Наталья Иртенина

Ракурсы

Все события, описанные здесь,

не являются плодом

галлюцинаций автора.

Здравствуйте.

Позвольте мне не представляться, поскольку имя мое вам ничего не скажет.

Вероятно, немного больше, чем ничего, вам объяснит место моего пребывания в настоящий момент. Извольте, я сообщу вам его. Сейчас я сижу на дымном облаке, свесив ножки вниз, как поется в песне, и, наверное, просижу здесь еще долго. Пока не определятся сроки.

Думаю, вы нисколько не удивлены этим, да я и не стремлюсь вас удивлять. Просто мне тут немного одиноко и не с кем поболтать за чашечкой вечернего растворимого нектара. Сейчас, например, все вокруг тут залито огненным светом вечного заката, а за ним по пятам стелется такой же вечный восход, расплескивающий пламенно-багровые краски. Жуткая красотища, но…

Иногда, знаете, нападает охота отвлечься, повспоминать, поразмышлять, прикинуть так и эдак – что было бы, если бы… и проверить все это на прочность в зеркале другой души.

Вот я и подумал – может быть, вы согласитесь какое-то время, совсем немножко, побыть этой другой душой? Обещаю, что не задержу вас надолго и постараюсь не утомить длинными экскурсами – моей земной жизни всего-то было шестнадцать лет.

Итак, вы не против?

И, умоляю, не думайте, что я навязываюсь вам. Просто мне кажется, что это может как-нибудь пригодиться вам – простите мне это небольшое нахальство, проистекающее, безусловно, из моей одинокости в мире багровой вечности.

1

Полагаю, вся моя странная и калечная (теперь-то я в этом уверен) жизнь строилась по какому-то изнаночному принципу. Иначе как объяснить то, что я умер в утробе матери и родился лишь шестнадцать лет спустя после того, как меня выволокли ногами вперед из ее живота?

Беременность моей родительницы протекала хорошо. Настолько хорошо, что когда мне пришел срок вылезать на свет Божий, я всеми своими девятимесячными силами начал сопротивляться, не желая покидать столь удобную нору ради совершеннейшей неизвестности. Впрочем, нора тогда уже перестала быть удобной и принялась пинать меня, сжимать, словно клещами, и толкать в закрытые двери. Это длилось бесконечно долго. Я был упрям, но нора еще упрямее. Я упирался, как мог, а нора в наказание причиняла мне адскую боль. Вот тогда-то я и умер. Точнее, не я, а оно, поскольку тогда еще не было ничего, что можно было бы назвать мной. Существовали лишь «оно-я» и «оно-не я», и между ними шла борьба не на жизнь, а на смерть, закончившаяся полным разгромом оно-меня.

И если я после того, как меня вытянули с большими трудами из норы, все-таки заорал, получив хлопок по заду, то, вероятно, ничем кроме ошибки считать это нельзя. Доказательством чего и стали все шестнадцать лет моего земного бытия.

Безобразно раскурочив свою мать, я остался жить – украв жизнь у нее. Уж лучше бы они спасли ее, а не меня…

«Я» вместо оно появилось года четыре спустя. Вероятно, в силу того, что я вошел в этот мир не той стороной, какой полагается – ногами, а не головой, – воспринимать его осознанно я тоже начал наоборот. В первом моем воспоминании о себе я вишу вниз головой на низком турнике, зажав перекладину под коленками, «без рук», и внимательно изучаю жизнь антиподов – всех тех, кто ходит и бегает по земле, как по потолку. Почти всем занятиям на детской площадке я предпочитал это глубокомысленное висение кверху ногами, и, наверное, именно поэтому я рос избыточно умным ребенком, интересующимся более отвлеченными аспектами жизни, нежели конкретикой счастливого детства, – интенсивный приток крови к клеткам мозга питал их, полагаю, в большей, чем нужно для обычного чада, степени.

Впрочем, может быть, я заблуждаюсь, и «перевернутое» детство к моему горю от ума не имеет никакого касательства. Как бы там ни было, висение вниз головой положило начало моей коллекции ракурсов, в которых я обозревал и запечатлевал окружающий мир.

Братьев и сестер у меня не было, и я считал, что хотя бы в этом мне повезло. Делить свое личное жизненное пространство с кем бы то ни было еще я не имел желания. Отец же мой, до странности мягкий и безвольный человек, пределов этого пространства почти не нарушал, ограничиваясь лишь внешним присмотром – чтобы дитя было одето, обуто, накормлено и вычищено. Только на лето, на пару месяцев в году, он сбывал меня с рук – я переходил в распоряжение моей бабки, к которой нужно было ехать ночь на поезде.

С поездом у меня связано воспоминание о еще одном «предмете» моей фантастической коллекции. Ездил я, с пяти лет, всегда один – родитель вверял меня на полсуток проводнице, а на станции меня забирала бабка. Однажды, лежа на нижней полке в темном купе головой от окна (чтобы не продуло), я обнаружил в низу двери короткие щели, сквозь которые проникал свет из вагонного коридора. За дверью ходили люди, и я свесился головой вниз, чтобы подсматривать за ними. Конечно, я не видел ничего кроме их ног, но и этого мне было достаточно, чтобы ощутить себя привилегированным зрителем, наблюдающим то, чего никто и никогда не увидит.

Пьеса с участием чужих ног закончилась неожиданно, когда я вдруг обнаружил, что лежу не на полке, а на коврике между койками, сверху меня прикрывает матрас и чьи-то руки пытаются выдрать меня из-под него.

Больше я к этому ракурсу никогда не возвращался, тем не менее он оставил по себе дивное, вполне приятное впечатление. Я бы даже сказал, изысканное.

Бабка моя была крепко верующей, строгой, неласковой. Жила она по каким-то своим, непонятным мне правилам. Мне в ее доме предоставлялась полная свобода действий, ограничивавшаяся, однако, линией забора вокруг бабкиной избушки. Ограничение это было вполне добровольным с моей стороны – я находил массу интересных видов и объектов созерцания в огородных реалиях и не испытывал влечения к пагубному влиянию улицы. Я перетряхивал рухлядь в сарае, ползал вместе с муравьями по веткам яблонь, отыскивал пути на самый верх здоровенной поленницы, тайно объедал кусты с ягодами и часами изучал жизнь насекомых, кипевшую в мусорной яме. И был весьма доволен подобным времяпрепровождением.

Иногда я наблюдал и за бабкой, особенно в те моменты, когда ее поведение становилось необъяснимым для меня. В избе у нее был оборудован особый угол для молений – с образами, лампадками и тонкими, как веточки, свечами, почти всегда зажженными. Едва ли не каждый день она подолгу простаивала на коленях в этом углу, отвернувшись от всего мира, и что-то негромко бормотала. С высоты своих нескольких лет я никак не мог объяснить себе эти бабкины действия. Картинки с темными, неправдоподобными лицами, которым она кланялась, были мне неинтересны и не шли ни в какое сравнение с прельщающей мой взор мусорной ямой. Я лишь догадывался, что для нее они имели примерно то же значение, что яма – для меня, то есть были бабкиной точкой зрения на мир, тем особенным ракурсом, который каждый когда-нибудь находит сам для себя. Я свой особый ракурс тогда еще не отыскал и потому тайно следил за молящейся бабкой, пытаясь разгадать, что это за штука такая. Но, конечно, у меня ничего не получалось. Я только сообразил, что она каким-то образом вплетает в этот свой ракурс и меня, когда несколько раз уловил в ее бормотаниях собственное имя.

Часто она брала меня с собой в церковь, стоявшую неподалеку. В одно из первых таких посещений этого странного дома с высоченным потолком, а вернее сказать, вовсе без потолка, с одной лишь крышей, со мной проделали там нечто странное. Меня водили кругом, окунали в воду, дали съесть что-то невкусное – и в результате всех этих действий, которые я счел приобщением к бабкиному ракурсу, на моей шее обосновался маленький крестик на цепочке. Бабка строго наказала мне никогда его не снимать, и я, не знаю почему, носил его всю жизнь, даже после того, как бабка померла.

Приобщения, однако, я на себе не ощутил и продолжал предаваться медитациям над мусорной ямой, кишевшей мелкими тварями.

Однажды, все в те же пять-шесть лет, я оказался вместе с бабкой на похоронах. Не знаю, зачем она повела меня туда, но это событие стало моим первым, единственным и абсолютным впечатлением от смерти. Хоронили какую-то девочку, которую я ни разу не видел и даже не знал, сколько ей было лет. Ее звали Лиза Пяткина, и в толпе шептали, что с ней сделали что-то нехорошее, а потом задушили. Я изо всех сил тянул шею, пытаясь разглядеть то, что лежало в гробу, но видел лишь нечто иссиня-белое – и это нечто никак не могло бы принадлежать человеку. Вероятно, мне следовало тогда ощутить страх, но я был слишком занят и поглощен новыми впечатлениями. Не успев испугаться смерти, я уже не боялся ее – она нарисовалась в моем реестре явлений этого мира в виде пятки и сохраняла эти обывательские кругло-розовые очертания все последующие десять лет моего земного существования.

Я уделяю так много внимания именно этому периоду не из-за ностальгии по коротким штанишкам, как вы могли подумать, а лишь потому, что уверен в его абсолютной значимости для любого человеческого существа. В этом возрасте я впитывал в себя мир с точно такими же рвением и силой, с какими пылесос заглатывает мусор с пола. Вообще я думаю, что чадо шести лет гораздо умнее любого взрослого – по крайней мере, в том, что касается инстинктивного понимания жизни в целом и иных ее сторон в отдельности. Это потом уже инстинкт заглушается в нем точным знанием, а в некоторых, совсем тяжелых случаях и вовсе выдувается, как воздух через обратное отверстие пылесоса. Полагаю, это неизлечимо, но, наверное, процесс все же поддается затормаживанию и растягиванию на долгие годы, лет примерно до семидесяти. Лишь немногим удается глупеть сразу и бесповоротно. Однако к моему рассказу все это не имеет отношения. Просто пришлось к слову, и прошу прощения, если я нарушил взятые на себя обязательства не утомлять вас. Я совсем не хотел этого.

В том же шестилетнем возрасте я как-то раз, уже не помню за что, был в наказание поставлен в угол и провел так довольно долгое время. Именно там, в углу, я получил что-то вроде откровения, под чахоточной сенью которого вяло текла вся моя дальнейшая жизнь. Поначалу я заинтересовался этим новым ракурсом, негативным по сути, сводившим мое видение мира почти к нулю, то есть голому стыку стен, оклеенных зелеными обоями. Но скоро мне надоело любоваться их мелким убогим узорчиком, и я прорезал ногтем щелочку, там, где обои закругляются, переходя с одной стены на другую. А потом попытался заглянуть в нее.

Но мне никак не удавалось приблизить глаз к щели настолько, чтобы увидеть хоть что-нибудь. Угол не пускал меня туда, где кончался этот мир и начиналось что-то совсем другое. Щелочка, хоть и существовала, была слишком мала. Я едва не заплакал от разочарования, но вдруг мои мысли приняли иной оборот. Внезапно мне пришло в голову, что весь мир состоит из таких вот «углов зрения», которые люди чаще всего принимают за свой истинный ракурс. Да и самих себя они полагают не более чем углами зрения, каждый, естественно, своим собственным, хотя случается, что и коллективным – и даже часто случается. Меня же теперь интересовал не угол, а то, что скрыто за ним, за стыком образующих его стен, то, что можно было бы увидеть, раздвинув их, расширив заветную щелочку. Таящееся там вернее всего было бы назвать миром иной причинности – но в то время я еще не знал таких слов. Поэтому просто прилепил к нему короткое имя «Оно» и заверил это Оно в том, что когда-нибудь доберусь до него – раскрыв, распечатав или, в конце концов, взломав его двери. Не знаю, как мне это удалось, но я вдруг ощутил свое родство с Оно. Все мусорные ямы для медитаций, все щелочки для подглядывания и запретного созерцания, все кувыркания на любых перекладинах с повисанием вниз головой – все это были лишь ниточки, тянущиеся от Оно ко мне и сплетающиеся в уютный кокон, где тепло и не дует, – кокон, похожий на ту нору, откуда меня когда-то вытащили против моего желания. Вы спросите, каким образом я в шесть лет мог знать про нору и свои желания в ней? Ну так я и не знал. Зато знал, что иначе и быть не могло.

Так я сделался искателем не только ракурсов, но и способов отворить потайные двери Оно.

Боюсь, я описал все это слишком невнятно, но других слов для изложения постигнувшего меня откровения я ни тогда, ни позже, ни даже сейчас не имел и не имею. Само по себе оно было весьма невнятным – но в том и заключалась его сила притяжения.

В итоге, изучив к десяти годам окружающий мир во всех мыслимых ракурсах, я нашел его неинтересным и не стоящим более моего внимания. Откровение в углу развратило меня до крайней степени обещаниями других берегов. Я превратился в малолетнего сноба, невразумительно эстетствующего в поисках сопричастного реальности «Оно» стиля жизни. Даже стихи писать пытался и научился бренчать на гитаре, чтобы вечерами подвывать с ней на луну. Хотел было записаться в парашютную секцию, полагая, что в зависании между небом и землей есть таинственный смысл, никем еще не разгаданный, – но мне отказали по малолетству. На уроках в школе открыто диссидентствовал, симулируя – естественно неосознанно – легкую форму шизофрении, что давало некоторый побочный эффект – отсутствие двоек в дневнике и неприставучесть ко мне учителей. И откровенно, почти самозабвенно, не жалея себя, предавался великосветской скуке, потому что одну лишь ее почитал правилом хорошего тона в этом мире, где повсюду тычешься носом в углы зрения, лишающие зрения.

Полагаю, мне некоторым образом повезло, что скука все же не стала моим особым ракурсом на всю жизнь. Если, конечно, считать везением состоявшуюся в конце концов встречу с тем, что когда-то я назвал «Оно».

2

Наверное, есть какая-то закономерная связь между стремлениями и желаниями человека и тем по виду случайным их осуществлением, которое дарит ему иногда окружающая реальность. По всей видимости, между мятежным духом и косной материей налажены более тонкие взаимоотношения, чем обычно принято думать, и силе человеческой мысли дано иногда торжествовать, преодолевая сопротивление разного рода обстоятельств, из которых слагается жизнь.

Когда в четырнадцать лет на меня свалилось одно из таких «случайных осуществлений» (я не прилагал к тому ни малейших физических усилий), мне ничего не оставалось, как уверовать в примат духа над материей – тем более что я получил и дополнительное убедительнейшее тому свидетельство.

Осуществление состояло в том, что мне показали дорогу к Оно и научили путешествовать по ней. Самое удивительное свойство этих путешествий заключается в том, что идти никуда не требуется – дорога сама везет в нужном направлении, и путешественнику остается лишь глазеть по сторонам да время от времени приходить в себя от свежих впечатлений. Последнее особенно важно, потому что иногда оказывается, что впечатления получает неизвестно кто, а тебя самого нигде нет и даже приходить в себя совершенно некому. Впрочем, я забегаю вперед.

Я тогда лежал в больнице, и мне вырезали аппендицит. После операции делать было совершенно нечего, и я таращился в потолок, размышляя над тем, почему никто еще не придумал способа ходить по нему. В палате бубнило радио, скучно рассказывая какую-то дикую историю о парне, который превратился в гусеницу. Мой сосед слева громко чавкал помидорами, отчего я невольно начинал ненавидеть его про себя. Сосед справа читал книжку, но скоро она ему надоела – с задумчивым видом он пролистнул ее, вытянул из середины листок бумаги, похожий на промокашку, и аккуратно оторвал от него кусочек. Потом посмотрел на чавкающего идиота, на меня, на дверь палаты и, подмигнув, протянул мне огрызочек промокашки. Себе оторвал другой и сразу запихнул в рот.

Я ничего не понял в этих его странных действиях и поначалу решил, что малый с приветом. Звали его Витек, а от чего его лечили, я так и не разобрался. Увидев, что я собираюсь положить бумажку на тумбочку, он сначала сделал страшные глаза, а потом изобразил на лице блаженство, из чего я заключил, что бумажку съесть все же придется, раз угощают. В ответ я покрутил пальцем у виска и слизнул желтоватый клочок с ладони.

Витек сразу же потерял ко мне интерес и откинулся на подушку – правда, напоследок сделал знак молчать и показал кулак.

Мне было безразлично, и даже внезапная немота Витька не показалась мне достойной внимания. Я продолжил медитировать на потолок, полностью отключившись от теперь уже двух идиотов, и лишь время от времени улавливал отдельные куски из истории про человека-гусеницу.

Внезапно с палатой стало происходить что-то странное. Она накренилась вбок, как будто плыла по морям по волнам, и больничные койки, тумбочки и холодильник завибрировали в попытке оторваться от пола. Потом те же мелкие вибрации проникли внутрь меня, и, почувствовав их щекотку, я засмеялся. Это было смешно и страшно одновременно. Я посмотрел на Витька и хотел спросить его, что происходит, но на постели вместо него лежала белая, забинтованная с ног до головы мумия. Исчезновение Витька удивило меня почему-то больше, чем неизвестно откуда взявшаяся мумия. Я хотел было позвать его, но тут палату перекосило на другой бок, и я вынужден был вцепиться в кровать, чтобы не свалиться с нее. И в ту же секунду пожалел о том, что люди не летают и не ходят по потолку, потому что теперь эти способы передвижения казались мне единственно безопасными и пригодными для человека.

И едва я закончил думать эту мысль, как оказался на потолке. Меня совсем не удивило это, я даже не стал гадать, почему я не падаю вниз, потому что на каждой из своих двух десятков ножек я видел по маленькой присоске, вроде тех, на которых лепятся к гладкой поверхности мелкие игрушки. Я осмотрел, насколько это было возможно при отсутствии шеи, всего себя и понял, что я гусеница-многоножка. Это открытие взволновало меня, потому что вплоть до этого момента я думал, что я человек, и совершенно не подозревал о своей истинной сущности. Между тем истинная моя сущность начала перебирать лапками в направлении ближайшего угла. Я понимал, что если меня обнаружат врачи и медсестры, они начнут кидать в меня яблоками и палками и могут поранить. Мне нужно было спрятаться от них в каком-нибудь углу. Но, к своему изумлению, ни одного угла я не отыскал. Их просто не было – палата сделалась овальной, и это новое открытие наполнило меня восторгом. Все вокруг раскрасилось в яркие вместо бледно-больничных цвета и наполнилось торжественной органной музыкой. И тогда я понял – это то, чего я ждал всю жизнь. «Вот оно, – сказал я себе. – Теперь-то все будет по-другому».

Но как только я подумал о том, что все будет по-другому, я вдруг снова очутился на кровати с пластиковой трубкой, торчащей в боку. В облике гусеницы я совсем позабыл про свой аппендицит, точнее говоря, мои бока были абсолютно целыми, когда я ползал по потолку. Это еще раз подтвердило мое давнее представление о мире: все в нем зависит от выбранного ракурса. Теперь же я убедился в том, что существует такой ракурс, при котором и человек, и все его слепые отростки становятся лишь смешным воспоминанием. Удивляло только то, что это воспоминание принадлежало насекомому, и притом не самому симпатичному (я всегда отличался здоровой самокритичностью и должен был признать, что моя истинная сущность вызывает более чувство брезгливости, нежели радость узнавания). Признаюсь, меня тогда даже немного оскорбило подобное положение вещей, и лишь необычайность ситуации сглаживала это впечатление.

Палату еще какое-то время штормило, но уже заметно меньше. Меня несколько озадачило, почему этого не увидела медсестра, пришедшая делать уколы, но потом я решил, что она просто промолчала, чтобы не сеять панику среди больных. Я не сомневался в том, что взбесившаяся палата должна была напугать ее. Я и сам едва не сполз от страха под кровать, когда обнаружил, что холодильник на самом деле никакой не холодильник, а рычащий белый медведь. Удержало меня лишь то, что кровать могла легко растоптать меня – она приплясывала от возбуждения, готовая сорваться с места и ускакать.

Словом, в тот день мне скучать не пришлось. Чудеса трансформации твердой материи закончились лишь к вечеру. Все произошедшее оставило у меня ощущение откровения – еще одного, но на этот раз менее невразумительного и более конкретного, чем то первое, детсадовское. Это был явственный привет из реальности Оно – первая ласточка, утвердившая меня в правоте моих притязаний.

Мне было наглядно продемонстрировано, что мир поддается растворению и развоплощению – так же легко, как кусок сахара, брошенный в стакан с чаем. И что высвобождение истинных сущностей из плена угломерной реальности – процесс одномоментный и вполне управляемый силой одной лишь мысли.

В технологию же этого дела меня конфиденциально посвятил на следующее утро Витек, с чьей истинной сущностей – мумией – я познакомился накануне. Все оказалось проще простого – марки, кислота, кайф. Из его же слов я понял, что кислотная культура существует не один десяток лет и образовала уже вторую волну. Невольно я даже проникся уважением к осведомленности Витька (он был старше меня года на два-три) в этой области запретного, как я тогда решил, знания. Мне стало почти обидно, что столько лет я потратил на бессмысленные занятия, пытаясь изобрести велосипед, то есть найти то, что и без меня давно уже было отыскано, оприходовано, окультурено и даже обросло традициями, – я имею в виду способ выхода за пределы реальности. Но поскольку я все же никогда не претендовал на исключительность своих умонастроений, то испытал даже некоторое чувство теплой приятности оттого, что столько людей устремлялось и устремляется к тому же, к чему и я. Значит, есть во всем этом нечто, ну, скажем, закономерное, обусловленное естественной человеческой потребностью в преображении и даже, может быть, в чуде. Или в откровении – в том истинном откровении, рядом с которым оба моих – как бледные дистрофичные поганки возле большого и красивого мухомора.

Словом, в том, что в те два дня я сделался правоверным адептом культа лизергиновой кислоты (научное название этой штуки, как объяснил мне Витек), я увидел лишь естественность нормального хода вещей, хотя и не без крошечного знака вопроса по поводу столь точного и адекватнейшего исполнения окружающей средой моих заветных чаяний.

Видимо, окружающая среда научилась читать мои мысли, самонадеянно решил я тогда. Или, вернее, мои мысли вынудили ее научиться этому. Мне и в голову не могло прийти, что сканированием моих извилин занималась не окружающая среда, а то самое Оно, которое скрывалось за окружающим и к которому я питал нежные чувства, не зная о его истинной сущности. Потому что свою собственную истинную сущность Оно являет только тогда, когда ему нужно – никак не раньше.

А что касается моей личной истинной сущности, то на следующий же день после своего первого путешествия я начал мучиться сомнениями. Мои эстетские предрассудки не позволяли мне принять столь нелицеприятную правду. Но с другой стороны, верить своим ощущениям реальности – той самой, которая столь легко поддается развоплощению и трансформации, как будто она пластилин в руках свихнувшегося демиурга, – я больше не мог тоже. Так кем же я был в действительности – человеком или гусеницей?

Я спросил об этом Витька, но он или не понял вопроса или же не знал, что он, вероятно, тоже – совсем не Витек, а страшноватенькая мумия.

– Понимаешь, – сказал я ему, – я хочу знать, я – это я или не я?

Витек пожал плечами.

– Ты – это ты. Ты можешь только быть или не быть, других вариантов у тебя нет.

Точно. Про мумию он не знал. Или боялся признать очевидное?

– Но если я абсолютно уверен, что мир – другой, не такой, как все его видят, то, значит, и я – другой. Значит, я гусеница, а человеком только кажусь себе.

Витек ненадолго задумался, глядя на потолок, а потом серьезно сказал:

– Если ты точно знаешь, что мир другой, значит, ты гусеница.

Тем не менее я не был уверен в том, что он меня убедил, и продолжал сомневаться.

Но теперь-то я знал, где искать ответы на свои вопросы.

И в следующие два года я занимался лишь тем, что раз за разом погружался в океан кислоты в погоне за нужной информацией. Но, как ни странно, раз за разом она почему-то ускользала от меня и, словно дразнящая русалка, оставляла у меня в руках лишь чешую с хвоста, а в голове – ясную уверенность в том, что уж при следующей-то встрече я обязательно ее поймаю.

А пока я ловил русалок, растворяя мир, как сахар в чае, океан кислоты растворял меня самого, подготавливая к встрече с Оно.

3

К шестнадцати годам я обрел новую, удивительную способность – я научился повсюду видеть проявления того неземного, волнующего и завораживающего смысла, который, бывает, снисходит в душу, подобный умиротворяющей и непременно нечаянной благодати, принимая зримый облик, к примеру, волшебного заката, дивной картины или карапузов, ползающих в песочнице, – короче говоря, теперь я мог легко отыскать этот неземной, нечеловеческий, сокровенный смысл везде и во всем, что попадало в поле моего зрения. Вытекающие из этой способности следствия были таковы: если раньше я еще как-то разделял вещи и явления по силе их значимости, приписывая им относительно большую или меньшую ценность, которую они могли иметь для меня лично, то теперь я уже не понимал, для чего я все это делал и, главное, каким образом. Какой критерий служил мне мерилом важности при определении места, которое должна занимать та или иная вещь в жизни – моей и чужой, так называемой общечеловеческой, – этот вопрос теперь был для меня не только непонятным и безответным, но и совершенно абсурдным.

Я вообще перестал понимать, для чего нужны какие-то критерии и степени, если, например, торчащий в стене гвоздь, на котором ничего не висит, может дать мне ровно столько же ощущений и впечатлений и вызвать столько же неожиданных, отчетливо-глубоких мыслей, сколько, скажем, уничтожение Кремля террористами, пожар в моей собственной квартире или повторное явление Христа народу. Из этого, однако, не следует делать вывод, что Кремль и Христос интересовали меня наравне с гвоздями в стене. Поскольку гвозди, не говоря уже о всех прочих мелочах жизни и быта, естественно, попадаются на глаза чаще, то, соответственно, и внутренних ощущений они давали несравнимо больше. Причем гвозди – это слишком примитивный пример.

Гораздо более сложные ассоциации и более тонкое чувство удовлетворения у меня вызывал, например, долгое, самозабвенное разгадывание картинок на сигаретных пачках или созерцание настоящего человеческого черепа, подаренного мне на день рождения приятелем, или глубокомысленное натирание ботинка кремом с абсолютным погружением в волнующую воображение пустоту бессмысленности и автоматизма своих действий. Последнему занятию я мог предаваться часами, поскольку находил в нем все достоинства бессознательного состояния, называемого, как объяснили мне знающие люди, нирваной, – главным же его достоинством была абсолютная пассивность, освобождающая от докучной всегдашней необходимости выбирать что-то из чего-то, да еще и держать потом ответ по поводу выбранного. Для меня это было почти спасением (впрочем, кислота спасала в неменьшей степени) – ну как я мог что-то выбирать, если все вокруг имело теперь одинаковую цену и было равносмысленным, равноважным и равноникчемным (что, в общем, одно и то же)? Телевизор равнялся долгу перед родиной, сдача в магазине – мордобою в соседской квартире, лужа на дороге – собственной жизни, а труп с передозировкой на детских качелях – лунному свету в окошке. И не подумайте, что меня это сколько-нибудь огорчало. Полагаю, если мои разъяснения хоть немного вразумительны, вы должны догадаться – мне было все равно.

Лето после десятого класса было моим последним летом. Я, разумеется, этого не знал и жил по когда-то давно заведенному порядку, который вернее было бы назвать беспорядком. Упорядоченное течение жизни, как и упорядоченное расположение вещей принадлежали, я чувствовал это, той реальности, в которой мне вот уже десять лет год от года становилось все теснее и неинтереснее, а беспорядок, по крайней мере, обеспечивал мне в ней хотя бы относительный комфорт.

Недалеко от дома, где я жил, находился технодискоклуб – ночи напролет там проветривали мозги девочки и мальчики, которым синтезаторный забой – холодная, как сухой лед, музыка техно – служил универсальным заменителем всего на свете в целом, и средством разделить счастье искусственного рая с ближним в частности. Для меня же дансинг являлся исключительно торговой точкой, где я запасался марками и иногда добывал нужную мне информацию у бывалых торчков-психонавтов.

Одного из них звали Мишаня. Ему было девятнадцать лет, и в защитники отечества его не взяли потому, что диагноз был написан у него на лице, так что даже соответствующая справка выглядела излишним дополнением. Мне, впрочем, «шизофрения легкой степени» не казалась препятствием к общению, и с Мишаней мы были почти приятелями. Познакомился я с ним в дансинге, и изредка встречались мы там же.

В тот вечер я шел в клуб с определенной целью – я разыскивал один нужный адресочек, и Мишаня пообещал достать мне его через своих очень дальних знакомых.

Дансинг когда-то был не то домом пионеров, не то детским спортивным клубом – в любом случае теперь он совмещал обе этих функции: и просто культурную и физкультурную. Детишки от десяти до двадцати лет организованно проводили здесь досуг, поддерживая физическую форму техномарафонами.

Впрочем, прошу прощения – моя нынешняя ирония тут не вполне уместна.

Было уже темно, и к тому же я шел дворами, как обычно срезая путь. Одинокий фонарь впереди освещал зеленые насаждения сбоку от клуба и часть открытой площадки позади здания. Здесь, видимо, когда-то играли в волейбол и настольный теннис – из асфальта торчали две железные трубы, друг напротив дружки, на которые полагалось натягивать сетку, а чуть в стороне от них стояли два теннисных стола. Столы эти обычно использовались местными торчками как скамейки или чаще всего как ковер-самолет, на котором нужно просто лежать, смотреть в звездное небо и предаваться радости полета. Реже столы служили для утех плоти.

Когда я вышел на площадку, на одном из них водили хоровод. Разложенную на столе девчонку удерживал за руки парень, сидящий рядом с ее головой, другой ритмично дергал задом, стоя между ее ног, свисавших с края стола. На шаг позади него выстроилась молчаливая очередь человек в пять-шесть. Все были примерно моего возраста, только замыкал очередь коротышка в очках лет четырнадцати.

Даже в тусклом свете фонаря было видно, что девчонка наглоталась таблеточек и сопротивляться не могла, даже если бы ее сейчас стали нарезать на ленточки. Не знаю зачем, я остановился чуть поодаль и принялся наблюдать. Вернее сказать, меня остановила какая-то промелькнувшая в голове мысль, имевшая отношение и к тому, что происходило, и ко мне самому. Глядя на девчонку, на ее блуждающие очи, восковое лицо и как будто чахоточный румянец, я пытался снова вызвать в себе эту мысль или хотя бы восстановить ее контур, общие очертания. Потом, когда получивший свою дозу любви парень отлип от девчонки, а следующий замешкался, я перевел взгляд на темную точку, в которой сходились ее ноги. И тогда мне показалось, что я поймал свою сбежавшую мысль.

Угол между ногами девчонки был тем самым углом, за которым пряталось Оно. Оно жило там, внутри нее. Точнее, она носила в себе крошечную часть Оно, безмерно малую, неосмысленную, исполнявшую всего лишь служебную функцию – быть воротами Оно в этот мир. А то, что сейчас делали с ней эти бравые парни, было с их стороны попыткой приобщения к Оно. Они искали то же, что и я, только более примитивным способом. Столь неожиданный ракурс заинтриговал меня, и я продолжал стоять столбом и пялиться на девчоночье укромное место, вероятно, ожидая появления из него чего-то вроде отсвета иного мира, который внезапно, подобно фотовспышке, озарит окружающую полутьму.

Наверное, я стоял так минут двадцать, потому что когда опомнился, очередь сократилась уже до одного человека – того самого коротышки-очкарика. Он подошел к краю стола, примериваясь. Мне вдруг стало интересно, что он будет делать, – его роста явно не хватало для правильного контакта нужных органов.

Пацан оглянулся по сторонам и, найдя требуемое, подтащил к столу огрызок березового бревна. Потом встал на него и, удерживая равновесие, вцепился в бедра девчонки. И в этот момент я увидел его ноги – они заканчивались не ботинками, а маленькими раздвоенными копытцами. Меня это почему-то рассмешило.

Коротышка тем временем расстегнул штаны и, добирая высоту, встал на цыпочки. Последнее его действие развеселило меня еще больше, потому что я никак не мог понять – как это при копытах можно встать на цыпочки?

– Эй ты, чего там лыбишься? – крикнул мне тот, что держал девицу за руки. Он был в наушниках и двигал шеей в такт музыке, которую даже я слышал. – Плати полтиник и вставай следующим.

Я ничего не ответил. Мне не хотелось мазаться в чужой сперме, но, по правде говоря, не это было главным. Я повернулся и ушел, потому что вдруг понял, что боюсь – я чувствовал близость Оно, но не был готов к встрече с ним.

Мишаню я нашел на его обычном месте – сидящим на полу у стены, расписанной самой разнообразной символикой, где преобладали абстрактные и инфернальные мотивы. Танцпол утрамбовывали сотни три тинейджерских ног, прожекторы полосовали мертвенно-голубыми лучами шевелящуюся человеческую массу и все пространство до потолка. Стены вибрировали от оглушительных децибелов. Одуряющий ритм техно пробирал до самого нутра и гнал к толпе, нудил влиться в нее, раствориться в ней, разлететься на кусочки, которые потом никто не сможет собрать вместе. Сопротивляться ему можно было с большим трудом.

Я подсел к Мишане и принял из его рук почти докуренный косяк. Затянулся. Мы посидели немного молча – к чему слова, когда и так все ясно?

Мишаня заговорил первым.

– Координаты я тебе раздобыл, – он вытащил из кармана обрезанных до колен, обтертых джинсов сложенный листок бумаги и передал его мне. – Только учти, флэт с прибацами, крутняк недешевый. Ребята прицеленные. Стремно у них там.

Мишаня резко дернул головой. Она всегда у него так дергалась, когда ему что-то не нравилось.

– Откуда факты? – спросил я.

– Я был там, – отозвался Мишаня, откидывая затылок на стену.

– Ты??

Я был удивлен. Никогда не видев Мишаню вне стен дансинга, я воспринимал его как неотъемлемую часть, непременный атрибут дискозала, предмет здешнего интерьера и представить себе не мог дансинг без Мишани. И если вы думаете, что правильнее, то есть гуманнее было бы сказать: «Мишаню без дансинга», – то вы ошибаетесь. Я искренне полагал, что не клуб был составной частью жизни моего приятеля, а напротив, Мишаня является частью клуба, приставкой к нему. Это был один из тех ракурсов, которые исподволь изменяли в последние два года мое представление о мире. Подобный ракурс позволял смотреть на окружающее не своими собственными глазами, а глазами, например, того же дансинга, взирающего на Мишаню так, как человек разглядывает, скажем, свой ноготь на пальце ноги.

– Ну да, – ответил Мишаня. – Вчера. Джокер сказал, сходи, мосты наведи. Я и пошел. Только мне не в кайф вышло. Они там шаманскую передачу ловят. Типа сами шаманами хотят. Проводник у них, брахман по-ихнему, под бухлом навороты мне на уши клал. Да я не вписался в ворота. Ни рожна не понял. Что-то там про третье сознание, накачку какого-то кундалинчика, тонкие нитевидные энергии. Куда мне, гению простоты, до таких сиятельных глубин мысли.

Последнюю фразу Мишаня произнес полупрезрительным-полусмиренным тоном. Он и вправду считал себя гением и полагал, что гениальность доступна каждому, потому что все гениальное просто. Мишаня был убежден в том, что этот мир по ошибке устроен чересчур сложно и нуждается в упрощении своих схем. «Во мне происходит разложение мира», – без всякого хвастовства говорил он и предлагал всем заняться тем же – разложением мира на элементарные составляющие – цвет, звук, запах, контур. Сидя рядом с ним, я точно знал, что он видит меня сочетанием ярких цветовых пятен, а если к пятнам примешивалось что-то постороннее или наоборот, во мне не хватало нужных ему для общения со мной цветов, он медленно разжевывал половинку марки и ненадолго замирал, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Когда же мир окончательно упроститься, произойдет, по его словам, явление мессии. Будет ли мессия явлен всем или кому-то одному, Мишаня не уточнял, но из того, как он говорил о себе и своей гениальности, я заключал, что мессия явится именно ему.

– Так говоришь, стремный флэт? – помолчав, переспросил я, чувствуя, что Мишане продолжать этот разговор не очень-то хочется.

– Ну, – лаконично бросил Мишаня и через полминуты продолжил: – Но название у них – зашибись. «Следопыты астрала». Типа кислотные бойскауты.

– Следопыты? А чего ищут?

– Понятно чего. Того же, что и все. Только на самом деле, – Мишаня прищурил глаза, как обычно имевшие мечтательно-отрешенное выражение, – ничего они не ищут.

– А что делают?

– Они уже все свое нашли. Я так думаю, есть разные пути к этому, но когда ты встал на один из них, ты уже все нашел, все, что можно было. А дальше оно само уже тебя ищет.

– Оно – кто? – с замиранием сердца спросил я.

– Оно самое, кто ж еще, – ответил Мишаня и надолго замолчал, закрыв глаза и подняв лицо кверху, как будто решил позагорать на невидимом солнце.

Я понял, что больше не дождусь от него ни слова, и начал высматривать в дрыгающейся толпе аккуратных мальчиков с папочками в руках. Но их еще не было. Они приходили где-то уже после часа ночи, когда спадала первая волна общего экстаза и появлялась необходимость в стимуляторах. Выдержать ночной танцмарафон без кислоты или таблеток было почти невозможно, да к тому же их отсутствие лишало это действо и смысла, и приятности.

Мишаня внезапно очнулся от своего транса и сказал:

– Брахмана тамошнего Лоцманом звать. Ехать надо на третьем трамвае. Скажешь, что ты от Джокера, понял?

– Понял.

– А теперь иди. Ты создаешь мне помехи. Эй, Танюха, – крикнул Мишаня кому-то в толпе и подзывающе махнул рукой.

От заходящегося в конвульсиях гигантского тела толпы отделилась белобрысая девчонка с конским хвостом на затылке и резво скакнула к нам с Мишаней. На ней были широкие полотняные штаны защитного цвета и маечка на бретельках с надписью на груди «I hate myself».

– Ну? – спросила девчонка, согнувшись, уперев руки в колени и тяжело дыша.

Мишаня положил ладонь мне на шею.

– Проветри мальчика. Слишком много думает. Пускай поломается в общаке.

Я почувствовал тычок в шею и слабо запротестовал:

– Да я не хочу, я лучше так уйду.

Но Танюха уже вцепилась в мою руку и, растянув рот в резиновой улыбке, потащила меня к танцполу.

– Да не стремайся ты, это ж клево, – кричала она, утаскивая меня внутрь толпы. – Нужно просто поймать волну, а потом она сама тебя понесет. Только думать ни о чем не надо. А то репу снести может.

Она утягивала меня в самую середину этой судорожно дергающейся биомассы, чтобы, наверное, мне было труднее сбежать. Но я уже не сопротивлялся. Ритм, задаваемый бумканьем трансовой музыки, властно требовал отдаться ему, наплевав на невинность, тем более несуществующую, – и я покорился его зову. Танюха отпустила мою руку и сразу же влилась в общее движение, став неотличимой от всей остальной толпы. Только ее чуть хрипловатый, перекрикивающий грохот голос еще какое-то время доносился до меня, из чего становилось ясно, что она по-прежнему где-то рядом.

– Ты должен лечь на волну и дать ей размыть все в тебе, и тогда будет кайф. Кайф! Кайф! Ого-го-гоооооа-ааааааааа! Потом она вынесет тебя на берег Вселенной, и ты уже больше ничего не захочешь, кроме как остаться там навсегда! Вечно быть ее каплей, уходящей в песок! Это клевый депрессняк, глубокий, просто глубочайший, как Марсианская впадинааааа-ааааа! Это такой кайф, когда перестаешь существовать!

Наверное, все это она уже говорила не мне, а просто кричала, освобождаясь от переполнявших ее эмоций. Когда я перестал ее слышать и попытался, приложив сколько-то усилий, увидеть себя, то обнаружил, что уже довольно долго трясусь вместе со всеми, размахиваю руками, дрыгаю ногами, прыгаю и верчу головой в резком ритме заполняющих меня целиком едких, вгрызающихся в мозги звуков. Казалось, они проникают под кожу и бегают там, как тараканы за отставшими от стен обоями. Но я чувствовал, что они бегают во мне не просто так – у них была вполне определенная, ясная цель, и целью этой был я сам – мои ощущения, эмоции, мысли и желания. Они хотели служить мне, угождать, как миллион маленьких Хоттабычей, и для начала избавляли меня от необходимости придумывать себе желания. Они сами желали за меня, они лучше знали, что мне нужно, и это было чертовски приятное чувство.

Я даже на время забыл о том, что с малых лет не любил находиться в толпе. Она вызывала у меня ощущение стойкого дискомфорта и желание любым способом вытолкнуть самого себя из нее. Впрочем, бывали и такие толпы, в которых я мог чувствовать себя сносно, скажем, на многолюдной улице или на железнодорожном вокзале. Я долго не мог понять, почему так, пока однажды (кстати, на той же дискотеке) не додумался до очевидного: толпу делало омерзительной и непереносимой единство ее ритма и направленности, общность цели. Если же при видимости толпы каждый в ней занят своим делом, идет по своей надобности и никакого общего, как будто заданного кем-то ритма в ней нет и быть не может, то и бежать от нее нет нужды – здесь ты можешь быть собой, а не члеником толпы – одним из множества.

Чтобы не быть «одним из», как-то раз в детском саду я решил «умереть». Когда все поднимались с кроватей после тихого часа и шли одеваться, я притворился мертвым и лежал без движения. Я слышал, как надо мной склонилась воспитательница, и, боясь разоблачения, перестал в этот момент дышать. Но она, наверное, сочла, что я крепко сплю, и ушла из спальни вместе со всеми. Минут через пять мне надоело быть мертвым, и я воскрес. Тем не менее я получил огромное удовольствие, одеваясь в одиночестве, когда все остальные жевали за столами свои полдничные пряники.

Но в ту ночь, в дансинге, все это уже не имело никакого значения. Когда я вновь вспомнил о своей большой нелюбви к толпе, на миг вырвавшись из туманом окутывающего ритма шаманской пляски, ко мне пришло ясное и тихое понимание: моя ненависть к толпе была всего лишь обратной стороной зависимости от нее. Я всегда принадлежал ей и никогда не был собой, наоборот, она была мной и во мне, а бежал я от нее лишь потому, что боялся и не хотел признавать этого. Равнодушен к толпе только тот, кто не принадлежит ей.

Это понимание погрузило меня в сложную смесь ярких переживаний: я чувствовал глубокую печаль, которую ощущал физически как приятное дрожание и вибрации, распространявшиеся по всему телу, от пальцев ног до затылка, и скоро печаль эта стала настолько всеобъемлющей, что казалось, будто вся Вселенная соткана из этого умопомрачительного, отчетливо пульсирующего чувства подавленности, бесконечной (Танюхиной) депрессии, уводящей в пески вечности, где тебя осеняет счастливое блаженство оттого, что ты – песчинка среди мириадов точно таких же крупинок великого и пустынного космоса.

Несколько раз я выплывал из космического океана на берег, всякий раз оказывавшийся танцполом дансинга, и вновь уходил в свое счастье (впрочем, то было общее, разделяемое со всеми счастье), сжевав очередную марку.

После второй или третьей дозы ко мне опять пришла моя старая, самая первая галлюцинация – гусеница-многоножка, только теперь я был не всей гусеницей, а лишь одной из ее бесчисленных лапок. Толстым, мохнатым, расписанным узором телом многоножки сделалась колышущаяся вокруг меня толпа. Это гибкое тело вбирало в себя белые, пушистые семена, повсюду разбрасываемые упругой на ощупь музыкой, чтобы потом прорастить их в себе и стать гигантской шарманкой, которая утопит в звуках техно весь мир.

Это было ощущение собственного всемогущества, которым я упивался до тех пор, пока не заметил, что не могу отыскать самого себя. Все лапки многоножки были похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы, и я не знал, которая из них – я. Я мог сделать с миром все, что захотел бы, но меня самого нигде не было, я потерял себя, и поэтому ничего не мог. Кажется, в тот момент, когда я осознал эту неприятную неожиданность, я плюхнулся задом на танцпол и заревел, как теленок. Ничего более обидного мне не приходилось испытывать в жизни.

Потом я выбрался из дансинга на улицу и увидел, что уже утро. Теплый луч солнца упал на мою зареванную физиономию, и мне немного полегчало.

4

Днем меня сморил сон, но когда я проснулся было еще светло. На кухне я нашел кастрюльку с остывшим супом, в котором плавали желтые круги жира, и половину его выпил. Несколько толстых вермишелин при этом проскользнули мимо и упали на меня и на пол. Я сел на корточки и стал рассматривать их, потому что внезапно понял, что это совсем не вермишелины, а желтоватые анемичные гусеницы. Они то ли притворялись дохлыми, чтобы я их не съел или не запихнул обратно в кастрюлю, то ли и впрямь откинулись в супе. Последнее, впрочем, было более вероятным, к тому же этим, скорее всего, объяснялась и потеря ими натурального цвета. Я осторожно собрал их с пола и с себя и выбросил в окно. В кастрюлю я заглядывать больше не стал.

Странные ощущения одолевали меня. Я отчетливо помнил все, что происходило со мной в дискоклубе, помнил, что был лапкой многоножки, которая в угаре счастья неслась по бурным волнам техно, но никак не мог понять, почему после всего этого я испытываю чувство – прошу прощения, но иного слова для точного описания этого сложного чувства, боюсь, не существует, – отыметости. Что называется, по полной программе. Если эта тварь, думал я, с кем-то, так сказать, вступила в половую связь при недостаточном пригляде за ней с моей стороны, то причем тут я, если я был всего лишь одной из ее бесчисленных ножек? Этого я не мог себе объяснить. А кроме того, вышеназванное чувство еще и переливалось, точно радуга, несколькими оттенками. Обо всех упоминать не стану – слишком уж они были интимного свойства, однако и тот, что кажется наименее неприличным, был достаточно омерзительным. Я чувствовал себя гадким, использованным презервативом с остатками липкой спермы внутри – разумеется, чужой.

От всего этого мне сделалось тоскливо и как-то неуютно, как будто в моей жизни вдруг появилось что-то лишнее, совсем ненужное и обещающее неприятности. Я быстро обулся и сбежал по лестнице вниз, на улицу. Листок с адресом, который мне дал Мишаня, я изучил там же, в клубе, и теперь решил съездить посмотреть на хату. Может быть, думал я по дороге, удастся втереться в компанию к шаманам – я долгое время почти мечтал о такой возможности, но все никак не мог выйти на нужных людей. А на этот раз помог, как обычно принято говорить, случай. Но это совсем неинтересная история.

Я шел к остановке троллейбусов погруженный в свои мысли, и вдруг неожиданный ракурс лишил меня точки опоры. Я увидел на асфальте ползущую поперек дороги гусеницу – большую, толстую, мохнатую, голубого цвета, с ярким узором на спинке, ну, словом, ту самую, – а над ней готовый вот-вот опуститься на это чудо и размазать по асфальту свой собственный ботинок. В ужасе от этой душераздирающей картины я взмахнул руками, удерживая равновесие, резко подался вперед и, падая, вцепился в плечо какой-то проходившей мимо женщины, почти повиснув на ней. Но сразу отпустил ее и попытался извиниться. Однако мне это не удалось. Баба заверещала на всю улицу таким пронзительным голосом, что на ее «крик о помощи» не могли тут же не сбежаться все, кому было не лень.

– …люди добрые да что ж это такое деется средь бела дня насильничают мало им шлюх подворотных так уже на приличных женщин кидаются бандиты хулиганье бессовестное поганцы малолетние что смотришь охальник я тебе в матери гожусь а ты на меня бросаисся тюрьма по тебе плачет…

И далее в том же духе. Народ вокруг тоже шумел, давал советы, что со мной делать, поддакивал орущей тетке. Я не понимал, что ей от меня нужно и зачем она голосит, и сперва удивленно смотрел на нее. Но скоро мне это орание без всяких знаков препинания надоело, и я переключился на гусеницу. Та, видимо, от большого вопияния вокруг застыла на месте – до прояснения обстановки. Мне очень хотелось узнать, с кем же эта стерва трахалась ночью в клубе, но я понимал, что пока сумасшедшая баба не заткнется, а толпа не разбежится, у меня нет шансов выведать это у нее – она попросту откажется говорить со мной. Нужно было дождаться окончания митинга.

– …поглядите на него люди добрые поглядите стоит руки в карманы глаза бесстыжие не кажет невинным прикидывается а попадись такому в темном переулке зарежет пикнуть не успеешь разбойник наркоман протухлый ничего святого насекомое как есть насекомое как таких земля-то носит…

Но этом месте мне захотелось возразить бабе, сказать, что земле, скорее, надоест носить ее саму, нежели это терпеливое насекомое возле моего ботинка. Я перевел взгляд на нее, чтобы посмотреть, как скривится ее физиономия, когда она услышит правду о себе, – но все слова, которые я хотел сказать ей, вдруг улетучились. Я увидел, что визгливая тетка тычет пальцем в меня, а не на гусеницу на асфальте, как я думал. В первое мгновение я удивился теткиной проницательности – на вид она казалась совершенной дурой, – но потом, во второе мгновенье, испугался. Я испытал страх разоблачения. Если они обнаружат мою истинную сущность, то непременно, я был уверен в этом, захотят запихнуть меня в дурку. А убежден я был в этом потому, что такое случалось часто. Нет, не со мной, с другими, теми, кого я знал и с кем когда-то вместе ходил на ту сторону реальности – проще говоря, жрал кислоту.

В дурку мне не хотелось. Я со страхом думал, что сейчас, вот сейчас, сию секунду митингующая тетка выдаст меня с головой всем тем, кто топтался вокруг. Надо было либо с позором бежать, либо любым способом заставить ее замолчать. Но как – у нее же не глотка, а извергающийся вулкан. И тут меня осенило. Я нашел средство, чтобы одним махом убить двух зайцев – и извержение вулкана остановить, и избежать ненужных подозрений, не дать им уличить меня в обладании истинной сущностью. (Они этого не любят, они даже знать не хотят о своих собственных истинных сущностях, вероятно, даже менее гуманоидообразных, нежели насекомое. Что вы скажете, например, о таких истинносущностях, как ходячая приставка к телевизору, компьютеру или к банковскому сейфу? Впрочем, пардон за неуместную лирику – такие вещи стали занимать меня гораздо позднее и совсем в другом месте, если, конечно, мою нынешнюю вечность можно так назвать). Средством была гусеница же. Я вспомнил, как ночью, на дансинге, она буквально накачивала себя музыкой, впитывала всеми своими порами безумный ритм громыхающего техно, обещая когда-нибудь затопить им весь мир. Весь не весь, но хотя бы в крошечной его части пришло время устроить наводнение, решил я. И быстро, чтобы не передумать, наступил на гусеницу, размазав ее по тротуару.

Секунду ничего не происходило, улица не взорвалась бумканьем музыки транса, но уже миг спустя я понял, что жертва не была напрасной. Просто моя истинная сущность напоследок решила пошутить. Вместо техно улица вдруг огласилась похоронным маршем. Тетка, как и следовало ожидать, тотчас заглохла, потеряла ко мне интерес и стала оглядываться. Поредевшая к тому моменту толпа рассеялась окончательно. Я, бросив напоследок взгляд на останки гусеницы, продолжил свой путь.

Впереди из подворотни вытекала похоронная процессия…

На третьем троллейбусе я доехал до нужной улицы – она называлась улица Бакунина – и нашел указанный в записке дом. Взялся за ручку двери подъезда, но прежде чем открыть остолбенело полюбовался на гигантскую многоножку со зверским оскалом, нарисованную на коричневой, шелушащейся краской двери. Было что-то очень неприятное в этой многоножкиной ухмылочке, так что меня даже внезапно пробрало холодом. Разумеется, я истолковал это вторичное на сегодня явление мне до боли знакомого насекомого как предупреждение о том, что истинную сущность так просто не раздавишь, не убьешь. А что мне еще оставалось делать?

Я дернул дверь на себя и вошел в подъезд. Поднялся пешком по лестнице, отыскал квартиру № 58 и нажал на звонок.

Дверь открылась минуты через три, после десятка долгих звоночных трелей – мне так понравился этот заливистый вой, что я был бы не прочь еще немного постоять перед дверью и понажимать на кнопку, источающую веселый звук.

– Оба-на! – приветствовал меня лохматый мужик лет двадцати пяти. – Инопланетяне пожаловали?!

Я не совсем понял, чем являлись последние его слова – радостным вопросом или возмущенным утверждением, и на всякий случай без промедления засвидетельствовал свою лояльность:

– Я от Джокера.

Мужик широко распахнул передо мной дверь и посторонился, разрешая войти.

– А он здесь собственной персоной, – сказал он, подмигнув мне.

Я вошел в полутемную прихожую, заваленную обувью.

– Кеды свои стаскивай, инопланетянин, у нас так положено, – весело-извиняющимся тоном сказал мужик и вдруг гаркнул мне на ухо: – Мерзавчики, а, мерзавчики! А нас инопланетяне почтили почтением… э-э… то есть визитом. Негуманоидные!

Я стянул с ног ботинки, и веселый мужик потащил меня в комнату. Там, приняв расхристанную позу массовика-затейника, он предъявил меня достойному собранию.

– Ой, какой зелененький! – тотчас взвизгнул женский голос.

Я сказал им всем: «Здрассьте», – и посмотрел на себя. Ничего зеленого на мне не было и в помине. Возможно, девушка имела в виду мой возраст – я был ощутимо моложе всех присутствующих, – но, скорее всего, зеленым меня в ее глазах делало слово «инопланетянин», прицепленное ко мне мужиком-затейником. Все, кто находился в комнате, явственно кайфовали. На столе я заметил перфорированный лист с кислотой, уже изрядно обдерганный. Однако никакой крутизны и прибацев, обещанных Мишаней, я не усмотрел. Здесь все было как в обычном глюколовном флэте, где собираются, чтобы большой гопой отправиться в trip.

Всего тут было восемь человек. Семеро с интересом таращились на меня, а восьмой лежал на диване, мотал головой из стороны в сторону, тихо гудел и вообще никуда не смотрел. Я понял, что он сейчас пролетает над гнездом кукушки и его лучше бы вернуть обратно на аэродром, иначе плохо ему придется. Впрочем, я тут же решил, что это не мое дело. Может, здесь так принято и прибацы заключаются именно в этом.

Трое парней с сомнением покивали мне головами – видим тебя, инопланетянин, только чего ж ты такой страхолюдненький, негуманоидная твоя душа?

– Джокер, ты зачем-то понадобился инопланетянам, – продолжал балагурить лохматый мужик. – Зелененьким каракатицам хочется свести с тобой тесный ангажемент… Ву компроне, мсье Джок?

Обращался он к парню, который сидел на табуретке возле стола и головой не кивал, а просто молча щурил на меня глаз. Я раздумывал, стоит ли мне оскорбиться из-за зелененьких каракатиц, но вовремя вспомнил, что на кислотных флэтах гордость проявлять не полагается. Пришел – значит принимай все, чем тебя сочтут нужным обиходить, без лишних слов и ненужных поз. Традиции надо уважать.

Оскорбиться мне не дала и другая мысль. Точнее, ощущение некой заданности, предопределенности того, что Лохматый увидел меня негуманоидом и каракатицей. Я чувствовал, что иначе и быть не могло. Более того, я счел это еще одним доказательством, так сказать, истинности своей истинной сущности. С каждым таким доказательством я все больше убеждался в том, что человек – всего лишь видимость, причем легко отодвигаемая в сторону. Нам всем с детства почему-то внушали, что мы люди. А в действительности мы…

В этот миг раздался пронзительный взвизг. Все, кто был в комнате, подпрыгнули на своих местах – и даже тот, который лежал на диване, резко дернулся и упал на пол.

– Да снимите же их, снимите с меня этих… – вопила девица, назвавшая меня «зелененьким». Она забралась в кресло с ногами и встала на нем в полный рост, судорожно отряхиваясь, как будто по ней кто-то ползал.

– Гадость какая, они не стряхиваются! – уже не кричала, а испуганно-хнычущим голосом говорила она. – Твари мохнатые, противные…

Истеричным жестом она вдруг рванула на себе блузку, так что полетели в стороны пуговицы, а затем принялась стаскивать и все остальное. На помощь ей, радостно смеясь, бросились двое и тоже начали сдирать с нее одежду и разбрасывать по комнате. Последними в воздухе пролетели лифчик, повисший на грифе настенной гитары, и трусики, упавшие мне на голову. Я снял их и, не зная что с ними делать, зажал в руке. Оставшись совершенно голой, девушка немного успокоилась, свернулась калачиком в кресле и печально произнесла:

– Они залезли мне под кожу и роют там себе ходы и норы. Это так странно. Эти гусеницы такие красивые. Они только поначалу кажутся гадкими. Наверное, я смогу их полюбить… Черт! – она резко тряхнула гривастой головой. – Какая же я дура. Они ведь не могут быть настоящими… Или это мы ненастоящие?

Она обвела комнату тревожным взглядом, требовательно всматриваясь в каждого присутствующего, но никто ей не ответил – никто попросту не знал ответа на этот вопрос.

Пока все молчали, я подошел к столу, аккуратно положил на него трусики голой девушки и сел на табуретку рядом с Джокером.

– Вам привет от Мишани, – для начала немного приврал я, не зная, как перейти к делу.

Он мотнул головой, мол, понял, что дальше, а потом снова прищурил на меня глаз и сказал:

– Не знаю никакого Мишани. Кто такой?

– Как… ну, Мишаня же, из дансинга на Фадеевской, – это было все, чем я мог охарактеризовать Мишаню.

– Не знаю никакого дансинга на Фадеевской, – заявил Джокер.

– Да-а?… А-а, – сказал я. Наверное, у меня при этом был очень глупый вид, потому что Джокер неожиданно рассмеялся.

Хохотал он минут пять, никак не объясняя причину своего веселья. Я, пользуясь передышкой, поспешно соображал, куда же это меня заслал мой приятель Мишаня. Под дурью-то ведь всякое бывает – извилины в голове и торчком могут встать, и плашмя лечь, и в противотанковые ежи свернуться. И очень даже просто.

Джокер тем временем перестал корчиться от смеха, снова навел на меня резкость зрения и продолжил разговор:

– Ну?

И я решительно изложил суть:

– Я тоже хочу в шаманы. Возьмите меня к себе. Я способный, меня уже проверяли.

– В чего… в кого ты хочешь? – спросил Джокер, задумчиво почесав нос.

– В «Следопыты астрала», – сказал я. – Я о вас знаю. И про Лоцмана тоже.

Джокер взирал на меня со все возрастающим интересом и даже позу сменил – подбоченился, распрямил спину и развернулся в мою сторону, чтобы удобнее было глядеть.

– Так, – молвил он. – И что же ты знаешь про Лоцмана?

– Ну как… брахман… проводник… учитель… – я немного сник, осознав собственную промашку.

– Ага. Надо же! – восхищенно покрутил головой Джокер, а затем печально вздохнул: – Жаль, что я не знаю Лоцмана.

Я тоже вздохнул и тоже немного опечалился. Ситуация эта мне совсем не нравилась. Я знал, что Джокер не врет, хотя, конечно, мог бы, если предположить, что я ему не понравился или что они не хотят посвящать меня («зелененького») в свои «крутые» дела. Мог бы – не будь он под кайфом. На личном опыте я давно удостоверился в том, что глюколов, вышедший на тропу trip’а, делается абсолютно бескорыстным и искренним человеком, излучающим совершеннейшую чистосердечность и непредвзятость. У него просто-напросто исчезает необходимость врать и привирать, а также хитрить, сочинять, брехать, клеветать, темнить и заливать. (Однако это не относится к упорствованию в заблуждениях и стойкому сокрытию истины из соображений долга, любви к родине и ненависти к врагу; это я к тому, что так называемая «сыворотка правды» – великая ложь нашего времени и нечего людям головы дурить).

Механизм глюколовной чистосердечности прост, как устройство сибирского валенка: пожирателя кайфоделиков переполняет и распирает трудноописуемое словами яркое чувство растворения любых границ, исчезновения разграничителей между ним и всем остальным миром, между принадлежащим ему и чужим, между личным и безличным, субъективным и объективным, – тогда как наличие оных границ и межевых столбов, явственное и несомненное их ощущение и осязание являются принципиальным условием исправного функционирования человека врущего (постоянно или временами врущего – не имеет значения). Проще говоря, если не улавливается никакой разницы между своим и не своим, между я и не-я, то для чего и кому в этом случае врать? Любимому себе, тем более выросшему до размеров Вселенной, заливать никто не станет.

Надеюсь все же, что я не слишком затемнил эту тему суконным стилем изложения, за который приношу вам свои извинения. Иногда, знаете, находит на меня что-то эдакое – делаюсь невыносимо официальным, аж самому противно становится. Вещать от лица вечности канцелярским жаргоном… фу, до чего же это противоестественно…

Ну а если Джокер не темнил, значит, это все-таки Мишаня учудил. Я принялся обшаривать свои карманы, ища бумажку с адресом. Наверное, во мне еще жила надежда на то, что все сейчас же разъяснится, что я перепутал, скажем, дом или квартиру, но мне и в голову тогда прийти не могло, что все гораздо хуже. Лишь где-то на краешке сознания мельтешила веселенькая мыслишка: если адрес и неправильный, то флэт-то специализированный налицо. Только, кажется, не того профиля. Вернее, не того уровня. Но все равно – чудненькое совпаденьице.

Проверяя карманы по второму разу, я случайно встретился глазами с девушкой – не той, которая голой ворковала в кресле, а другой. С момента моего появления здесь она не произнесла ни слова, но все это время я чувствовал на себе ее неотрывный, тяжеловатый взгляд. Увидев, что я смотрю на нее, она осторожно спустилась с подоконника, где сидела, прижав колени к груди, и медленно, плавно, с какой-то хрупкой, меланхоличной грацией подошла ко мне. Все так же глядя мне в глаза, мягко скользнула на пол и села на коленки. Потом положила ладони на мои колени – и в этой позе застыла, храня серьезное, чуть торжественное и как будто молитвенное выражение лица. Она смотрела на меня, не отпуская ни на миг моего взгляда, словно в этой неотрывности заключалось что-то безумно важное.

Ее расширившиеся глаза говорили за нее лучше всяких слов: давай-ка мы с тобой поболтаем, ты и я, и больше никто, ты ведь понимаешь меня, и я тоже понимаю тебя и вижу тебя до самого донышка, и знаю все твои мысли, мы с тобой одной крови, мы братья по разуму, и нам не нужно больше ничегооооооооооооо… – и даже не говорили, а кричали.

И вдруг она заплакала. Слезы полились по щекам, она опустила голову и, тихо всхлипывая, встала, вернулась к подоконнику и снова забралась на него с ногами.

В этот момент я наконец-то нащупал злополучную бумажку с адресом. Вытащил, развернул, еще раз прочитал и протянул Джокеру.

– Вот. Это ваши координаты?

Он долго и тщательно изучал написанное и минуты через три-четыре сообщил свое мнение:

– А что, у всех инопланетян такой шикарный почерк?

Он передал листок следующему – парню, сидевшему на полу возле дивана. Тот покрутил клочок в руках, потом поднес к носу и понюхал. Видимо, запах ему понравился – он с явным наслаждением и с большим шумом втянул в себя бумажный аромат.

– Пергамен, чистый пергамен, – блаженно молвил он, шевеля ноздрями. – Из шкуры молодого онагра. Такой делали во времена моей молодости, когда правил этот ренегат Аттал III. Дорого же Пергаму обошлось его завещание.

Записка пошла по кругу. Лохматый мужик, открывший мне дверь, ничего не говоря, оторвал от нее кусочек и принялся задумчиво жевать его. Он больше не был веселым балагуром – вместо бывшего массовика-затейника в еще одном кресле сидело подобие вялой морковки. Наверное, он успел за это время спуститься на «этаж» ниже. У меня такое тоже иногда бывало, и ощущения, которые я при этом испытывал, кайфом назвать было невероятно трудно. Скорее, это напоминало съемки фильма ужасов, в котором ты играешь несколько ролей, и все они – роли случайных жертв, а маньяков, воплощающих абсолютное зло, играют самые настоящие маньяки, каждый в своем образе, да и абсолютное зло тоже настоящее, и ты понимаешь, что сценарий им не указ, так что надеяться тебе не на что. Или что-то в этом роде.

Мне захотелось посочувствовать Лохматому, медленно перетирающему зубами клок обыкновенной бумаги, но после нескольких попыток я понял, что не могу этого сделать и вообще не уверен, что помню, как нужно правильно и искренне сочувствовать. Кажется, я просто тупо пялился на Лохматого, пока записка была у него, а когда он передал ее следующему, я уже забыл, что собирался ему сочувствовать.

Следующей оказалась голая девушка. Она любовно поглаживала пальцем голубые прожилки на своей руке и нежно называла их «мои мохнатки». Записку, едва взглянув на нее, она брезгливо бросила на пол.

– Фу, клопы! Гадость какая. Они сожрут моих мохнаток!

С пола листок подобрал один из тех, кто помогал девушке разоблачаться. Его заключение было скорым и безапелляционным:

– Э-э, а бумажка-то фальшивая. Он шпион. Ты за нами шпионишь, пацан?

Вместо меня уверенно ответила голая:

– Конечно, шпионит. Что еще инопланетянину делать?

Девушка на подоконнике лишь молча и загадочно улыбалась.

Тот, который лежал на диване, внезапно ожил. Он сел, обвел всех взглядом, которому удивительным образом соответствовало определение «ошпаренный», и сиплым голосом произнес краткую речь:

– Нет, это не есть хороший трип… У меня в прошлом году был триппер. Все мы здесь трипперы… Кто ж знал, что… Дайте мне пистолет. Я хочу застрелиться… Мерзкие, скользкие медузы…

Закончив, он снова повалился головой на боковой диванный валик.

– Какая фигня, – сказал Джокер, поднявшись и забрав мою бумажку у шпионофоба. – Гусик, ты, что ли, с Джеймсом Бондом в третьей перинатальной матрице утрюхался? Теперь тебе везде шпионы будут глючиться.

Гусик обиженно сопнул носом.

Джокер сел на свое место и зачитал адрес вслух:

– Улица Акунина, дом одиннадцать, квартира пятьдесят восемь. Трамвай номер три. Тебе, малыш, надо в кино сниматься, – он повернулся ко мне. – Там такое любят. Смотрел «Иронию судьбы»? Митька, – это уже в сторону Лохматого, – у тебя какой адрес?

Лохматый заметно вздрогнул и напрягся, обдумывая вопрос.

– Адрес?… Бакунина, одиннадцать, пятьдесят восемь.

Джокер – снова в мою сторону:

– Почувствовал разницу? Бакунина, а не Акунина. И трамваи здесь не ходят.

– Я на троллейбусе ехал. На третьем, – тяжело соображая, сообщил я.

После этого в комнате повисло нехорошее, какое-то поганенькое молчание. Меня снова обозревали со всех сторон, но теперь уже с очевидной жалостью во взорах.

– Ну и угораздило же тебя, пацан, – подал замогильный голос тот, который хотел застрелиться.

В голове моей в этот момент наконец что-то замкнулось с отчетливым щелчком, и засвербела уже не веселенькая, а мутненькая мыслишка про двух Джокеров, которые тусуются в кислотных флэтах с координатами, отличающимися только одной буквой, не говоря уже о транспортных средствах с одинаковыми номерами и начинающимися на «тр». Выражаясь по-спортивному, я был в легком ауте и судорожно пытался прочесть глубинный смысл этой путаницы совпадений. Но у меня ничего не получалось. Со всех боков выходила галиматья – высшей, причем, пробы, то есть такая, в которой смыслом является совершеннейшее его отсутствие. Что-то из рубрики «Искусство ради искусства».

Я автоматически смял записку с адресом и сунул ее в карман.

Но несмотря на все эти странности, удивляло меня лишь одно – то самое нехорошее, повисшее в воздухе, и собственные ощущения. В сущности, то, что приключилось со мной, – банальнейшая история, от торчков со стажем я слышал неимоверное количество подобных же. Они были безумно смешными и выглядели анекдотами из жизни психонавтов. Иногда, правда, конец у них бывал печальным – главного героя увозили в морг или реанимацию, но невообразимые обстоятельства, приводившие его к этому, заслоняли собой любые минорные вкрапления.

А когда я сам сделался главным героем похожей истории, мне отчего-то стало очень погано и разом накатили давешние паскудные ощущения противоестественного интима неизвестно с кем – вдобавок повторного. Этого я понять никак не мог. Кто, когда, почему и каким образом?! Это была чересчур трудная задача, и в конце концов я просто отмахнулся от всех этих неприятных мыслей, решив, что на меня плохо подействовали жалостно-изуверские взгляды, которыми меня протыкали насквозь восемь пар торчковых глаз. И еще я решил, что этой компании наверняка известно что-то, чего не знал я, и судя по всему, говорить мне об этом они не собирались. Ну и господь с вами, подумал я, вспомнив любимое присловье моей бабки, и хотел было уже уходить. Но меня остановил Джокер.

– Да не трепыхайся, марсианин, – сказал он мне. – Падай обратно.

Я послушно сел. Собственно, мне было безразлично, идти или остаться. Джокер придвинул к себе остатки листа с кислотой и по-братски поделил их на всех. Хватило как раз по марке на нос.

Голая девушка, получив свою долю, выскользнула из комнаты. За ней вполне однозначно исчез и шпиономан Гусик. Их почин поддержали и другие – квартира была большая, миграции могли осуществляться беспрепятственно. Так что скоро в комнате кроме меня остались только трое. На Джокера новая доза подействовала странно – его потянуло на философию.

– …вот ты, марсианин, знаешь, для чего мы, сапиенсы, жрем кислоту? – он держал речь, обращаясь исключительно ко мне. – Конечно, для того, чтобы перестать быть сапиенсом. Потому что сапиенс… это… ну, как бы тебе сказать… сапиенсов слишком много вокруг. И все друг у дружки во где, – он постучал ребром ладони по горлу. – Так что, марсианин, быть сапиенсом мучительно больно и стыдно. А счастья хочется всем и всегда. Право на счастье у нас в конституции… или где там… откуда здесь навозные мухи взялись?… В кислоте наше счастье… или там в грибочках, в кактусах. И ныне, и присно. Ты, марсианин, может, и не знаешь, что нас из рая-то из-за грибочков поперли. Ну да. Никакое это не яблоко было, а самый натуральный гриб. Добрый боженька нам запретил от счастья вкушать, так мы сами, без разрешениев его вкусили. А то без вкушения натуральное западло выходило. А богу, понимаешь, не понравилось это. Не хотел он, чтобы его сапиенс скотиной мухоморной становился. Ну и отправил в поте лица пахать. Чтобы, короче, скотий дух из сапиенса вышибить. Только, видишь ли, марсианин, просчитался боженька. Не по его опять вышло. Он-то хотел, чтоб сапиенс гордо звучал, а сапиенс до этого не дотягивает, планку слишком задрал папаша Адама. Не соответствуем, понимаешь, стандартам Господа… Митька, ты что тут, навозных мух разводишь, пасеку поставил, что ли?… Кстати, о навозе. Древние арии, между прочим, гнали свое легендарное пойло сому из грибковой плесени, которая на фекалиях как раз и произрастает. И между прочим, божественным это пойло звали. Знаем, знаем, в чем его божественность заключалась. Белые халаты обожают называть эту божественность острым галлюцинаторным психозом… Митька, может, ты тут втихаря производство сомы наладил? Так дерьмом вроде не тянет. Откуда ж столько навозников?… Слушай, марсианин, я, может, тоже хочу быть инопланетянином. Я имею право стать инопланетянином, конституция этого не запрещает. Так почему бы мне этого не сделать? Или нет… не хочу зеленой каракатицей…

– Джок, почему бы тебе не стать неопознанной летающей тарелкой? – разбавил монолог приятеля Лохматый, который, видимо, уже выплыл со своего нижнего этажа.

– Тарелкой? Зачем тарелкой?… А хоть бы и тарелкой. Что я, не могу, что ли, стать тарелкой? Запросто.

Он встал и вышел из комнаты, а чуть погодя вернулся с обеденной тарелкой в руке, с цветочками по краю. Поставил на стол, сел и вперил в нее долгий взгляд. Я тоже смотрел на тарелку, наблюдая, как в керамической поверхности прорастают синие незабудки и лиловые колокольчики и тянутся вверх, к пяти маленьким солнцам, подвешенным на крючьях люстры. И скоро, я и сам не заметил как, стебельки цветов росли уже из меня самого, из моих белоснежных, с одной грубой трещиной, краев. Я стоял в центре стола, и мне был непривычен такой низкий рост. По правде говоря, хотя тарелка эта и называется глубокой, мне было как-то мелковато. И кроме того, совершенно нечем было шевелить, да и дышать я-тарелка не умела. Я испугался, что задохнусь, и хотел сказать об этом остальным, чтобы мне протянули руку помощи, но оказалось, что протягивать ее некому. Как и у меня, рук не было ни у кого. Первым подал голос лохматый Митька.

– Эй, я же не просил меня тарелкой делать. Джок, это твои штучки? Сделай меня назад!

– Как это я сделаю тебя назад? Я всего лишь маленькая тарелочка, я ничего не умею. У меня трудная судьба – в меня все время наливают какую-то горячую жижу, потом бросают в грязную мойку, и все равно на мне всегда остаются жировые отложения.

– Секундочку, амиго, – заговорил тот, который ругал ренегата Аттала III. – Как это мы втроем можем быть одной и той же тарелкой? Не постигаю!

– Вчетвером, – поправил я не вполне мужественным голосом и мрачно добавил: – Вот так и становятся одержимым бесами.

– Мерзавцы, прекратите религиозную пропаганду, – сказала та часть тарелки, которая была Митькой. – Не плюйте в душу светом немеркнущим. Тут проблема конкретная. Надо, мужики, разбегаться. Я не могу делить свою личную жизнь с вами троими. Еще подумают, что мы геи.

– Кто б еще разъяснил, как трахаются тарелки.

– У меня идея. Надо хлопнуться об пол.

– Думай, что говоришь. Тогда нас уже будет не четверо, а десятка два. Разного калибра.

– Позвольте мне, – сказал я.

– Не томи, вежливый.

– Нам нужно каждому сосредоточиться на чем-нибудь своем. Кому что нравится, предположим. Тогда тарелка уйдет на задний план и, если повезет, больше не вернется.

– А мы вместе с ней не уйдем?

– Полагаю, нет. Мы останемся.

– Устами, как говорится, младенца, – вздохнул бывший подданный Аттала III.

И все принялись сосредоточиваться.

Не знаю, как другие, а у меня получилось сосредоточиться настолько, что голова моя едва не пошла вразнос – потому что сосредоточиться я пытался не на чем-нибудь, а на силе собственной мысли. Когда в черепной коробке у меня ураганом просвистели прямо-таки дремучие ветры, а Вселенная вокруг окрасилась в блевотные тона, мне пришлось спешно умерить силу своей мысли и сконцентрироваться на чем-нибудь менее грандиозном.

Через какое-то время я внезапно обнаружил, что тарелкой в результате всех моих усилий я быть перестал – но теперь меня вообще не было в комнате. Я стоял за окошком и шумел на ветру зеленой листвой. Дышалось привольно. Ростом я был с четырехэтажный дом, а руки, раскоряченные в стороны, росли у меня в явном избытке. Я принялся было считать их, но сбился на втором десятке. Мне стало весело и захотелось проказничать. Я решил немного попугать моих случайных и, скорее всего, одноразовых товарищей и поскреб зелеными пальцами по окну митькиной квартиры. Я скреб, стучал, бил и царапал по стеклу, пока не удовлетворился эффектом: дурным удивлением на бледных рожах Митьки, Джокера и Аттала III. Потом я просунул лапу в открытую форточку и потянул ее со зловещим видом к Митькиной шее, душераздирающе шелестя при этом листьями. Митька не выдержал, сполз с кресла и на четвереньках бросился наутек.

Мне стало безумно смешно, и, наверное, от сильного хохота вся моя листва с шорохом обтряслась с меня, после чего я уже целиком ввалился в комнату, умудрившись не разбить при этом стекла.

Эта игра в превращения начинала мне нравиться. Новые ракурсы привели меня в состояние тихого, мечтательного экстаза. После дерева под окном я испробовал еще несколько обличий: стола, настенных часов, мухобойки, валявшейся в углу, а напоследок какая-то могучая сила, тряханув меня так, что извилины мои заплелись в косички и я откуда-то и обо что-то грохнулся, – так вот, эта могучая сила вознесла меня, как я догадался, на вершину меня-эволюции, и я осознал себя – кем бы вы думали? все равно не догадаетесь, – Террористом № 1 в мире. Моя террористская сущность тут же потребовала радикальной реализации своих потенций, но я не успел ничего сделать. Игра внезапно закончилась, как будто в один миг упал занавес и отсек меня от всех моих воплощений. Осталось лишь четкое ощущение невыполненности чего-то – я чувствовал, что у меня вдруг появилось какое-то предназначение, но в чем оно состояло и что мне надлежало сделать, я не знал. Предназначение зудело где-то внутри меня, и я испытывал острое желание изблевать его из себя, избавиться от него любым способом. Только я тогда еще не понимал, что сделать это можно, лишь до конца исполнив свое предназначение – и только так, как это нужно тому, кто вложил его в тебя.

Но зато в тот же момент я понял совсем другую, крайне важную для меня вещь. Мне даже показалось тогда, что именно к этому пониманию я и стремился в последние два года. Я четко осознал, что нет никакой надобности выяснять, кто такой «Я» на самом деле. «Я» реально не существует. Есть только нечто, принимающее разные формы – и все они абсолютно истинные, поскольку наделены способностью чувствовать, воспринимать и встраивать самих себя в некую концепцию, которую они называют «Я». Собственно, эта концепция и нужна для того, чтобы чувствовать, воспринимать и еще, может быть, иногда думать без риска слететь с катушек. То есть «Я» – это всего лишь предохранительная функция и, значит, неодушевленная абстракция. А как функция может быть кем-то?

Теперь мне было совершенно непонятно, как я мог столько времени искать ответ на столь бессмысленный, чудовищно абсурдный вопрос. Все оказалось настолько просто, что я, наверное, даже покраснел от стыда за былую свою наивную тупость. Впрочем, нет – то был не стыд (вообще-то я даже не знал, что это такое, и никогда его не испытывал), то было неописуемое, потрясающее чувство распирания. Меня пучило знание, мне сделалось невыносимо тесно в себе самом, в митькиной квартире, во всем мире. Я понял, что могу сейчас же взорваться, лопнуть, как мыльный пузырь, но эта мысль отнюдь не испугала меня. Напротив, это была очень веселая, смешная мысль, поскольку она принадлежала тому самому «Я», которое должно лопнуть и которого в действительности не существует и лопнуть оно, соответственно, не может.

Точно сейчас не помню, но, кажется, я тогда заорал, как резаный, от возбуждения и ринулся вон из комнаты, из квартиры, из дома, едва успев по пути прыгнуть в свои ботинки. Когда я вылетел на лестничную площадку, услышал позади отчаянный крик:

– Эй, подожди. Я с тобой.

Я не обратил на него особого внимания и ждать не стал. Перепрыгивая через четыре ступеньки, я скатился по лестнице вниз, выбежал из подъезда и быстрым шагом пошел по приснопамятной улице Бакунина.

Было, наверное, раннее утро. На улице никого – ни людей, ни машин. И поэтому, пройдя метров пятьдесят, я очень удивился, услышав сзади внезапный автомобильный взвизг, скрежет и человеческий вопль, а затем мощный рев движка и звук набираемой скорости.

Я оглянулся и в тот же миг мимо меня пронеслась черная «Волга» с затемненными стеклами и без номеров. Я смотрел ей вслед секунды две, после чего она, никуда не сворачивая, вдруг исчезла, как будто была натуральным привидением. Просто испарилась на ровном месте. Тогда я снова обернулся и увидел что-то лежащее на дороге. Издалека я не мог хорошо рассмотреть, что это такое, и подошел поближе.

Это был тот парень, который хотел застрелиться и чей крик я услышал на лестнице. Я узнал его по клетчатой майке и зеленым штанам – от головы осталась только кровавая лепешка. Возле ног его растеклась, как мне показалось сначала, какая-то прозрачно-белесая слизь. И только присмотревшись внимательней, я понял, что это такое и почему парень попал под колеса. Это была большая, частично размазанная по асфальту медуза с каким-то бледным рисунком на спине. Парень поскользнулся на медузе, невесть откуда здесь взявшейся. И голову ему расплющила тоже невесть откуда вынырнувшая и черт знает куда и как пропавшая черная тачка-привидение.

Мне стало страшно. В воздухе отчетливо запахло жутью.

Я вспомнил его слова, сказанные после того, как он попросил пистолет, чтобы застрелиться: «Мерзкие, скользкие медузы…»

И рванул на спринтерской скорости прочь от проклятого места.

5

Где-то через неделю, после того, как у меня перестали трястись руки, я отыскал и со всей тщательностью трижды перепроверил дом № 11 по улице Акунина.

Дверь квартиры № 58 открыл непроспавшийся с виду, но при этом со строгим взглядом парень. Лет ему можно было дать сколько угодно – от восемнадцати до сорока. На нем были черные штаны и оранжевая жилетка, надетая на голое тело. Почему-то это очень походило на униформу, и я подумал, что где-то уже видел такую.

– Здрассьте, – сказал я. – Я от Джокера.

Униформист быстро цапнул меня за плечо, втащил в квартиру и захлопнул дверь.

– Мне нужен Лоцман, – я решил брать быка за рога, чтобы сразу же прояснить все возможные иронии судьбы, если таковые будут иметь место.

– Так-таки и нужен? – с непонятной мне желчностью в голосе спросил парень.

– Да.

Я вспомнил, где видел эти оранжевые жилетки. Это была универсальная одежда из категории «Мода для народа», и носили ее преимущественно дорожные рабочие обоего пола. Долго думать о причинах ее появления на шаманской хате я не стал. Может, они здесь исповедуют братание с пролетариатом, а может, это знак побратимства с тибетскими монахами – какая разница?

– Лоцмана нет, – тем же мрачно-язвительным тоном сообщил разновозрастный парень.

– Я могу подождать, – предложил я с нахальством, которое в разных обстоятельствах жизни вполне может играть роль вежливости.

Парень пожал плечами и ушел в комнату. Я за ним. По пути через полуприкрытую дверь другой комнаты я уцепил фрагмент сцены из жизни шаманов: за круглым столом на трех ножках сидели трое и оцепенело пялились на что-то лежащее перед ними. На этих униформы не было, но их синхронная одеревенелость и без того стирала между ними любые различия. Три чурбачка, занятых чем-то недосягаемым. Словом, шаманский промысел. Я сразу же проникся к ним уважением и прошел мимо двери на цыпочках.

В той комнате, куда я попал вслед за парнем в жилетке, господствовал уютный спартанский стиль. Ничего лишнего – узкая деревянная скамейка (похоже, спертая откуда-то из деревни), двуспальный матрас на полу, две табуретки (гарнитурного вида) и офисное кресло на колесиках. Вместо стола – широкий подоконник с окурками в тарелке, сушеными грибами на обрывке газеты, пустой бутылкой из-под водки и пакетиком жареного арахиса. На потолке – лампочка Ильича. Стены заляпаны страницами цветных журналов. Все вместе это производило глубоко мистическое впечатление.

Жилетка сел на лавку, вытянул ноги и зевнул.

– Зарезали Лоцмана, – вдруг сообщил он мне совершенно бесстрастным, даже скучным голосом.

– Когда? – поразился я, падая на табурет.

– Третьего дня.

Я почувствовал себя обманутым.

– Так вы же сказали, чтобы я подождал его.

– Ничего я тебе не говорил. А ты что, куда-то торопишься?

– Нет.

– Ну так и жди себе, раз притрюхал.

– Ладно, – ответил я. – А чего ждать?

– Лоцмана. Ты ж к нему приперся?

– А-а… Ну да. К нему. То есть вообще к вам.

Наверное, я чего-то недопонял в его скупых объяснениях и поэтому спросил:

– А где он сейчас?

– Лоцман-то? В морге, где ж ему еще быть.

– Понятно, – сказал я, но, по правде говоря, понятного было мало.

Тогда я решил сменить тему.

– А чем заняты эти трое? – я махнул рукой за стену.

– Отрабатывают Уджаяну.

– Чего? – я невежественно вытаращился на Жилетку.

– Контакт устанавливают, – снисходительно пояснил он.

– С кем?

– С Лоцманом.

– А-а… он же… того?

– Смерти нет, – скучным, дежурным тоном проговорил Жилетка.

Я ему не поверил и продолжал таращиться.

– А кладбища есть?

– Кладбища есть, – кивнул Жилетка и объяснил: – Для непосвященных.

Я тут же почувствовал себя непосвященным и хотел было воспользоваться моментом, чтобы намекнуть ему: мол, неплохо бы сделаться посвященным, но он не дал мне раскрыть рта.

– Смотри, – торжественно сказал Жилетка и протянул руку в сторону двери.

Я посмотрел – с опаской, потому что решил, что сейчас увижу оживший труп зарезанного Лоцмана.

Но его там пока не было.

– Не позднее ночи он войдет в эту дверь.

Я напрягся, обдумывая сказанное. Вкратце итог моих умственных усилий был таков: если смерть может случиться в результате страхолюдной чертовщины (коей свидетелем я стал неделю назад), то почему бы этой же чертовщине не сделаться причиной воскрешения покойного мага (шамана)? Или, в переводе на простой, понятный язык: чем черт не шутит? Так говаривала иногда моя бабка, рыща по дому в поисках спрятанных мною из хулиганских побуждений очков, ножниц, поварешек и другой хозяйственной утвари. Позднее я узнал, как назывались мои проказы – полтергейст и барабашки. Правда, перевести свои безобразия на научную основу мне не довелось – бабка к тому времени уже померла…

Словом, я поверил ему.

Вера же возбудила во мне жгучий интерес к шаманским делам – еще более жгучий, чем раньше.

В этот момент кто-то вошел в квартиру, щелкнув замком. Я замер на своей табуретке и, затаив дыхание, ждал чуда, обещанного Жилеткой, – явления воскресшего покойника. Сам Жилетка вдруг вскочил и, не говоря ни слова, метнулся в коридор. Какое-то время оттуда доносился приглушенный разговор, в котором я различал чьи-то вопросительные и жилеткины утвердительные интонации. Потом бубнение прекратилось, и в комнату вошли двое – Жилетка и тот, кому, по моим рассуждениям, полагалось быть ранее убиенным Лоцманом. Он был высокий, с волосами до плеч и в наглухо запахнутом темном длинном плаще. Брутальную картину сильно портили кроссовки на ногах и совершенно безвольное выражение лица.

Я поднялся (кажется, при этом у меня были ватные ноги) и сипло спросил:

– Вы Лоцман?

Вместо ответа он повернулся к Жилетке:

– Это еще кто?

Жилетка посмотрел на меня изучающим взглядом, как будто впервые видел.

– Так. Дилетант, – ответил он наконец. – От Джокера. Интересуется.

Плащеносец подошел ко мне и эхом повторил:

– Интересуется.

– Так точно, – непонятно почему ляпнул я.

Он взял меня за подбородок и стал рассматривать в упор, поворачивая мою голову из стороны в сторону, словно проверяя, мыл ли я сегодня уши. Вообще, сказать об этом парне «странный» было бы сильным преуменьшением. Движения его казались на удивление рассогласованными, как у большой куклы на ниточках, которые дергает кто-то очень неумелый. Независимо от того, был ли он ожившим трупом или нет, он производил впечатление человекообразного механизма. Ощущение это усиливали его глаза – совершенно темные, казавшиеся лишенными зрачков, с одной только черной радужкой.

Когда он в четвертый или в пятый раз повернул мою голову вбок, я понял, что это может продолжаться еще долго. По его лицу было видно, что он не знает, что со мной делать. Даже не сомневается, а просто не знает.

Глядя ему в глаза, я почти молился – молча, страстно, непонятно кому, – чтобы этот парень хотя бы на миг обрел способность к волеизъявлению и принял нужное мне решение.

– Думаешь, нам нужно поработать с ним? – в конце концов спросил он у Жилетки.

– А что еще-то с ним делать? – с точно таким же незнающим видом пожал плечами Жилетка.

Я подумал, что прав был Мишаня. Видимо, очень крутые дела творились в этом шаманском логове, если эти двое, особенно Плащеносец, выглядели пришельцами из сумеречной зоны. Знающие люди называют эту зону «универсальным сознанием», а попасть в нее можно только полностью разотождествившись. Что это такое, я не вполне себе представлял, но те же знающие люди говорили, что это когда тело отдельно, психическая энергия отдельно и сознание тоже – отдельно. Когда мир становится как бесконечная мокрая промокашка, расползающаяся в бесконечные дыры. И эта самая промокашка – естественный плацдарм для волхвования. Впрочем, последнего знающие люди не говорили – это уже я сам догадался. А познакомившись с шаманами, и вовсе в том уверился.

Плащеносец выглядел именно как совершенно разотождествившийся и из бесконечного числа вариантов (или, по крайней мере, двух вариантов того, что им делать со мной) не мог выбрать ни одного, потому что, не знаю, как насчет психоэнергетики, а сознание у него точно было – отдельно. Где-то погуливало. Мне пришлось – разумеется, небескорыстно – одолжить ему своего:

– Думаю, вам нужно, просто необходимо поработать со мной, – сказал я, отчетливо и с нажимом проговаривая каждое слово.

Плащеносец медленно кивнул и отпустил мой подбородок. Потом повернулся к Жилетке:

– Проведи с ним начальный курс. Как обычно. Только на кухню уведи, чтоб не мешался здесь.

Жилетка согласно хмыкнул и вцепился мне в плечо.

– Пошли.

Кухня шаманов оказалась неимоверно грязным крошечным закутком. На полу можно было выращивать картошку, плита тошнотворно щерилась бурыми лохмотьями засохшего слоя жира, в мойку по самый краник впихнута гора немытой посуды. В углах и на подоконнике – пустая водочная стеклотара. Жилетка взял одну из бутылок, удостоверился, что в ней ничего не осталось, и перешел к делу:

– Короче, так. Будешь получать входное посвящение. Сейчас идешь за балдой. Два пузыря. Нет, лучше три. И чтоб быстро.

Я проверил свою наличность.

– У меня на три не хватит.

– Трудности входят в программу, – покровительственно и с удовольствием объяснил мне Жилетка. – И запомни: твои проблемы – это твои проблемы. Все ясно?

– Все, – сказал я. – А вопрос можно?

– Валяй.

– Этот человек, – я кивнул в сторону оставленной комнаты, – Лоцман?

Жилетка сморщил нос.

– Нет. Это Шан-Гирей. Все. Гони на выход.

Я беспрекословно повиновался, потому что любой другой modus operandi в данных обстоятельствах был неприменим и бессмыслен. Впрочем, я кажется уже упоминал об этом. Проходя по коридору, я вознамерился было еще раз заглянуть в ту комнату, где колдовали над чем-то трое адептов, но дверь оказалась плотно закрыта. Из-за нее доносилось какое-то глухое жужжание.

Я вышел на улицу, удрученный размышлениями. Имевшихся у меня денег хватало только на полторы бутылки водки, ехать же домой и обратно долго. Нужен был четкий план действий по насильственному изъятию – либо бабок, либо товара. Сравнив достоинства обоих вариантов, я остановился на втором. Почему-то я решил, что грабить старушек и мелкоту мне не к лицу. Наверное, случайно сработали какие-то древние мужские рефлексы. Или просто вспомнил свою собственную бабку. Не знаю.

Пройдясь по улице Акунина, я заглянул в несколько продуктовых лавочек, провел рекогносцировку. Выбрал наиболее подходящую и купил большой полиэтиленовый пакет. Потом походил по ближайшим дворам, насобирал хлама потяжелее и плотно упаковал его в пакет. Сверху прикрыл бумажным кульком. Камуфляж был готов.

С этой пузатой авоськой я вернулся в магазин и, выбрав момент, незаметно пристроил ее у прилавка винно-водочного отдела.

Минут пятнадцать мне пришлось слоняться возле других отделов, старательно изучая ассортимент и дожидаясь, пока кто-нибудь не заметит оставленной сумки. Надо признать, бдительность граждан оказалась не на высоте. За эти пятнадцать минут лавочку могло бы разнести на куски полсотни раз, если бы в сумке была настоящая бомба.

Наконец, среди покупателей обнаружился зоркий пенсионер. Сначала он около минуты приглядывался к моему подарочку, а потом громко осведомился у всего магазина, чей багаж. Тотчас вокруг пенсионера собралась горстка любопытных каскадеров, продавщица перевесилась через прилавок, а когда никто во всем магазине не признал баул своим, благоразумные граждане начали беспокойно покидать помещение. Я подошел к кучке смельчаков, буквально обнюхивавших мою сумку. Старикан, поднявший тревогу, нагнулся ухом к пакету и прислушался, сложив запавший рот куриной жопкой.

– Кажись, тикает, – оповестил он, распрямляясь.

Что там могло тикать среди ржавого металлолома, камней и обломков кирпичей, я гадать не стал, потому что подошла моя очередь нагнетать обстановку. Придав голосу побольше истеричности, я завопил:

– Щас рванет!!!

Каскадеров моментально смело, продавщица, нервно взвизгнув, нырнула в подсобку. За ней и остальные в голубых передниках, побросав все, ринулись кто куда.

Секунду спустя я перемахнул через прилавок, сунул за пазуху первые три попавшиеся бутылки водки и, прижимая их к брюху, перелез обратно. Бегство к дверям магазина сопровождалось тихим позвякиванием и одной-единственной мыслью о том, как тяжко быть беременным. Азарт удачного грабежа и эта дурацкая мысль развеселили меня до крайности, так что, выбежав на улицу, я уже едва не хохотал во все горло. Впрочем, делать это все одновременно – бежать, придерживая на себе бутылки, и смеяться – было не очень удобно. Вместо хохота из меня вдруг поперла сильная икота, и от этого стало еще смешнее. Это было безумно веселое бегство.

А потом сзади что-то громыхнуло, посыпалось разбитое стекло, и я повалился на газон, сбитый с ног. Воздух вокруг тут же наполнился воем автомобильных сигнализаций, женским визгом и мужским матом. Отплевываясь от травы и сухой земли, я поднялся на колени и проверил целостность добычи. Бутылки не разбились, но руку, сыгравшую роль амортизатора, я все-таки отшиб. Впрочем, про боль я забыл тотчас же, как встал и посмотрел назад.

Магазин, из которого я только что выбежал, пребывал в относительной целости. Были выбиты только стекла и немного разворотило двери. Взрывная волна шла не изнутри, а снаружи. Перед входом в лавочку у обочины дороги красиво пылали остатки стоявшего там минуту назад джипа. Я подумал о том, что было бы, рвани оно на десять секунд раньше. Во всяком случае, три пузыря у меня за пазухой точно не остались бы тогда целыми. Это по самым скромным прикидкам.

Я бы долго мог простоять там, разинув от удивления рот и размышляя о биче терроризма, если бы кто-то вдруг не хихикнул у меня над ухом:

– Бывают странные сближенья, правда?

От этого мерзкого голоса я покрылся мурашками и резко обернулся. Но никого рядом не было.

– Кто тут? – спросил я, озираясь по сторонам.

– А тут никого и нет, – отозвался тот же невидимый мерзавец.

– А ты кто? – спросил я не очень уверенно. – И где?

Молчание.

– Эй!

– Да тут я, тут. Я всегда тут. И вообще везде.

– А… зачем? – ошалело спросил я.

– Затем, – грубо и нагло ответил мерзавец. А потом добавил, немного подобрев: – Конкретно сейчас я тут затем, чтобы вынести тебе благодарность.

– За что? – удивился я.

– За устроенный в общественном месте взрыв. Неплохо у тебя получилось. Для первого раза.

Я ошарашенно посмотрел на горящую груду железа. К месту происшествия уже съехались пожарные, неотложки и мусоровозы. Суетились спасатели.

– Эй, погоди, – запротестовал я. – Это же не я. Я совсем не то…

– Какая разница – то или не то. Главное, факт налицо. Так что благодарность ты заработал честно. И запомни: террорист рождается для того, чтобы выполнить свое назначение. Уяснил? Ну покедова. Некогда мне тут с тобой базары разбазаривать.

Мерзавец снова гнусно хихикнул и заткнулся.

Я опять покрутил головой по сторонам, но ничего не обнаружил. Потом засунул бутылки за пояс штанов и, массируя руку, зашагал прочь, удрученный мыслями еще больше, чем когда обдумывал задание Жилетки.

Мне вдруг отчетливо-зримо представился заколдованный круг, прочерченный бессмысленно-идиотскими «сближеньями», которых в последнее время было многовато для меня одного. Вездесущие гусеницы, джокеры, террористы сыпались как из рога изобилия. Ими, точно ржавыми кольями, ощерился колдовской круг, и у меня не было ни единого шанса пролезть через этот частокол.

Потом видение круга исчезло, и я тотчас забыл о нем.

А когда я доставил водку к шаманам, стало и вовсе не до странных мыслей. Входное посвящение, которое я получил в тот день, выглядело как натуральная пьянка – очень серьезная, методичная, до умопомрачения. Меня по молодости и неопытности развезло после первого же стакана, и все дальнейшее происходило и воспринималось мной в сиреневом тумане. Не помню, в какой момент к нам с Жилеткой присоединились еще двое. Бутылок на столе прибавилось, а свободного места на кухоньке не осталось совсем. Жилетка, тоже надравшись, как свинья, начал что-то обстоятельно втолковывать мне до странности трезвым голосом. Иногда его поправляли или дополняли те двое, а потом спрашивали меня, согласен ли я принять обличье зверя, чтобы освободить свое сознание для приятия знания и истинной силы. Я кивал им в ответ и говорил, что заранее согласен на все и совершенно излишне меня об этом спрашивать. А они отвечали, что таков ритуал и нарушать его не полагается, иначе посвящение будет недействительным. Потом мне снова что-то втюхивал Жилетка, и я, слушая его, дивился тому, как просты и вместе с тем сногсшибательно, потрясающе, красиво мудры его слова. В какой-то момент (наверное, уже после третьего стакана) мне показалось, что словами этими Жилетка может и испепелять, и осенять благодатью, и как только я осознал это, тут же получил столом по физиономии. Никакое знание не дается даром, – была последняя моя мысль в день получения мной входного посвящения.

Очнулся я уже не на кухне, а в комнате с матрасом – правда, лежал я не на нем, а в углу, на расстеленных газетах. Страшно ломило голову, и хотелось блевать. Слабым голосом я попросил кого-то из шаманов доставить меня в сортир и с полчаса в обнимку с унитазом приходил в себя. После этого меня квалифицированно опохмелили и сообщили, что теперь мне нужно пройти второй этап посвящения. То есть что меня будут ставить на путь.

Я спросил, сколько всего будет этапов, но они ответили, что посвящаемому задавать вопросы не полагается и вообще мне лучше помалкивать. А мою гордыню духа (потому что вопрошание – это гордыня) они обязательно вылечат, иначе она будет мне мешать и не даст обрести Силу.

Курс интенсивной терапии начался с того, что мне велели перемыть грязную посуду на кухне и вынести на помойку всю стеклотару. Потом несколько раз я бегал в магазин за продуктами, водкой и сигаретами (деньги мне давали), почистил и пожарил картошку и приклеил на стену в комнате пару страниц из какого-то цветного журнала.

– Так нужно, – ответили мне на мой немой вопрос по поводу последнего требования. – Этим ты совершаешь символический акт отречения от Логоса. Хотя все мы давно уже от него отреклись, символ закрепляет за тобой право и привилегию находиться на пути в несотворенное и взывать к его сущностям.

Разумеется, я не возражал против подобных привилегий.

Немного досаждало только одно – мне не давали жрать и строго запретили набивать брюхо тайком. Жареная картошка и прочие пищевые соблазны искушали мой желудок и слюнные железы до поздней ночи, когда за все голодные муки дня я был вознагражден грибным блюдом. В том смысле, что это была тарелка с кусочками сушеных грибов. Я смел их в одно мгновенье и попросил еще, потому что не наелся. Но мне сказали, что на первый раз хватит.

И действительно, на первый раз мне хватило с избытком. Меня унесло куда-то очень далеко. Там были странные жилищные условия, похожие на коммунальные – я сидел в одной из ромбических нор этой бесконечной коммуналки, а прямо из меня выходил какой-то длинный толстый шланг и тянулся вдаль. Я понял, что шланг – это интерфейс Вселенной, по которому ко мне должна прийти передача, а от меня – уйти что-то другое. Сначала я испугался, подумав, что без этого «чего-то» я, наверное, не смогу жить, но потом успокоился и даже повеселел, потому что кто-то сказал мне: «Сможешь. То, что ты должен отдать, – несущественно для тебя по сравнению с тем, что ты получишь». Я поискал глазами источник этого уверенного голоса и увидел большую, черную с серебристыми пятнами псину. Она смотрела на меня умными, все понимающими глазами и улыбалась, вывесив из пасти огромный язык. Я поздоровался с ней, и мы разговорились. Она (то есть он) рассказала мне много чего интересного об устройстве коммунальной Вселенной, подтвердила жилеткин афоризм про несуществование смерти, добавив, что ее нет, потому что есть шланг, а потом поведала мне о том, как обретается истинная Сила. Когда собачка говорила обо всем этом, я, как и накануне с Жилеткой, изумлялся и восхищался тем, насколько все, оказывается, просто и понятно, а главное, вполне достижимо при некоторых усилиях, особенно – усилиях послушания и исполнения ее, собакиных, велений. Я проникся доверием к ней и ее добродушному голосу и ловил каждое ее слово. Я готов был лизать ей лапы и лаять по команде, потому что вдруг понял, что не могу без нее жить. Она – это все, в ней – весь я, со всеми потрохами. «Хорошо, что ты это понял», – сказал пес, и я заплакал от счастья, какого не испытывал никогда в жизни.

Последние его слова, обращенные ко мне, были такие: «Ты должен запомнить: ты – ничто; всем тебя делает то, что входит в тебя, когда ты опустошаешь себя. Призови Сущности Несотворенного, впусти их внутрь, и они наделят тебя Силой Бесконечности и Могущества».

И он исчез.

А вместо него я увидел бледное, осунувшееся, с запавшими глазами лицо Плащеносца. Только сейчас он был без плаща – в одних трусах и майке с головой Медузы Горгоны. Даже мертвой и нарисованной ей дано было обращать все живое в камень. Жуткое воспоминание о медузах резануло меня, словно клинком по брюху, и я, скорчившись в позе человека, мающегося животом, застыл, не видя больше перед собой ничего кроме этой кошмарной головы.

Так начался марочно-грибной марафон, длившийся где-то около недели, в течение которой меня без передыху пичкали кислотой и поганками и наставляли на путь беседами о началах мироздания, Владыках Вселенной, о принципах волхвования и могучих символах, в которые корнями уходит человеческое сознание.

Меня одолевало видение за видением, но я уже не запоминал их содержание и не удерживался ни в одном из них надолго. Я просто плыл сквозь них, вяло пошевеливая плавниками, без руля и ветрил, и, как мне было велено, искал пограничные столбы своего сознания. Собственно, именно для этого и проводилась оная длительная процедура самопознания. У нее было много красивых названий, например, «зависнуть в астрале», «погружение без выгребания» или «запереться в подвале», а суть сводилась к одному-единственному: к немилосердному шарашению своего «Я» до такой степени, чтобы оно от удивления ушло куда-нибудь гулять – как можно дальше и гуляло как можно дольше.

Чтобы вместо него внутри образовалась аккуратная пустота и тогда легко, без помех можно было бы нащупать те самые границы, за которыми начиналось уже исконное и бесконечное, вальяжно-пузатое «оно», обычно укрытое куцей занавеской «Я».

О том, как я искал пределы собственного сознания, рассказать хоть в малейшей степени вразумительно почти невозможно. Наверное, подвальные глубины, куда я спускался, и были той самой сумеречной зоной, в которой пропадает отдельность вещей и они вывариваются в однородную размазню. Вычленить что-то конкретное там нельзя, это сплошная черно-серая масса, и в ней нет ни тебя самого, ни мира, ни вообще ничего человеческого – а есть только что-то слепое, абсолютно равнодушное и абсолютно же враждебное. Какая-то иная природа вещей. Антиприрода. Если желаете представить себе это хотя бы приблизительно, представьте большую, плотную, без единого просвета тучу мух, каждая из которых размером с кулак. Туча шевелится, двигается, выпячивает ложноножки – и все это совершенно беззвучно. Впрочем, ее движений вам все равно не видно – вы их лишь чувствуете, находясь внутри этой мушиной биомассы, и даже не можете сказать, где кончаются мухи и начинаетесь собственно вы – потому что граница «Я» осталась далеко позади. Единственная эмоция, доступная в тех краях, – четкий, ясный, почти осязаемый страх сойти с ума и остаться там навсегда, без единого шанса отыскать дорогу назад.

Но настоящая моя встреча с Оно, случившаяся в самом конце этого марафонского заплыва, имела совсем иной антураж. Как ни странно (а может быть, совсем не странно), она носила более отчетливый, более оформленный и, если можно так выразиться, живописный характер. Произошло это потому, что в какой-то момент своего бесконечного трипа я увидел те самые сущности, о которых постоянно твердили шаманы. Увидел и удивился, почему не замечал их раньше. Логово чародеев было полно ими. Они висели прямо в воздухе и очень медленно перемещались, со скоростью приблизительно метр за десять моих вздохов. Если смотреть на них спереди, они кажутся похожими на людей. Точнее, на потусторонних висельников, тихонько покачивающихся в петлях на невидимых перекладинах. Если, конечно, бывают висельники, начисто лишенные голов. А когда они поворачивались ко мне боком, я видел, что они совершенно плоские. И тогда они больше напоминали не людей, а повешенные на плечики костюмы. Комната же, где я находился, была как платяной шкаф небедного человека. Только все эти костюмы вряд ли подходили на роль одежды, потому что были полупрозрачными, как густой утренний туман на расстоянии двадцати шагов.

Какое-то время я ошарашенно наблюдал за ними, их черепашьими перемещениями и медленными покачиваниями из стороны в сторону. А потом произошла странная вещь. Я вдруг услышал какой-то отчетливый звук внутри себя, похожий на тихий треск. Как будто что-то рвалось. И в тот же миг я увидел, как от меня отделился такой же белесый безголовый костюм и легко взмыл к потолку. Затем второй, третий. Потом еще и еще. Каким-то образом мне стало понятно, что это лопнул я сам. К уже бывшим в комнате сущностям присоединилась моя душа, нарезанная на ломтики, и принялась точно так же отрешенно покачиваться. Это было удивительное зрелище – во-первых, потому что никогда раньше мне не приходилось видеть воочию собственную душу, а во-вторых, потому что сразу стало непонятно, кто же смотрит на нее. Назвать это «мной» уже не было никакой возможности. В кусках своей души я еще как-то узнавал себя, как узнают себя на фотографиях, меня же самого нигде не было. «Я» где-то потерялся.

Сначала такое положение вещей меня развеселило – я подумал, что мое «Я» захотело поиграть со мной в прятки. Но когда я попытался включиться в игру, чтобы поискать его, мое веселье тут же испарилось. Без «меня» я ничего не мог – ни играть, ни искать, ни вообще что-либо делать. Ничегошеньки. И тогда я испугался. Откуда-то взялось невыносимо ясное и отчетливое понимание того, что я стал грибом и скоро ко мне придет абсолютное счастье абсолютного слабоумия. Но и не хотеть этого счастья я в тот момент не мог, потому что меня ведь не было. Было какое-то «оно» – тупое, трусливое, расплывчатое. И вот это-то «оно» как раз хотело, очень хотело быть бессмысленным грибом. Оно не могло само думать, принимать решения, совершать поступки. Оно ждало, что кто-то другой, извне, подскажет, как ему надо думать, какое решение принять, каким образом действовать. Мое «оно» остро нуждалось в любых приказах любого другого существа. Или сущности. Все равно. Без них оно бы не смогло прожить и дня. Без них оно бы просто пускало сопли и пузыри.

Чуть погодя, когда мое испуганное «оно» уже готово было забиться под матрас, чтобы никогда не вылезать оттуда (хотя в действительности оно даже на это не было способно), комната-гардероб, где я сидел, вдруг взбесилась. Началось самое настоящее шкафотрясение: пол задрожал, стенки принялись отстыковываться друг от дружки, углы между ними превратились в широкие щели, и через них внутрь поползли пегие клубы не то дыма, не то тумана – липкого даже на вид. Эта дрянь стала собираться в центре бывшей комнаты и, сгущаясь, принимать устойчивые очертания.

То, что из нее в конце концов материализовалось, было в тысячу раз хуже ночного кошмара. Женская фигура черного цвета с восемью руками – вот что это было. На шее у нее висело ожерелье из черепов, чресла прикрывала юбочка из человеческих голов с бахромой из кистей рук. У нее были длинные распущенные черные волосы, а в каждой руке она держала доисторическое орудие убийства – меч, лук, трезубец, кинжал и так далее, остального я, насмерть перепуганный, попросту не смог разглядеть.

Никогда прежде я не видывал ничего подобного, но все-таки сразу узнал ее. Это внезапное узнавание свалилось на меня, как спиленное столетнее дерево, и тяжело придавило к полу, хотя и без того я не мог пошевелить ни пальцем.

– Лиза, – потрясенно прошептало мое «оно». – Я тебя знаю. Ты – Лиза Пяткина.

Лиза в ответ показала мне язык – да так и оставила его свисать ниже подбородка. И это ничуть не умалило лютости ее облика, скорее наоборот, высунутый язык добавил ее свирепости вполне отчетливый оттенок кровожадной патологии.

Висячие сущности, до того демонстрировавшие полное ко всему безразличие, вдруг заметно зашевелились и все как один (одна?) двинулись ко мне. Они обступали меня, зажимали в плотное кольцо и уже тянули ко мне свои руки (лапы? манипуляторы?). В один миг мое беспомощное «оно» переполнилось внезапным пониманием того, что сейчас произойдет. Готовилось жертвоприношение – они намеревались задушить меня, а потом разрезать на кусочки. Защищаться я не мог, потому что, опять-таки, делать это было некому. Дистрофичное «оно», существовавшее теперь вместо меня, могло лишь верещать от ужаса, захлебываясь в собственных соплях.

Потом оно увидело, как толпа Сущностей расступилась и к нему медленной, тяжелой поступью приблизилась страшная, лютоокая Лиза Пяткина. В одно мгновенье она отрастила еще одну руку – в ней ничего не было, – неспеша, точно раздумывая, замахнулась и…

Это была всего лишь пощечина. Потом еще одна и еще…

(А вам не доводилось получать пощечины от самой Смерти? Ощущение очень, очень странное, словами даже не выразишь. Разве что так: ощущение асфальтного катка, размазывающего вас тонким слоем – но без каких бы то ни было членовредительных последствий.)

От этого обидного и вместе с тем жуткого битья по физиономии мое «Я» тут же вернулось на свое законное место. Как только оно это сделало, обступавшие меня Сущности со злым шипением растворились, а Лиза Пяткина немедленно превратилась в склонившегося надо мной Жилетку. Он хлестал меня по щекам, тихо и размеренно приговаривая: «Перестань орать… Прекрати вопить…»

Я в страхе дернулся от него в сторону, нашаривая рукой что-нибудь потяжелее.

– Ты чего разорался? – спросил Жилетка, распрямляясь и делая шаг ко мне.

Я, не отвечая, вскочил на ноги и бросился к открытому окну. Быстро перевалил через подоконник и, даже не посмотрев вниз, сиганул. Кажется, в тот момент я не помнил, что шаманы жили на втором этаже, но даже если бы они обитали на десятом, мне было все равно, каким способом и с каким исходом бежать оттуда. Я не сомневался в том, что Лиза Пяткина непременно пустится за мной в погоню и будет преследовать до тех пор, пока не добьется своего. Я был слишком сильно испуган, чтобы думать о чем-то другом, кроме ее десятка ловких, умелых, натренированных для несения смерти рук.

Упав на асфальт, я тотчас вскочил и побежал, хромая на обе ноги. Перемещался я совершенно бесцельно, даже не глядя по сторонам. Вместо меня на улицах ориентировался мой ужас.

Ужас затащил меня в крошечный магазинчик, где я, сходу бросив деньги на прилавок, хрипло потребовал бутылку водки.

Продавщица открыла было рот, чтобы зачитать мне стоявшую рядом табличку «Лицам до 18 лет…», но, очевидно, передумала. Наверное, мой ужас передался и ей, тут же нарисовавшись на ее толстомясом лице. Без единого слова она поставила передо мной бутылку и робко сгребла деньги.

Я свинтил крышку и, не сходя с места, влил в себя треть пузыря.

Любой опытный отечественный торчок вам подтвердит, если захотите: водка для русского человека – ни с чем не сравнимый по чистоте и широте действия психоделический продукт, без которого невозможно ни просветление духа, ни обретение истины, и она же – лекарство и спасение от непредвиденных, чрезмерно тесных или осложненных контактов с Сущностями той реальности, которую шаманы называли «несотворенным», а я коротко именовал «Оно».

Водка должна была помочь.

Но когда я взялся за ручку двери, чтобы выйти из магазина, я уже знал, что никакое бухло мне не поможет, сколько его ни выпей. Я боялся выходить на улицу. Я не знал, что меня там ждет: быть может, у входа меня уже караулит Лиза Пяткина, а может, под ногами там будет чавкать болото липкого пегого дыма-тумана, с каждым шагом все сильнее засасывая меня вглубь. Но стоять и трястись от страха в магазинчике я тоже не мог, потому что как только я об этом подумал, мне стало казаться, что сейчас пол подо мной разверзнется и многочисленные руки Лизы Пяткиной утянут меня в преисподнюю.

Тогда я разом выхлебал всю оставшуюся водку, поставил бутылку на пол и пнул дверь. Снаружи никого не было. Я вышел, затравленно озираясь по сторонам. И едва сделал несколько торопливых нетвердых шагов, сзади что-то с сильным грохотом обрушилось. Я оглянулся – тяжелый козырек, раньше торчавший над входом в продуктовую лавочку, теперь лежал на тротуаре, разбитый на куски и покореженный.

Где-то над ухом у меня раздалось знакомое уже гнусное хихиканье. Только на этот раз мерзавец не стал заводить со мной разговор.

Я повернулся, припал к стене, потом, шатаясь, пошел куда глаза смотрели, поминутно оглядываясь в тревоге на любые резкие звуки.

6

Следующие два месяца я не переставал дрожать от страха, целиком и полностью уподобившись перепуганному суслику из мультика. Я был совершенно уверен, что сошел с ума. Ничем иным я не мог объяснить постоянно падающие на меня балконы, рекламные щиты и фонарные столбы. Впрочем, точно так же я не мог объяснить то, что они всегда промахивались, пролетая в метре или полуметре от моей головы.

С того дня, когда за мной приходила Лиза Пяткина, я больше не ел ни марок, ни грибов. И два месяца мир вокруг меня растворялся сам по себе, без малейшего вмешательства с моей стороны. Раньше, когда я глотал марки, я совсем не задумывался над тем, каков истинный механизм этого развоплощения мира. Но теперь марок не было, и я в жуткой панике наблюдал за тем, как окружающая реальность теряет былые твердые очертания, становясь зыбкой и вязкой, как кисель.

Я ни в чем больше не мог быть уверенным – ни в себе, ни в тверди под ногами, ни в том, что доживу до завтра.

Один раз на меня обрушилась коробочка автобусной остановки. Я успел выскочить – вместо меня железяками и стеклом придавило какую-то старушенцию. Несмотря на тщедушность бабульки, крови из нее вытекло много, на удивление много.

Дважды на меня бросались с проезжей части улицы взбесившиеся автомобили и, ломая зеленые насаждения, врезались либо в столб, либо в стену дома. Я видел побледневшие от испуга физиономии обоих водил, но ничем помочь им не мог. Если бы я сказал автоментам, что это все штучки Оно, которое охотится на меня, мне бы, конечно, не поверили. Я бы и сам себе не поверил. Слишком уж кошмарненькой была эта мысль, и поэтому я предпочитал думать, что просто свихнулся.

Только с каждым днем становилось все труднее притворяться слепым и сумасшедшим. Мир вокруг просто-напросто выживал меня из себя, выдавливал, как гнойный прыщ.

Дома у меня, в моей комнате под потолком поселились страшные хари. Я увидел их однажды вечером: они высовывались рядком из тоненькой щели на стыке между стеной и потолком и с интересом разглядывали меня. Их было штук шесть – круглых, как мячики, косматых голов с ушами, как у летучих мышей, свинячьими глазками и рожами слабогуманоидных инопланетян. Увидев, что я на них смотрю, они захихикали, как глупенькие школьницы, а потом все разом показали мне язык, состроив при этом такие гадкие хари, что меня чуть не стошнило. Я запустил в них пустым чайником, из которого перед тем пил воду, и сбежал на кухню. Но они чайника не испугались и продолжали исправно на меня таращиться, когда я бывал в своей комнате. По-моему, они торчали там, даже когда я спал. В общем, устроили круглосуточный наблюдательный пост. Не знаю, что им было нужно от меня.

Несколько раз я падал с табуреток, стульев, скамеек, потому что им вдруг вздумывалось ломаться подо мной. Я боялся выходить на балкон из опасений, что он тут же обвалится.

Все вокруг стало совершенно нереальным, не на что было опереться даже мыслью – как только я принимался думать о каком-нибудь фрагменте материального мира в надежде обнаружить в нем хоть какую-то устойчивость, тут же оказывалось, что я не могу схватить самую суть этого куска реальности, она уплывала у меня из-под носа – а без нее, без сути, без главного в вещи или явлении они точно так же легко размывались в кисель и дальше – в совершеннейшую пустоту.

Взять, например, хотя бы диван, на котором я провел большую часть тех двух месяцев. Пытаясь объять его мыслью, я упирался в бессмысленность: я не верил, что диван – именно то, за что он себя выдает. Это не диван, это что-то совсем другое, лишь притворяющееся диваном. А диван – это… это тоже что-то совсем другое, только что именно, я понятия не имел. Ну а раз так, значит, то, на чем я лежу, в любую секунду может лопнуть, как мыльный пузырь, и тогда я провалюсь в бездну.

Такие вот дела.

И в конце концов мир, лишенный своей сути, обессмысленный регулярными вторжениями и атаками Оно, охотящегося за мной, окончательно выдавил меня из себя.

Только перед этим ко мне приходила моя бабка. Она давно была мертвая, но вдруг воскресла. Посмотрела на меня строго и головой покачала. Я бы испугался, но куда же еще больше было пугаться. Только глазами хлопал на нее. А она руку подняла и поманила меня. И ушла. Потом я понял, что в ней страшно было. От нее свет шел. И я к нему прилип. К свету этому. Нутром прилип. Потянула она меня за собой.

Я проснулся, сел и впервые в жизни перекрестился. Три раза. Со страху.

На следующий день я выглянул в окно и три секунды спустя уже летел вниз вместе с кусками аккуратно отвалившейся стены моей комнаты на восьмом этаже.

Еще через несколько мгновений я увидел себя погребенным под обломками кирпичей и мертво таращущимся в голубое небо. Я чувствовал небывалую легкость, свободу ото всего земного и умиротворение. Поначалу мне было чуть-чуть жаль свою мертвую, искореженную телесную оболочку, но это чувство жалости к бывшему себе быстро умалялось и в конце концов совсем исчезло.

Я немного покружил над своей погибшей плотью, а потом полетел туда, куда мне показывал выбившийся из-под рубахи серебряный крестик, который давным-давно моя бабка велела мне никогда не снимать. Только впереди меня уже ждали они– мерзавцы со страшными харями, мои старые знакомые.

* * *

Картина смерти собственной оболочки была последним ракурсом моей тоже разбившейся вдребезги унылой коллекции.

Впрочем, для меня то была не смерть. Я считаю это событие своим истинным рождением – в отличие от того, первоначального, когда я волею судьбы был обречен более на нежизнь, нежели на что-то иное.

Сейчас я думаю, что и мое коллекционирование ракурсов было тем же вялотекущим процессом меня-омертвления в пустоте насильственно обессмысленного мною мира. Мне не было дано понять его суть, то самое главное, без чего невозможно наслаждение жизнью и простыми радостями бытия. Или же я не хотел понять.

Здесь, на моем дымном облаке очень дальнего следования, я немного жалею о том, что у меня не получилось испытать эти самые простые радости земного бытия. Я полагаю, это было бы… м-м… да, вот именно – прикольно. Прикольно было бы попробовать.

Вот скажем так:

в моей земной жизни я кем только не был – насекомым был, тарелкой был, наркоманом, террористом, жертвой для заклания был – и только нормальным человеком не был. Не понимаю, почему мне тогда в голову не приходило попробовать на вкус нормальную жизнь и, может быть, когда-нибудь произвести на свет себе подобного, нормального человеческого человека. Не знал, что для этого нужно? Мог бы и догадаться. Механизм-то, в общем, тот же – чистое восприятие. Только в психоделии воспринимаешь самого себя, со всеми своими психическими верхними и подвальными слоями и выходом через них в хаотику несотворенного (люди обычно называют его «нижним миром»), а чтобы стать нормальным человеком нужно сделать объектом своего восприятия другого человека. Впустить в себя его чувства, мысли, мечты, боль, наконец.

Словом, возлюби ближнего своего.

Хотя бы одного-единственного.

Полагаю, если бы я не гонялся так рьяно за своими «истинными сущностями», всеми силами пытаясь перестать быть человеком, и не стремился бы заглянуть за край отведенного людям мира, то не оказался бы сейчас в полном и очень долгом одиночестве-заточении.

Но теперь я точно знаю, кто я такой. Я – тот, кто сидит на дымном облаке, плывущем по краю той реальности, что таится в любой бессмыслице, готовая прорваться в любые щели и стыки, устроить чертовщину любых масштабов. И меня по-прежнему тянет заглянуть за грань. В тот мир, у которого уже не будет никакого края. Этот мир существует, я знаю.

P.S. Надеюсь, я все-таки не утомил вас?

2002 г.

Content

Наталья Иртенина
Ракурсы

1

2

3

4

5

6