашему войску на побережье. В авангарде его войска несли священную скинию Девы Марии, Матери Божьей. Этот талисман в руке Назета словно гром небесный. Он обратил язычников в бегство.

— О каком талисмане вы говорите, ваше преосвященство? Это священная реликвия? — спросил Хэл.

Епископ понизил голос, схватил Хэла за руку и посмотрел ему в глаза.

— Это реликвия Иисуса Христа, самая могучая в христианстве. — Он смотрел на Хэла с фанатичным рвением, и взгляд его был таким напряженным, что у Хэла мурашки поползли по коже. В скинии Марии — Чаша Жизни, Священный Грааль, которым Христос пользовался во время Тайной Вечери. Та самая чаша, куда Иосиф Аримафейский собрал кровь Спасителя, распятого на кресте.

— А где скиния сейчас? — хрипло спросил Хэл, отвечая на пожатие Фасилидеса с такой силой, что старик поморщился. — Вы видели ее? Она действительно существует?

— Я молился над скинией, содержащей священную чашу, хотя саму чашу не видел и не касался ее.

— А где этот священный предмет? — Голос Хэла был полон воодушевления. — Я слышу о нем всю жизнь. Орден, рыцарем которого я имею честь быть, основан на этой святыне. Где я могу найти ее и поклониться ей?

При виде возбуждения Хэла Фасилидес как будто немного протрезвел и высвободил руку.

— Об этом нельзя говорить.

Он снова стал уклончив и замкнут. Хэл понял, что настаивать было бы неразумно, и поискал новую тему, чтобы растопить сдержанность и настороженность епископа.

— Расскажите мне о морском сражении в заливе Адулис, — попросил он. — Как моряк, я прежде всего интересуюсь морем. Был ли среди кораблей, воюющих за ислам, высокий, похожий на этот?

Епископ слегка оттаял.

— С обеих сторон было много кораблей. Буря орудийного огня и страшная бойня.

— Корабль с прямыми парусами и с крестом на вымпеле? — настаивал Хэл. — Докладывали вам о таком?

Но было очевидно, что епископ не отличит фрегата от гребной галеры.

Фасилидес пожал плечами.

— Может, адмиралы и генералы смогут ответить на эти вопросы, когда мы доберемся до монастыря Святого Луки, — сказал он.

На следующее утро они вошли в залив Адулис, держа курс на материк и остров Дахлак у входа в залив. Пока рассказ Фасилидеса подтверждался. Все подходы были забиты кораблями. Целый лес мачт и снастей рисовался на фоне угрюмо-красных холмов, окружавших залив. На каждой мачте развевался исламский флаг или вымпел Омана или Великого Могола.

Хэл приказал лечь в дрейф, поднялся на грот-мачту и в течение часа держал у глаза подзорную трубу. Сосчитать стоявшие на якоре корабли было невозможно, а вода кишела шлюпками, которые перевозили припасы огромной армии на берегу. Но когда Хэл спустился на палубу и приказал вновь поднять паруса, он был уверен: квадратных парусов «Морейской чайки» в заливе Адулис нет.

Разбитые остатки флота императора Ияси стояли у Митсивы. Хэл бросил якорь подальше от этих обгорелых побитых корпусов, и Фасилидес послал одного из слуг на берег.

— Он должен узнать, находится ли еще ставка Назета в монастыре и, если он там, можно ли найти лошадей, чтобы быстрей туда попасть.

Пока ждали возвращения слуги, Хэл готовил свое временное отсутствие на «Золотом кусте». Он решил взять с собой только Аболи и передать командование кораблем Неду Тайлеру.

— Не оставайтесь на якоре, берег подветренный, и вы будете уязвимы, если Канюк застанет вас здесь, — предупредил он Неда. — Патрулируйте подальше от берега и смотрите на каждый встречный парус как на врага. Если встретитесь с «Морейской чайкой», ни при каких обстоятельствах не вступайте в бой. Я вернусь как смогу быстро. Мой сигнал — красная китайская ракета. Когда увидишь ее, посылай за мной шлюпку.

Хэл нервничал весь остаток дня и всю ночь, но на рассвете впередсмотрящий крикнул на палубу:

— Из залива идет маленькая дау. Направляется к нам.

Хэл в своей каюте услышал этот возглас и поспешил на палубу. Даже без подзорной трубы он узнал на открытой палубе маленького суденышка слугу Фасилидеса. Хэл послал за епископом. Когда Фасилидес поднялся на палубу, по нему легко было догадаться о вчерашних возлияниях, но они со слугой быстро заговорили на гизском языке. Потом Фасилидес повернулся к Хэлу.

— Император и генерал Назет все еще в монастыре. На берегу нас ждут лошади. Можем быть там в полдень. Мой слуга купил для тебя и твоего слуги одежду, которая сделает вас менее заметными.

В своей каюте Хэл надел брюки, свободные, доходящие до лодыжек. Сапоги были из мягкой кожи с заостренными, поднятыми вверх носками. Поверх хлопчатобумажной рубашки он набросил долиман, доходивший ему до бедер. Слуга епископа показал, как обматывать голову длинной полоской белой ткани, чтобы получился тюрбан с покрывалом. Поверх этого тюрбана Хэл приладил полированный стальной шлем в форме луковицы, с острием на верхушке, украшенный гравированными коптскими крестами.

Когда они с Аболи вышли на палубу, экипаж уставился на них, а Фасилидес одобрительно кивнул.

— Никто не узнает в вас франка.

Шлюпка высадила их на берег под утесами, где ждал вооруженный эскорт. Кони были арабские, с длинными летящими гривами и хвостами, с большими ноздрями и красивыми благородными глазами. Седла, вырезанные из цельного куска дерева, были отделаны медью и серебром, а упряжь унизана металлическими украшениями.

— До монастыря путь неблизкий, — предупредил Фасилидес. — Нельзя терять время.

По крутой тропе они поднялись на равнину за Митсивой.

— Вот поле нашей победы! — воскликнул Фасилидес и привстал на стременах, обводя рукой ужасную равнину.

Хотя битва произошла несколько недель назад, стервятники все еще висели над полем темным облаком, а шакалы и бродячие собаки дрались из-за костей и грызли остающуюся на них плоть. В воздухе, словно пчелы, гудели тучи мух. Мухи ползали по лицу Хэла, забирались в глаза и ноздри. Их белые личинки так плотно покрывали гниющие трупы, что те, казалось, шевелятся, как живые.

Стервятники-люди тоже трудились на широком поле битвы: женщины с детьми, в длинных пыльных одеяниях, с завязанными от зловония ртами и носами. У каждой в руках была корзина с пуговицами, мелкими монетами, украшениями, кинжалами и кольцами, которые они срывали с пальцев скелетов.

— Десять тысяч врагов погибли! — торжествующе сказал Фасилидес и провел их по тропе, которая удалялась от поля битвы и огибала стены Митсивы. — Назет слишком искусный воин, чтобы держать армию за этими стенами, как в западне, — сказал епископ. — А вот с тех высот он господствует над всей местностью.

И он указал вперед, на первые складки и холмы высокогорья.

За городом на открытой площадке под мрачными утесами располагалась победоносная армия императора Иясу. Это был огромный город кожаных палаток и наспех сооруженных хижин и навесов из камня и тростника, растянувшийся на пять лиг от моря до холмов. Среди примитивных жилищ огромными стадами стояли лошади, верблюды и быки, а голубизну неба затмевали подвижные тучи пыли и дым костров. Запах аммиака и дыма, зловоние, которое источали груды отходов, гниющих на солнце, и выгребные ямы, запах падали и немытого человеческого тела соперничал с испарениями поля битвы.

Путники миновали эскадроны кавалерии на великолепных конях с роскошными гривами и гордо изогнутыми хвостами. Всадники в необычных доспехах и одеждах всех цветов радуги были вооружены луками, копьями и саблями с резными, украшенными драгоценностями рукоятями.

Артиллерия была разбросана по каменистой песчаной площадке длиной в лигу. Здесь были сотни пушек. Среди них колоссальные осадные орудия, украшенные изображениями дельфинов и драконов; такие орудия тащили упряжки в сотню быков каждая. Большими квадратами стояли фургоны, груженные бочонками с порохом.

Повсюду маршировали пешие отряды. К своим экзотическим костюмам пехотинцы добавляли военную добычу, так что не было двух одинаково одетых солдат. Щиты, квадратные, круглые и продолговатые, были сделаны из дерева, металла или бычьей шкуры. Лица солдат темные, с орлиными носами, а бороды серебряные, как прибрежный песок, или черные, как вороны, летавшие над лагерем.

— Шестьдесят тысяч человек, — сказал Фасилидес. — Со скинией, с Назетом во главе — перед ними не устоит ни один враг.

Шлюхи и обозная прислуга — те, что не грабили поле битвы, — были почти так же многочисленны, как сама армия. Они следили за кострами или лежали в тени фургонов. Женщины-сомалийки — высокие, с загадочно закрытыми лицами, девушки галла — с обнаженной грудью и дерзкими глазами. Некоторые замечали мужественную, широкоплечую фигуру Хэла и выкрикивали приглашения, для ясности сопровождая их непристойными жестами.

— Нет, Гандвейн, — на ухо сказал ему Аболи. — Даже не думай: галла обрезают своих женщин. Там, где ты ждешь влажного скользкого приветствия, находишь только сухое, в шрамах, углубление.

Мужчины, женщины и животные стояли так плотно, что продвижение путников замедлилось до шага. Когда верующие узнавали епископа, они опускались перед его лошадью на колени и просили благословить их.

Наконец они выбрались из гущи людей, ускорили ход и, перейдя на галоп, начали подниматься по крутой дороге в горы. Фасилидес вел их, одеяние развевалось на его костлявой фигуре, борода летела за плечами. На вершине он остановил лошадь и показал на юг.

— Вот! — воскликнул он. — Это залив Адулис, а там, у порта Зулла, стоит армия ислама.

Хэл заслонил глаза от пустынного блеска и увидел сквозь облака дыма и пыли отражение солнца в стволах пушек и вооружении еще одной большой армии.

— А сколько людей в легионах Эль-Гранга?

— Именно это я должен был узнать от наших шпионов, когда ты нашел меня.

— Так сколько же? — настаивал Хэл, и Фасилидес рассмеялся.

— Ответ узнает только генерал Назет, — сказал он и пришпорил лошадь. Они по узкой трудной тропе поднимались все выше и вышли на следующий хребет.

— Вон! — показал вперед Фасилидес. — Там монастырь Святого Луки.

Монастырь располагался на вершине крутого холма. Резкие очертания высоких стен на фоне неба не смягчали никакие украшения, колонны или архитравы. Один из сопровождавших епископа всадников протрубил в бычий рог, и перед ними открылись единственные массивные деревянные ворота. Через них они проехали во двор и спешились перед башней. Подбежали конюхи и увели их лошадей.

— Сюда! — сказал Фасилидес и через узкую дверь углубился в лабиринт коридоров и лестниц. Сапоги путников гулко стучали по каменным плитам пола, и этот звук эхом отдавался в коридорах и темных залах.

Неожиданно они оказались в темной обширной церкви, купол которой скрывался в полутьме высоко над головой. Сотни свечей и жаровен едва освещали гобелены с изображениями святых и мучеников, рваные знамена монашеских орденов и многоцветные иконы в драгоценных окладах.

Фасилидес склонился перед алтарем, на котором стоял коптский крест высотой шесть футов. Хэл встал на колени рядом с ним, но Аболи остался стоять за ними, сложив руки на груди.

— Бог наших отцов, повелитель воинств! — молился Фасилидес, ради Хэла, на латыни. — Благодарим Тебя за посланное нам изобилие и за дарованную нам победу над язычниками. Отдаем Твоей заботе Твоего слугу Генри Кортни. Пусть он процветает на службе единому истинному Богу, и пусть его оружие побеждает неверующих.

Хэл едва успел закончить молитву, как Фасилидес снова встал и проворно повел его по проходу между сиденьями к маленькой нише.

— Ждите здесь! — сказал он. Прошел прямо к яркому тканому занавесу за меньшим алтарем и отвел его, обнажив низкую узкую дверь. Наклонившись, он прошел в дверь и исчез.

Осмотрев часовню, Хэл заметил, что она обставлена гораздо богаче мрачной главной церкви. Маленький алтарь покрыт плитками желтого металла, который мог быть медью, но при свечах сверкал, как чистое золото. Крест украшен крупными многоцветными камнями. Возможно, это было простое стекло, но Хэлу показалось, что в них заметен блеск изумрудов, рубинов и алмазов. Полки, поднимавшиеся к куполообразному потолку, уставлены приношениями благородных и богатых просителей и молящихся. Некоторые, должно быть, простояли нетронутыми столетия, потому что были покрыты таким слоем пыли и паутины, что об их природе оставалось только гадать. Пять монахов в жестких мешковатых одеяниях молились перед статуей Девы Марии с черным лицом, с маленьким черным Иисусом на руках. Они даже не взглянули на вошедших.

Хэл и Аболи стояли, прислонившись к каменной колонне в глубине часовни. Время тянулось медленно. Воздух был тяжелым от ладана и древности. Негромкое пение монахов действовало усыпляюще. Хэл почувствовал, как его клонит ко сну; не закрыть глаза стоило ему больших трудов.

Неожиданно из-за занавеса послышался топот бегущих ног. Хэл распрямился; из-под занавеса показался маленький мальчик, который с живостью и жизнерадостностью щенка вбежал в часовню. Он затормозил на плитах пола. Четырех— или пятилетний, в простом белом платье, босой. Голова поросла блестящими черными курчавыми завитками, которые плясали, когда мальчик поворачивал голову, разглядывая часовню. Глаза у него были черные, такие же большие, как у святых на иконах, висящих за ним на каменной стене.

Он увидел Хэла, подбежал и остановился перед ним. И смотрел на него так серьезно, что Хэл был очарован этим малышом; он опустился на одно колено, чтобы они могли смотреть друг другу глаза в глаза.

Мальчик что-то сказал на языке, который Хэл теперь узнавал как гизский. Очевидно, это был вопрос, но догадаться, о чем его спрашивают, Хэл не мог.

— Ты тоже!

Хэл рассмеялся, но мальчик оставался серьезен и повторил вопрос. Хэл пожал плечами, мальчик топнул и задал вопрос в третий раз.

— Да! — энергично кивнул Хэл. Мальчик радостно засмеялся и захлопал в ладоши. Хэл распрямился, но мальчик протянул руки и отдал приказ, который мог означать только одно.

— Хочешь, чтобы я взял тебя на руки?

Хэл наклонился и поднял мальчика. Тот, продолжая смотреть ему в глаза, что-то заговорил, показывая на лицо Хэла, едва не попав ему в глаз пальцем.

— Я не понимаю, что ты говоришь, малыш, — мягко сказал Хэл.

Фасилидес неслышно подошел к нему сзади и торжественно произнес:

— Его Христианское Величество Иясу, царь царей, правитель Галлы и Амхары, защитник веры в Распятого Христа, заметил, что твои глаза странного зеленого цвета. Он таких раньше не видел.

Хэл смотрел на ангельское лицо ребенка, которого держал на руках.

— Это Пресвитер Иоанн? — почтительно спросил он.

— Да, — ответил епископ. — И ты пообещал покатать его на своем корабле с высокими парусами, о котором я ему рассказал.

— Сообщи императору, что для меня будет большой честью принять его в качестве гостя на борту «Золотого куста».

Неожиданно Иясу вырвался от Хэла, схватил его за руку и потащил к скрытой занавесом двери. Они прошли по длинному коридору, освещенному факелами в железных подставках на каменных стенах. В конце коридора стояли два вооруженных стражника, император пропищал приказ, они расступились и отдали честь его величеству. Иясу ввел Хэла в длинное помещение.

Высоко в стенах располагались узкие амбразуры, и через них в помещение врывались золотые копья яркого солнца пустыни. Вдоль всего помещения тянулся длинный стол, за которым сидели пять человек. Они встали, низко поклонились Иясу и проницательно взглянули на Хэла.

По их осанке и манерам ясно было, что все они воины. На всех кольчуги и кирасы, у некоторых на голове стальные шлемы, а поверх доспехов туники, расшитые коптскими крестами и разнообразными геральдическими символами.

В дальнем конце стола сидел самый молодой и просто одетый, но и самый властный и производящий внушительное впечатление воин. Взгляд Хэла сразу остановился на стройной изящной фигуре.

Иясу потащил Хэла к этому воину, болтая по-гизски, а воин смотрел на них обоих спокойным открытым взглядом. Он, хотя казался очень высоким, на самом деле был на голову ниже Хэла. Свет из одной амбразуры падал на него сзади, окружая золотым ореолом, в котором плясали пылинки.

— Ты генерал Назет? — спросил Хэл по-латыни, и генерал кивнул. Его густые курчавые локоны казались черной короной или нимбом. Поверх доспехов на нем была простая белая туника, но и под массивным вооружением заметны были тонкая талия и прямая спина.

— Да, я генерал Назет. — Низкий голос звучал хрипловато, но казался необычно музыкальным. Хэл с удивлением понял, что генерал очень молод. Безупречная кожа цвета янтарного гуммиарабика. На щеках и подбородке, на пухлых губах ни следы бороды или усов. Нос прямой и узкий, ноздри красиво вылеплены.

— Меня зовут Генри Кортни, — сказал Хэл. — Я капитан английского корабля «Золотой куст».

— Епископ Фасилидес рассказал мне это, — сказал генерал. — Возможно, ты предпочитаешь говорить на своем языке. — Назет перешел на английский. — Должен признать, что латынью я владею хуже тебя.

Хэл несколько мгновений удивленно смотрел на него, и Назет улыбнулся.

— Мой отец был послом при дворе венецианского дожа. Я провел детство и юность в северных широтах и изучил языки дипломатии: французский, итальянский и английский.

— Вы меня поражаете, генерал, — признался Хэл. Собираясь с мыслями, он заметил, что глаза у Назета цвета меда, а ресницы длинные, густые и загнутые, как у девушки. Раньше он никогда не испытывал сексуального влечения к другому мужчине. Однако теперь, глядя на это царственное лицо и тонкую золотистую кожу, в эти блестящие глаза, он ощутил стеснение в груди, отчего трудно стало дышать.

— Прошу садиться, капитан.

Назет показал на стул рядом с собой. Они сидели так близко, что Хэл чувствовал запах тела соседа. Назет не пользовался благовониями, это был естественный, теплый, мускусный запах, и Хэл понял, что глубоко вдыхает его. Он виновато подумал, что такая тяга противоестественна, и отодвинулся от генерала, насколько позволил ему низкий стул.

Император забрался к генералу Назету на колени и потрепал его по гладкой золотой щеке, что-то говоря высоким детским голосом. Генерал негромко рассмеялся и ответил по-гизски, не отводя взгляда от Хэла.

— Фасилидес сказал, ты прибыл в Эфиопию предложить свои услуги христианнейшему из императоров.

— Это верно. Я пришел просить его величество дать мне свидетельство, чтобы я мог на своем корабле сражаться с врагами Христа.

— Ты прибыл в самое подходящее время, — кивнул Назет. — Фасилидес рассказал тебе о поражении, которое потерпел наш флот в заливе Адулис?

— Он также рассказал о вашей замечательной победе у Митсивы.

Назет не выказал никакой радости, услышав эту похвалу.

— Одно уравновешивает другое, — сказал он. — Если Эль-Гранг господствует на море, он может бесконечно подвозить подкрепления и припасы для своей поредевшей армии из Аравии и с территории Великого Могола. Он уже восполнил потери, которые я нанес ему у Митсивы. Я жду прибытия подкрепления с гор и пока не готов напасть на него у Зуллы. А он каждый день получает подкрепления морем и становится все сильней.

Хэл наклонил голову.

— Я понимаю ваши затруднения.

Что-то в голосе генерала его тревожило: нараставшее волнение меняло тембр этого голоса. Хэлу пришлось прилагать усилия, чтобы думать не о говорящем, а о смысле его слов.

— Новая беда тревожит меня, — продолжал Назет. — Эль-Гранг принял на службу очень сильный иностранный корабль; он превосходит все, что мы можем ему противопоставить.

Хэл почувствовал, как холодок бежит по спине, а волосы на предплечьях встают дыбом.

— Что это за корабль? — негромко спросил он.

— Я не моряк, но мои адмиралы говорят, что это корабль с квадратными парусами, класса фрегата. — Назет проницательно взглянул на Хэла. — Должно быть, такой же, как твой.

— Вам известно имя его капитана? — спросил Хэл, но Назет отрицательно покачал головой.

— Знаю только, что он топит дау, которые подвозят мне припасы с севера.

— Под каким флагом он плавает? — настаивал Хэл.

Назет быстро заговорил по-гизски с одним из офицеров, потом снова повернулся к нему.

— На корабле красный оманский флаг, но также красный крест необычной формы на белом фоне.

— Думаю, я знаю этого мародера, — мрачно сказал Хэл, — и при первой же возможности вступлю с ним бой, если его христианское величество даст мне патент на службу капером в его флоте.

— По совету Фасилидеса я уже приказал придворному писцу выписать такое свидетельство. Нужно только договориться об условиях, и я подпишу его от имени императора. — Назет встал. — Но пойдем, я покажу тебе расположение наших сил и сил Эль-Гранга.

Он направился в дальний конец помещения, и остальные офицеры пошли за ним. Все обступили круглый стол, на котором Хэл увидел глиняный макет Красного моря и окружающей местности. Макет включал много мельчайших подробностей и был реалистически раскрашен. Отчетливо были видны все города и порты, по синей воде плыли маленькие корабли, а отряды кавалерии и пехоты представляли собой фигурки из слоновой кости в ярких мундирах.

Все принялись серьезно разглядывать макет, а император тем временем подтащил стул, чтобы дотянуться до фигурок. С радостным смехом, подражая лошадиному ржанию и пушечным выстрелам, он стал передвигать фигурки по доске. Назет протянул руку, чтобы его остановить, и Хэл посмотрел на эту руку. Тонкая, гладкая, изящная, с длинными заостренными пальцами и розовыми ногтями. Неожиданно он понял и, не сдержавшись, выпалил по-английски:

— Святая Мария! Вы женщина!

Назет взглянула на него, и ее янтарные щеки потемнели от раздражения.

— Советую не относиться ко мне пренебрежительно из-за моего пола, капитан. Как англичанин, ты должен помнить, какой урок вам преподала женщина под Орлеаном.

Хэл уже собрался ответить: «Да, но это было больше двухсот лет назад, и мы сожгли ее за все причиненные неприятности», — но сумел вовремя остановиться и сказал только виноватым тоном:

— Я не хотел вас обидеть, генерал. Это только усиливает мое восхищение вашим умением быть предводителем.

Назет не так-то легко оказалось умиротворить, манеры ее стали резкими и деловыми; она кратко объяснила тактическое и стратегическое положение двух армий и указала места, где можно использовать «Золотой куст». Она больше не смотрела на него прямо, и ее губы отвердели.

— Ожидаю, что ты будешь под моим непосредственным командованием, и с этой целью я приказала адмиралу Сенеку разработать простой набор сигналов с помощью ракет и фонарей по ночам и флагами и дымом днем; с помощью этих сигналов я с берега смогу передавать тебе в море приказы. Есть возражения?

— Нет, генерал.

— Что касается доли добычи, две трети идут в имперскую казну, остальное тебе и твоему экипажу.

— Обычно корабль получает половину добычи, — заметил Хэл.

— Капитан, — холодно сказала Назет. — В этих морях обычай устанавливает его христианское величество.

— Тогда я должен согласиться.

Хэл иронически улыбнулся, но Назет никак не откликнулась на это легкомыслие.

— Любые военные припасы и провиант, которые вы захватите, будут куплены императорской казной, захваченные корабли купит флот.

Она посмотрела на вошедшего писца, который, поклонившись, протянул ей лист жесткого желтого пергамента. Назет быстро просмотрела текст, потом взяла у писца перо, заполнила несколько граф и подписалась снизу «Юдифь Назет», добавив после своего имени крест.

Посыпав свежую надпись песком, она сказала:

— Написано на гизском языке, но к нашей следующей встрече я приготовлю перевод на английский. А тем временем даю слово, что в документе содержатся именно те условия, которые мы обсудили.

Она свернула документ, перевязала лентой и протянула Хэлу.

— Вашего слова для меня достаточно.

Хэл спрятал свернутый лист за рукав.

— Я уверена, что тебе не терпится вернуться на корабль, капитан. Я тебя больше не задерживаю.

Она как будто совершенно забыла о его существовании и все внимание обратила на своих командиров и глиняный макет на столе.

— Вы говорили о серии сигналов.

Несмотря на неприветливость Назет, Хэл испытывал странное нежелание расстаться с ней. Его тянуло к этой женщине, как стрелку компаса притягивает север.

Она не посмотрела на него, но ответила:

— Адмирал Сенек пришлет к тебе на корабль книгу сигналов до вашего отплытия. Епископ Фасилидес проводит вас к лошадям. До свидания, капитан.

Идя по длинному коридору рядом с епископом, Хэл негромко спросил:

— Скиния Марии здесь, в монастыре. Я прав?

Фасилидес резко остановился и посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

— Как набожный христианин, я хочу взглянуть на эту святую реликвию, — ответил Хэл. — Можете исполнить это мое желание?

Фасилидес нервно потянул себя за бороду.

— Может быть. Посмотрим. Иди за мной.

Он провел Хэла туда, где его ждал Аболи, и они оба прошли вслед за епископом по еще одному лабиринту лестниц и переходов и наконец остановились перед дверью, которую охраняли четыре монаха в рясах и тюрбанах.

— Этот твой человек — христианин? — спросил Фасилидес, посмотрев на Аболи.

Хэл отрицательно покачал головой.

— Тогда он должен остаться здесь.

Епископ взял Хэла за руку и подвел к двери. Он негромко сказал что-то по-гизски одному из монахов, и тот достал из-под рясы большой черный ключ, вставил его в замок и повернул. Фасилидес ввел Хэла в часовню за дверью.

В центре вымощенного камнем пола, окруженная лесом горящих свечей в высоких подсвечниках со множеством держателей, стояла скиния.

Хэл почувствовал огромное благоговение. Он знал, что это одно из главных мгновений его жизни, возможно, первопричина его рождения и существования.

Скиния представляла собой небольшой сундук на четырех ножках, вырезанных в форме львиных лап. У сундука были четыре ручки для переноски. Он был накрыт ковром с серебряной и золотой вышивкой, потускневшей от времени. По обе стороны крышки стояли золотые статуи ангелов со склоненными головами и сложенными в молитве руками. Это был ошеломляюще красивый предмет.

Хэл почувствовал, что колени его сами собой сгибаются, как у золотых ангелов.

— Боже Небесный, я пришел по Твоему приказу, чтобы выполнить Твое желание, — начал он молиться вслух.

Много времени спустя он перекрестился и встал.

— Могу я взглянуть на чашу? — почтительно спросил он, но Фасилидес покачал головой.

— Даже я ее не видел. Слишком священное зрелище для глаз смертного. Ты ослепнешь.

Эфиопский лоцман вел ночью «Золотой куст» на юг под одним марселем. Непрерывно измеряя глубину дна, они оставили остров Дахлак слева и медленно вошли в устье залива Адулис.

Хэл в темноте тревожно прислушивался к голосу лотового.

— Нет дна на лине!

Несколько минут спустя:

— Нет дна на лине!

Всплеск лота, который опускается в воду с носа. Неожиданно монотонные возгласы изменились, голос лотового прозвучал резче:

— Глубина двадцать!

— Мистер Тайлер! — рявкнул Хэл. — Взять марсель на риф. Так держать до спуска якоря!

— Глубина десять!

Возглас лотового прозвучал еще тревожнее.

— Свернуть паруса. Бросить якорь!

Якорь упал в воду, «Золотой куст» прошел еще немного, и натянувшаяся якорная цепь остановила его.

— Примите палубу, мистер Тайлер, — сказал Хэл. — Я поднимаюсь наверх.

Он без единой остановки поднялся по вантам на грот-мачту и, добравшись до корзины впередсмотрящего, с удовлетворением отметил, что дышит ровно.

— Я вижу тебя, Гандвейн! — приветствовал его Аболи и потеснился в парусиновой корзине. Хэл сел рядом с ним и сначала посмотрел на сушу. Остров Дахлак выделялся темной массой на фоне ночной темноты, но они в кабельтове от его острых скал. Потом Хэл взглянул за запад и увидел всю протяженность залива Адулис, ясно очерченного береговыми лагерными огнями армии Эль-Гранга, расположившейся у небольшого порта Зулла. Вода залива блестела от многочисленных фонарей стоявших на якоре мусульманских кораблей. Хэл попытался сосчитать огни, но сдался, дойдя до шестидесяти четырех. Он подумал, нет ли среди них «Морейской чайки», и почувствовал, как при этой мысли все внутри напряглось.

Он посмотрел на восток и увидел при первых проблесках рассвета зазубренные вершины Аравии, откуда дау Эль-Гранга, груженные людьми, лошадьми и провизией, идут увеличить его легионы.

Потом в море он увидел фонари других кораблей, которые, как светлячки на ночном ветру, двигались к заливу Адулис.

— Ты можешь сосчитать их, Аболи? — спросил он, и Аболи усмехнулся.

— У меня не такое острое зрение, как у тебя, Гандвейн. Достаточно сказать, что их много. Подождем рассвета, чтобы узнать точное число, — прошептал он.

Они молчали, как два старых товарища, и оба чувствовали, что в предрассветной прохладе их согревает ожидание предстоящей битвы, которую может принести день, потому что море кишит вражескими кораблями.

Восточный край неба начал рдеть, как кузнечный горн. Вблизи из полумрака показались розовые скалы острова, испачканные пометом птиц, которые столетиями живут здесь. Птицы взлетали со своих скальных насестов. Неровными треугольниками летели они по розовому рассветному небу, испуская хриплые охотничьи крики. Глядя на них, Хэл почувствовал, как утренний ветер гладит его щеки своими прохладными пальцами. Ветер дул с запада, как и надеялся Хэл. Прямо перед ним и в полной его власти флотилия маленьких дау.

Восходящее солнце коснулось горных вершин и зажгло их. Далеко за скалами острова на темной воде сверкнул парус, потом другой, а когда поле зрения расширилось, стали видны десятки парусов.

Хэл легко хлопнул Аболи по плечу.

— Пора за работу, старый друг, — сказал он и спустился на палубу. Коснувшись ее, он крикнул на руль: — Поднять якорь, мистер Тайлер. Всех наверх поднимать паруса.

Освободившись от привязи, «Золотой куст» развернул паруса и устремился вперед. Вода шумела под носом, корабль оставлял за собой розовый след, выходя из засады из-за острова Дахлак.

Теперь света было достаточно, чтобы Хэл мог разглядеть свою добычу, разбросанную впереди по вспененным ветром водам. Он напряженно искал высокий корабль со сложенными прямоугольными парусами, но видел лишь треугольные паруса арабских дау.

Появление «Золотого куста» — высокая пирамида его парусов показалась у входа в залив, — казалось, не встревожило ближайшие корабли. Они продолжали идти по курсу, и когда фрегат сблизился с ними, Хэл увидел, что пассажиры и экипаж стоят у борта и смотрят на них. Некоторые вскарабкались на приземистые мачты и оттуда приветственно махали руками.

Хэл остановился у руля и обратился к Неду Тайлеру:

— Вероятно, они видели только один такой корабль, как наш, в этих водах и приняли нас за союзника.

Он посмотрел вверх, где матросы висели на снастях, готовые управлять огромной массой парусов. Потом осмотрел палубу: пушкари стояли возле кулеврин, а подносчики пороха поднимались с нижних палуб со своим смертоносным грузом.

— Мистер Фишер, — крикнул он, — зарядите по одной батарее с каждого борта ядрами, остальные цепями и шрапнелью.

Большой Дэниел улыбнулся, показав черные гнилые зубы, и приложил кулак ко лбу. Хэл не хотел топить и сжигать вражеские корабли, только лишить их возможности двигаться: даже самые маленькие из них будут высоко оценены казначеем его величества, если Хэл сумеет захватить их и доставить адмиралу Сенеку в Митсиву. Батареи с каждого борта, заряженные ядрами, будут в резерве.

Первая дау была так близко, что Хэл видел даже выражение лиц матросов. Человек десять, все в рваных выгоревших одеяниях и высоких тюрбанах. Большинство по-прежнему улыбались и махали руками, но старик у руля смотрел встревоженно, словно ожидал чудесного спасения от высокого корпуса корабля, надвигающегося на маленькое суденышко.

— Поднять флаг, мистер Тайлер! — приказал Хэл.

На мачте развернулись имперский флаг с коптским крестом и вымпел Ордена. Жалко было смотреть, как на лицах моряков, увидевших крест и свою судьбу, отразилось отчаяние, и Хэл отдал следующий приказ:

— Приготовить орудия, мастер Дэниел!

Орудийные порты «Золотого куста» раскрылись, и корпус задрожал от грохота подтаскиваемых кулеврин, выставивших наружу бронзовые стволы.

— Я пройду справа от добычи. Стреляйте, как только наведете, мастер Дэниел.

Большой Дэниел побежал на нос и принял командование над первой батареей по правому борту. Хэл видел, как он быстро переходит от пушки к пушке, проверяя прицел и вставляя клинья, чтобы взять пониже. Они будут стрелять почти прямо вниз в дау, мимо которой проходят.

«Золотой куст» молча надвигался на маленькое судно, и Хэл негромко передал на руль:

— Медленно взять влево на один румб.

Поняв, чем грозят орудия корабля, экипаж дау отбежал от борта; матросы прятались за мачтой или за тюками с грузом и бочками, загромождавшими палубу.

Первая батарея дала громовой залп, изрыгнув клубы дыма, и все орудия накрыли цель. Основание мачты превратилось в тучу щепок и улетело, снасти повалились на палубу и обвисли спутанной грудой канатов и парусины. Старик-рулевой исчез, словно по волшебству растаяв в воздухе. На переломленном поручне осталось только кровавое пятно.

— Прекратить огонь! — Хэл кричал, чтобы слышать после грохота залпа собственный голос. Дау была изуродована, нос мотало ветром, руль отлетел, мачта исчезла за бортом. Она качалась на волне, поднятой «Золотым кустом».

— Так держать, мистер Тайлер.

«Золотой куст» двигался прямо на флотилию, разбросанную по водам залива. Там видели, как безжалостно он обошелся с первым кораблем, и имперский флаг на грот-мачте фрегата, и теперь все старались резко повернуть против ветра. Как на крыльях разлетались они от «Золотого куста».

— Править на корабль прямо по курсу! — негромко сказал Хэл, и Нед Тайлер на румб повернул корабль.

Дау, которую выбрал Хэл, была самой крупной из всех видимых, и ее открытая палуба была забита людьми. Хэл решил, что в нее набили не менее трехсот человек. Путь по морю недолгий, и капитан рискнул. На корабле было больше солдат, чем допускало благоразумие.

Когда корабли сблизились, Хэл услышал вызывающий возглас: «Аллах акбар! Бог велик!» Стальные шлемы блестели на головах оманских воинов, солдаты размахивали длинными изогнутыми ятаганами. По фрегату открыли нестройный мушкетный огонь, дым затянул борт дау. Свинцовое ядро ударило в мачту над головой Хэла.

— Всякий человек на ее борту — солдат, — громко сказал Хэл. Ему не нужно было добавлять, что, если бы этим людям удалось достичь берега, они двинулись бы против Юдифь Назет. — Дайте залп ядрами. Потопите ее, мастер Дэниел!

Тяжелые железные ядра смели солдат с палубы и раскололи корабль, как топор щепку. Море устремилось в его разорванное брюхо. Дау перевернулась, и вода наполнилась барахтающимися, тонущими людьми.

— Править на корабль с серебряным вымпелом.

Хэл не оглядывался, он разрезал флот, как барракуда стаю летучих рыб. Никто не мог уйти от него. Увенчанный горами белых парусов, придающими ему прыти, «Золотой куст» нагонял дау так, словно те стояли на якоре, и его пушки гремели, изрыгая пламя и тучи дыма. Мелкие корабли раскалывались и тонули, другие со сломанными мачтами и свисающими парусами оставались за фрегатом. Кое-кто из матросов прыгал за борт в тот миг, когда звучал залп кулеврин. Они предпочитали акул орудийному выстрелу.

Некоторые корабли убегали к ближайшим островам и вставали на якорь в мелких водах, куда «Золотой куст» не мог за ними последовать. Другие нарочно натыкались на мель, экипаж прыгал в воду и вплавь добирался до берега.

Только самые далекие корабли на востоке оказались ближе всего к арабскому берегу и смогли уйти от фрегата. Оглянувшись, Хэл увидел, что вода за фрегатом усеяна корпусами побежденных кораблей. Каждая миля преследования уцелевших уводит его все дальше от Митсивы.

— Теперь они не станут снова торопиться сюда! — мрачно сказал Хэл, наблюдая, как враг в смятении убегает. — Мистер Тайлер, пожалуйста, разверните корабль и держите круто к ветру.

Это был лучший маневр «Золотого куста».

— Ни одна дау, построенная в Аравии, не сможет так круто повернуть по ветру, как моя дорогая лоханка, — вслух сказал Хэл, глядя, как двадцать треугольных парусов пытаются отвернуть от западного ветра. «Золотой куст» развернулся в сторону разбитого флота, и дау, заметившие его возвращение, убрали паруса и молились Аллаху о спасении.

Подходя к каждому такому кораблю, Хэл останавливал фрегат, поворачивал носом к ветру и посылал на борт призовую команду из одного белого моряка и шестерых амадода.

— Если нет ценных грузов, снимите экипаж и поджигайте.

К концу дня на буксире за фрегатом шли пять дау, еще семь с временными парусами и абордажной командой на борту плыли рядом, направляясь назад к Митсиве. Все захваченные корабли были тяжело нагружены военными припасами. За ними небо потемнело от дыма горящих корпусов, а море было усеяно обломками.

Генерал Назет сидела на своем черном арабском жеребце и с вершины холма наблюдала, как к Митсиве приближается странная флотилия. Наконец она закрыла подзорную трубу и сказала стоявшему за ней адмиралу Сенеку:

— Теперь я понимаю, почему его прозвали Эль-Тазар! Этот англичанин — настоящая барракуда.

И отвернулась, чтобы никто не заметил ее смягчившееся красивое лицо и задумчивую улыбку. Эль-Тазар. Хорошее имя для него, подумала она, и тут ей в голову пришла неуместная мысль. «Интересно, он такой же неутомимый любовник, как воин?» Впервые с тех пор, как Бог избрал ее вести христианские войска на борьбу с язычниками, она взглянула на мужчину по-женски.

Полковник Корнелиус Шредер спешился перед просторным шатром из красного и желтого шелка. Конюх взял его лошадь, а он остановился, оглядывая лагерь. Королевский шатер стоял на небольшом холме над заливом Адулис. Здесь, наверху, ветер приносил прохладу, и появлялась возможность дышать. Внизу, на равнине, где у порта Зуллы стояла армия Аллаха, камни трескались от жары, и в воздухе висели миражи.

Залив заполнен кораблями, но над всеми возвышаются мачты «Морейской чайки». Корабль графа Камбре пришел ночью, и теперь Шредер слышал голоса спорящих в шатре. Губы его искривила невеселая улыбка, и он поправил перевязь шпаги, прежде чем подошел ко входу в шатер. Высокий субадар поклонился ему. Все воины ислама хорошо его знали. За то короткое время, что он здесь служит, бесстрашие Шредера и его подвиги стали легендой мусульманской армии. Офицер пропустил его к королю.

Изнутри просторный шатер был роскошно обставлен. Пол устилали дорогие пестрые шелковые ковры, шелковые занавеси образовывали второе покрытие, не пропускавшее солнечный жар. Низкие столики — из слоновой кости и редких пород древесины, а сосуды на них из чистого золота.

В центре на груде шелковых подушек сидел брат Великого Могола, махараджа Садик Хан Джахан в тунике, подбитой желтым шелком, и полосатых — красных с золотом — шаровары. На ногах алые туфли с длинными загнутыми носами и золотыми пряжками. Тюрбан на голове желтый и закреплен на лбу изумрудом с лесной орех величиной. Садик Хан Джахан гладко выбрит, и только узкая полоска крашеных усов видна над капризной верхней губой. На коленях у него лежит ятаган в ножнах, так густо усаженных драгоценными камнями, что от их блеска болят глаза. На руке в перчатке сидит птица — великолепный пустынный сокол. Хан Джахан поднес птицу к губам и поцеловал нежно, как женщину. Вернее, сухо подумал Шредер, как одного из своих танцующих мальчиков.

Чуть дальше, на другой груде подушек, сидел Ахмед Эль-Гранг, Левая Рука Аллаха. Плечи у него такие широкие, что туловище кажется обезображенным, а толстая шея покрыта тугими мышцами. На нем стальной боевой шлем, борода, выкрашенная хной, красная, как у пророка. Массивная грудь защищает стальная кираса, а на запястьях стальные наручи. Лоб низкий, глаза холодные и непроницаемые, как у орла.

За этой необычной парой устроились множество роскошно одетых придворных и военачальников. Перед принцем склонился переводчик, который, прижав лоб к полу, пытается успеть за потоком обвинений Канюка.

Канюк стоит перед принцем подбоченясь, уперев кулаки в бока. На голове у него шляпа с лентами, а борода гуще и ярче окрашенной бороды Эль-Гранга. Поверх пледа — доспехи. Когда полковник вошел в палатку и низко поклонился — вначале принцу, потом Эль-Грангу — Канюк с облегчением повернулся к нему.

— Иисус любит вас, полковник. Вы нужны мне, чтобы кое-что втолковать этим двум красавцам. Эта обезьяна… — Он пнул сапогом прижавшегося к земле переводчика. — Эта обезьяна болтает вздор и превращает в чепуху все, что я им говорю.

Он знал, что полковник много лет провел на Востоке и бегло владеет арабским.

— Скажите им, что я пришел за добычей, а не затем, чтобы драться с равным мне по силе кораблем, который может выбить палубу у меня из-под ног, — говорил Шредеру Канюк. — Они хотят, чтобы я сразился с «Золотым кустом».

— Объясните подробнее, — попросил Шредер. — Так я смогу лучше помочь вам.

— В этих водах появился «Золотой куст», как можно полагать, под командой молодого Кортни, — ответил Канюк.

При упоминании этого имени лицо Шредера потемнело.

— Неужели мы никогда от него не избавимся?

— Похоже, нет, — усмехнулся Канюк. — Как бы то ни было, он плавает под белым крестом империи и топит транспорты Эль-Гранга. За последнюю неделю он потопил и захватил двадцать три корабля, и пока он поблизости, ни один мусульманский капитан не соглашается выйти в море. В одиночку он блокировал все побережье Эфиопии. — С невольным восхищением он покачал головой. — С вершин Тенвера я наблюдал, как он напал на флотилию дау Эль-Гранга. Он разнес ее в клочья. Клянусь Иисусом, он управляет кораблем не хуже Фрэнки. Он кружил около мусульман и расстреливал их по очереди. Весь флот Аллаха всемилостивого застрял в порту, и Эль-Гранг задыхается без подкреплений и припасов. Мусульмане прозвали юного Кортни Эль-Тазар — Барракуда, и никто не соглашается выйти ему навстречу.

Тут улыбка его погасла, лицо стало мрачным.

— «Золотой куст» — корабль новый и не оброс ракушками. А моя «Чайка» больше трех лет в море. Ее древесину прогрызли черви. Думаю, что даже при моем умении управлять парусами «Золотой куст» идет на три узла быстрее меня.

— Что вы хотите через меня сообщить его высочеству? — презрительно спросил Шредер. — Что боитесь встречи с молодым Кортни?

— Я никого не боюсь — ни живого, ни мертвого. Но в сражении с «Кустом» для меня нет никакой выгоды. У Хэла Кортни нет ничего мне нужного, а если дело дойдет до боя, он может причинить мне и моей «Чайке» большой ущерб. Если они хотят, чтобы я с ним сразился, пусть позолотят мне руку.

Шредер повернулся к принцу и в тщательно подобранных дипломатических выражениях объяснил суть дела. Садик Хан Джахан слушал с непроницаемым лицом, гладя сокола, и птица взъерошила перья и закрыла желтые глаза. Когда Шредер умолк, принц повернулся к Эль-Грангу.

— Как, ты сказал, прозвище этого рыжебородого хвастуна?

— Его называют Канюком, ваше высочество.

— Очень подходящее прозвище. Кажется, он предпочитает выклевывать глаза слабым и умирающим и подбирать то, что остается от других хищников, а не убивать самому. Он не сокол.

Эль-Гранг согласно кивнул, и принц снова повернулся к Шредеру.

— Спроси у этой благородной хищной птицы, какую плату он требует за сражение с Эль-Тазаром.

— Скажите этому красавцу, что я хочу лакх рупий золотыми монетами — и получить золото до того, как выйду из порта, — ответил Камбре, и даже Шредер поразился его алчности. Один лакх равен ста тысячам рупий. А Канюк тем временем дружелюбно продолжал:

— Видите, я застиг принца с поднятой задницей и со спущенными шароварами. И намерен покрыть его, но совсем не так, как ему нравится.

Шредер выслушал ответ принца и снова повернулся к Камбре.

— Он говорит, что на лакх можно построить двадцать таких кораблей, как «Чайка».

— Может, и так, но он ни за какие деньги не купит мне яйца, если Хэл Кортни их отстрелит.

Принц улыбнулся, услышав такой ответ.

— Скажите Канюку, что из него получится отличный евнух. Я всегда найду ему место в своем гареме.

Канюк захохотал, услышав это оскорбление, но покачал головой.

— Скажи этому смазливому педерасту: нет золота — и Канюк улетит.

Принц и Эль-Гранг начали шептаться, жестикулируя. Наконец они как будто пришли к решению.

— У меня есть другое предложение, которое может понравиться смелому капитану. Риск будет не так велик, а требуемый лакх он получит.

Принц встал, и все придворные упали на колени и прижались лбом к полу.

— Это предложение подробнее изложит вам втайне Эль-Гранг.

Он удалился за занавес в дальнем конце шатра, и вся свита ушла за ним. В пещере из шелка остались только два европейца и Эль-Гранг.

Эль-Гранг жестом пригласил обоих подойти ближе и сесть.

— То, что я вам скажу, не должна услышать ни одна живая душа.

Подбирая слова, он гладил шрам на месте старой раны, нанесенной копьем ниже уха, под высоким воротником туники. Острие копья перерезало ему половину голосовых связок. Он заговорил хриплым гнусавым голосом:

— Император убит у Суакина, корону Пресвитера Иоанна унаследовал его маленький сын Иясу. Его армии были разбиты, но тут появился пророк — женщина, объявившая, что послана христианским богом руководить армиями. Она спустилась с гор, приведя с собой пятьдесят тысяч бойцов. Они принесли с собой талисман, который называют скинией Марии. Вдохновленные религиозным фанатизмом, ее армии сумели остановить нас у Митсивы.

Шредер и Кокран кивнули. Это не было для них новостью.

— Но Аллах посылает нам возможность захватить и талисман, и малолетнего императора.

Эль-Гранг откинулся в кресле и замолчал, проницательно глядя на слушателей.

— Если скиния и император окажутся в ваших руках, армии Назет растают, как снег на летнем солнце, — негромко сказал Шредер.

Эль-Гранг кивнул.

— К нам явился монах-предатель и предложил провести небольшой отряд под командованием смелого человека туда, где спрятаны талисман и император. Как только скиния и ребенок будут захвачены, мне понадобится быстрый и сильный корабль, чтобы отвезти их в Мускат, прежде чем Назет попытается их освободить. — Он повернулся к Шредеру и сказал: — Вы, полковник, и есть тот смельчак, который мне нужен. Если добьетесь успеха, в награду тоже получите лакх.

Потом Эль-Гранг посмотрел на Кокрана.

— Ваш быстрый корабль отвезет их в Мускат. Там вас будет ждать ваш лакх. — Он холодно улыбнулся. — На этот раз я заплачу вам за бегство от Эль-Тазара, а не за бой с ним. Достаточно ли тяжелы и велики ваши яйца для такого дела, мой храбрый Канюк?

«Золотой куст» шел на юг; его паруса блестели в последних лучах заходящего солнца, как золотые башни.

«Морейская чайка» стоит на якоре в заливе Адулис, — сообщили шпионы Фасилидеса. — Капитан на берегу. Он совещается с Эль-Грангом».

Это были сведения двухдневной давности.

«Будет ли Канюк еще там?» — нервничал Хэл, рассматривая паруса. На «Золотом кусте» больше нельзя поставить ни одного паруса, а все, какие есть, туго натянуты. Корпус режет воду, и палуба под ногами дрожит, как живая. «Если я застану „Чайку“ на месте, мы сможем взять ее на абордаж даже в темноте», — думал Хэл и прошел вдоль палубы, проверяя крепления пушек. Белые матросы с улыбкой прикладывали кулак ко лбу, а сидящие амадода улыбались и приветственно прижимали к груди правую руку с раскрытой ладонью. Они были похожи на охотничьих собак, почуявших запах добычи. Хэл знал, что они не дрогнут, когда он подведет свой корабль к «Чайке» и поведет их на чужую палубу.

Солнце опустилось за горизонт, огненное отражение в воде погасло. Стемнело, и очертания берега исчезли в темноте.

«Луна взойдет через два часа, — подумал Хэл, останавливаясь у нактоуза, чтобы проверить положение корабля. — К этому времени мы уже будем в заливе Адулис».

Он взглянул на Неда Тайлера, чье лицо было освещено компасным фонарем.

— Поднять новый парус, — приказал он, и Нед повторил приказ в рупор. Парус уже был разложен на палубе, шкоты закреплены и продеты в люверсы, но потребовались два часа трудной, опасной работы, прежде чем старый парус был спущен и сложен, а пропитанный смолой новый парус поднят на реи и развернут.

Черен корпус корабля, и черны, как ночь, его паруса. Когда «Золотой куст» войдет в залив Адулис, лунный свет не выдаст его мусульманскому флоту.

«Пусть Канюк будет здесь, — молился про себя Хэл. — Боже, не дай ему уплыть!»

Залив медленно открывался перед ними; фонари вражеского флота напоминали огни большого города. За ними сторожевые костры армии Эль-Гранга отражались в низком облаке пыли и дыма.

— Лево руля, мистер Тайлер. Вводите корабль в залив.

Корабль повернул и быстро двинулся к стоящему на якорях флоту.

— Взять грот-рей. Свернуть верхний рангоут, мистер Тайлер.

Корабль замедлил ход, шум носовой волны стих: корабль продолжал движение в боевой оснастке.

Хэл прошел на нос, где в темноте стоял Аболи.

— Твои лучники готовы? — спросил он.

В темноте блеснули зубы Аболи.

— Готовы, Гандвейн.

Теперь Хэл разглядел их — темные тени на палубе у борта подле кулеврин; рядом лежали груды стрел.

— Не спускай с них глаз, — предупредил Хэл. Если в бою у амадода и есть недостаток, то лишь неразумная способность увлечься жаждой крови.

Проходя по палубе к Большому Дэниелу, Хэл проверял, все ли фитили засунуты в бочонки, чтобы тлеющий конец не насторожил бдительного врага.

— Добрый вечер, мастер Дэниел. Ваши люди никогда не были в ночном бою. Держите их в узде. Не позволяйте стрелять беспорядочно.

Он вернулся к рулю, а корабль продолжал вползать в залив — темная тень на темной воде. За ними встала луна и осветила картину впереди серебристым сиянием, и Хэл различил корабли вражеского флота. Он знал, что его корабль остается невидимым.

Они продолжали двигаться вперед и были уже так близко, что слышали голоса на стоящих на якоре кораблях: пение, перебранки, споры. Кто-то стучал деревянным молотком, доносился плеск весел и скрип такелажа медленно раскачивавшихся на волнах дау.

Хэл напрягал зрение, пытаясь разглядеть мачты «Морейской чайки», но понимал, что, если корабль в заливе, он сможет увидеть его только при свете первого залпа.

— Большая дау прямо впереди, — негромко сказал он Неду Тайлеру. — Подведите корабль к ней правым бортом. Готовы, мастер Дэниел? — Он возвысил голос. — По кораблю справа — огонь, как только установите прицел.

Они продолжали сближаться, и когда дау оказалась прямо на траверзе, бортовой залп «Золотого куста» озарил ночь, точно зарница, а от грохота выстрелов заложило уши; эхо залпа отразилось от холмов пустыни. При этом слепящем свете Хэл увидел мачты и корпуса всего флота и ощутил сильнейшее разочарование.

— «Чайка» ушла, — произнес он вслух. Канюк вновь обманул его. Будет и другое время, утешал он себя. Решительно отбросив отвлекающие мысли, он сосредоточился на битве, которая начинала развертываться перед ним, как пышное языческое зрелище.

Едва прозвучал первый залп, Аболи не нужно было ждать приказа. Палубу осветило множество огней: это амадода зажгли свои огненные стрелы. На каждом тростниковом древке сразу за металлическим острием намотана распущенная пеньковая веревка, пропитанная смолой; когда ее подносят к тлеющему орудийному фитилю, она вспыхивает ярким пламенем. Лучники выпускали стрелы, и те, прочертив высокую огненную параболу, опускались на деревянные палубы стоящих на якоре кораблей. Из разнесенного залпом корпуса неслись крики ужаса и боли, а «Золотой куст» тем временем продолжал углубляться в массу кораблей.

— На румб по обе стороны от носа два корабля, — сказал Хэл рулевому. — Правьте между ними.

Корабли, стоявшие совсем рядом, накренились в одну сторону, потом в другую, когда в быстрой последовательности прозвучали бортовые залпы, а с неба на суда обрушился дождь огненных стрел.

За ними ярко пылала первая дау, и этот огонь осветил залив; теперь пушкари «Золотого куста» хорошо видели цели, к которым направлялся корабль.

— Эль-Тазар!

Полные ужаса голоса передавали его имя от одного корабля к другому. Хэл мрачно улыбнулся, наблюдая, как матросы в панике перерубают якорные канаты, стараясь подальше уйти от опасности. Теперь горели уже пять дау; потеряв управление, они двигались к другим тесно стоящим кораблям.

Некоторые дау открыли беспорядочную стрельбу; они стреляли наобум и не могли попасть во фрегат. Случайные ядра, нацеленные чересчур высоко, пролетали над головой; другие, у которых был слишком низкий прицел, касались поверхности воды и попадали в дау, стоявшие поблизости от «Золотого куста».

Огонь перепрыгивал с корабля на корабль, и теперь весь флот был освещен ярко, как днем. Хэл снова поискал высокие мачты «Чайки». Будь она здесь, Канюк уже поднял бы паруса, и не узнать его корабль было бы невозможно. Но его нигде не видно, и разгневанный Хэл обратился к другой задаче — нанести как можно больший урон мусульманскому флоту.

Один из горящих кораблей за ним, должно быть, нес на борту сотни тонн черного пороха для артиллерии Эль-Гранга. Он взорвался, подняв гигантский столб черного дыма, в котором мелькали яркие языки пламени, словно сам дьявол приоткрыл двери ада. Столб дыма поднимался в ночное небо, пока его верхушка не скрылась из виду; казалось, он достал до самого неба. Взрывная волна разметала стоявшие поблизости корабли, разбивая корпуса и переворачивая их.

Эта же волна налетела на фрегат, и на мгновение его паруса вывернуло в другую сторону, и корабль потерял управление, но ночной ветер взял свое и снова наполнил паруса. «Золотой куст» продолжал углубляться в залив, в самое сердце вражеского флота.

Всякий раз, когда гремел залп, Хэл с мрачным удовлетворением кивал. Каждый залп — это единый раскат грома и единая вспышка красного пламени: все пушки корабля стреляли одновременно. И даже амадода пускали свои огненные стрелы единым пламенным облаком. Напротив, со стороны вражеских кораблей доносился только разнобой выстрелов.

Еще не вполне проснувшиеся пушкари Эль-Гранга наконец добрались до своих огромных осадных орудий, и береговые батареи открыли огонь. Каждый выстрел напоминал раскат грома, заглушая даже рев пушек фрегата. Хэл улыбался всякий раз, как из обнесенных стенами береговых укреплений вылетало очередное ядро. В смятении и дыму пушкари, вероятно, не видели черные паруса «Золотого куста». Они стреляли по собственному флоту, и Хэл видел, как по меньшей мере один вражеский корабль разнесло в щепки ядро с берега.

— Подготовиться к повороту оверштаг! — приказал Хэл в один из немногих моментов тишины. Берег быстро приближался; скоро они будут окружены сушей, располагаясь посреди залива. Матросы на реях управились с парусами точно и одновременно, нос корабля описал широкую дугу и теперь вновь смотрел в открытое море.

В ярком свете горящих кораблей Хэл прошел вперед и поднял голос, так чтобы все его услышали:

— Не сомневаюсь, Эль-Гранг запомнит эту ночь.

Все, продолжая нацеливать пушки и накладывать стрелы, закричали:

— «Куст» и сэр Хэл!

Кто-то один крикнул «Эль-Тазар», и все подхватили этот крик так громко, что должны были услышать принц и Эль-Гранг, которые стояли у шелкового шатра на холме над заливом и смотрели на свой разгромленный флот.

— Эль-Тазар! Эль-Тазар!

Хэл кивнул в сторону руля.

— Выводите нас отсюда, мистер Тайлер.

Когда они пробирались между горящими корпусами и плавающими обломками, медленно приближаясь к выходу из залива, единственное ядро из дрейфующей дау пробило планширь и пронеслось по открытой палубе. Чудесным образом оно пролетело между пушкарем и полуодетыми лучниками, не коснувшись их. Но у дальнего борта командовал артиллерией Стэн Спарроу, и горячее железное ядро оторвало ему обе ноги сразу над коленями.

Хэл порывисто бросился вперед на помощь, но заставил себя остановиться. Он капитан, мертвые и раненые не его забота, но это не уменьшало боль утраты. Стэн Спарроу был с ним с самого начала. Он потерял хорошего человека и доброго товарища.

Когда Стэна уносили, прошли возле того места, где стоял Хэл.

Хэл видел, что лицо Стэна стало изжелта-бледным; он быстро терял кровь. Стэн умирал, но, увидев капитана, с огромным усилием поднял руку и коснулся лба.

— Хорошие были времена, капитан, — сказал он, и рука его упала.

— Удачи, мастер Стэн, — сказал Хэл; раненого унесли вниз, а он снова повернулся к заливу, чтобы никто не увидел его горя при свете горящих кораблей.

Еще много времени спустя после того, как они вышли из залива и повернули на север, к Митсиве, ночное небо за ними озарял сотворенный ими ад. Командиры подразделений пришли с отчетами о потерях. Хотя убит был только Стэн, еще три человека были ранены мушкетными пулями с дау, мимо которых проходил фрегат, и одному раздробило ногу откатившейся кулевриной. Цена небольшая, полагал Хэл, но тем не менее понимая, что это проявление слабости, он горевал о Стэне Спарроу.

Хотя он очень устал и голова у него болела от грохота выстрелов и порохового дыма, Хэл был слишком взвинчен, чтобы уснуть, и в его голове теснились противоречивые мысли и чувства.

Он стоял один, когда занялся рассвет и «Золотой куст» подходил к Митсиве, и первым увидел, как с холмов над водой поднялись в небо три красные китайские ракеты.

Это был сигнал Юдифь Назет, срочный вызов. Чувствуя, как зачастило сердце, Хэл повернулся и крикнул Аболи, который стоял на вахте:

— Поднять на грот-мачте три красных фонаря!

Знак, что сигнал получен. «Она услышала залпы и увидела огонь, — подумал он. — Хочет услышать рассказ о битве». Он откуда-то знал, что это не так, но надеялся приглушить охвативший его ужас.

Уже совсем рассвело, когда они подошли к берегу. Хэл по-прежнему стоял на борту и первым заметил лодку, направлявшуюся им навстречу. С расстояния в два кабельтовых он узнал стройную фигуру, стоявшую у единственной мачты. Сердце дрогнуло, и печаль ушла, сменившись радостным ожиданием.

Голова Юдифь Назет была непокрыта, темные волосы окружали ее ореолом. Она была в доспехах, на поясе сабля, а под рукой стальной шлем.

Хэл прошел к трапу и отдал приказ на руль:

— Повернуть и лечь в дрейф! Пусть лодка подойдет к борту.

Юдифь Назет ловко и быстро поднялась на борт, и Хэл увидел, что ее красивое лицо застыло.

— Благодарю Бога за то, что Он привел вас так быстро, — сказала она голосом, дрожащим от сильного чувства. — На нас обрушилась страшная катастрофа. С трудом нахожу слова, чтобы описать ее.

Копыта лошадей обернули кожей, чтобы они не стучали на каменистой дороге. Монах ехал сразу за ним, но Корнелиус Шредер из предосторожности обвязал его за пояс тонкой стальной цепью, а другим концом цепи обвязался сам. Бегающим глазам и хитрому, похожему на морду хорька лицу монаха Шредер нисколько не доверял.

Они двойной цепочкой проехали по узкому дефиле, и, хотя луна встала час назад, скалистые стены по-прежнему дышали им в лицо жаром. Шредер выбрал из своего отряда пятнадцать самых надежных людей, все они сидели на быстрых лошадях.

Упряжь привязали, чтобы не болталась, а оружие завернули в ткань, чтобы ночью не слышалось ни звука.

Монах неожиданно поднял руку.

— Стой! — шепотом приказал Шредер.

— Я должен сходить проверить, свободен ли путь, — сказал монах.

— Я пойду с тобой.

Шредер спешился и укоротил длину цепи. Они оставили отряд на дне вади и поползли по крутому склону вверх.

— Вон монастырь. — Монах показал на массивное квадратное здание на холме над ними, закрывающее половину звезд в небе. — Мигни дважды и еще два раза.

Шредер направил небольшой фонарь в сторону стен монастыря и открыл задвижку, закрывавшую пламя. Проделал это дважды, потом еще дважды. Они принялись ждать. Ничего не происходило.

— Если играешь со мной, я саблей отрублю тебе голову, — проворчал Шредер и почувствовал, как дрожит рядом с ним монах.

— Повтори! — взмолился он, и Шредер повторил сигнал.

Неожиданно наверху на мгновение появился огонек. Он сверкнул дважды и погас.

— Можно идти! — заволновался монах, но Шредер остановил его.

— Что ты сказал тем в монастыре, кто нас впустит?

— Что мы увозим скинию и императора в безопасное место, чтобы спасти от заговора, устроенного одним из вождей галла, который хочет захватить корону Пресвитера Иоанна.

— Славно, — одобрил Шредер и подтолкнул монаха по склону туда, где ждали лошади. Проводник повел их наверх, и они преодолели еще одно ущелье, прежде чем оказались перед массивными стенами монастыря.

— Оставьте лошадей здесь, — прошептал монах. Голос его дрожал.

Люди Шредера спешились и передали поводья двум солдатам, которые должны были остаться с лошадьми. Шредер собрал отряд и вслед за монахом повел к стене. С нее свисала веревочная лестница, и в темноте Шредер не видел ее верх.

— Я выполнил свои условия сделки, — прошептал монах. — Другой встретит вас на стене. Ты расплатишься со мной?

— Ты хорошо поработал, — с готовностью согласился Шредер. — Плата — в моей седельной сумке. Один из моих людей посадит тебя на лошадь и расплатится с тобой. — Он передал конец цепи лейтенанту. — Позаботься о нем, Езекиел, — сказал он по-арабски, чтобы монах понял. — Выдай ему награду, которую он заслужил.

Езекиел увел монаха, а Шредер выждал несколько минут, пока не раздался удивленный возглас и свист выходящего из перерезанного горла воздуха. Молча вернулся Езекиел, вытирая кинжал о складку тюрбана.

— Чистая работа, — сказал Шредер.

— У меня острый нож, — ответил Езекиел и спрятал клинок в ножны.

Шредер встал на нижнюю ступеньку лестницы и начал подниматься. Через пятьдесят футов он добрался до узкой вырубленной в стене амбразуры. Ее ширины едва хватило, чтобы он протиснул плечи. В маленькой каменной келье его ждал другой монах.

Один за другим люди Шредера поднимались за ним и перебирались через карниз, пока все не оказались в келье.

— Сначала отведи нас к ребенку! — приказал Шредер монаху и положил руку на его костлявое плечо. Его люди шли за ним по темным переходам, каждый держался за плечо предыдущего.

Они бесконечно поворачивали в темном лабиринте, пока наконец не спустились по спиральной лестнице и не увидели впереди слабый свет. Свет постепенно становился ярче, и наконец показались двери, по обе стороны от которых в металлических зажимах горели факелы. На пороге рядом со своим оружием лежали два стражника.

— Убей их! — прошептал Шредер Езекиелу.

— Они уже мертвы, — сказал монах. Шредер тронул одного ногой. Рука стражника безжизненно упала, из нее выпала чашка с отравленным напитком.

Монах постучал в дверь, и изнутри отодвинули засов. Дверь распахнулась, за ней стояла нянька с ребенком на руках; глаза ее в свете факелов были полны ужаса.

— Это он?

Шредер приподнял край одеяла и посмотрел на коричневое лицо мальчика. Ребенок спал: его глаза были закрыты во сне, темная курчавая головенка вспотела.

— Он самый, — подтвердил монах.

Шредер крепко взял няньку за руку.

— Теперь веди меня к другой вещи, — негромко сказал он.

Они еще дальше углубились в лабиринт темных залов и узких коридоров и наконец добрались до другой тяжелой двери, перед которой лежали скрюченные в предсмертной агонии тела четырех монахов. Проводник наклонился к одному из них и порылся в его одежде. В его руке оказался массивный железный ключ. Он вставил его в скважину и отошел.

Шредер шепотом подозвал Езекиела и передал ему няньку.

— Сторожи ее.

Сам он подошел к двери и взялся за бронзовую ручку. Когда она раскрылась, предатель-монах и даже солдаты отпрянули от света, затопившего каменное помещение. После темноты свет сотни свечей ослеплял.

Шредер переступил через порог, но даже он неуверенно остановился. Он смотрел на скинию, окруженную сиянием. Ангелы на крышке словно танцевали в дрожащем свете, и Шредера охватили набожный страх и благоговение. Он хотел шагнуть к ларцу и взяться за ручку, но словно наткнулся на невидимую преграду, не пускающую вперед. Он хрипло дышал, ему сжимало грудь. Его охватило необъяснимое стремление повернуться и убежать, и он даже сделал шаг назад, прежде чем совладал с собой. Потом медленно попятился от скинии.

— Езекиел! — хрипло сказал он. — Я позабочусь о женщине и ребенке. А ты возьми на подмогу Мустафу и забери сундук.

Мусульмане не испытывали религиозного страха, они подошли к ларцу и взялись за ручки. Скиния оказалась поразительно легкой, почти невесомой. Вдвоем они несли ее без всяких усилий.

— Наши лошади ждут у главного входа, — по-арабски сказал Шредер проводнику. — Отведи нас туда!

Они быстро пошли темными коридорами. И вдруг наткнулись на другого монаха в белой рясе, который вышел из-за угла им навстречу.

В слабом свете факелов он увидел скинию в руках двух вооруженных солдат, закричал от ужаса при виде такого святотатства и упал на колени. Шредер левой рукой держал за руку женщину, в правой у него была Нептунова шпага. Одним ударом в ребра он убил стоявшего на коленях монаха.

Все молча ждали, но криков тревоги не было.

— Веди! — приказал Шредер.

Проводник неожиданно остановился.

— Главный вход впереди на небольшом расстоянии. В караульном помещении трое. — Шредер различал свет их лампы, падавший через открытую дверь. — Здесь я должен вас покинуть.

— Иди с богом, — иронически сказал Шредер, и монах ушел.

— Езекиел, поставь ларец. Иди вперед и позаботься о страже.

Три человека двинулись вперед по коридору, а Шредер продолжал держать няньку. Езекиел проскользнул в караульную. Последовало мгновение тишины, затем стук чего-то падающего на пол.

Шредер поморщился, но все снова стихло. Вернулся Езекиел.

— Сделано!

— Ты стареешь и становишься неуклюжим, — упрекнул его Шредер и прошел в дверь. Потребовались усилия трех человек, чтобы поднять массивный брус, закрывавший ворота, потом Езекиел повернул примитивное зубчатое колесо, и ворота раскрылись.

— Теперь держаться всем вместе! — предупредил Шредер, и все пробежали по мосту на каменистую дорогу. Шредер остановился в лунном свете и негромко свистнул один раз. Послышался негромкий стук обернутых в кожу копыт; солдаты, державшие лошадей, вышли из укрытия в скалах. Езекиел поставил ларец на седло запасной лошади и надежно привязал. Потом каждый взялся за поводья своей лошади и сел верхом. Шредер забрал спящего ребенка из рук няньки. Мальчик сонно пискнул, но Шредер покачал его и надежно устроил на своем седле.

— Уходи! — приказал он няньке. — Ты больше не нужна.

— Я не могу оставить ребенка.

Голос женщины звучал взволнованно.

Шредер наклонился вперед и одним ударом Нептуновой шпаги убил ее. Оставил женщину лежать у дороги, а сам повел отряд вниз, по склону.

— Двое монахов смогли проследить за святотатцами, когда те уходили, — рассказывала Юдифь Назет Хэлу. Даже перед лицом катастрофы ее взгляд оставался твердым и уверенным.

Хэл восхищался силой ее духа; теперь он понимал, как ей удалось собрать разбитую армию и сделать ее победоносной.

— Где они теперь? — спросил он. Ужасная новость так потрясла его, что ему трудно было мыслить логически и последовательно.

— Из монастыря они направились прямо к Тенверу. Добрались туда три часа назад, и там в заливе на якоре их ждал большой корабль.

— Тебе описали этот корабль? — спросил Хэл.

— Да, это капер на службе у Могола. Тот самый, что причинял такой ущерб нашему транспортному флоту.

— Канюк! — воскликнул Хэл.

— Да, так его называют даже союзники, — кивнула Юдифь. — Мои люди наблюдали с холмов и видели, как лодка переправила императора и скинию на этот корабль. Едва они оказались на борту, Канюк поднял якорь и вышел в море.

— В каком направлении?

— Выйдя из залива, он повернул на юг.

— Да, конечно, — кивнул Хэл. — Ему приказано отвезти Иясу и скинию в Мускат или даже в Индию, в царство Великого Могола.

— Я уже послала за ним один из самых быстрых кораблей. Он вышел спустя всего час, и ветер попутный. Это маленькая дау и не сможет напасть на большой корабль. Но если Бог будет милосерден, дау сможет выследить Канюка.

— Нужно немедленно идти за ним. — Хэл подозвал Неда Тайлера. — Повернуть корабль и лечь на противоположный галс. Курс юго-юго-восток от Баб-эль-Мандеба.

Он взял Юдифь за руку — впервые за все время прикоснулся к ней — и отвел в свою каюту.

— Ты устала, — сказал он. — Я вижу это по твоим глазам.

— Нет, капитан, — ответила она. — Ты видишь не усталость, а печаль. Если ты нас не спасешь, все погибло. И император, и страна, и вера. Прошу тебя, — настаивала она.

— Я покажу тебе, что мы должны сделать. — Он развернул перед ней карты. — Канюк мог направиться прямо к западному берегу Аравии. Если он это сделал, мы проиграли. Даже на этом корабле я не смогу догнать его до того, как он достигнет берега.

Утреннее солнце светило сквозь иллюминатор, и в его свете ясно читалась боль на лице Юдифь. Хэлу было тяжело сознавать, что эту боль вызвали его слова, и он смотрел на карту, щадя девушку.

— Однако не думаю, чтобы он так поступил. Если он направится к берегу Аравии, императора и скинию ждет долгое и опасное путешествие по суше в Мускат или Индию. — Он покачал головой. — Нет. Он поплывет прямо через Баб-эль-Мандеб.

Хэл указал пальцем на узкий выход из Красного моря.

— Если мы сможем добраться туда раньше него, он от нас не уйдет. Баб слишком узок. Мы сможем поймать его там.

— Да будет на то Божья воля! — молилась Юдифь.

— У меня к Канюку длинный счет, — мрачно сказал Хэл. — Все мое тело и душа ноют от желания увидеть его под моими пушками.

Юдифь в ужасе посмотрела на него.

— Ты не можешь стрелять в корабль.

— Как это не могу? — посмотрел он на нее.

— На борту император и скиния. Нельзя рисковать ими.

Осознав справедливость ее слов, Хэл почувствовал, как дрогнул его дух. Придется догонять «Чайку» и сближаться с нею. Канюк будет стрелять из всех пушек, а «Золотой куст» не сможет ответить. Хэл представлял себе, какой ужасный урон может потерпеть его корабль, ядра разорвут его корпус и устроят на палубе бойню, прежде чем они смогут взять «Чайку» на абордаж.

«Золотой куст» шел на юг. В конце дневной вахты Хэл собрал всех на палубе и объяснил задачу.

— Не стану скрывать, парни. Канюк сможет стрелять, а мы отвечать не будем. — Все молчали с серьезными лицами. — Но подумайте, как хорошо будет взять «Чайку» на абордаж и схватиться врукопашную.

Послышались одобрительные возгласы, но в глазах людей застыл страх, когда Хэл послал их поднять все паруса, чтобы выжать из корабля всю возможную скорость на пути к проливу Баб-эль-Мандеб.

— Ты посылаешь их на смерть, а они приветствуют тебя, — негромко сказала Юдифь Назет, когда они остались наедине. — Но ты называешь предводителем людей меня.

Ему показалось, что в ее голосе звучит не только уважение.

В середине первой полувахты с мачты послышался возглас:

— Впереди парус! Прямо по носу!

У Хэла чаще забилось сердце. Неужели они так быстро догнали Канюка? Он схватил рупор:

— Эй, на мачте! Что видно?

— Фонарь на рее!

Сердце Хэла упало.

— Маленький корабль. Идет тем же курсом, что и мы.

Юдифь негромко сказал:

— Наверно, тот самый, что я послала следить за «Чайкой».

Они постепенно догоняли этот корабль, и спустя полчаса его можно было хорошо разглядеть с палубы. Хэл протянул Юдифь подзорную трубу, и та внимательно рассмотрела суденышко.

— Да, это мой разведчик. — Она опустила трубу. — Можешь поднять белый флаг с крестом, чтобы рассеять их страхи? И подойдите поближе, чтобы я могла с ними поговорить.

Они подошли так близко, что могли сверху вниз смотреть на единственную палубу. Юдифь что-то крикнула по-гизски и выслушала ответ.

Когда она повернулась к Хэлу, ее глаза возбужденно горели.

— Ты был прав. Они с рассвета следят за «Чайкой». Всего несколько часов назад видели их паруса, но потом ветер усилился, и «Чайка» ушла от них.

— Каким курсом она шла, когда они видели ее в последний раз?

— Тем же, что и весь день, — ответила Юдифь. — На юг, прямо в Баб-эль-Мандебский пролив.

Хотя Хэл уговаривал ее спуститься вниз и отдохнуть, Юдифь осталась рядом с ним на полуюте. Они разговаривали мало, были слишком напряжены и полны опасений, но постепенно между ними возникло чувство товарищества. Каждый черпал уверенность в другом, в общей решимости и силе.

Каждые несколько минут Хэл смотрел на свои траурные паруса, потом подходил к нактоузу. Никаких приказов на руль он не отдавал: Нед Тайлер и так вел корабль полным ходом.

Над кораблем нависла напряженная тишина. Никто не кричал и не смеялся. Свободные от вахты моряки не дремали в тени мачты, как обычно, но сидели небольшими молчаливыми группами, следя за каждым движением капитана и ловя каждое его слово.

Солнце величественно прошествовало по небу и закатилось, коснувшись холмов на далеком западном горизонте. Ночь приблизилась вкрадчиво, как убийца, линия горизонта слилась со звездным небом и исчезла.

В темноте Хэл почувствовал в своей руке руку Юдифь, гладкую и теплую, но сильную.

— Мы их потеряли, но ты не виноват, — тихо сказала она. — Никто не мог бы сделать больше.

— Я еще не проиграл, — ответил он. — Верь в Бога и доверяй мне.

— Но в темноте? Канюк не станет зажигать огни, а утром он уже минует пролив и будет в открытом море.

Он хотел сказать ей, что все это давно предопределено, что он плывет навстречу своей судьбе. Пусть это может показаться ей выдумкой, он должен объяснить.

— Юдифь, — начал он и умолк, не в силах найти нужные слова.

— На палубе! — послышался сверху голос Аболи. От этого звучного голоса у Хэла мурашки побежали по коже и волосы на затылке встали дыбом.

— Эй, на топ-мачте! — крикнул он в ответ.

— Свет прямо впереди!

Хэл обнял Юдифь за плечи, и она не сделала попытки высвободиться. Напротив, теснее прижалась к нему.

— Вот ответ на твой вопрос, — прошептал он.

— Бог призревает на нас, — ответила она.

— Я должен подняться наверх. — Хэл снял руку с ее плеч. — Иногда мы слишком торопимся, и дьявол шутит над нами. — Он прошел к Неду. — Затемнить корабль, мистер Тайлер. Я протащу под килем того, кто зажжет огонь. И молчать на корабле, ни звука.

И он направился к вантам грот-мачты.

Хэл поднимался быстро и вскоре оказался рядом с Аболи.

— Где этот свет? — Он смотрел вперед. — Я ничего не вижу.

— Исчез, но был почти точно впереди.

— Тебе в глаза светила звезда, Аболи?

— Подожди, Гандвейн. Свет был слабый и далекий.

Медленно тянулись минуты, и внезапно Хэл увидел. Даже не свет, а мягкое свечение, такое туманное, что он даже усомнился, не подводит ли его зрение, тем более что сидевший рядом Аболи ничего не увидел. Хэл отвел взгляд, чтобы глаза отдохнули, потом снова повернулся и увидел, что свечение на месте. Оно слишком низко для звезды — странный неестественный огонек.

— Да, Аболи, я его вижу.

Свет стал ярче, и Аболи вскрикнул. Но свет тут же исчез.

— Возможно, это другой корабль, не «Чайка».

— Неужто Канюк так беззаботен, что зажигает огонь?

— Фонарь в кормовой каюте? Отражение от нактоуза?

— Или один из матросов тайком курит трубку?

— Будем молиться, чтобы так и было. Именно здесь должен находиться Канюк, — сказал Хэл. — Будем идти за ним до восхода луны.

Они оставались наверху, всматриваясь в темноту. Иногда необычный свет был виден отчетливо, иногда как слабое расплывчатое свечение, а иногда совсем исчезал. Однажды его не было видно ужасных полчаса, но, вновь появившись, он горел ярче.

— Мы их догоняем, — осмелился прошептать Хэл. — Далеко до них, как ты думаешь?

— Лига, — сказал Аболи. — Может, меньше.

— Где луна? — Хэл посмотрел на восток. — Неужели никогда не взойдет?

Он увидел за темными горами Аравии первое свечение; застенчиво, как невеста, луна показала свое открытое лицо. По воде пробежала серебряная дорожка, и Хэл почувствовал, что все мышцы в его теле напряглись, натянулись как струны.

Впереди показался прекрасный призрак, мягкий, как облако непрозрачного тумана.

— Вот она! — прошептал он. Пришлось перевести дух, чтобы можно было говорить. — «Морейская чайка» прямо впереди.

Он схватил Аболи за руку.

— Спустись и предупреди Неда Тайлера и Большого Дэниела. Оставайся с ними, пока «Чайка» не станет видна с палубы, потом возвращайся.

Когда Аболи ушел, Хэл принялся следить за тем, как в лунном свете все более отчетливыми становятся очертания парусов «Чайки». Он испытывал страх, какой редко знал в жизни, страх не только за себя, но и за тех, кто доверился ему, за женщину на палубе под ним и за ребенка на другом корабле. Как ему надеяться подвести «Золотой куст» к «Чайке», когда та даст по нему бортовой залп, а он не сможет ответить? Сколько человек погибнет в следующий час и кто будет среди них? Он представил себе стройное тело Юдифь Назет, разорванное шрапнелью.

— Не дай этому случиться, о Господи! Ты отнял у меня больше, чем я могу вынести. Что еще? Что еще Ты потребуешь от меня?

Он снова увидел свет на борту другого судна. Свет пробивался сквозь высокие окна кормовой каюты. Свечи? Хэл напрягал зрение, пока не заболели глаза, но ни единого источника света не увидел.

К его руке легко прикоснулись. Он не слышал, как снова поднялся Аболи.

— «Чайка» видна с палубы, — негромко сказал он Хэлу.

Хэл не мог покинуть верхушку мачты: глядя на необычный свет на корме «Чайки», он почувствовал набожное благоговение.

— Это не лампа, не фонарь и не свеча, Аболи, — сказал он. — Это светится во тьме скиния Марии.

Аболи вздрогнул.

— Значит, это действительно свет не от мира сего, волшебный свет, какого я никогда раньше не видел? — Голос его дрожал. — Но с чего ты это взял, Гандвейн? Как ты можешь быть уверен, что светится талисман?

— Потому что знаю, — просто ответил Хэл, и в этот миг свет исчез, и «Чайка» потемнела. Только освещенные луной паруса возвышались перед ними.

— Это был знак, — прошептал Аболи.

— Да, это был знак, — подтвердил Хэл, и голос его снова звучал сильно и спокойно. — Бог дал мне знамение.

Они спустились на палубу, и Хэл отправился прямо на нос.

— Вот она, мистер Тайлер.

Они оба посмотрели вперед, туда, где в лунном свете белели паруса «Чайки».

— Да, это она, капитан.

— Погасите свет на нактоузе. Подведите корабль к борту «Чайки». Пусть у руля стоят четыре запасных рулевых, на случай если кого-нибудь убьют.

— Есть, сэр.

Хэл пошел вперед. Из тьмы показалась фигура Большого Дэниела.

— Абордажные крюки, мастер Дэниел?

— Все готово, капитан. Я и мои самые сильные люди.

— Нет, Дэниел, оставь это Джону Лоуэллу. У меня для вас с Аболи есть другая работа. Идем со мной.

Он провел Аболи и Дэниела туда, где у грот-мачты стояла Юдифь.

— Вы двое будете с генералом Назет. Возьмите десять своих лучших людей. Не ввязывайтесь в схватки на палубе. Как можно быстрей доберитесь до кормовой каюты «Чайки». Там вы найдете скинию и ребенка. Принесите их. Ничто не должно отвлечь вас от этой цели. Понятно?

— Откуда ты знаешь, где держат императора и скинию? — тихо спросила Юдифь Назет.

— Знаю, — ответил Хэл так решительно, что она замолчала. Он хотел приказать ей оставаться до конца схватки в безопасном месте, но понимал, что она откажется; к тому же на двух кораблях, сошедшихся в смертельной схватке, нет безопасных мест.

— А где будешь ты, Гандвейн? — негромко спросил Аболи.

— Там, где Канюк, — ответил Хэл и ушел, не добавив ни слова.

Он прошел на нос, останавливаясь у каждой группы, пригнувшейся у планширя, и разговаривая с боцманами.

— Бог любит тебя, Сэмюэл Мун. Возможно, нас ждут один-два выстрела, прежде чем мы возьмем ее на абордаж, но подумайте о радостях, которые ждут вас на палубе «Чайки».

Джири он сказал:

— Это будет битва, о которой ты сможешь рассказывать внукам.

Он поговорил со всеми, потом встал на носу и посмотрел на «Чайку». Теперь та находилась в кабельтове прямо впереди и спокойно плыла под освещенными луной блестящими парусами.

— Боже, пусть они нас не заметят, — шептал Хэл, глядя на свои паруса — черную пирамиду на фоне звезд.

Неожиданно с грот-мачты «Чайки» послышался дикий крик, полный ужаса.

— Парус! Прямо за кормой! «Золотой куст»!

На палубе «Чайки» начались крики и суматоха. Забил барабан, призывая экипаж Канюка на боевые позиции, затопали по доскам палубы ноги. Громко захлопали раскрывающиеся орудийные порты, заскрипели и загремели выкатываемые орудия. В двадцати местах вдоль темного корпуса вспыхнули огоньки фитилей, отразившиеся от стали.

— Зажечь боевые фонари! — услышал Хэл гневный крик Канюка, гнавшего охваченный паникой экипаж на боевые позиции, потом его приказ на руль: — Круто вправо! Подвести ублюдков под бортовой залп! Мы дадим им так понюхать пороха, что они от страха будут пердеть в лицо дьяволу, когда мы отправим их в ад!

Загорелись боевые фонари «Чайки»: они должны были дать пушкарям возможность работать. В их желтом свете Хэл увидел рыжие волосы Канюка.

Силуэт «Чайки» резко изменился: корабль поворачивал. Хэл кивнул: Канюк действовал, повинуясь чутью, но неразумно. На его месте Хэл остался бы в прежней позиции и расстреливал «Золотой куст», пока тот не в состоянии ответить. Теперь Канюку повезет, если его экипаж окажется достаточно проворным и успеет дать хоть один залп, пока «Золотого куста» не будет рядом.

Хэл улыбнулся. Канюк стал жертвой собственного норова. Ему, вероятно, и в голову не приходило, что из-за ребенка и древней реликвии Хэл не будет стрелять. На месте Хэла Канюк палил бы из всех пушек.

«Чайка» продолжала поворачивать, «Золотой куст» летел к ней, и на мгновение Хэлу показалось, что корабли успеют сблизиться до залпа.

Оставалось сто ярдов, и Нед уже отдал приказ подобрать боевой парус, когда «Чайка» прошла последние несколько градусов дуги и все ее орудия оказались нацелены туда, где стоял Хэл.

Хэл смотрел прямо в стволы батарей, и его глаза обожгло ярко-алое пламя: бортовой залп прямой наводкой обрушился на «Золотой куст».

Волна горячего воздуха ударила с такой силой, что Хэла отбросило назад. Ему показалось, что в него попало ядро. Палуба вокруг него превратилась в облако летящих щепок; сидевшие рядом амадода исчезли. От удара «Золотой куст» резко накренился, и его разбитый корпус затянуло пороховым дымом.

Страшную тишину, наступившую после бортового залпа, нарушали только крики и стоны раненых и умирающих.

Дым рассеялся, и через узкую полоску воды донесся крик экипажа «Чайки»: «Чайка» и Камбре!» Орудия тащили на место и торопливо перезаряжали.

«Сколько моих парней погибло? — подумал Хэл. — Четверть? Половина?»

Он оглянулся на палубу, но темнота скрыла от его глаз разорванные доски корпуса и груды мертвых и умирающих.

Из-за полоски воды слышался грохот банников, заталкивающих в стволы порох и ядра.

— Быстрей! — прошептал он. — Быстрей, голубчик! Закрой щель, чтобы они не смогли выстрелить вторично.

Он услышал скрип такелажа и грохот: самый быстрый расчет кончил заряжать и подготовил кулеврину к выстрелу. Корабли были теперь так близко, что Хэл видел чудовищное зияющее жерло, торчащее из орудийного порта. Едва не касаясь борта «Золотого куста», пушка снова выстрелила, затрещала древесина, закричали люди, в которых попало тяжелое ядро.

Затем, прежде чем смогли выстрелить другие пушки, корабли соприкоснулись, раздался громкий скрежет. В свете боевых фонарей «Чайки» Хэл видел, как полетели абордажные крючья, со стуком ударяясь о палубу. Не колеблясь, он вскочил на планширь и перепрыгнул через узкую полоску воды, еще разделявшую суда. Легко, по-кошачьи, приземлился рядом с расчетом одного из орудий Канюка и убил двоих, прежде чем те успели выхватить сабли.

За ним последовала волна нападающих во главе с амадода, вооруженными пиками и топорами. В считанные секунды верхняя палуба «Чайки» превратилась в поле битвы. Люди сражались грудь к груди и рука к руке, крича от гнева и ужаса.

— Эль-Тазар! — кричали моряки с «Золотого куста», в ответ раздавалось:

— «Чайка» и Камбре!

Хэлу одновременно противостояли четверо; они успели прижать его к планширю, прежде чем Джон Лоуэлл напал на них сзади и убил одного ударом между лопаток. Хэл убил второго, а оставшиеся двое убежали. У Хэла появилось мгновение, чтобы оглядеться. Он увидел на дальней стороне палубы Канюка, который гневно ревел, размахивая над головой большой саблей и рубя стоявших перед ним людей.

Затем краем глаза он заметил стальной шлем Юдифь Назет и по обе стороны от нее рослых Аболи и Большого Дэниела. Прорубив дорогу по палубе, они спустились по трапу к кормовой каюте. Этот миг, на который Хэл отвлекся, мог стоить ему жизни, потому что его ударили пикой, и он едва успел вовремя повернуться и отразить удар. И снова погрузился в схватку, которая волнами ходила по палубе.

Ударом в живот он уложил еще одного противника и поискал Канюка. Увидел его на середине палубы и крикнул:

— Камбре, я иду к тебе!

Но в шуме боя Канюк его не услышал, и Хэл принялся прорубаться к нему сквозь гущу сражающихся.

В этот миг одна из главных снастей была перерублена взмахом топора, не попавшего по голове, в которую он был нацелен, и подвешенный к ней фонарь упал на палубу у ног Хэла. Хэл шарахнулся от вспыхнувшего масла, обжигавшего лицо, но собрался и перескочил через огонь, чтобы добраться до Канюка.

Приземлившись на противоположной стороне, он быстро огляделся, однако Канюк исчез, а на него напали два моряка. Хэл перерубил у одного сухожилия протянутой руки с саблей. И тем же движением глубоко вогнал острие в горло второго.

Он снова огляделся. Огонь из разбитого фонаря разгорелся и по вантам пошел вверх, к реям. Сквозь огонь Хэл увидел, как у входа на трап, ведущий на корму, появилась Юдифь Назет. За ней шел Большой Дэниел, который легко, как подушку, нес на плече скинию Марии. Золотые ангелы на крышке сундука блестели в свете пламени.

Моряк набросился на Юдифь с пикой, и Хэл закричал от ужаса, видя, как острие ударило ее в бок под поднятой рукой. Оно разорвало тонкую ткань платья, но отскочило от надетой под платье кольчуги. Юдифь развернулась, как разгневанная пантера; сверкнул клинок, нацеленный противнику в лицо. Удар был нанесен с такой яростью, что острие вышло из черепа пирата с противоположной стороны, и тот упал к ее ногам.

Яростный взгляд Юдифь через заполненную людьми палубу встретился с взглядом Хэла.

— Иясу! — крикнула она. — Он исчез!

Между ними поднялось пламя, и Хэл крикнул через него:

— Иди с Дэниелом! Уходите с корабля! Отнесите скинию на «Золотой куст» в безопасность. Я найду Иясу!

Она не спорила, не колебалась — вместе с Дэниелом подбежала к борту и прыгнула на палубу «Золотого куста». Хэл начал пробиваться к трапу, чтобы спуститься на нижние палубы, где наверняка спрятали ребенка, но воины амадода под предводительством Джири пронеслись по палубе, помешав ему. Черные воины соединили щиты в прочный панцирь черепахи, выставили в щели пики, и пираты не устояли перед этим натиском.

В каждой битве наступает миг, когда ее исход становится ясен, и моряки с «Чайки» начали разбегаться под натиском воющих и прыгающих воинов. Они признали свое поражение.

«Я должен найти Иясу и унести его на „Куст“, прежде чем огонь доберется до порохового склада», — сказал себе Хэл и повернулся к бреши в полуюте, надеясь оттуда пробраться на нижние палубы. И в это мгновение его остановил знакомый рев.

Наверху, освещенный желтым пламенем, стоял Канюк.

— Кортни! — ревел он. — Ты это ищешь?

Голова его была обнажена, спутанные рыжие волосы упали на лицо. В правой руке он держал абордажную саблю, в левой — Иясу. Канюк высоко поднял его, и ребенок закричал от ужаса. На Иясу была только тонкая ночная рубашка, подоткнутая на поясе, и он отчаянно болтал коричневыми ногами в воздухе.

— Это ты ищешь? — снова взревел Канюк, еще выше поднимая над головой ребенка. — Тогда иди и возьми его!

Хэл бросился вперед, срубив на пути двоих, прежде чем добрался до лестницы, ведущей на полуют. Канюк смотрел, как он идет. Должно быть, он понял, что потерпел поражение, корабль его в огне, люди порублены или прыгают в воду, спасаясь от пик амадода, но Канюк улыбался, как горгулья.

— Позвольте показать вам небольшой фокус, сэр Генри. Он называется «наколоть волос на лезвие».

Взмахом толстой волосатой руки он на пятнадцать футов подбросил ребенка в воздух и подставил острие своей сабли.

— Нет! — дико закричал Хэл.

В последнее мгновение Канюк отвел острие, и ребенок упал ему в руки.

— Перемирие! — крикнул Хэл. — Отдай мне ребенка невредимым и можешь свободно уходить со всей добычей.

— Какая сделка! Но мой корабль горит, и вся моя добыча вместе с ним.

— Послушай меня, — умолял Хэл. — Отпусти ребенка.

— Как я могу отказать брату-рыцарю? — спросил Канюк и снова захохотал. — Ты получишь то, о чем просишь. Вот. Маленький черный ублюдок свободен!

И могучим взмахом руки он швырнул Иясу далеко за борт. Маленькое тело переворачивалось в падении. Потом с легким всплеском его поглотило темное море.

Хэл услышал за собой крик Юдифь. Он бросил саблю на палубу, тремя огромными скачками добрался до борта и прыгнул в воду. Глубоко ушел под поверхность, потом повернулся к ней.

При взгляде с глубины в двадцать футов вода была прозрачной, как горный воздух. Хэл видел, как мимо него прошло обросшее ракушками днище «Чайки», видел, как на поверхности пляшут отблески с горящей палубы. Потом между собой и огнем он увидел маленькую темную фигуру. Крошечные конечности дергались, как рыба в сети, серебряные пузырьки поднимались изо рта Иясу, когда он бултыхался во вспененной кораблем воде.

Хэл заработал руками и ногами и добрался до ребенка прежде, чем того отнесло в сторону. Прижимая его к груди, он рванулся к поверхности и поднял голову ребенка на воздух.

Иясу слабо сопротивлялся, кашляя и давясь, потом тонко закричал.

— Выдуй из себя всю воду! — сказал Хэл и огляделся.

Должно быть, Большой Дэниел отозвал своих людей и обрубил абордажные тросы, чтобы освободить «Золотой куст» от горящего корпуса «Чайки». С обоих бортов моряки с «Чайки» прыгали в воду, спасаясь от жара, — наверху вспыхнул главный парус. «Чайка» шла без управления, под горящими парусами. Она медленно приближалась туда, где плыл Хэл, и он начал отплывать, отчаянно работая одной рукой, а второй держа Иясу.

Долгую ужасную минуту казалось, что они попадут под корпус корабля, но тут порыв ветра отвернул нос «Чайки» на румб, и она прошла мимо на расстоянии корпуса шлюпки.

Хэл с удивлением увидел, что Канюк по-прежнему стоит на полуюте горящего корабля. Его окружает огонь, но он как будто не чувствует жара. Борода Канюка дымилась и почернела, но он смотрел на Хэла и давился хохотом. Обрывал смех, чтобы глотнуть воздуха, открывал рот и что-то кричал Хэлу, но в этот миг ванты перегорели, и огромный парус упал вниз и накрыл Канюка. Из-под горящего паруса донесся последний ужасный крик, потом пламя высоко взметнулось, и горящая «Чайка» унесла своего хозяина.

Хэл смотрел ей вслед, пока волны не закрыли горящий корабль. Потом случайная волна подняла его и ребенка. «Чайка» была в лиге от них, и в этот миг пламя, должно быть, добралось до порохового погреба, потому что раздался оглушительный взрыв, и корабль взлетел на воздух. Через воду Хэл ощутил взрывную волну: его сильно ударило в грудь. Он видел, как горящие обломки взлетали высоко в небо, падали в воду и гасли. Потом наступили тишина и темнота.

А «Золотого куста» было не видно и не слышно.

Ребенок жалобно плакал, а Хэл не знал ни слова по-гизски, чтобы успокоить его, поэтому поднял повыше его голову и заговорил по-английски:

— Вот какой сильный крепкий парень. Ты должен быть смелым, потому что рожден императором, а я точно знаю, что император никогда не плачет.

Но сапоги и намокшая одежда тянули Хэла вниз, и он с трудом держался на воде. Весь остаток ночи удерживал он себя и ребенка на плаву, но на рассвете понял, что силы его на исходе, а ребенок дрожит и негромко скулит у него на руках.

— Еще немного, Иясу, и рассветет, — прохрипел он обожженным солью горлом, однако понимал, что долго не продержится.

— Гандвейн! — Он услышал знакомый голос, но подумал, что это бред, и вслух рассмеялся.

— Не играй со мной, — попросил он. — Сейчас мне этого не вынести. Оставь меня с миром.

Но тут из темноты появились какие-то очертания, к нему приближался плеск весел, и голос снова позвал:

— Гандвейн!

— Аболи! — прохрипел он. — Я здесь!

Большие черные руки подхватили его, подняли вместе с ребенком и втащили на борт шлюпки. Оказавшись на борту, Хэл огляделся. «Золотой якорь» с зажженными фонарями качался на якоре в полулиге от них, но Юдифь Назет сидела на корме шлюпки. Она взяла у него из рук ребенка и завернула в свой плащ. Девушка успокаивающе заговорила с Иясу по-гизски, а экипаж начал грести к кораблю. Прежде чем шлюпка достигла корабля, Иясу крепко спал у нее на руках.

— Как скиния? — хрипло спросил Хэл у Аболи. — Она в безопасности?

— В твоей каюте, — ответил Аболи и понизил голос. — Всё как предсказал твой отец. Наконец звезды могут отпустить тебя на свободу, потому что ты исполнил пророчество.

Хэл испытал глубокое удовлетворение: долг исполнен, и страшная усталость спала с его плеч, как сброшенный плащ. Он чувствовал легкость и свободу, словно только что освободился от долгого и трудного наказания. Посмотрел на Юдифь, которая смотрела на него. Что-то такое было в ее черных глазах, чего он не мог понять, но она отвела взгляд, прежде чем он сумел разобраться. Хэл хотел придвинуться к ней, коснуться, поговорить и рассказать о странных сильных чувствах, которые его обуревают, но их разделяли четыре ряда гребцов в маленькой шлюпке.

Когда они подошли к «Золотому кусту», экипаж выстроился вдоль борта и приветствовал капитана, пока шлюпку поднимали на цепях. Аболи протянул руку, чтобы помочь Хэлу подняться по лестнице на палубу, но Хэл не обратил на него внимания и поднялся сам. Он остановился, увидев длинный ряд завернутых в парусину тел, лежащих на палубе, и ужасный урон, который нанес огонь «Чайки». Но не время горевать об этом, подумал он. Моряков опустят в воду и будут оплакивать их позже, а сейчас час победы. Он посмотрел на улыбающиеся лица матросов.

— Ну, бродяги, вы заплатили Канюку и его головорезам дороже, чем те рассчитывали. Мистер Тайлер, откройте бочонок рома и выдайте каждому двойную порцию, чтобы выпить за быструю дорогу Канюка в ад. Потом проложите курс на Митсиву.

Он взял ребенка из рук Юдифи и отнес в каюту на корме. Положил его на койку и повернулся к стоявшей рядом Юдифь.

— Он парень крепкий и не пострадал. Пусть отсыпается.

— Да, — негромко ответила она и снова посмотрела на него своим непостижимым взглядом. Потом взяла за руку и отвела к занавешенной нише, в которой стояла скиния Марии. — Помолишься со мной, Эль-Тазар? — спросила она, и оба преклонили колени. — Благодарим тебя, Боже, за спасение жизни императора, Твоего маленького слуги Иясу. Благодарим Тебя за его освобождение из злых рук святотатцев. Просим благословить его оружие в предстоящей войне. И когда победа будет достигнута, молим Тебя, Боже, дать ему долгое и мирное правление. Пусть он будет мудрым и добрым монархом. Во имя Твое, аминь!

— Аминь! — подхватил Хэл и хотел встать, но она остановила его, взяв за руку.

— Мы также благодарим Тебя, Господь, за то, что послал к нам Твоего доброго и верного Генри Кортни: если бы не его помощь, безбожники торжествовали бы. Да вознаградит его народ Эфиопии, и пусть его всегда сопровождают любовь и восхищение Твоей слуги Юдифь Назет.

Хэл почувствовал, как ее слова отозвались во всем его теле, и повернулся, чтобы посмотреть на нее, но глаза Юдифь были закрыты. Он решил, что неверно ее понял, но она лишь крепче сжала его руку. Потом встала и подняла его.

— Твоя одежда промокла, — сказала она и, как служанка, принялась раздевать Хэла. Движения ее были неторопливыми и спокойными. Обнажив его грудь, Юдифь прикоснулась к ней и провела длинными смуглыми пальцами по его бокам. Наклонилась, чтобы распустить пояс и снять штаны. Когда он был совершенно обнажен, она глубоким серьезным взглядом посмотрела на его мужское достоинство, но не прикоснулась к нему. Потом встала, взяла Хэла за руку и отвела к жесткой деревянной койке. Он попытался уложить ее рядом, но Юдифь отвела его руки.

Стоя перед ним, она начала раздеваться. Сняла кольчугу, упавшую к ее ногам. Под тяжелыми мужскими доспехами тело ее было чудом женственности. Кожа цвета прозрачного янтаря. Груди маленькие, но с твердыми, круглыми, темно-красными сосками, похожими на спелые ягоды. Стройные бедра переходили в тонкую талию. Завитки волос, покрывавшие венерин бугор, были черными.

Наконец она подошла к Хэлу, наклонилась и поцеловала в губы. Потом негромко вскрикнула и гибким движением опустилась на него. Его поразила сила и гибкость ее тела, когда он обнял ее и проник внутрь.

Был уже полдень жаркого сонного дня, когда их разбудил плач ребенка в соседней каюте. Юдифь вздохнула, но сразу встала. Одеваясь, она смотрела на Хэла, как будто хотела запомнить каждую черточку его лица и тела. Потом, надев кольчугу, остановилась перед ним.

— Да, я люблю тебя. Но, как Бог избрал тебя, так и мне Он дал особое предназначение. Я должна обеспечить восшествие мальчика-императора на трон Пресвитера Иоанна в Аксуме. — Она немного помолчала, потом тише добавила: — Если я поцелую тебя еще раз, могу утратить решимость. Прощай, Генри Кортни. Я бы всем сердцем хотела быть обычной девушкой и чтобы все было иначе.

И она вышла к своему императору.

* * *

Хэл причалил к берегу Митсивы и спустил шлюпку. Дэниел Фишер благоговейно опустил в нее скинию Марии. На носу в полном вооружении и в стальном шлеме стояла Юдифь Назет, держа за руку мальчика. Хэл взялся за руль, и десять матросов, преодолевая низкий прибой, направили шлюпку к берегу.

На красном песке у воды их ждали епископ Фасилидес и пятьдесят офицеров. На утесе вверху выстроились десять тысяч воинов. Узнав своего генерала и монарха, они торжествующе закричали, и крик пронесся по равнине, подхваченный пятьюдесятью тысячами стоявших там солдат.

Те части, что пали духом и уже направлялись в горы, в глубину материка, считая, что генерал и император их покинули, услышали этот крик и повернули назад. Ряд за рядом, колонна за колонной двигалось это могучее стечение людей; копыта лошадей подняли высокое облако красной пыли, оружие сверкало на солнце, а голоса слились в торжествующий хор. Армия вернулась с холмов.

Фасилидес вышел навстречу Иясу, которого вела за руку Юдифь. Пятьдесят высших офицеров преклонили колени на песке, подняли оружие и призвали Божье благословение на императора. Потом бросились вперед, соревнуясь за право нести на плечах скинию Марии. Распевая боевой гимн, процессия двинулась вверх по склону утеса.

Юдифь Назет села на своего черного жеребца с золотым нагрудником и плюмажем из страусовых перьев. Она повернула гарцующую лошадь и подъехала туда, где стоял Хэл.

— Если битва закончится нашей победой, язычники попытаются уйти морем. Пусть твой прекрасный корабль воплотит в себе Божий гнев и месть, — приказала она. — Если нас постигнет неудача, пусть «Золотой куст» ждет здесь, чтобы увезти императора в безопасное место.

— Я буду ждать здесь тебя, генерал Назет.

Хэл взглянул на нее, пытаясь придать своим словам особый смысл.

Она склонилась с седла, и глаза ее за стальным забралом шлема были темными и блестящими, но он не знал, блеск это воинского рвения или слезы по утраченной любви.

— Всю свою жизнь я буду желать, чтобы было по-иному, Эль-Тазар.

Она распрямилась, повернула жеребца и начала подниматься по крутой тропе. Император Иясу повернулся на руках епископа Фасилидеса и помахал Хэлу. Он что-то крикнул по-гизски, и его высокий голос донесся до того места, где стоял Хэл, но Хэл ни слова не понял.

Он помахал рукой и крикнул:

— Тебе тоже, парень! Тебе тоже!

«Золотой куст» отошел от берега, и на глубине в пятьдесят саженей, обнажив головы под жарким африканским солнцем, экипаж отдал морю своих мертвых. Их было сорок три, сорок три тела в парусиновых саванах, моряки из Уэльса, Девона и загадочных земель вдоль реки Замбере, но все они навсегда стали товарищами.

Потом Хэл снова провел корабль в мелкие защищенные воды и поставил всех людей на ремонт повреждений и погрузку боеприпасов, присланных с берега генералом Назет.

На третье утро он проснулся в темноте от орудийных выстрелов. Он сразу поднялся на палубу. У левого борта стоял Аболи.

— Началось, Гандвейн. Генерал начал решающую битву с Эль-Грангом.

Они стояли у планширя и смотрели на темный берег, на котором адские вспышки с поля битвы освещали далекие холмы, а в безветренное небо поднималось огромное облако пыли и дыма, в конце концов принявшее форму наковальни, как грозовая туча в тропиках.

— Если Эль-Гранг побежден, он попытается со своей армией уйти морем в Аравию, — сказал Хэл Неду Тайлеру и Аболи, которые слушали непрерывный адский грохот артиллерии. — Поднять якорь и лечь на южный курс. Мы встретим беглецов, когда они попытаются выйти из залива Адулис.

Уже перевалило за полдень, когда «Золотой куст» занял позицию у выхода из залива и подобрал паруса. Артиллерийская стрельба не смолкала, и Хэл поднялся на грот-мачту и направил подзорную трубу на обширную равнину за Зуллой, где в смертельной схватке сошлись две огромные армии.

Сквозь дым и пыль он видел крошечные фигурки всадников, атаковавших и контратаковавших друг друга, видел призрачную дымку, поднятую копытами лошадей. Он видел длинные языки пламени — выстрелы больших пушек, светло-красные на солнце; видел похожие на змей отряды пехотинцев, которые, как умирающие рептилии, извивались в красном тумане; их копья блестели, как чешуя рептилий.

Битва медленно перемещалась к берегу, и Хэл увидел, как кавалерия пронеслась по верху утеса и напала на неровные ряды пехоты. Сабли взлетали и падали, а пехотинцы разбегались. Люди начали прыгать в море с утесов.

— Кто они? — нервничал Хэл. — Чья это кавалерия?

И тут в трубу он разглядел белый эфиопский крест во главе кавалерийской массы, устремившейся к Зулле.

— Назет побила их, — сказал Аболи. — Армия Эль-Гранга в смятении.

— Поставить лотового, чтобы брал глубины, мистер Тайлер! Подведите нас ближе.

«Золотой куст» медленно скользил к выходу из залива, держась всего на расстоянии кабельтова от берега. С грот-мачты Хэл наблюдал, как облако пыли катится к берегу: остатки армии Эль-Гранга отступали под напором эфиопской кавалерии.

Солдаты бросали оружие и устремлялись к берегу в поисках хоть какого-нибудь корабля. Пестрая армада дау всех размеров и состояния, плотно набитых беглецами, устремлялась от берега и горящего города Зулла к выходу из залива.

— Боже! — рассмеялся Большой Дэниел. — Их столько, что можно пройти от одного берега до другого, не замочив ног.

— Нацельте ваши пушки, мастер Дэниел, и посмотрим, сумеем ли мы замочить им не только ноги, — приказал Хэл.

«Золотой куст» ворвался в обширную флотилию, и мелкие корабли вздумали удирать; однако фрегат легко догнал их, и его орудия загремели. Один за другим дау разбивались и переворачивались, а усталые, потерпевшие поражение солдаты оказывались в воде. Доспехи быстро утягивали их вниз.

Побоище было столь ужасным, что пушкари перестали радостно кричать при удачном выстреле, но работали в мрачном молчании. Хэл ходил мимо батарей и строго говорил морякам:

— Я понимаю, что вы чувствуете, но, если пощадите их сегодня, вам придется сражаться с ними завтра, и кто знает, пощадят ли они вас, как вы их?

Ему тоже претило это зрелище; он с нетерпением ждал захода солнца или любого другого шанса прекратить убийство. И такая возможность пришла откуда не ждали.

Аболи покинул свою позицию у батареи с правого борта и побежал туда, где по полуюту расхаживал Хэл. Хэл сердито посмотрел на него, но прежде чем он успел сделать выговор, Аболи указал на правую сторону от носа.

— Корабль с красным парусом. Человек на корме. Ты его видишь, Гандвейн?

Хэл ощутил покалывание на коже, словно от предчувствия, и струйка холодного пота скользнула по его спине: он узнал высокого мужчину у руля. Теперь он был гладко выбрит, исчезли и заостренные усы. На нем был желтый тюрбан и расшитый золотом долиман исламского вельможи поверх мешковатых белых шаровар и сапог из мягкой кожи, но белое лицо выделялось, как зеркало, среди окружавших его темнобородых мужчин. Конечно, и у другого могли быть такие широкие плечи, такая высокая атлетическая фигура, но такой шпаги, как та, что висела у него в ножнах, быть не могло.

— Поверните корабль, мистер Тайлер. Подойдите к дау с красным парусом, — приказал Хэл.

Нед посмотрел, куда он показывает, и выругался.

— Сукин сын этот Шредер! Пусть дьявол встретит его в аду!

Увидев надвигающийся высокий фрегат, арабский экипаж бросился к противоположному борту. Моряки прыгали в воду и плыли к берегу, предпочтя сабли эфиопской кавалерии бортовому залпу кулеврин «Золотого куста». Шредер один остался на корме и смотрел на фрегат с холодным, безжалостным выражением. Когда фрегат подошел ближе, Хэл увидел, что лицо Шредера покрыто пылью и пороховой сажей, а одежда рваная и вымазана грязью.

Хэл подошел к борту и ответил на его взгляд. Они теперь были так близко, что Хэлу не нужно было кричать, чтобы Шредер его услышал.

— Полковник Шредер, сэр, у вас моя шпага.

— Тогда, сэр, почему бы вам не спуститься и не взять ее у меня? — спросил Шредер.

— Мистер Тайлер, на время моего отсутствия старший вы. Подведите корабль ближе к дау, чтобы я мог перейти на нее.

— Это безумие, Гандвейн, — негромко сказал Аболи.

— Позаботься, чтобы никто из моих людей не вмешивался, Аболи, — сказал Хэл и подошел к борту, где висела лестница. Как только корабли достаточно сблизились, он спустился по ней и перепрыгнул через узкую полоску воды, легко приземлившись на единственной палубе дау.

Он извлек шпагу и посмотрел на корму. Шредер оставил руль и сбрасывал тяжелый долиман.

— Вы романтический глупец, Генри Кортни, — сказал он, извлекая Нептунову шпагу из ножен.

— До смерти? — спросил Хэл, готовя свою шпагу.

— Естественно, — серьезно кивнул Шредер. — Потому что я убью вас.

Они сблизились с медленной грацией любовников, начинающих менуэт. Лезвия их встречались и флиртовали, пока дуэлянты кружили, ни на мгновение не останавливаясь, глядя друг другу в глаза.

Нед Тайлер держал фрегат на расстоянии в пятьдесят ярдов, искусно сохраняя этот интервал легкими прикосновениями к рулю и поворотами укороченных парусов. Матросы выстроились вдоль ближнего борта. Хотя мало кто из них разбирался в тонкостях фехтовального искусства, все видели красоту и изящество этой дуэли.

— Глаз за его глазами, — послышался Хэлу голос отца. — Прочти в них его душу!

Лицо Шредера оставалось серьезным, но Хэл заметил первую тень в его холодных голубых глазах. Это был не страх, уважение. Даже по этим легким соприкосновениям шпаг Шредер сумел оценить противника. Помня их предыдущие встречи, он не ожидал, что столкнется с такой силой и мастерством. А Хэл понимал, что, если переживет эту схватку, никогда больше не будет танцевать так близко к смерти и ощущать ее дыхание.

Хэл прочел в глазах Шредера его намерение за мгновение до того, как тот начал атаку, шагнув вперед и проведя серию быстрых выпадов. Хэл отступил, парируя каждый удар, но чувствуя их силу. Он не слышал возбужденных голосов зрителей на палубе фрегата над ними: он смотрел только в глаза Шредера и встречал его высоко поднятым острием. Голландец неожиданно нацелился ему в горло — это был его первый серьезный выпад, — и в то мгновение, когда Хэл отразил его, опустился на колено и попытался разрубить ахиллово сухожилие.

Хэл легко перепрыгнул через сверкающую золотую шпагу, но почувствовал, как она задела его сапог. Когда обе его ноги оказались в воздухе, он на миг потерял равновесие, и Шредер распрямился, его шпага, как нападающая кобра, устремилась к животу Хэла. Хэл отскочил, но почувствовал ее прикосновение — боль от небольшого разреза, причиненную острым, как бритва, лезвием. Перенеся тяжесть тела на левую ногу, он сделал выпад, целясь острием шпаги в голубой глаз Шредера. Но Шредер повернул голову, и клинок задел его щеку.

Оба попятились и снова принялись кружить, оба были окровавлены. Хэл чувствовал, как теплая влага пропитывает перед его рубашки, а мимо тонких губ Шредера пробежала алая змейка, кровь капала с его подбородка.

— Первая кровь моя, я полагаю, сэр? — спросил Шредер.

— Вы правы, сэр, — согласился Хэл. — Но чья будет последней?

Не успел он это сказать, как Шредер начал серьезную атаку. Под возбужденные крики зрителей с «Золотого куста» (кое-кто даже подпрыгивал) он шаг за шагом теснил Хэла с кормы на нос дау и зажал его здесь; лезвия их были прижаты одно к другому, а Хэл спиной упирался в планширь. Так они стояли, скрестив клинки перед лицами, глаза дуэлянтов были в ладони друг от друга. Дыхание их смешивалось, и Хэл увидел, что у Шредера от напряжения на верхней губе выступили капли пота.

Хэл сознательно качнулся назад и заметил в таких близких голубых глазах огонек торжества, но спина Хэла сработала, как тетива большого лука, когда выпускают стрелу. Она распрямилась, и, используя всю ее силу, а также силу ног, Хэл отбросил Шредера. Продолжая движение, он устремился в атаку, клинки зазвенели, сойдясь, и Хэл заставил Шредера отступить на корму.

Когда руль уперся ему в спину, Шредер утратил возможность отступать. Он перехватил шпагу Хэла и всей силой своего запястья зажал ее — этот прием позволил ему убить Винсента Уинтертона и десяток других противников. Их шпаги вращались одна около другой, серебряный водоворот расплавленного солнечного света держал их на расстоянии друг от друга и в то же время не давал отойти.

Это тянулось очень долго. Пот стекал по лицам поединщиков, дыхание вырывалось короткими напряженными толчками. Первый, кто сдастся, умрет. Их запястья казались сделанными из той же стали, что лезвия, но вот Хэл увидел в глазах Шредера то, что никак не ожидал увидеть. Страх. Шредер пытался разорвать круг и поступить так, как с Винсентом, но Хэл не позволял. Он первым почувствовал, как слабеет стальная рука Шредера, и прочел отчаяние в его взгляде.

Потом Шредер отступил. На мгновение он открылся, и Хэл этим воспользовался. Он сильно ударил в середину груди и почувствовал, как острие погрузилось в тело, коснулось кости, и рукоять шпаги задрожала в его руке.

Как волна поднятого бурей прибоя, на них обрушились крики с палубы фрегата. В миг, когда Хэл ощутил торжество победы, чувствуя, как его шпага глубоко погрузилась в живую плоть противника, Шредер отшатнулся, высоко на уровень гаснущих глаз поднял инкрустированную золотом Нептунову шпагу и сделал выпад.

Это движение заставило Хэла еще глубже вонзить шпагу в тело Шредера, но в то мгновение, когда шпага Шредера устремилась к его груди, он оказался беззащитен. Он выпустил рукоять своей шпаги и отскочил назад, но не смог уйти от острого клинка противника.

Хэл почувствовал его прикосновение к левой стороне груди, продолжил движение назад, и лезвие выскользнуло из его тела. Он с трудом удержался на ногах. Мужчины смотрели друг на друга, оба тяжело раненные, но Хэл безоружный, а Шредер все еще с Нептуновой шпагой в правой руке.

— Думаю, я убил вас, сэр, — прошептал Шредер.

— Может быть. Но я знаю, что убил вас, — ответил Хэл.

— Тогда я должен довести дело до конца, — сказал Шредер и сделал неуверенный шаг вперед, но силы оставили его. Он покачнулся и упал на палубу.

Хэл с трудом опустился на колено рядом с его телом. Левой рукой он зажал свою рану, а правой разжал пальцы мертвой руки Шредера, взял Нептунову шпагу, встал и повернулся лицом к высокой палубе «Золотого куста».

Он высоко поднял блестящую шпагу, и экипаж восторженно приветствовал его. Эти звуки болезненно отдавались в ушах Хэла, он неуверенно замигал: яркое африканское солнце начало гаснуть, и в глаза ему хлынули тьма и тени.

Ноги под ним подогнулись, и он тяжело сел на палубу дау, потом наклонился вперед и лег на свою шпагу.

Он почувствовал, но не видел, как фрегат, когда его подвел Нед Тайлер, столкнулся с дау, почувствовал на плечах руки Аболи и услышал его низкий голос:

— Все кончено, Гандвейн. Все сделано.

Нед Тайлер отвел корабль глубже в залив и поставил на якорь в спокойных водах порта Зулла, где теперь на усеянных следами ядер стенах развевались белые эфиопские знамена.

Хэл четырнадцать дней пролежал на койке в каюте на корме под присмотром Аболи. На пятнадцатый день Аболи и Большой Дэниел посадили его в дубовое кресло и вынесли на палубу. Матросы по одному подходили к нему, подносили кулак ко лбу и смущенно бормотали приветствия.

Под его взглядом они подготовили корабль к выходу в море. Плотники заменили разбитые бревна, парусные мастера сшили разорванные паруса. Большой Дэниел прыгнул за борт и проплыл под корпусом, чтобы посмотреть, нет ли повреждений там.

— Крепка и сладка, как дыра девственницы, — крикнул он на палубу, выныривая с противоположной стороны.

Было много посетителей с берега. Губернаторы, знатные люди, военачальники несли дары и благодарили Хэла; они смотрели на него с благоговением. Хэл окреп и смог встречать их стоя. Они приносили не только дары, но и новости.

— Генерал Назет торжественно привезла императора в Аксум, — рассказывали они.

Потом, много дней спустя:

— Хвала Господу, император коронован в Аксуме. Сорок тысяч человек присутствовали на коронации.

Хэл тоскливо смотрел на далекие голубые горы и спал в ту ночь очень мало.

На следующее утро к нему пришел Нед Тайлер.

— Корабль готов к выходу в море, капитан.

— Спасибо, мистер Тайлер.

Хэл отвернулся от него и не отдал никакого приказа.

Но прежде чем он добрался до каюты на корме, послышался возглас с грот-мачты:

— С берега к нам идет шлюпка.

Хэл вернулся на палубу и подошел к борту. Он разглядывал пассажиров, ища стройную фигуру в доспехах с ореолом темных волос вокруг любимого янтарного лица. И почувствовал разочарование, узнав только худое тело епископа Фасилидеса и его переброшенную через плечо длинную седую бороду.

Фасилидес поднялся на борт и перекрестил корабль.

— Да будет благословен этот прекрасный корабль и все храбрецы, которые плавают на нем.

Моряки обнажили головы и опустились на колени. Благословив каждого из них, Фасилидес подошел к Хэлу.

— Я прибыл как посланник императора.

— Да благословит его Господь! — ответил Хэл.

— Я принес его привет и благодарность тебе и всем твоим людям.

Он повернулся к одному из сопровождавших его священников и взял у него из рук тяжелую золотую цепь.

— От имени императора награждаю тебя орденом Золотого Льва Эфиопии. — Он надел цепь с драгоценным медальоном на шею Хэлу. — Я привез призовые деньги, которые ты заработал в храброй борьбе с язычниками, а также награду, которую послал тебе лично император.

С дау подняли деревянный ящик. Он был слишком тяжел, чтобы тащить его вручную, и четыре сильных матроса с лебедкой и цепями втянули его на палубу.

Фасилидес открыл крышку, и на солнце ослепительно сверкнули золотые монеты.

— Что ж, парни, — обратился к матросам Хэл. — Теперь у вас найдется, на что выпить в пивных Плимута.

— Когда вы отплываете? — спросил Фасилидес.

— Все готово, — ответил Хэл. — Но скажи мне, что слышно о генерале Назет?

Фасилидес проницательно взглянул на него.

— Ничего нового. После коронации она исчезла, и с ней скиния Марии. Говорят, она вернулась в горы, откуда пришла.

Лицо Хэла помрачнело.

— Я отплываю с утренним приливом, отец. Благодарю тебя и императора за щедрость и благословение.

На следующее утро Хэл поднялся на палубу за два часа до рассвета, но корабль не спал. Обычное волнение перед отплытием охватило «Золотой куст». Только Хэла оно не затронуло. Он тяжело переживал утрату и предательство. Она ничего ему не обещала, но он всем сердцем надеялся, что Юдифь Назет придет. Теперь, в последний раз обходя корабль перед отплытием, Хэл старался не смотреть в сторону берега.

Подошел Нед.

— Начался прилив, капитан. И ветер попутный: не меняя паруса, мы обогнем остров Дахлак.

Больше откладывать отплытие Хэл не мог.

— Поднять якорь, мистер Тайлер. Поднять все паруса. Плывем на юг к Слоновьей лагуне. Там у нас есть незаконченное дело.

Нед Тайлер и Большой Дэниел улыбнулись при мысли о своей доле сокровищ, которые, как они знали, спрятаны там.

Паруса развернулись на реях, «Золотой куст» встряхнулся и ожил. Нос корабля нацелился в открытое море.

Хэл стоял, сложив руки за спиной, и смотрел вперед. К нему подошел Аболи с плащом и, когда Хэл повернулся к нему, высоко поднял плащ и встряхнул, чтобы его можно было рассмотреть.

— Такой плащ с крестом Ордена надевал твой отец в начале каждого плавания.

— Где ты его взял, Аболи?

— Заказал в Зулле, пока ты лежал раненый. Ты заслужил право носить его.

Он набросил плащ Хэлу на плечи и отошел, оценивая.

— Ты точно такой, как твой отец в тот день, когда я впервые увидел его.

Эти слова доставили Хэлу такую радость, что он слегка повеселел.

— Палуба! — донесся возглас с мачты на фоне светлеющего неба.

— Топ-мачта? — Хэл запрокинул голову и посмотрел вверх.

— Сигнал с берега!

Хэл быстро повернулся; плащ развевался вокруг него.

Над стенами Зуллы в небе повисли три ярких красных огня. На глазах у Хэла они спокойно опустились на землю.

— Три китайские ракеты! — сказал Аболи. — Сигнал вызова.

— Разверните корабль, мистер Тайлер.

Корабль начал поворот, а Хэл прошел к борту.

— Лодка с берега! — послышался возглас Аболи.

Хэл всмотрелся и в полутьме увидел направляющуюся к кораблю маленькую дау. Расстояние сократилось, а свет усилился, и Хэл почувствовал, как у него перехватило дыхание и сильнее забилось сердце.

На носу стояла фигура в незнакомой одежде, женщина в голубом кафтане и головном платке того же цвета. Когда лодка подошла к борту, женщина отвела ткань с лица, и Хэл увидел великолепный темный ореол волос.

Он ждал ее у лестницы. Когда Юдифь Назет ступила на палубу, он неловко поздоровался с ней:

— Доброе утро, генерал Назет.

— Я больше не генерал. Отныне я простая девушка по имени Юдифь.

— Добро пожаловать, Юдифь.

— Я пришла, как только смогла. — Голос ее звучал хрипло и неуверенно. — Теперь Иясу коронован, а скиния вернулась в свое убежище в горах.

— Я отчаялся, поджидая тебя, — сказал он.

— Нет, Эль-Тазар. Никогда так не делай, — ответила она.

Хэл удивленно заметил, что дау уже уходит к берегу. Никакого багажа с нее не выгрузили.

— Ты ничего с собой не взяла? — спросил он.

— Только мое сердце, — негромко ответила она.

— Я направляюсь на юг.

— Куда идешь ты, мой господин, туда иду и я.

Хэл повернулся к Неду Тайлеру.

— Разверните корабль. Положите его на внешний курс. Мимо острова Дахлак, затем на юг в пролив Баб-эль-Мандеб. Круто к ветру, мистер Тайлер.

— Есть круто к ветру, капитан.

Нед широко улыбнулся и подмигнул Большому Дэниелу.

«Золотой куст» шел навстречу рассвету, а Хэл стоял на полуюте, положив руку на сапфировую рукоять Нептуновой шпаги. Второй рукой он прижимал к себе Юдифь Назет. Она отвечала на его объятие взаимностью.

Примечания

1

Морей — графство в Шотландии. — Здесь и далее прим. перев.

2

Старинный инструмент для определения высоты солнца; также называется квадрантом Давида.

3

Круглая доска, ранее использовавшаяся в навигации. Разделена тридцатью двумя радиусами, представляющими собой направления по компасу; в каждом радиусе было несколько отверстий, куда вставлялись колышки, указывающие на количество часов или получасов плавания по данному курсу.

4

Своего рода предшественник газет: в XVI—XVII века такие еженедельные печатные письма с новостями рассылались по подписке.

5

Так англичане называют пролив Ла-Манш.

6

По-английски Финч — зяблик, Спарроу — ласточка.

Content

Уилбур Смит
Стервятники

От автора

Примечания