Наталья Иртенина

Скрип

***

Пусть другие предаются миру зла своими делами и самой своей жизнью, думал я. Я же погружусь как можно глубже в тот мир зла, который недоступен глазу.

Мисима

Сегодня я не пошел наверх – остался дома один на один с ночной темнотой и неподвижным, обволакивающим беззвучием. В первый раз изменил своему давнему обычаю прогуливаться на сон грядущий на крыше собственного дома.

Каждую ночь, и зимой, и летом я забираюсь на чердак, толкаю скрипучую дверцу, ведущую наверх и, скрючившись, перелезаю на крышу. Зачем – сам не знаю. Могу придумать дюжину объяснений, но какое из них будет ближе к истине? Самое очевидное – здесь мне никто не может помешать. Чаще всего я ищу здесь равновесия, пытаюсь найти баланс между собой и всем остальным подлунным миром, угомонить тот пьяный маятник внутри меня, который не дает мне ни малейшего шанса обрести устойчивость на грешной земле. Только между небом и землей я получаю возможность усмирить его.

Мою жену (когда-то я был женат, но потом моя Тамара променяла меня на весьма предприимчивого хлюста в красном «шевроле») несказанно раздражала эта привычка к ночным поднебесным проветриваниям. Кажется, она даже немного ревновала меня к крыше. Однажды, после того как я в который раз сбежал от ее объятий, Томка забралась следом за мной. Было лето, ночь благоухала запахом прожаренной за день крыши. Я стоял на краю и смотрел на полыхающий разноцветными огнями город, пытаясь удержать равновесие. Не могу сказать о себе, что я из породы альпинистов-мазохистов, но кажется, именно это сочетание острых ощущений неустойчивости, головокружения, нереальности расстилающегося внизу мира и реального страха на краю обрыва – именно это и влекло меня сюда. Звук скрипнувшей за спиной двери резко оттолкнул меня назад, прочь от края. Я обернулся и увидел Томку: в каком-то умопомрачительном одеянии в приглушенном свете ночи она казалась сказочной феей, удивленно озирающейся по сторонам в поисках своего сбежавшего негодника-пажа.

– Не понимаю, зачем нужно регулярно забираться на эту верхотуру. Это ритуал у тебя такой – прощание с ушедшим днем?

Расспросы надо было пресечь в корне. Я зажал Томкины губы поцелуем. Мы занялись любовью прямо там, на крыше.

В ту ночь, уже в постели, губы моей жены сонно шептали, что я сошел с ума. Но я почему-то им не верил.

Больше таких приключений с нами не случалось. Томка перестала ревновать меня к крыше и попыталась примириться с этим «странным капризом большого ребенка» – кажется, так она выразилась однажды.

Сегодня я впервые не пошел туда из-за истории, которая приключилась со мной вчера. Точнее, это даже историей нельзя назвать, потому что внешне ничего не происходило. Только посторонний взгляд мог бы на секунду задержаться на странной человеческой фигуре, удобно расположившейся на краю высотного дома, свесившей ноги вниз и опирающейся локтями на низенький поручень, опоясавший крышу. После сумасшедшей дневной жары хотелось насквозь пропитаться ночным полупрохладным воздухом, так чтобы этого запаса хватило на весь следующий день июньского солнцепека. Я разглядывал разноцветное скопище домов, грузных мастодонтов и застенчивых карликов, медленно впадающих в спячку. Время ушло далеко за полночь, и в конце концов на меня накатила беспричинная тоска, раздражавшая и беспокоившая чем-то, что я никак не мог уловить. Внезапно я понял, что это. Скрип качелей внизу. Одинокий плач детских качелей во дворе дома. Вычленив этот звук из негромкого гула ночной жизни, я осознал, что он уже давно раздается в темноте. Перегнувшись через край, я попытался рассмотреть, кого это тоска выгнала в ночной час из дома. Но ближайший фонарь светил далеко в стороне. Я ничего не увидел, и от этого стало еще омерзительнее.

Надо было встать и уйти, но этот звук, преследующий меня со времен безоблачного детства, имеет надо мной какую-то гипнотическую власть. Я остался сидеть завороженный и обездвиженный этой странной музыкой.

– Плим-блим. Блим-плим. Скри-пим, – говорили внизу качели, пытаясь воздействовать на меня грустной бессмысленностью этой фразы. Словно хотели, чтобы я что-то понял, что-то недоступное и неподвластное обычным человеческим словам. Или вспомнить.

Сейчас, находясь в здравом уме и твердой памяти, я могу поклясться, что я не сумасшедший. И почти не поддаюсь внушению. Вероятно, во всем виновата эта проклятая жара, плавящая мозги. Как будто преисподняя увеличилась в масштабах и подошла вплотную к поверхности земли. Легкое дыхание ада. Так вот, вчера, на крыше я вдруг понял, что я не существую. Именно это и хотели сказать мне качели. Об этом кричала вся окружающая среда, красиво задрапированная полутьмой, сквозь прорехи которой врывался в этот нелепый и нереальный скрипучий мир качелей огненный свет фонарей, горящих окон, гирлянд городской иллюминации и ночных вывесок.

Я вспомнил, что в первый раз услышал это от своей Томки в наш последний день. Она уже все решила, взвесила и подвела баланс, оставалось только ввести меня в курс дела, что она и сделала со свойственным ей женским тактом:

– Я ухожу от тебя. И пожалуйста не возражай. – Я и не думал возражать – если уж она решила, ее не свернет с пути и бульдозер. – Он прекрасный человек, и я не собираюсь менять своего мнения о нем только из-за того, что тебе он не нравится. И оставь свои ехидные шуточки при себе, если ты не способен понять чужую душу. Ну да, он делец. Но это не доказательство. В любом деле человек может сохранить свое лицо. Вовсе не обязательно терять его от запаха денег. Вадик (о, она уже называла его Вадик!) в отличие от тебя сохранил свою физиономию. А ты свою давно потерял. Ты посмотри на себя – что ты за человек? Ты не человек, ты какой-то фантом. Облако в штанах. Призрак, который живет на крыше…

Собирая вещи, она повторяла, видимо все-таки чувствуя свою вину и пытаясь оправдаться, убедить себя в своей правоте:

– Ты моя ошибка. Случайность. Ты моя роковая ошибка. – Ей безумно нравилось это слово «роковой», она употребляла его к месту и не к месту. Мы расстались легко и без претензий друг к другу.

И только неделю спустя я понял, что люблю ее, а теперь потерял навечно. Это чувство потери оказалось совершенно неожиданным, потому что я давно решил, что любовь – это не моя стихия, что я не могу полюбить очень сильно, так, чтобы невозможно было расстаться, когда придет время. Стало очевидно, что я занимался самообольщением.

Итак, я стал призраком, к тому же брошенным. Я продолжал жить, не замечая, что медленно исчезаю с лица земли, распадаюсь на бессмысленные закорючки: гайки, болты, шурупы, винтики, шайбочки, заклепки, шнурки, кнопки и петли для пуговиц.

Вчера я вспомнил свой кошмар, приснившийся с месяц назад. Я шел по какому-то длинному темному тоннелю – только далеко впереди светилась маленькая точка. Там я рассчитывал найти выход. Но когда я, наконец, подошел к этому источнику света, оказалось, что это не выход. Это было огромное зеркало, перегородившее целиком весь проход. Из него шел яркий свет. В нем отражалась уходящая вдаль темная кишка, из которой я пришел. Но там не было меня. По эту сторону зеркала я мог видеть свое тело, но когда переводил взгляд в зазеркальное пространство – там вместо меня была пустота. Я начал кричать, пытался разбить зеркало – но оно только насмешливо дребезжало. Дальше не помню. Уже днем, на улице я вдруг поймал себя на том, что украдкой ловлю свое отражение в витринах магазинов, в стеклах припаркованных машин. Несколько часов спустя, придя домой, развалившись в кресле с книжкой, я не смог сосредоточиться на тексте. Как только глаза доходили до края книги, взгляд автоматически продолжал двигаться в направлении руки, лежавшей на подлокотнике, и, убедившись в ее существовании, возвращался обратно. Меня это и разозлило, и рассмешило.

Вчера, под заунывный скрип качелей на детской площадке, я понял, что уже не живу в этом мире, который меня окружает, и лишь формально следую его условностям, поддерживаю видимость своей вовлеченности в его сутолоку. А на самом деле пребываю в каком-то другом пространственном измерении, которое, впрочем, тоже не существует – я его сам выдумал, чтобы оправдать свое собственное несуществование. Все же интересно: выпадая из реальности, человек должен или не должен впадать куда-то еще, в какую-нибудь эфемерную гиперреальность и может ли выбраться оттуда обратно без ощутимых для себя потерь?

Начать проверку своей теории я решил с завтрашнего (вернее, сегодняшнего) дня.

* * *

Собственно, никакого плана действий у меня не было. Бреясь сегодня утром, я прекрасно рассмотрел в зеркале свою невыспавшуюся хмурую физиономию – никаких признаков смещенности в потусторонний мир она не выказывала. А рьяные попытки на ощупь убедиться в своей реальности привели к тому, что я чуть не перерезал себе горло бритвой. Тем самым предоставив наглядное доказательство своего бытия. Но радовался обретенной вере я недолго. В голову проползла другая, не менее скверная мысль: а может быть я стал оборотнем и временами из человека превращаюсь в призрак?

Включив радио, я услышал последние новости: Москва снова стала объектом внимания террористов. В половине девятого утра, в час пик взорвался переполненный автобус. Отчего-то в моей бедной голове смешались призраки и террористы. И вот уже неконтролируемое воображение услужливо подсовывает мне картинку: обвешанные взрывчаткой невидимки неприкаянно бродят по городу, в рассеяньи роняя то тут, то там свои адские машинки.

М-да, что-то мрачные у меня сегодня фантазии. Не к добру это…

Первым делом мне нужно было забежать в одну из тех двух издательских контор, где я зарабатывал на хлеб насущный. Скучноватость работы немного компенсировалась ее непыльностью, а нестабильная доходность с лихвой восполнялась большим объемом остающегося свободного времени, которое я посвящал поочередно, во-первых, собственному культурному развитию, во-вторых, поиску еще одного непыльного места работы и, в-третьих, приятному ничегонеделанию.

Я числился внештатным редактором в средней руки издательстве. Попасть в штат не было никакой возможности: он был полностью укомплектован и состоял из четырех с половиной человек – генерального директора, бухгалтера, секретаря, главного редактора и охранника на полуставке. Весь редакционный процесс сосредотачивался в руках главреда – ироничной дамы лет около сорока, уставшей бороться с жизнью и неорганизованным потоком производственных проблем, что позволяло ей иногда рекомендоваться по телефону «Тенью отца Гамлета» (сам слышал). От нее я получал два раза в месяц пухлую пачку бумаги, которую следовало привести в грамотный вид.

На этот раз меня ожидал сюрприз. Не застав на месте свою работодательницу, я отправился на ее поиски по тем четырем комнаткам, которые занимало издательство. Наконец в одной из них, в закутке свободного от книжных штабелей пространства обнаружил стол с сидящей на нем девицей, по всем признакам секретаршей.

– Я ищу Ирину Владимировну. Где ее можно найти?

Девица настороженно хлопнула густо накрашенными ресницами.

– Вы редактор?

– Да.

– Ваша фамилия?

Я назвал. С минуту она копалась в бумагах на столе. Наконец подняла на меня глаза и корректно-вежливым тоном, который обычно используют воспитанные девушки при общении с недоумками, объяснила, что издательство больше не нуждается в моих услугах из-за сокращения объема работ.

Переварив информацию, я пришел к философскому выводу, что жизнь, в сущности, не что иное, как сплошная смена работодателей. Именно это и придает ей вкус пошлости. Впрочем, у меня оставалось еще одно доходное место. Там находили применение мои литературные таланты: я писал занимательные очерки для многотомного популярного биографического словаря. Но туда можно было не торопиться, этой работой я был обеспечен на несколько недель вперед.

Выйдя на улицу, я отправился куда глаза глядели. А глядели они в сторону городского парка. Там усладительно плескались фонтаны, и пышная растительность предоставляла страждущим спасительную тень. Солнце пекло немилосердно, моя рубашка давно уже прилипла к спине и жгла, как горчичники.

По пути я зашел в магазинчик купить чего-нибудь прохладительного. Кроме меня, покупателей не было. У самого входа сидели две полусонные девицы, лениво разгадывавшие кроссворд и не обращавшие на меня никакого внимания. Сейчас я не могу точно сказать, что на меня в ту минуту сильнее подействовало: разморенный вид продавщиц, нуждавшихся во встряске, или мелькнувшая мысль, что есть хороший шанс устроить проверку моей давешней теории.

Я открыл холодильник и достал ледяную банку лимонада. Изобразив на лице ухмылку самодовольного болвана, медленно продефилировал к дверям мимо девиц. Ноль внимания.

– Ну и вопросики. Привидение в пустыне. Пять букв.

– Мираж?

– Та-ак. Ми-раж. Ага, точно.

Решив повторить эксперимент, я прошел обратно и, уже не скрываясь, взял с полки шоколадку. Держа добычу перед собой, двинулся к выходу. Никакой реакции. «Это уже не смешно» – подумал я, открывая дверь и выбираясь на улицу.

«Может, жара на них так действует?» – все еще не желая верить фактам, спрашивал я себя. Проснувшиеся вдруг самомнение и гордость потребителя едва не вынудили меня вернуться и запросить жалобную книгу, где я мог бы излить свое негодование по поводу невнимания к клиентам, которых вынуждают тем самым становиться грабителями. К счастью, голос разума подоспел вовремя, и я отправился восвояси. Вытащив из кармана шоколадку, успевшую превратиться за несколько минут в желе, я выкинул ее в урну, а банку лимонада с жадностью опустошил. В конце концов, призраки тоже могут испытывать жажду.

Я углубился в зеленые парковые просторы, мелко нарезанные на куски дорожками. Поблизости от фонтанов скамейки были заняты. Вскоре мне посчастливилось набрести на лавку, которую уже собирались освобождать благообразная бабушка с прилизанным внучеком. Как только они отошли на пару шагов, я коршуном накинулся на опустевшее место. Конечно, там могли легко расположиться еще человека три, но я был не в том настроении, чтобы благосклонно терпеть присутствие соседей, поэтому приготовился отражать атаки других претендентов своим свирепым видом и недобрым взглядом.

* * *

Мой острый приступ агрессивности вовсе не был вызван неприятными обстоятельствами дня, как могло показаться. Врожденная мизантропия передалась мне по наследству от моего дядюшки – дяди Кости, с которым я виделся всего лишь раз в жизни. Встреча с ним оставила по себе глубокую память в моей неокрепшей тогда еще, не замутненной посторонними влияниями душе.

Дядя был философом – и по образованию, и по образу жизни. О нем в нашей семье ходили легенды, он был притчей во языцех, и часто поминался моими родителями то как образец жизненного сверхвезения, то как пример чудовищного сумасбродства. Последнее бывало чаще, поэтому в конце концов я стал испытывать к дяде гораздо больше интереса и симпатии, чем того хотелось бы родителям.

Началось все с того, что дяде Косте, маминому брату, студенту последнего курса философского факультета сказочно повезло: он выиграл в лотерею автомобиль «Волга». Родители, мои бабушка с дедушкой, устроили на радостях пир на весь мир, в разгар которого их счастливый отпрыск объявил, что машина ему не нужна, потому что после окончания университета он решил вести жизнь истинного философа – в затворничестве и размышлениях о вечном. Поэтому он продаст автомобиль за хорошие деньги, которых должно хватить лет на десять скромной холостяцкой жизни. За столом воцарилось гробовое молчание, затем послышался звук упавшего тела – бабушке стало дурно. На этом веселье окончилось.

Все последующие попытки вырвать у дяди признание в том, что все это неудачная шутка, оказались безрезультатными – он не шутил и был вполне серьезен. Для меня (много лет спустя, потому что в то время я существовал только в мечтах) лишь одно оставалось неясным: как дядя собирался устроить свою жизнь через эти десять лет и было ли у него уже тогда решение сделать то, что он сделал?

Через полгода произошло сразу несколько событий. Дядя (тогда еще не дядя) получил диплом и начал осуществлять свою жизненную программу. Его старшая сестра – моя мама – вышла замуж, а их родители, мои бабушка с дедушкой переселились в мир иной. Большая трехкомнатная квартира была вскоре разменена на две маленькие: в однокомнатной водворился дядя Костя, получив таким образом возможность осуществить свой идеал затворнической жизни. В двухкомнатную вселились мои родители. Там через год появился я.

А дядя Костя в то время, когда мои будущие родители предавались любовным утехам медового месяца, развил кипучую деятельность. Деньги за машину были положены на сберкнижку. Теперь предстояло решить главную проблему советского человека с диссидентскими наклонностями – не прослыв тунеядцем и не попав в черный список злостных бездельников, порочащих звание гражданина СССР, все же ускользнуть от обязательного трудоохвата советских людей. И хотя дядя был не диссидентом, а всего лишь человеком с нетрадиционной жизненной ориентацией, решил он эту проблему прямо-таки с антисоветской изворотливостью. Потратив часть своего выигрыша на взятки, он обзавелся внушительной кучей медицинских справок, свидетельствовавших о его полной инвалидности и абсолютной недееспособности. К тому же дававших право на получение небольшой пенсии.

Таким образом, он осуществил свою мечту: заперся у себя дома, свежим воздухом дышал через форточку, а запасы продовольствия делал два раза в неделю в универмаге на первом этаже дома. Чему он посвящал все свое время, так и осталось загадкой, поскольку позже никаких, кроме небольшой тетрадки, вещественных доказательств раздумий о вечном у него обнаружено не было.

Моя мать, чувствовавшая ответственность по отношению к неразумному брату, считала долгом иногда навещать его: наводила в его философской обители чистоту и порядок и не оставляла попыток вернуть блудного брата на путь истинный. Но все ее усилия разбивались вдребезги о каменную стену дядиного стоицизма и упорствования в заблуждениях. Он неизменно сообщал, что ничто в этом суетном мире его не интересует и не волнует и что мечтает он только об одном: написать философский трактат, который прославил и обессмертил бы его имя и раскрыл бы людям глаза на их жалкую жизнь. Позже, в той самой тетрадке я нашел несколько записей, касающихся этого трактата. Он должен был называться несколько неприлично для философского сочинения: «Этот дерьмовый мир». К счастью, дальше заголовка дело не пошло, и человечество было избавлено от узнавания горькой и жестокой (по трепетной мысли моего родственника) правды о самом себе.

На одно из таких свиданий мать взяла с собой меня – мне тогда было шесть лет. Не могу сказать, что эта встреча произвела на меня благотворное влияние. По-моему, скорее наоборот, после этого я еще больше испортился, интуитивно почувствовав подвох, который устраивала мне моя судьба. Так на меня подействовала аура дядиного мрачного жилища. Его спартанскую обстановку окутывал царивший там полумрак: темные занавески на окнах, плотно зашторенные, пропускали очень немного света.

– Костя, ты неисправим. Ну где это видано, чтобы целый день сидеть в темноте. Включи хотя бы электричество… Боже, сколько пыли. По-видимому, я обречена быть единственной уборщицей в этом склепе. Алеша, иди сюда. Познакомься со своим непутевым дядей Костей и ни в коем случае не бери с него пример.

– Ну, здравствуй, божий человек Алексей. – Дядя протянул мне руку, бледную, с худыми длинными пальцами, и я вложил в нее свою потную от волнения ладонь.

– Дядя, а почему ты такой лохматый? Ты тоже не любишь тетенек с ножницами?

Дядя Костя весело рассмеялся и взъерошил мне волосы на затылке:

– Не люблю. Ну иди, поиграй пока в комнате. Нам с твоей мамой надо поговорить.

И меня оставили одного в этом незнакомом, неприбранном и неприветливом комнатном мире, где я сразу же почувствовал свою заброшенность. Мать с дядей заперлись на кухне и совсем забыли о моем существовании. А я, осмотревшись в комнате, заинтересовался двумя поразившими меня предметами. Это были две вырезанные из дерева маски – они висели на противоположных стенах, упираясь друг в друга взглядами. Детали я запомнил плохо, в памяти сохранилось только общее впечатление уродства этих мерзких физиономий. По-видимому, это были какие-то ритуальные маски. Вполне возможно, они принадлежали когда-то каким-нибудь жрецам или шаманам какого-нибудь племени, сохранившего свои первобытные ритуалы до конца второго тысячелетия. Должно быть, они предназначались для отпугивания злых духов – более отвратительных демонических рож мне никогда больше не приходилось видеть. А тогда мне показалось, что эти маски подчинили своей могущественной, темной власти всю комнату и все, что в ней находилось: стены, занавески, стол, стул, диван, шкаф, лампу на столе, книжные полки, пол и потолок – все пропиталось их злой волей. И даже… я вспомнил о дяде – он тоже попал в их ужасный плен, подвергая себя по многу раз в день перекрестной атаке их огромных, желтых и злых глаз. И сам я начал испытывать на себе их воздействие: мне стало очень страшно, захотелось забиться в угол и заплакать.

Я решил отомстить им – и за комнату с ее несчастными, безответными вещами, и за дядю, порабощенного темными силами зла, и за себя самого, готового самым постыдным образом разреветься. Оглядевшись по сторонам в поисках подходящих орудий мщения, я заметил на столе дядину курительную трубку – она-то и подсказала мне идею изощренной мести. Прежде всего я подтащил стул поближе к одной из масок и снял ее с гвоздя. Свергнутая со стены, она наполовину утратила свою ужасную власть, и я смог приступить к делу. Открыв дверцу платяного шкафа и покопавшись в нем, я обнаружил старый галстук черного цвета. Из него я сделал повязку, закрывшую левый глаз маски. Потом из прихожей стащил мамин шейный платок, синий в белый горошек, и нацепил его маске на макушку, завязав сбоку. Теперь нужно было обследовать свой арсенал. Вывернув все имевшиеся у меня карманы и быстро оглядев свои сокровища, я отложил в сторону небольшой красный шарик из пластмассы, кольцо с зажимом для штор, коробок спичек и кусок пластилина. Зажим я прицепил к большому уху маски – свободно болтавшееся на нем кольцо вполне годилось на роль серьги. Затем, содрав с пореза на пальце полоску пластыря, приложил ее к правой щеке маски, под глазом, и пожалел об отсутствии второй полоски. Крест-накрест нашлепка смотрелась бы лучше. Огромные толстые губы маски были растянуты в гадкой ухмылке, и между ними оказалась широкая сквозная щель. В нее я вставил дядину трубку, закрепив мундштук пластилином. А внутрь трубки засунул шарик. Такие шарики имелись в хозяйском обиходе почти всех мальчишек нашего двора – если их поджечь, они плавились и давали много вонючего дыма. Я повесил маску обратно на гвоздь – маминым платком пришлось пожертвовать, проделав в нем дырку, – и засунул в трубку зажженную спичку. Слез со стула, отошел подальше и обернулся, мстительно ухмыляясь.

Эффект был потрясающим. Мне удалось лишить маску ее потустороннего демонизма, однако взамен эта физиономия приобрела вполне земные, но не менее злобные черты кровожадного пирата. По сравнению с этой рожей страшный Бармалей должен был казаться добрым дядюшкой, пугающим детей погремушками. И только густо дымящая трубка отчасти сглаживала жуткое впечатление, делая маску похожей на физиономию давно и тяжело больного курильщика, которого пагубная привычка скоро загонит в могилу. В общем, это был, на мой теперешний взгляд, гениальный образец антитабачной пропаганды и рекламы здорового образа жизни. Но тогда я лишь молча ужасался делу рук своих. Между тем горелая вонь распространилась по всей квартире и всполошила мать с дядей. Они застыли в изумлении, глядя на пирата, лихо дымящего трубкой. Первым пришел в себя дядя Костя: неожиданно он начал хохотать, сотрясаясь всем своим длинным и тощим телом, а через минуту выдавил, заикаясь от смеха:

– Ну уморил, племянник! Знатный шалопай вырастет. Весь в меня.

Этого мама уже не смогла стерпеть. Не на шутку рассерженная, она накричала на нас и принялась уничтожать результаты моего творчества: выдернула трубку и бросила ее в ванную под струю воды, сняла все пиратские атрибуты, ужаснувшись дырке на платке, а мне задала трепку, обидно отшлепав прямо на глазах у дяди…

Вечером, когда мы возвращались домой, я, все еще дуясь, спросил у нее, что значат слова «весь в меня».

– Это значит, что ты можешь стать таким же балбесом, как твой дядя. Обещай мне, – мать крепко сжала мою руку, – что не будешь брать пример с дяди Кости, никогда.

Я пообещал, даже не пытаясь понять, почему маме так не нравится мой смешливый и такой забавный дядя, который к тому же не боится жить в одной комнате с чудовищами.

На следующий день я завел разговор об этих физиономиях на стене и спросил у матери, для чего они нужны.

– Ну, наверное, чтобы внушать людям сакральные мысли.

– А что такое – сакральные? – спросил я.

– Вот подрастешь, тогда узнаешь.

Наверное, я достаточно вырос для этого знания уже через год, потому что именно тогда я узнал – вернее, все узнали – главную дядину сакральную мысль. Его нашли повесившимся. Мне об этом ни слова не сказали, но я, чувствуя, что что-то случилось, а от меня скрывают, подслушал разговор родителей, ругавшихся в своей комнате. Причиной раздора оказался мой бедный дядя. Узнав о его самоубийстве, я, испуганный и взволнованный, решил все же докопаться до сути и выяснить наконец, что же это за сакральные мысли, внушенные дяде его чудищами на стене. Выждав время, я подошел к отцу и спросил, что такое «сакральный».

– Сакральный? – наморщил он лоб. – Ну, это значит очень важный, священный, внушающий благочестивый трепет. Понимаешь?

– Пап, а дядя был благочестивым человеком, да?

– С чего ты взял? Твой дядя просто сумасшедший, монах-любитель, шизофреник. – Он повысил голос, чтобы слышала на кухне мать. – Его лечить надо было, а не нянчиться с ним.

Почему-то мои родители были уверены, что я непременно пойду по стопам дяди, стану таким же сумасшедшим, как и он. Поэтому после этой истории они принялись усиленно воспитывать из меня нормального, по их мнению, человека. А добивались они этого тем, что лишали меня свободного времени, наверное, чтобы я не успевал погружаться в раздумья о вечном. Меня записывали в любые секции и кружки, изобретали мне увлечения, вынуждали знакомиться со множеством неприятного мне народа. Я усердно посещал кружки рисования, пения, юных техников, бальных танцев, секции легкой атлетики, лыжного спорта, баскетбола и еще многие другие. Но нигде не задерживался более трех-четырех месяцев, и только на баскетбол у меня хватило немного больше терпения – я ушел оттуда через полгода, получив мячом по носу во время игры. Задумавшись о чем-то постороннем, я не заметил, что мне пасуют.

В результате, все старания моих родителей увенчались абсолютным неуспехом. Я вырос законченным мизантропом, избегающим по мере возможности общества себе подобных.

Тайной, покрытой мраком, остается для меня история моей женитьбы. Мысля себя деструктивным элементом общества, я не мог даже и подумать о том, чтобы заняться в жизни каким-либо созидательным трудом, к каковому относится и создание семьи. Ясно только одно – инициатором выступала Томка, загипнотизировавшая меня невинным взглядом своих зелено-голубых глаз. Я тогда заканчивал филфак и писал диплом, Томка после книготоргового техникума работала в нашей академической книжной лавочке. Там мы и познакомились. Путь от первого поцелуя до первой брачной ночи был максимально укорочен Томкиными стараниями. Когда я пришел в себя от всего этого переполоха, оказалось, что финишная черта, за которой начинались суровые семейные будни, благополучно преодолена, а я приобрел статус обладателя прелестницы-жены и своей собственной квартиры. Она досталась нам от моей троюродной тетки, умершей как раз к тому времени и завещавшей мне свое жилище. А ведь я даже не подозревал о ее существовании…

* * *

Итак, я сидел на скамейке в тенистой аллее и размышлял о жизни. Но в одиночестве мне не дали долго наслаждаться этими думами. Двое парней в гавайских рубашках и зеркальных очках, не обращая на меня ни малейшего внимания, уселись рядом. Один даже плюхнулся чуть ли не на мою ногу. Я отодвинулся, но уходить не хотелось. Пришлось поневоле слушать их разговор.

– Чистая работа. Как минимум минус пятнадцать. Но это мелочевка.

– Ясно, мелочь. Паршивый автобус. Это Управление чего-то мудрить стало. Заявки на крупные объекты блокирует. Мне Толян информацию подкинул. Он присмотрел своей группе высотку, так его послали взашей. Этого добра, говорят, и так выше крыши. Все одно и то же пробивают, как будто других объектов нет. Мозги у тебя, спрашивают, есть? Вот и думай. Разнообразие им, гадам, подавай. Вот и подключился Витек к транспорту. Послезавтра у них троллейбус. Если так дальше пойдет, скоро и маршрутке рад будешь.

Я насторожился, и на всякий случай отодвинулся на самый конец скамьи. Но эти двое, кажется, ничего не скрывали: говорили в полный голос.

– Точно. Но рвануло отлично. Витек профи высшего класса, в армии подрывником служил. Его и на перепрофилирование не посылали. Побольше бы таких, а то набирают какую-то заваль.

– А ты сам-то кем до этого был?

– Я-то? Я свой первый шухер устроил во втором классе. Три окна на этаже вылетели. Меня потом чуть из школы не поперли. Военрук заступился – я у него был любимчиком в кружке юных защитников родины.

– А в Ведомство как попал?

– Да как все. Предложили. Вежливо. Дескать, если эта деятельность противоречит вашим нравственным принципам, имеете право отказаться. Знали же, что не откажусь. Ну я решил их сначала потомить, чтоб не сразу соглашаться. А не боитесь, спрашиваю, что сообщу о вашей распрекрасной организации куда следует? А они мне: где следует, там уже знают. И ваше геройство ни к чему не приведет, кроме как к максимальному сокращению вашего жизненного пути. Отныне и навсегда вы подпадаете под контроль Управления. А мне-то что. Согласился, конечно. Работа как работа. Платить могли бы побольше, да что возьмешь с казенщины… И уйти нельзя…

Они замолчали, расслабленно потягивая из пластиковых бутылок «Спрайт». Я не верил ушам. Эта сладкая парочка во всеуслышание заявляет, что утренний взрыв автобуса – дело рук какого-то Витька, а за всем этим стоит какое-то Управление? Бред.

Я оглянулся по сторонам. Вокруг скамейки не было ни души, дорожка пустовала. Поэтому эти двое говорили, не таясь. Но я-то сидел в метре от них, а они даже не сочли нужным убавить звук! Я встал и медленно прошелся перед ними, как подиумная модель перед публикой. С той только разницей, что мои зрители мне не аплодировали. Они вообще меня не заметили. Я подошел ближе и, не сдержавшись, пнул одного ногой. Тот даже не шелохнулся. Я пинал его еще и еще, пока наконец не вспомнил об украденной два часа назад шоколадке. И тогда заставил себя перевести взгляд на зеркальные очки парня. В них безмятежно отражалась пустая дорожка. Без меня.

Дальнейшее помню плохо. Кажется, я дал парню оплеуху и куда-то побежал, ничего не соображая. Потом ходил по каким-то незнакомым переулкам, обливаясь потом. Как оказался у своего дома, не знаю. Поднявшись к себе, я выпил до дна чайник, залез под холодный душ, потом свалился на диван и проспал до вечера…

Проснулся, когда начало темнеть. Голова прояснилась только после второй чашки кофе. Больше ничего не хотелось: один только вид еды вызывал тошноту. Мысль о том, чтобы пойти куда-то, хотя бы наверх, тоже была нестерпима. Но надо было что-то делать с собой. Не мог же я спокойно и равнодушно наблюдать за собственным превращением в привидение, в тень от пустоты. Человеки-невидимки обычно плохо кончают, как свидетельствует мировая художественная культура.

Я начал думать о том, надо ли мне пойти в милицию. Решил, нет, сам попытаюсь разобраться.

Я встал и задернул занавески. Абсолютной темноты не получилось, но главное было достигнуто: моя квартира стала отдельным миром, путешествующим в невесомости. Прорвала стены человеческой реальности, и ее приняла в свои крепкие объятия Реальность Вытесненных Предметов и Явлений. Мир, которого нет. В нем любое движение совершается незримо для глаза, со скоростью часовой стрелки, а любой звук распадается на тысячи частей, вязнущих в пространстве и времени. Чтобы понять смысл и значение звука, нужно собрать все его части воедино. Вот и сейчас до меня пытается добраться какой-то резкий, судя по его бестолковым составляющим, громкий звук. Когда наконец все его части собрались вместе и слепили в моей голове целое, звук прекратился. Я с запозданием понял, что это был телефонный звонок, пробившийся ко мне из брошенной и оставленной далеко позади человеческой реальности. Брать трубку было уже бесполезно, но что-то заставило меня подойти и поднять ее.

Странно, но там была тишина, никакого гудения. Вслушавшись, я понял, что тишина эта обманчива: она была беременна шорохами, всплесками, тихим гулом и невнятным шепотом эфирного пространства. Где-то очень далеко в это тихое телефонно-эфирное поскрипывание клином врезалась приглушенная расстоянием разгульная музыка и тут же смолкла. Я хотел положить трубку на место, как вдруг она заговорила. Слышимость была такой ясной и четкой, как будто человек находился рядом, в комнате, а не прятался в телефонном проводе.

– У него на следующей неделе рейс ТУ-134 Москва – Хабаровск. В районе Ангары должно сработать. Автоматическое включение тормозного двигателя с блокировкой переключателя.

Ему отвечал другой голос:

– Неплохой кусок отхватил. Он у начальства на высоком счету. И премию каждый раз оттяпывает.

– А ты не завидуй. Работать надо, а не на чужие куски рот разевать. Как там дела с терактом в автобусе, фотороботы сработаны?

– Это утрешний взрыв-то? Готовы портреты. В жизни не видел таких тупых рож. А куда деваться: против свидетельских показаний не попрешь. И где только этих свидетелей отыскали? Завтра эти морды по всей столице висеть будут. Тэк-с. Гасанов Ринат Ахмедович, 1973 года рождения. Тамиров Алишер Бесланович, 1968 года рождения. Разыскиваются по подозрению в совершении террористического акта… ну и так далее. Так что органы работой обеспечены.

– С этими терактами будет теперь заваруха. Те еще мудрецы в Управлении сидят. Зачем надо народ зря полошить – чтоб все еще сильнее от страха тряслись?

– А чтоб не скучно жилось. А то все несчастные случаи, да техногенные катастрофы. Сплошное неисправное оборудование и утечка газа… Надо же и сознательного элемента добавить.

– Ладно, в общем понял, да? Даешь по всем спецгруппам экстренную информацию. И чтоб до каждого довели, под расписку…

Я слушал весь разговор, затаив дыхание. Уже во второй раз за сутки я каким-то образом оказывался посвященным в планы неведомого Управления, развернувшего крупномасштабную убойную кампанию против мирного населения. Меня начало трясти мелкой дрожью, я расслабленно опустился на стул, не в силах стоять, в носу что-то защекотало. Не выдержав, я чихнул прямо в трубку и замер. Разговор тут же прервался, послышались короткие гудки. Я быстро положил трубку на место, чертыхаясь.

Но как же я сумел вклиниться в их разговор, если и пальцем не притронулся к диску телефона? Только если они зачем-то подсоединились к моему номеру. И значит, они знают обо мне. А теперь им известно, что я подслушивал их. Я понял, что, пока не поздно, надо бежать в милицию.

Но тут я спросил себя: а что мне вообще-то известно? Два случайных разговора, которые существуют только в моей голове, – вот и все мои доказательства. С таким багажом меня пошлют куда подальше, и будут правы. И тут в памяти всплыла фраза, услышанная в парке, на скамейке: «А не боитесь, спрашиваю, что сообщу о вашей распрекрасной организации куда следует? А они мне: где следует, там уже знают». Так. Спокойно. Значит, то, во что я имел несчастье вляпаться, – это политический заговор. Геноцид, только в скрытой форме…

Звонок. Я вздрогнул. Подошел и снял трубку. Как и в первый раз на меня обрушилась гулкая тишина телефонного эфира. Ждать пришлось недолго. Кто-то произнес, обращаясь явно не ко мне:

– Это он. Я засек его.

И сразу же в ухо мне полетели слова, произносимые каким-то хриплым, резким голосом и развязным тоном. Мне даже почудился запах перегара из трубки.

– Слушай сюда, придурок. Тебя мамочка не учила в детстве не встревать, куда не надо? Или ты, падла, не в курсе, что подслушивать нехорошо и за это можно схлопотать невзначай? Хочешь получить вне очереди место на кладбище?

Я промолчал – отвечать было нечего.

– Короче, ты меня понял. Еще раз засечем, считай, ты труп. Отбой.

Последнее слово, по-видимому, относилось не ко мне, потому что сказано было куда-то в сторону. После него зазвучали гудки. Не знаю, почему я не положил трубку сразу: теперь у меня было такое чувство, будто я всласть повалялся в выгребной яме.

Подонки. Мерзавцы. Я был сильно взбудоражен и не находил себе места, слоняясь из угла в угол. Позвонить на телефонную станцию, узнать, кто ко мне подключен? Завтра же позвоню из автомата – мой наверняка прослушивается. И еще надо предупредить… Черт, но я же не знаю, какой аэропорт и дата вылета, не говоря уже о времени. Я представил себе этот звонок доброжелателя: «В одном из самолетов ТУ-154 рейса Москва – Хабаровск неисправный тормозной двигатель. На следующей неделе в районе Ангары он создаст аварийную ситуацию. Прошу принять меры». Глупее не придумаешь. Кажется, они еще что-то говорили насчет троллейбуса послезавтра. Но сколько в Москве сотен троллейбусов? А взрывное устройство можно подложить и в самый последний момент.

Я ничего не могу сделать. Единственное – ждать. Пока меня вновь не сделают ненужным свидетелем бандитских сговоров…

* * *

Утром, приведя себя в боевую готовность, я спустился на улицу. Из автомата позвонил на АТС и попытался выяснить у грустного женского голоса, не подключен ли к моему телефону кто-нибудь и если да, то нельзя ли узнать, кто именно.

– Мы проверим ваш номер. Перезвоните завтра.

Я взмолился:

– Девушка! А пораньше? Мне очень, ну очень нужно. Дело идет о жизни и смерти.

– Так уж и о смерти? – недоверчиво переспросила телефонистка. – Вы что, хотите убить того, кто к вам подключился?

– Нет, это, кажется меня хотят убить. – Я не стал добавлять, что и ее участь, к сожалению, тоже находится под сомнением.

– Сочувствую. – В ее голосе прозвучали погребальные интонации. – Через час устроит?

– Премного благодарен.

Из автомата я направился к метро – покупать газету с объявлениями о работе. Передо мной парень в темных очках и со стрижкой ежиком расплатился за какой-то журнал. И я вдруг сообразил, что малый попадается мне на глаза уже во второй или третий за сегодня раз. Я от природы вообще подозрителен, а тут мои подозрения имели под собой достаточно оснований, чтобы я перестал сомневаться – за мной установили слежку. Хотя ее непрофессионализм был бы очевиден и для младенца. Я даже огорчился, что мои потенциальные противники принимают меня за полного идиота.

От того, что я вдруг стал кому-то врагом, мое чувство собственного достоинства возросло до небывалых размеров. Я ощутил свою значительность и уже почти что гордился собой – тем, что в одиночку бросаю вызов могущественному преступному клану террористов-диверсантов. Я чувствовал себя Джеймсом Бондом, Робин Гудом и комиссаром Каттани одновременно. Останавливая взгляды на прохожих, я молча обещал им, что спасу их. Я уже забыл о том, что еще вчера был призраком, фантомом, – сейчас не было никаких сомнений в том, что я есть. И убедительнейшим доказательством тому явилась установленная за мной слежка.

Ровно через час я снова позвонил на телефонную станцию и узнал, что к моему номеру никто и не думал подключаться, так что я могу быть совершенно спокоен на этот счет.

– Девушка, вы уверены? Ошибки быть не может?

– Молодой человек, я уверена в этом так же, как и в том, что вы задаете дурацкие вопросы.

Значит, телефонный разговор, подслушанный мной вчера, оказался чистой случайностью. В парке – тоже самое.

Мне оставалось только одно – поменяться ролями с парнем, который следил за мной, и установить свою собственную слежку за ним, притворившись ничего не подозревающим идиотом. Эта мысль показалась мне гениальной. Когда-нибудь этот парень должен будет смениться другим «хвостом», вот тогда-то я и займусь им. В том, что он обязательно должен навести меня на одну из диверсантских штаб-квартир, я по своей наивности не сомневался.

Чтобы удостовериться в слежке, я применил классический прием: остановился около витрины и сделал вид, что рассматриваю ее. Через четверть минуты я увидел его – он перешел на противоположную сторону улицы и остановился у фонарного столба, заглядевшись на объявления. Я двинулся вперед, ведя парня за собой. Я собирался где-нибудь удобно устроиться, чтобы просмотреть газету, поэтому конечной целью пути избрал небольшой, но очень зеленый сквер, разбитый через два квартала от метро.

Выбрав удобный наблюдательный пункт между двумя клумбами, я расположился на скамейке, раскрыл газету и, глядя поверх нее, установил местоположение условного противника. И даже испытал удовлетворение от того, что все идет по плану. Потом, углубившись в чтение, я начал штудировать объявления о работе, которые на разные лады кричали о том, что страна остро нуждается в менеджерах различного калибра, секретаршах приятной внешности, бухгалтерах со стажем, целеустремленных торговых представителях, рекламных агентах, желающих чего-то там добиться в этой жизни, а также всевозможных риэлторах, рекрутерах, логистиках, криэйторах, промоутерах и мерчендайзерах вкупе с дистрибьюторами и клининговыми операторами – все это без вредных привычек и с активной жизненной позицией. У меня заболела голова, когда я осознал, что из всего этого разнообразия гожусь разве что на должность уборщицы в супермаркете или расклейщика объявлений без опыта работы.

Но надо было выбирать. Я раскрыл газету на разделе «Работа для всех», зажмурил глаза и ткнул пальцем. Это оказалось стандартное, ни о чем не говорящее объявление о «бизнесе для всех желающих». Покорившись судьбе, я пошел звонить по указанному телефону. Автомат нашелся невдалеке, в зоне видимости, и мой «хвост» не шелохнулся, старательно делая вид, что заснул в тенечке.

Демонстративно отвернувшись от него, я набрал номер. Ответившая женщина пригласила меня приехать завтра в полдень за подробной информацией, продиктовала адрес и назвала свою фамилию. Наверное, в качестве пароля. Она еще что-то говорила, но из-за протарахтевшего рядом бульдозера я ничего не расслышал.

Выйдя из будки автомата, я хотел вернуться на лавку. Следить за «хвостом», удобно устроившись на скамейке, было гораздо комфортнее – не надо таскать его за собой, слоняясь по прожаренным улицам города, истязуемого дневным светилом, и нервно озираться в поисках предмета слежки, делая при этом вид заблудившегося туриста. Сиди себе тихонечко и наслаждайся видом своего подследственного, прочно приклеенного к скамейке долгом службы. Но мои надежды на сладкую жизнь оказались самым беспардонным образом разрушены. Кинув взгляд на лавку, где пять минут назад сидел парень в темных очках, я очень удивился: она была пуста. Я поискал стрижку-ежик на других лавках, прошелся глазами по кустам. Парень исчез. Я упустил его, как последний дилетант. А других претендентов на роль «хвоста» не находилось – на скамейках восседали мамаши с колясками, влюбленные парочки, замученные сессией студенты, резвились дети, да соревновались в вязании чулок две самоотверженные старушки. Прохлаждаться в сквере больше не имело смысла.

* * *

Разочарованный в своих успехах шпиона-любителя я вернулся домой. Работал до вечера. А с наступлением ночи снова был на крыше.

Я сидел на краю, спустив ноги вниз, опершись локтями о низкое металлическое ограждение, и безучастно смотрел, как город зажигает огни и как гасит их. Не знаю, сколько времени прошло в наблюдении за этой игрой в жмурки города с ночью, но я вдруг почувствовал, что все начинается заново. Опять меня окутывает призрачной пеленой позавчерашнее наваждение. Меня вновь куда-то затягивает и засасывает, в какую-то черную дыру, где я уже буду не я, а только тень моего я. Я прислушался. Так и есть: внизу опять скрипели качели, посылая повсюду свои тоскливые позывные. Смотреть вниз, чтобы разглядеть моего мучителя, было бесполезно – я уже знал, что там никого нет. Качели, ставшие на время флейтой крысолова, манящей меня за собой, были безнадежно пусты.

Качели никогда не были для меня просто детским развлечением. Они вошли в мою жизнь чем-то большим, чем просто маятник, на котором весело и интересно раскачиваться. В первый раз я услышал этот плач качелей в детском саду. Будто они о чем-то просили, не смея перевести свои рыдания в понятные для людей слова. Сама мелодичность этого скрипа меня настолько околдовала, что я подолгу мог стоять рядом и слушать, а если никто не качался, то я сам раскачивал их, не решаясь оседлать. Когда я учился в первом классе, качели появились и во дворе нашего дома. К перекладине были подвешены сразу три сиденья, и все равно у качелей постоянно собиралась очередь. Я тоже не избегал этого удовольствия, но кроме него у меня появился дополнительный аттракцион, от которого я испытывал истинное наслаждение, не понятное другим. Расстояние между двумя соседними сиденьями качелей было не очень велико – чуть больше ширины детских плеч. В этом и заключалась суть. Надо было только дождаться, когда два человека посильнее раскачаются, и тогда неторопливо пускаться в путь между двумя параллельными траекториями. Конечно, риск минимальный, если держаться прямо, руки по швам, но дух все же захватывает, когда ежесекундно ожидаешь жесткий и резкий удар в спину – хотя бы только в воображении. Эффект получался максимальным, когда сиденья двигались в противоположных направлениях. Для меня эта узенькая дорожка между двумя тяжелыми и быстрыми маятниками была Переходом. Я воображал, что перехожу по ней в какой-то другой мир, где все по-иному, все приобретает новые качества и способности. Эта дорожка была символом иной реальности, и она же была путем в этот иномир. Словно я, отправляясь в это междукачельное путешествие, порывал со всем, что окружало меня в жизни, разрушал все привычные связи и держал путь в неведомое, исчезая для всех остальных.

Естественно, я очень ревниво относился ко всем попыткам других детей следовать моим путем. Я не хотел, чтобы они нашли этот другой мир – делиться им с кем-то у меня не было никакой охоты. Однажды какой-то незнакомый мне мальчишка, наверное, он еще и в школу не ходил, глядя на меня, решил повторить мой коронный номер. Я даже не обратил на него поначалу внимания – настолько он был мал, что вряд ли мог что-либо понять и уловить смысл Перехода. На одном из сидений раскачивался наш дворовый хулиган Сюпа, парень лет четырнадцати. И вот когда этот несмышленый хлюпик прошел уже больше половины, Сюпа, решив пугнуть его, выставил на полном ходу руку. Малыш в испуге отшатнулся в сторону и сразу же угодил под соседние качели. Я видел, как мальчишка пролетел вперед на метр и упал без сознания. Сразу же поднялся переполох, чьи-то испуганные мамаши начали кричать, суетиться вокруг подбитого, побежали звонить в «Скорую». Я был растерян и взволнован не меньше других. Но кроме испуга я испытывал и тайное удовлетворение. Глядя на струйки крови, вытекавшие из носа и из ушей мальчишки, я думал о том, что он не выдержал испытания Переходом. Переход не принял его и закрыл перед ним свою дверь. Он сам пожелал оставаться только моим. Отныне я мог быть спокоен, видя как другие проходят через качели, – теперь я знал, что они далеки от открытия Перехода. А тот, сбитый, вплотную подошел к разгадке моей тайны и должен был поплатиться за это. Больше я его не видел, но, кажется, он все же остался жив.

Выйдя из детского возраста, я потерял интерес к качелям. Переход канул в прошлое, превратившись в воспоминание. А те ощущения, которые я испытывал, проходя по нему, то чувство, будто я нахожусь на границе двух противоположных миров, мне все же иногда удавалось уловить. Это случалось на разделительной полосе автодорог – когда пройдена только половина пути через улицу, а светофор уже поменял цвета. С обоих сторон меня охватывает плотный поток машин, мчащихся в противоположные стороны, и я оказываюсь в пограничной зоне, ощущая, как расползаются и растворяются зыбкие грани мира, а реальность рассыпается в прах…

А теперь этот скрип внизу – как навязчивое напоминание о чем-то, что я давно забыл. Сейчас это что-то снова вошло в мою жизнь и куда-то меня зовет. Что-то должно случиться, сейчас, сию минуту, надо только…

– Здесь не занято?

От неожиданности я вздрогнул и резко повернулся. Я не заметил, как он подошел – он был едва различим, хотя мои глаза давно уже привыкли к темноте и все предметы на крыше обрисовывались четко и ясно. Шагов или других звуков я тоже не слышал. Еще один любитель ночного высотного воздуха? Я хмуро оглядел его и ответил:

– Нет.

Даже абсурдность ситуации не могла меня развеселить. Этот незваный пришелец прервал меня на чем-то важном, жизненноважном, а теперь из-за его идиотского вопроса я был сбит с толку и потерял нить своих мыслей.

Он сел рядом и тоже спустил ноги вниз. Кое-как я рассмотрел смутно вырисовывавшиеся черты его лица, но оно было мне незнакомо.

– Отличный вид, – начал он. В его намерения явно входило втянуть меня в бессмысленнейший разговор.

– Красиво, – лениво отозвался я.

– А не страшно на краю сидеть?

– Вы ведь сели.

– Ну, в компании как-то веселее. А вы, значит, не боитесь? И голова не кружится, когда вниз смотрите?

– Не кружится.

– Я-то в общем тоже высоты не боюсь, но как-то все-таки не по себе становится, знаете ли. Начинаешь представлять себе всякие жуткости – и не хочешь, а представляешь. Как срываешься вниз и начинаешь падать. Падаешь, падаешь, а земли все нет. У вас такого не бывает?

– Иногда.

– А на самом деле никогда не хотелось испробовать это ощущение свободного полета? Я-то частенько об этом думаю. Аттракционы еще такие есть. Привязывают человека за ноги к длинному тросу и сталкивают вниз с большой высоты. Только с тросом это совсем другое. Не по-настоящему.

– Можно еще с парашютом.

– Э-э, нет. Все не то, не то. – Он даже вздохнул с сожалением.

– А что же то? Таранить асфальт?

– Гм. – Он помолчал, потом снова начал свой допрос: – Значит, вы абсолютно уверены в том, что вас не тянет сделать вот это самое?

– Я не сумасшедший.

Он искоса взглянул на меня.

– Что ж, могу поздравить. Я, признаться, не очень-то уверен в этом.

– В чем? – не понял я.

Он не сразу ответил.

– Что со мной этого не случится. – В его интонациях я уловил недоверчивость. Сам себе он, что ли, не верит? И вообще, что он хотел этим сказать? Навязался на мою голову, самоубийца несчастный. Вот для чего он сюда пришел. А я то ли помешал ему, то ли он решил напоследок облегчить душу разговором.

– Вы где живете?

– Я-то? – он отвечал с явной неохотой. – Да здесь я живу. Где же мне еще жить? Живу здесь, а помирать буду там.

– Где там?

– На том свете, разумеется.

– Ну-у, насколько мне известно, на тот свет пускают только тех, кто уже… не совсем жив, так сказать.

– Очень распространенный предрассудок – думать, что туда переселяются только уже умершие. Покойник не в состоянии преодолеть этот переход. Это может сделать лишь живой. Но живой определенного сорта. Как вы это верно определили, тот, кто уже не совсем жив.

– Что-то я не пойму.

– А чего тут понимать. Между тем светом и этим нет четкой границы, а есть, как бы это выразиться поточнее, буфер, переходная зона, накопитель. Тот, кому пришла пора, ну, кому вышел срок в этой жизни, – он ведь не сразу помирает. За ним приходит ангел смерти…

– Старуха с косой? Скелет в балахоне?

– Суеверие, – поморщился мой собеседник. – Ангела смерти нельзя лицезреть. Он – из когорты Невоплощенных. Он приходит за тем, кто уже отдан в его власть, и открывает перед ним двери этого буфера. Но человек ничего не знает об этом – думает, что он еще жив. А на самом деле он уже занесен в книгу мертвых и отштампован.

– Как это?

– Печать смерти. Она ясно читается на лице обитателей этой зоны. Только люди очень редко ее различают. Пребывание в буфере может быть коротким или долгим, но в конце концов происходит то, что у людей принято называть смертью. А так как буфер подлежит юрисдикции того света, то и выходит, что помирают именно на том свете, а не на этом.

Явный сумасшедший. Интересно, он на почве самоубийства свихнулся, или хочет сигануть с крыши, потому что псих?

– А вы на каком сейчас свете живете – том или этом? – спросил я.

– Хотелось бы думать, что на этом. Но что-то мне подсказывает… – Он замолчал, не договорив.

Ну конечно. Этот ненормальный стал жертвой собственной теории – думает, что уже переведен в этот его буфер и скоро отдаст концы. А зачем же тогда лезть на крышу?

– Вы решили ускорить свой конец?

Комедия абсурда. И мне досталась в ней самая кретинственная роль – психиатра. Меня же сейчас стошнит от этого.

– Я? – с наигранным, как мне показалось, удивлением он повернулся ко мне. – С чего вы взяли? Я не хочу умирать.

Ну вот и славно. Случай не такой уж запущенный, как я думал.

– Скажу вам по секрету, – начал он доверительным тоном. – Я серьезно опасаюсь за свою жизнь.

Ага. Ангел смерти хорошо его обработал. Придется продолжить терапию.

– Что так?

– Когда добровольно входишь в буфер, всякое может случиться.

Значит, все-таки самоубийца. Только зачем он мне голову морочит?

– А кто вас заставлял добровольно туда входить?

– Вы сами знаете.

Настоящий маньяк. На что это он намекает? Я решил зайти с другой стороны.

– А что, буферный человек абсолютно не догадывается о том, что живет уже на том свете? Что-то он ведь должен ощущать при этом?

– Догадываться-то он не догадывается. А вот насчет ощущений… Бывает иногда такое. Живет человек, живет, а потом вдруг начинает, например, думать, что и не человек он уже, а призрак, что не существует его вовсе…

Я насторожился. Стало холодно, и в ушах почему-то зазвенело.

– …он не знает, что ему делать с этими мыслями, начинает устраивать всякие проверки самому себе. Потом вспоминает, что такое уже с ним случалось когда-то в детстве. Когда он любил воображать себя избранным и посвященным в рыцари какого-то другого мира, о котором знал только он. А попасть в этот другой мир можно было только по Переходу…

У меня закружилась голова, и я крепче сжал руками железку перед собой.

– …и вот теперь он опять начинает чувствовать, что Переход где-то рядом и двери его открыты. Нужно только сделать легкое движение.

На последней фразе я вскочил. Мерзавец. И откуда ему все известно? Еще сумасшедшим притворялся, подлец. Мне хотелось избить его, чтоб живого места не осталось. С минуту я стоял неподвижно, сжимая и разжимая кулаки. Кое-как совладав с собой, произнес:

– Мне пора идти.

– Не буду задерживать. – Он даже не посмотрел на меня. – Еще встретимся.

Я отошел на несколько шагов и повернулся.

– Только один вопрос. Вы думаете, что вас хотят убить?

– Совершенно верно.

– Кто?

– Это уже второй вопрос. Но я отвечу. – Он выдержал театральную паузу и сказал: – Ты.

В совершенном умственном раздрае я бросился домой.

* * *

На следующий день я проспал как убитый почти до одиннадцати и чуть не опоздал к назначенному часу. Наскоро придав себе благообразный деловой вид, я выскочил из дома.

В пять минут первого я стоял у зеленой металлической двери с надписью «Бизнес-центр», ведущей внутрь небольшого двухэтажного домика. Домик был полон людей, входивших и выходивших в основном из одной двери. За ней был небольшой коридор, и из него открывался вид на просторную комнату. Больше всего это походило на дешевый ресторанчик средней руки, где в обеденный перерыв всегда бывает аншлаг: помещение было тесно уставлено круглыми столиками, за которыми размещались по пять-шесть человек. Только вместо тарелок с едой на столах были разложены бумаги, папки и ручки. За всеми столиками шла оживленная беседа: разливалось мерное гудение человеческих голосов. На одной из стен висел большой плакат с изображением какого-то толстяка, добродушно-хитро улыбающегося. Его глаза-щелки смотрели на происходящее весело и снисходительно, как будто говоря: «Уж я-то знаю!». На столиках кроме всего прочего стояли таблички с фамилиями и именами. Я вспомнил, что вчерашний женский голос по телефону назвал еще одно имя – человека, который мне сейчас и был нужен.

Оглядев таблички, я отыскал свой столик. За ним сидели двое: женщина со следами ушедшей молодости и мужчина в галстуке, но без пиджака. Взглянув на него, я вдруг испытал острое чувство узнавания. Я понял, что вижу перед собой своего бывшего одноклассника Сашку Веревкина, только сильно изменившегося и заметно потолстевшего. А ведь в школе был завзятым спортсменом, брал какие-то там призы на городских спартакиадах. Я не сумел определить, насколько вся эта обстановка располагала к дружеской встрече старинных приятелей, не видевшихся лет десять, и решил повременить с этим. Тем более, что и приятель мой меня, кажется, не узнал. Или сделал вид, что не узнал. Не сморгнув глазом, он спросил:

– Вы к Веревкину? Это я. День добрый. Располагайтесь. И давайте сразу же познакомимся. Меня зовут Александр Владимирович.

Я назвался. Он записал в блокнот, никак не среагировав. Вслед за мной к столику подошли еще два человека, и церемония повторилась слово в слово. Покончив с этим, Веревкин приступил к делу. Произнес краткую вступительную речь о том, что он рад приветствовать нас в деловом клубе «Филантроп» и надеется, что мы станем его полноправными членами, тем более, что работа в нем – весьма достойная и достойно же оплачивается, к чему мы все, несомненно, и стремимся. После этого он раскрыл свою папку и начал разъяснять по схеме устройство и способ функционирования клуба, одновременно пускаясь в исторические разъяснения.

Оказалось, что созданием этого клуба, сотни филиалов которого работают по всему земному шару, мир обязан тому самому толстяку-хитровану на стене, известнейшему филантропу и миллиардеру, завещавшему свои деньги людям всех стран и народов, если только они пожелают вступить в основанный им клуб «Филантроп». Звали благодетеля Питер Рескью, а клуб его был создан лет 20 назад. Членство в клубе обеспечивает постоянный еженедельный доход в 200 долларов с одним принципиальным условием (оно оговорено лично мистером Рескью в завещании). Каждый участник клуба должен вовлечь в организацию еще пятерых человек (вот для чего женщина в телефоне назвала мне свою фамилию, отметил я). Деньги он начинает получать уже за первого своего «вовлеченного», поскольку процесс собирания пятерки может затянуться, а первейший принцип клуба – доверие. Пройдя этот начальный этап, каждый член автоматически переводится на вторую ступень. С этого момента, как я понял, начинается райская жизнь. Выдается серебряная карта члена клуба, которая обеспечивает всевозможными экономическими благами и льготами в пределах страны проживания. Кроме того открываются широкие перспективы для активного участия в предпринимательской деятельности, которую ведет клуб. Тут я не совсем разобрался, что к чему, – тягой к предпринимательству я никогда не отличался. Но это еще не все. Еженедельные выплаты на этой ступени увеличиваются до 400 долларов. Переход на третью ступень происходит тогда, когда «шлейф» вовлеченных, автоматически тянущийся за каждым членом, увеличится до 50 человек. О! Это уже райская жизнь в квадрате: золотая карта клуба, имеющая статус международной, зарплата опять же удваивается, а бизнес-возможностям на этой ступени нет пределов (я снова не разобрался, в чем там дело).

И вот когда цепочка числящихся за участником клуба «вовлеченных» достигнет 100 человек – тут Веревкин сделал торжественное лицо, так что все замерли в ожидании чего-то неслыханно сказочного, в духе небылиц про Али-Бабу или графа Монте-Кристо, – он становится владельцем алмазной карты. Какие права и привилегии она дает – это известно только ее обладателям и никому больше. «Но уверяю вас, – чуть дрогнувшим голосом произнес Веревкин, – эта карта стоит того, чтобы добиваться ее».

Сидящие за столом – кроме женщины и меня там были рыжий парень в очках и футболке и мужик лет пятидесяти с потрескавшимся портфелем на коленях – заинтригованно слушали лекцию. Было видно, что их идея увлекла. Горя желанием поскорее вступить в этот расчудесный клуб, женщина спросила Веревкина, что для этого нужно. О, совершенный пустяк – символический взнос в размере 100 долларов, который оформляется (чтобы вы видели, что все честно и верили нам, ведь главный принцип клуба – вы помните – доверие!) как договор о страховании жизни – вашей и вашей семьи – сроком на один год. Вот и все формальности. Слушая эту тираду все трое несколько сникли, но после того, как Веревкин уверил их, что, взяв эту сотню долларов в долг, они уже через пару недель смогут вернуть ее, так что беспокоиться совершенно не чем, аудитория воспрянула духом. И сразу же начала закидывать лектора вопросами на засыпку, которые тот ловко отбивал с методичностью и сноровкой теннисиста международного класса. Наконец, после того как вся троица заверила его в своем непременном желании стать членами клуба и откланялась, договорившись о новой встрече, мы остались за столиком вдвоем.

– Узнал?

– Еще бы, ты ни на грамм не изменился. В отличие от меня. – Сашка скорбно вздохнул и посмотрел на свое округлое брюшко. – Без работы сидишь?

– Халтурю понемногу. А ты, я гляжу, хорошо устроился. В том, что ты сейчас здесь врал, хоть капля правды есть?

– Все честно. Без балды.

– Да ну? Вот так и обсыпают дензнаками ни за что? Прямо коммунизм. Золотой век. А я-то думал, что деньги зарабатывают. Ну, в крайнем случае, грабят банк. А тут они с неба падают, как рождественский снег? Колись, Сашок. Авось, я передумаю и тоже вступлю в ваш сказочный клуб.

Моя речь подействовала на Веревкина очень странным образом. Он посмотрел на меня каким-то умоляющим взглядом, потом оглянулся по сторонам, сложил свои бумаги в кейс, нервно потарабанил по нему пальцами и, наконец, выдавил:

– Вот что, – он облизал губы, – на сегодня я свободен. Пойдем-ка посидим с тобой в какой-нибудь ресторации. Я приглашаю.

Что-то было не так с моим приятелем. И его местом работы тоже.

Через полсотни метров от здания находилась автостоянка. Веревкин остановился возле серебристого «понтиака», посверкивающего на солнце.

– Убедительное доказательство, – хмыкнул я. – Ну, коли так и дальше пойдет, придется мне брать свои слова обратно.

– Не спеши.

Ресторация, куда привел меня Веревкин, называлась «Самурайский меч». Ничего японского ни в меню, ни в физиономиях официантов обнаружить мне не удалось. Но верность духу названия в заведении все же поддерживалась – своеобразно. Стены ресторана были украшены коллекцией отборного декоративного холодного оружия. Кое-где виднелось и огнестрельное, века семнадцатого или восемнадцатого.

– Впечатляет, – заметил я. – У горячих клиентов не возникает желания испытать игрушки на практике?

– Они не заточены и не заряжены. И охрана хорошая. Хозяин с этой коллекцией как с младенцем носится.

Наш столик в быстром темпе заполнился замысловато оформленными блюдами, к которым Веревкин заказал коньяк и водку. У меня мелькнуло подозрение, что он собирается хорошенько надраться, дабы легче было изливать мне душу.

– Приятного аппетита, – пожелал невозможно вежливый официант, и мне захотелось послать ему в ответ сладчайшую улыбку в духе Дейла Карнеги, рекомендующего для пользы дела искренне любить ближнего своего. Но официант уже повернулся к нам спиной, а мой желудок, с утра залитый одним лишь кефиром, велел мне немедленно приступать к делу.

Сашка наполнил рюмки.

– Ну, за встречу, Леха! Будь здоров.

– И тебе того же.

Он скривил губы.

– Мне здоровьем ни к чему надолго запасаться. Тебя хочу остеречь. Видишь ли, ты сейчас сидишь за одним столом с мразью, которая, спасая свою шкуру, три сотни человек уже втравила в это дерьмо, из которого только один выход – вперед ногами. Ты понимаешь? – Сашка был возбужден, но говорил вполголоса, переходя временами на натужный шепот.

– Не понимаю. Давай по порядку. Дерьмо – это ваш клуб?

– Он самый. Ты знаешь, что это за хрен, американец этот, Рескью, чтоб его черти в аду зажарили?

– Понятия не имею. От тебя впервые о нем услышал.

– Эта свиная рожа, этот филантроп ё…, он был психом, натуральным шизом, только бабки его несчитанные всем глаза замыливали. Он же всю Европу с Азией купить мог с потрохами. И ладно бы простым денежным мешком был, так нет – свихнулся на идее облагодетельствования человечества. Мессия хренов. Ну, разные там фонды, благотворительность, все такое. Пока в один прекрасный день его ко всему впридачу не шарахнуло молнией. Буквально говорю, молния самая настоящая была, жаль слабоватая. От этого у него совсем крыша съехала. Он написал секретное завещание – для нескольких доверенных лиц. Распорядился, сука, деньжищами своими и пустил себе пулю в лоб. Такая вот мелодрама, понимаешь.

Рассказывая, Веревкин больше налегал на спиртное, чем на еду, поэтому мне пришлось потребовать у него повременить с этим удовольствием, иначе я рисковал не услышать его интригующую историю до конца.

– Услышишь, – мрачно ответил он. – По условиям завещания все его миллиарды шли на финансирование этого клуба, который должны были организовать его доверенные. Официально о клубе известно то, что ты уже слышал. Все эти ступени, взносы, карты, льготы, бабки, бизнес, вся эта пирамида – это все официальная часть. Для непосвященных. А посвященные – это штук пять высших попечителей, да пара человек во главе каждого регионального отделения.

– Ты один из них?

– Нет. Менеджер обыкновенный, сам же видел. С оплатой, разумеется. А уж как я все это узнал – то, что ты сейчас от меня слышишь, – это касается только меня и тебе я об этом ни слова не скажу. Ты знаешь, как они между собой называют клуб?

– Ну?

– Клуб самоубийц.

Я поперхнулся.

– Как?!

– Как слышал. Стивенсона читал небось? Всякий, кто в клуб вступил, должен разделить с мистером Рескью его участь. То есть, конечно, сам мистер Рескью считал это не участью, а величайшим благодеянием – свое самоубийство. В этом я с ним согласен, только ведь этого психа следовало удавить еще в пеленках. В завещании он разглагольствует о пользе самоубийства, о том, что убивая себя человек делает мир чище, а человечество лучше.

– Шутишь?

– Какие шутки. Говорю тебе, молнией его шарахнуло, мозги совсем набекрень сдвинулись. Там он еще утверждает, что самоубийство – это акт милосердия по отношению к самому себе и к другим. Помогая себе – помогаешь обществу. Во как повернул, свиной хрящ. Самоубийца – самый добродетельный член общества, и христианская церковь – дальше он там церковь ругает – поступает абсолютно неверно, причисляя этот благороднейший акт к числу смертных грехов.

– Ты что, читал это завещание?

– А хоть бы и читал. Ну так вот, каждому члену клуба по этому завещания предписывается совершить самоубийство. Только никто об этом, конечно, не догадывается до поры до времени. В этом вся фишка. Вот за это будущее самоубийство там и платят бабки. Пересчитывают жизнь на баксы. У этого канальи действительно были филантропические замашки – он считал, что дарит людям год, два, ну там максимум три – три года роскошной, обеспеченной жизни перед смертью. Целых три года купаться в довольстве – это, что ли, не счастье? Не к этому, что ли, стремятся все. С-ссука!

– Как они это проделывают? – спросил я заинтригованно.

– Помнишь, я говорил про алмазную карту члена клуба? Эта карта – черная метка. То, что я врал там про разные привилегии, которые она дает, – все фуфло. Как только ты ее получил – пиши завещание. Никто этого, конечно, не делает, потому что не знают, какой их сюрприз ожидает. А сюрприз занятный – вызывает этого счастливчика руководство клуба, якобы обсудить его светлое будущее, а вместо этого и выкладывает ему всю вот эту историю. Про то, что суицид – долг каждого порядочного гражданина, а тем паче члена клуба «Филантроп», совершить означенный акт. У «счастливчика» глаза на лоб, он орет, что пойдет сейчас в милицию, ну и все такое. Только сделать этого он не может – его заранее угощают кофе с какой-то дрянью замедленного действия. Она парализует и к тому же блокирует оперативную память. Как в компьютере: стирается запись за последние несколько часов. И тут «клиента» берут тепленьким. Вкалывают еще одну дрянь. Наркоту какую-то, сильный галлюциноген. Когда действие парализатора кончается, человек ничего вспомнить не может, что с ним было. Уходит и в течение суток – любым способом на тот свет. Чуть не с радостью. Вот такая филантропия, Леха.

У меня голова пошла кругом. Ничего более бредового в жизни не слышал. Дичь несусветная. В мозгу бестолково толпились разные вопросы.

– А почему ты мне это рассказываешь, почему не в милиции?

Веревкин, и без того бледный, покрылся мертвенной зеленоватостью.

– Боюсь я, Леха, – прохрипел он. – Не знаешь ты этих гадов, как я их знаю. Вычислят в момент. У них в прикорме целый штат бандитов, и в ментовке своя лапа есть.

– Так ведь через год-два уж точно тебя спровадят на тот свет, сам же сказал – вы там все должники этого вашего мистера.

Он нервно хихикнул и облизал губы.

– Это те, кто не знает. Но я-то знаю. Там правила строгие – до получения алмазной карты – ни-ни. А ее получение можно и оттянуть, если приложить усилия. Затормозить наращивание своей «цепочки». Я пока что числюсь на второй ступени, моя команда – 32 человека. А в клубе я уже два с половиной года. – Он снова хихикнул. – Механизм я тебе раскрывать не стану. Ни к чему тебе это.

– А сбежать?

– Найдут. На них же мафия работает. Естественно, бандюков используют втемную, без разъяснений. Даже если сменишь имя, пол и гражданство – отыщут. Хоть к пингвинам переселись. Только убивать погодят – пока не наберутся у тебя те самые сто человек, а это происходит уже без твоего участия, почти что автоматически, другие тебя к краю теснят. Система отлаженная. И деньги к тебе бесперебойно поступать будут в любом случае.

– Так какого черта ты хотя бы из менеджеров не уйдешь?

– Не я, так другой. Это без разницы. А так я могу отслеживать свою «цепочку» и тормозить ее. Еще несколько лет жизни мне не помешают. Ты пойми, Леха, остановить я их не могу. Здесь работают очень большие деньги. Люди против денег – ноль.

– И много в этом клубе народу?

– По всему миру не знаю. А в нашем отделении тысяч пять наберется. Четыре года оно уже работает.

– И… сколько за это время покойников?

– Не в курсе. Там ведь все не так просто устроено. Члены клуба по большей части и в лицо-то друг друга не знают, а уж у кого какая карта, это только компьютер знает, а доступ к файлам засекречен. Все происходит автоматически – и перевод со ступени на ступень, и увеличение выплат и даже премии там всякие – всем заведует компьютер. Но на вскидку – на тот свет они отправили уже сотни три-четыре точно.

– И что, каждый раз – все гладко? Не шерстила вас еще ментовка?

– В том-то и дело, что гладко, никаких улик. А откуда им взяться, если эта отрава не дает никаких следов пребывания в крови.

Веревкин снова потянулся к коньяку, но неожиданно замер с вытаращенными глазами. Я обернулся и посмотрел по направлению его испуганного взгляда, но ничего особенного не увидел. Только у стойки бара два человека смеялись вместе с барменом.

– Это они, – просипел мой собеседник. Он резко достал из кармана бумажник и бросил на стол несколько банкнот. Потом схватил кейс и бросился вон из ресторана. Я поспешил за ним, по пути окинув взглядом парней у стойки. Парни как парни. Они даже голов не повернули, когда Веревкин пронесся мимо, и продолжали свой веселый треп, потягивая из стаканов.

Я догнал его на улице. Оставив «понтиак» на стоянке у ресторана, он быстро шел по тротуару в направлении метро. Его покачивало от выпивки.

– Ты уверен, что не ошибся?

– Вот что, Леха. Про клуб ты теперь знаешь. А сейчас я пойду своей дорогой, ты – своей. Как друга тебя прошу, не ходи за мной.

– Что ты собираешься делать?

– Я знаю, что мне делать. Прощай, Лешка. – Он нырнул в подворотню и быстро исчез из виду.

* * *

Нервы были взвинчены до предела, хоть я и старался делать вид, что спокоен. Домой решил идти пешком, чтобы упорядочить разброд в голове. Поверить безоговорочно во все это было совершенно невозможно. В школе Сашка увлекался театральной самодеятельностью, играл в спектаклях хулиганов и проходимцев. Артистическими способностями он не был обделен и вполне мог разыграть этот фарс. Его нервные озирания, дрожь в пальцах, заговорщицкий шепот и хрип, испуг во взгляде – чем больше я вспоминал все это, тем сильнее уверялся в том, что весь этот реквизит вытащен на свет божий из бутафорского арсенала Сашки. Отлично разыгранный спектакль. А завтра он позвонит мне и со смехом признается, что решил подшутить надо мной. Потом еще будет уговаривать сознаться в том, что я ему поверил и действительно испугался. Хорошо, что я не подавал виду, как сильно меня взбудоражил его рассказ. Можно будет сказать, что я с самого начала догадался о его вранье и решил подыграть. Тоже для смеха. Кстати, наполовину это будет правдой. Я уже не верил ни единому его слову.

Но с другой стороны, чтобы придумать весь этот бред, нужно время, а его у Веревкина почти не было. Или он настолько поднаторел в розыгрышах и ему это все равно, что анекдот рассказать? От безделья мается в этом своем клубе. Брюхо отрастил, алкоголем злоупотребляет, сидячая работа – от такого образа жизни у любого морда позеленеет. Но артист превосходный.

По пути мне встретился магазин электротоваров, и я зашел купить лампочки. Потом немного потоптался у выстроенных в ряд телевизоров. Все они были включены и настроены на один канал, демонстрируя качество цвета и звука. Пошла заставка шестичасовых новостей, и на экране появилась обворожительно-ослепительная ведущая. Правда, цвет ее волос, а также костюма я не смог точно определить из-за разнообразия колористических решений десятка экранов. Но ее слова подействовали на меня, словно удар тока: в пять часов десять минут вечера в Москве снова прогремел взрыв в общественном транспорте. На этот раз жертвами террористов стали пассажиры троллейбуса в самом центре города. По предварительным данным мощное взрывное устройство было того же типа, что и заложенное позавчера в автобусе, также уничтоженном террористами. Из-под обломков уже извлечено тринадцать обгоревших трупов. Видеосюжет цинично демонстрировал то, что осталось от пострадавшего транспортного средства и заодно наглядно убеждал меня в том, что позавчерашний разговор в парке мне не приснился. Я остервенело сжал кулаки и вышел на улицу.

Зачем они это делают – этот вопрос сидел у меня в голове, точно острый и длинный гвоздь, все глубже впивающийся в мозг. Для чего без разбора уничтожать мирное население и технику? Нормальные террористы таким образом заявляют о себе. А эти?!

Придя домой, я прямиком направился в ванную, залез под холодный душ и долго отмокал от впечатлений дня, облепивших меня толстым, липким и тошнотворным слоем. Потом закутался в полотенце и пошел в комнату. А на пороге замер от неожиданности. В моей квартире присутствовал чужеродный элемент. Незнакомый человек сидел, развалившись, в моем кресле, держал в руке мою чашку и беззастенчиво прихлебывал мой кофе. Это я уже по запаху определил. Увидев меня, он заговорил:

– Не пугайтесь. Я не грабитель, и прошу прощения за свое вторжение. У меня к вам дело, требующее конфиденциального разговора. Простите, что разрешил себе воспользоваться вашим кофе, – пришлось долго ждать, а чашка кофе, как известно, коротает время…

– Кто вы такой, черт возьми? – резко перебил я его болтовню.

– Ну, не горячитесь так, Алексей Георгиевич. Я представляю то самое Управление, о котором вы уже наслышаны. Зовите меня, ну допустим, Олегом Васильевичем.

Вот оно. Началось. Будет либо запугивать, либо вербовать. «Только без паники!» – приказал я себе и спросил:

– Ну хоть одеться-то вы мне дадите?

– Могу даже отвернуться. И вообще, чувствуйте себя как дома, наша встреча не носит официального характера.

– Благодарствуйте, – съерничал я. Еще и издевается. Ну и тип. Ему было около сорока лет. Одет с иголочки – при галстуке и пиджаке. Это почти в сорокаградусную жару! Тонкое телосложение, но ростом, пожалуй, выше меня будет. Темные зализанные волосы, тонкий нос, цепкий, острый взгляд, почти бескровные губы, растянутые в вежливой полуулыбке – в зависимости от обстоятельств она могла означать и примирение, и угрозу. Одним словом, самый настоящий гангстер.

Одевшись, я устроился на диване и устремил вопрошающий взгляд на визитера.

– Я к вашим услугам.

– Отлично. Может быть кофе?…

– Нет, спасибо. – Кто из нас, черт возьми, здесь хозяин – я или он? – Давайте поскорее закончим с вашим делом.

– Как будет угодно. Итак, вам известно, чем занимается наше Ведомство…

– Убивает.

– Совершенно верно. И заметьте: не единицы, а десятки, сотни и даже тысячи.

– Чего ради? – не сдержавшись, выпалил я.

– Только не надо так волноваться. Имейте терпение. Итак, все по порядку. Ведомство создано пять лет назад на базе одного из департаментов Министерства внутренних дел. Разумеется, оно строго засекречено и деятельность его не подлежит легализации. Организации, подобные нашей, есть во многих странах мира, преимущественно бедных и развивающихся, с большим приростом населения. В Китае, к примеру, их даже две. И представьте себе, даже конкурируют друг с другом. Это абсолютно верная информация, хотя никакого обмена мнениями на государственном уровне по столь щекотливому вопросу нет и быть не может. Именно на основе этой информации и было создано наше отечественное Управление по борьбе с мировым приростом населения. Выражаясь проще, мы способствуем планомерному сокращению числа народонаселения планеты. Вам, надеюсь, известно, что такое демографический кризис?

Я не отвечал.

– И вам также известно, что число жителей земли давно перевалило за шесть миллиардов. Темпы роста увеличиваются с каждым годом. Поскольку природные ресурсы планеты не безграничны, точно так же как не беспредельны и ее просторы, пригодные для жилья, проблема эта давно перешла в разряд первоочередных и жизненноважных. Условно говоря, если не предпринимать никаких мер, то через каких-нибудь полсотни лет на земле яблоку негде будет упасть. Если раньше миссию сокращения человеческой популяции брала на себя мать-природа, посылавшая на людей моровые язвы, всяческие холерные и чумные эпидемии, то сейчас, в век науки и прогресса, нам приходится самим позаботится о своей благоразумной численности. На то нам и дан разум.

– Вы фашист.

– Ну, ну, давайте без эмоций. Наклейкой ярлыков вы ничего не решите. Не в том дело, как это называется. Я продолжу с вашего позволения. Способы, какими мы проводим тотальное, но, прошу заметить, в границах разумного сокращение населения – вам тоже немного известны. В основном техногенные катастрофы, которые и без нас случаются слишком часто: крупные пожары, промышленные аварии, крушение самолетов и поездов, городского транспорта, зданий. Что еще? Сейчас, как вы знаете, мы приступили к имитации террористической деятельности. Помните подрывы жилых домов? Инцидент в метро? Наши парни работали. Пожар в театре в Оренбурге месяц назад. Обрушение кровли в торговом центре в Питере на прошлой неделе. Через несколько дней разобьется пассажирский самолет в Сибири. Впрочем, это и без меня вам известно. Конечно, все это капля в море, но капля, как известно, камень точит и рубль бережет. В будущем, несомненно, понадобится увеличивать масштаб вмешательства в дела демографии. Что поделаешь – человеческая инфляция растет. Работы много. Непосредственно исполнительской работой занимаются три десятка спецгрупп по всей стране. В каждой по пять человек. Инициатива в выборе объектов исходит частично от руководителей групп, но в основном разработкой этих вопросов занимаются специалисты Управления. Все предложения проходят всестороннее рассмотрение и официально утверждаются высшим руководством, так что никакой самодеятельности. Господствует суровая дисциплина, и нарушители строго наказываются.

– Так что, все эти катастрофы, о которых каждый день сообщают по телевизору, – ваших рук дело?

– Преимущественно. – В его голосе послышалось бахвальство. – Нет, конечно, не за все мы несем ответственность… Природные катаклизмы – это уже в компетенции Господа Бога, не в нашей. Да, кстати, войны и горячие точки тоже не входят в сферу нашей деятельности. Этим занимаются наши добровольные помощники.

– Какие еще помощники?

– Да люди же. Им становится скучно жить, и они начинают истреблять друг друга в виде развлечения. Только называют это почему-то межнациональными конфликтами. Но на самом-то деле им просто становится тесно на их земле. Опять же, демографическая проблема.

– Может быть, и Чернобыльская авария – ваша работа? – предположил я.

– Вы невнимательны, дорогой Алексей Георгиевич. Я говорил вам, что мы начали всего пять лет назад. Но мы занимаемся только людьми. Техника, объекты архитектуры и промышленные предприятия страдают лишь постольку поскольку. Акции, за которыми следует нарушение экологического равновесия, загрязнение природы или неблагоприятные изменения ее, категорически запрещены. Итак, если у вас вопросов больше нет, будем считать разъяснительную часть нашей беседы законченной. Перейду к непосредственной цели моего визита.

– Сделайте одолжение.

– Не ерепеньтесь, Алексей Георгиевич. Все это не столь уж неслыханно, как вам хотелось бы думать. Государственная политика контроля над рождаемостью, разрешенные аборты, усиленная пропаганда контрацепции, экономические методы регуляции – все это из той же оперы, только менее эффективно и более цивилизованно, так сказать. По принятой терминологии. И если вы хорошенько покопаетесь в себе, не обманывая себя, то поймете, почему вы попали в зону нашего внимания. Далеко не всякому делаются подобные предложения. Те два разговора, якобы случайным свидетелем которых вы стали, – это лишь часть тотальной проверки, которой вы подверглись. Мы давно взяли вас под контроль. Ваше мировоззрение, убеждения, склонности и пристрастия, ваши нравственные приоритеты скрупулезно проанализированы психологами и компьютерами. Результат – стопроцентное попадание, вы идеально подходите нам по всем характеристикам. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что вы абсолютный человеконенавистник…

– Я? – Мне даже стало смешно от подобного предположения. – Абсолютный нонсенс. Вы не имеете права…

– Успокойтесь. В вашем случае это безопасно. Вы совершенно безвредны. Ваша потенциальная агрессивность подавляется вашим пассивным жизневосприятием и активизированной позицией наблюдателя. Вы не человек действия. Вас больше волнуют ваши мысли и ощущения, чем дела и поступки. Для активного вмешательства в окружающую жизнь вы слишком вялы и апатичны. Поэтому, повторяю, для человечества вы совершенно безвредны.

– И на том спасибо.

– Не за что. Но дело в том, что Управление нуждается не только в рядовых исполнителях. Нам нужны вдохновители, аналитические умы, способные генерировать идеи и просчитывать ситуации на много ходов вперед. И вот здесь вы могли бы проявить себя на все сто. Ваш изворотливый, агрессивный ум – вот, что нам нужно. Мы предлагаем вам должность штатного сотрудника в отделе прогнозирования и аналитики. Начав с низшей позиции, вы имеете все шансы быстро сделать карьеру, может быть даже стать во главе отдела, а в будущем… Впрочем, не будем загадывать. Вам нужна работа. Мы даем ее вам. Разумеется, с испытательным сроком – мы должны присмотреться к вам вблизи, так сказать, на производстве. Только должен вас сразу поставить в известность: вы заключаете с нами пожизненный контракт, и даже выйдя на пенсию будете находиться под контролем – это входит в условия договора. Затем, наша организация финансируется из госбюджета, поэтому на большие деньги рассчитывать, к сожалению, не приходится. Но зарплату выше средней мы обеспечиваем. И еще одно: вы даете подписку о неразглашении, нарушение которой жестко карается…

– Расстрелом? – Я чувствовал, что у меня внутри все переворачивается верх дном.

– Вы же понимаете, насколько это щекотливое дело, – туманно, но явно утвердительно ответил гость.

– Я ведь могу отказаться? Что тогда? Тоже убьете? Или дадите подписать бумажку о сохранении тайны?

– А сами как думаете?

– Я думаю, незаинтересованные свидетели вам не нужны.

– Совершенно верно. Да не волнуйтесь вы так. Я не предлагаю вам прямо сейчас соглашаться. Мы даем время все обдумать, сопоставить ваши принципы и потаенные желания с тем, что я вам здесь наговорил. Ровно неделя. Этого вполне достаточно. Ровно через семь дней я буду здесь в это же время. И предупреждаю: сбежать не удастся, слишком многое поставлено на карту – и у вас, и у нас. Это чтобы вы не делали лишних телодвижений. – Он поднялся с кресла, застегнул пиджак и направился к двери. – До встречи через неделю, Алексей Георгиевич. Не провожайте, я сам.

– Постойте, один вопрос.

– Да?

– Эти ваши акции диверсионные… они что же, ни у кого никаких подозрений не вызывают? Все шито-крыто?

Он даже усмехнулся моей наивности.

– Все операции максимально имитируют условия несчастных случаев. И не забывайте: у нас есть «крыша». Да дело и не в этом. «Крыша» не могла бы обеспечить защиту на всех уровнях. И информация все равно бы просачивалась во все щели. А дело-то в том, что нас не существует. Мы – солдаты невидимого фронта. Призраки и невидимки. Адью, коллега. – Он лихо повернулся на каблуках и скрылся из виду.

* * *

Не скоро я очнулся от своих мрачных дум, тяжело ворочавшихся в голове. Когда пришел в себя, заметил, что давно уже сижу в испарине и пот заливает мне лицо. На часах было одиннадцать, и за окном смеркалось. Я вышел на балкон и отрешенно понаблюдал за тем, как фиолетовое небо начинают усыпать бледные городские звезды. Потом принял душ и поднялся наверх.

Садиться на край, как обычно в последнее время, не стал. Мое убийственное состояние человека, вовлеченного в беспощадную и лютую игру не на жизнь, а на смерть, требовало вертикального положения. Я стоял недалеко от края, смотрел на город и чего-то ждал, сам не зная чего. И дождался… Сегодня ему не удалось, как вчера, приблизиться незаметно – я увидел его темную фигуру издалека. Очертаний различить не мог, но это движущееся пятно выделялось на ночном фоне большей плотностью и концентрацией темноты. Как и полагается психам, он шел по самому краю, как по канату, балансируя руками и изгибаясь из стороны в сторону. Но как я ни старался, шагов его я не слышал, и когда он, дойдя до меня, спрыгнул с бордюра, это произошло совершенно беззвучно, как будто у него на ботинках были поролоновые набойки.

– Прекрасная ночь, – начал он вместо приветствия.

– Превосходная.

– Я думаю, Карлсон, который живет на крыше, знал толк в недвижимости. Самое отличное место жительства – крыша. По-моему, городские власти много теряют на том, что оставляют крыши без внимания. Какая выгода могла бы быть от их заселения! Построить здесь маленькие домики вроде туристических и сдавать внаём. Красота! Ты как считаешь, может, сделать такое предложение муниципальным властям?

– А давно мы перешли на ты? – просто так, для проформы спросил я. Мне было все равно.

– Ну… я думал, вчера. Но если ты предпочитаешь церемонии, я могу и на «вы». Только ведь тебе это все равно?

– Безусловно. – Сегодня я не ощущал никакой неприязни к нему. Вчерашний разговор почти стерся из памяти под натиском сегодняшних событий, и сейчас я был даже рад присутствию рядом живой души. Да и он, кажется, был настроен иначе, чем вчера.

– Я вообще-то думал развеселить тебя. Физиономия у тебя унылая. Что, не сладко приходится?

– Как в Освенциме, – кисло кивнул я.

– Ты только не дрейфь. И из Освенцима можно сбежать, если поднапрячься.

– Ага. В трубу газовой печи. Легким дымком.

Он рассмеялся.

– Тут ведь главное что? Главное – понять, действительно ли этот твой Освенцим так страшен, как ты его себе малюешь. Может он такой же маленький и хлипкий, как карточный домик?

– Тебе когда-нибудь делали ультимативные предложения? Такие, что либо ты добровольно становишься дерьмом, либо добровольно же играешь в ящик?

– Насколько я понимаю, такое предложение сделали тебе. Поня-атно. А ты в этом уверен?

– Я похож на кретина?

– На кретина нет, но… Ладно. Допустим, твой Освенцим и вправду такой…гм, ужасный. Теперь следует убедиться в том, что он… действительно существует.

– Слушай, я солипсизмом не увлекаюсь. Говорю же, петля вокруг шеи завязывается. Самая натуральная.

– О! Это уже лучше. Браво. Значит, с теорией призрачности мы покончили за недоказанностью. Остался голый натурализм. Но это уже другая крайность, чего я тоже не одобряю.

Я слушал его, ничего не понимая. Как можно разговаривать с психом?

А он продолжал:

– Иногда людям просто нестерпимо хочется выдавать желаемое за действительное. И даже когда они начинают жаловаться на какие-то там обстоятельства, которыми их несправедливо закидывает судьба, в девяти случаях из десяти может выясниться, что они сами же и создали эти обстоятельства. Прямо из воздуха. Сами же и тянут себя за поводок на ошейнике. А перегрызть его жалко: уж очень красива игрушка, да и историйка про злые обстоятельства трогательная получилась – до слез пробирает.

– По-твоему, я идиот? Не могу отличить реальность от своих представлений о ней?

– Наконец-то дошло.

– Может ты еще скажешь, что и убивать меня никто не собирается?

– Это уж тебе видней. Только ты можешь решить, умрешь ты или останешься жив.

Он замолчал и долго высматривал что-то в небе. Потом сказал:

– Все-таки любопытно, что ты ему ответишь.

– Кому? – не понял я.

– Олегу Васильевичу.

– Какому еще… – Я запнулся, потому что вспомнил: так мне представился мой вечерний гость из Управления. И все понял. В одну секунду я разгадал всю их подлую комбинацию. Подонки. Вне себя от ярости я заорал:

– Так ты на них работаешь! А я-то уши развесил! Подослали шестерку мозги мне на нужный лад настраивать? Не выйдет, сволочь! По-твоему, я только и мечтаю о том, как бы заделаться серийным киллером, и только не хочу самому себе в этом признаваться? В этом ты должен был убедить меня – что я не властен в себе? И поэтому в любом случае должен подчиниться вам? Не выйдет, мразь!

Я не совсем уверен, но по-моему он все же испугался моей бурной реакции и ошарашенно таращил на меня глаза, пока я орал на него. Но мне уже было плевать на это. Я бросился к чердачной двери и быстро скатился вниз по лестнице. И еще услышал, как он кричит мне вслед:

– Да постой же, ненормальный. Неужели ты действительно думаешь, что я… Ты же ни черта не понял. И опять все переврал…

Но я уже открывал дверь в квартиру и не собирался больше выслушивать его вранье.

Я немного пришел в себя от этой стычки, сунув голову под струю холодной воды. Потом заглотнул таблетки снотворного, чтобы вычистить из головы бешеную ярость, и повалился без сил на диван. Уже засыпая, я попытался сообразить, зачем же я так взбесился на крыше. Сквозь тяжелую и муторную дрему в сознание просачивались мысли о том, что я что-то сделал неправильно, поставил себя в невыгодное положение перед противником. Нужно было просто плюнуть и уйти, а не бессмысленно яриться перед этим… Но чем-то он все же задел меня, зацепил. Было в нем что-то необъяснимое и странное, будто и не человек это вовсе. Но кто?

А все-таки он сделал промашку, назвав имя моего вербовщика. Я уже почти доверял ему…

Проснулся я заполдень. Голова гудела, как с похмелья. После трех чашек кофе я попытался решить мучительную проблему сегодняшнего времяпрепровождения. Идти никуда не хотелось – риск опять оказаться втянутым в какую-нибудь дикую историю был, по моим предчувствиям, очень велик. Но необходимо было развеять мрачные вчерашние впечатления. Я включил телевизор. Как обычно, ничего интересного не показывал ни один из каналов. Я поразвлекался с пультом и хотел уже выключить этот безнадежный экран, но что-то меня остановило. Шла ежедневная передача «Происшествия», занимавшаяся в основном криминалом, скандалами, ДТП и тому подобными навязшими в зубах неинтересностями. Оператор съемки наводил камеру то на собравшуюся перед многоэтажным домом толпу, дружно задравшую головы вверх, то на человека, стоящего на карнизе одного из верхних этажей. Очередной самоубийца. Про себя я отметил, что в последние дни эта тема прямо-таки преследует меня. Сущее наваждение. Я присмотрелся к этому верхолазу и… оцепенел от внезапной догадки. Я узнал Веревкина. К нему по карнизу от ближайшего окна медленно двигался человек в форме спасателя. Кажется, он что-то говорил, убеждал не делать глупостей. Но Веревкин внезапно рассмеялся и сорвался с карниза, на прощанье взмахнув руками. Камера внизу устремилась к распластавшемуся на асфальте телу. Взглянув на лицо, я окончательно убедился, что это Сашка и что рассказанная им история – правда. Он и не думал меня разыгрывать.

В конце сюжета сообщалось, что личность самоубийцы не установлена, и предлагалось узнавшим его позвонить по указанному телефону. Я схватил трубку.

– У меня информация по сюжету, только что прошедшему. О самоубийце.

– Одну секунду… – ответил мужской голос. – Вы ничего не путаете? Не было такого сюжета. Никаких самоубийц.

– Как это не было! – заорал я. – Только что в подробностях показали, как он прыгнул с карниза.

– Вы ошибаетесь, такого сюжета не было ни сегодня, ни вчера, ни позавчера. Возможно, будет вечером, но я не могу ничего гарантировать.

– Послушайте, мне не до шуток, – кричал я. – Его же убили. Моего друга убили, а вы там развлекаетесь, черт вас дери!

На том конце провода сменили тон:

– Я с тобой не шучу, козел вонючий. Проспись сначала, а потом уж реши, убили твоего друга или он сам себя уделал. И не звони сюда больше. Определим номер – милицию пошлем в чувство приводить. Понял, коз-зел?

Я долго слушал телефонные гудки, тупо рассматривая царапины на столе. Дичь какая-то. Как будто все вокруг сговорились свести меня с ума и методично приводят план в исполнение.

Было или не было? Этот почти гамлетовский вопрос не покидал моей головы. Словно в тумане я вышел из дома и двинулся, не разбирая дороги. Шел куда глаза глядят, полностью отключившись от окружающего. На автопилоте спустился в метро, сел на поезд, доехал до ненужной мне станции и так же на автопилоте отправился по незнакомым переулкам. Когда автопилот неожиданно отключился, я осмотрелся по сторонам и подумал, что переулки не такие уж незнакомые. Я уже ходил здесь. И было это не далее как вчера. Ну, конечно – вон там уже виднеется двухэтажный домик с зеленой дверью, ведущей в недра людоедского клуба с названием-издевкой «Филантроп». Что меня сюда привело, какая сила, я не пытался понять. Просто подошел к двери и нажал на кнопку звонка. Вчера дверь распахнулась сразу же, а сейчас никто и не подумал отпирать. И таблички «Бизнес-центр» на двери не было. Я жал на кнопку несколько минут, потом начал стучать. Сперва кулаками, затем уже не стесняясь колотил в дверь ногами. Я был взбешен немыслимой глупостью ситуации, в которую меня втянули.

– Эй, парень, чего буянишь?

Я перестал ломать дверь и обернулся. На меня опасливо смотрел мужик, атрибутированный мной как местный дворник.

– Не открывают, – с глупым видом объяснил я. – Я вчера был здесь и забыл одну вещь, документ… А сейчас заперто.

– Ты мне зубы не заговаривай, – строго сказал мужик. – Дом с месяц пустует. Наглухо заперт.

– Вранье, – вспылил я. – Тут был… На двери табличка висела «Бизнес-центр». Вы все сговорились, сволочи, – выкрикнул чуть ли не с истерикой.

– Не ори на меня, придурок, – приосанился мужик. – . Магазин здесь был. Ликеро-водочный. Месяц назад обанкрутился. Вали отседова, парень, пока по шее не наклали.

Не оставалось ничего другого. Я был опустошен и выжат до последней капли как выкрученное после стирки полотенце. Наверное, и выглядел соответственно. Я не знал, куда мне идти и зачем я все же куда-то иду. Ноги сами несли меня в неизвестном направлении, правильно оценив мое состояние и верно рассудив, что думать я сейчас мог только ими. То есть ногами.

Лучше всего было бы пойти домой и напиться до чертиков. Но эффект будет кратковременным. Не становиться же мне алкоголиком из-за кошмара, преследующего меня по пятам. И сколько бы ни уверял меня тот тип на крыше, идти на поводке у кого бы то ни было я не собираюсь.

А по пятам меня и в самом деле кто-то преследовал. Вот уже десять минут я слышал шаги идущего сзади меня человека. Он не отставал и не догонял, но шел вровень со мной, только на полтора десятка метров позади. Я остановился у телефона-автомата и сделал вид, что звоню, повернувшись лицом к моему преследователю. Он, не таясь, тоже остановился и взялся перевязывать шнурки на ботинках. Факт слежки был очевиден, но меня удивила эта непоследовательность действий ребят из Управления. То они приставляют ко мне своих шпиков, то убирают. А может быть, этой открытой кратковременной слежкой они просто хотят поставить меня в известность, что я у них на крючке и дергаться бесполезно? На самом же деле они следят за мной круглосуточно, и даже в сортире не оставляют в одиночестве?. Ну и что же следует из этого вывода, спросил я себя. А то, что ты полный идиот, ответил мне внутренний голос. Тебе от них не уйти. Здесь работают профессионалы, ты один против всей этой мафии. Пришлось отключить микрофон у внутреннего голоса и послать его к черту.

Как ни глупо, но я решил бежать. К дьяволу все это. Уезжаю. В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов. Карету мне, карету…

От затуманенности мозгов не осталось и следа. Теперь я знал, что делать, и был целеустремлен, как коммивояжер, владеющий тысячей и одним способом впаривания непросвещенному клиенту своего товара, который никому не нужен. По пути я несколько раз проверял наличие «хвоста» – парень тащился за мной безотказно, словно преданная собачонка, готовая бежать за хозяином на край света. Но меня это не расхолаживало. Я сумею от него избавиться в нужный момент. Они еще не знают обо мне всего…

Дома я собрал сумку и изучил расписание электричек Курского вокзала. Ехать я хотел в деревню, где доживал свой век мой дед.

Электричка на Рязань уходила в 19.55, и у меня в запасе было целых полтора часа, которые я самым невинным образом продрых.

Ровно в семь часов я вышел из дома навстречу неизвестности. На улице тут же обнаружилось, что приставленный ко мне «хвост» исправно сторожил мой сон, а теперь готов безропотно следовать за мной повсюду.

У метро я притормозил, чтобы купить газету. Рядом находилась трамвайная остановка. Движение было оживленным, часто вагоны выстраивались в хороводе. Внезапно меня озарила идея. Я оглянулся в поисках «хвоста». Он был тут как тут и даже не сделал попытки затеряться среди людей, а в наглую таращился на меня. Я прошел вдоль рельсов метров пятьдесят и остановился. Нужная ситуация созрела минуты через три. Навстречу друг другу шли два трамвая. Когда они готовы были поравняться, я быстро перешагнул рельсы и замер между путями. Один из трамваев резко зазвенел, но не остановился, и я оказался затертым между двумя железными мастодонтами. Расстояние было безопасное, больше двух третей метра, однако ситуацию приятной все же не назовешь. Но эффект от этого аттракциона, хоть я и ожидал нечто в таком роде, был потрясающим. Я понял это по поведению моего преследователя. Переход открыл свои двери. Я перестал принадлежать миру, перейдя в какое-то иное качество существования. Все оставалось на своем месте, и ничего не изменилось. Кроме одного. Мой «хвост» меня не видел. Он ошарашенно озирался по сторонам, пробежал с перекошенной физиономией мимо меня, чуть не задев. Потом, видимо, решил, что я каким-то чудом прицепился к трамваю, который шел к остановке, и быстро потрусил туда.

С легким сердцем я спустился в метро. Стоя в очереди к окошку кассы, чтобы взять карту, я вдруг сообразил, что могу воспользоваться обретенной свободой в корыстных целях. Я покинул очередь и направился к проходу у будки дежурного, уверенный в успехе на сто процентов. Поэтому прозвучавший вдруг резкий и визгливый голос поверг меня в состояние, близкое к столбнячному.

– Гражданин, вы куда?

Сей же момент передо мной выросла непробиваемая скала, имевшая вид гневной дежурной необъятных размеров с обширным бюстом, который с успехом мог бы служить его обладательнице столиком во время чревоугодничества.

– Простите, задумался. – Пришлось со стыдом ретироваться и снова встать в очередь.

Но на скалу извинения не подействовали – она удовлетворила свою жажду крови лишь после того, как приставила меня к позорному столбу и распяла:

– Ну чисто как к себе домой идет, мудрец. Задумался он! Знаем таковских. Интеллихэнция! Как к себе на кухню прет. Небось в магазине не хапаешь хлеб с полок запросто так – плотишь небось. Ну так и здесь плати, не срамись перед людьми.

Не знаю, по каким приметам эта толстуха зачислила меня в разряд интеллигенции, но вывод из ее речи мог быть только один: лютая ненависть к этому социальному слою у нее в крови, в хромосомном наборе, и дай ей волю, она бы с радостью изжарила на сковородке всех интеллигентов до одного и схрумкала бы, не подавившись. Чем и заработала бы хорошую отрыжку…

* * *

Вот уже четвертый день я живу в этой богом забытой глуши. За те три года, что я здесь не был, деревня еще больше захирела и по-стариковски скрючилась. Жизнь теплится только в пяти избах, остальные стоят заколоченные и скособоченные, заборы вокруг них пошли на дрова. Всего здесь живет семь человек: три старухи, два деда да городская пара – мать с дочерью, старой девой лет тридцати, приехавшие сюда два года назад спасаться от безденежного городского голода. Живут огородами и нехитрым хозяйством. Деревенское стадо – две коровы и пяток коз. Кроме того имеются куры и кошки. За хлебом ходят в соседнюю деревню – шесть километров туда, шесть обратно, но чаще пекут сами. Связь с большим миром поддерживают с помощью единственного телевизора, дышащего на ладан. Старики кричат до хрипоты на сеансах футбола, старушки обливаются слезами над сериалами.

Вечером, в день моего приезда дед выставил угощение: пирог с морковью, пузырь самогона, вареную картошку, банку соленых огурцов, в огороде надергал редиски. А после пира скрутил папиросину из самосада и, закутавшись в облако горького, вонючего дыма, повел сумеречную беседу:

– Ну, Лешка, думаю в последний раз мы с тобой видимся. Помирать мне скоро.

– Да ты что, дед! Крепкий ты еще. Рано на кладбище торопиться.

– Я знаю, что говорю. Штука вся в том, что моя это смертушка, а не чья еще. Мне и говорить, когда она придет. Думкой своей ее приворожу. Накликаю. Ох, устал я, Лешка. Такая истома смертная берет часом, хоть заживо в землю ложись.

– Я недавно интересную теорию услышал. Будто помирают еще при жизни. Живыми мертвецами по земле ходят. Настоящая смерть забирает людей уже готовыми покойниками. Занятная философия, а, дед?

– Эт как взглянуть. – Дед погладил бороду. – Иной и с рождения не живет, а так – небо чадит. Его и смерть не берет – чует, что свой. Загляни ему в нутро – а там труха, гниль. А иной и после смерти жить остается на земле. А обо мне ты, Лешка, не печалься. Мне своей жизни не жалко, довольно пожил, пора уж за моей Катериной туда отправляться. Хватило на мой век и счастья, и несчастья, я на себя не жалуюсь.

– Почему на себя? Разве от тебя зависело – счастье или несчастье?

– А от кого ж? Не от соседа и не от татарина. Счастье куют своими руками, а верней головой. Один счастлив будет и в пустыне, а другого вся земля не осчастливит. Счастье – это, Лешка, знаешь что?

– Что?

– Мысль. Представление. Обычная людская мысль. Плюнь на нее, и уйдет. То же и несчастье – думка одна только. Перестань думку эту думать – и уйдет несчастье.

– А чего же ты, дед, не намыслил себе счастья на всю жизнь, зачем еще несчастье понадобилось?

Дед вздохнул.

– Да не нужно оно мне вовсе было. Только человек же я, как и все. Слабый, из воска сделан. Припечет, так и плавлюсь. Сил нет перемыслить наобратно эту мысль про несчастье, вот и вешаешь голову. Жисть, Лешка, она свое завсегда возьмет. Только знаешь что? – интригующе спросил дед.

– Что?

– Жисть-то – это тоже только мысль.

– Да ну?

– Вот тебе и да ну. У каждого она своя, мысль эта. Одному жизнь раем представляется, а другому – зверинцем поганым. А третьему полем непаханым, и давай он ее возделывать и засеивать. Для одного вокруг все сияет, а иной себя окружает кикиморами болотными, поганью нечистой и бегает от них всю жизнь от черноты своей.

– От невежества?

– Не от темноты, говорю, от черноты – разницу чуешь? Зла в нем, значит, много да бессильности. Духом слаб, значит. Одолевают черные мысли. Сам себе такой помочь не может, тут чужая помощь нужна, людская. Чтоб отогреть его мерзлую душу.

– А если он не желает помощи от людей?

– Тогда только на Бога уповать, на правду Богову.

– А в чем она?

– Да ты поди грамотный, Библию читал.

– Ну если, как ты говоришь, представления у всех о жизни разные, может, и правда тогда у каждого своя и не нужна эта единая и неделимая, которая в Библии?

– Кому не нужна, – уклончиво ответил дед. – А кому и нужна. Да ну тебя, Лешка, с твоими подковырками. Когда комета на землю свалится и конец придет, тогда ясно станет, кому нужна, а кому не нужна… Устал я, Лешка. Спать пора. Ты, небось, колобродить будешь полночи? Аль с дороги и пораньше ляжешь?

– Лягу, – ответил я, тоже чувствуя огромную усталость после ночи на вокзале и долгого дня.

И уже укладываясь, спросил:

– Слушай, дед, а ты часом Шопенгауэром не увлекался на досуге?

Деда вопрос рассердил не на шутку:

– Ты у меня не смей такие вопросы спрашивать. Мал еще срамить меня. Молоко на губах не обсохло.

– Да ты не понял, дед. Шопенгауэр – такой немецкий философ был. Тоже думал, что все вокруг – мысль и представление.

Дед задумчиво пожевал губами.

– Не слыхал про таких. – И помолчав, добавил: – Немцы нам не указ…

Три дня пролетели быстро и незаметно, и по сравнению с предыдущими эти были тихи и покойны, как райское блаженство. Я кое-как залатал деду прохудившуюся крышу и подправил завалившуюся на бок баню. Свободное же время проводил на лоне природы, бродя по окрестным полям и лесам. На четвертый день я решил сходить в соседнюю деревню, в сельмаг, в котором отоваривалась вся Беззубовка, когда ее осчастливливали скромной пенсией. Я собирался купить кое-что для себя, кое-что в запас деду, но пришлось возвращаться с пустыми руками – магазин был закрыт. Оказалось, что ночью его взломали и обворовали. Воры действовали дилетантски: взяли ящик водки, несколько блоков дешевых сигарет, полдюжины пачек соли, мешок сахара и связку сарделек, а также зачем-то уволокли весы. Может быть надеялись, что теперь там перестанут обвешивать? В последнюю очередь установили пропажу двух дюжин импортных зубных щеток, которые здесь никто не покупал, во-первых, из-за непривычной для русских зубов конструкции, во-вторых, потому, что новые зубные щетки считались буржуйской роскошью. Все это я узнал тут же от словоохотливой старушки, поделившейся со мной новостями.

Обратно я возвращался по лесу, решив срезать путь. Продираясь через густые царапающие малинники, отыскивая лазейки в переплетении веток, довольно скоро я сообразил, что сбился с нужного направления. Еще через какое-то время я наткнулся на заброшенное кладбище. Меня потянуло туда, захотелось пройтись мимо древних могил, войти в это царство дряхлости и ветхости, почти сровнявшейся с землей. Кладбище было очень старым, на многих ржавых крестах уже нельзя было ничего различить. Большинство могил обозначивалось лишь по чуть заметным вспухлостям земли. Я медленно брел, рассматривая эту кладбищенскую убогость, как вдруг, чуть вдали приметил очертания предмета, никак не вписывавшегося в здешнюю крестово-земляную расплывчатость. Я подошел ближе и оторопел: между могил уютно пристроилась остроконечная палатка – обычная брезентовая туристическая палатка, небольшая и с окошком. Подойдя вплотную ко входу, я громко кашлянул. Никто не ответил, и пришлось спросить прямо:

– Есть кто-нибудь?

Никто не отвечал, тогда я заглянул внутрь. Там сидел старик и смотрел на меня безумными глазами. Изучив меня внимательно, он выдал приветствие:

– Изыди, дух смердящий!

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – подумал я. – Это еще вопрос, кто тут смердящий». Внутри палатки стоял крепкий запах немытой человеческой плоти, и, чтобы не задохнуться, мне пришлось последовать велению старика. Следом за мной вылез и он сам. Очень худой и грязный, в космах волос и бороды запутался лесной мусор. Одет он был в синие тренировочные штаны с огромными пузырями на коленях и желтую майку с названием популярной рок-группы на груди. Босые ноги были почти черными.

– Изыди из мира и прииди к мертвым! – возгласил старик. – Оставь смердящему миру околевать в смердении, смири плоть и ступай к мертвецам. Они чисты, аки младенцы, покойнички мои. – Голос его стал жалостлив, он сел на землю и заплакал, утирая слезы.

Старик явно тронулся умом в ожидании смерти. На вид – лет восемьдесят, но физически он был еще крепок. Наконец он перестал лить слезы и, увидев, что я все еще стою рядом, продолжил свою проповедь:

– Удались от мира, смерд. Иди на погост – учись у покойничков. Рази не даден тебе нюх, чтобы слышать смерденье мира? Рази лучче жить в копоте и сраме? Беги от живых, прилепись к мертвым и будет тебе мир и спокой во веки веков. Смерд ты несмышленый и живешь смердя, а покаешься пред мертвыми – и очистишься. Ступай, чадо! – он махнул рукой, отпуская меня на все четыре стороны.

Я понял, что аудиенция закончена. Старик встал на четвереньки и заполз обратно в палатку. Я постоял еще немного, приходя в себя от увиденного и услышанного, и пошел в деревню. Нужно было поставить деда в известность об этом полоумном некрофиле, хотя скорее всего, он подумает, что я его разыгрываю.

Но оказалось, дед давно знает. И вся деревня тоже знает об этом чуде в перьях. Они же и подкармливают своего дикого соседа. В общем, как я выяснил, уважают, считая юродивым или даже чем-то вроде святого.

– С весны там живет, – объяснил дед. – Ни имени, ни откелева он, не знаем. Знаем только, что из деревенских, из бывших колхозных. Помирать сюда пришел. К зиме собирается.

– То есть как собирается? А если не помрет?

– Помрет, – уверил меня дед. – Ты думаешь, он умом повредился, а он, Лешка, может, поумнее нас с тобой…

На следующий день я еще раз сходил в соседнюю деревню. Обворованный магазин работал, я купил все, что хотел, а когда возвращался, у меня появились недобрые предчувствия. Может, вороны вдоль дороги слишком громко каркали, а может, мне просто напекло голову. Но тягостные ожидания себя оправдали. На подступах к деревне я заметил сидящего на бревне парня в темных очках со стрижкой-ежиком. Того самого, приставленного ко мне неделю назад. Того, который внезапно исчез из сквера, куда я его завел, чтобы самого держать на прицеле. Он сидел у самой дороги, и когда я проходил мимо, медленно поворачивал вслед за мной голову.

Они все-таки выследили меня. Оставаться в деревне не имело больше смысла.

Нечего не объясняя, я лихорадочно распрощался с дедом, немного ошалевшим от внезапной стремительности внука, и отправился в обратный путь.

Со смешанным чувством покидал я в этот раз деревню. Я оставлял мир, устои которого складывались и копились веками, а теперь буквально на глазах рассыпались в пыль. Что-то сломалось в этом краю уставших стариков, проповедующих мир как представление и братание со смертью. Я думал, что найду здесь другую реальность, затеряюсь в ней, оставив за порогом всю городскую шатость и неприкаянность. Но оказалось, что неприкаянность и зыбкость проникли и сюда. Так не все ли равно – здесь или в городе. Я уезжал почти без сожалений.

На вокзале я узнал, что все электрички до утра отменены. Я перекусил в грязном станционном буфете и устроился на лавке со свежей газетой…

Утром сел на поезд и проспал почти до Москвы. Разбудил меня громкий говор спорящих мужиков. Когда я садился, здесь было почти пусто, сейчас же вагон был полон. Рядом со мной сидела девушка, читающая книгу. Я рассмотрел обложку: «Японская классика ХХ века». Искоса заглянул в текст. «…я разглядел весь этот мир других людей – мир, никогда не оставляющий нас одних, подсовывающий соучастников и свидетелей наших преступлений. Надо уничтожить всех других людей. Для того, чтобы я мог открыто поднять лицо к солнцу, мир должен рухнуть». Эта вырванная из контекста цитата подействовала на меня подобно электрошоку. Мне показалось, что слова эти не были прочитаны мной только что, а вышли из меня самого и легли точно в текст, что они вызревали во мне долгое время, питаясь моими соками, наливаясь и крепчая смыслом. Я чувствовал тесную связь между собой и этими словами, они говорили мне, что это я должен разрушить весь мир и уничтожить людей во имя спасения жизни, во имя новой жизни, которая сметет старую, пришедшую в негодность, сгнившую и превратившуюся в могильную труху. Только так я сам смогу подняться к солнцу, только так могу защитить себя.

Я был раздавлен, как червяк, и в то же время чувствовал себя воспарившим в небе, наполненным гордым удовлетворением мрачными безднами своего «Я». Но червяк уже заполз в мое сердце и начал свою черную работу: отныне и навсегда я обогатился комплексом вины перед человечеством за свою ненависть к нему.

* * *

В подъезде моего дома меня дожидался еще один пренеприятнейший сюрприз. Как только за мной закрылась дверь, на меня свалилось что-то тяжелое и стало выворачивать руки за спину. Я оказался на грязном каменном полу лицом вниз. Кажется, их было трое: двое сидели на мне сверху, третий командовал:

– Поверни ему руку. Держи крепче.

Вслед за этим я почувствовал, как в меня что-то вкалывают. Я задергался, но на этом экзекуция закончилась.

– Все. Рвем отсюда. – Они слезли с меня, и один пнул в бок: – Передавай привет Веревкину, падаль.

Отдышавшись, я поднялся, нашел свою сумку и поковылял к лифту. В квартире осмотрел левую руку – на внутренней поверхности сгиба виднелась маленькая точка. Что они мне вкололи? Медленный яд? Если они отправили меня на встречу с Веревкиным, значит, это смерть. Странно, но когда я подумал об этом, то не испытал никакого страха. Ни малейшего. Я вспомнил, что мне говорил Сашка. Они вкалывают обреченным на досрочное окончание земной жизни какую-то дрянь, сильный галлюциноген. «В течение суток – любым способом на тот свет. Чуть ли не с радостью». Несколько минут я соображал, что делать. Мелькнула ненужная теперь догадка: в тот день, когда я уезжал в деревню, за мной следил человек от клуба, а не из Управления. А теперь они снова вышли на меня.

Я перебрал в голове свой скудный запас медицинских знаний и наконец осчастливился идеей: спастись от гибельных галлюцинаций можно полной отключкой. Я достал снотворное и проглотил несколько таблеток. Неизвестно, сколько времени эта дрянь будет бродить в моей крови, ясно одно – у меня в перспективе вырисовывались несколько дней, которые я должен буду провести в сладких объятиях сна.

Я рухнул на диван и проснулся только вечером.

Но лучше бы не просыпался вовсе. Меня вновь посетил кошмар. В лице дотошного (от слова «тошнота») представителя Управления. За окном уже темнело, и в комнате стоял полумрак. Я взглянул на часы – было только десять часов, отчего же так темно? Но его я все же разглядел, ничуть не удивившись его присутствию и умению бесшумно взламывать чужие квартиры. Он опять развалился в кресле и терпеливо, как ангел-хранитель ждал окончания моего сна.

– Опять вы?

– Что поделаешь – служба!

Я подошел к окну и посмотрел на небо. Вот почему так темно! После почти четырехнедельной адской жары на город надвигалась гроза. Вся западная сторона неба угрожающе чернела. Временами эту черноту разрывали на куски бело-синие молнии. Над городом бесновался шальной ветер. Я зажег свет.

– Гроза идет, – без нужды сказал я.

– Да, ураган будет, я думаю. Ну а вы, Алексей Георгиевич, надеюсь, хорошо все обдумали? И время у вас было и условия располагающие к работе мысли – воздух, лес, птички поют, насекомые жужжат. Если честно, я вам даже позавидовал. Не был на природе лет пять.

– Примите мои соболезнования, – съязвил я, пытаясь выгадать время и оттянуть развязку. – Хотите кофе?

– С удовольствием.

Я скрылся на кухне и, делая привычные движения в замедленном темпе, безуспешно пытался думать. Приготовив кофе, отнес в комнату. Раскаты грома становились все ближе. За окном посверкивало. Гроза вот-вот будет здесь. Устроившись напротив гостя, я начал заговаривать ему зубы, прихлебывая кофе.

– А знаете, вы оказались правы.

– Вот как? В чем же?

– В этом вашем предположении о моем человеконенавистничестве. Не далее как сегодня утром у меня было желание уничтожить мир…

– Мы в вас не ошиблись.

– …в том числе и ваше Управление.

– Ну уж этого вам никто не позволит. Да и сил у вас не хватит на это, можете не сомневаться.

Мой взгляд упал на книжный шкаф, стоявший позади кресла, в котором развалился гость. На одной из полок стоял металлический бюстик Мефистофеля. Весил он прилично. Решение созрело моментально, на секунду раньше ярко вспыхнувшего и оглушительно прогремевшего где-то совсем близко разряда молнии.

– Недавно я прочитал в одной книге… Если вы не против, я сейчас процитирую вам одно место…

Я встал, подошел к шкафу и сделал вид, будто рассматриваю книги.

– Это очень интересная мысль, – продолжал я, сочиняя на ходу интересную мысль и наблюдая за сидящим в кресле. Но он был спокоен и ничего не подозревал, даже головы не повернул. Я схватил бюстик… – Насчет того, что свобода – это не выбор между одним и другим. Свобода – это сила и власть не оставлять себе выбора. Вот как сейчас…

Но он уже не слышал меня. Он сидел, низко свесив голову, в которой искрилась багровой кровью проломленная дыра. Чашка выпала из рук, кофе пролился на кресло и неторопливо, по капле стекал на пол. Я выронил бюстик и оцепенело смотрел на труп. Из черепа медленно сочилась густая, словно хорошее варенье, темная кровь. Я оцепенело стоял над ним и безостановочно прокручивал в голове последний диалог Жеглова с Шараповым. «Ты убил человека!» – «Я убил бандита?» В этой фразе Жеглова мне всегда слышался вопрос. Может так было в сценарии, не знаю.

Однако надо было что-то с этим делать. Избавиться от трупа. Над городом бушевала гроза, ливень тарабанил в окна. Если вытащить труп на крышу и сбросить вниз с другого края дома, никто не узнает, откуда он взялся. Надо только смыть все следы крови. Я принялся за дело. Достал из шкафа какие-то старые тряпки и плотно обмотал ему голову, чтобы не текла кровь, сверху надел большой полиэтиленовый пакет и завязал на шее его собственным галстуком. Вид у него стал омерзительно-тошнотворный. Мумия была готова к транспортировке. Я стащил труп с кресла – обивка вся была в пятнах крови и пролитого кофе. Теперь придется всю ночь оттирать. Едва справляясь с тошнотой, я потащил тело к выходу. В прихожей понял, что еще чуть-чуть и меня вывернет наизнанку. Приткнул тело к стенке, рванул дверь и бросился наверх.

Там бушевала стихия. Гроза отдала побежденный город на разграбление диким полчищам холодных струй ливня. Я почти сразу же замерз, стоя под этим водопадом, но не обращал на холод внимания. Я совсем ничего не соображал и не пытался понять, зачем я здесь стою, сотрясаясь от нервного возбуждения и пробирающего до костей холода. Даже если бы я попытался о чем-то думать, у меня ничего не вышло бы: по голове стучал свирепый ливень, заколачивая в мозг тупые гвозди ледяных струй. Я равнодушно и бессмысленно принимал это испытание, чувствуя, как голова распадается на куски. И позволил себе уйти с крыши, лишь когда ливень перестал яриться и превратился в обычны дождь, спокойный и флегматичный.

Дверь в квартиру была открыта, в беспамятстве я и не подумал ее захлопнуть. Я зашел в прихожую и хотел было взяться за мумию. Чей-то вежливый кашель прервал мои намерения Кровь застучала у меня в висках, в глазах потемнело. Я медленно шагнул в комнату. Второй за один вечер кошмар сидел у окна и смотрел на меня, укоризненно покачивая головой. Гнусный тип с крыши.

Я понял, что это конец. Сейчас он достанет пистолет с глушителем и выстрелит мне в лоб. Я даже почувствовал как пуля входит в меня, и то место на лбу, куда она попала, невыносимо зачесалось. Но он отчего-то медлил. Как будто не все еще точки над «и» были расставлены.

Начало было неожиданным:

– Ты, дружок, совсем спятил – в такой ливень торчать на крыше. Уж не взыщи, что я не пошел вместе с тобой. Не выношу, когда в мозги забивают тупые гвозди.

Я вытаращился на него.

– Что?

– Я говорю, так можно и двустороннее воспаление легких схватить. Ну что, пришел в себя? Э-э, да ты мокрый насквозь, вон какая лужа натекла. Вытрись хоть чем-нибудь.

Я поднял с пола оставшуюся от упаковки трупа рубашку и кое-как вытерся ею. Обессиленно упал в кресло.

– Вот и чудно. И не таращь на меня глаза. Ты что же, ничего так и не понял?

– Что я должен был понять? – хрипло спросил я.

– Да-а. Незадача. Я ведь, собственно, совершенно не обязан растолковывать тебе про твою дурость, про все твои художества. Это уж я по доброте своей так стараюсь, распинаюсь перед тобой.

– Начнем с начала, – прохрипел я. – Ты кто?

– Я-то? А ты как думаешь? Неужто не догадался?

– Ты – черт?

Он рассмеялся.

– Ну нет, брат. Я – это ты. А ты – это я. Теперь-то ты, надеюсь, понимаешь, что я вижу тебя насквозь и тебе не уйти от ответа за нарушение правил игры. Или по крайней мере желание их нарушить.

– Какая игра? Какие правила? – простонал я.

– То есть как – какая? Ну, допустим, она будет называться «Игра в жизнь» – это тебе о чем-нибудь говорит?

– Да, – послушно согласился я.

– Ну, хоть что-то мне не надо на пальцах объяснять. Ты – игрок отвратительный. Не умеешь совсем играть. Зато хорошо умеешь нарушать правила. Все время норовишь в сторону, за край поля сбежать. Тебя не устраивает эта игра – слишком бессмысленна. Как футбол, где два десятка полоумных гоняют мячик и радуются, когда загонят его в ворота. Знаешь, в чем твоя беда?

– В чем? – Слова давались с трудом, вымученно.

– Тебе непременно нужен смысл всего. И ты не просто его ищешь – ты его выковыриваешь по частям из всех щелей, зубами выдираешь. Вернее, пытаешься. Потому что у тебя ничего не выходит. Не складывается смысл из выковырянных кусков. Чем больше анализируешь окружающее, тем оно больше обессмысливается. А чем больше мир становится похожим на футбол, тем больше у тебя желание послать его к черту. Уничтожить, испепелить. Сегодня в электричке я готов был аплодировать тебе – наконец-то ты выложил себе начистоту всю правду. А-то ведь, если честно, меня уже тошнить стало от твоих благотворительных замыслов. Человечество он вздумал спасать от бандитов! Вся эта твоя спасательская чушь – вранье, которым ты хотел усластить свою совесть.

– Я хотел…

– Я скажу тебе, чего ты хотел. Ты хотел истребить этот мир вместе с его абсурдным футболом. Но тебе это не по зубам. Проще себя изъять из мира. Или ты и это будешь отрицать – что ты чертов самоубийца?

– Вранье, – слабо сопротивлялся я.

– Да-а? А что ты делал на крыше? Просто плевал вниз от скуки? Уж мне-то не заливай. Это дурацкое качельное скрипенье тебе совсем мозги набок свернуло. Сказочку себе придумал про Переход в другой мир. Сказать тебе, что это за другой мир? Кладбище. Еще бы чуть-чуть и все… обеспечил бы себе свободный полет. Пришлось вмешаться. А что оставалось делать? То, что ты хотел свалиться с крыши – факт. Только скучно же просто так самоистреблением заниматься, надо чтобы фанфары гремели, фейерверки сверкали, страсти закипали. Чтоб мир содрогнулся. Если уж нельзя его по-настоящему пустить в расход, то помечтать об этом, конечно, можно. Признаюсь, меня все эти декорации позабавили. Бред, галлюцинации, но какова экспрессия!

– Что ты плетешь? Какие галлюцинации?

– Да вот эти самые – с бандитами-диверсантами, с клубом самоубийц. И откуда ты все это вытащил? Один дядюшка Питер чего стоит! Прямо-таки шедевр маниакального ваяния. Честное слово, в твоих глюках сам черт шею сломит.

– Что… что ты хочешь этим сказать? Говори, гад, сейчас же, – заорал я.

– Ну, ну, сиди смирно. Будешь меня торопить, вообще ничего не узнаешь. А гада я тебе переадресую. Поскольку не я все это придумал, а ты. Хочешь правду, так получай – не было ничего этого. Белая горячка, наверное, началась. У тебя в голове все перепуталось. Себя самого записал в призраки, а свой дикий бред сделал реальностью. Ты хотел знать, куда попадает человек, выпавший из реальности. Вот тебе и ответ. Знаешь, сколько всяких иных миров существует в пределах психушек всего света? И не сосчитать…

Я не верил. Ничего не было? Я все это придумал? Да у меня бы мозгов не хватило!

– Значит, не было? – с угрозой переспросил я его.

– Не было, – стоял он на своем. – Был город, была глушь захолустная. От тебя ушла жена, и тебя поперли с работы, а потом тебе напекло головку, и ты пустился во все тяжкие… Вот такое прозаическое объяснение.

– И троллейбусы не взрывались? – вызывающе продолжал я допрос.

– Троллейбусы взрывались. Но их взрывали нормальные террористы, а не какое-то там Ведомство.

– И Сашки Веревкина не было?

– Не было. Там был совсем другой парень. Я же видел. Просто тезка. До чего ты дошел! Лучшего школьного приятеля сбросил с крыши за просто так.

– И в «Самурайском мече» я тоже не был?

– Это уж ты, друг мой, на голодный желудок предавался буйствам фантазии в том клубном зальчике, который тебе с самого начала показался рестораном. Не понимаю только, откуда взялась коллекция оружия? Разве что это было подсознательное желание порубать их там всех в капусту.

– А куда этот клуб потом пропал, по-твоему?

– А он никуда не пропадал. Ты выламывал двери какого-то сарайчика в совсем другом районе, случайно показавшемся тебе знакомым. Чего не сделаешь в таком расстройстве чувств!

– И в подъезде на меня никто не накидывался?

Он сделал удивленную физиономию, как будто впервые слышал об этом.

– Плохие детективы покоя не дают? Начитался всякой дряни.

– И гостя из Управления не было? – гнул я свое.

– Не было, не было. Ты разговаривал с подушкой на кресле. И еще обиделся на нее за то, что она пьет твой кофе. Это была забавная картинка.

– Так может быть, и трупа не было? И там, – я ткнул пальцем в прихожую, – никто не лежит?

Он нагло ухмыльнулся и с издевкой предложил:

– Сходи, посмотри.

Я не шелохнулся.

– Ты так уверенно врешь, потому что что-то сделал с трупом, пока я был на крыше?

– Нет, ты точно сумасшедший. Как я мог что-то сделать, если у меня нет тела? Мое тело – это ты. Я – часть твоего сознания, я бесплотен. Видишь?

Он протянул руку к столу и попытался взять телефонную трубку. Рука прошла сквозь аппарат и стол, как будто они были сотканы из воздуха.

– Фокусами меня не удивишь. Копперфильд умеет и не то еще вытворять. Если ты сумел надеть штаны и рубашку, смог бы и другое. Сейчас я тебе другую проверку устрою, дружок, – мрачно сообщил я.

– Что ты хочешь делать? – заволновался он.

– Сейчас проверим твою теорию.

Я подошел к шкафу и достал моток веревки.

– Ты что делаешь! – закричал он.

Я завязал петлю.

– Сволочь, ты же погубишь меня!

Почему-то меня не оставляло ощущение, что он врал, лицедействуя.

– Как же я могу погубить кого-то, – увещевал я его, вставая на стул и засовывая голову в петлю, – если все это – лишь мой бред и галлюцинация? Что-то ты путаешь, дружок. Пошел на попятную, а?

Я взглянул на его жалкую физиономию и рассмеялся. Мне вдруг стало очень легко и весело. Я был почти счастлив тем, что сейчас утру этому недоразумению, сидящему на диване, его паршивый нос.

– Сгинь! – крикнул я ему и пнул ногой стул.

Последнее, что я услышал, были два слова, почему-то по-немецки:

– Sehr gut!

Значит, я был прав. Он врал.

С ним было покончено.

А со мной творилось что-то странное. Как только я повис в петле, болтая ногами и сдавленно хрипя, я почувствовал, как моя шея вытягивается, удлиняется, становясь похожей на шею жирафа. А за ней и все тело начало вытягиваться. Оно становилось все тоньше и тоньше, длиннее и длиннее, пока наконец не превратилось в тонкую серебристую струну. Она потянулась к окну, выскользнула в форточку и полетела вверх. Ее длинный хвост еще долго волочился из окна моей квартиры. Дождь уже перестал поливать город, и в небе сквозь рваные облака просвечивали яркие, влажные звезды. Струна летела туда, к ним. Она проскочила через одну из брешей в облачном тумане и устремилась к звездам, призывно подмигивающим издалека. Наконец, долетев до владений Млечного пути, струна свернулась в серебристый клубок и превратилась в звезду, уютно пристроившуюся среди своих улыбчивых соседок…

* * *

Но, наверное, звездой я был недолго. Или она была только частью меня. Другая же часть находилась в каком-то странном месте – что это за место, я не мог определить, потому что вокруг был густой белый туман. Я чувствовал, что от него исходит могильный холод, пронизывающий до костей. Моя кровь давно заледенела, сердце было сковано льдом, и все тело превратилось в холодный, замороженный кристалл. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, сколько ни старался, как будто был крепко связан. Вдруг из тумана выплыла фигура. Она приблизилась, и я рассмотрел ее, хотя черты лица были смазаны и очень нечетки. Но я понял, кто это, – это был ангел смерти. Он склонился надо мной и поднес к моему лицу свою руку. Она была обжигающе холодна. Я застонал от нестерпимого прикосновения и от догадки о смысле его жеста. Ангел смерти поставил на мне свою печать. Теперь я принадлежу ему. Я хотел закричать от ужаса, но не смог выдавить ни звука. Я хотел поднять руку, чтобы защититься от него, но не сумел. Тогда я захотел расплакаться, как испуганный ребенок, которого заперли в темной комнате, но не смог сделать и этого. Слезы сразу же превращались в маленькие кристаллы, коловшие глаза. И тогда я понял, что мне уже не спастись. Но когда я был готов отчаяться, произошло странное. Ангел смерти уже не был ангелом смерти – передо мной была моя жена, Томка, озабоченно смотревшая на меня. Я хотел крикнуть ей, чтобы она не пугалась, – ее ангел смерти не тронет, ему нужен только я. Но крик замер в горле – я увидел, как из тумана выбирается черт, убеждавший меня совсем недавно, что он – это я. Я не поверил ни единому его слову, не верил его наглой, гнусной, мерзко ухмыляющейся роже. Его вранье было абсолютно неправдоподобным. Но его подлые умыслы не вызывали сомнений. Он хотел отнять у меня Томку. За ней он и пришел. Как паук, он приближался к ней, злорадно кривя губы в мерзком оскале.

Сделав нечеловеческое усилие, я закричал:

– Я спасу тебя! – И задергался, пытаясь освободиться от ледяных оков…

– Тише, Алешка, тише…

Я очнулся в своей квартире, на диване. Рядом сидела моя Томка, живая и невредимая. Она вернулась ко мне! Блаженно улыбаясь, я сказал:

– Том! Я знал, что когда-нибудь ты вернешься ко мне. Ты ведь не насовсем уходила? Ты мне нужна, очень.

– Молчи. У тебя страшный жар, ты бредил. Кого ты собирался спасать? Тебя самого надо срочно спасать от горячки. Где ты умудрился так простудиться? И чем ты тут вообще занимался? Я пришла – дверь нараспашку, по всему полу какие-то грязные разводы, черт твой из шкафа валяется под ногами. Ты меня напугал до смерти – лежал на полу без сознания, с веревкой в руках. Что у тебя тут творилось, скажи, пожалуйста?

Если бы я сам знал!

– Том, посмотри, там, на кресле… только не пугайся, это кровь…

– Кровь? Ты поранился?… Здесь нет никакой крови. Ты все еще бредишь! Я вызываю «Скорую». Не хватало мне еще, чтобы ты умер как раз в тот момент… Алло, «Скорая»?…

Когда она положила трубку, я взял ее за руку и усадил рядом с собой.

– Ты не договорила. Какой момент? Говори, иначе я сейчас же и умру от неизвестности.

Вместо ответа она наклонилась ко мне и поцеловала.

– Вот какой.

– Ты… серьезно?

Я вздохнул с облегчением.

Больше ничего не помню. Опять потерял сознание.

* * *

Я провалялся в лихорадке три недели. Она-то и вытащила меня с того света. Если бы она не скосила меня как раз в тот момент, когда я собирался приладить к потолку петлю, был бы я уже давно хладным трупом самоубийцы, закопанным и проклятым. Но этот «сильный галлюциноген» порядком попортил мне нервы. Моя собственная галлюцинация пыталась уверить меня в том, что я сумасшедший. И как, подлец, убеждал! Как профессиональный психоаналитик – с глубоким запусканием длинных рук в джунгли бессознательного. Всего меня наизнанку вывернул и выпотрошил. Поди теперь разберись, что в этой каше было настоящим, а что подделкой, с помощью которой меня пытались убить. Верить галлюцинации, хоть и уверявшей, что она – это я, было бы глупо. Да ведь я и не собирался верить. Однако же, в петлю полез. Значит, действовала эта штука, безотказно действовала. Кто же мог предвидеть, что меня понесет в тот день на крышу, под ледяной ливень, который спутает все карты? Теория случайностей тоже работает безотказно.

Первое, что я сделал, выйдя из больницы, – смазал петли качелей около дома. Теперь они не скрипят и не гипнотизируют меня своим тоскливым плачем. Они оставили меня в покое. Пьяный маятник внутри меня протрезвел и угомонился под напором всех этих малопонятных событий.

Конечно, легче всего было бы записать это в разряд кошмаров и наваждений, навеянных адской жарой и собственным мрачным состоянием духа. Тогда можно было бы оставить все это в том странном призрачном мире, из которого я каким-то образом вырвался, – мире, сотворенном скрипеньем музы тьмы, музыкой черного космоса. Как это сказал убиенный мною гангстер: «Нас не существует. Мы – солдаты невидимого фронта. Призраки и невидимки»? Тогда понятно, почему он исчез из моей квартиры вместе со своей упаковкой из старого тряпья.

Но что-то все же было не так. Словно партия еще не окончена. Переселившись из клиники домой, я не мог отделаться от малоприятного ощущения, что за мной все-таки непрерывно следят. А несколько дней спустя увидел это. Минут пять я оцепенело рассматривал его, потом спросил у Томки:

– Ты не знаешь, как здесь очутилось это?

– Разве не ты повесил? – удивилась она. – Что это за свинка?

Это означало, что в моей квартире хозяйничали не только гости из Управления. «Самоубийцы» сюда тоже захаживали. Настоящий проходной двор.

Свинкой был главный филантроп всея земли мистер Рескью собственной персоной. Плотно приклеенный к стене портрет. Тот самый – с добродушной улыбкой и лукавыми глазками-щелочками. Внизу стояло:

From uncle Peter with love

Я не стал впадать в панику. Я просто отодрал кусками картинку вместе с обоями и спустил в унитаз.

* * *

Прошло уже несколько месяцев. Незваные гости больше не являлись, чему я несказанно рад. Я стал забывать обо всем этом кошмаре.

Но иногда мне снится сон, заставляющий возвратиться в эти июньские дни и задуматься о том, что лежит по ту сторону. Всегда один и тот же сон. Я вижу старика, живущего в брезентовой палатке на заброшенном деревенском кладбище. Сейчас его там наверняка уже нет, но в мои сны он приходит до сих пор. Он стоит на крыше моего дома и смотрит на город. Позади него разбита его палатка. Старик поднимает высохшую руку, показывает на лежащий впереди мир и говорит:

– А все-таки он смердит.

А я, несмотря ни на что, все-таки абсолютно счастлив. Может быть ненадолго, но зато полностью и всецело. И все эти обманчивые призраки нельзя устранить никаким рассуждением разума, как сказал мраколюб Шопенгауэр.

1999 г .

Content

Наталья Иртенина
Скрип

***