Посвящается:

детям семейства Расселл

Айзеку

Дорсе

Клэр

Джиллиану

Фелисити,

а также

Эрику

с Шери

и еще

Туинкл, или Моргалке

О'Делл Скотт

Остров Голубых Дельфинов

Голубые дельфины и другие братья наши меньшие

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

Книга Иова 40:20

Скотт О'Делл родился 23 мая 1898 года в Лос-Анджелесе, прожил долгую жизнь и умер в 1989 году. Он воевал в Первую мировую войну, оказался в армии и во Вторую. Работал в Голливуде. Был газетчиком, редактором литературных отделов в различных журналах. Долгие годы писал только для взрослых. Когда же в конце 1950-х годов принялся за «Остров Голубых Дельфинов», понятия не имел, что пишет детскую книгу. Для того, чтобы у него открылись глаза на собственное сочинение, ему понадобился друг, детская писательница. После успеха первой книги для детей он написал еще 25 произведений для юного читателя. Многие из них посвящены американским индейцам и истории Калифорнии и Мексики.

Героиня, в сущности единственная, «Острова Голубых Дельфинов» – девочка, оставшаяся одна из всего племени на небольшом островке у калифорнийского побережья. Как и ее литературный прототип Робинзон, Карана сумела наладить жизнь в одиночестве, обеспечить себя едой и надежным убежищем, не пропасть во время землетрясения, пережить нападение бродячих собак, справиться с охотой на гигантского спрута. Каждый день приносит ей что-то новое, новые трудности, но и новые победы. В основе книги лежит невымышленная история индейской женщины, упоминание о которой Скотт О'Делл нашел в старинных архивах калифорнийских миссий.

Центральной темой книги становятся отношения героини с животными. Ей тяжело даже думать о том, что охотники-алеуты забивают всех морских выдр. Оставшись одна, она постепенно находит друзей среди животных и птиц, населяющих остров, дает им имена. Одна из птиц получает имя, которым девочке хотелось бы называться самой. Конечно, она охотится, но только для пропитания и насущных нужд, а не для забавы или из спортивного азарта. В один прекрасный день она вообще перестает убивать зверей и птиц – нельзя же убивать друзей, настоящих или будущих. Для Караны «звери и птицы – те же люди, только со своим языком и своей манерой поведения. Без них жизнь на белом свете была бы очень тоскливой».

Это восприятие тварей Божьих как равных себе, единение с природой, или, говоря языком современности, экологическое сознание – наиболее привлекательная черта этой книги. Удивительно, сколько различных видов животных, птиц и растений в ней описано! Чувствуешь себя почти в Раю, где «нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Книга Бытия, глава 2, стих 20).

Выполняя тяжелую работу, строя безопасное жилище, изготовляя оружие и разнообразные орудия, Карана ведет совершенно мальчишескую, мужскую жизнь. Однако девушка всегда остается девушкой, и долгими вечерами она шьет себе юбку из бакланьих шкурок, выделывает украшения из перьев и камушков, а потом прогуливается вдоль моря со своим единственным настоящим другом – псом Ронту, заменяющим ей Пятницу.

И лишь однажды удается ей показаться в полной красе человеческому существу, которое по всему должно было бы стать ей врагом. Но нет – две девушки из враждующих племен способны найти общий, в основном жестами, язык. А все потому, что им нравится одно и то же – украшения из черных камушков и юбки из бакланьих шкурок. Благодаря такому простому открытию становится понятно – враждовать незачем. Куда приятней посмеяться вместе – и каким же безмолвным кажется остров, когда рядом больше не слышно смеха новой подруги!

Поэтический язык книги, описания красоты окружающей природы просто завораживают. Танец голубых дельфинов в воде и стремительный полет чаек, звездное небо и могучие ветры – все эти стихии в полноте представлены в книге. А еще в ней есть мужество и отвага, сообразительность и решимость, которые и помогают Каране выжить. Но не менее важно и другое, например, способность жалеть – раненую собаку, подбитую охотниками морскую выдру. И что уж говорить о терпении и способности не отчаиваться – этих качеств Каране не занимать.

Не удивительно, что «Остров Голубых Дельфинов» получил в 1961 году самую почетную американскую награду, присуждаемую детским книгам, – медаль Ньюбери, а сам автор в 1972 году удостоился высшей международной награды в детской литературе – Золотой медали Ханса Кристиана Андерсена. Книга эта по-прежнему популярна в Соединенных Штатах, часто включается в программу внеклассного чтения. Надеюсь, она придется по душе тем, для кого природа – настоящий друг, а звери и птицы –такие же твари Божьи, как и мы сами.

Ольга Бухина

Глава 1

Мне хорошо помнится тот день, когда к нашему острову подошёл алеутский[0] корабль. Сначала он напоминал плывущую по морю ракушку. Потом немного подрос и превратился в чайку со сложенными крыльями. И, наконец, когда его высветили лучи восходящего солнца, он сделался тем, чем и был на самом деле: красным кораблём с двумя красными парусами.

Мы с братом были в это время у Коралловой бухты, небольшого залива, к которому спускался извилистый каньон – глубокая долина с крутыми склонами. Весной в долине появляется уйма корешков, и мы пришли накопать их.

Мой брат Реймо был ещё маленький, ровно вполовину младше меня, а мне к тому времени исполнилось двенадцать. Для человека, повидавшего столько зим и вёсен, Реймо был невелик ростом, зато жизнерадостен, как сверчок. Впрочем, он и неразумен был, как сверчок, особенно когда разволнуется. Поэтому я даже не заикнулась ни про ракушку, ни про чайку со сложенными крыльями. Я ведь не хотела, чтоб он сорвался с места и убежал: пускай лучше поможет мне насобирать корней.

Я продолжала копаться под кустами заострённой палкой, ни слова не говоря о том, что происходит на море. Даже когда точно разглядела в чайке корабль с двумя красными парусами.

Но от взгляда Реймо мало что могло скрыться. Глаза у него были огромные и чёрные, как у ящерицы, и иногда в них, тоже как у ящерицы, появлялось сонное выражение. В такие минуты взгляд брата был зорче всего. Теперь глаза у него были полузакрыты, и он особенно напоминал ящерицу, которая застыла на скале и вот-вот высунет длинный язык, чтобы схватить муху.

– Море сегодня гладкое-прегладкое, – заметил Реймо. – По-моему, это плоский камень без единой царапины.

Брату почему-то нравилось давать вещам другие имена.

– Море вовсе не камень без царапин, – сказала я, – а просто вода без волн.

– Для меня оно синий камень, – не унимался Реймо. – И на самом его краю примостилось маленькое облачко.

– Облаков на камнях не бывает. Ни на синих, ни на чёрных, ни на серо-буро-малиновых.

– А это облачко есть.

– Облака не садятся в море, – продолжала я. – Там плавают дельфины, плавают чайки, бакланы, выдры или, если уж на то пошло, киты… только не облака.

– Тогда, может, это кит.

Переминаясь с ноги на ногу, Реймо следил за приближающимся судном; он не знал, что это такое, потому что никогда в жизни не видел кораблей. Я тоже никогда не видала кораблей, но знала, как они выглядят, из рассказов старших.

– Ты вон на море глазеешь, а я копаю, – поддела я брата. – Значит, корни буду есть я, а тебе ничего не достанется.

Реймо опять задолбил палкой по земле, однако исподволь поглядывал на корабль.

Судно подходило всё ближе и ближе, прорывая рассветную дымку своими красными парусами.

– Ты когда-нибудь видала красного кита? – спросил брат.

– Да, – отвечала я, хотя это была неправда.

– А я видел только серых.

– Ты ещё мал и видел далеко не всё, что плавает на белом свете.

Реймо вытащил очередной корень и собрался уже бросить его в корзину, как вдруг широко раскрыл рот, тут же закрыл, снова раскрыл и закричал:

– Каноэ! Огромная лодка, куда больше наших! И красная.

Брату было всё равно, каноэ или корабль, Реймо их не различал. В следующий миг он отшвырнул корень в сторону и с воплем помчался сквозь кустарник.

Я продолжала копать корешки, хотя палка у меня в руках дрожала, ведь я разволновалась даже больше брата. Я лучше Реймо понимала, что это вовсе не огромная лодка, а корабль, и знала, с чем может быть связан его приход к нам. Больше всего мне хотелось сейчас бросить палку и побежать следом, но я осталась копать, потому что корни ждало всё селение.

* * *

Пока я наполняла корзину, алеутский парусник успел обогнуть широкую полосу бурых водорослей вокруг острова и пройти между двумя утёсами, сторожившими вход в Коралловую бухту. Слух о прибытии судна уже разнёсся по селению Галас-ат[1], где жило наше племя. Мужчины успели вооружиться и торопливо спускались по извилистой тропе к берегу. Женщины собирались на краю плато.

Я продралась сквозь частый кустарник и опрометью кинулась по лощине к прибрежным утёсам. Добежав до них, я опустилась на четвереньки и заглянула вниз, в бухту. Прямо подо мной белело обнажившееся из-за прилива, залитое солнцем песчаное дно. Часть наших мужчин стояла у кромки моря. Остальные притаились среди скал у подножия тропы, готовые в любую минуту напасть на незваных гостей, если те проявят враждебность, Я притаилась в кустах фотинии[2], стараясь не свалиться со скалы и в то же время видеть, что происходит внизу. Между тем от парусника отделилась лодка. В ней сидело шестеро гребцов с длинными веслами. У всех мужчин были скуластые лица и блестящие длинные волосы, падавшие им на глаза. Когда лодка приблизилась к берегу, я увидела в носах у чужеземцев украшения из кости.

На корме лодки стоял высокий человек с рыжей бородой. Я когда-то слыхала отцовский рассказ про русских[3] и, хотя никогда не видала их живьём, подумала, не из тех ли он людей с севера, которых боятся мои соплеменники: рыжебородый стоял подбоченившись и широко расставив ноги, а смотрел на нашу бухточку так, словно уже стал её хозяином. Мои подозрения ещё больше укрепились, когда лодка, плавно скользя, уткнулась носом в сушу и бородач с громким криком выскочил на берег.

Голос пришельца подхватило эхо от обступивших залив скалистых утёсов. Я не понимала чужого наречия: оно было совершенно не похоже на те, что мне доводилось слышать раньше. Наконец рыжебородый, запинаясь, обратился к моим соплеменникам на нашем языке:

– Я пришёл с миром и хочу вести переговоры.

Никто не ответил ему, но из-за ближайшей скалы показался мой отец. Он оставил укрытие и по наклонному берегу сошёл к незнакомцу. Воткнув копьё в песок, отец произнёс:

– Я вождь галас-атов. Меня зовут Чоуиг.

Удивительно, что он раскрыл незнакомцу своё настоящее имя. У каждого члена племени было по два имени: настоящее, которое держали в секрете и которым почти не пользовались, и другое, расхожее. Мы верили, что, если человека слишком часто называть его тайным именем, оно сносится и утратит магическую силу. Меня, например, в обиходе звали Уон-а-па-лай, что значит Девочка с Длинными Чёрными Волосами, но по-настоящему меня зовут Карана. Чоуиг было тайное имя моего отца, и я до сих пор не понимаю, почему он сообщил русскому его, а не другое, расхожее.

Незнакомец заулыбался, поднял кверху руку и назвал себя: капитан Орлов. Отец тоже поднял руку. Мне не было видно его лица, но не думаю, чтоб он улыбался в ответ.

– Я привёл сюда сорок охотников, – продолжал русский. – Мы пришли промышлять каланов[4]. И хотели бы на время охоты разбить лагерь у вас на острове.

Отец ничего не сказал на это. Он был высокий, хотя и пониже капитана Орлова, и теперь, расправив могучие голые плечи, обдумывал услышанное. Торопиться с ответом не следовало, потому что в своё время алеуты уже приходили к нам на промысел каланов. Это было очень давно, но отец не забыл их посещения.

– Ты вспоминаешь прошлую охоту, – не дождавшись ответа, повел речь далее капитан Орлов. – Я тоже наслышан про тогдашний поход. В тот раз наших людей привёл капитан Митриев, а он был дурак, и теперь его уже нет на свете. Весь сыр-бор начался из-за того, что охотой занимались ты и твои соплеменники.

– Да, охотой занимались мы, – отозвался отец, – и тот, кого ты обозвал дураком, хотел заставить нас охотиться без передышки от одной луны до другой.

– На сей раз вам не придётся ничего делать, – сказал капитан Орлов. – Охотиться мы будем сами, а добычу поделим на три части: одна пойдет вам, две – нам. Свою долю вы получите товаром.

– Доли нужно сделать равными, – возразил отец.

– Давай обсудим это позднее, когда все мои припасы будут выгружены на берег, – отвечал капитан Орлов, оборачиваясь в сторону моря.

Утро в тот день выдалось погожее, почти безветренное, однако весной в любую минуту может налететь буря, так что я прекрасно понимала, почему русский хочет поскорее разгрузиться и перевезти своих людей на остров.

– Нет, лучше договориться обо всём сразу, – сказал отец.

Капитан Орлов отступил на порядочное расстояние, затем снова повернулся лицом к отцу.

– По-моему, будет только справедливо, если вам достанется одна часть, ведь охотиться будем мы и риск тоже будет наш.

Отец покачал головой.

– Почему я вообще должен тебе что-нибудь платить? – возмутился русский, теребя бороду. – Море не твоё.

– Море вокруг Острова Голубых Дельфинов принадлежит нам, – отозвался отец.

Он говорил вкрадчивым голосом, который был у него признаком большого гнева.

– До самого берега, до Санта-Барбары, то есть на двадцать лиг[5] в округе?

– Нет, только море, прилегающее к острову. Где и водятся морские выдры.

Из горла капитана Орлова вырвался непонятный мне звук. Капитан окинул взглядом наших мужчин – тех, что стояли около воды, и тех, что появились в эту минуту из-за скал. Потом перевёл глаза на отца и пожал плечами. И вдруг расплылся в улыбке.

– Так и быть, пускай доли будут равными. Чужеземец сказал что-то ещё, но я прослушала, потому что, разволновавшись, задела за камень. Он с грохотом полетел вниз и упал к самым ногам капитана Орлова. Все задрали головы вверх. Я же потихоньку выбралась из зарослей и со всех ног припустила к селению.

Глава 2

В то же утро капитан Орлов вместе со своими охотниками-алеутами перебрался на остров. Им пришлось гонять лодку много раз, чтобы перевезти всё необходимое с корабля на сушу. Полоса берега в Коралловой бухте была неширокой и почти сплошь затапливалась приливом, поэтому капитан попросил разрешения стать лагерем выше. Отец разрешил.

Наверное, пора рассказать вам про остров, чтоб вы представляли себе, как он выглядит, и где находилось наше селение, и где алеуты высадились и провели большую часть лета.

Остров имеет две лиги в длину и одну лигу в ширину, и если стоять на одном из холмов посередине острова, то можно принять его за огромную рыбину. Вернее, не за рыбину, а за дельфина, который лежит на боку, хвостом туда, где солнце восходит, а носом туда, где оно закатывается, так что его ласты и плавники образуют рифы в море и скалистые уступы вдоль берега. Может, остров получил своё название – Остров Голубых Дельфинов – именно потому, что кто-то стоял при сотворении мира у нас на холмах и рассмотрел его форму. Впрочем, в наших краях водится множество дельфинов, и я не исключаю, что своим именем остров обязан этому. Как бы то ни было, нарекли его в честь дельфинов.

Думаю, что главная примета нашего острова – ветер. Он дует почти каждый день, то с востока, а то с северо-запада, редко когда с юга. Все ветры, кроме южного, очень сильные, отчего холмы у нас приглаженные, а деревья низенькие и скрюченные, даже в каньоне, спускающемся к Коралловой бухте.

Селение Галас-ат находилось к востоку от центральных холмов, на небольшом плато, неподалёку от Коралловой бухты и источника с хорошей водой. Примерно в полулиге к северу от нас был ещё один родник, возле которого и разбили стойбище алеуты. Шалаши у них были сделаны из шкур и клонились так низко к земле, что охотникам приходилось забираться в них ползком. В сумерках нам были видны разведённые алеутами костры.

В первый же вечер отец строго-настрого запретил жителям селения ходить в гости к алеутам.

– Алеуты прибыли сюда из страны, лежащей далеко к северу, – пояснил он. – У них чуждые нам обычаи и другой язык. Они пришли охотиться на выдру и за это поделятся товаром, которого у них великое множество и который может нам пригодиться. Так мы с вами выгадаем от их посещения. Но мы не выгадаем ничего, если захотим подружиться с ними. Дружбы они не понимают. Пусть это не те же самые люди, что были здесь прежде, однако они относятся к одному племени, а племя это много лет назад принесло нам большую беду.

Отцовских речей послушались. Мы не ходили в гости к алеутам, а они не приходили к нам в селение. Впрочем, это вовсе не значит, что мы не имели представления об их жизни: о том, что они едят и как готовят пищу, сколько добыли за день выдр и всё такое прочее. Кто-нибудь из односельчан постоянно следил за ними – либо с обрывистого берега, когда они ходили охотиться, либо из лощины, когда они сидели у себя в лагере.

Реймо, например, принёс такую весть про капитана Орлова.

– По утрам он выползает из шалаша и первым делом начинает расчёсывать бороду и чешет её, пока она не заблестит, как бакланово крыло.

Но самую интересную новость сообщила моя сестра Юлейп, которая на два года старше меня. Она уверяла, что среди алеутских охотников есть девушка.

– Девушка, как и мужчины, носит одежду из шкур, – рассказала Юлейп. – Только на ней меховая шапка, а под шапкой прячутся густые волосы… длинные, до пояса.

Юлейп никто не поверил. Все только посмеялись над тем, что охотникам может прийти в голову таскать с собой на промысел жён.

Алеуты тоже явно наблюдали за нашим селением. Иначе как бы они прознали об удаче, выпавшей нам вскоре после их появления на острове?

Случилось же вот что. Обычно ранняя весна – плохое время для рыбной ловли. Штормы и сильные ветры загоняют рыбу на глубину, где она и отсиживается, вдали от сетей и копий, пока не установится хорошая погода.

С едой в эту пору негусто, племя в основном подъедает остатки запасённых с осени злаков.

Про подарок судьбы мы узнали от Юлейп, которая никогда не сидела сложа руки. В тот ненастный день она ходила на каменную террасу, что тянется с восточной стороны острова, в надежде собрать там мидий. Моя сестра карабкалась вверх по скале, направляясь домой, как вдруг услышала сзади шум.

Поначалу она не разобрала, откуда он идёт, и решила, что это гудит ветер в одном из гротов. Юлейп уже собралась продолжить путь, но тут её внимание привлекли серебристые тени на дне бухточки. Тени двигались, и она углядела целый косяк исполинских белых окуней[6], чуть ли не с неё ростом. Очевидно, они метнулись к берегу, спасаясь от стаи дельфинов-косаток (которые, за недостатком тюленей, не прочь закусить окунями), однако со страху не рассчитали глубину, и волна перебросила их через риф в заводь.

Оставив корзину с набранными мидиями, Юлейп ринулась в селение. Она так запыхалась, что, прибежав, могла лишь показать рукой в восточном направлении. Женщины в это время готовили ужин, но все до одной сгрудились вокруг девочки и ждали, когда она отдышится.

– Косяк… белых… окуней, – наконец проговорила она.

– Где? Где? – заволновались женщины.

– Там, на камнях. Штук десять. А может, и больше.

Мы не дослушали Юлейп и тотчас понеслись к лагуне с одной-единственной мыслью: как бы не опоздать. Только бы окуни не перескочили обратно в море, или их не унесло накатившейся волной…

Добежав до обрыва, мы заглянули вниз. Косяк окуней, сверкая на солнце чешуёй, по-прежнему плавал в лагуне, однако нельзя было терять ни минуты. Вода начинала прибывать, и отдельные волны уже перехлёстывали через риф и подбирались к окуням. Мы выловили рыб из воды и перетащили повыше, где бы до них не доставал прилив. Затем мы взялись по двое – рыбины были большущие, тяжеленные – и сначала внесли их на прибрежный утёс, а потом отволокли домой.

Окуней должно было хватить на два ужина для всего племени, но утром в селение пришли двое алеутов и потребовали разговора с вождём.

– У тебя есть рыба, – заговорил один из гостей.

– Её достанет только для моих людей, – отвечал отец.

– Там четырнадцать голов, – продолжал алеут.

– Теперь уже семь, потому что семь мы съели.

– Ты можешь из семи выделить две штуки нам.

– У вас в лагере сорок человек, у нас и того больше, – отозвался отец. – К тому же вы привезли с собой свою рыбу, сушёную.

– Нам надоела сушёная, – возразил алеут.

Он был низкорослый, по плечо отцу, глазки у него были маленькие и чёрные, как два камушка, а рот напоминал лезвие каменного ножа. Другой алеут был почти в точности такой же.

– Вы охотники, – сказал отец. – Если вам надоела ваша рыба, наловите себе новой. А мне надо заботиться о прокорме собственного народа.

– Капитану Орлову будет доложено, что ты отказываешься поделиться рыбой.

– Очень хорошо. Но не забудьте рассказать ему и почему я так поступаю.

Алеут буркнул что-то своему спутнику, и они потопали на своих коротких ножках восвояси, через песчаные дюны, за которыми располагалось их стойбище.

В тот вечер мы доели окуней, а после ужина хорошо повеселились. Однако, распевая песни и слушая у костра рассказы стариков, мы и не подозревали, какие беды накличет на нас вскорости наша удача.

Глава 3

С трёх сторон Остров Голубых Дельфинов окружён подводными лесами – зарослями бурых водорослей[7], которые подступают к самому берегу и тянутся на целую лигу в море. В гуще этих водорослей и вели свой промысел алеуты, даже когда дул сильный ветер. Они выходили на охоту с рассветом и возвращались к вечеру, таща позади обшитых шкурами лодок добытых за день выдр.

Морские выдры, или каланы, в воде очень напоминают тюленей, хотя на самом деле они не такие. Морда у выдры короче, чем у тюленя, вместо ласт у неё небольшие лапы с перепонками, а мех гораздо гуще и красивее тюленьего. Повадки у калана тоже совсем другие. Он любит опрокинуться на спину среди водорослей и греться на солнце… или дремать, раскачиваясь в такт с волнами. Среди всех морских зверей каланы самые большие игруны.

За этими зверями – ради их шкур – и охотились алеуты.

Со скалы на берегу я видела, как снуют туда-сюда кожаные байдары[8], как они скользят над водорослями, чуть касаясь воды, и как в воздухе стрелами летают алеутские копья. С наступлением темноты охотники привозили добычу в Коралловую бухту, и там животных свежевали, а снятые шкуры мездрили – снимали с них остатки мяса. Этим занимались двое алеутов, которые ещё точили для всех копья, и они трудились далеко за полночь, при свете костров из водорослей. К утру берег был усеян освежёванными тушами, а море было красным от крови.

Каждый вечер многие из моих сородичей шли на скалу, нависавшую над бухтой, и считали, сколько каланов добыто за день. Подсчитывая убитых зверей, они думали о бусах и других товарах, которые выручат за их шкуры. Но я никогда не ходила туда вечерами, а при виде алеутских охотников с длинными копьями в крадущихся по воде байдарах начинала злиться, потому что выдры были моими друзьями. Мне было весело смотреть, как они играют или нежатся на солнце среди водорослей. Их игры доставляли мне куда больше радости, чем мысль о бусах, которые я надену себе на шею.

Однажды утром я взяла и выложила всё отцу.

– Сейчас у Коралловой бухты не наберётся и дюжины выдр. А до прихода алеутов их там была уйма.

– В окрестностях острова скрывается ещё много каланов, – отвечал отец, посмеиваясь над моей неразумностью. – Когда охотники уйдут, они вернутся.

– К тому времени тут вообще не останется ни одной выдры, – продолжала я. – Алеуты их всех перебьют. Сегодня они пошли в южную сторону. На следующей неделе найдут другое место.

– Их корабль битком набит шкурами. Ещё неделя – и охотники будут готовы к отплытию.

Я так и думала, что отец рассчитывает на скорое отбытие алеутов. Два дня назад он отправил нескольких юношей в Коралловую бухту – делать чёлн из выброшенного морем бревна.

У нас на острове совсем нет хорошего леса, есть только приземистые, истерзанные ветром деревца. Если море прибивало к нам бревно, что случалось очень редко, его подбирали и приспосабливали подо что-нибудь, а обрабатывали всегда там, откуда его не могло унести случайной волной. Когда отец велел молодым мужчинам долбить бревно в бухте и оставаться ночевать рядом, он явно послал их сторожить алеутов – и дать знать, если капитан Орлов попытается улизнуть, не заплатив за добытые шкуры.

Этого опасались все в нашем селении, так что – помимо тех, кто сторожил в бухте парусник – были ещё сторожа, которые следили за алеутским стойбищем.

Каждый час до нас доходили новые сведения. Юлейп рассказала, что алеутка целый день мыла кожаные фартуки, чего она за всё проведённое на острове время не делала ни разу. Ранним утром Реймо принёс весть о том, что капитан Орлов старательно подстриг себе бороду и выглядит точно так же, как по прибытии к нам. Двое алеутов, которые прежде точили копья, забросили эту работу и теперь только свежевали последнюю добычу.

Мы, жители Галас-ата, понимали, что капитан Орлов готовится со своими охотниками покинуть остров. Заплатит ли он нам за добытых каланов или попробует сбежать под покровом ночи? Не придётся ли воинам племени сражаться за получение нашей законной доли?

Пока алеуты готовились к отплытию, эти вопросы были на устах у всех… у всех, кроме отца, который молчал, но каждый вечер усовершенствовал своё новое копьё.

Глава 4

День, который алеуты наметили для ухода, выдался пасмурный. С севера на остров накатывались огромные волны. Они бились о скалы и с рёвом, поднимая тучи белых водяных брызг, врывались в прибрежные пещеры. Во второй половине дня не иначе как должен был разыграться шторм.

С рассветом алеуты сложили палатки из шкур и перенесли их на берег.

Капитан Орлов и не подумал расплатиться за убитых каланов, поэтому, когда до нас дошла весть о том, что охотники снялись с места, все мои соплеменники заторопились из селения к Коралловой бухте. Впереди шли вооружённые мужчины, следом за ними – женщины. У развилки воины взяли влево и двинулись по тропе, ведущей к воде, а женщины притаились в кустарнике на верху обрыва.

Мы с Юлейп прошли гораздо дальше, к каменной террасе, где я скрывалась в первый день.

Наступило время отлива, и на узкой полосе песка и на обнажившихся камнях валялись связки калановых шкур. Часть охотников уже погрузилась на корабль. Другие ходили по колено в воде к лодке и закидывали в неё шкуры. Алеуты хохотали во всё горло: похоже было, они с радостью покидают остров.

Отец вступил в переговоры с капитаном Орловым. Из-за шума, поднятого охотниками, я не разбирала, о чём они говорят, но по тому, как отец качал головой, видно было, что он недоволен.

– Он сердится, – прошептала Юлейп.

– Пока нет, – отозвалась я. – Когда он по-настоящему сердится, он дёргает себя за ухо.

Юноши, которые выдалбливали на берегу каноэ, прекратили работу и во все глаза смотрели на отца и русского капитана. Остальные мужчины племени стояли наготове в начале тропы.

Гружённая шкурами байдара ушла по направлению к кораблю. Когда она поравнялась с парусником, капитан Орлов поднял руку и дал знак алеутам. Следующим рейсом байдара доставила к берегу чёрный сундук, который двое охотников выволокли на сушу.

Капитан Орлов поднял крышку сундука и вынул несколько ожерелий. Он повертел их в разные стороны, и даже при скудном утреннем свете они засверкали всеми красками радуги. Юлейп от волнения тяжело задышала, из кустов донеслись восторженные крики скрывавшихся там женщин.

Крики эти, однако, мгновенно прекратились, когда отец покачал головой и отвернулся от сундука. Алеуты хранили молчание. Наши мужчины вышли из укрытия у подножия скалы, сделали несколько шагов в сторону отца и застыли, наблюдая за ним.

– На одной нитке бус за каждую шкуру выдры мы не сойдёмся, – произнёс отец.

– Нитка бус и железный наконечник для копья, – уточнил капитан Орлов, показывая два пальца.

– Добра в этом сундуке гораздо меньше, – отвечал отец.

– На корабле есть другие сундуки, – сказал русский.

– Тогда вели доставить их сюда. Ты уже погрузил сто пять связок шкур. Здесь, в бухте, осталось пятнадцать. За тобой ещё три таких сундука.

Капитан Орлов бросил алеутам несколько слов, которых я не поняла, но смысл которых быстро прояснился. В бухте оставалось довольно много охотников, и все они, услышав капитана, направились с кипами шкур к лодке.

Теперь Юлейп затаила дыхание.

– Как ты думаешь, он отдаст три сундука? – шёпотом спросила она.

– Я не доверяю ему.

– Он может погрузить шкуры на корабль и уйти.

– Запросто.

Чтобы пронести шкуры, охотникам нужно было миновать отца, и, когда первый алеут подошёл совсем близко, отец заступил ему дорогу.

– Сначала доставьте сундуки, потом будете грузить последние шкуры, – сказал он, обернувшись к капитану Орлову.

Русский вдруг напрягся и стал показывать на тучи, которые ветер гнал в сторону острова.

– Я должен успеть загрузить судно до бури, – объяснил он.

– Если вы привезёте сундуки, мы поможем вам переправить шкуры на своих каноэ, – отвечал отец.

Капитан Орлов не проронил ни слова, только неторопливо обвёл взглядом бухту. Затем посмотрел на наших воинов, стоявших на каменном уступе в каких-нибудь десяти шагах от него. Взглянул наверх, на утёс. Снова перевёл взор на отца. И отдал алеутам какой-то приказ.

Не знаю, что случилось раньше: то ли отец поднял руку на охотника, которому загораживал дорогу, то ли этот охотник со связкой шкур на спине продвинулся вперёд и оттолкнул отца. Всё произошло так быстро, что я не успела разобраться. Но, когда я вскочила на ноги, а Юлейп закричала и со скалы послышались ещё крики, я увидела лежащего на камнях человека. Это был мой отец, и лицо у него было залито кровью. Он поднялся, хотя не без труда.

Наши воины – с копьями наперевес – ринулись вперёд. От палубы корабля отделился клуб белого дыма. Скалы эхом подхватили громовой раскат. Пятеро наших мужчин рухнули наземь и остались лежать.

Юлейп с криком швырнула вниз камень. Он упал возле капитана Орлова, не причинив никому вреда. Из других мест посыпались ещё камни, несколько охотников было ранено, однако тут на них кинулись наши воины, и всё смешалось.

Мы с Юлейп стояли наверху в полной беспомощности: мы боялись бросать камни, чтобы не попасть в своих.

Алеуты отложили в сторону связки мехов, вытащили из-за пояса ножи и встретили наших соплеменников во всеоружии. Две шеренги сражающихся двигались туда-сюда вдоль берега, то наступая, то откатываясь назад. Воины падали на песок и вставали, чтобы продолжать биться. Некоторые, упав, больше не поднимались. Среди этих последних был и мой отец.

Долгое время казалось, что победа останется за нами. Однако капитан Орлов, который в начале сражения отбыл на байдаре к судну, привёз алеутам подкрепление.

Наших воинов оттеснили к скалам. Их осталась горсточка, но они продолжали биться у подножия тропы, не желая отступать.

Ветер крепчал. Внезапно капитан Орлов и его охотники повернулись и бросились бежать к байдаре. Наши сородичи не стали преследовать их. Благополучно добравшись до корабля, алеуты подняли красные паруса и осторожно вывели его между двумя утёсами, сторожившими вход в бухту.

Прежде чем судно исчезло из виду, над его палубой снова повисло облачко белого дыма. Когда мы с Юлейп бежали по обрыву, вверху что-то просвистело, точно над головой промчалась исполинская птица.

Одновременно налетел ураган, который принялся хлестать нас по лицу дождём. Рядом бежали другие женщины, они голосили так, что заглушали даже вой ветра. У подножия обрыва мы нашли своих воинов. В сражении участвовало много галас-атов. Выйти из него живыми удалось единицам, да и те были ранены.

Отец лежал распростёртый на песке, через него уже перекатывались волны. Я смотрела на его тело и думала, что всё-таки он зря доверился капитану Орлову и назвал тому своё настоящее имя. Когда мы вернулись в селение, все – и плачущие женщины, и грустные мужчины – в один голос признали: раскрыв эту тайну, отец подорвал собственные силы, отчего и пал в схватке с алеутами и обманщиком-русским.

Глава 5

Более тяжкой ночи Галас-ат не помнил. На рассвете этого рокового дня в племени насчитывалось сорок два мужчины, включая пожилых, уже не способных воевать. К вечеру, когда женщины перетащили в селение всех погибших на берегу Коралловой бухты, у нас осталось пятнадцать мужчин, из них семеро стариков.

Не было женщины, которая бы не потеряла отца или мужа, брата или сына.

Ураган бушевал два дня. Когда наступило затишье, мы похоронили убитых сородичей на южной оконечности острова. Павших в сражении алеутов мы сожгли.

Селение на много дней притихло, словно вымерло. Галас-аты покидали его, только чтобы набрать съестных припасов. Совместный ужин проходил в молчании. Кое-кто хотел бросить всё и уехать, перебраться в каноэ на остров Санта-Каталина, расположенный далеко к востоку от нашего. Их отговаривали, уверяя, что там мало пресной воды. В конце концов созвали совет, и он решил, что нужно оставаться на Острове Голубых Дельфинов.

Совет избрал и нового вождя, который занял место моего отца. Вождя звали Кимки. Он был в преклонных годах, но с юности слыл необыкновенным человеком и искусным охотником. В тот вечер, когда его провозгласили вождём, Кимки собрал племя и обратился к нему со следующей речью:

– Большинства из тех, кто ставил силки на дичь, добывал рыбу в глубокой воде и долбил челны, нету с нами. Придётся теперь женщинам, которые раньше сидели дома, готовили еду и делали для нас одежду, взять на себя обязанности мужчин и противостоять опасностям, стерегущим нас за пределами селения. Я понимаю, что в Галас-ате найдутся недовольные, найдутся и те, кто станет уклоняться от новых обязанностей. Их мы будем наказывать, потому что если мы все не поможем друг другу, то все и погибнем.

Кимки поручил каждому члену племени определённую работу, и нам с Юлейп досталось собирать морские ушки[9]. Эти моллюски в огромных количествах росли на выступающих из воды скалах. Мы собирали их во время отлива и относили корзины на плато, а там вырезали из раковин темно-красную мякоть и раскладывали сушиться на плоских камнях.

Реймо доверили охранять морские ушки от чаек и особенно от бродячих собак. После смерти хозяев несколько дюжин наших собак убежало из селения и присоединилось к стае диких, которая шастала по всему острову. Домашние собаки быстро одичали и забегали в родные места, только чтобы стащить еду. Когда день клонился к вечеру, мы с Юлейп помогали Реймо сложить ушки в корзину и отнести для пущей сохранности в селение.

Между тем другие женщины собирали ярко-красные яблоки, которые растут на кактусах и носят название «туна»[10]. Ещё они ловили много рыбы и тем более много птиц, на которых ставили тенёта. Женщины трудились так рьяно, что с пропитанием у нас стало гораздо лучше, чем было раньше, когда его добывали мужчины.

Казалось бы, жизнь в селении должна была протекать мирно и спокойно, однако это было далеко не так. Мужчины жаловались, что женщины отняли у них традиционные мужские занятия, и ни во что не ставили женщин-охотниц. По этому поводу возникало много скандалов, пока Кимки не распределил обязанности заново: отныне мужчины должны были заниматься охотой, а женщины – исключительно собирательством. Так как провизии заготовили уже на целую зиму, кто именно будет теперь охотиться, не имело значения.

И всё же не это больше всего мешало мирной жизни в Галас-ате. Всю осень и зиму мы чувствовали присутствие тех, кто погиб в Коралловой бухте. Куда бы мы ни шли и ни плыли, на острове или в море, во время рыбной ловли или ужина у костра, они были рядом. Каждый вспоминал кого-нибудь из погибших. Я вспоминала отца, высокого, доброго и сильного. С тех пор как несколько лет назад у нас умерла мать, мы с Юлейп старались взять на себя все её дела; больше даже Юлейп, чем я, потому что она была старшая. Теперь, когда мы лишились и отца, нам стало труднее справляться с вечно проказничавшим Реймо.

В других домах Галас-ата испытывали те же трудности, причём всех тяготили не столько выпавшие на нашу долю новые заботы, сколько воспоминания об ушедших близких.

Осенью, когда припасы были заготовлены и корзины в каждом доме наполнились до краев, у наших соплеменников стало больше времени для воспоминаний, и селение охватила своеобразная болезнь: галас-аты сидели погружённые в себя, перестали разговаривать и тем более смеяться.

На исходе зимы Кимки опять созвал вместе племя. Он много думал, сказал Кимки собравшимся, и решил взять каноэ и отправиться на восток, в страну, которая лежит в том направлении и которую он однажды посетил в детстве. До этой страны много дней пути, но он поплывёт туда и приготовит место для остальных. В море он пойдёт один, потому что не может позволить себе ради такого путешествия отрывать других мужчин. И обязательно вернётся за нами.

Погода в день отплытия Кимки стояла замечательная. Мы все пришли в бухту смотреть, как он спускает на воду большое каноэ. Он погрузил туда две корзины с водой, а ещё запас туны и сушёных ушек, которого должно было хватить надолго.

Мы смотрели, как Кимки гребёт, направляя каноэ в узкий проход между скалами. Он неторопливо провёл лодку между ними и через колонию водорослей вышел в открытое море. Затем он помахал нам на прощанье, и мы помахали ему в ответ. Поднимающееся из-за горизонта солнце прочертило на воде серебряную дорожку. По этой дорожке он и шёл на восток, пока не скрылся из виду.

Весь день мы только и говорили, что о путешествии Кимки. Сумеет ли он добраться до далёкой и совершенно неведомой нам страны? Успеет ли вернуться к весне? Или вообще не вернётся?

Сидя вечером у костра, мы – под завывания ветра и доносившийся с берега шум прибоя – толковали о том же самом.

Глава 6

Когда после отплытия Кимки прошла одна луна, мы начали поджидать его возвращения. Каждый день мы отсылали кого-нибудь на утёс следить за морем. Мы сторожили Кимки и когда штормило, и когда остров окутывало туманом. В светлое время дня на утёсе непременно сидел сторож, и каждый вечер, собираясь вокруг костров, мы загадывали: может, он вернётся уже со следующим солнцем?

Но зиму успела сменить весна, весну – лето, а море по-прежнему оставалось пустынным. Кимки не возвращался!

В ту зиму у нас выпало мало дождей, да и те, что налетали, не были обильными и быстро кончались. Значит, нам предстояло разумно расходовать воду. В былые времена не раз случалось, что напор воды в родниках понижался, и это никого не тревожило, теперь же народ начинал беспокоиться по любому пустяку. Многие боялись умереть от жажды.

– У нас есть куда более важные поводы для тревоги, – говорил Матасейп, который стал нашим вождём вместо Кимки.

Матасейп имел в виду алеутов, ведь прошлый раз они нагрянули к нам именно в это время года. С утёса стали теперь высматривать и красные паруса, а на общем сборе племени было намечено, что делать, если появятся алеуты. Оставшиеся мужчины не могли ни помешать им высадиться, ни защитить нас в случае нападения, а что пришельцы пойдут в атаку, мы нисколько не сомневались. Поэтому мы решили, как только завидим алеутский корабль, спасаться бегством.

Мы сложили запасы воды и продуктов в каноэ, а сами каноэ спрятали среди прибрежных камней на южной стороне острова. Скалы, спускавшиеся к морю, были высокие и совершенно неприступные, поэтому мы сплели из гигантских водорослей прочную верёвку, которая бы доставала до самой воды, и привязали её наверху к утёсу. При появлении алеутского корабля мы должны были все собраться на скале и один за другим спуститься по верёвке к лодкам. Затем мы намеревались плыть к острову Санта-Каталина.

Хотя вход в Коралловую бухту был очень узкий и пытаться провести через него судно ночью было небезопасно, мы выделили мужчин, которые должны были сторожить бухту от заката до рассвета – вдобавок к постам, что стояли у нас в светлое время.

Не прошло и нескольких дней, как ясной, лунной ночью в селение прибежал один из сторожей. Все спали, но его крики быстро подняли нас на ноги.

– Алеуты! Алеуты! – кричал он.

Казалось бы, эта новость не должна была застать нас врасплох, ведь мы готовились к такому повороту событий. И всё же в Галас-ате поднялось смятение. Матасейп ходил от хижины к хижине и уговаривал всех сохранять спокойствие и не терять времени на собирание вещей, которые потом не пригодятся. Я всё-таки захватила накидку из выдры и юбку, сотканную своими руками из волокон юкки[11]: я потратила на неё не один день, и юбка получилась очень красивая.

Без лишнего шума мы гуськом двинулись по тропе к месту, где были спрятаны наши каноэ. Луна уже начала бледнеть, на востоке занималась заря. Правда, поднялся сильный ветер.

Мы не прошли и полулиги, как нас нагнал человек, который раньше предупредил всех об опасности. Он обратился к Матасейпу, однако мы сгрудились вокруг, чтобы послушать их разговор.

– Когда я поднял тревогу, то вернулся в бухту, – рассказывал он. – И тут сумел как следует рассмотреть судно. Теперь оно уже подошло к утёсам, что сторожат вход в залив. Этот парусник гораздо меньше алеутского. И паруса у него не красные, а белые.

– Ты видел кого-нибудь на борту? – спросил Матасейп.

– Нет.

– Но это точно не тот корабль, что приходил прошлой весной?

– Да.

Матасейп молчал, обдумывая услышанное. Затем он велел нам продолжить путь к лодкам и ждать его там: ему, дескать, придётся вернуться. Между тем окончательно рассвело, и мы скорым шагом перевалили через дюны и смотрели на восход солнца уже с края скалы.

Ветер посвежел, мы стали мёрзнуть, однако боялись, как бы вновь прибывшие не заметили дыма, а потому не разводили костёр, хотя на нём можно было бы заодно приготовить завтрак. Вместо горячего мы закусили сушёными ушками, после чего мой брат Реймо полез по верёвке вниз. С тех пор как мы спрятали каноэ, никто из нас не спускался туда, и мы не были уверены, что они на месте.

Пока Реймо лазил, мы увидели бегущего по дюнам человека. Это был Ненко, с вестью от Матасейпа. Несмотря на холод, он был весь потный и долго не мог отдышаться. А мы никак не могли дождаться, когда он придёт в себя, хотя по его довольному лицу видели, что новости хорошие.

– Говори! – требовали все в один голос.

– Я пробежал целую лигу, – отвечал он, – и не могу говорить.

– А сейчас ты разве не говоришь? – спросил кто-то.

– Давай же, Ненко, рассказывай! – хором умоляли мы.

Ненко явно насмехался над нами. Выпятив грудь и надувшись, он обводил всех непонимающим взглядом: чего, мол, вы на меня уставились?

– Судно принадлежит не нашим врагам-алеутам, – наконец произнёс он. – На нём пришли бледнолицые, и пришли они из страны, куда уплыл Кимки.

– А сам Кимки вернулся? – перебил Ненко один из стариков.

– Нет, но бледнолицых прислал он.

– А как они выглядят? – спросила Юлейп.

– А мальчишки у них на судне есть? – спросил Реймо, который уже влез обратно и жевал что-то подвернувшееся внизу под руку.

Остальные тоже закидали вестника вопросами.

Ненко попытался напустить на себя строгость, однако это было сложно, потому что в сражении с алеутами ему порвали рот и теперь он всегда казался улыбающимся. Тогда Ненко поднял руку, требуя тишины.

– Судно прибыло специально, чтобы увезти нас из Галас-ата, – сказал он.

– Куда? – спросила я.

Хорошо, конечно, что парусник оказался не алеутским. Но куда эти бледнолицые собираются везти нас?

– В какое именно место, я не знаю, – отвечал Ненко. – Это знает Кимки, который и просил бледнолицых забрать нас туда.

Не сказав больше ни слова, Ненко повернулся и пошёл назад. Мы двинулись следом. Мы боялись предстоящего переезда и в то же время радовались ему.

Глава 7

Спасаясь бегством, мы не захватили почти никаких пожитков, зато теперь начали спешно укладывать корзины. Ненко ходил взад-вперёд перед домами и торопил нас.

– Ветер крепчает, – громко напоминал он. – Судно уйдёт без вас.

Вещей, которые я хотела взять с собой, набралось две полные корзины. Три тонких иглы из китового уса, шило, которым было удобно проделывать дырки, кремнёвый нож для выскабливанья шкур, два кухонных горшка, сделанная из раковины шкатулка со множеством серёг…

У Юлейп было даже две раковины с серёжками, потому что она больше меня выставляла напоказ свою внешность, и, упаковав их в собственные корзины, она ещё синей глиной провела тонкую полоску через нос и щёки и нарисовала белые точки. Это означало, что Юлейп не замужем.

– Парусник уходит, – закричал Ненко.

– Ну и пусть уходит, – закричала в ответ Юлейп, – после шторма вернётся как миленький.

Моя сестра была влюблена в Ненко, но часто подшучивала над ним.

– А потом на остров приплывут новые мужчины, – не унималась она. – Гораздо красивее и храбрее тех, что уезжают.

– Все наши женщины такие уродины, что твои мужчины испугаются и уплывут прочь.

Когда мы вышли из селения, на нас обрушился порывистый ветер, он обдирал лица песком. Реймо с одной из корзин бежал далеко впереди, однако вскоре подскочил ко мне и сказал, что забыл дома дротик – короткое копьё, с которым ходил на рыбную ловлю. Ненко стоял у обрыва и жестами подгонял нас, поэтому я не разрешила брату возвратиться за дротиком.

Судно бросило якорь с внешней стороны залива. Как объяснил Ненко, парусник не смог войти в бухту из-за огромных волн. Грохот, с которым они разбивались о каменные уступы, напоминал раскаты грома. Берег, насколько хватало глаз, окаймляла полоса пены.

Внизу нас ждали две вытащенные на песок лодки. Рядом стояло четверо бледнолицых, и один из них, увидев, как мы спускаемся по тропе к берегу, жестом показал, что надо торопиться. Говорить он умел только на своём непонятном языке.

Все мужчины племени, кроме Ненко и Матасейпа, были уже на судне. Там же, по словам Ненко, находился и мой брат Реймо. Когда я не позволила ему вернуться за дротиком, он убежал вперёд. Теперь я узнала от Ненко, что он вскочил в первую отходившую от берега лодку.

Матасейп разделил женщин на две группы, лодки столкнули в воду, и мы залезли в прыгающие на волнах посудины.

Бухта была хотя бы частично защищена от ветра, но стоило нам выйти между скалами в открытое море, как на нас обрушились гигантские валы. В лодке поднялась суматоха. Вокруг летали клочья пены, бледнолицые орали друг на друга. Лодку то поднимало на гребень волны и мы видели судно, то бросало в провал между ними и оно исчезало из виду. В конечном счёте мы всё же приплыли к нему и даже как-то ухитрились взобраться на палубу.

Корабль оказался громадным, во много раз больше наших самых больших каноэ. У него было две высоких мачты, а посередине между ними стоял молодой человек с голубыми глазами и чёрной бородой. Он был вождём бледнолицых, потому что начал отдавать приказы и все бросились исполнять их. На мачтах подняли паруса, и двое человек принялись вытаскивать верёвку, к которой крепился якорь.

Я позвала брата. Зная его всегдашнее любопытство, я была уверена, что он путается где-нибудь под ногами у мужчин и мешает им работать. Рёв ветра заглушил мой голос, и брат не откликнулся. На палубе было не протолкнуться из-за множества народу, но я всё же проскользнула из одного конца судна в другой, не переставая окликать Реймо. Снова никакого ответа. Брата никто не видел. Вне себя от беспокойства, я разыскала Ненко.

– Где мой брат?! – накинулась я на него.

Ненко повторил мне то же, что рассказывал прежде, однако не успел он договорить, как стоявшая рядом Юлейп указала на остров. Я перевела взгляд к берегу. Там, держа над головой дротик, бежал вдоль обрыва Реймо.

Между тем паруса наполнились ветром, и корабль начал потихоньку отходить от острова. Все не сводили глаз с берега, даже бледнолицые смотрели туда же. Я подскочила к одному из них и стала тыкать пальцем в сторону суши, но он лишь покачал головой и отвернулся от меня. Судно набирало ход. Из моей груди невольно вырвался крик.

Вождь Матасейп схватил меня за руку.

– Мы не можем подождать Реймо, – сказал он. – Если мы задержимся тут, корабль отнесёт на скалы.

– Нет, надо подождать! Подождать! – вопила я.

– Судно вернётся за ним в другой день, – продолжал Матасейп. – Реймо не пропадёт. У него есть еда, есть питьё, есть крыша над головой.

– Так нельзя! – прокричала я.

Лицо Матасейпа словно окаменело. Он не слушал меня. Я опять позвала Реймо, однако голос мой затерялся в вое ветра. Теснившиеся вокруг люди уговаривали меня такими же словами, как только что Матасейп, но я не находила в них утешения.

Реймо исчез с обрыва, и я поняла, что сейчас он бежит по тропе, спускающейся к берегу.

В эту минуту корабль огибал колонию водорослей, и я была уверена, что он разворачивается, чтобы пойти назад. Я затаила дыхание. И вдруг направление снова изменилось. Нос судна стал смотреть на восток. Тогда я подошла к краю палубы и, отбившись от рук, которые пытались удержать меня, кинулась в море.

Меня накрыло волной, и я уходила всё глубже и глубже под воду, пока не потеряла надежду снова увидеть дневной свет. Когда я вынырнула на поверхность, корабль был уже далеко. Сквозь тучи брызг просвечивали только его паруса. В одной руке я всё ещё держала корзину с вещами (очень тяжёлую) и поняла, что если буду цепляться за неё, то не выплыву. Пустив корзину ко дну, я поплыла обратно на остров.

Хотя скалы, сторожившие вход в Коралловую бухту, чуть виднелись вдали, это не смущало меня. Я не раз преодолевала вплавь расстояния и побольше – правда, не в такую погоду.

Я плыла и придумывала, как накажу Реймо, однако когда я нащупала под ногами песок и увидала брата, который с жалобным видом (не выпуская из рук дротика) встречал меня на берегу, я забыла всё, что приготовилась с ним сделать. Я бросилась на колени и обняла его.

Корабль уже скрылся из виду.

– Когда он вернётся? – со слезами на глазах спросил Реймо.

– Скоро, – ответила я.

Меня сердило только одно: что испортилась моя чудесная юбка, на которую я потратила столько сил и времени.

Глава 8

Пока мы карабкались наверх, буря разыгрывалась всё больше и больше, так что приходилось брести по колено в песке, заносившем тропу и застилавшем небосклон. Поскольку найти дорогу домой было невозможно, мы укрылись в каньоне между скалами и просидели там до наступления ночи. Ветер к тому времени утих, взошла луна. При её свете мы и добрались до Галас-ата.

В холодном свете луны хижины обрели призрачные очертания. Ещё на подходе к селению я услыхала странный звук, похожий на топот ног. Поначалу я приняла его за шум ветра, но, подойдя ближе, разглядела рыскающих среди домов бродячих собак. Огрызаясь на нас, они тем не менее пустились наутёк.

Очевидно, стая собак прокралась в селение вскоре после нашего ухода, потому что они успели уничтожить чуть не все морские ушки, которые мы не взяли с собой. В поисках пищи собаки залезли в самые укромные уголки, так что мы с Реймо еле наскребли себе еды на ужин. Пока мы ели, разведя небольшой костерок, с ближайшего холма слышалась собачья возня, а потом ещё целую ночь ветер доносил до меня их вой. Но утром, когда я с восходом солнца вышла из хижины, собаки заторопились к своему логову – большой пещере на севере острова.

Этот день мы посвятили сбору съестных припасов. Поскольку было ветрено и волны продолжали изо всей силы биться о берег, мы не могли сойти на камни за моллюсками, так что я собирала в скалах чаячьи яйца, а Реймо бил дротиком мелкую рыбу, которую во время отлива отрезало в заводи. Он нанизал рыбёшек на кукан[12], закинул его за спину и, очень гордый собой, принёс мне. У Реймо было ощущение, что этим он как бы вознаграждает меня за доставленные хлопоты.

Вместе со злаками, которые я набрала в лощине, у нас получилась роскошная трапеза, хотя готовить её пришлось на плоском камне, ведь мои горшки покоились на дне морском.

Ночью собаки заявились снова. Привлечённые запахом рыбы, они уселись на холме, где лаяли и грызлись друг с другом. Мне было видно, как сверкают их глаза, в которых отражался свет костра. С рассветом стая ушла.

Океан в тот день утихомирился, и мы с Реймо смогли полазить среди камней, высматривая морские ушки. Мы сплели из водорослей грубую корзину, и не успело солнце приблизиться к полудню, как она уже наполнилась до краёв. Волоча ушки домой, мы остановились передохнуть на краю прибрежного обрыва. Благодаря прозрачному воздуху видимость была прекрасная, и мы с Реймо устремили взгляды туда, куда ушёл корабль.

– Он вернётся сегодня? – спросил Реймо.

– Может быть, – сказала я, хотя сама так не думала. – Но скорее всего он вернётся только через много-много солнц. Страна, в которую он уплыл, очень далеко.

Реймо вскинул на меня чёрные глаза. Они сияли от восторга.

– По мне, пускай бы он и вовсе не приходил!

– Почему ты так считаешь? – спросила я.

Реймо задумался, ковыряя в земле остриём дротика.

– Почему? – повторила я.

– Потому что мне нравится быть тут с тобой, – признался он. – Это гораздо интереснее, чем со всеми. Завтра я сбегаю туда, где спрятаны каноэ, и пригоню одно в Коралловую бухту. Мы будем ходить на нём за рыбой и плавать вокруг острова.

– Ты не сможешь спустить его на воду, наши лодки слишком тяжёлые для тебя.

– А вот и смогу.

Реймо выпятил вперёд грудь, на которой болталось забытое кем-то ожерелье из зубов морского слона[13]. Нитка была велика ему, да и зубы были сплошь обломанные, но они загремели, когда Реймо что было силы вонзил дротик в землю между нами.

– Ты забываешь, что я сын Чоуига, – сказал он.

– Нет, не забываю, – отвечала я. – Просто ты ещё маленький сын. Когда вырастешь большим и сильным, ты, конечно, будешь легко справляться с каноэ.

– Я сын Чоуига, – повторил брат, и глаза у него вдруг сделались ещё больше обычного. – Он умер, значит, его место занимаю я. Теперь я вождь галас-атов. И все мои желания надо исполнять.

– Сначала тебя следует посвятить в мужчины. Придётся, согласно обычаю, отхлестать тебя крапивой, а потом привязать к муравейнику.

Реймо побледнел. Он видел испытания, которым подвергали юношей нашего племени во время обряда инициации, и прекрасно помнил их.

– Ну ладно, – торопливо продолжала я. – Раз здесь нет мужчин, которые могли бы провести обряд, наверное, тебя не обязательно испытывать крапивой и муравьями, вождь Реймо.

– По-моему, это не самое подходящее для меня имя, – с улыбкой отозвался он и запустил дротиком в пролетающую чайку. – Я придумаю что-нибудь получше.

Реймо пошёл подбирать дротик, а я смотрела вслед этому нацепившему ожерелье из зубов морского слона мальчонке с тонкими, как щепки, руками и ногами. Теперь, став вождем галас-атов, он только прибавит мне хлопот. Но я всё равно хотела побежать за братом и обнять его.

– Я придумал себе новое имя, – сказал Реймо, возвращаясь ко мне.

– Какое? – торжественно спросила я.

– Вождь Таниоситлопей.

– Это очень длинное имя, и его трудно выговорить.

– Ничего, скоро научишься, – сказал вождь Таниоситлопей.

Я вовсе не собиралась отпускать вождя Таниоситлопея за каноэ одного, но, когда я проснулась на следующее утро, Реймо в хижине не было. Не найдя брата и около дома, я поняла, что он встал затемно и ушёл без меня.

Я испугалась. Мало ли что с ним может случиться? Конечно, слезть к морю по верёвке из водорослей ему раз плюнуть, он это уже делал, однако столкнуть с камней даже самую маленькую из лодок будет нелегко. А если Реймо и удастся без ущерба для себя спустить каноэ на воду, сумеет ли он провести его вокруг песчаной косы, где очень быстрое течение?

Представив себе все опасности, я побежала перехватить брата.

Однако по дороге задумалась: может, лучше не мешать ему? Неизвестно, когда за нами придёт корабль. А до его прихода мы будем на острове совершенно одни, и Реймо всё равно придётся повзрослеть раньше срока, ведь мне во многих случаях понадобится его помощь.

И вместо юга я внезапно повернула на север и пошла по тропе к Коралловой бухте. Если Реймо сумеет спустить каноэ в море и справится с водоворотами около косы, он войдёт в залив, когда солнце уже начнёт припекать. А на берегу его буду ждать я. Какая радость в путешествии, если потом тебя никто не встречает?

Я выкинула Реймо из головы и принялась собирать на камнях мидии[14]. Думала я о том, какие запасы нам предстоит сделать и как уберечь их в наше отсутствие от бродячих собак. Ещё я думала о корабле, стараясь припомнить, что именно сказал Матасейп. Тут я впервые усомнилась, вернётся ли за нами корабль. Отдирая от скалы ракушки, я поддалась неуверенности и время от времени разгибала спину, чтобы окинуть тревожным взглядом пустынное море, простиравшееся до горизонта и далее.

Солнце передвинулось в небе чуть выше, а Реймо всё не появлялся. Я забеспокоилась. Между тем у меня набралась целая корзина мидий, и я отнесла её наверх, на плато.

Осмотрев с высоты залив, я перевела взор вдоль берега к песчаной косе, что выдавалась в море наподобие рыболовного крючка. Там виднелись лизавшие отмель небольшие волны, а за ними, в том месте, где завихрялись течения, – извилистая полоса бурунов.

Я ждала на плато, пока солнце не достигло зенита. Тут я побежала домой, надеясь, что Реймо вернулся в селение за время моего отсутствия. В хижине никого не было.

Я торопливо выкопала яму для собранных ракушек, привалила её валуном, чтобы не добрались собаки, и помчалась в южную часть острова.

Туда вели две тропы, с разных сторон огибавшие продолговатую песчаную дюну. Не встречая Реймо на своей тропе, я подумала, что он может в это время идти по соседней, и несколько раз на бегу громко окликала его. Никто не отзывался. Зато я слышала – далеко впереди – лай собак.

По мере моего приближения к обрыву лай усиливался. Иногда собаки умолкали, но после короткого перерыва снова принимались гавкать. Лай доносился с противоположной стороны дюны, поэтому я сошла с тропы и залезла на самый верх песчаного холма.

Сразу за дюной, у края обрыва, я увидала стаю диких собак. Их было великое множество, и все они ходили кругами около одного места.

Посредине этого круга лежал мой брат. Он лежал навзничь, и я разглядела у него на шее глубокую рану. Реймо не двигался.

Я поняла, что брат умер, как только взяла его на руки. Всё тело Реймо было искусано. Он умер давно и, судя по следам на земле, так и не дошёл до обрыва.

Рядом с Реймо лежали две собаки, у одной в боку торчал обломок его дротика.

Я понесла брата домой. Добралась я туда уже к вечеру. Собаки всю дорогу шли следом, но стоило мне положить тело Реймо в хижине и выйти к ним с дубинкой, как они затрусили прочь, на ближайший холм. Вожаком у них был громадный серый пёс с длинным пушистым мехом и жёлтыми глазами. Он отступал последним.

Начали сгущаться сумерки, и всё же я поднялась за собаками на холм. Они неторопливо и без единого звука двинулись дальше. Я гнала их через две горы и одну долину, пока мы не поднялись на третью гору, которая представляла собой уступ скалы. Сбоку этого уступа находилась пещера. Собаки одна за другой скрылись внутри.

Вход в пещеру был слишком широкий и высокий, чтобы его можно было заложить камнями. Тогда я набрала сушняка и развела костёр, рассчитывая задвинуть его потом внутрь пещеры. Я собиралась просидеть тут всю ночь, подбрасывая хворост и передвигая костёр всё глубже и глубже. Однако хвороста оказалось слишком мало.

Когда взошла луна, я ушла от пещеры и через две горы и одну долину вернулась в селение.

Ночь я просидела рядом с телом брата. Я поклялась себе когда-нибудь снова пойти к пещере и истребить бродячих собак, всех до одной. Я сидела и придумывала способы, как это лучше сделать. Но больше всего я, конечно, думала о своём брате Реймо.

Глава 9

Следующий отрезок времени не оставил о себе почти никаких воспоминаний. Я только помню, что солнце вставало и закатывалось много-много раз, а я обдумывала, как мне теперь жить одной. Из дома я не выходила, во всяком случае, пока не подъела запасы морских ушек, да и потом лишь затем, чтобы набрать ещё.

Но я хорошо помню тот день, когда решила навсегда покинуть селение.

С утра над островом стоял густой туман, из бухты доносился глуховатый рокот прибоя. Никогда раньше я не замечала тишины, воцарившейся у нас в Галас-ате. Туман заползал в покинутые хижины и выплывал наружу. Из его клочьев образовывались разные фигуры, которые напоминали мне об умерших и об уехавших. В шуме прибоя чудились их голоса.

Я вглядывалась в фигуры и прислушивалась к голосам до тех пор, пока не взошло солнце и не разогнало туман. Тогда я подожгла стену одной хижины. Когда дом сгорел дотла, я устроила поджог в другой хижине. Так я один за другим уничтожила все дома, и на месте Галас-ата не осталось ничего, кроме кучек пепла.

Брать с собой тоже было нечего, и я налегке, захватив лишь корзину припасов, двинулась прочь и до наступления темноты дошла туда, где собиралась ждать возвращения корабля.

Облюбованное мною место находилось на мысу, примерно в полулиге к западу от Коралловой бухты. Там росли два чахлых деревца и возвышалась каменная глыба. За глыбой было небольшое, шириной примерно в десять шагов, укрытое от ветра пространство, откуда открывался вид на залив и на океан. В ближайшем ущелье тёк ручей.

Ночь я провела на камне. Верхушка его была плоская и позволяла лежать, вытянувшись во весь рост. Ещё она была достаточно приподнята над землёй, так что можно было не волноваться, что тебя застигнут врасплох бродячие собаки. Кстати, с тех пор как они растерзали Реймо, я ни разу не видела их, но была уверена, что теперь они непременно объявятся.

На скале было также безопасно хранить припасы – те, что я принесла с собой, и те, что удастся раздобыть в будущем. Поскольку стояла зима и за мной со дня на день мог прийти корабль, делать лишние запасы не имело смысла. Таким образом у меня освободилось время для изготовления оружия. Я предчувствовала, что рано или поздно придётся отбиваться от собак, и намеревалась со временем уничтожить их всех.

У меня была дубинка, найденная в одной из хижин, но нужны были ещё лук, стрелы и длинное копьё. Обломок дротика, который я вытащила из тела убитой собаки, был слишком мал. Он мог кое-как сойти для рыбной ловли, но не годился ни на что другое.

По галас-атским законам, женщины нашего племени не имели права сами изготавливать оружие, поэтому я пошла искать, не осталось ли чего-нибудь от мужчин. Прежде всего я сходила туда, где было наше селение, и порылась в золе, ища наконечники для копий. Не обнаружив ничего подходящего, я спустилась с обрыва туда, где были спрятаны каноэ, – в надежде, что вместе с запасом воды и продуктов в лодках схоронили и оружие. Там тоже ничего не оказалось.

Тогда я вспомнила про сундук, доставленный с парусника алеутами, и направилась к Коралловой бухте. Во время битвы сундук стоял на берегу, и я не помнила, чтоб охотники забирали его, когда торопились на корабль.

Сейчас на берегу не было ничего, кроме выброшенных штормом длинных плетей водорослей. Вода стояла низко, и мне ничего не стоило подойти прямо к тому месту, где я видела сундук.

Оно приходилось как раз напротив каменной террасы, с которой я и Юлейп наблюдали за битвой. Песок тут лежал ровно и гладко, но я взяла палку и, понимая, что сундук скорее всего занесло песком во время шторма, наделала по широкому кругу множество ямок.

Примерно посередине намеченного мной круга палка ткнулась во что-то твёрдое. Уверенная, что это камень, я, однако, копнула руками и обнаружила чёрную крышку сундука.

Раскопки заняли у меня всё утро. Сундук был захоронен волнами очень глубоко, поэтому я даже не пыталась выкопать его целиком, с меня хватило бы освободить крышку.

Когда солнце близилось к зениту, на берег набежала первая приливная волна – и заполнила вырытую яму песком. Каждая новая волна приносила ещё песку, и в конечном счёте сундук снова оказался погребён. Несмотря на натиск волн, я осталась стоять рядом: уж больно не хотелось начинать поиски заново. С отливом я опять принялась копать, сначала ногами, а потом, когда добралась до крышки, руками.

В сундуке оказалось полным-полно разноцветных бус, браслетов и серёг. Забыв про наконечники для копий, которые я искала, я вытаскивала из сундука каждую побрякушку и играла ею, подставляя лучам солнца. Потом нацепила на себя самые длинные бусы (ярко-синего цвета), подобрала к ним пару синих браслетов, годившихся мне по размеру, и, красуясь, пошла вдоль берега.

Я прошлась по всей длине залива. Бусы и браслеты приятно позвякивали на ходу. Я чувствовала себя невестой вождя.

Но вот я достигла подножия тропы, у которой разгорелось сражение, и на меня нахлынули воспоминания – о погибших и о тех, кто привёз на остров эти украшения. Я вернулась к сундуку и долго стояла перед ним, глядя, как сверкают на солнце браслеты и бусы, висевшие у меня на шее. «Теперь они не алеутские, они мои», – уговаривала я себя. Однако я всё равно понимала, что ни за что на свете не смогу носить их.

Я сняла браслеты, сняла ожерелье. Потом вытащила из сундука остальные украшения, зашла на глубину и швырнула их как можно дальше в море.

Железных наконечников для копий в сундуке не оказалось. Я закрыла крышку и присыпала её сверху песком.

Затем я поискала оружие на месте битвы и у подножия тропы. Не найдя ничего и там, я бросила поиски.

После этого мысль об оружии не посещала меня много дней – до тех самых пор, пока однажды не объявились бродячие собаки. Они всю ночь провыли под моей скалой. С рассветом собаки ушли, но недалеко. Днём я видела, как они крадутся за кустами, искоса поглядывая в мою сторону.

Следующей ночью они опять пришли на мыс. Хотя я закопала остатки своего ужина в землю, они откопали их и передрались из-за объедков. Потом стали ходить взад-вперёд у подножия каменной глыбы и, задрав морды, принюхиваться: они чуяли мои следы и знали, что я где-то поблизости.

Пока они шныряли вокруг, я лежала на верху скалы. Скала была довольно высокая, недоступная для них, и всё-таки мне было страшно. Лёжа на скале, я думала о том, что произойдёт, если я нарушу закон племени, запрещающий женщинам изготавливать оружие. Что будет, если я вопреки этому закону сделаю оружие, которое необходимо мне для собственной защиты?

Может, налетят с разных сторон все четыре ветра и задушат меня, пока я буду его делать? Или, как утверждали многие, начнётся трясение земли, и я погибну под рухнувшими утёсами? Или, как говорили другие мои сородичи, остров затопит чудовищное наводнение? А может, случится то, чем грозил отец, и оружие сломается у меня в руках в минуту смертельной опасности?

Два дня я перебирала в голове эти мысли, а на третий, когда собаки снова появились ночью под скалой, решила: будь что будет, а оружие я сделаю. Наутро, отметя все свои страхи, я принялась за работу.

Чтобы сделать наконечник для копья, я хотела взять клык морского слона, потому что он подходящей формы и очень прочный. На берегу недалеко от моей стоянки лежало множество морских слонов, но мне нечем было их убить. Мои соплеменники обычно ходили на этих зверей с сетью, сплетённой из прочных водорослей: они набрасывали её на животное, пока оно спало. Однако для такой охоты требовалось по крайней мере трое мужчин, и даже в этом случае зверь нередко спасался бегством и утаскивал сеть в море.

Пришлось взять вместо клыка корень дерева. Я заострила его, потом закалила над огнём. Полученный наконечник я укрепила на длинном древке зелёными тюленьими жилами (тюленя я прикончила здоровенным камнем).

На лук со стрелами потребовалось больше времени и куда больше усилий. Тетива у меня была, а вот дерево, которое бы легко гнулось и в то же время выдерживало солидную нагрузку, отыскать было непросто. Я несколько дней обшаривала все лощины и ущелья, пока не нашла то, что требовалось: ведь леса на Острове Голубых Дельфинов почти не было. Найти материал для стрел оказалось значительно легче, не составило труда и подобрать кремни для наконечников и перья для оперения.

Однако собрать необходимые материалы ещё полдела, гораздо сложнее было изготовить лук и стрелы. Я много раз видела, как чтим занимались другие, но никогда не вникала в суть дела. Помню, зимними вечерами отец на моих глазах зачищал пруты для древков, раскалывал кремни для жал и крепил перья, а я смотрела – и ничего толком не видела. Я следила за его руками не как человек, которому когда-нибудь придётся делать то же самое.

Вот почему я потратила много дней и пережила много неудач, прежде чем сумела изготовить сколько-нибудь приличные лук и стрелы.

Куда бы я теперь ни шла – собирать на камнях мидии или по воду в ущелье, – за спиной у меня висел лук. Я училась стрелять из него и метать копьё.

Пока я делала оружие, собаки у моей стоянки не появлялись, хотя каждую ночь до меня доносился их вой.

Однажды, уже после того как оружие было готово, я заметила стерегущего меня в кустах вожака стаи, серого пса с жёлтыми глазами. Я пошла к источнику за водой, а вожак стоял на противоположном склоне и смотрел сверху вниз. Он стоял затаившись, высунув из-за куста чольи[15] одну только голову. Вожак был слишком далеко, чтобы достать до него из лука.

Куда бы я теперь ни шла, оружие придавало мне храбрости, и я терпеливо ждала часа, когда смогу пустить его в ход против убивших Реймо диких собак. К пещере, где они устроили себе логово, я не наведывалась, уверенная, что рано или поздно они сами очутятся у моей стоянки. Спать я забиралась на скалу.

В первую ночь лежать там было не очень удобно – моё каменное ложе было слишком твёрдым и неровным. Потом я натаскала с берега сухих водорослей и устроила себе хорошую постель.

Жить на мысу было приятно. По ночам в небе зажигались яркие звёзды, и я перед сном пересчитывала знакомые светила и давала имена тем, что были мне неизвестны.

По утрам из расщелин скалы вылетали чайки, у которых были там гнёзда. Первым делом чайки спускались к оставшимся после прилива лужам и плескались: переминались с ноги на ногу, обдавали себя водой и чистили перышки своими крючковатыми клювами. Затем они улетали вдоль берега искать пропитание. В открытом море, за полосой водорослей, уже охотились пеликаны: они парили высоко над поверхностью воды и, завидев рыбу, ныряли с громким всплеском, который достигал даже моего мыса.

Наблюдала я и за охотой каланов. После отплытия алеутов эти небольшие боязливые звери вернулись к острову, и теперь каланов, похоже, было ничуть не меньше, чем раньше. Их лоснящиеся шкуры золотились в лучах утреннего солнца.

Однако, лежа на своей скале и рассматривая звёзды, я всё время помнила о судне бледнолицых. Утром, когда море заливало первым светом, я прежде всего обращала взор к Коралловой бухте. Каждый день я надеялась увидеть в заливе пришедший ночью корабль. И каждый день видела лишь парящих над морем птиц.

Раньше, когда в Галас-ате жил народ, я всегда вставала до рассвета и тут же принималась за дела. Теперь у меня было так мало дел, что я валялась на скале, пока солнце не поднималось высоко над головой. Позавтракав, я шла к ручью искупаться в нагретой солнцем воде. Затем спускалась на берег – пособирать морские ушки или, если повезёт, забить копьём рыбу. С наступлением сумерек я снова взбиралась на свой утёс и смотрела в море, пока его не скрадывало тьмой.

Корабль всё не появлялся. Так прошли зима и весна.

Глава 10

Летом на Острове Голубых Дельфинов самая благодать. Солнце в это время делается жарким, ветры же, наоборот, ослабевают и дуют в основном с запада или – иногда – с юга.

Скорее всего в этот сезон и следовало ожидать возвращения корабля, поэтому я теперь целыми днями торчала у себя на скале, глядя с её вершины в восточную сторону, где за бескрайним морем лежала земля, куда отправились мои сородичи.

Однажды, всматриваясь вдаль, я увидала в море небольшой предмет, который сначала приняла за судно. Потом из него взмыл ввысь фонтан воды, и я сообразила, что это всего-навсего кит. Больше мне за лето не попалось на глаза ничего примечательного.

Первый зимний ураган положил конец моим надеждам. Если корабль бледнолицых собирался прийти за мной, он бы сделал это, пока стояла хорошая погода. Теперь предстояло ждать до весны, а то и дольше.

При мысли о том, сколько ещё солнц взойдёт и неторопливо закатится в море за время моего пребывания на острове, сердце моё наполнилось горечью одиночества. Раньше я не слишком страдала от него, потому что верила обещанию Матасейпа и надеялась на скорое возвращение корабля. Теперь мои надежды развеялись. Я почувствовала себя совсем брошенной. Я почти перестала есть, по ночам меня мучили кошмары.

Налетевший с севера ураган гнал на остров гигантские валы и такой сильный ветер, что меня сдувало с утёса. Пришлось перекочевать вместе с постелью к подножию скалы, а для защиты от непрошеных гостей поддерживать ночами огонь. Я провела внизу пять ночей. В первую же ночь появились собаки, они окружили костёр со всех сторон, но побоялись подойти ближе. Я убила из лука трёх (вожака среди них не было), и собаки оставили меня в покое.

На шестой день, когда ураган стих, я пошла к скалам, под которыми мы схоронили каноэ, и спустилась по верёвке вниз. В этой части острова берег был заслонён от ветра, и лодки оказались в целости и сохранности. Сушёные припасы были ещё вполне съедобны, только вода немного застоялась, поэтому я сходила к источнику и набрала корзину свежей. Пока бушевал ураган, я отчаялась когда-нибудь дождаться корабля и решила взять каноэ и отправиться к земле, лежащей далеко на востоке. Мне вспомнилось, что Кимки перед отъездом испрашивал совета у предков: они жили много веков назад и в своё время прибыли на остров из тех краев. А ещё он испрашивал совета у Зумы, нашего знахаря, который умел повелевать морями и ветрами. Сама я ни того, ни другого сделать не могла: Зума погиб в битве с алеутами, а мои попытки самой наладить сношения с мёртвыми не удались.

И всё же нельзя сказать, что я стояла на берегу в растерянности и страхе. Ведь мои предки прибыли из-за моря, значит, они должны были в своё время пересечь его на лодках. Кимки тоже сумел переправиться через море. Конечно, я не так искусно управлялась с каноэ, как мужчины, однако путешествие по бескрайнему водному простору не слишком тревожило меня. Какие бы испытания ни выпали на мою долю, они пугали меня куда меньше, чем мысль остаться на острове, без приюта и родных, в обществе одичалых собак, остаться там, где всё напоминало о погибших и об уехавших.

Из четырех спрятанных под скалой лодок я выбрала самую маленькую, которая всё равно была довольно тяжёлой, потому что в неё помещалось шесть человек. Мне предстояло протащить каноэ по камням на расстояние, в несколько раз превышавшее его длину, и спустить на воду.

Я справилась с этим, прежде всего убрав с дороги крупные камни и заполнив образовавшиеся ямы галькой. Потом я сделала скользкую подстилку: выложила дорожку для каноэ водорослями. Берег был довольно крутой, и, когда мне удалось подтолкнуть лодку и чуточку разогнать её, она – под действием собственной тяжести – поползла вниз и очутилась в море.

Когда я отошла от берега, солнце уже клонилось к западу. Море под прикрытием высоких скал было спокойное. Гребя двухлопастным веслом, я быстро обогнула южную оконечность острова. Но стоило мне приблизиться к песчаной косе, как налетел ветер. Гребла я с кормы, стоя на коленях, потому что так каноэ ходит резвее, однако при сильном ветре я просто-напросто не справлялась с ним.

Тогда я переместилась на середину лодки и продолжала грести изо всех сил, пока не миновала вихревые течения вокруг отмели. Пена и брызги от мелких бурунов скоро намочили меня с ног до головы, но, как только я оставила косу позади, брызг стало меньше, а волны из крутых превратились в длинные и отлогие. Грести вдоль волн было бы гораздо легче, однако при этом я бы отклонялась от намеченного курса, так что я держала каноэ наперерез им, оставляя по левую руку и волны, и остров, который по мере моего продвижения вперёд становился всё меньше и меньше.

В сумерках я оглянулась назад. Остров Голубых Дельфинов исчез. И тут я впервые испытала страх.

Меня окружали одни водяные горы и долины. Попав в долину, я не видела ничего, когда же каноэ взбиралось на гору, вокруг, насколько хватало глаз, простирался сплошной океан.

С наступлением ночи я сделала несколько глотков из корзины. Вода принесла прохладу моему горлу.

Море почернело, и разобрать, где вода, а где небо, стало невозможно. Сами волны двигались бесшумно, но, когда они ныряли под каноэ или ударялись о борт, слышался невнятный шорох. Иногда шорох переходил в сердитый шёпот или же в смех. От страха мне даже не хотелось есть.

Я почувствовала себя увереннее, только когда на небе появилась первая звезда. Она висела низко над горизонтом и смотрела прямо на меня, то есть находилась на востоке. Вскоре на небе зажглось множество других звёзд, однако я не сводила взгляд именно с неё. Эта зеленоватая звезда была мне знакома, потому что она входит в группу звёзд, которую мы называем Змеёй[16]. Время от времени звезда пряталась за облаком, потом опять вспыхивала впереди.

Без этой звезды я бы давно заблудилась: волны накатывались с прежней стороны и подталкивали каноэ совсем не в том направлении, которое мне было нужно, так что моя лодка виляла по тёмной воде наподобие угря. И всё же я понемногу продвигалась к сиявшей на востоке звезде.

Постепенно звезда эта поднялась довольно высоко, и я продолжала держаться её, оставляя Полярную (которая зовётся у нас «Неподвижной звездой»[17]) по левую руку от себя. Ветер ослабел. Поскольку он всегда утихал к середине ночи, я вычислила, сколько времени уже плыву и сколько осталось до рассвета.

Примерно к полуночи я также обнаружила, что каноэ течёт. Ещё до наступления темноты я опорожнила одну из корзин с припасами и вычерпала ею воду, которая перехлёстывала через борт. Но вода, плескавшаяся у меня под ногами теперь, попала туда не из-за борта.

Я бросила грести и поработала корзиной, пока более или менее не осушила дно. Затем ощупала в темноте гладкие доски и нашла на носу щель, через которую просачивалась вода. Щель оказалась длиной с мою ладонь и шириной в палец. Чаще всего нос лодки приподнимался над поверхностью моря, однако стоило каноэ зарыться в волны, как возникала течь.

Щели между досками были заделаны чёрной смолой, которую мы собираем на берегу. Так как смолы у меня не было, я заткнула течь куском, оторванным от юбки.

Когда на ясном небосклоне занялась заря, я обнаружила, что солнце поднимается из воды гораздо левее, чем мне того хотелось бы. За ночь меня отнесло к югу от нужного направления, поэтому я, изменив курс, стала грести вдоль дорожки, проложенной по морю восходящим солнцем.

Утро было безветренное, волны – отлогие, так что они не бились о борт, а спокойно ныряли под каноэ. В результате я продвигалась вперёд куда быстрее, чем ночью.

Хотя я очень устала, меня окрыляла надежда на успех. Если погода не испортится, к вечеру я оставлю позади много лиг. А там ещё ночь и ещё день пути, и на горизонте может замаячить желанная земля.

Вскоре после рассвета, когда я рисовала себе в воображении чужие края, в каноэ снова образовалась течь – между теми же досками, только больше по размерам и ближе к корме, где я стояла на коленях.

Кусок, который я раньше оторвала от юбки и затолкала в щель, здорово помог: волокно почти не пропускало воду, даже когда каноэ раскачивалось на волнах. Но теперь я увидела, что эти две доски по всей длине плохо прилегают друг к другу (вероятно, каноэ расссохлось от долгого стояния под солнцем) и, если волнение усилится, могут просто-напросто разойтись.

Я поняла, что продолжать плавание слишком опасно. До конца путешествия ещё по меньшей мере два дня. Повернув назад, я доберусь до суши гораздо скорее.

И всё-таки я никак не могла решиться на возвращение. Море было спокойное, а я уже отошла от острова на значительное расстояние. Мысль о том, чтобы после всех трудов повернуть обратно, была невыносима. Ещё невыносимее была мысль о жизни на необитаемом острове, в полном одиночестве и забвении. Сколько солнц и лун мне придётся провести там?

Погружённая в эти размышления, я перестала грести, потом заметила, что лодка продолжает подтекать, и снова взялась за весло. Иного выхода, кроме как возвратиться на остров, у меня не было.

При этом я понимала, насколько благосклонна будет ко мне судьба, если я доберусь до него.

Когда солнце почти достигло зенита, задул ветер. К тому времени я покрыла довольно большое расстояние, переставая грести лишь для того, чтобы вычерпать воду из лодки. При ветре ход замедлился, тем более что из-за воды, переливавшейся через борт, надо было чаще откладывать весло и браться за корзину. Хорошо хоть течь не усиливалась.

В этом заключалась моя первая удача. Второй удачей было появление стада дельфинов. Они приплыли с запада и при виде каноэ описали большой круг и последовали за мной. Они осторожно подошли на такое расстояние, что я видела их глаза – огромные глаза цвета океана. Затем дельфины обогнали лодку и пошли впереди, ныряя и выныривая в разных направлениях перед самым её носом: казалось, будто они своими тупорылыми мордами ткут волокно.

Дельфины считаются хорошей приметой. Я очень обрадовалась им и, глядя на их игры, забыла про боль в руках, до крови стёртых веслом. Если перед их появлением мне было безумно одиноко, то теперь я словно обрела друзей и на душе полегчало.

Незадолго до сумерек голубые дельфины покинули меня – столь же внезапно, как и появились. Они ушли на запад, и их спины ещё долго поблёскивали в лучах закатного солнца. Даже в темноте я продолжала мысленно видеть их перед собой, и это придавало мне сил грести, хотя больше всего на свете хотелось лечь и уснуть.

Можно сказать, только благодаря голубым дельфинам я и попала обратно домой.

Ночью на море лёг туман, но время от времени сквозь него пробивалась красная звезда под названием Мейгат. Она находится высоко в западной части небосклона и составляет часть фигуры, напоминающей краба, отчего эта группа звёзд носит его имя[18]. Щель между досками всё расширялась, и мне часто приходилось останавливаться и затыкать её клоками юбки, а ещё вычерпывать воду.

Ночь была длинная-предлинная, куда дольше предыдущей. Два раза я засыпала, стоя на коленях, хотя страх гнал меня вперёд. В конце концов забрезжил рассвет, и я различила вдали смутные очертания острова: он напоминал огромную рыбину, всплывшую из глубины погреться на солнце.

Вскоре я подошла к острову; стоило мне приблизиться к песчаной косе, как течение подхватило моё каноэ и быстренько доставило к берегу. От стояния на коленях у меня затекли ноги, и когда лодка ткнулась носом в песок и я хотела вылезти из неё, то упала. Я на карачках проползла по мелководью и выбралась на берег, а потом долго лежала на песке, раскинув руки в стороны и не помня себя от счастья.

Я так устала, что даже не вспомнила о бродячих собаках. Меня сморил сон.

Глава 11

Проснулась я оттого, что волны пытались за ноги утащить меня в море. Уже наступила ночь, но у меня не было сил уйти с отмели, так что я переползла выше, где бы до меня не доставал прилив, и снова заснула.

Наутро я обнаружила каноэ в двух шагах от себя. Я вытащила оттуда корзины, копьё и лук со стрелами и, перевернув лодку, отволокла её подальше от берега, чтоб не унесло в море. Затем я взобралась к себе на мыс.

Оглядывая с высоты окрестности, я чувствовала себя так, словно не была тут целую вечность. Я радовалась возвращению домой! Всё вокруг – каланы, играющие в водорослях, пенистые буруны около скал у входа в бухту, чайки над морем, водовороты возле песчаной косы – наполняло моё сердце восторгом.

Я удивилась, потому что совсем недавно, когда я стояла на той же самой скале, мне казалось, что больше я не вынесу на острове ни дня.

Стоило перевести взгляд туда, где раскинулась синяя даль моря, как на меня нахлынули все страхи, испытанные во время путешествия. Накануне утром, завидев остров в виде греющейся на солнце огромной рыбы, я решила, что со временем починю каноэ и опять попытаюсь достичь заморской земли. Теперь я поняла, что никогда больше не предприму такой попытки.

У меня осталось одно прибежище – Остров Голубых Дельфинов. Другого нет и не будет, пока не вернётся корабль бледнолицых. Но даже если они поторопятся, то есть придут до следующего лета, невозможно и дальше жить без крова над головой и без хранилища для продуктов. Придётся построить себе хижину. Только где?

Я переночевала на скале и с утра пораньше принялась за поиски. День выдался ясный, хотя на севере уже сгущались тучи. Очень скоро они надвинутся на остров и приведут за собой череду дождей и штормов. Нельзя терять ни минуты.

Мне требовался уголок, защищённый от ветра, не слишком удалённый от Коралловой бухты и с источником поблизости. На острове было два таких места: одно на моём мысу, а второе на расстоянии менее лиги к западу. Я склонна была отдать предпочтение мысу, однако я давно не бывала в другом месте и решила сходить туда – убедиться, что я права.

Прежде всего, я напрочь забыла о том, что оно находится рядом с собачьим логовом. Стоило мне приблизиться к их пещере, как у входа появился вожак и уставился на меня своими жёлтыми глазами. Если я захочу строиться тут, придётся сначала расправиться с ним и его стаей. Конечно, я так или иначе собиралась убить собак, но не сразу – я понимала, сколько на это уйдёт времени.

Здешний родник устраивал меня больше того, что был по соседству с мысом: вода в нём была вкуснее, и он никогда не пересыхал. Кроме того, он был значительно доступнее, поскольку бил на горном склоне, тогда как мой прятался в ущелье. Наконец, меня привлекала близость к берегу и к скалистой гряде, под прикрытием которой я могла бы поставить хижину.

Правда, скалы тут были ниже, чем на мысу, и хуже заслоняли бы моё жилище от ветра, но я считала, что мне хватит их высоты. Зато отсюда открывался вид на северное побережье острова и на Коралловую бухту.

К решению строиться именно тут меня подтолкнули морские слоны.

С этой стороны прибрежные скалы плавно переходили в широкую каменную террасу, которая во время прилива частично затапливалась водой. Место это было облюбовано морскими слонами, поскольку при шторме они могли заползать высоко наверх, а в хорошую погоду – лежать на камнях или ловить рыбу в заводях.

Самец морского слона достигает огромных размеров и нередко может перетянуть по весу тридцать мужчин. Самки обычно меньше, зато поднимают больше шуму: их крики и лай слышны целый день, а иногда даже ночью. Малыши тоже шумят ого-го как.

В то утро вода стояла низко и сотни морских слонов плавали в открытом море – так далеко, что казались пятнышками на фоне волн. Но их крики оглушали меня даже оттуда. Целый день я осматривала эту часть острова, потом осталась ночевать и лишь с рассветом, когда опять поднялся гвалт, вернулась к себе на мыс.

Я могла бы соорудить хижину ещё в одном месте – тоже на юге, поблизости от сгоревшего Галас-ата, однако мне не хотелось строиться там, где всё напоминало бы про ушедших сородичей. К тому же это место продувалось ветрами, которые сначала проходили над дюнами в средней части острова и потому наметали кучи песка.

Ночью зарядил дождь, ливший два дня. Я устроила себе у подножия скалы что-то вроде шалаша, который не давал мне промокнуть насквозь, и питалась запасами из корзины. Развести костёр было невозможно, поэтому я очень мёрзла.

На третий день дождь прекратился, и я пошла искать материал для постройки хижины. Ещё мне нужны были колья для изгороди. Бродячих собак я надеялась вскоре извести, однако, помимо них, на острове водилось множество мелких рыжих лис[19]. Нечего было и думать о том, чтобы истребить их всех с помощью стрел и ловушек. Уберечь еду от этих ловких воров можно было только за частоколом.

Дышалось после дождя замечательно легко. Из заводей доносился терпкий запах моря, к которому примешивались сладкие ароматы диких злаков из лощин и росших на дюнах песчанок[20]. Я распевала во всё горло – и спускаясь по тропе к морю, и идя вдоль берега к отмели. Чудесная погода казалась мне добрым предзнаменованием.

В такой день хорошо было начать обустраиваться на новом месте.

Глава 12

Много лет назад на песчаную косу выбросило двух китов. Чуть ли не все их кости тотчас разобрали на украшения, на отмели остались лишь полузанесённые песком рёбра.

Из этих рёбер я и начала строить ограду, по одному извлекая их из песка и относя наверх. Кости были изогнутые и такие длинные, что, когда я втыкала их в выкопанные в земле ямки, забор получался выше меня ростом.

Я ставила рёбра очень близко друг к другу, почти впритык, с загибом на внешнюю сторону, чтоб через них нельзя было перелезть. Кости я стянула прядями гигантских бурых водорослей, которые при высыхании сильно натягиваются. Конечно, я предпочла бы связать рёбра тюленьими жилами, поскольку они крепче водорослей, но дикие звери мигом сгрызли бы их и повалили мою ограду.

Возведение частокола отняло у меня много времени. Хорошо ещё, что одна сторона участка и часть другой имели естественное ограждение в виде скалы.

Для входа и выхода я сделала под изгородью лаз – такой узкий, чтоб только-только в него пролезть. Пол и стены подземного хода я выложила камнями, с наружной стороны прикрыла ход от дождя сплетённой из лозы циновкой, а изнутри привалила плоским камнем, выбрав самый большой из тех, что оказались мне по силам.

Противоположные стороны изгороди отстояли друг от друга на восемь шагов, этого пространства должно было с гаком хватить для хранения всех моих будущих припасов.

Я начала с сооружения ограды, потому что ночевать на верху скалы стало уже холодно, а в шалаше я не чувствовала себя в безопасности от бродячих собак.

Постройка дома заняла ещё больше времени, чем ограда, потому что много дней мне не давали работать дожди и потому что на острове было слишком мало необходимой мне древесины.

У нас в роду ходила легенда, что раньше остров покрывали высокие леса. Было это очень давно, сразу после сотворения мира, когда всем на свете заправляли два бога, Тумайовит и Мукат[21]. Они то и дело спорили друг с другом. Тумайовит хотел, чтобы люди умирали. Мукат противился этому. В конечном счёте Тумайовит рассердился и ушёл со всем своим добром вниз, в подземное царство. С тех пор люди и стали умирать.

Но если тогда на острове росло множество могучих деревьев, то теперь деревьев осталось всего несколько штук, да и те прятались по лощинам и были низкорослые и скрюченные. Выбрать среди них ствол для хорошей жерди было очень трудно. Я уходила на поиски с утра и возвращалась поздно вечером, и так много дней подряд, пока не набрала достаточно кольев для постройки хижины.

Заднюю стену дома образовывала скала, переднюю же я оставила открытой, поскольку ветер дул не оттуда. Жерди я подровняла до одинаковой длины, частично над огнём, а частично с помощью каменного ножа, изготовление которого тоже далось нелегко, ведь я никогда в жизни не мастерила такого орудия. Я всадила в землю по четыре жердины с каждой стороны, ещё восемь штук пошло на кровлю. Колья для неё я связала жилами, а сверху покрыла широколистными водорослями, ламинариями[22].

Сооружение дома было закончено к середине зимы, но всё время строительства я спала за крепким забором и чувствовала себя в безопасности. Мне было не страшно, что запах готовящейся еды привлекает к моему жилищу лис и что они выстраиваются перед забором и заглядывают в щели. Приходили и бродячие собаки: они остервенело грызли китовые рёбра и рычали от злости, что не могут пробраться внутрь.

Двух собак я подстрелила, но вожака среди них опять-таки не оказалось.

Возводя ограду и хижину, я питалась мидиями, морскими ушками и окунями (рыбу я поджаривала на плоском камне). Позже я завела себе ещё два предмета кухонной утвари. Вдоль берега валялось много обкатанной морем гальки. Я отыскала среди этих голышей два камня побольше, с плоской выемкой посередине, и долго терла их песком, чтобы углубить и расширить выемку. При готовке на таких камнях сохранялись вкусные рыбные соки, которые раньше в буквальном смысле слова уходили в песок.

Для варки корней и злаков я сплела плотную корзину из тростника: этому ремеслу меня научила моя сестра, Юлейп. Высушив корзину на солнце, я набрала на берегу сгустков смолы, размягчила их над костром и натёрла смолой внутреннюю сторону корзины, чтобы она перестала пропускать воду. Теперь можно было варить кашу – бросая в корзину с водой и зерном нагретые на костре мелкие камни.

В одном месте хижины я выкопала в полу углубление, обложила его щебнем и приготовила место для костра. В Галас-ате мы каждый вечер разводили огонь заново, но я решила не тушить свой костёр и, ложась спать, только присыпала его золой. На другой день достаточно было убрать золу и подуть на головешки. Таким образом я сберегала себе массу сил и времени. У нас на острове водилось множество серых мышей, и теперь, когда я всерьёз занялась готовкой и еда стала оставаться с обеда на ужин и с ужина на завтрак, мне понадобилось безопасное место для её хранения. В скале, которую я приспособила как одну из стен нового дома, примерно на уровне моих плеч шло несколько узких расщелин. Я выбрала вокруг породу и, по возможности отполировав каменные уступы, превратила их в недоступные для мышей полки с провизией.

К концу зимы, когда на окрестных холмах зазеленела первая травка, хижина была полностью благоустроена. Теперь я обзавелась кровом, обзавелась защитой от дождя, ветра и рыскающих в окрестностях зверей. Теперь я могла готовить любую еду. Всё необходимое было у меня под рукой.

Пора было придумать, как отделаться от бродячих собак, которые расправились с братом и, несомненно, расправятся со мной, если только застигнут врасплох, безоружной. Надо было сделать себе копьё потяжелее и большой лук с более острыми, чем прежние, стрелами. Много солнц подряд я целыми днями прочёсывала остров, ища материал для нового оружия, так что изготавливать его приходилось в ночные часы. Свет от костерка, на котором я готовила, был слишком тусклый, поэтому я приспособила для освещения сушеных рыбок, которых мы называем «сей-сей»[23].

Сей-сей серебристого цвета и размером не больше моего пальца. По ночам, особенно в полнолуние, они выплывают из глубин такими плотными косяками, что кажется, будто по ним можно ходить, как по земле. Когда волны выбрасывают рыбёшек на берег, они скачут по песку, извиваясь в диком танце.

Я наловила их много корзин и высушила на солнце. Подвешенные за хвост к кровле, они излучали такой ровный и яркий свет, что я привыкла не обращать внимания на их вонь.

Прежде всего я смастерила лук со стрелами и, испробовав его, осталась довольна собой: и по дальности стрельбы, и по меткости новое оружие значительно превосходило то, что было у меня раньше.

Затем я принялась за копьё. Пока я обрабатывала его длинное древко и приспосабливала с одного конца каменный ободок, который бы утяжелял копьё и одновременно крепил наконечник, я всё думала о том, как бы смастерить остриё наподобие тех, что делали мои соплеменники, – из клыка морского слона.

Ночь за ночью я размышляла об одном: как мне убить зверя? Конечно, можно было бы сплести прочную сеть из водорослей, но для такой охоты требовалась сила нескольких мужчин. А случая, чтобы кто-нибудь прикончил самца копьём или из лука, я не помнила. Морских слонов убивали только опутанными сетью, и всегда палицей. Правда, на самок мы охотились и с копьями (слоних убивали ради их жира), однако зубы у них были куда меньше, чем у самцов.

Способа убить морского слона не придумывалось, однако чем больше я размышляла об этом, тем сильнее мне хотелось попробовать. Ведь лучшего материала для наконечников, чем похожий на бивень клык морского слона, на острове было не найти.

Глава 13

Накануне того дня, когда я отправилась к лежбищу морских слонов, мне почти не удалось сомкнуть ночью глаз. Я снова и снова вспоминала закон, запрещающий женщинам изготавливать оружие. Думала о том, прямо ли полетят мои стрелы и, если полетят прямо, пробьют ли слоновью шкуру. А вдруг какой-нибудь самец кинется на меня? Вдруг я получу рану и придётся – чуть живой – ползти к дому… да ещё отбиваться по пути от бродячих собак?

Продумав об этом большую часть ночи, я тем не менее с рассветом встала и направилась туда, где обитали морские слоны.

Пока я дошла до прибрежных скал возле лежбища, животные перебрались со своего рифа к берегу. На усыпанном галькой склоне серыми валунами возвышались сидящие самцы, за ними виднелись резвящиеся в волнах прибоя самки с малышами.

Ничего себе малыши, скажете вы, ведь детёныши морских слонов ростом со здоровенного мужчину. И всё же во многих отношениях они сущие младенцы. Слонята ковыляют за матерью, переваливаясь с ласты на ласту, – точь-в-точь как маленькие дети, которые учатся ходить, – и издают то плачущие, то ликующие вопли, на которые способны только малыши. А когда наступает пора учиться плавать, матерям приходится буквально спихивать детёнышей в море. Представляете, как это нелегко при таких размерах?

Самцы держались поодаль друг от друга: они обладают скверным характером, очень ревнивы по натуре и могут сцепиться из-за любого пустяка. На склоне в гордом одиночестве, с видом великих вождей, восседали шесть самцов и присматривали за своими подопечными – самками с детёнышами.

Если у самки морского слона кожа гладкая, а морда похожа на мышиную (такая же усатая и остроносая), то самец совсем другой. На носу у него растёт горб, и этот горб нависает над пастью вроде хобота. Мех у самца жёсткий, шкура напоминает мокрую землю, растрескавшуюся под палящим солнцем. В общем, морской слон далеко не красавец.

Рассматривая со скалы самцов, я старалась выбрать самого маленького из них.

Пятеро были почти одинакового размера, зато шестой, тот, что сидел дальше всех от меня, наполовину скрытый утёсом, показался мне вдвое меньше остальных. Он явно был самым молодым и ещё не завёл себе семьи, так как напротив него не играло в волнах ни одной самки. Мне подумалось, что по этой причине он должен держаться менее настороже и быть благо душнее остальных.

Я перекинула тело через край берегового утёса и тихонько спустилась к морю. Теперь нужно было прокрасться сзади морских слонов, не потревожив их. Вообще-то они звери бесстрашные и наверняка при виде меня не сдвинулись бы с места, просто не хотелось заранее возбуждать их подозрения. Я захватила с собой новый лук (размером почти что с меня) и пять стрел.

Тропа была неровная и усыпана галькой. Я очень старалась, чтоб ни один камушек не сорвался и не полетел по склону. А ещё надо было не попасться на глаза слонихам: они очень пугливы и своими криками моментально предупредили бы об опасности всё стадо.

Под прикрытием утёса я подползла как можно ближе к молодому самцу. Тут я встала на ноги и натянула тетиву, хотя в этот самый миг вспомнила отцовское предупреждение: раз я женщина, лук непременно сломается.

Солнце висело на западе, низко над горизонтом, однако моя тень удачно падала в сторону от молодого слона. Он сидел спиной ко мне, на расстоянии в несколько шагов. А я никак не могла решить, куда целиться первой стрелой: в голову или между лопатками. Кожа у морского слона хоть и шероховатая, но очень тонкая, зато под ней лежит толстый слой жира; голова же по сравнению с туловищем совсем маленькая и попасть в неё трудно.

Пока я стояла в нерешительности за утёсом, снова и снова перебирая в памяти отцовские слова о луке в руках женщины, намеченный мною самец стал сдвигаться к морю. Сначала я подумала, что он всё-таки заслышал меня. Потом увидела, что он подбирается к самкам пожилого соседа.

При своих колоссальных размерах морской слон может довольно быстро передвигаться на ластах, используя их вместо рук и ног. Когда я выпустила стрелу, самец был уже у самой воды. Стрела не отклонилась в сторону и лук не сломался, однако зверь в последний миг дернулся в сторону, и стрела прошла рядом.

Оказалось, что сосед молодого самца тоже полез вниз по склону, но я заметила это, только когда под ним заскрипела галька. Он проворно нагнал соперника и опрокинул его, с размаху двинув плечом. Молодой слон, который даже сидя был выше человеческого роста, а вытянувшись во всю длину, раза в два превосходил рослого мужчину, скатился от этого удара в воду и, ошеломлённый, остался там.

Старик, мотая головой и издавая оглушительный рёв, эхом разносившийся по всей округе, снова пошёл на молодого. Самки и детёныши, которые лежали на волнах и чесали себе ластами спины, оторвались от этого занятия, чтобы понаблюдать за поединком.

На пути к сопернику старому самцу попались две слонихи. Он перешагнул через них, словно это были булыжники, и клыками взрезал бок молодому слону.

Тот приподнялся из воды, его небольшие глазки угрожающе налились кровью. Когда старый слон изготовился для следующего удара, молодой опередил его и вонзил зубы ему в шею. Юный самец вцепился в соперника мёртвой хваткой, и оба зверя опрокинулись в волны, поднимая вокруг тучи брызг.

Самки к этому времени бросились врассыпную, тогда как другие самцы продолжали как ни в чём не бывало сидеть на берегу.

Два дерущихся слона неподвижно застыли в волнах, собираясь с силами для новой атаки. Тут я могла запросто поразить стрелой молодого самца, который лежал навзничь, по-прежнему вцепившись в глотку старому. Но я понадеялась на его победу и не стала ничего предпринимать.

Голову и плечи старого слона покрывало множество глубоких шрамов, следов былых сражений. Пытаясь освободиться от захвата, он неожиданно ударил молодого самца хвостом – и нащупал скалу. Скала помогла ему рывком выпростать туловище из воды и стряхнуть с себя соперника.

Преследуемый молодым, старый слон торопливо выбрался на сушу и, широко разинув пасть, пошёл прямо на меня. Я хотела убраться с его дороги, чтоб он не кинулся на меня, и сделала шаг назад. Но при этом оступилась и упала на колени.

Несмотря на острую боль, я тут же вскочила. Старик между тем резко развернулся и напал на своего преследователя, застав его врасплох. В боку у молодого самца появилась ещё одна глубокая рана, от нанесённого удара он снова полетел в воду.

Волны обагрились его кровью, однако теперь молодой по крайней мере успел перевернуться на брюхо и был готов отразить атаку. Удар старого самца он принял плечом. Похоже было, будто ошиблись две скалы. Молодой опять ухватил старика за глотку, и оба ушли под воду. Вынырнули они, по-прежнему сцепившись.

Солнце уже закатилось, и я почти ничего не видела в наступившей тьме. К тому же у меня разболелась нога. Поскольку добираться до дому было далеко, я ушла, оставив морских слонов на берегу. Их рёв нёсся мне вслед и когда я взбиралась на скалу, и долгое время спустя.

Глава 14

К тому времени как я доковыляла до дому, нога разболелась так сильно, что я с трудом подлезла под оградой и отодвинула увесистый камень, Пять солнц я просидела в хижине, потому что нога здорово распухла, а никаких трав, которыми можно было бы её полечить, у меня в запасах не нашлось. С едой проблем не было, но воды через три дня осталось в корзине на донышке. Спустя ещё два дня корзина совсем опустела. Надо было во что бы то ни стало идти в лощину, к источнику.

Из дома я вышла с восходом солнца, захватив копьё, лук со стрелами и моллюсков, которых собиралась съесть на обед. Продвигалась я черепашьим шагом: приходилось ползти на карачках, притом что провиант я привязала к спине, а оружие волокла следом.

К роднику можно было добраться и более коротким путём, но переползать многочисленные скалы я не могла и вынуждена была избрать кружную дорогу, через кустарник. В лощину я попала, когда солнце уже стояло высоко над головой. Теперь до источника было рукой подать, поэтому, как мне ни хотелось пить, я решила устроить небольшой привал и пожевать кусочек кактуса, который отломила от ближайшего растения.

Пока я отдыхала, посасывая кактусовую мякоть, в зарослях напротив показался крупный серый пёс, предводитель собачьей стаи. Он шёл медленно, склонив голову к земле и обнюхивая мои следы. Вскоре он тоже углядел меня – и застыл на месте. За ним трусила гуськом вся его ватага. Она тоже остановилась.

Я схватила лук и приладила стрелу, однако вожак успел скрыться в кустарнике, другие собаки тоже исчезли. Целиться стало не в кого. Стаи как не бывало, она испарилась в мгновение ока.

Я прислушалась. Собаки двигались совершенно бесшумно, но, даже не слыша их шагов, я была уверена, что они попытаются окружить меня. Я поползла дальше, время от времени останавливаясь прислушаться, оглянуться назад, смерить взглядом расстояние до источника. Нога очень болела. Лук со стрелами я бросила на месте привала: всё равно я не смогла бы стрелять в густом кустарнике. В одной руке у меня было копьё.

Наконец я добралась до родника. Он бил из расщелины в скале, с трёх сторон окружённый отвесными каменными громадами. Поскольку оттуда ждать нападения собак не приходилось, я легла на землю и принялась пить, одновременно наблюдая за лощиной, по которой пришла. Утолив жажду, я наполнила водой корзину, почувствовала себя гораздо бодрее и поползла к ближайшей пещере.

Над входом в неё виднелся пласт какого-то чёрного камня. Рядом росли невысокие кусты, среди которых я разглядела большого серого пса: торчала только его голова. Пёс стоял не шелохнувшись, однако его жёлтые глаза следили за моим приближением. Сзади высовывалась голова другой собаки… и еще одной. Копьём до них было не достать.

Внезапно я заметила шевеление в кустах на противоположном склоне лощины. Значит, стая разделилась и ждет меня с двух сторон.

Но я уже подползала к входу. Ещё мгновение – и я скрылась в пещере. Снаружи донесся топот ног, треск сучьев, затем воцарилась тишина.

Я была спасена. Впрочем, я понимала, что собаки не оставят меня в покое. И они действительно вернулись вечером и до утра сторожили меня в кустарнике – к счастью, не решаясь подойти ближе.

Вход в пещеру был узкий, но внутри оказалось гораздо просторнее, даже можно было встать во весь рост. С потолка капала вода, без огня в пещере было промозгло и зябко, однако я просидела в ней шесть солнц (пока не зажила нога), выползши наружу всего один раз, за водой к роднику.

Живя в пещере, я решила сделать её своим вторым приютом – на тот случай, если снова поранюсь или заболею. Стоило мне окрепнуть и начать нормально ходить, как я занялась обустройством нового дома.

Пещера многократно извивалась в ту и другую сторону и вела далеко в глубь горы, но меня интересовала лишь та её часть, что располагалась непосредственно у входа и куда днём даже заглядывало солнце.

В давние времена эту пещеру использовали мои предки (уж не знаю, для каких надобностей), поэтому на каменных стенах сохранились вырезанные животные. Там летали и плавали пеликаны, а ещё были изображения китов, дельфинов, морских слонов, чаек, воронов, собак и лис. У самого входа мои прародители вырубили в камне два глубоких сосуда, которые я решила приспособить для воды: они оказались значительно вместительнее корзин.

Вдоль одной стены пещеры я обрудовала такие же полки, как в хижине, и заполнила их морскими ушками, мидиями и злаками. На всякий случай я запасла также лекарственных трав, что росли на горе повыше источника. В пещеру перекочевал и мой первый лук со стрелами. Наконец, я устроила себе удобное ложе из водорослей, наносила сухого хвороста для костра, а потом заложила вход камнями, оставив лишь крохотный лаз в самом верху.

На всё это меня подвигла память о тех днях, когда я болела и мучилась от жажды. Работа была тяжёлая, в основном мужская, но только окончив её, я позволила себе сходить на лежбище морских слонов.

Добралась я туда во время отлива. Останки старого самца лежали высоко на склоне. Кости были дочиста обглоданы чайками, и всё-таки я пришла не зря.

Отдельные зубы были шириной в пол-ладони, а длиной с кисть руки. Часть клыков была изогнута, часть сломана, тем не менее, отобрав самые лучшие и обработав их песком, я получила четыре прекрасных жала для копий – широких у основания и острых-преострых с другой стороны.

Два из них я приделала к копьям и, наконец-то почувствовав себя во всеоружии, собралась идти к собачьей пещере.

Глава 15

Дикие собаки водились на Острове Голубых Дельфинов с незапамятных времен, однако после того как алеуты истребили большую часть наших мужчин, стая разрослась за счёт животных, оставшихся беспризорными, и обнаглела сверх всякой меры. Ночью собаки только и делали, что шастали по селению, днём тоже держались неподалёку. Мы уже решили раз и навсегда избавиться от бродячих собак, когда появился корабль, который увёз моих соплеменников из Галас-ата.

Я была уверена, что стая обнаглела благодаря вожаку – огромному псу с густой гривой и жёлтыми глазами.

До прихода алеутов ни я, ни кто другой из моих односельчан не видал этого пса; очевидно, он приплыл с охотниками и остался на острове после их отъезда. Он был гораздо крупнее наших собак, которые к тому же были короткошёрстные и с карими глазами. Вне всякого сомнения, вожак принадлежал алеутам.

Хотя я прикончила в общей сложности четырёх собак, стая не только не уменьшилась, но даже выросла, потому что успели народиться новые. А молодые собаки были даже свирепее старых.

Прежде всего я пошла на гору около их логовища и, воспользовавшись отсутствием стаи, наносила к входу много охапок хвороста. Затем стала дожидаться, когда собаки заберутся в пещеру. Прошатавшись целую ночь по острову, они вернулись под утро отсыпаться. Тогда я взяла два копья и новый лук с пятью стрелами и, сделав большой круг возле входа в пещеру, подкралась к нему сбоку. Там я оставила всё своё оружие, кроме копья.

Подобравшись ещё ближе, я подожгла хворост и затолкала его в пещеру. Собаки молчали, точно не слышали моей возни. Я забрала всё снаряжение и влезла на каменный уступ напротив входа.

Огонь полыхал вовсю. Часть дыма уходила по скале наверх, но в основном он должен был скапливаться в пещере. Скоро дым выкурит оттуда свору. Пятью стрелами я могла рассчитывать убить не больше пяти собак, однако этого с меня вполне хватило бы, если б среди них оказался вожак. Наверное, разумнее было бы приберечь все стрелы для него одного. Так я и решила поступить.

Стая дождалась, пока огонь догорит, после чего три собаки выскочили из пещеры и убежали. Их примеру мгновенно последовали ещё семь, а значительное время спустя – новая такая же группа. Но основная часть стаи продолжала сидеть внутри.

И тут из собачьего логова вышел вожак. В отличие от других, он не пустился наутёк, а перескочил через остатки костра и, принюхиваясь, застыл перед входом в пещеру. Я была настолько близко от него, что видела его раздувающиеся ноздри, он же не замечал меня до тех пор, пока я не подняла лук. К счастью, мое движение не спугнуло его.

Вожак стоял мордой ко мне, расставив передние лапы (словно изготовился к прыжку) и сощурив жёлтые глаза до щёлочек. Стрела попала ему в грудь. Он отвернулся, сделал шаг в сторону и рухнул на землю. Я пустила в него новую стрелу, однако она прошла стороной.

Тогда из пещеры появились ещё три собаки. Оставшимися стрелами я поразила двух из них.

Прихватив копья, я слезла с каменной террасы и направилась через кусты туда, где упал вожак. На том месте его не оказалось. Пока я стреляла в других собак, вожак исчез. Раненый, он не мог уйти далеко, но, сколько я ни искала – и перед пещерой, и около террасы, на которой стояла, – вожак не нашёлся.

Выждав порядочное время, я зашла в собачью пещеру. Она была глубокая, однако достаточно светлая, чтобы можно было всё рассмотреть.

В дальнем конце пещеры лежала недоеденная тушка лисицы, рядом я увидала чёрную собаку с четырьмя серыми щенками. Один щенок заковылял в мою сторону – этот меховой шарик мог запросто уместиться у меня в руке. Я уже потянулась за щенком, но его мать вскочила на ноги и оскалилась. Я попятилась и задом, с копьём наперевес, выбралась из пещеры. На мое счастье, прибегать к копью не понадобилось. Однако раненого вожака я в логове не обнаружила.

Подступала ночь, и я пошла, огибая подножие горы, к себе в хижину. Не пройдя по излюбленной собаками тропе и нескольких десятков шагов, я наткнулась на обломок стрелы. Жало было отгрызено, и я поняла: это та самая стрела, которой я ранила вожака.

Чуть дальше мне попались и его следы. Отпечатки лап на земле были неровные: похоже, вожак еле плёлся. Я проследила за ними почти до берегового обрыва, а там потеряла из виду в темноте.

На другой день лил дождь, на третий – тоже, так что я не ходила никого искать, а потратила время на новые стрелы. Через два дня, захватив всё боевое снаряжение, я пошла по тропе, которую бродячие собаки проторили мимо моего дома.

Следы были смыты дождём, но я двинулась прямиком к каменной гряде, у которой потеряла их. Я нашла вожака на дальней стороне гряды. Большой серый пёс лежал с поджатой под себя лапой, из груди торчал обломок стрелы.

Разделявший нас десяток шагов позволял мне как следует рассмотреть его. Я была уверена, что вожак мёртв, тем не менее занесла копьё и хорошенько прицелилась. Когда я готова была уже метнуть копьё, пёс приподнял морду и уронил её обратно на землю.

Удивлённая, я опустила оружие и некоторое время пребывала в нерешительности: то ли всё-таки бросить копьё, то ли взяться за лук? Зная повадки зверей, я привыкла к тому, что они могут притвориться мёртвыми, а потом напасть на тебя или убежать.

Копьё на таком расстоянии вроде было надёжнее, но я лучше владела луком, поэтому взобралась выше, чтобы не дать вожаку улизнуть. Я нащупала удобное место для ног, приготовила на всякий случай вторую стрелу, вложила первую в лук и, натянув тетиву, прицелилась псу в голову.

Кто знает, почему я не выстрелила? Я стояла против него с натянутым луком – и была не в силах послать стрелу. Может быть, потому что огромный пёс не шевелился. Если б он встал, я бы прикончила его. Я долго стояла, не сводя с вожака глаз, затем полезла вниз.

Пёс продолжал лежать неподвижно и – как мне казалось, пока я не подошла совсем близко, – бездыханно. Торчащий из груди обломок древка был в крови. Косматая шерсть на загривке слиплась от дождя.

Мне кажется, он даже не почувствовал, что я беру его на руки: обмякшее тело казалось безжизненным. Вожак был ужасно тяжёлый, и я сумела поднять его, только когда встала на колени и закинула собачьи лапы себе за плечи.

Таким образом, со многими передышками, я доволокла пса до своего жилища.

Поскольку протащить его под оградой было невозможно, я разрезала жгуты водорослей, вынула два китовых ребра и только так сумела внести вожака в хижину. Когда я положила его на пол, он не только не поднял головы, но даже не открыл глаз; правда, пасть у него была разинута, и он дышал.

На его счастье, наконечник у стрелы был маленький и, хотя сидел глубоко, легко вынулся. Пёс лежал без движения – и пока я извлекала жало, и пока прочищала рану заострённым прутиком кораллового дерева. Ягоды у этого дерева ядовитые, зато его древесина нередко залечивает раны, не поддающиеся никакому другому средству.

В корзинах у меня было пусто (я ведь много дней не собирала съестных припасов), поэтому я налила собаке воды и, починив изгородь, направилась к морю. Я совершенно не надеялась, что вожак останется в живых, и, если честно признаться, нисколько не переживала бы, если б он умер.

За весь день, что я прособирала на камнях мидии и других моллюсков, я лишь однажды вспомнила о своём недруге – лежащем в хижине раненом псе, и то подумав: «Почему ж я не прикончила его?»

Вернувшись домой, я застала вожака живым, но не сдвинувшимся с места. Я снова прочистила рану коралловой веточкой, потом приподняла псу голову и влила в рот воды. Он проглотил её… и поглядел на меня – впервые с тех пор, как я подобрала его на тропе. Запавшие глаза смотрели точно из бездны.

Перед сном я ещё раз напоила вожака. Утром, перед уходом на берег, я оставила ему еды – и вечером обнаружила, что он её съел. Пёс по-прежнему лежал в углу и взглядом следил за мной. Он наблюдал, как я разводила огонь и готовила ужин. Его жёлтые глаза не отпускали меня, куда бы я ни шла.

Я так боялась вожака, что провела эту ночь снаружи, на скале, а с рассветом, прежде чем уйти, открыла лаз под оградой, чтобы пёс мог улизнуть. Но он не ушёл: вечером я обнаружила, что он греется на солнце, положив морду на лапы. Я приготовила себе на ужин двух рыб, которых забила в тот день копьём. Потом мне стало жалко исхудавшего пса, и я поделилась с ним. Он съел свою рыбину и, перебравшись из угла ближе к костру, лёг там, не спуская с меня своих жёлтых глаз – чуть раскосых и узких, как щёлочки.

Я ночевала снаружи ещё три раза и каждое утро оставляла открытым лаз под оградой, чтобы вожак мог уйти. Каждый день я забивала для него по рыбе, и он взял себе в привычку дожидаться её, сидя перед забором. Взять рыбу из моих рук он не решался, поэтому я клала её на землю. Однажды я потянулась к нему, но он отпрянул и показал зубы.

На четвёртый день, когда я вернулась домой пораньше, меня никто не встречал. Я испытала нечто странное. Возвращаясь в предыдущие дни, я всякий раз надеялась, что вожак ушёл. Теперь же, пролезая под оградой, я словно забыла про эту надежду.

– Пёс, Пёс, – позвала я, так как другого имени у него не было.

Я вбежала в дом, продолжая звать его. Вожак был там. Он только что встал на ноги и теперь зевал и потягивался. Пёс взглянул сначала на рыбу, потом на меня… и завилял хвостом.

В тот вечер я осталась ночевать в хижине. Перед сном я придумала ему имя, потому что не могла и дальше звать его просто Пёс. Я назвала вожака Ронту, что на нашем языке означает Лисий Глаз.

Глава 16

Корабль бледнолицых не появился ни весной, ни летом. Тем не менее я каждый день высматривала его – и собирая морские ушки на камнях, и усовершенствуя каноэ, и сидя у себя в хижине. Высматривала я и красные паруса алеутов.

Я ещё не решила, что буду делать, если нагрянут алеуты. Можно было бы, конечно, спрятаться в пещере, куда я натаскала воды и провианта: вход скрывался за густым кустарником, а проникнуть в лощину можно было только со стороны моря. Алеуты никогда не ходили к этому источнику и даже не знали о его существовании, поскольку на острове был другой, гораздо ближе к их стоянке. Однако они могли набрести на пещеру случайно, а значит, надо было приготовиться к бегству.

Необходимость быть готовой к бегству и вынудила меня заняться каноэ, которое я в своё время бросила на косе. Сначала я, правда, сходила туда, где были спрятаны остальные лодки, но все они рассохлись и треснули. Вдобавок каноэ были слишком тяжёлые, так что девочке – даже очень сильной, как я, – нечего было и думать о том, чтобы спустить их на воду.

Волны почти совсем закопали моё каноэ в песок, и я много дней откапывала его. Воспользовавшись тёплой погодой, я не возвращалась по ночам в хижину, а готовила еду прямо на отмели и спала в лодке. Таким образом я сберегла себе массу времени.

Поскольку даже это каноэ было непомерно большим для меня (его трудно было втаскивать на сушу и трудно спускать), я решила укоротить его. Для этого я разобрала лодку по досочке, разрезав скреплявшие их жилы и подогрев смолу, которой были промазаны стыки. Затем я уменьшила доски на половину их длины (наделав сначала острых ножей из чёрного камня, который встречается на острове только в одном месте) и заново скрепила планки смолой и жилами.

В окончательном виде каноэ получилось куда менее красивое, чем раньше, зато теперь я могла стащить его в воду, приподняв за один край.

Всё время моих трудов над каноэ (а работа по его усовершенствованию заняла у меня почти целое лето) Ронту жил со мной. Днём он либо дремал в тени лодки, либо гонял по косе пеликанов, которым тут было раздолье благодаря несметному количеству рыбы. Поймать хоть одну птицу ему не удавалось, но он продолжал носиться за ними, пока язык не свешивался на плечо.

Ронту быстро усвоил свою кличку и выучил прочие важные для него слова, например, «зелвит», которое на нашем языке значит «пеликан», или «нейп», что значит «рыба». Я часто разговаривала с ним, употребляя не только эти слова, но и многие другие, совершенно ему неизвестные, – я говорила с ним так, словно он принадлежал к моим сородичам.

– Объясни мне, пожалуйста, Ронту, – могла сказать я, если он стащил рыбу, которую я отложила себе на ужин, – почему ты такой чудесный пёс и такой воришка.

Он склонял голову на один бок, потом на другой и, казалось, всё понимал, хотя ему были знакомы только два слова.

В следующий раз я могла сказать:

– Какой сегодня замечательный день! Море изумительно тихое, а небо напоминает голубую ракушку. Ты не знаешь, долго продержится такая погода?

Ронту опять делал вид, будто всё понимает, хотя не должен был уразуметь ни слова.

Его присутствие очень скрашивало моё одиночество, о котором я не подозревала, пока у меня не появился собеседник в виде Ронту.

Когда каноэ было построено и смола высохла, я захотела испытать его: насколько оно устойчиво на воде и нет ли где течи. Так мы с Ронту отправились в путешествие вокруг острова, путешествие, которое заняло у нас целый день, с рассвета до поздней ночи.

На Острове Голубых Дельфинов много морских пещер, в том числе огромных, которые ведут далеко в глубь скал. Одна из них находилась поблизости от моего дома.

Входное отверстие было такое узкое, что каноэ еле протиснулось в него, но внутри грот оказался просторнее моей хижины.

Смыкавшиеся высоко вверху стены были гладкие и чёрные. Вода тоже производила впечатление чёрной – кроме места у самого входа, куда достигал дневной свет. Там вода была золотистая, и в глубине её плавали рыбы, совершенно непохожие на тех, что встречались около рифов: с огромными глазами и колышущимися вслед плавниками, которые напоминали плети водорослей.

Этот грот переходил в другой, меньше размером и настолько тёмный, что я ничего не могла разглядеть. Тут было очень тихо: сюда не доносился шум прибоя, а слышен был только шорох волн, лизавших стены подземелья. Я вспомнила бога Тумайовита, который разозлился на Муката и ушёл в иной мир, глубоко под землю. Может, он скрывается в таком вот месте?

Далеко впереди замаячил крохотный, с мою ладонь, просвет, и я, было надумав было поворачивать назад, повела лодку к нему и в конце концов, после многочисленных поворотов, оказалась в ещё одной просторной пещере.

Вдоль стены здесь тянулся широкий скалистый уступ, который через узкое отверстие выходил к морю. Несмотря на прилив, уступ не был скрыт под водой. Здесь можно было устроить прекрасный тайник для каноэ: стоило только завести лодку в пещеру и вытащить на уступ, и никто бы её никогда не нашёл. Помимо всего прочего, эта каменная терраса составляла часть скалы прямо под моим домом. Оставалось лишь проторить от дома тропу – и каноэ всегда будет под рукой.

– Мы с тобой сделали великое открытие, – сказала я Ронту.

Но пёс не слышал меня. Он не сводил глаз со спрута, который плавал перед входом в пещеру. У спрутов сравнительно небольшая голова с выпученными глазами и множество рук. Ронту целыми днями кого-нибудь облаивал –бакланов, чаек, тюленей, в общем, всё, что только двигалось. Теперь же он притих и молча наблюдал за чёрным существом в воде.

Я перестала грести и, присев в каноэ, чтоб меня не было видно, достала со дна лодки копьё.

Загребая всеми руками сразу, спрут неторопливо плыл на небольшой глубине впереди дрейфующего каноэ. Повстречаться со спрутом в воде очень опасно: он может в мгновение ока обвить тебя своими щупальцами, а щупальцы эти бывают длиной со взрослого мужчину. Ещё у спрута огромная пасть и острый клюв – и то и другое находится там, где его руки крепятся к голове. Этот спрут был колоссальных размеров, я такого в жизни не видала.

Поскольку Ронту стоял между мной и спрутом, а развернуть каноэ я не могла, пришлось с занесённым копьём свеситься за борт. Уловив моё движение, спрут выпустил облако черной жидкости, которая тут же скрыла его с наших глаз.

Я прекрасно знала, что он не спрятался в середине облака, а сбежал, и потому не стала протыкать черноту копьём. Вместо копья я взяла весло и принялась ждать, когда спрут появится снова. Он вынырнул впереди, обогнав нас на два корпуса лодки, и я, как ни старалась, не сумела догнать его.

– Да, Ронту, – сказала я псу, который не отрывал взгляда от чёрного облака, – повадки спрута тебе ещё изучать и изучать.

Ронту не поднимал глаз и не лаял. Только качал головой из стороны в сторону: он был озадачен, особенно когда облако рассеялось и внизу осталась лишь прозрачная вода.

Спрут – самое большое лакомство из всех даров моря. Мясо у него белое, нежное и совершенно изумительное на вкус. Но добыть спрута очень сложно. Для этого хорошо иметь специальное копьё, изготовлением которого я и решила заняться зимой, когда у меня будет много свободного времени.

Я отвела каноэ совсем недалеко, в Коралловую бухту, и затащила подальше на сушу, где бы до него не достали зимние штормы. Там лодку никто не тронет до весны, а потом я спрячу её в найденной с Ронту пещере. Каноэ не текло и хорошо слушалось весла. Я была очень довольна собой.

Глава 17

Сезон дождей и штормов наступил рано, а между дождями на остров обрушивались шквальные ветры, поднимавшие над ним тучи песка. За зиму я сшила себе новый наряд, однако больше всего времени у меня ушло на изготовление специального копья – вернее, гарпуна – для гигантского спрута.

Когда-то я видела, как делается такой гарпун, но я ведь видела и как отец корпел над луком со стрелами, а всё равно плохо представляла себе изготовление оружия. Правда, я помнила внешний вид и устройство гарпуна. На основе этих воспоминаний я таки смастерила его – ценой многих неудач и долгих часов работы на полу, рядом со спящим Ронту, под завывания урагана, грозившего сорвать с хижины крышу.

У меня оставалось в запасе четыре зуба морского слона, и, хотя три из них я при обработке сломала, из четвёртого получился нужный мне для гарпуна наконечник с зазубринами. Затем я сделала кольцо, которое укрепила на конце гарпуна, а уже в это кольцо вставила наконечник, от которого шла сплетённая из жил верёвка. Когда бросаешь гарпун и он вонзается в спрута, наконечник отделяется от древка. Древко всплывает, а остриё с зазубринами, прикреплённое верёвкой тебе к поясу, остаётся сидеть в спруте. Гарпун хорош тем, что его можно метать издалека.

В первый же весенний день я со своим гарпуном отправилась в Коралловую бухту. Я точно знала, что наступила весна, потому что на рассвете небо затмили тучи стремительно летящих птиц. Эти небольшие чёрные птицы появлялись у нас только весной. Они прилетали с юга и в течение двух солнц искали себе пропитание в ущельях, чтобы потом одной необъятной стаей покинуть остров и проследовать дальше, на север.

Я вышла без Ронту, потому что накануне выпустила его за ограду и он не вернулся. В ту зиму дикие собаки много раз подходили к нашему дому, и Ронту как будто не обращал на них внимания, но прошлой ночью он после их ухода остался стоять с внутренней стороны изгороди. Потом заскулил и принялся ходить туда-сюда вдоль ограды. Необычное поведение пса обеспокоило меня, и, когда он вдобавок отказался от еды, я выпустила его.

Теперь я столкнула каноэ в воду и течение подогнало лодку к рифу, у которого обитал спрут. Вода была кристально чистая и почти сливалась с окружавшим меня воздухом. Глубоко внизу колебались, словно на ветру, водяные папоротники, а между ними плавали, волоча за собой длинные щупальца, осьминоги.

Приятно было опять выйти в море после зимних бурь и охотиться с новым гарпуном, но, выискивая гигантского спрута, я не переставала думать о Ронту. Вместо того чтобы радоваться сегодняшнему дню, я волновалась за пса. Вернётся ли он ко мне, спрашивала я себя, или останется жить с бродячими собаками? Неужели Ронту снова превратится в моего врага? Я знала, что в таком случае не смогу убить его: ведь он побывал моим другом.

Когда солнце стало припекать, я спрятала каноэ в найденной осенью пещере (того и гляди могли опять нагрянуть алеуты) и без спрута, хотя и с двумя загарпуненными окунями, полезла наверх, к своей хижине. Раньше я собиралась проделать от пещеры к дому тропу, но потом передумала, решив, что она будет слишком бросаться в глаза и с судна, и с берега.

Склон был отвесный. Взобравшись наверх, я остановилась перевести дух. Утреннюю тишину нарушали лишь щебет перелетавших с куста на куст чёрных птиц да крики чаек, которые недолюбливали чужаков. И тут я заслышала собачью драку. Шум её доносился издалека – возможно, из лощины; схватив лук и стрелы, я поспешила в ту сторону.

Я добежала по тропе до родника. Возле него было множество собачьих следов, среди которых я заметила и следы Ронту: они были самые большие. Следы уводили по лощине прочь от источника, к морю. Тут до меня снова донёсся шум свары.

Я медленно двинулась вдоль лощины – идти быстро мне не давали лук со стрелами.

Наконец я достигла того места, где ущелье переходило в луговину и с небольшой высоты обрывалось к морю. В незапамятные времена мои предки любили летом переселяться сюда. Собирая на прибрежных скалах морские ушки, мидии и других моллюсков, они съедали их и тут же выбрасывали раковины. За много сезонов раковины образовали целый курган, который теперь зарос травой и растением с толстыми листьями, известным у нас под названием «гнапан».

На этом кургане, посреди травы и гнапана, передом ко мне и задом к обрыву, стоял Ронту. Перед ним был полукруг, образованный бродячими собаками. Сначала я решила, что, загнав Ронту на край обрыва, вся стая готовится кинуться на него. Потом я разглядела, что две собаки держатся особняком, между Ронту и остальными, и морды у них испачканы кровью.

Одной из этих собак был вожак, который занял место Ронту после его переселения ко мне. Другую собаку, пятнистую, я никогда раньше не встречала. Таким образом, у Ронту было два противника. Вся прочая свора ждала исхода поединка, чтобы наброситься на того, кто потерпит поражение.

Восседая полукругом и не спуская глаз с трёх своих сородичей, собаки заливались лаем. За этим шумом они не слышали, как я продиралась сквозь кусты, и не заметили, как я появилась на краю поляны. Но Ронту, конечно, учуял меня, потому что вдруг задрал голову кверху и принюхался.

Два его противника расхаживали взад-вперёд у подножия кургана и следили за Ронту. Вероятно, драка началась ещё у источника, и они гнали Ронту до этого места, которое он избрал полем битвы.

Проще всего им было бы расправиться с Ронту, если б одна собака зашла сзади, а вторая напала спереди. Однако сзади Ронту прикрывал обрыв, поэтому зайти с тыла они не могли и должны были придумать иной способ.

Ронту словно застыл на своей верхотуре. Иногда он наклонял голову, чтобы полизать рану на ноге, но и в это время не упускал из виду бегающих у подножия холма собак.

Я вполне могла бы убить их (мой лук позволял мне это сделать) или же отогнать собачью свору, однако притаилась в кустах, решив не вмешиваться. Ронту и этим псам нужно было выяснить отношения самим. Прекрати я схватку сегодня, она наверняка возобновилась бы завтра… и, возможно, в менее благоприятном для Ронту месте.

Ронту опять принялся зализывать рану, причём на этот раз выпустил из поля зрения своих противников, которые уже не бегали, а неторопливо прогуливались внизу. Я решила, что они подстраивают ловушку, и не ошиблась: обе собаки вдруг устремились к нему. Прижав уши и оскалившись, они с разных сторон налетели на Ронту.

Застигнутый врасплох, он всё же успел нанести первый удар: встретил переднего из нападавших прыжком, развернулся в полёте, нагнул голову и ухватил того за переднюю лапу. Стая умолкла. Наступившую тишину прорезал треск ломаемой кости, и противник на трёх лапах заковылял прочь.

Тем временем на вершину кургана подоспела и пятнистая собака. Ронту рванулся от покалеченного врага, чтобы достойно встретить нового, однако не сумел противостоять стремительному натиску. Пятнистая хотела вцепиться Ронту в глотку, но из-за рывка укус пришёлся на бок. Ронту упал.

Пока он лежал ничком на траве, а пятнистая собака опасливо кружила возле и со всех сторон подбирались остальные, я непроизвольно натянула тетиву. В эту минуту Ронту находился на порядочном расстоянии от противника, и я запросто могла бы положить конец битве, прежде чем ему нанесут новую рану или его растерзает свора. И всё-таки я ещё раз сдержалась и не выпустила стрелу.

Внезапно пятнистая собака остановилась и, резко развернувшись, опять прыгнула на Ронту, теперь уже сзади.

Ронту лежал с подобранными под себя лапами, и я подумала, что он не видит прыжка. Но он вдруг вскочил и вонзился зубами в шею пятнистой.

Собаки кубарем покатились с холма, однако Ронту не ослаблял хватки. Рассыпавшаяся по траве стая тревожно следила за происходящим.

Чуть погодя Ронту поднялся, оставив пятнистую собаку лежать на земле, взошёл обратно на холм и, задрав морду, протяжно завыл. Этот никогда мною не слыханный вой выражал одновременно множество вещей, недоступных моему пониманию.

Затем Ронту протрусил мимо, вверх по лощине. Когда я вернулась домой, он как ни в чём не бывало ждал меня, делая вид, будто и не отлучался.

До конца своей жизни Ронту больше ни разу не уходил от меня, а бродячие собаки, которые почему-то разделились на две стаи, никогда больше не появлялись у нашего дома.

Глава 18

Благодаря обильным зимним дождям на острове было той весной множество цветов. Дюны покрылись настоящим ковром из песчанок. Сами они красные, а в середине у них глазок, который бывает розовый, а бывает белый. В ущельях между скалами вылезли высокие юкки, увенчанные гроздьями кудрявых шариков – размером с небольшой камень и цветом напоминающие восходящее солнце. По соседству с родниками разрослись люпины[24]. На солнечной стороне утёсов из расщелин, в которых никому бы и в голову не пришло искать растения, пробились красные и жёлтые фонтанчики – стебли комуля.

Птиц тоже было видимо-невидимо, среди них множество колибри. Эти крохотные птички с длинными языками, которыми они высасывают нектар из цветов, умеют зависать неподвижно в воздухе и тогда похожи на отшлифованные морем самоцветы. Появились на острове и голубые сойки (птицы крайне сварливые), и чёрно-белые дятлы, которые проделывали дырки не только в стеблях юкки или в жердях у меня на крыше, но даже в китовых рёбрах из моей ограды. Прилетели к нам с юга и красноплечие желтушники[25], и тучи ворон, и ещё какие-то птицы – с жёлтым туловищем и ярко-красной головой, – которых я никогда раньше не видела.

Пара таких птиц свила гнездо на чахлом деревце возле моей хижины. Гнездо было свито из волокон юкки, имело небольшое отверстие наверху и висело на дереве мешок мешком. Самка отложила в нём два крапчатых яйца и высиживала их по очереди с самцом. Когда вылупились птенцы, я разложила под деревом порванные на части морские ушки и самка стала кормить ими детёнышей.

В отличие от отца с матерью, птенцы были серого цвета и жуткие уроды, но я всё равно забрала их себе и посадила в самодельную клетку из тростника, так что ближе к лету, когда почти все птицы, кроме ворон, улетели с острова на север, у меня осталось двое друзей.

Вскоре птенцы отрастили себе такое же красивое оперение, как у родителей, и начали щебетать вроде них: рип-рип-рип. При всём своём однообразии звук этот нравился мне, потому что был благозвучным – куда приятнее криков чаек и ворон или же пеликаньего говора, который напоминает перебранку шамкающих стариков.

Ещё до наступления лета клетка оказалась мала моим питомцам, но я не стала делать новую, а подрезала каждой птице по одному крылу (чтоб не вздумали улететь) и выпустила в доме. К тому времени, как кончики крыльев отросли, птенцы приучились брать корм из рук, Они спрыгивали с крыши, усаживались мне на руку и просили есть: рип-рип-рип. Когда крылья у птенцов стали оперяться, я опять подрезала их. На этот раз я пустила птиц во двор, и они скакали там, высматривая еду, или сидели на спине у Ронту, который к этому времени окончательно привык к ним. Заново отросшие крылья я подрезать не стала, однако птицы всё равно не улетали дальше лощины и всегда возвращались домой – ночевать и попрошайничать (даже если уже наелись досыта).

Более крупного из птенцов я нарекла Тейнором – в честь юноши, который мне нравился и которого убили алеуты. Второй птице я дала имя Лурай (этим именем я хотела бы называться сама, если б меня уже не звали Караной).

Приручая птиц, я одновременно делала себе новую юбку – так же, как и предыдущую, из волокон юкки, вымоченных в воде и свитых жгутом. Покрой был традиционный: длина до колен, с двумя разрезами по бокам и с продольными складками. К юбке я смастерила ремешок из тюленьей кожи, который завязывала узлом. Ещё я сшила себе сандалии из тюленьей кожи, чтобы ходить в жаркую погоду по дюнам и просто для красоты – к новой юбке.

Я часто надевала эту юбку с сандалиями и в сопровождении Ронту прогуливалась вдоль обрыва. Иногда я сплетала себе цветочный венок. После того как алеуты поубивали в Коралловой бухте наших мужчин, все женщины племени в знак траура укоротили себе волосы над огнём. Я тогда тоже сожгла волосы лучиной, но теперь они отросли и доходили мне до пояса. Я разделила волосы на пробор и носила их распущенными – кроме тех случаев, когда надевала венок. Тогда я заплетала их в косы и закрепляла концы длинными заколками из китового уса.

Ещё один венок я вешала на шею Ронту, но ему это не нравилось. Гуляя вдоль берега, мы оба смотрели на море и радовались жизни, хотя весной корабль бледнолицых так и не появился. Кругом пахло цветами и пели птицы.

Глава 19

Наступило следующее лето, а я так и не загарпунила жившего возле пещеры гигантского спрута.

Целую весну мы с Ронту каждый день отправлялись его искать. Я спускала каноэ на воду и медленно гребла от одного входа в пещеру к другому… раз, второй, третий. Я видела много спрутов у входных отверстий, где темную воду пронизывали полосы света, но тот, огромный, никак не попадался.

Наконец я бросила выслеживать его и стала запасать на зиму морские ушки. В красных раковинах ушки самые вкусные и лучше хранятся, однако зелёные или чёрные ракушки тоже вполне съедобные. Поскольку вкуснее всех красные, за ними охотятся морские звёзды[26].

Морская звезда в самом деле напоминает по форме звезду. Накрыв собой раковину морского ушка, звезда растопыривает все пять лучей по скале, к которой прилепилось ушко, захватывает раковину присосками и старается приподняться. Она может тянуть так по нескольку дней, зажав раковину присосками и отталкиваясь от скалы лучами, пока крепкая раковина мало-помалу не начнёт отделяться от тела моллюска.

Однажды утром мы выбрались из пещеры наружу, и я подвела каноэ к примыкающему рифу.

Я уже давно наведывалась за ушками в Коралловую бухту, но всё время поглядывала и на риф, выжидая наилучшую пору для сбора урожая, – когда там будет кормиться не много морских звёзд, потому что отодрать их от ушек ничуть не легче, чем отодрать ушко от скалы.

Было время отлива, и риф возвышался довольно высоко над водой. По обеим его сторонам было множество красных морских ушек и очень мало звёзд, так что солнце ещё не успело подняться к зениту, а я уже завалила ушками всё каноэ.

Погода в тот день стояла безветренная, и, поскольку собирать моллюски мне было больше некуда, я привязала лодку к рифу и вылезла на него в надежде раздобыть к ужину рыбы. Ронту выскочил следом.

За колониями водорослей прыгали в воде голубые дельфины. В самих водорослях резвились каланы, которым никогда не наскучивают их игры. А вокруг меня носились чайки: выуживали морских гребешков[27], которых было в то лето видимо-невидимо. Гребешки цепляются к плавающим на поверхности водорослям, а в том году гребешков было такое изобилие, что многие водоросли опустились под их тяжестью на дно. И всё же на долю чаек осталось достаточно. Захватив гребешок клювом, птицы взмывали над рифом и с большой высоты бросали раковину на камни, чтобы затем стремительно упасть вниз и подобрать мякоть из расколотой раковины.

Меня сыпавшиеся с неба гребешки забавляли, но Ронту никак не мог взять в толк, почему чайки так странно ведут себя. Кое-как увёртываясь от града моллюсков, я дошла до конца рифа, где водилась самая крупная рыба. С помощью лесы из тюленьих жил и крючка из раковины морского ушка мне удалось поймать две рыбины с непомерно большой головой и длиннющими зубами. При всей её страшноте рыба эта очень вкусная. Я отдала половину улова Ронту, а по дороге к каноэ ещё насобирала багровых морских ежей[28]: они понадобились мне для изготовления краски.

И вдруг бежавший впереди Ронту уронил свою рыбу и застыл на месте, вперив взгляд куда-то рядом с рифом.

Там, в прозрачной воде, плавал спрут. Тот самый, за которым я охотилась. Мой великан!

В этой части рифа осьминоги почти не встречались, потому что они любят глубину, а здесь было довольно мелко. Вероятно, мой спрут обитал в пещере и выбирался к рифу, только если не мог найти себе корм ближе.

Ронту вел себя тихо, даже не скулил. Я закрепила на гарпуне наконечник, обмотала тянувшуюся от него верёвку вокруг запястья и подползла к краю рифа.

Спрут-великан по-прежнему плавал у самой поверхности, и я отчётливо видела его глаза. Они были размером с небольшой булыжник и чуть ли не вылезали из орбит, вокруг золотистых середин шёл чёрный ободок, а в самом центре было чёрное пятно. Они напомнили мне глаза духа, который привиделся мне однажды ночью, когда шёл проливной дождь и небо прорезали зигзаги молний.

Рядом с тем местом, где я опиралась на риф руками, оказалась глубокая расщелина, а в ней притаилась рыба.

Гигантский спрут плавал на порядочном расстоянии от рифа (примерно в половину гарпуньего древка), но я и оглянуться не успела, как одна из его длинных рук протянулась к расщелине и змеёй заползла внутрь. Она продвинулась мимо рыбы в самую глубь расщелины, и тут конец щупальца завернулся обратно. Когда спрут нежно обвил щупальцем рыбу, я приподнялась на одном колене и метнула гарпун.

Голова, в которую я целилась, представляла собой прекрасную мишень, поскольку была больше двух пойманных мною рыб вместе взятых. И всё же я промахнулась. Пробив толщу воды, гарпун ушёл в сторону. Спрут мгновенно окутался чёрным облаком и исчез. Мне осталась видна только длинная рука, судорожно сжимавшая добычу.

Я вскочила на ноги, чтобы подтянуть гарпун к себе: очень хотелось снова метнуть его. В этот миг древко гарпуна выпрыгнуло из воды, и я обнаружила, что зазубренного наконечника на нём нет.

Одновременно натянулась крепившаяся к наконечнику верёвка. Сообразив, что я таки попала в спрута, я торопливо разжала кулак и отпустила намотанную на руку жилу: убегая, она или обжигает пальцы, или легко запутывается.

В отличие от других морских животных, спрут передвигается в воде не с помощью плавников или ласт, а вбирая в себя воду через расположенную впереди воронку и выталкивая сзади через две щели. Если спрут плывёт медленно, можно даже заметить тянущиеся за ним две струи… но только в этом случае. Когда же он двигается стремительно, тут уж не разглядеть ничего, кроме мелькнувшей в воде полосы.

Витки отпущенной мною верёвки, упруго и звонко подпрыгивая на камнях, уходили под воду. Но вот витки кончились. Жила, которую я привязала к запястью, натянулась, и я, чтобы смягчить толчок, перепрыгнула через расщелину – туда, куда поплыл спрут. Не отвязывая верёвку, я взялась за неё обеими руками, встала на скользком рифе поустойчивее и отклонилась всем корпусом назад.

Под тяжестью спрута жила рывком напряглась и стала растягиваться. Боясь, что она того гляди лопнет, я начала продвигаться вперёд, однако не быстро, а как бы против собственной воли, заставляя спрута тащить меня.

Он направлялся вдоль рифа в сторону пещеры. Пещера была довольно далеко. Если спруту удастся доплыть туда, я наверняка упущу его. У меня на пути возникло привязанное каноэ. В нем я могла бы позволить спруту таскать меня за собой, пока он не выбьется из сил. Но отвязать лодку, не выпустив из рук верёвку, было невозможно.

Всё это время Ронту бегал по рифу, лая и наскакивая на меня, отчего мне было только труднее справляться со спрутом.

Я уступала спруту шаг за шагом, пока он не добрался до глубины возле самой пещеры. Близость к пещере вынуждала меня остановиться, пусть даже ценой порванной верёвки и упущенного спрута, поэтому я вся напряглась и застыла на месте. Верёвка натянулась и затрепетала, разбрызгивая вокруг капли воды. Я слышала, как жила растягивается, и была уверена, что она вот-вот порвётся. Боли в ладонях я не чувствовала, хотя верёвка резала мне руки до крови.

Внезапно натяжение ослабло, и я решила, что спрут ушёл, но в следующий миг увидела, как верёвка описывает в воде широкий круг. Спрут повернул от пещеры и рифа к скалам, расстояние до которых раза в два превышало длину верёвки. Там он тоже чувствовал бы себя в безопасности, поскольку среди камней было много укромных уголков, где он мог спрятаться.

Пока спрут менял направление, я смотала едва ли не половину верёвки, однако вскоре пришлось отпустить её. Жила опять натянулась и стала растягиваться. Воспользовавшись тем, что там было мелко (чуть выше пояса), я спрыгнула в воду.

Возле скал находилась песчаная отмель, и я пошла к ней, осторожно ступая по дну, в котором было много ям. Ронту плыл рядом.

Я добралась до отмели, прежде чем спрут укрылся между скал. Верёвка выдержала, но спрут развернулся и поплыл обратно к пещере. Он ещё дважды прибегал к этой уловке. Каждый раз я сматывала часть жилы. Когда он появился на мелководье в третий раз, я попятилась из воды и, спрятавшись за песчаной косой, чтоб меня не было видно, изо всех сил потянула верёвку.

Гигантский спрут проехался на брюхе по песку и застрял на отмели с раскинутыми в стороны руками. Он лежал, наполовину прикрытый водой, и мне почудилось, что он умер. Потом я заметила, как он поводит глазами. Раньше, чем я успела выкрикнуть предупреждение, Ронту подскочил к великану и вцепился в него. Однако такого тяжёлого спрута нельзя было просто поднять и встряхнуть. Пока челюсти Ронту искали у головонога уязвимое место, три из многочисленных рук спрута обвивались вокруг шеи пса.

Конечно, опаснее всего встретиться со спрутом в воде, где он может присосаться своими длинными руками. С нижней стороны щупальцев у него идут ряды присосок, так что спруту ничего не стоит утащить тебя под воду и держать там, пока ты не захлебнёшься. Однако и на суше спрут запросто может причинить увечье – уж очень он сильный и живучий.

Спрут размахивал руками и рвался обратно в воду, мало-помалу утаскивая за собой и собаку. Я же не могла больше тянуть за верёвку, потому что она запуталась у Ронту между лап.

У меня на поясе висел костяной нож, которым я отдирала от скал морские ушки. Лезвие было довольно толстое, однако имело заострённый край. Отбросив с руки верёвку и на ходу снимая нож, я ринулась вперёд.

Забежала я сбоку, чтобы преградить спруту путь к воде. Но в воздухе мелькало столько спрутовых рук, что отрезать две-три из них было бесполезно. Я почувствовала, как одно щупальце задело мою ногу: меня обожгло, точно плёткой. Другое щупальце, отгрызенное Ронту, извивалось на песке – искало, к чему бы прилепиться.

И тут среди хитросплетения рук, словно на гигантском стебле, выросла голова и на меня уставились золотистые глаза с чёрным ободком. В ушах, перекрывая шум прибоя, звуки нашей возни и лай Ронту, стояло щёлканье осьминожьего клюва: он был острее моего ножа.

Когда я вонзила нож в туловище спрута, мне показалось, будто меня облепило несметное множество пиявок. К счастью, одна рука у меня оставалась свободной от них – как раз та, в которой я держала нож, – и я раз за разом вонзала его в толстую шкуру. Присоски, причинявшие мне ужасную боль, начали отлипать. Щупальца угомонились и обмякли.

Я попробовала было вытащить спрута на сушу, но оказалось, что я слишком ослабла. У меня не хватило сил даже вернуться за каноэ, я лишь забрала гарпун с наконечником, которые стоили мне таких трудов, и смотала верёвку.

Домой мы с Ронту попали уже в темноте.

У него на морде была глубокая рана от осьминожьего клюва, я тоже получила много царапин и порезов. В то лето я видела около рифа ещё двух гигантских спрутов, однако попыток добыть их я больше не предпринимала.

Глава 20

Вскоре после этого случая я набрала два каноэ морских ушек, причём самых вкусных, красных. Отделив их от раковин, я перенесла все ушки к хижине и вдоль южной стороны ограды, которая большую часть дня жарится под солнцем, соорудила из веток длинные полки, где и разложила моллюски сушиться. Хотя в свежем виде морские ушки величиной с мою ладонь и раза в два толще её, на солнце они здорово усыхают, поэтому запасать нужно очень много.

Раньше, когда на острове были дети, отгонять чаек, которые считают морские ушки самым замечательным лакомством на свете, поручалось им. Ведь стоило оставить ушки без присмотра на одно утро, как чайки похищали всё собранное за месяц.

Сначала, отлучаясь на берег или к источнику, я велела Ронту сидеть дома и распугивать птиц, однако он терпеть не мог оставаться один и без меня всё время выл. Тогда я развесила на шестах пустые раковины. Изнутри раковины морских ушек блестящие и отлично бликуют на солнце, а налетавший ветер ещё крутил их из стороны в сторону. С тех пор чайки не доставляли мне почти никаких хлопот.

Потом я сплела сеть и наловила мелких рыбёшек для зимнего освещения, их я тоже повесила сушиться. Когда на полках были разложены морские ушки, над ними крутились сверкающие под солнцем раковины, а вдоль забора висела нанизанная на бечеву рыба, мой двор смотрелся так, как будто там жили не мы с Ронту, а целое селение.

После того как я заготовила достаточно провизии на зиму, мы стали каждое утро выходить в море. В конце лета ещё придётся собирать про запас корни и злаки, но сейчас у меня не было никаких дел. Куда мы только не добирались в эти первые летние дни! И на лежбище морских слонов, и к Чёрной пещере, которая была даже больше той, что мы с Ронту обнаружили раньше, и к Высокому утёсу, на котором гнездились бакланы…

Высокий утёс стоял более чем в лиге от острова и был чёрного, переливающегося на солнце цвета, – оттого, что там сидела тьма-тьмущая бакланов. В первую же нашу поездку туда я подстрелила десять таких птиц, сняла с каждой шкурку, соскоблила остатки мяса и выложила шкурки сушиться: со временем я собиралась сделать себе юбку из бакланьих перьев.

Чёрная пещера находилась на южном берегу острова, неподалёку от того места, где мои односельчане прятали каноэ. Вход в неё был загорожен грядой скал и глубокой бухтой с целым лесом бурых водорослей, так что я бы запросто проплыла мимо, если б не заметила вылетевшего оттуда поморника[29]. Солнце уже клонилось к западу, а нам предстоял долгий обратный путь, но мне очень хотелось побольше разузнать о поморнике и его жилище.

Отверстие, через которое можно было на лодке проникнуть в пещеру, было узкое (как в другой пещере, под моей хижиной), и нам с Ронту пришлось согнуться в три погибели. Сочившийся снаружи тусклый свет позволил мне рассмотреть грот и чёрные глянцевые своды, сходившиеся высоко наверху. В дальнем конце оказался ещё один узкий проход, длинный и тёмный. Когда мы проплыли через этот подземный коридор, то очутились в новой пещере: она была просторнее первой и освещалась столбом света, который лился сверху. Это был солнечный свет, и он проникал в пещеру через неровную щель в потолке.

При виде бьющего в глаза солнца и мечущихся по стенам теней Ронту сначала залаял, потом завыл. Усиленный эхом, его вой напоминал завыванье целой своры собак. У меня по спине побежали мурашки.

– Замолчи! – вскричала я и закрыла Ронту пасть рукой. Мои слова ещё долго отдавались от сводов пещеры.

Развернув каноэ, я направила его к проходу, через который мы попали сюда. Над ним, на широком выступе, пересекавшем пещеру от стены к стене, мой взор обнаружил причудливый ряд стоящих на чёрном фоне фигур. Их было не меньше двадцати. Фигуры были примерно моего роста, с длинными руками и ногами, но короткими туловищами; тростниковые чучела были одеты в наряды из чаячьих перьев. На лицах не проступало никаких черт, кроме глаз, глаза же изображались круглыми или овальными обломками раковин. Фигуры словно следили за мной этими блестящими глазами, отражавшими солнечные зайчики от поверхности воды. Глаза эти казались даже более живыми, чем у настоящих людей.

В центре группы, опираясь спиной о стену и подтянув к себе колени, сидел скелет. Поднятыми ко рту руками он держал флейту из пеликаньей кости.

В полумраке за стоящими фигурами скрывалось ещё много всякого, но каноэ уже и отнесло течением слишком далеко и я заторопилась к выходу. Я совсем забыла о приливе.

К моему удивлению, отверстие, которое вело в коридор, значительно сузилось. Теперь в него было не протиснуться. Нам с Ронту предстояло просидеть в пещере, пока не схлынет вода, то есть до рассвета.

Я отвела лодку в самый дальний угол пещеры. Избегая блестящих взглядов с уступа, я скорчилась на дне лодки и смотрела, как постепенно меркнет солнечный свет. Входное отверстие делалось всё меньше и меньше и в конце концов совсем исчезло. На землю опустилась ночь, в щели наверху зажглась звезда.

Со временем эта звезда скрылась из виду, а её место заступила другая. Прилив поднимал каноэ всё выше и выше, и шелест волн, лизавших стены пещеры, напоминал приглушённые звуки флейты. В эту долгую ночь флейта сыграла много разных мелодий и я почти не спала, всё следила за тем, как сменяют друг друга звёзды. Я знала, что сидящий скелет, который играл на флейте, был моим предком, что моими предками были и люди со сверкающими глазами (пусть не живые люди, а чучела), но я всё равно не могла заснуть от страха.

С первыми лучами света, когда вода снова опустилась, мы покинули пещеру. Не взглянув ни на ряд молчаливых фигур, ни на игравшего для нас флейтиста, я торопливо вывела лодку в море, навстречу утренней заре. И даже тут не оглянулась.

– У этой пещеры наверняка было раньше название, – сказала я Ронту, который тоже был рад вырваться на свободу. – Однако я никогда не слышала его, как не слышала про саму пещеру. Давай назовём её по-своему – Чёрной пещерой – и ни за что на свете не будем больше заглядывать в неё.

Когда мы вернулись из плавания и подошли к Высокому утёсу, я спрятала каноэ в пещере под своим мысом. Поднимать лодку из воды и втаскивать её на каменную террасу было нелегко, тем не менее я делала это после каждой поездки, даже если собиралась выходить в море завтра.

Хотя миновало уже два лета и алеутские охотники не возвращались, я постоянно была начеку. Рано утром, когда мы с Ронту спускались к воде, я высматривала в океане их паруса. Летний воздух был кристально прозрачен и позволял видеть на много лиг в округе. Если мы выходили в море, я старалась не отлучаться больше, чем на полдня. И на обратном пути всегда гребла как можно ближе к берегу – опять-таки высматривая их корабли.

Алеуты нагрянули после нашего похода к Высокому утёсу.

Я успела спрятать каноэ и с болтающимися за спиной шкурками бакланов залезла к себе на мыс. На верху обрыва я остановилась, устремив взгляд в море. Вдали виднелось несколько облачков. Одно из них, самое маленькое, показалось мне непохожим на другие, и, постояв ещё некоторое время, я различила в нём судно.

Несмотря на бликующую от солнца поверхность воды, я совершенно отчётливо разглядела два паруса и поняла, что судно направляется к нашему острову. Цвет парусов я сразу не рассмотрела и даже подумала, что это могут быть бледнолицые, хотя в последнее время почти забыла о них и редко выискивала в океане их корабль.

Повесив бакланьи шкурки на ограду, я взобралась на ближайшую скалу. Нельзя сказать, чтоб мне стало лучше видно: из-за низкого солнца море было сплошь залито светом. Однако, стоя на скале, я вспомнила, что корабль бледнолицых должен прийти с востока. Это же судно приближалось с другой стороны – с севера.

По-прежнему не уверенная, что оно принадлежит алеутам, я всё-таки решила сложить вещи, которые хотела взять с собой в пещеру. Вещей оказалось много: две приручённых мной птицы, юбка, кухонная утварь из камня, серьги с бусами, бакланьи перья, а ещё корзины и оружие. Недосохшие морские ушки пришлось оставить у хижины.

Собрав все вещи, я поставила их наготове рядом с лазом и снова отправилась к берегу. Я легла на мысу за камень, чтоб меня не было видно издалека, и, высунувшись из-за него, обратила взгляд на север. Сначала судно никак не попадалось мне на глаза, потом я сообразила, что оно подошло гораздо скорее, чем я рассчитывала, и уже огибало колонии водорослей у входа в Коралловую бухту. В лучах заходящего солнца перед мной предстал корабль с его похожим на клюв носом и двумя красными парусами.

Хотя я знала, что алеуты не решатся сойти на берег в темноте и у меня полно времени для перетаскивания вещей, медлить я не стала. Я занималась переселением почти целую ночь, и за это время сделала две ходки до пещеры и обратно. На рассвете, когда вещи были уже перенесены, я в последний раз вернулась к хижине. Там я прежде всего закопала золу от костра и набросала песку на пол и на полки в скалистой стене. Другие полки – во дворе, – на которых втайне от чаек сушились моллюски, я разобрала и вместе с остатками ракушек сбросила с обрыва. И, наконец, я замела свои следы пеликаньим крылом. Когда всё было сделано, мой двор и хижина приобрели совершенно нежилой, заброшенный вид.

Тем временем взошло солнце, и я забралась на скалу посмотреть, что происходит. Корабль стоял на якоре в бухте. Несколько байдар перевозили на сушу алеутские пожитки, часть лодок была в полосе водорослей: охотники уже приступили к промыслу каланов. На берегу горел костёр, а около костра я увидела девушку. Она что-то стряпала, и в её волосах играли отблески пламени.

Пробыв на мысу очень недолго, я направилась в лощину. Я всегда ходила туда новой дорогой, чтобы не протаптывать тропу. На этот раз я пошла вдоль обрыва на запад, потом сделала крюк и сквозь кустарник подобралась к пещере. Я старалась не оставлять следов. Отпечатки лап Ронту не беспокоили меня: алеуты ведь знали, что на острове живут собаки.

В пещере стояла непроглядная тьма, и мне никак не удавалось заставить Ронту пролезть через узкий вход. Пришлось несколько раз самой влезть в пещеру и вылезти из неё, прежде чем он последовал за мной. Потом я заложила входное отверстие камнями, легла на пол и, поскольку безумно устала, проспала весь день. Когда я открыла глаза, в просветах между камнями мерцали звёзды.

Глава 21

Ночью я выбралась из пещеры, но Ронту с собой не взяла. Я даже заложила вход снаружи, чтоб он не мог пойти следом, ведь если алеуты привезли с собой собак, он непременно учует их. Я прокралась через кустарник к мысу.

Ещё не успев взобраться на скалу, я увидала разведённые алеутами костры. Охотники разбили лагерь на прежнем месте, на плато рядом с источником, меньше чем в полулиге от моей пещеры.

Я долго смотрела на костры и думала, не переселиться ли мне куда-нибудь подальше, например, в пещеру, которую раньше занимали одичавшие собаки. Что меня обнаружат мужчины, я не боялась, поскольку они либо были заняты работой на берегу, либо на целый день уходили охотиться в море. Меня пугала девушка. Конечно, лощина почти сплошь заросла кустарником, зато тут много корней и злаков. Когда-нибудь девушка может в поисках еды забрести к моему роднику, увидеть, что из него берут воду, и по следам выйти к пещере.

Я пробыла на скале, пока не погас последний алеутский костёр. Перебрав в голове все возможности, я решила остаться в лощине. На противоположной стороне острова не было ни одного источника. Кроме того, переселившись туда, я лишилась бы каноэ, поскольку там его негде было бы спрятать.

Я возвратилась в пещеру и не выходила из неё до самого полнолуния. К этому времени запасы еды почти кончились, и мы с Ронту пробрались ночью на мыс. Проходя мимо своей хижины, я заметила, что в ограде не хватает трёх китовых рёбер. Людей поблизости не было, иначе Ронту поднял бы лай. Подождав отлива, то есть почти до рассвета, я спустилась к морю и наполнила корзину водой и морскими ушками. Прежде чем окончательно рассвело, мы вернулись в пещеру.

Морская вода помогла надолго сохранить ушки свежими, но когда мы отправились за ними в следующий раз, ночь стояла такая тёмная, что мы не нашли дорогу к рифу. Пришлось заняться сбором корешков. Накопать их достаточно много до восхода солнца я не успевала, поэтому до нарождения новой луны ходила за корешками каждое утро, на заре. При лунном свете можно было снова пойти на риф за морскими ушками.

Алеутов я за это время ни разу не встретила. Не приближалась к пещере и девушка, хотя я видела её следы в глубине лощины, где она тоже копала корешки. Собак алеуты в этот раз не привезли, что было к лучшему, потому что они бы наверняка обнаружили следы Ронту и пришли по ним к нашему убежищу.

Мы с Ронту изнывали взаперти. Поначалу он ходил в пещере из угла в угол или стоял у входа, принюхиваясь к воздуху, который просачивался через щели между камнями. Одного его я не выпускала, боясь, что он пойдёт в алеутское становище и не вернётся. Постепенно он свыкся с такой жизнью и днями напролёт лежал, наблюдая за моими занятиями.

В пещере стояла непроглядная тьма, даже когда солнце было в зените, поэтому я поджигала запасённых в начале лета мелких рыбёшек. При этом освещении я начала делать себе баклановую юбку. Десять шкурок, добытых на Высоком утёсе, уже высохли, и их можно было сшивать. Все они принадлежали самцам, потому что оперение у них куда гуще и и более блестящее, чем у самок. В своё время мне ничего не стоило сделать юбку из волокон юкки. Я хотела, чтобы бакланья юбка получилась ещё наряднее, поэтому очень старалась – и когда кроила шкурки, и когда сшивала их.

Начала я с низа: положила три шкурки бакланов одну за другой и сшила их вместе. Оставшиеся шкурки я использовала для верха, сшив их в длину, так что на половине юбки перья лежали вдоль, а в самом низу – поперёк.

Юбка обещала быть очень красивой, и к исходу второй луны я заканчивала её. Работы оставалось на один день, но я уже сожгла всю рыбу, служившую мне для освещения, и, поскольку до отъезда алеутов наловить новой было невозможно, вынесла юбку наружу и стала дошивать там. Хотя мне ещё дважды попадались в лощине посторонние следы, они опять-таки не приближались к пещере, и я утратила всякую осторожность, рассуждая про себя, что скоро наступит сезон зимних бурь и алеуты уйдут. К следующей луне их тут не будет.

Впервые я могла рассмотреть юбку при дневном свете. Чёрная сверху, она просвечивала золотом и зеленью и переливалась, огнём горела на солнце. Юбка получалась даже красивее, чем я задумала. Работа под конец спорилась, однако я время от времени прерывала её, чтобы приложить юбку к талии и полюбоваться на себя.

У меня голова шла кругом от счастья, и я даже сказала Ронту, что, если б он был девчонкой, я бы и ему сшила такую юбку.

Ронту лежал, растянувшись около входа в пещеру; при этих словах он поднял голову, зевнул мне прямо в лицо и снова заснул.

Я в очередной раз прикладывала юбку к талии, когда Ронту вскочил на ноги. Со стороны родника донеслись шаги. Я мгновенно обернулась и увидела девушку: она смотрела на меня с каменного уступа на противоположном склоне лощины.

Моё копьё стояло рядом, у входа в пещеру. Нас с девушкой разделяло не более десяти шагов. Я могла рвануться к копью и успеть метнуть его. До сих пор не пойму, почему я этого не сделала, ведь девушка была из алеутов, которые истребили моё племя на берегу Коралловой бухты.

Алеутка что-то сказала, и Ронту неторопливо, словно нехотя, направился от пещеры к девушке. Шерсть у него на загривке встала дыбом, но он всё же подошёл к алеутке и дал себя погладить.

Подняв взгляд на меня, девушка жестом дала понять, что Ронту принадлежит ей.

– Нет! – замотала головой я и потянулась за копьём.

Алеутка отвернулась, и я решила, что она собирается бежать, скрыться в зарослях. Вместо этого девушка сделала ещё один жест, который должен был означать, что теперь Ронту принадлежит мне. Не доверяя ей, я держала копьё наготове, занесённым над головой.

– Туток, – сказала алеутка, тыча пальцем в себя.

Своего имени я ей не сказала, только позвала Ронту. Он послушно вернулся ко мне.

Девушка проследила за ним взглядом, посмотрела на меня… и улыбнулась. Явно старше меня по возрасту, она была ниже ростом. На её широком, скуластом лице поблёскивали маленькие, чёрные-пречёрные глаза. Когда девушка улыбнулась, я обратила внимание на её зубы: стёртые от жевания тюленьих жил, они зато сверкали белизной.

Я и не заметила, что всё ещё держу в руке баклановую юбку, а тут алеутка указала на неё пальцем и что-то проговорила. Я разобрала только одно слово, «уинча», потому что у нас тоже есть похожее слово, которое значит «красивый».

Безмерно гордая юбкой, я помимо своей воли приподняла её и показала, как она переливается на солнце. Второй рукой я продолжала сжимать копьё.

Девушка соскочила с уступа и подбежала ко мне потрогать юбку.

– Уинча, – снова сказала она.

Я не ответила тем же словом, однако позволила девушке взять юбку, когда поняла, что ей этого хочется. Приложив юбку к талии, алеутка расправила её по бёдрам и принялась вертеться из стороны в сторону. От изящных движений девушки юбка струилась вокруг её колен, как вода на перекате, но я отняла юбку, потому что ненавидела алеутов.

– Уинча, – повторила девушка.

Я настолько отвыкла от звуков человеческой речи, что они казались мне странными, и всё же мне было приятно слышать их… даже из уст врага.

Алеутка произнесла ещё несколько непонятных слов, глядя при этом через моё плечо в сторону пещеры. Она указала пальцем на вход, потом на меня и изобразила, как будто разводит костёр. Я прекрасно поняла, что она хочет услышать, однако не поддалась уговорам. Девушка хотела убедиться, что я живу в пещере, чтобы потом прийти с мужчинами и увести меня в их лагерь. Я покачала головой и показала в дальний конец острова: дескать, я живу там, далеко. Я не доверяла алеутке.

Девушка оставила эту тему, хотя и продолжала поглядывать в сторону пещеры. Моя рука по-прежнему сжимала копьё, которое я запросто могла бросить в девушку… и не бросала, хотя боялась, что она приведёт охотников.

Алеутка подошла ближе и дотронулась до моей руки. Мне стало не по себе от этого прикосновения. Сказав ещё несколько фраз, девушка снова улыбнулась и пошла к роднику напиться. В следующий миг она исчезла в кустах. Ронту даже не попробовал побежать за ней. Походка у девушки была лёгкая и совершенно бесшумная.

Я залезла в пещеру и принялась складывать вещи. У меня в запасе был целый день, потому что алеутские мужчины были заняты на промысле и не могли вернуться в лагерь раньше вечера.

К вечеру всё было собрано. Я намечала взять каноэ и провести его на западный берег острова, чтобы до отплытия алеутов спать там среди скал, в случае необходимости кочуя с места на место.

Я перенесла пять корзин вверх по лощине и спрятала их неподалёку от хижины. Смеркалось, а мне надо было сходить в пещеру ещё раз – захватить две оставшиеся корзины. Я ползком пробралась через заросли и замерла над входом в пещеру, прислушиваясь. Ронту был рядом со мной и тоже слушал. Только человек, знающий здесь каждый куст, мог бы в сумерках проскользнуть сквозь эти заросли совершенно бесшумно.

Сделав крюк, я миновала родник, снова какое-то время выждала и лишь потом направилась к пещере. У меня было ощущение, что здесь побывали посторонние. Возможно, кто-нибудь и теперь прячется в потёмках и наблюдает за мной. Ждёт, когда я войду в пещеру.

Напуганная, я не стала входить в неё, а торопливо огляделась. И тут взгляд мой упал на одну вещь. Она лежала перед входом на плоском камне, который заменял мне приступку. Это было ожерелье из никогда мною не виданных чёрных камушков.

Глава 22

Я не зашла в пещеру и не взяла с камня ожерелья. Ночевала я недалеко от хижины, там, где раньше оставила корзины. С рассветом я вернулась в глубь лощины и притаилась на поросшем кустарником уступе. Он находился рядом с источником, и вход в пещеру был виден оттуда как на ладони.

Взошло солнце и пронизало лощину светом, У меня перед глазами лежало ожерелье.

Теперь его бусины казались даже чернее, чем ночью, и их было много-премного. Мне очень хотелось спуститься и сосчитать их, посмотреть, сможет ли ожерелье дважды обвить мою шею, но я сдерживалась.

Я просидела там всё утро. Солнце уже стояло над головой, когда Ронту залаял и снизу до меня донеслись шаги. Из зарослей, напевая какую-то песню, появилась алеутская девушка. Она подошла к пещере и умолкла, заметив, что бусы по-прежнему лежат перед входом. Она подержала их в руках, положила обратно на камень и заглянула в пещеру. Там ещё стояли две мои корзины. Алеутка напилась из родника и двинулась через кусты назад.

Я вскочила.

– Туток! – крикнула я, пускаясь следом. – Туток!

По тому, как быстро девушка появилась из кустов, я поняла, что она явно ждала меня.

Я подбежала к пещере, надела бусы и повернулась к алеутке, чтоб она могла полюбоваться на меня. Ожерелье обернулось вокруг шеи целых три раза. Бусины были не круглые, а продолговатые, овальные, такая форма требует большого мастерства.

– Уинча, – сказала девушка.

– Уинча, – повторила я за ней, с трудом выговаривая непривычные звуки. Потом я произнесла слово «красивый» на нашем языке.

– Уин-тай, – повторила алеутка и засмеялась от непривычности для неё этого слова.

Затем она прикоснулась к бусам и проговорила их название на своём языке, а я сказала, как они называются на нашем. И мы стали тыкать пальцем в самые разные вещи – родник, пещеру, летящую чайку, солнце и небо, спящего Ронту – и сообщать друг другу их имена, и смеяться оттого, что слова такие разные. Мы сидели возле пещеры, играя в эту игру, пока солнце не стало клониться к западу. Наконец Туток встала и жестом дала понять, что пора прощаться.

– Мах-ней… – начала она и запнулась, ожидая, что я подскажу ей своё имя.

– Уон-а-па-лай, – отозвалась я. Как я уже говорила, это моё расхожее имя, и оно значит Девочка с Длинными Чёрными Волосами. Своё тайное имя я раскрывать не стала.

– Мах-ней, Уон-а-па-лай, – сказала девушка.

– Нах-сей-но, Туток, – отвечала я.

Я провожала алеутку взглядом, пока она не исчезла в кустах, и ещё долго прислушивалась к её шагам. Потом сходила к хижине и перенесла оставшиеся корзины в пещеру.

Назавтра Туток пришла опять. Мы сидели на солнце, учили друг друга разным словам и смеялись. Солнце катилось по небу быстро, и скоро пора было расставаться. Однако на другой день алеутка снова появилась у моего жилища. В этот день, перед самым её уходом, я раскрыла девушке своё тайное имя.

– Карана, – произнесла я, тыча пальцем в себя.

Она повторила слово, но не поняла его значения.

– Уон-а-па-лай, – сказала алеутка, напряжённо сдвинув брови.

Я покачала головой и опять указала на себя:

– Карана.

Глядя на меня широко раскрытыми чёрными глазами, она наконец заулыбалась.

– Нах-сей-но, Карана, – сказала девушка.

Вечером я стала готовить Туток подарок, чтобы отблагодарить её за ожерелье. Сначала я хотела подарить алеутке свои костяные серьги, потом вспомнила, что уши у неё не проколоты, а у меня есть целая корзина раковин от морских ушек, уже обработанных до тоненьких круглых пластинок. Тогда я решила сделать Туток нарядный убор на голову. Колючкой от кактуса я пробуравила в каждой пластинке по два отверстия и нанизала пластинки на тюленью жилу, вставив между ними десять крохотных – с ноготь мизинца – раковин других моллюсков, олив[30].

Я трудилась над подарком пять вечеров и, когда Туток пришла на шестой день, надела венец ей на голову и завязала сзади концы.

– Уинча, – сказала Туток, обнимая меня. Её радость от подарка заставила меня забыть про израненные руки: им здорово досталось, пока я проделывала дырки в твёрдых ракушках.

Туток ещё много раз приходила ко мне в пещеру, но однажды утром она не появилась. Я прождала её целый день, а в сумерках перелезла из пещеры на скалистый уступ, откуда можно было наблюдать за лощиной: боялась, что алеутские мужчины прознали о моём убежище и теперь найдут меня. Ночь я провела на уступе. Холодный ветер напомнил мне о подступающей зиме.

На другой день девушка снова не пришла, и я сообразила, что алеутские охотники должны вот-вот покинуть остров. Может, они уже уплыли? Вечером я направилась к берегу. Я залезла на скалу и, свесив голову, осторожно заглянула через край. Сердце у меня бешено колотилось.

Алеутский корабль ещё не ушёл, однако команда его работала на палубе, а между судном и берегом сновали лодки. Ветер крепчал, на суше оставалось всего несколько связок выдровых шкур, так что, вероятно, алеуты выйдут в море с рассветом.

До пещеры я добралась уже впотьмах. Алеутов я больше не боялась, а ветер дул студёный, поэтому я развела в пещере костёр и приготовила на ужин моллюсков и корни. Я сделала ужин на троих – для себя, для Ронту и для Туток. Не рассчитывая на приход девушки, я всё равно положила её еду у костра и села ждать.

Один раз Ронту залаял, и мне почудились снаружи чьи-то шаги; я подошла к выходу и прислушалась. Никого. Я ещё долго ждала, не притрагиваясь к еде. Хмурое небо заволакивали надвигавшиеся с севера тучи. Гул ветра нарастал, в лощине он оборачивался неистовым воем. В конце концов я заложила вход камнями.

На рассвете я пошла к обрыву. Ветер утих. Море было скрыто туманом, который серыми волнами накатывался на остров. Я долго надеялась разглядеть сквозь эту пелену Коралловую бухту, однако мне пришлось ждать, пока солнце окончательно растопит туман. В бухте оказалось пусто. Алеутский корабль с красными парусами и похожим на клюв красным носом ушёл.

Поначалу я обрадовалась: можно будет снова перебраться из пещеры в хижину. Но, стоя над обрывом и видя перед собой покинутую бухту и пустынное море, я стала вспоминать Туток. Я вспоминала, как мы с ней сидели на солнце, слышала её голос, представляла себе её чёрные глаза и то, как они от смеха сужались до щёлочек.

Внизу носился по берегу Ронту, облаивая кричащих чаек. Над голубой водой переговаривались друг с другом, охотясь за рыбой, пеликаны. Откуда-то издалека доносился рёв морского слона. И всё же от воспоминаний про Туток остров вдруг показался мне совершенно безмолвным.

Глава 23

После алеутского промысла осталось множество недобитых каланов. Часть из них принесло течением к острову, где они и погибли, других я сама прикончила копьём, потому что они всё равно были не жильцами на этом свете и только зря мучились. Но мне попался один выдрёнок, пострадавший меньше других.

Он лежал в зарослях водорослей, и я бы, конечно, не заметила его и провела каноэ мимо, если б Ронту не залаял. Выдрёнок был опоясан жгутом водорослей, и я подумала, что он спит: каланы часто привязывают себя перед сном таким якорем, чтоб их не снесло течением. Потом я заметила на спине зверя глубокую рану.

Калан даже не попытался уплыть, когда я подгребла ближе и перегнулась через борт. У каланов вообще большие глаза, особенно у детёнышей, а у этого они от страха и боли стали такими огромными, что я разглядела в них своё отражение. Я разрезала державшие выдрёнка водоросли и перевезла его подальше от волн, в отгороженную рифом заводь.

Бушевавшее ночью море успокоилось, и я поймала около рифа двух рыб, которых выпустила к моему калану в заводь. Я очень старалась сохранить их живыми, зная, что выдра ни за что не станет есть мертвечину. Это было рано утром.

Вечером я вернулась к заводи. Рыба исчезла, а выдрёнок спал, покачиваясь на воде. Я не стала лечить ему рану травами, потому что мои снадобья всё равно бы смыло, а солёная вода сама по себе прекрасное лечебное средство.

Каждый день я приносила по две рыбины и выпускала их в заводь. Ел выдрёнок только в моё отсутствие. Позже я стала приносить по четыре рыбы, затем по шесть и в конце концов остановилась на этой цифре. Я добывала рыбу в любую погоду, будь то штиль или шторм.

Выдрёнок подрастал, рана его затягивалась, однако он не покидал заводи и теперь, когда я приходила, уже ждал меня и брал рыбу из рук. Заводь была небольшая, и калан давным-давно мог бы уйти в море, но он продолжал сидеть там и целыми днями спал или поджидал моего появления с кормом.

Выдрёнок вырос длиной с мою руку, а его шуба стала лосниться. Мордочка у детёныша была вытянутая и остренькая, по бокам торчали густые усы, а глаза были такие огромные, каких я в жизни не видала. Они неотрывно следили за мной всё время, пока я находилась в заводи, а стоило мне что-нибудь сказать, как выдрёнок ужасно забавно поводил ими из стороны в сторону. Глаза были весёлые и одновременно грустные, отчего у меня к горлу подступал комок.

Я долго называла его просто Выдрёнком, так же, как Ронту долго оставался просто Псом. Потом я решила дать ему настоящее имя. Я назвала его Мон-а-ни, что значит Мальчик с Огромными Глазами.

Мне было нелегко каждый день приносить калану рыбу, особенно когда дул ветер и на море поднималось волнение. Однажды я сумела поймать всего две рыбины. Я бросила их в заводь, Мон-а-ни быстренько заглотнул их и приготовился получить ещё. Разобравшись, что больше ничего нет, выдрёнок принялся кружить по заводи, с упрёком поглядывая в мою сторону.

На другой день волнение не позволило мне ловить рыбу с рифа даже во время отлива, и, раз мне нечем было покормить выдрёнка, я вообще не заглянула в заводь.

Кое-какой улов достался мне только через три дня, но, когда я подошла на каноэ к заводи, там было пусто. Конечно, я понимала, что рано или поздно выдрёнок уйдёт, и всё же мне было грустно, что он вернулся в море и я не смогу больше кормить его рыбой. Даже встретив Мон-а-ни среди водорослей, я не признаю его, потому что теперь, когда его рана зажила, а сам он вырос во взрослого калана, его невозможно будет отличить от других.

Вскоре после отплытия алеутов я перебралась обратно в хижину.

В моё отсутствие там не было повреждено ничего, кроме ограды, а её я сразу починила, и через несколько дней мой дом выглядел не хуже прежнего. Беспокоило меня только то, что пропали все собранные за лето морские ушки. Значит, придётся перебиваться со дня на день, стараясь в удачное время запасать рыбу впрок, на непогоду. В начале зимы, пока я кормила Мон-а-ни, мне почти не удавалось делать запасов. Потом стало легче, и мы с Ронту всегда ели вдосталь.

Из-за прихода алеутов я не сумела наловить корюшек (так иначе называют «сей-сей») и высушить их, так что в ту зиму вечера у меня были тёмные, я рано ложилась спать и работала только днём. Всё же я сделала новую лесу для гарпуна, заготовила из ракушек много рыболовных крючков, а ещё смастерила серьги, чтобы носить их с подаренным Туток ожерельем.

Больше всего времени я потратила на серьги, потому что пришлось много дней прочёсывать после прилива взморье, прежде чем попались два камушка не только такого цвета, как бусы, но и легко поддающиеся обработке. Ещё дольше я проделывала в них дырки: уж очень неудобно было держать камни. Зато когда я кончила серьги, и отполировала их мелким песком с водой, и прикрепила к ним костяные крючки, чтобы продевать в уши, вышло очень красиво.

В солнечную погоду, когда мы с Ронту прогуливались вдоль обрыва, я надевала их к бусам и к своему наряду из бакланьих перьев.

Я часто вспоминала Туток, а в эти дни меня особенно тянуло посмотреть на север и пожалеть о том, что её нет рядом. Я слышала её чужестранную речь и воображала, о чём я рассказываю ей и что она говорит мне в ответ.

Глава 24

Весной опять наступила пора цветения, а по ущельям побежали, стекаясь к морю, ручьи. Остров заполонили птицы.

Тейнор и Лурай построили себе гнездо на том же дереве, где родились сами. Они собирали для его постройки сухие водоросли, прошлогоднюю листву и шерстинки со спины Ронту. Стоило псу на мгновение зазеваться во дворе, как птицы устремлялись вниз, вырывали у него клочок меха и улетали. Ронту это не нравилось, и в конце концов он спрятался от них и не вылезал, пока они не свили гнездо.

Оказалось, что я правильно дала Лурай девчачье имя, потому что она отложила два крапчатых яйца, из которых – не без помощи супруга – высидела двух уродливых птенцов, впоследствии превратившихся в красавцев. Я придумала им имена и подрезала крылья, и вскоре они сделались такими же ручными, как их родители.

Ещё я нашла чаёнка, который выпал из гнезда и лежал на песке у кромки моря. Чайки привыкли устраивать гнёзда на высоких утёсах, в выемках скал. Выемки эти обычно крохотные, и я часто видела, как птенец трепыхается на краю гнезда, почему-то не падая. Падали они действительно очень редко.

Этот чаёнок – белый, с жёлтым клювом – не расшибся, однако сломал себе лапу. Я взяла его домой, скрепила сломанную кость двумя палочками и перевязала жилой. Некоторое время он даже не пробовал ходить, потом, не умея летать, стал ковылять по двору.

С птенцами и их родителями, с чаёнком и Ронту, который следовал за мной по пятам, жизнь во дворе казалась вполне счастливой. Но я не могла не вспоминать Туток, не могла не волноваться за свою сестру Юлейп. Как она живёт? Помогли ли ей нарисованные на носу и щеках значки? Если они и впрямь обладают магической силой, то она должна была выйти замуж за Ненко и уже народить кучу детей. Она бы, небось, только улыбнулась при виде моих питомцев – так они были непохожи на тех, о которых я всегда мечтала.

Ранней весной я принялась собирать морские ушки и относить их сушиться к себе во двор. Мне хотелось сделать запас побольше – вдруг опять появятся алеуты.

Однажды я запасала ушки на рифе и складывала их в каноэ, как вдруг моё внимание привлекла стая каланов, резвившихся в ближайших водорослях. Они гонялись друг за дружкой и то высовывали головы из зарослей, то ныряли и выныривали в другом месте. Это напоминало игру, в которую мы детьми любили играть между кустов. Я поискала глазами Мон-а-ни, однако все выдры казались мне на одно лицо.

Заполнив каноэ морскими ушками, я повернула к берегу. Один из каланов последовал за мной. Когда я на минуту перестала грести, он нырнул и всплыл далеко впереди. Несмотря на расстояние, я узнала его. Никогда не думала, что сумею отличить Мон-а-ни от других выдр, но теперь у меня не было ни тени сомнения. Я взяла рыбину из сегодняшнего улова и подняла её вверх.

Каланы плавают потрясающе быстро, и я глазом не успела моргнуть, как Мон-а-ни выхватил рыбу у меня из рук.

Две следующих луны я не встречала его, и вдруг в одно прекрасное утро он вынырнул из водорослей, когда я рыбачила. Следом за Мон-а-ни плыли два крошечных выдрёнка. Они были не больше щенят и передвигались так медленно, что Мон-а-ни приходилось иногда подгонять их. От рождения морские выдры не умеют плавать и вынуждены цепляться за мать. Мало-помалу она учит их держаться на воде, сначала отпихивая от себя ластами, затем плавая кругами около детёнышей, пока они не научатся следовать за ней.

Мон-а-ни подплыл к самому рифу, и я швырнула ему в воду рыбу. Он не бросился ловить её, как привык делать раньше, а застыл в ожидании: что предпримут выдрята? Когда выдрята проявили больше интереса ко мне, чем к корму, и рыба уже собралась удрать, Мон-а-ни схватил её своими острыми зубами и сунул им под нос.

Я кинула в воду ещё одну рыбину, специально для Мон-а-ни, но он поступил с ней так же, как с предыдущей. Малыши, однако, не брали корм, а когда им наскучило играть с ним, подплыли к Мон-а-ни и принялись тыкаться в него мордами.

Тут только до меня дошло, что на самом деле Мон-а-ни – их мать. Каланы образуют пары на всю жизнь, и, если мать погибает, отец нередко берёт заботу о детёнышах на себя. Сначала я подумала, что так случилось и с Мон-а-ни, но, оказывается, ошиблась.

Глядя на плавающую у рифа семейку, я сказала:

– Придётся переназвать тебя, Мон-а-ни. Тебе больше подходит имя Уон-а-ни, что значит Девочка с Огромными Глазами.

Выдрята росли не по дням, а по часам, и скоро научились брать рыбу из рук. А Уон-а-ни теперь предпочитала морские ушки. Когда я бросала ей ушко, выдра давала ему затонуть, ныряла и всплывала наверх, прижимая раковину ластом и держа в пасти камень. Затем Уон-а-ни опрокидывалась на спину, клала раковину на грудь и била по ней камнем, пока ракушка не раскалывалась.

Она обучила этому приёму и выдрят, так что иногда я пропадала на рифе целое утро, любуясь на трех каланов, которые били камнями по раковинам у себя на груди. Если бы привычка есть морские ушки таким способом не была свойственна всем каланам, я бы решила, что Уон-а-ни придумала эту игру для моего удовольствия. Но каланы действительно все едят ушки именно так, чему я всегда удивлялась – и удивляюсь до сих пор.

После этого лета, лета дружбы с Уон-а-ни и её детёнышами, я больше не убила ни одного калана. Я донашивала свою накидку из выдры, пока она совсем не истёрлась, однако новой заводить не стала. Не убила я больше, позарившись на красивое оперение, и ни одного баклана, хотя мне неприятны их длинные, тонкие шеи и пронзительные голоса. Не убивала я больше и тюленей, чтобы пользоваться их жилами, а если нужно было что-то связать, употребляла для этого водоросли. Больше я не тронула также ни одной дикой собаки и не прикончила копьём ни одного морского слона.

Юлейп подняла бы меня на смех за это, да и прочие мои сородичи тоже, в особенности отец. И всё же я не могла вести себя иначе по отношению к животным, с которыми подружилась… или могла подружиться когда-нибудь потом. Если б Юлейп и отец вдруг вернулись и стали бы смеяться, если б вдруг вернулись и стали смеяться остальные мои сородичи, я бы всё равно поступала именно так, потому что звери и птицы – те же люди, только со своим языком и своей манерой поведения. Без них жизнь на белом свете была бы очень тоскливой.

Глава 25

Алеуты больше ни разу не посещали Остров Голубых Дельфинов, но я каждое лето высматривала их паруса и каждую весну торопилась набрать моллюсков, высушить их и сложить про запас в пещере, где прятала каноэ.

Через две зимы после их прихода я изготовила себе новое боевое снаряжение: копьё, лук и колчан стрел. Его я тоже сложила в подземелье, чтобы, если нагрянут охотники, можно было уйти на другой конец острова и жить там, перебираясь из пещеры в пещеру, – если понадобится, даже не вылезая из лодки.

После того промысла стадо каланов принялось на лето покидать Коралловую бухту. Его уводили прочь старики каланы, избежавшие алеутских копий и накрепко усвоившие, что лето – самая опасная пора. Стадо уходило к колониям водорослей подле Высокого утёса и возвращалось не раньше первых зимних бурь.

Мы с Ронту часто отправлялись туда в каноэ и по нескольку дней жили на утёсе, угощая рыбой Уон-а-ни и других знакомых каланов.

Но вот наступил год, когда каланы летом не уплыли из бухты (в то самое лето умер Ронту), и я поняла, что ни одной выдры, которая бы помнила охотников, не осталось в живых. Я, кстати, тоже почти не вспоминала ни про алеутов, ни про бледнолицых, что обещали вернуться и не сдержали своего слова.

Раньше я подсчитывала, сколько лун прошло с тех пор, как мы с братом остались на острове одни. Каждую следующую луну я отмечала зарубкой на шесте, подпиравшем крышу моей хижины. Шест был весь, снизу доверху, испещрён такими зарубками. Однако с того лета я перестала вести счёт лунам. Смена лун больше не имела для меня значения, теперь я делала зарубки лишь при смене времён года. В последний год я бросила и это занятие.

Ронту умер в самом конце лета. Уже с весны, если я шла на риф ловить рыбу, мне приходилось уговаривать его пойти вместе. Он предпочитал лежать на солнце во дворе, а я обычно не хотела неволить его… только стала реже покидать дом.

Помню, однажды вечером Ронту встал у ограды и принялся лаять, прося выпустить его. Раньше он иногда в полнолуние просился выйти и всегда возвращался к утру, однако той ночью луны вообще не было… и он не вернулся.

Я прождала Ронту весь день и уже в сумерках вышла на поиски. Идя по его следам, я перевалила сначала через дюны, потом через гору и добралась до логова, в котором Ронту когда-то обитал вместе с другими собаками. Один-одинёшенек, он лежал в дальнем конце пещеры. Я подумала, что он ранен, но не нашла никаких повреждений. Ронту потянулся лизнуть мне руку и тут же затих, едва дыша.

Уже стемнело, и я не могла отнести Ронту домой, а потому осталась в пещере. Всю ночь я просидела рядом, разговаривая с Ронту. На рассвете я подхватила его на руки и вынесла из пещеры. Он был лёгкий как перышко, словно часть жизни уже улетучилась из него.

Пока я шла вдоль обрыва, поднялось солнце. В небе кричали чайки. Заслышав их, Ронту встрепенулся, и я опустила его на землю, подумав, что он хочет по своему обыкновению облаять их. Ронту только задрал морду кверху и беззвучно проводил птиц взглядом.

– Ронту, ты же всегда любил лаять на чаек. Ты облаивал их с утра до вечера. Пожалуйста, полай на них… ради меня.

Но Ронту больше не взглянул вверх. Еле передвигая лапы, он подошёл ко мне и упал у моих ног. Я приложила ладонь к его груди. И услышала, как сердце простучало: раз… два… Всего два удара, с долгим промежутком между ними, два громких, глухих удара, словно разбившиеся о скалы волны… и сердце умолкло.

– Ронту! – закричала я. – Милый Ронту!

Похоронила я его на мысу. Два дня я вгрызалась в скалу с рассвета до заката, пока не выкопала в расщелине яму. Я положила Ронту в эту яму вместе с букетом песчанок и палкой, которую он любил приносить, играя со мной, а сверху насыпала собранных на берегу разноцветных камушков.

Глава 26

За всю зиму я ни разу не выбралась на риф. Питалась я из своих запасов и ходила только за водой, к роднику. Зима выдалась суровая, с ураганными ветрами, ливнями и бесконечными штормами, которые обрушивали на скалы гигантские валы, так что я вряд ли намного чаще вылезала бы из дому, даже если б Ронту был жив. Зато я смастерила из веток четыре ловушки.

Прошлым летом, идя однажды к лежбищу морских слонов, я приметила молодого пса, очень похожего на Ронту. Он бежал в стае бродячих собак, и я не сумела как следует рассмотреть его, но была уверена, что это сын Ронту.

Он был гораздо крупнее сородичей, с более густым мехом и жёлтыми глазами. Своей изящной походкой пёс тоже напоминал Ронту. Я решила наделать ловушек и весной поймать его.

Теперь, когда я лишилась Ронту, дикие собаки стали часто забредать на мыс, и в первый же погожий день я расставила за оградой свои ловушки, положив в виде приманки рыбу. Несколько собак сразу же попалось, однако желтоглазой среди них не было, и я, побоявшись иметь с ними дело, вынуждена была отпустить их всех.

Я наделала новых ловушек и опять расставила их, но собаки больше не притрагивались к рыбе, хотя подходили очень близко. Поймалась только рыжая лисичка, которая тяпнула меня за палец, когда я освобождала её из западни. Потом она, правда, осмелела и начала ходить за мной по пятам, выпрашивая морские ушки. Она оказалась хитрющим воришкой. Стоило мне отлучиться из дому, как она отыскивала еду, в какие бы невероятные места я её ни запрятывала. Пришлось выпустить лису обратно в лощину, однако она ещё долго приходила по ночам к изгороди и скреблась, выпрашивая корм.

В ловушку пёс не шёл, и, когда я уже готова была отказаться от мысли поймать его, я вдруг вспомнила про толуэйк, растение, с помощью которого мы иногда ловили рыбу в заводях. Вообще-то толуэйк не отрава, однако, если бросить его в воду, рыба переворачивается кверху брюхом и всплывает.

Я отправилась на дальний конец острова, где рос толуэйк, и выкопала несколько растений. Потом накрошила их в родник, к которому приходили на водопой дикие собаки, и засела в кустах ждать. Стая появилась у источника только к вечеру, уже в сумерках. Собаки налакались воды, но с ними ничего не произошло – во всяком случае, ничего особенного. Порезвившись в своё удовольствие, они преспокойно затрусили прочь.

Тогда я вспомнила про ксучал. Это зелье – из смеси толчёных ракушек с табаком – любили некоторые мужчины нашего племени. Я приготовила большую миску зелья, развела его водой и вылила в родник. Потом снова засела в кустах и принялась ждать. Собаки опять пришли ближе к вечеру. Сначала они понюхали воду и попятились от родника, затем переглянулись между собой и в конце концов начали пить. Вскоре ноги у них стали заплетаться, и вдруг все собаки повалились на землю и уснули.

В общей сложности около источника лежало девять собак. Из-за тусклого света отыскать среди них пса, которого я хотела забрать домой, было нелегко, но я всё же нашла его. Он храпел, как после сытного обеда. Я взяла его на руки и побежала вдоль прибрежных скал, боясь, что он проснётся раньше времени.

Дома я протащила пса через лаз под оградой, привязала его ремнём во дворе и поставила рядом еду и пресную воду. Вскоре он очнулся и, вскочив на ноги, принялся грызть ремень. Пока я готовила ужин, пёс с воем носился по двору. Вой продолжался всю ночь, однако, когда я на рассвете вышла из хижины, пёс спал.

Поглядывая на спящего у ограды пса, я перебирала в голове разные имена, прикидывала, как они звучат и какое ему больше подходит. Наконец, поскольку пёс очень напоминал своего отца, я остановилась на имени Ронту-Ару, что значит Сын Ронту.

Ронту-Ару быстро подружился со мной. Он был ниже отца ростом, но унаследовал его мохнатую шубу и жёлтые глаза. Часто, пока он гонял на косе чаек или облаивал с рифа каланов, я забывала, что это не Ронту.

В то лето у нас было много чудесных минут, когда мы рыбачили или ходили на лодке к Высокому утёсу, однако мне всё чаще вспоминались Туток и моя сестра Юлейп. Иногда я слышала их голоса в шуме ветра, особенно же часто – в ласковом плеске волн о борт каноэ.

Глава 27

После лютых зимних ураганов наступил период полного безветрия. Воздух настолько отяжелел, что стало невозможно дышать, палящее солнце превратило море в своё подобие: от его яркости слепило глаза.

В последний день этого пекла я вывела каноэ из пещеры и направила его вокруг рифа к песчаной косе. Ронту-Ару я с собой не взяла: он любил прохладу и терпеть не мог жары. Это было даже к лучшему, потому что день оказался ещё жарче предыдущих, раскалившееся море светилось красноватым огнём. Я надела на глаза заслонки – дощечки с прорезями, через которые можно было смотреть вокруг. В небе не летало ни одной чайки, все каланы попрятались в водорослях, а крабы залезли поглубже в свои норы.

Подведя каноэ к отмели, я вытащила его на сушу; влажный песок исходил паром от зноя. В начале каждой весны я приводила сюда лодку, чтобы замазать образовавшиеся за зиму щели свежей смолой. Я проработала целое утро, делая небольшие передышки для купания в море. Когда солнце взобралось высоко, я перевернула каноэ, залезла под него и уснула в тени.

Долго проспать не удалось. Меня разбудил какой-то грохот, который я сначала приняла за раскаты грома, однако когда я выглянула из-под лодки, то убедилась, что на небе ни облачка. Между тем грозовые раскаты не только не прекращались, но становились всё громче и громче. Они доносились с юга и, казалось, шли откуда-то издалека.

Вскочив на ноги, я прежде всего обратила внимание на светлую полосу обнажившегося песка с южной стороны косы. Сколько себя помню, такого сильного отлива на острове никогда не было. На ослепительный свет дня вылезли из-под воды скалы и рифы, о существовании которых я даже не подозревала. Я словно попала в другое место. Заснула – и проснулась на чужом острове.

Воздух вокруг вдруг резко уплотнился. Послышался странный звук, словно гигантский зверь втягивал воздух между плотно сжатыми зубами. Гром среди ясного неба приблизился вплотную и совершенно оглушал меня. И вот вдалеке, более чем в лиге от оголившегося морского дна с его светлым песком, подводными скалами и рифами, замаячил надвигающийся на остров огромный белый гребень.

Он медленно продвигался вперёд, словно паря между небом и морем, но я поняла, что это наступает само море. Сорвав с глаз заслонки, я в ужасе кинулась бежать по косе. Я спотыкалась, падала, вскакивала и бежала дальше. Когда о берег ударилась первая волна, земля подо мной заходила ходуном. Меня окатило градом брызг вперемешку с водорослями и мелкими рыбёшками.

Будь у меня больше времени, я бы могла, следуя за изгибом косы, добежать до Коралловой бухты и оттуда подняться по тропе на плато. Но я не успевала. Вода уже бурлила у меня под ногами, кидая из сторону в сторону. Прямо передо мной возвышался скалистый берег острова, и, хотя он был ужасно скользкий от облепившего его морского мха, мне удалось нащупать опору сначала для рук, а потом и для ног. Так постепенно, по одному шагу, я подтягивала тело всё выше и выше.

Внизу с рёвом прокатился, направляясь к Коралловой бухте, гигантский вал.

На некоторое время воцарилась полнейшая тишина. Затем море устремилось вспять. Оно узкими, длинными потоками пыталось вернуться на прежнее место. Навстречу ему с юга надвигался новый колоссальный вал. Может быть, даже больше первого. Я подняла глаза вверх. Дальше утёс был совершенно отвесный. Взобраться выше было невозможно.

Я стояла на узеньком карнизе, лицом к скале, засунув одну руку в глубокую расселину. Через плечо мне был виден надвигающийся вал. Он шёл очень медленно, преодолевая сопротивление откатившейся волны. Я было решила, что он не дойдёт сюда, потому что оба встречных потока вдруг столкнулись за пределами косы. Первая волна стремилась соединиться с морем, тогда как вторая пробивалась в противоположном направлении, к острову.

Это напоминало схватку двух великанов. Они встали во весь рост и отклонялись то туда, то сюда. С места схватки доносился чудовищный грохот, словно ломались гигантские копья; разлетавшиеся кругом брызги казались в красных лучах солнца каплями крови.

Постепенно вторая волна начала одолевать первую, наконец она подмяла её под себя и, увлекая следом, как победитель влечёт за собой поверженного в бою, продолжила путь к острову.

Вот она ударила в мой утёс. Вокруг взметнулись ввысь длинные языки – не пламени, а воды, – которые закрыли мне глаза и уши. Языки вылизали всю скалу, забрались в каждую щёлочку, попытались вытащить мою руку из расселины, отодрать босые ноги от карниза. Захлестнув меня, они полезли выше, ещё выше, достали до верха скалы, хотели добраться до неба… и, выдохшись, отступили, с шипением поползли вниз, чтобы вновь слиться с волной, шедшей к Коралловой бухте.

Внезапно всё стихло. В воцарившейся тишине я услыхала бешеный стук сердца, почувствовала, что продолжаю цепляться за скалу, и поняла, что осталась в живых.

Наступила ночь. Как ни страшно мне было спускаться, я знала, что не смогу простоять тут до утра, что непременно засну и свалюсь вниз. Дороги домой в темноте тоже было не найти, поэтому я слезла с карниза и прикорнула у подножия скалы.

На рассвете меня снова ждали жара и полное безветрие. Отмель была усеяна кучами водорослей. По всей косе валялись дохлая рыба, омары и розовые крабы, в одной из заводей бухты застряли, отгороженные от моря скалами, два небольших кита. Занесённые волнами предметы попадались даже высоко над берегом, на тропе, ведущей к плато.

Ронту-Ару встречал меня во дворе. Как только я пролезла под оградой, он прыгнул на меня и целый день ходил за мной по пятам, боясь выпустить из виду.

Приятно было снова очутиться тут, на высоком мысу, до которого не добрались волны. Меня не было дома лишь от одного рассвета до другого, а казалось, будто миновало много солнц – как в тот раз, когда я уходила на каноэ далеко в океан. Днём я в основном спала, но довольно беспокойно, со множеством сновидений, а когда проснулась, то удивилась странности всего вокруг. С берега не было слышно шума прибоя. Чайки тоже вели себя на редкость тихо. Земля словно затаила дыхание, приготовившись к какому-то кошмару.

В сумерках я возвращалась с Ронту-Ару от источника, неся на спине корзину с водой. Мы шли вдоль берегового обрыва. Расстилавшийся перед нами жёлтый океан был спокоен, он словно привалился к острову и отдыхал после тяжких трудов. Чайки по-прежнему молчали, восседая на своих гнёздах в расселинах скал.

И вдруг земля поехала. Она стала медленно уходить у меня из-под ног, так что на миг я повисла в воздухе. Из корзины выплеснулась вода и потекла у меня по лицу. Затем корзина упала наземь. По глупости решив, что меня настигла очередная волна, я в панике бросилась бежать. Это и в самом деле была волна, но не морская, а земная, которая, пройдя подо мной, покатилась вдоль обрыва.

Тем временем меня нагнала новая волна. Оглянувшись, я увидела целую череду накатывавшихся с юга волн – похожих на морские и в то же время не морских. Дальше я помню только, что лежала на земле, а рядом со мной лежал Ронту-Ару и мы оба пытались встать на ноги. Потом в памяти снова провал, и вот мы бежим в сторону мыса, к хижине, которая всё отдаляется и отдаляется от нас.

Лаз под оградой завалило камнями, и мы сумели пролезть во двор, лишь когда я раскопала его. Наступила ночь, но земля по-прежнему колыхалась, подымаясь вверх и опадая вроде запыхавшегося гигантского зверя. С обрыва то и дело доносился шум срывающихся и падающих в море камней.

Всю ночь, пока мы с Ронту лежали в хижине, земля продолжала дрожать, а куски скал – срываться в море. К счастью, огромная скала на мысу, где был мой дом, устояла, но если бы те, кто трясут землю, по-настоящему разозлились на нас, ей бы тоже не сдобровать.

К утру земля перестала дрожать и со стороны северного моря подул сильный ветер. Он принёс с собой прохладу и запах водорослей.

Глава 28

Землетрясение причинило сравнительно мало вреда. Даже родник, который на несколько дней иссяк, потом забил снова, с большей, чем прежде, силой. Однако из-за огромных волн я осталась без сложенных в пещере оружия и провианта, а также без единого каноэ: пропало не только то, которое я смолила на косе, но и те, что были спрятаны между скал у южного побережья острова.

Самой большой потерей были, конечно, каноэ. На сбор материала для новой лодки у меня ушли бы вся весна и лето, поэтому в первое же погожее утро я отправилась искать, не прибило ли к берегу каких-нибудь обломков.

Среди каменных глыб на южной стороне острова я нашла занесённые песком и оплетённые водорослями останки одного – вернее, половинки – каноэ. Целое утро я откапывала их, а потом, очистив от водорослей, никак не могла решить, что делать дальше. Можно было разрезать жилы, которыми скреплялись планки, и по две доски зараз перетаскать их сначала на верх обрыва, а затем через дюны к Коралловой бухте. Но это отняло бы у меня много дней. С другой стороны, я могла построить каноэ тут же, между скал, рискуя тем, что его унесёт очередным штормом – прежде, чем оно будет готово.

В конце концов я изобрела третий способ. Выбрав день, когда на море не было волнения, я затащила остатки каноэ в воду и, толкая их перед собой, пошла по мелководью вдоль берега. Обогнув косу, я пригнала лодку в Коралловую бухту, где разобрала её на части и подняла по тропе в безопасное место, выше того уровня, до которого в прошлый раз доходили огромные валы.

Отыскала я и своё первое каноэ, но его отнесло слишком далеко в глубь пещеры, так что я не могла извлечь его обломки и вернулась к южной оконечности острова. Покопавшись там среди водорослей, я нашла массу досок и прочего материала, которого, вместе с уже имеющимся, должно было хватить на новую лодку.

Дело было поздней весной. Погода ещё не установилась, практически каждый день моросил дождь, и тем не менее я решила приступить к постройке нового каноэ немедленно: оно было нужно мне, чтобы собирать морские ушки. Как я уже говорила, об алеутах я думать перестала, и всё же мне было неуютно без лодки, которая позволяла свободно передвигаться в любом направлении.

По длине доски были примерно одинаковые, с мою вытянутую руку, но они относились к разным лодкам и плохо подходили друг к другу. Зато в них уже были проделаны дырки для жил, что сэкономило мне массу сил и времени. Большим подспорьем оказались и длинные нити чёрной смолы, которой так не хватало на острове и которую в огромных количествах принесли с собой исполинские волны.

Когда я рассортировала все планки и подогнала их друг к другу, работа заспорилась, и к концу весны мне оставалось только заделать щели. Однажды утром я принялась разводить костёр, чтобы плавить смолу. Дул холодный ветер, и костер плохо разгорался. Решив подбросить в него для быстроты дела сухих водорослей, я спустилась за ними на берег.

Я набрала целую охапку и уже пошла обратно, но обернулась взглянуть на небо: судя по порывистому ветру, надвигалась непогода. С северной стороны небосклон был чистый, однако на востоке, откуда весной тоже иногда приходили бури, громоздились серые тучи.

И вдруг в полумраке под этими тучами я разглядела посторонний предмет. Напрочь забыв про водоросли, которые тут же посыпались на землю, я вскинула руки вверх.

В море, примерно посередине между горизонтом и сушей, виднелся парус. Это было судно!

Пока я добежала до мыса, парусник благодаря свежему попутному ветру успел значительно приблизиться к острову. Судя по носу, парусник принадлежал не алеутам: нос был не красный и не загнутый наподобие клюва. Непохоже было судно и на корабль бледнолицых, который я прекрасно помнила.

Зачем он пришёл к Острову Голубых Дельфинов?

Я залегла на скале и чувствуя, как колотится сердце, думала о том, зачем эти люди пожаловали к нам. Если они охотники и пришли промышлять каланов, мне нельзя попадаться им на глаза. Конечно, они скоро обнаружат мой костёр и недоделанное каноэ, но, возможно, мне удастся избежать опасности, спрятавшись в пещере. Однако если этих людей прислали мои сородичи, если они приплыли забрать меня отсюда, то не следует скрываться от них.

Осторожно пройдя между чёрными утёсами, корабль вошёл в Коралловую бухту. Теперь я разглядела лица людей и убедилась, что это не алеуты.

Команда спустила на воду лодку, и два человека начали грести к берегу. Между тем ветер усилился и мешал морякам подойти ближе и высадиться. Тогда один из них остался в лодке, а второй, безбородый, прыгнул в воду, выбрался на сушу и стал подниматься по тропе на плато.

Мне не было видно его, но через некоторое время я услыхала крик, затем другой, и сообразила, что он нашёл костёр и каноэ. Поскольку ни человек, оставшийся в лодке, ни команда парусника не откликались, я поняла, что он зовёт меня. Я даже была уверена в этом.

Я слезла со скалы и пошла к хижине. Чтобы прикрыть голые плечи, я надела накидку из выдры. Потом взяла бакланью юбку и большую раковину, в которой хранила бусы и серьги, и вместе с Ронту-Ару направилась по тропинке к Коралловой бухте.

Вот я достигла холма, куда иногда летом перекочёвывали мои предки. Я вспомнила о них, подумала о том, как хорошо мне жилось в хижине на мысе, о том, что у тропы в Коралловой бухте стоит недоделанное каноэ… Несмотря на эти воспоминания, меня тянуло к людям, хотелось жить рядом с ними, слышать их разговор, слышать их смех…

Холм с белыми ракушками и пробивающейся сквозь них зелёной травой остался позади. Тем временем мужчина перестал звать меня, и я, не слыша его голоса, пустилась бежать. Добежав до развилки троп, у которой горел мой костёр, я обнаружила мужские следы.

Они вели вниз, и я спустилась по ним к бухте. Лодка уже вернулась на корабль. Шум ветра перешёл в рёв, бухту заволакивало туманом, на берег одна за другой обрушивались высокие волны. Я подняла руку и закричала. Я снова и снова пыталась докричаться до людей на корабле, но всякий раз мои вопли относило ветром в сторону. Я сбежала с берега в воду. Команда не видела меня.

Полил дождь, ветер хлестал меня им по лицу. Я шла сквозь волны, протягивая руки к судну. Оно тронулось с места и начало исчезать в тумане. Корабль держал курс на юг. Я стояла в воде, пока парусник не скрылся из виду.

Глава 29

Вернулся он через две весны, в одно прекрасное утро с белыми облаками и спокойным морем. На рассвете я заметила со своего мыса точку на горизонте. Ближе к полудню парусник бросил якорь в Коралловой бухте.

До самого вечера я наблюдала со скалы, как его команда разбивает лагерь, разводит костёр. С заходом солнца я ушла к себе в хижину. Всю ночь я не сомкнула глаз, думая о человеке, который звал меня.

После той штормовой ночи, когда судно вынуждено было спешно уйти, я ещё долго не могла забыть его голос. За две прошедших весны и два лета я каждый день, утром и вечером, выходила на мыс и смотрела в море.

Утром я сразу почувствовала дым от их костра. Я пошла в лощину, ополоснулась в роднике, надела бакланью юбку и накидку из выдры. Затем повесила на себя бусы из чёрных камней и такие же серьги.

На носу я провела синей глиной полоску – знак нашего племени. Через нос и щеки делала Юлейп, и это значило, что она не замужем…

То, что я сделала потом, вызвало у меня самой улыбку. Я поступила так же, как моя сестра Юлейп перед отъездом с Острова Голубых Дельфинов. Пониже знака своего племени я аккуратно вывела метку, которая значит, что я не замужем. Пусть я давно выросла из девушек, но я всё равно изобразила этот сине-белый значок (белой глиной я нарисовала точки).

Потом я вернулась домой, развела огонь и приготовила нам с Ронту-Ару завтрак. Впрочем, есть мне не хотелось, и я отдала свою порцию ему.

– Мы уезжаем… уезжаем с нашего острова, – объяснила я псу.

Он лишь склонил голову набок, как любил делать его отец, и, когда я ничего не прибавила к этим словам, выбрал себе место на солнце, растянулся там и уснул.

С возвращением бледнолицых я не могла больше предаваться мыслям о том, чем буду заниматься за морем, не могла воображать себе белых людей и их тамошние занятия или своих соплеменников, которых давно не видела. Более того, вспоминая прошлое, многие и многие лета, зимы и вёсны, я не могла отличить их друг от друга. Они слились вместе и комом стояли у меня в груди.

Утро выдалось солнечное. Ветер нёс с собой запах моря и всего, что населяет его. Я заметила бледнолицых задолго до того, как они обнаружили мою хижину – ещё когда они шли по дюнам к югу от моего дома. Их было трое, двое высоких и один коротышка, в длинном сером балахоне. После дюн они двинулись вдоль обрыва, увидали дым от костра, который я продолжала жечь, повернули на него и в конце концов добрались до моего дома.

Я подлезла под оградой и встретила их снаружи. У человека в сером балахоне висела на шее связка бус с блестящим деревянным украшением посреди[31]. Он поднял руку и сделал жест, похожий на это украшение. Потом ко мне обратился один из двух мужчин, стоявших сзади. Его речь звучала так непривычно, что я чуть не рассмеялась, но вовремя прикусила язык.

Я лишь с улыбкой покачала головой. Мужчина заговорил опять, на этот раз медленнее, и, хотя речь его не стала для меня более осмысленной, её звучание показалось мне приятным. Это были звуки человеческого голоса. Что может быть лучше?

Мужчина указал рукой на бухту и нарисовал в воздухе картинку, которая должна была означать корабль.

В ответ я кивнула и показала на три корзины, которые поставила у костра, давая понять, что хотела бы взять их с собой. Так же, как клетку с двумя подросшими птенцами.

Прежде чем уйти, мы ещё долго обменивались жестами, хотя между собой бледнолицые говорили на своём языке. Они явно восхищались и моим ожерельем, и накидкой, и переливавшейся на солнце бакланьей юбкой. Тем не менее, когда мы пришли к их лагерю на берегу, мужчина, который говорил больше других, велел сшить мне платье.

Я поняла это, потому что ко мне тут же подскочил белый человек и верёвкой измерил меня – сначала от шеи до пят, а потом от одного плеча к другому.

Платье было синее, и сделали его из двух пар штанов, в какие были одеты все бледнолицые. Штаны сначала разрезали на куски, а потом один мужчина сел на камень и скрепил их белой нитью. Его длинный нос казался мне похожим на иглу, которой он шил. Он просидел на камне чуть ли не весь день, и игла, сверкая на солнце, так и сновала в его руках – туда-сюда, туда-сюда.

Иногда он приподнимал своё изделие и кивал головой, выражая удовольствие. Я тоже кивала, выражая удовольствие, хотя на самом деле вовсе не была довольна. Мне хотелось носить мою накидку из выдры и бакланью юбку: они были гораздо красивее той одежды, которую он шил.

Платье закрывало меня с головы до пят, и мне не нравилось ни оно само, ни его цвет, ни то, как оно кусается. К тому же в нём было жарко. Но я только улыбнулась и спрятала бакланью юбку в корзину – до тех пор, когда попаду за море и вокруг не будет этих мужчин.

Парусник простоял в Коралловой бухте девять дней. Он пришёл на промысел каланов, а каланы исчезли. Вероятно, кое-кто из них всё же не забыл алеутов, потому что с этого дня ни одного калана поблизости не было видно.

Я, конечно, знала, куда они делись: ушли к Высокому утёсу. Однако, когда бледнолицые стали показывать мне оружие, которое привезли для охоты на каланов, я покачала головой и сделала вид, что не понимаю их. Они указали на мою накидку, но я и тут лишь помотала головой.

Я пыталась выспросить у них про корабль, который много лет назад увёз с острова моих односельчан: я нарисовала в воздухе корабль и указала рукой на восток. Однако бледнолицые не поняли, к чему я клоню. Только попав в миссию Санта-Барбары[32] и познакомившись с отцом Гонсалесом, я узнала, что вскоре после возвращения на родину корабль затонул во время сильного шторма. Поскольку другого судна в тех краях не было, бледнолицые не смогли прийти за мной.

Мы отплыли с острова на десятый день. Стояло чудесное утро, безветренное и безоблачное. Корабль взял курс прямо на солнце.

Я долго, не отрываясь, смотрела на Остров Голубых Дельфинов. Последним скрылся из виду высокий берег моего мыса. Я вспоминала Ронту, лежавшего там под разноцветными камнями, вспоминала Уон-а-ни, про которую не знала, где она теперь, думала про рыжую лису, которая будет напрасно скрестись под моим забором, про спрятанное в пещере каноэ и про все счастливые дни на острове.

Вынырнувшие из морских глубин дельфины обогнали нас и поплыли впереди судна. Они плыли так много-много лиг, плетя в синей воде свои пенистые узоры. В клетке щебетали птицы, а рядом со мной сидел на палубе Ронту-Ару.

От автора

Остров, который носит в этой книге название Остров Голубых Дельфинов, был заселён индейцами примерно в 2000 году до нашей эры, однако белые люди открыли его лишь в 1602 году.

В тот год испанский путешественник Себастьян Вискаино вышел из Мексики на поиски порта, в котором могли бы в случае необходимости укрываться галеоны, идущие с грузом филиппинского золота. Плывя вдоль побережья Калифорнии на север, он заметил остров, выслал несколько человек на шлюпке осмотреть его и присвоил ему имя Ла-Исла-де-Сан-Николас – в честь святого, которого считают покровителем купцов, мореплавателей и прочих путешественников.

С течением времени Калифорния перешла от Испании к Мексике, затем к американцам, но на остров не заглядывал никто, кроме охотников. Населявшие его индейцы практически оставались в изоляции.

Девочка, робинзонаду которой я попытался воссоздать, действительно жила на острове совершенно одна с 1835 по 1853 год и вошла в историю как Пропавшая Женщина с Сан-Николаса.

Сведений о ней немного. Из донесений капитана Хаббарда, шхуна которого увозила с острова индейцев Галас-ата, известно, что девочка и правда кинулась в море, несмотря на попытки удержать её. В записках, оставленных капитаном Найдивером, рассказывается, что он обнаружил её восемнадцать лет спустя, живущую только с собакой в хижине грубой постройки и одетую в юбку из бакланьих перьев. Отец Гонсалес, который приютил спасённую молодую женщину в миссии Санта-Барбары и подружился с ней, узнал, что её брата убили дикие собаки. Это было почти всё, что миссионеру удалось выяснить: женщина изъяснялась с помощью жестов, потому что ни он сам, ни жившие в миссии многочисленные индейцы не понимали необычного языка дикарки. Что касается её соплеменников из Галас-ата, они давным-давно исчезли.

Пропавшая Женщина с Сан-Николаса похоронена на горе в окрестностях Санта-Барбары. Её юбку из черно-зелёных бакланьих перьев отослали в Рим.

Сан-Николас, один из восьми островов Чаннел[33], лежит особняком примерно в семидесяти пяти милях к юго-западу от Лос-Анджелеса. На протяжении десятилетий историки считали, что он был заселён всего шесть веков тому назад, однако радиоуглеродный анализ проб, взятых во время недавних раскопок на острове, свидетельствует о том, что индейцы пришли сюда с севера задолго до нашей эры. В лос-анджелесском Музее Юго-Запада[34] можно увидеть сделанные ими изображения зверей и птиц, населявших земную, морскую и воздушную стихии. Искусно вырезанные из камня, эти фигурки очень напоминают те, которые находят на побережье Аляски.

Что ожидает Сан-Николас в будущем, пока не ясно. Сейчас на острове располагается секретная база военно-морских сил Соединённых Штатов Америки[35], однако учёные утверждают, что неистовые ветры и сокрушительные удары волн могут разрушить скалы, и тогда остров будет поглощён морем.

Я хотел бы выразить огромную благодарность за помощь при написании «Острова Голубых Дельфинов» Мод и Делосу Лавлейс, а также Бернис Истман Джонсон из Музея Юго-Запада и Флетчеру Карру, бывшему хранителю Музея человека в Сан-Диего.

Note 0

АЛЕУТЫ – жители Тихоокеанского побережья Азии и Америки. В России живут на Командорских о-вах (о-ва Медный, Беринга), большая часть – в США (Аляска, Алеутские о-ва). Название «алеут» дано русскими и впервые встречается в документах 1747 г., происходит предположительно от чукотского алиат – «остров», алиут – «островитяне» или от аллитхух – «отряд, войско, община». Самоназвание народа – сасигнан, унанган.

Note 1

ГАЛАС-АТЫ (галасаты) – название одного из индейских племён.

Note 2

ФОТИНИЯ (Photinia) – деревья или кустарники с тёмно-зелёными кожистыми неопадающими листьями. Цветёт душистыми белыми цветами, собранными в крупные кисти.

Note 3

…рассказ про русских – Алеутские острова и Аляска, где жили алеуты, в описываемое время принадлежали Российской империи, а США они были проданы в 1867 году.

Note 4

КАЛАН (Enhydra lutris – камчатский бобр, морская выдра), хищное млекопитающее семейства куньих, до полутора метров в длину, ценный пушной зверь. Обитает в прибрежной зоне северной части Тихого океана. На суше неуклюж и беспомощен.

Note 5

Одна морская ЛИГА равна 5,56 км, а сухопутная – 4,83 км.

Note 6

«…косяк исполинских белых окуней» – в Тихом океане у берегов Калифорнии водится БЕЛОБРЮХИЙ ОКУНЬ (Sebastes wilsoni), он может быть и больше метра длиной

Note 7

«…зарослями бурых водорослей» – ГИГАНТСКАЯ ТИХООКЕАНСКАЯ БУРАЯ ВОДОРОСЛЬ макроцистис (Macrocystis pyrifera) – самая длинная водоросль, которая, хотя, как правило, и не превышает длины 60 м, вырастает на 45 см в сутки. Её максимальная длина, по разным данным, колеблется от 70 до 300 м. Эти водоросли нередко образуют подводные «леса».

Note 8

БАЙДАРА – типичная алеутская лодка – вёсельная, деревянная, плоскодонная каркасная лодка, обтянутая тюленьей или нерпичьей кожей, поднимала от 2 до 40 человек

Note 9

«МОРСКИМИ УШКАМИ» называют брюхоногих моллюсков рода Haliotis, представителей древнейшей группы брюхоногих моллюсков. Они получили свое название благодаря необычной форме раковины, действительно напоминающей ухо, их длина больше 20 см. Галиотисы распространены в Тихом океане, у его азиатского и американского берегов.

Note 10

ТУНА – плоды колючего грушевидного съедобного кактуса нопаль.

Note 11

ЮККА (Yukka) – древовидные вечнозелёные растения семейства агавовых с густой красивой кроной из кинжаловидных листьев и крупными, с кулачок ребёнка, кистями белых колокольчатых цветов. Листья некоторых юкк дают прочное грубое волокно – самая первая джинсовая ткань была изготовлена из волокон юкки.

Note 12

КУКАН – бечева, на которую нанизывают пойманную рыбу.

Note 13

МОРСКИЕ СЛОНЫ (Mirounga), род ластоногих семейства настоящих тюленей. Самые крупные из ластоногих: длина от 3 до 5 метров, весят от 1 до 3 тонн. Окраска буро-коричневая без пятен, молодые серебристо-серые. У самцов на носу большой кожаный мешок-хобот. Близ Тихоокеанского побережья Северной Америки от Калифорнии до Южной Аляски обитает один из двух видов – северный морской слон (Mirounga angustirostris). Питаются они рыбой, реже – головоногими моллюсками. Морские слоны были почти истреблены, но сейчас их численность увеличилась благодаря охране.

Note 14

МИДИИ (Mytilus) – род двустворчатых моллюсков. Раковина мидии клиновидно-овальная, длина до 20 см. В умеренных и субтропических водах Северного полушария широко распространена съедобная мидия (Mytilus edulis), местами образующая сплошные поселения – мидиевые банки.

Note 15

ЧОЛЬЯ – «прыгающий» длинный кактус, похожий на палку с острыми, как иглы шипами и великолепными алыми цветами.

Note 16

ЗМЕЯ (лат. Serpens) – экваториальное созвездие. Единственное созвездие, состоящее из двух частей, разделённых созвездием Змееносец – «Голова змеи» находится северо-западнее, «Хвост змеи» – восточнее. Ярчайшая звезда Змеи – Унукэльхайя.

Note 17

ПОЛЯРНУЮ ЗВЕЗДУ называли «Неподвижной» многие народы.

Note 18

«…часть фигуры, напоминающей краба, отчего эта группа звёзд носит его имя» – по-видимому, речь идёт о созвездии Рака.

Note 19

ОСТРОВНАЯ СЕРАЯ ЛИСА (Urocyon littoralis, существо, живущее на острове) ближайший родственник континентального вида серой лисы. Распространение её ограничено территорией шести самых больших из островов Чаннел, расположенных в I960 милях от побережья Южной Калифорнии – Санта-Каталина, Сан-Клемент, Сан-Николас, Сан-Мигель, Санта-Круз и Санта-Роза. Окраска серой лисицы варьируется от серой до светло-бурой и рыжей. Островные лисицы находятся под охраной государства.

Note 20

ПЕСЧАНКА (Arenaria) – растение семейства гвоздичных, чаще всего многолетнее – травы, иногда полукустарнички; листья от округлых до почти шиловидных. Цветки большей частью белые, в соцветиях. Их много видов и распространены они почти по всему земному шару. Разрастаясь, песчанки образуют низкие коврики или небольшие густые подушки.

Note 21

ТУМАЙОВИТ (ТЕМАЙАУИТ) и МУКАТ – в индейской мифологии боги-мироустроители, родившиеся из первозданного хаоса и затеявшие спор о первородстве, ставший прообразом грядущей вражды.

Note 22

ЛАМИНАРИЯ (Laminaria) – род бурых водорослей. Слоевище (тело, не разделённое на стебель и листья) состоит из пластины шириной до 0,5 м, длиной до 5 м (иногда до 25 м), и ствола с ризоидами-корнями. Ламинарии водятся преимущественно в морях умеренного и арктического поясов Северного полушария.

Note 23

СЕЙ-СЕЙ – КОРЮШКА (Osmerus) – рыба из семейства лососёвых (Salmonidae). Длина до 35 см, весит до 350 г. Широко распространена на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Индейцы, живущие там, с незапамятных времен используют корюшку для освещения жилищ. В сушёном виде она содержит так много жира, что горит не хуже стеариновых свечей.

Note 24

ЛЮПИН МНОГОЛИСТНЫЙ (Lupinus polyphyllus) – род одно– и многолетних неприхотливых растений семейства бобовых. Высота до полутора метров, есть виды, растущие повсеместно. Листья крупные, веерные, на длинных черешках. Соцветия – гигантские конусовидные кисти длиной до 50-75 см, белые, лиловые, розовые, жёлтые, красные, тёмно-синие, фиолетовые, пёстрые.

Note 25

КРАСНОПЛЕЧИЙ ЖЕЛТУШНИК, или красноплечий чёрный трупиал (Agelaeus phoeniceus) – небольшая птица семейства воробьиных с мягким, блестящим оперением и длинным острым клювом. В брачную пору самцы красноплечих трупиалов густого чёрного цвета с роскошными пурпурово-красными плечами, перья самок оторочены желтовато-серою каймою. Распространены в Северной и Центральной Америке, гнездятся в тростниках, реже в околоводных кустарниках и деревьях.

Note 26

МОРСКИЕ ЗВЁЗДЫ (Asteroidea – звезда) – класс беспозвоночных типа иглокожих. Тело, от сантиметра до метра в диаметре, в форме звезды (до 50 лучей) или пятиугольника, ярко окрашено. Они широко распространены на дне океанов и морей.

Note 27

МОРСКИЕ ГРЕБЕШКИ (Pecten) – род беспозвоночных животных класса двустворчатых моллюсков (Bivalvia). Их округлая раковина с прямым замочным краем, диаметром до 20 см, ярко окрашена. Поверхность раковины покрыта расходящимися от вершины радиальными рёбрами.

Note 28

МОРСКИЕ ЕЖИ (Echinoidea) – класс морских беспозвоночных типа иглокожих (Echinodermata). Тело обычно почти шаровидное, покрыто подвижными иглами диной до 25 см. В слое кожи находится панцирь (скорлупа) из плотно соединённых известковых пластинок. Сквозь отверстия в них высовываются ножки – тонкие замкнутые трубочки с присосками на конце. Они способны сильно вытягиваться, с их помощью животное медленно ползает.

Note 29

ПОМОРНИКИ (Stercorariidae) – семейство птиц отряда ржанкообразных, родственное чайкам. Длина тела 45-60 см. Гнездятся обычно на морских побережьях.

Note 30

ОЛИВА (Oliva) – род брюхоногих моллюсков семейства оливовых (Olividae). Раковина у них продолговатая, почти цилиндрическая, гладкая и блестящая, похожая на фарфор, с довольно коротким завитком. Цвет раковины от оливкового и оранжево-бурого почти до чёрного, иногда с зигзагообразными узорами; длина раковины до 5 см.

Note 31

«…связка бус с блестящим деревянным украшением» – розарий – традиционные католические чётки (деревянные, костяные, янтарные и другие бусы), нанизанные на шнурок, с крестом посередине. Их применяют для отсчёта молитв Богородице.

Note 32

«…миссию Санта-Барбары» – католическая миссия, которую основал в 1769 году францисканский монах Джуниеро Серра. Сейчас эта миссия – достопримечательность городка Санта-Барбара в Калифорнии.

Note 33

ОСТРОВА ЧАННЕЛ, Channel Islands – сейчас охраняемая акватория Калифорнии. На всех островах – Санта-Каталина, Сан-Клемент, Сан-Николас (Остров Голубых дельфинов), Сан-Мигель, Санта-Круз, Санта-Роза, Санта-Барбара и Анакапа – Национальные морские заказники.

Note 34

МУЗЕЙ ЮГО-ЗАПАДА, The Southwest Museum – Музей искусства американских индейцев, живших на юго-западе континента.

Note 35

Автор писал это в 1960 году.

Content

О'Делл Скотт Остров Голубых Дельфинов

Голубые дельфины и другие братья наши меньшие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

От автора

Note 0