Нина Васина

Алые паруса бабушки Ассоль

Совпадения судеб персонажей романа с судьбами известных людей случайны – это всего лишь игра моего воображения.

Не ищи рыбу на вершине дерева,

Не кипяти бамбук, когда ты возвращаешься домой.

Гэнро

* * *

В тот год, когда мне купили пуделя, в Бразилии был убит русский летчик-испытатель. Он погиб от выстрела в голову в гостинице Рио-де-Жанейро. Стреляли из мелкокалиберного пистолета, гильза не найдена. Летчик прибыл с командой своих коллег на выставку новых оборонных технологий. Кроме организаторов-устроителей было еще шесть летчиков и шесть самолетов. По одному летчику на каждый. Таким образом, один самолет осиротел. А пуделя назвали Улисс. Я знаю, почему произошло убийство, но это никого не интересует. Умереть – не встать! – как любит повторять моя матушка. Спорим, что сообщений о пропаже с еще не открывшейся выставки одного небольшого экспоната не будет. Пропал рентгеновский сканер, умеющий находить любой металл путем фазового анализа кристаллических структур. Ему отыскать свинец в куче металлолома – раз пять пикнуть, и все дела. Небольшое такое устройство, но денег за него должны были отвалить немало.

А в тот год, когда пудель Улисс придушил индийского петуха соседки, случился небольшой шпионский скандал в Германии. Из Гамбурга был срочно отозван представитель российского консульства. Этот самый представитель приобрел некую секретную документацию из архивов немецкого бундесвера. За десять тысяч евро служащий архива вынес ему одну бумажку.

Два события связаны друг с другом, и я расскажу как. А началось все в 1943 году. В оккупированном Крыму немцы выпускали газету на русском и немецком языках.

Возьмем парочку этих газет 1944 года, подложим к ним один-единственный листок бумаги за десять тысяч евро из Гамбурга, украденный в 200… году, положим сверху датчик на радиоактивность, который работает под водой, еще нужно добавить водолазный костюм с полным подводным снаряжением и сварочный аппарат. Эту композицию для поиска сокровищ можно слегка поднатюрмортить трупом, чучелом собаки и фартуком с рюшечками.

А как же рентгеновский сканер, мгновенно определяющий любой металл по кристаллической структуре? – спросите вы.

Да он нам на фиг не нужен.

«Люди – это обитатели так называемых четырех материков и тому подобного». Хорошо сказано, да? Мне больше всего нравится – «и тому подобного». Я уж точно обитатель «тому подобного»[1]. Я обитаю в брошенном подъемном кране. По крайней мере, этим летом. Когда просыпаешься на высоте сорока пяти метров, и чтобы посмотреть на часы, берешь подзорную трубу… Эти часы находятся на фасаде какого-то государственного учреждения, там, далеко внизу, на одном из материков, они попеременно показывают то время, то температуру воздуха. Я могу разглядеть светящиеся цифры только до полудня. Потом солнце светит прямо в эту долбаную электронную панель, и так до сумерек, но если день пасмурный – все в порядке.

Ветер – вот в чем проблема. Никогда в жизни не ощущал такого ветра. Он раскачивает кабину и воет на все голоса. Мой друг вчера мне сказал, что внизу ветра нет. Я не поверил. Мы спустились, и оказалось, что в кране я здорово подсел на одиночество. Толпы разнополых обитателей так называемых четырех материков пугали меня до тошноты. В какие-то моменты даже казалось, что они просачиваются сквозь меня запахами и за время просачивания наполняют мое испуганное тело биением чужого ритма – оказывается, у всех кровь пульсирует по-разному.

Мой друг. Я зову его Кортик. А в школе все звали его Икарусом, потому что он Кортнев, а по имени – Икар. Ничего себе имечко, да? Вроде это бабушка придумала его так назвать. У него вся семейка пришибленная, не иначе – надо же было согласиться на такое имя. Хорошо, что Кортик со своей родней редко видится. Можно сказать, не видится вообще. Когда он родился и его первый раз принесли покормить, у матери слезы полились из глаз, и лились беспрерывно, пока Кортик сосал молоко. В следующее кормление повторилось то же самое. Матери, ясное дело, дали успокоительное, только она вдруг стала просить обследования, уверяя, что дело тут нечисто. Потом посмотреть на младенца разрешили отцу. И как только тот взял на руки маленького наследника, у папаши начался нескончаемый чих минут на двадцать. Кортик рассказывал, что в родильное отделение к выписке пригласили почти всю родню – двух сестер матери, старшего брата отца с семилетним сыном и дедушку. И что вы думаете? Все, кто приблизился к новорожденному, стали чихать, вытирать слезы, а племянник даже покрылся подозрительной сыпью и для профилактики провел некоторое время в инфекционной больнице.

Знаете, что я первым делом спросил, когда Кортик рассказал мне эту историю? Где была бабушка, которая придумала назвать нормального пацана Икаром? Почему не пришла? А бабушка была в это время в Африке, но об этом – позже.

Аллергия – вот в чем была фишка. Все, кто имел даже самое отдаленное родственное отношение к Кортику, в младенчестве не могли его и на дух, что называется, переносить. Конечно, отец с матерью долго не сдавались – года три. За это время сначала одна няня, потом – другая, потом – домработница таскали на руках и всячески баловали и тискали весьма упитанного ангелочка с золотыми кудряшками – им-то аллергия была нипочем. Потом приехала из Африки бабушка, которая придумала внуку имя, но, узнав о странных особенностях его организма, видеться с Икаром не захотела. Она перед каждым вылетом в Африку делала уйму прививок, очень беспокоясь за состояние пяти из шести своих основных сознаний, которые даются глазами, ушами, носом, языком и кожей. То есть всем, чему могла нанести хоть какой-то вред аллергия, вызываемая у родни Икаром Кортневым, трех лет от роду. Я сказал – из шести? Ах да. Шестое сознание дается, как говорил далай-лама XIV, умом. Вот за свой ум бабушка Икара была спокойна, поэтому в основном общалась с внуком по телефону. «Пуси-муси, как там поживает мой маленький Икарчик? Что ты сказал? Пук-пук? Тебе показали мою фотографию? Это я, твоя бабулечка», – и в таком духе.

В доказательство своих необычайных способностей воздействовать подобным образом на генетических родственников, Кортик как-то показал мне фотографию. На ней, тесно скучившись вокруг единственного стула, полдюжины взрослых обитателей «четырех материков и тому подобного», сморщив лица или прищурившись, чтобы уменьшить щипание в носу и резь в глазах, изо всех сил стараются не пропустить вожделенную «птичку» фотографа. А в центре сидит на стуле залитая слезами улыбающаяся женщина и держит на коленях непогрешимо прекрасного рекламного пожирателя быстрорастворимых завтраков, йогуртов и другого детского питания.

Короче, это была история Крошки Цахеса – наоборот. Я много раз пытался всучить эту сказку Кортику для подробного изучения, но он закисал на пятой странице, пришлось в конце концов объяснить своими словами, в чем там дело. Цахес был уродом, а мой друг детства – красавчиком, которого все обожали до слюноотделения (кроме ближайших родственников, разумеется). Но когда обожатели узнавали, что семья этого лапочки физиологически не может находиться с ним рядом, их восхищение затухало до состояния чуть тлеющего костра раздумий на тему «это знак, что красота должна настораживать», и… так оно и получалось!

У большинства людей память начинает функционировать с пяти лет, то есть появляются воспоминания, которые потом регулярно напоминают о себе мозгу. А я помню до мельчайших деталей день, когда мне исполнилось четыре года. Это был настоящий шок – дверь открылась, моя матушка ввела в комнату Кортика и сказала, что это существо будет жить с нами. Ничего себе подарочек на день рождения маленькому горбуну, который до этого дня видел сверстников только в санаториях для инвалидов и из окна квартиры! Почему она это сделала? Я уверен, что, если вы подумаете минуты три, перебирая разные варианты, вы остановитесь на самом простом объяснении. Я-то сам потом все время ловил себя на подозрении, что ей просто необходимо было хоть иногда тешить свой материнский взгляд на совершенном детском теле. Чтобы не свихнуться. Три минуты прошло? Все просто – она была домработницей у Кортневых. Выбирая между двадцатилетней студенткой педагогического колледжа (няней Икара) и сорокалетней мамой инвалида детства с дипломом сиделки-медсестры, родители Кортика, естественно, предпочли мою матушку и предложили ей хорошо оплачиваемую работу на дому.

С тех пор место, в котором мы живем, матушка называет «Надом», с ударением на «о». Надом – это благоустроенная зимняя дача в дорогом и хорошо охраняемом месте недалеко от Москвы. Два этажа, кухня метров восемьдесят, бильярд в подвале и три санузла, совмещенных с гидромассажными ваннами. Матушка не просто прослезилась, а ударилась в рыдания минут на десять, когда увидела последствия «небольшого ремонта, необходимого для переселения». Пандусы. Пандусы для въезда инвалидных колясок – это сразило ее наповал. Даже больше, чем два гимнастических кольца над унитазом. Даже больше, чем электрический подъемник от подвала до чердака – это была металлическая открытая кабинка. Когда в нее въезжаешь, играет шарманка, как в музыкальных шкатулках – «…Ах, мой милый Августин!..» Таким образом весь дом знает, куда инвалид отправился.

Кстати, как вы думаете: что сделал упитанный трехлетний красавчик после того, как вошел ко мне в комнату? Пока я, зависнув в невесомости шока, соображал, что это такое передо мной – бог, полубог, голодный дух, животное или мученик адов, он, возбужденно засопев, подошел близко-близко и выволок меня из инвалидного кресла. Естественно, его заинтересовала коляска. Дядя Моня с большим трудом переправил мне это средство передвижения из Англии – у нас в стране детские коляски были тогда большой редкостью. Обнаружив, что я осел мешком на пол и не собираюсь отстаивать свое средство передвижения, Кортик оттащил меня к стене, сел в коляску и попытался передвигаться.

Будда Шакьямуни определил шесть типов живых существ, которые движутся в круговороте бытия. Кроме вышеперечисленных, у него есть «люди», но мне и в голову не пришло, что появившееся существо могло быть человеком. Богом и полубогом я его тоже недолго считал. Завалясь у стены и наблюдая потуги этого мальчика справиться с коляской, я выбирал между голодным духом и животным (мучеников адов я тогда уже представлял себе вполне конкретно).

Забыл сказать, что к Надому прилагались повар и приходящая уборщица с такими странными именами, что уже и не вспомнить – это были муж и жена, корейцы, но моя меркантильная матушка тут же настояла, чтобы эти должности отдали ей. С соответствующей оплатой.

Я читаю все подряд с трех лет. К пяти годам начался период потребления информации, который моя матушка условно определила, как «рекламно-вспомогательный». Я стал читать рекламу. Не всю, а только ту, на которой была изображена физиономия Кортика (упаковки с фруктовыми смесями, сухим питанием) или он в полный рост – «Только в наших памперсах ваш малыш сможет всесторонне познавать жизнь!» Я добивал взрослых вопросами: почему меня только половина? И в свои четыре года получил от дяди Мони книгу, которая изменила мое отношение к ущербному телу: оказывается я – полубог! И я был им долго. Года два. Постепенно потом опуская осознание себя до мученика адов.

Итак, наша жизнь резко переменилась. Во всех комнатах Надома (кроме спальни матушки и одного туалета, того самого, где над унитазом болтались гимнастические кольца) были установлены небольшие приборчики по углам потолка. К шести годам я узнал, что это видеокамеры. Они передавали любящим родителям Кортика его жизнь во всех подробностях. Например, звоня Кортику вечером, чтобы пожелать ему спокойной ночи, родители могли включить у себя ближний план, чтобы чмокнуть на экране сына в щечку. Современная техника позволяла им разглядеть лицо своего сыночка в мельчайших подробностях. Как и наволочку в цветочек, и коллекцию его козюль из носа, которыми Кортик облепил стену у кровати. По этому поводу моя мать даже водила его к психиатру, строго отобранному родителями Кортика.

Лично мне к шести годам были подарены: набор стамесок для резьбы по дереву, акварельные краски и бумага для них, вязальный крючок и спицы, и самое дорогое – набор инструментов слесаря-электрика. Я оценил умственный уровень родителей Кортика и их душевные потуги занять меня полезным делом и тут же попросил телеграммой браунинг № 1347. «Спасибо за подарки, но не могли бы вы взамен всей этой ерунды раздобыть для меня одну редкую вещицу…»

Представляю их физиономии!!

Хотя кое-что из подаренного потом пригодилось.

После моей телеграммы родителями Кортика для меня был приобретен компьютер, достаточно мощный, чтобы спустя два месяца после его установки, используя набор слесаря-электрика, я замкнул на свой монитор все видеокамеры в доме. Для этого мне понадобилась физическая помощь Кортика. Кроме прочего, он быстро сообразил, как правильно подавать дрель вверх одной рукой, и выучил названия инструментов и тоже протягивал их мне по первому требованию. После чего мы с Кортиком подружились навек.

Окончательно наша дружба окрепла после того, как отец и мать Икара вдруг обнаружили на одном из экранов наблюдения в своей московской квартире, что у их сыночка выросли небольшие рожки, к тому же он стал передвигаться по стенам и потолку комнат, пользуясь присосками на пальцах рук и ног. Голый. Образ придумал Кортик, а обработал адобами я. Начали мы с маленькой хохмы – весьма реально поместили в комнату Кортика огромный виртуальный унитаз. Почему-то реакции родителей не последовало. Тогда несколько вечеров подряд я помещал виртуального Икара спать на этом унитазе. И опять – ничего. То ли родители Икара устали ежеминутно пялиться в экраны, наблюдая жизнь сына, то ли решили, что это такая игрушка или модерновый предмет интерьера.

После того как Икар решил существовать на экранах родителей в образе варвара Монго, отец Кортика, оценив влияние инвалида на его сына как вполне допустимое и даже развивающее, подключил мою машину к Интернету. Вовремя, кстати, потому что Кортику уже выбрали школу и наняли шофера с машиной для доставки туда и обратно. И я остался не у дел, поскольку матушка, естественно, отказалась от предложенного мне родителями Кортика приходящего учителя начальных классов. Ей бы пришлось тогда каждый раз снимать любимый халат и рваные тапочки и надевать что-то приличное.

К этому времени мне стало совершенно ясно, что Кортик – голодный дух. Будда Шакьямуни определяет это понятие как «разновидность существ, мучимых голодом и жаждой». Кортик всегда был голоден. И не только в отношении к еде. С той же жадностью, с какой он поедал мясо с овощами и маринованными улитками, он пожирал глазами окружающий мир, иногда впадая от созерцания в экстаз, похожий на затяжной умственный ступор, в котором его родители и психолог в школе тут же определили начальную стадию слабоумия. Он не отличался особым рвением в учебе, и жажда познания нового возникала внезапно только от созерцания или ощупывания чего-то непонятного.

Я терпеть не могу мясо с большим количеством тушеного лука, с желтой шафрановой подливой, в которой плавают куски баклажанов, моркови и скользкие тельца заморских улиток. От одних воспоминаний тянет блева-а-а…

О чем это я?.. Ах да, о голоде моего друга. В девять лет у него были глисты. Он сам обнаружил их в унитазе на своих экскрементах. Я предполагал, что он разглядывает много чего, на что у меня не хватает ни сил, ни желания смотреть, но глисты!.. Так вот, обнаружив паразитов, он задался целью изучить досконально, что это такое, и как в его теле может существовать нечто подобное. Прочитав все, что можно, об аскаридах, он перешел к солитерам, подкожным червям и закончил червеобразными личинками сибирского комара, которые живут у человека в глазу. Свое восхищение этим странным миром делил он, естественно, со мной, и обычно – на ночь. Потому что днем после школы у Кортика по расписанию сначала были: бальный класс – бассейн – уроки музыки. С четвертого класса бальные танцы заменились теннисом, бассейн остался, а уроки музыки тайком от родителей Кортик стал проводить вместе с шофером в тире, иногда с наушниками на голове. Он просто смотрел, как стреляют. Оружие ему еще не давали, потому что детских пистолетов не было.

И как раз после тира, когда оглохший Кортик, как обычно, еще часа два разговаривал слишком громко даже для моей матушки (а уж она была мастер поорать), я выслушал подробное описание длинного нитеподобного червяка, который живет в глазу человека. И пошарив по просьбе Кортика по Сети, нашел изображение треклятого комара, после укуса которого в глазу образуется эта мерзость, и еще несколько минут мы созерцали этот ужас – тонкую дергающуюся черную ниточку в белке увеличенного в несколько раз глаза. Я – затаив в страхе дыхание от вида возможного существования мученика адов в другой жизни. Он – шумно сопя от восторга.

К этому моменту нашего совместного существования я навсегда определил для себя одну истину: Кортик был идеально обучаем и подчинялся любым идеям именно в период своего увлечения чем-то. Воспользовавшись его увлечением червями, живущими в людях, я целенаправленно подвел Кортика к обсуждению еврейского вопроса. Удивлены? Да запросто. В один из вечеров я показал ему на экране, как выглядят личинки и взрослые особи свиного цепня. Кортик с интересом узнал, что именно личинки этого рода глистов могут попасть с кровью в мозг человека и сильно влиять на состояние здоровья, вызывая припадки, подобные эпилептическим, потерю памяти и много еще чего удручающего. Я рассказал историю, как в Иллинойской еврейской общине к врачу с такими проявлениями организма обратилось с дюжину представителей племени, у которого свинина абсолютно не присутствует в пище. Тем не менее именно свиной цепень поселился в мозгу этих достойных сынов израилевых. После обследования врачом мест проживания заболевших евреев источник заражения был определен.

И предложил Кортику угадать, что это за источник.

Сначала он добивал меня предположениями о поедании членами общины, тайком от близких, плохо прожаренной свиной грудинки. Я категорично и даже насмешливо отверг это. Потом в ходе нашей беседы Кортик узнал, что мы с матушкой евреи, и эта новость вызвала у него непреодолимое желание немедленно узнать, почему евреи не едят свинину, и кто они вообще такие.

Вероятно, больше всего его задела насмешка. За месяц Кортик завалил нас с матушкой невероятными подробностями из жизни рабов, которые под предводительством Моисея удрали от египтян и долго потом бродили по Синайской пустыне.

Здесь нужно уточнить, что моя матушка не приветствовала развитие подобного интереса у мальчика славянской внешности, да еще на почве изучения глистов. Свои опасения она определила конкретно:

– Он и так в рот тебе смотрит и выполняет все твои прихоти. Но если этот ребенок потребует у родителей обрезания, а ты уже знаешь, что он умеет быть настойчивым, мы лишимся всего этого. – Она обвела большими глазами пространство, вероятно, определяющее для нее достойную жизнь. – Быстро расскажи ему, кто заразил иллинойских евреев свиным цепнем, и покончим с этим.

С еврейским вопросом было покончено только тогда, когда я предложил Кортику найти на карте мира Индонезию. Почему – Индонезию? Потому что именно повара из этой страны, выписанные на работу в еврейскую общину, явились переносчиками свиного цепня и заразили кошерную пищу, не соблюдая правила гигиены. Вот такие дела.

Устав, наконец, от изучения глистов, еврейской истории и особенностей жертвоприношения индонезийской богине Кали, Кортик как-то раз задумчиво ощупал мой горб, а уж последствия такого способа познания им окружающего мира в полной мере ощутила на себе моя матушка. Почти неделю он добивал ее подробными объяснениями, что это такое, притащил анатомический атлас, а для подтверждения своих познаний иногда врывался в мою комнату и щупал, щупал, щупал мою спину, пока я не огрызался и не старался увильнуть от него на коляске.

Между Надомом, в котором мы поселились, и соседними дачами не было забора в прямом значении этого слова. Были небольшие столбики сантиметров тридцать в высоту и декоративная оградка между ними. По утрам с ранней весны до первого снега нас будил громкий крик петуха, который приходил с соседнего участка, облюбовав крышу нашей беседки. Взлететь на нее он не мог. Забирался по вьющемуся винограду при помощи когтистых лап, помогая себе иногда еще и клювом – как заправский попугай. Матушка гоняла его (она любила поспать), а Кортик ловил и ощупывал кур, пораженный их умением взращивать внутри себя и выталкивать потом яйца. Ему очень хотелось нащупать момент затвердевания скорлупы. Четыре курицы стоили моей матушке как целый свадебный баран. Потому что, как уверяла соседка, после ощупывания Кортиком они переставали нестись с той регулярностью, что прежде, и вообще впадали в куриный невроз. Именно чтобы не допустить куриного невроза у оставшихся несушек (это были какие-то особенные курицы, индийской породы, с лохматыми лапами), моя мудрая матушка указала как-то на петуха, на наших глазах топчущего курицу с остервенением одуревшего садиста. Кортик тут же пошел выяснять, как тот удерживает курицу, которую догнал с большим трудом. Петух, понятное дело, был занят и не сразу обнаружил врага. Глаза его были в экстазе закрыты, клювом он пригибал голову курицы к земле.

Не больше полминуты понадобилось Кортику, чтобы все выяснить, и петуху, чтобы доказать, кто в округе хозяин. Петух захватывал курицу с боков своими торчащими в стороны боковыми пальцами-шпорами с ужасающими когтями. Как раз накануне мы с Кортиком думали – зачем петуху такое неудобное при ходьбе приспособление?

Теперь Кортик понял – зачем.

Я с удивлением увидел, как петух взлетает. Он взлетел высоко и летел, летел, выставив свои ножищи вперед, чтобы достать ими убегающего Кортика…

– Вы их видите?! – кричал Кортик, даже перед лицом опасности указывая нам на очередное открытие. – Видите отогнутые пальцы на лапах? Это чтобы курицу держать!..

Потом, когда мы обмазывали раны Кортика зеленкой, я объяснил матушке ее промах, и она, мудрая моя, никогда больше не указывала Кортику на что-то необычное или странное, как это делают мамаши подрастающих детей. Но и не пресекала его попыток познать окружающее. Вследствие чего Кортик был укушен обезьяной (при попытке пересчитать ее зубы и удостовериться в ее человекоподобности), получил ожог при плавке серебряной пули для вампира (из бабушкиной серебряной ложки, а охотничье ружье ему обещал дать шофер) и сотрясение мозга от удара протезом по голове, полученного от какого-то совершенно мирного и незлобивого с виду старичка в парке.

Матушка тогда очень обеспокоилась, даже расплакалась, старичок и сам был не рад, совал всем сбежавшимся на шум свою отстегнутую искусственную ногу, которую Кортик сначала вежливо попросил отстегнуть и потом «поносить», что, естественно, было воспринято как жуткое глумление.

Что он сделал с серебряной пулей? Вот это интересно. Кортик засунул ее в… – угадайте, в какое оружие? – и выстрелил в вампира с Черной дачи. Что сделал вампир? Хороший вопрос. А я попал в автокатастрофу и потом поселился в башенном кране. Вы считали когда-нибудь, сколько ступенек нужно проползти, чтобы забраться в его кабину? То-то же.

У меня есть подзорная труба, часы, на которые нужно смотреть в подзорную трубу, когда на них не светит солнце, но это я уже рассказывал…

В машине нас было шестеро. За рулем, естественно, дядя Моня. Почему – естественно, если ему пошел восемьдесят третий год? Потому что это была его машина. Рядом с дядей Моней сидела, естественно (она всегда там сидит, чтобы руководить поездкой), его пятая жена Анжела. Лет на сорок моложе мужа, но уже со старческой настойчивостью отстаивающая свое мнение в споре – с кем поведешься… Сзади сидели моя матушка, ее сводная сестра Люцита и вторая жена дядюшки Марушка. Вот так. Я был шестым.

Учитывая вес и габариты трех женщин на заднем сиденье, никакой, даже самый прилежный джинн не смог бы втиснуть между ними мое тщедушное тело весом сорок килограммов. Увы! Он и не втиснул. Я сидел на коленях у второй жены моего дяди, и она то и дело промокала надушенным платочком пот унижения и стыда, стекающий по моему лицу.

Зачем, спрашивается, нужно было набиваться в одну машину? Вот и я спросил у матушки, когда очнулся под белым больничным потолком, – зачем? Она объясняла, плача, что-то о необходимости присутствия всех нас у нотариуса при подписании дядей Моней очередного завещания. Я поинтересовался, почему дядя Моня не тащит каждый раз к нотариусу всех своих жен, почему из бывших была только одна – вторая? Мы бы тогда не поместились в одну машину, кто-то избежал бы аварии… Матушка объяснила, что из бывших жен к моменту аварии в живых осталась только вторая, остальные умерли. Ее лицо расплывалось, да и сама матушка иногда вдруг начинала приподниматься над моей кроватью к потолку… Я же судорожно сжимал веки, чтобы прогнать видение тупорылого грузовика, который дядя Моня настойчиво игнорировал, уверяя свою пятую жену, что по светофору мы должны повернуть первыми.

Хотя… Вот, к примеру, такая важная деталь: втиснувшись в машину, мы совершенно забыли о моей коляске, которая осталась одиноко стоять на лужайке у дома. Сейчас-то я понимаю, что это был знак судьбы – никто из пятерых взрослых, и я в том числе, не вспомнил о багажнике на крыше – именно туда она и загружалась, обычно это делала матушка. Коляска больше не понадобилась. Во время аварии мой позвоночник повредился весьма удачным образом – освободились какие-то защемленные нервы, что-то атрофированное получило мощный приток крови, всего-то и делов осталось – научиться пользоваться вдруг ожившими ногами.

Повиснув в странной конструкции из металлических стержней на колесиках, я учился ходить, объезжая коридоры и навещая своих пострадавших в аварии родственников. И не обнаружил тетю Люциту. Мама, отведя глаза, сказала, что ее больше нет с нами.

Но не будем забегать вперед.

Вот интересно, из всего того, что я успел наболтать, что вам хочется узнать поподробнее:

Из чего Кортик стрелял серебряной пулей?

Умер ли от серебряной пули вампир?

Кому дядюшка Моня завещал свой дом в Англии?

Где я взял подъемный кран и подзорную трубу, или…

На фиг мне был нужен браунинг № 1347?!

Любовь – вот в чем была основная проблема Кортика. Я-то этому слову особого значения не придаю, для меня оно условно, что-то вроде вечно неутолимой жажды. В круговороте бытия есть три сферы: мир желаний, мир форм и мир без форм. Кортик существовал в мире желаний, а я в мире форм. В мире желаний существа предаются удовольствиям от желанных форм, звуков, вкусов и осязаемых объектов. Все это вместе и представляло для моего друга основы любви. Мне иногда казалось, что хорошую музыку, от которой Кортик цепенел и начинал грызть ногти, он любил так же, как и вкусное жаркое или пудинг. Правда, с осязаемыми объектами у Кортика всегда были проблемы. Обнаружив объект, который его заинтересовал, он тут же бросался его щупать. И так с девяти лет. Именно в этом возрасте он впервые так настойчиво осязал одну нервную девочку в гимназии, что был отчислен, и никакие потуги родителей Кортика, которые решили выстроить для гимназии крытый бассейн, не помогли.

Кстати, впоследствии подросший Кортик тупо продолжал делать то же самое с заинтересовавшими его объектами – немедленно осязать, но последствия уже были иными. Некоторые объекты женского пола такие нападки красивого мальчика воспринимали как вполне допустимое ухаживание, а остальные – как роковое вмешательство в целостную оболочку их бытия, и требовали клятв в верности и обещания жениться.

Что я делал в мире форм? По Будде я находился в его низшей части, в которой существа не увлекаются внешними удовольствиями, а испытывают наслаждение от внутреннего созерцания. Не скажу, что я испытывал особое наслаждение от созерцания собственного внутреннего «я», но видя потуги Кортика познать окружающий мир, часто уважал себя за отстраненность, с которой выслушивал подробности его первого опыта, – ни зависти, ни чувства обиды за свою неполноценность у меня не возникало. Скажу больше: наслушавшись Кортика, я иногда подозревал, что, миновав мир желаний и мир форм, сразу вознесся в своем отречении от жизни в мир без форм, в котором царит лишь сознание, а пять чувств, дающих наслаждение, отсутствуют там напрочь. И тогда мудрая матушка, обнаружив зависший в моих глазах восторг и упоение от приоткрывшейся вдруг вечности, быстро возвращала меня в мир форм болезненным выворачиванием левого уха или подзатыльником. Я тут же ощущал свое тело и его унылые потребности и не обижался – она-то в моих зависаниях предполагала худшее, прятала режущие предметы и снотворное и на всякий случай готовила на ужин курицу с черносливом.

Вечность – это пустота. Пустота тоже не имеет границ. Это я сам придумал.

Через три года нашего проживания в Надоме родители Кортика – оба! – пожаловали в гости. Матушка очень волновалась перед этим визитом, отчего, вероятно, разбила две чашки из «бабушкиного» сервиза. А когда мама Кортика попросила подготовить чаепитие именно с этим сервизом, матушка от волнения уронила в кухне еще и заварочный чайник. Отец Кортика пошел узнать, что разбилось, потом минут пятнадцать успокаивал жену, а та плакала, уверяя, что помнит этот сервиз с детства и очень его любит. В результате через полчаса их пребывания в Надоме трудно было понять, отчего у обоих супругов слезятся глаза и опухли носы – от расстройства или от аллергии. Кортика на всякий случай отсадили в другой конец комнаты, а его родители закапали себе капли в нос и натянули на лицо небольшие респираторы.

Так что, когда моя матушка, ужасно нервничая, принесла в гостиную поднос с остатками сервиза, вазочками с вареньем (сама варила), слегка подгоревшим (от волнения) печеньем, и громко закричала от ужаса, увидев родителей Кортика в респираторах, и с грохотом уронила поднос, никто не удивился.

Вернее, мы с Кортиком не удивились, а что там происходило с супружеской парой, предохраняющейся от аллергии, все равно было незаметно.

Пока матушка убирала все с пола, они говорили по очереди. Сначала – отец, приподняв пятачок респиратора и установив его на лбу. Потом он возвращал его на место, а говорила мама Кортика, просто оттянув устройство от носа вперед.

Мы с Кортиком так были захвачены этими манипуляциями, что почти не обращали внимания на слова. Воспринимая их объяснения с безалаберностью семилетки, я понял только одно: родители Кортика собрались разводиться, пошли к врачу, который мирит распсиховавшихся супругов, и тот посоветовал им родить еще одного ребенка. От такого предложения родители Кортика распсиховались еще больше и рассказали о трудностях воспитания детей при проблемах с аллергией. Тогда умный доктор предложил завести каждому из супругов по ребенку на стороне, а брак не расторгать. И родители приехали сообщить Кортику, что мама беременна, а у папы тоже будет ребенок – родит его одна хорошая женщина, с которой папа давно дружит.

От такого известия моя матушка уронила совок с осколками сервиза и печеньем, пошатываясь, добрела до кресла, где и свалилась, схватившись за голову.

– У тебя будут братик и сестричка, – сказали родители Кортику. – У них разница приблизительно в полтора месяца.

Потом они стали приводить в чувство матушку. Она, добрая моя, очнувшись, о себе не думала. Сразу попыталась разобраться с проблемами родителей Кортика. Спрашивала, что ей придется делать, если новорожденные младенцы тоже будут раздражать своим присутствием слизистые оболочки и дыхательные пути отца и матери. Она сказала, что такое случается – у некоторых бывает аллергия на кошек, у некоторых – на цветы, а у кого-то – на детей, и те родители, у кого аллергия на детей, не заводят их в большом количестве, а концентрируют свои невостребованные материнские и отцовские инстинкты друг на друге.

Матушку уверили, что все будет хорошо.

Получилось действительно хорошо.

У мамы Кортика родилась девочка, а у папы – мальчик. Когда девочку принесли кормить, мама залилась слезами, и даже анализов не потребовалось, чтобы сразу определить – это аллергия.

Вы спросите, что же тут хорошего?

А то, что, во-первых, в результате этого эксперимента со сменой половых партнеров был точно установлен генетический носитель аллергена – это оказалась мама Кортика. Во-вторых, его папа от девочки не плакал и не чихал, а биологический папа девочки и чихал и плакал (из чего я лично сделал вывод, что эта напасть заразна при обмене жидкостями со слизистых оболочек). Было решено, что девочку будет кормить та женщина, которая родила папе мальчика, а мальчика отдали на вскармливание маме Кортика. Жить они стали общей двухмамной семьей, и моя матушка, уже готовившая для малютки комнату в Надоме и подыскивающая кормилицу, вздохнула с облегчением.

Для Кортика это был переломный момент. Он как бы нашел наконец для себя приемлемое объяснение своего вынужденного сиротства: раньше это как-то было завязано на особенностях его организма, что угнетало и настораживало. Теперь же отсутствие отца с матерью объяснялось их тяжелыми обязанностями по выращиванию двух однолеток – Кортик и его организм были тут ни при чем.

Письма от родителей по электронной почте он получал регулярно, но чувствовал себя более свободным.

– Когда они совсем про меня забудут, – объявил он как-то за завтраком, – я уйду в горы и буду там жить один.

Я был уверен, что про меня эти экспериментаторы уж точно забыли, однако еще через три года на чердаке Надома у одного из мансардных окон была установлена мощная подзорная труба. На треноге.

Мне тогда исполнилось десять. Накануне двое рабочих под строгим присмотром матушки затащили коробку на чердак и возились там больше часа. И я до малейших мелочей запомнил этот день рождения. Открытая металлическая кабинка поднималась медленно – Августин был «милым» раз шесть. В какой-то момент перед моим лицом появились поверхность чердачного пола и три растопыренные стойки. Потом я увидел подзорную трубу. Сознаюсь, родители Кортика сильно повредили тогда мою защитную оболочку, дав пробиться наружу почти всем основным сквернам: эгоистическому желанию, злобе, ненависти и гордости. Да-да, именно гордости. Я был горд, что могу с ненавистью отвергать такие подачки калеке-горбуну. Я был бы меньше оскорблен, предложи они мне космический корабль. Конечно, я вышел из себя.

Позже, объясняя Кортику мое «психованное», как определила матушка, поведение, я сказал, что в тот момент две грандиозные мечты наложились одна на другую и усугубили этим невозможность осуществления каждой: мечта человечества о небе и звездах и моя мечта о самостоятельных передвижениях по земле.

– Запомни! – шипел я в лицо озадаченному Кортику. – Никто из людей никогда не сможет сам оторваться от земли и взлететь, пока все обезноженные психованные калеки не пройдутся по этой самой земле.

– Люди давно уже летают в самолетах и космических кораблях, – осторожно напомнил Кортик.

Тогда я остервенело постучал ладонями по коляске.

– Может быть, ты еще скажешь, что я тоже хожу, где хочу?!

Впрочем, той же ночью мы с ним по очереди разглядывали изрытую космической оспой поверхность Луны.

На следующий день после обнаружения подзорной трубы я отослал родителям Кортика благодарственное письмо. Электронной почтой.

«Спасибо за напоминание, что у всего человечества, как у ничтожного инвалида, тоже есть неосуществимые мечты, но нельзя ли поменять подзорную трубу на браунинг № 1347?»

И моя жизнь переменилась.

И месяца не прошло, как в Надом пожаловал отец Кортика. Выглядело это так. В полдень из дорогого автомобиля вышел мужчина, степенно осмотрел дом и газоны, а поднимаясь по ступенькам лестницы, достал из кармана резиновые перчатки и небольшой респиратор. Через полминуты в коридоре перед ошарашенной матушкой стоял странный человек совершенно неопределимой внешности. Матушка, естественно, попросила его снять «намордник с лица», отец Кортика с неохотой подчинился, после чего не отказал себе в маленькой издевке. Демонстрируя матушке свою физиономию и дождавшись ее удовлетворенного кивка – мол, узнала, отец Кортика поинтересовался:

– Не нужно ли снять перчатки и сравнить отпечатки пальцев с теми, которые я оставил в прошлый приезд на вот этой самой чашке? – Его палец укоризненно указал на чашку на подоконнике с забытыми остатками кофе двухмесячной давности.

Ну и кто мог такое выдать моей матушке? Только дорогой скандальный адвокат.

Пока он застыл укоризненным памятником, я успел сообщить ему, что Кортик приедет сегодня не раньше четырех часов, так что респиратор можно пока не натягивать.

Но самое интересное было потом. Развернув руку, отец Кортика уставил этот самый затянутый резиной палец в меня и строго заявил:

– А я, молодой человек, к вам по делу.

Мы направились в «комнату мальчиков», с трудом преодолев небольшой затор в гостиной: я совсем запутался, кто кого должен пропустить в дверь первым: инвалид в коляске – здорового, хозяин дома – жильца, мальчик – взрослого, а пока я все это обдумывал, моя оскорбленная намеком на свою неряшливость матушка на полном ходу рванула между нами.

Ну, скажу я вам, он меня поразил!

Во-первых, устроившись удобно в кресле, папаша Кортика сразу же предложил мне сделку. Информацию о браунинге № 1347 в обмен на информацию об уголовном деле № 9645, возбужденном НКВД в 1945 году. Видно, сильно я его достал, тем что вместо восторженных благодарностей все требовал и требовал от него этот самый браунинг. Почувствовав сильного соперника, я как можно безразличнее поинтересовался, на кой черт мне сдалось какое-то там уголовное дело?

Он встал:

– Как хочешь.

Тогда я решил открыть одну карту.

– Из этого браунинга застрелился известный человек.

Папаша Кортика сел.

– Твой родственник? – спросил он.

– Больше, чем родственник.

– Кто может значить больше, чем родственник? – удивился папаша.

– Любимый поэт, – ответил я скромно.

– Ага… – Он задумался, внимательно, будто в первый раз, осматривая меня с пристрастием пораженного человека. – Дай-ка угадаю… Уж не Маяковский ли?

Я растекся от унижения. Какой-то там адвокат, видя меня пятый раз в жизни, с ходу все угадал.

– Да ты не комплексуй, – стал он меня успокаивать, – я просто прикинул, кто из поэтов стрелялся, и наобум предложил Маяковского, потому что сам его почитываю…

– У него не было браунинга, – перебил я.

– Понятно…

– Ничего вам не понятно. У него был пистолет, зарегистрированный, а браунинга этого никогда до дня смерти не было.

– И ты хочешь выяснить, кому принадлежал браунинг?

После такого вопроса я слегка воспрял духом. Конечно, он попал в точку с именем поэта, но пришел-то сюда, чтобы узнать, зачем мне этот чертов браунинг!

– Выяснять нечего. Все и так ясно. Он принадлежал чекистам, которые за ним следили.

– Тогда зачем?..

– Я хочу поиметь этот браунинг на некоторое время. Чтобы застрелиться из него, когда умрет матушка.

– Чудненько, – заметил на это папаша, не раздумывая ни секунды над моим ответом. – Чудненько. Хорошо, что ты не фанатеешь от Есенина. Это я к тому, что пришлось бы веревку искать, на которой он повесился, или его тоже?.. – не суть. А вот, к примеру, столь любимый мною писатель Бабель был расстрелян. Из-за женщины, кстати. Сталин приревновал жену Ежова к Бабелю и расстрелял его. Найти в таком случае то оружие, сам понимаешь…

– Расстрелял… – я решил уточнить, – из-за чужой жены?

– Ну да. Он ее хотел.

Лаконично, ничего не скажешь. Даже странно для адвоката. Мы помолчали, потом я вспомнил, что в самом начале папаша Кортика предлагал мне сделку.

– Да, конечно. Сделка…

Он задумался, потом вдруг спросил, знаю ли я, как зовут бабушку Икара Кортнева. Так и назвал своего сына – по имени и фамилии.

– Кортик называет ее Соль, – осторожно заметил я.

– Вроде того, – вздохнув, кивнул адвокат. Огляделся и широким жестом руки предложил мне тоже поучаствовать в осмотре. – Она мне теща. Это все принадлежит ей. Это ее дом.

Я пожал плечами. Мне нравился Надом, но обсуждать наследственные дела я не собирался – хватит с меня страданий дядюшки Мони. В тот год он трижды отвозил нас с матушкой к нотариусу, опять изменяя свое завещание. Дядя Моня предпочитал, чтобы при его подписании присутствовали все, кто имеет хоть какие-то надежды на его имущество после смерти.

– О чем ты думаешь? – спросил папаша Кортика.

– О дядюшке Моне. Я вдруг подумал, что никакой он мне не дядюшка. Он дядя моей матери. Дядя моей матери мне кто?

– Не отвлекайся, – строго потребовал адвокат. – Ты знаешь, что в этом доме был потайной сейф?

Я встрепенулся:

– Был?..

– Если ты заметил, я проводил небольшой ремонт в подвале – устанавливал лифт – и ликвидировал сейф, – поспешил удовлетворить мое любопытство адвокат.

– А бабушка Соль? – удивился я.

– Ничего не знает. Теперь в бильярдной есть в стене ниша с подсветкой и декоративной композицией в японском стиле.

– А если она приедет сюда и не найдет сейф?

– Пока Икар здесь живет, бабушка под нотой номер пять не сунется в этот дом. Очень уж беспокоится о своем здоровье. Представь, ее мать умерла от астмы. – Он многозначительно посмотрел на меня, для чего даже подался вперед в кресле, потом откинулся на спинку и великодушно предложил: – Анализируй!

Мой мозг начал лихорадочно искать решение предложенной задачи. В такие напряженные моменты под моими полуопущенными веками глазные яблоки вращаются в разные стороны – Кортик как-то раз снял это на камеру и потом показал мои особенности мыслительного процесса. Зрелище ужасающее, поэтому, когда я широко открыл глаза и сфокусировал зрачки, адвокат с облегчением вздохнул.

– У Кортика наследственная болезнь? – предложил я свою версию решения загадки. – Его прабабка по материнской линии задыхалась в присутствии своей собственной дочери Соль?

– Браво, – скупо, но уважительно бросил адвокат. – Ее потом воспитывала тетка. Не родная, а жена умершего брата матери. Она от племянницы не чихала.

– А в сейфе бабушка Соль хранила секретный рецепт от аллергии?

– Нет. Она хранила там вот это. – Адвокат привстал и протянул мне конверт.

В запале решения загадки я не заметил, откуда он его достал.

Конверт надорван, достаю бумаженцию не первой свежести, и что я там вижу?

«На ваш запрос от… сообщаем, что такого-то числа 1997 года проходящая по уголовному делу № 9645, заведенного такого-то числа 1945 года первым отделом Симферопольского НКВД, гражданка Нина Гринович полностью реабилитирована в связи с отсутствием состава преступления».

Я три раза прочел, но не врубился.

– И что? – спрашиваю уже в лоб, затаившегося адвоката.

– Насчет сделки. Я расспрошу по своим каналам о браунинге, а ты попробуй выяснить, кто такая эта самая Нина Гринович и почему справку о ее реабилитации бабушка Соль хранила в потайном сейфе.

Уделал, что называется, «по полной». Я в долгу не остался. Спрашиваю заискивающе:

– Вы обиделись за то, что я не вышиваю крестиком и не выпиливаю лобзиком? Решили занять скучающего инвалида важным делом, да?

– Нисколько не обиделся, – отвечает адвокат, а сам встает и вроде собирается уходить.

Это я определил по тому, как яростно он стал стаскивать резиновые перчатки.

– Тогда почему – я? Потому что инвалид?

– Потому что ты снабжен отличной компьютерной техникой, потому что тебе всего десять лет, а мозгами ты стоишь двух моих секретарш.

– А при чем здесь возраст? – спросил я немного сурово, потому что старался скрыть очередную подкравшуюся скверну – распиравшую меня гордость.

– А при том, что ты неподсуден. Надеюсь, до четырнадцати лет ты успеешь это выяснить?

Сознаюсь, от такого объяснения мне стало не по себе.

– А что со мной будет после четырнадцати?

– После четырнадцати я возьму тебя на работу в свою контору, и уже нельзя будет заниматься сомнительными операциями моей тещи – наверняка там столько наворочено, что уголовной ответственности не миновать. Ты должен стать адвокатом с незапятнанной репутацией. Вот тебе дискета… – Он опять с ловкостью фокусника продемонстрировал коробочку в своей руке и протянул мне. – Здесь все, что мне удалось обнаружить в архивах сорок пятого по Крыму.

– Можно спросить, – решился я, взявшись за уголок коробочки с дискетой. – Что еще было в сейфе?

Адвокат, не отпуская коробку из пальцев, склонился ко мне и прошептал:

– Ни-че-го. Вот что странно.

Если честно, не очень-то я ему поверил.

– А… если бабушка Кортика все-таки здесь появится?

Он уже нетерпеливо перебил меня:

– Отдашь ей конверт с письмом, делов-то! Скажешь, что я раскурочил сейф, а его содержимое отдал тебе на хранение. В конце концов, это же наша бабушка Ассоль нашла для единственного внука Икара тебя с матерью.

Это была странная новость, я быстренько отложил ее на потом и спросил уже уверенней:

– Зачем вы взломали сейф?

И дернул на себя коробочку. Папаша Кортика выпрямился, потер лоб освободившимися пальцами и задумчиво заметил:

– На то были веские причины.

И ушел.

Тем же вечером я, не обращая внимания на присутствующего рядом Кортика, позвонил его папаше и спросил:

– Что делала бабушка Соль в Африке?

После довольно долгого молчания адвокат уверенно ответил:

– Это к нашему делу не относится.

Я, понятное дело, скопировал его интонацию и, добавив к уверенности в голосе немного наглости, заявил:

– Это мне решать.

– Ладно, – сдался адвокат. – Она искала там очередной клад. Моя теща помешана на кладах.

В этом месте совершенно неожиданно в разговор вмешался Кортик.

– Какая Африка? Вранье!

Адвокат, услыхав голос сына, тут же среагировал:

– Икара это не должно касаться ни в малейшей степени!

– Спроси, – не унимался Кортик, – разве Египет – это Африка? Мне все заливают про Африку, а бабушка открытки с пирамидами шлет!

– Бабушка Соль была в Египте, так ведь? – спросил я в трубку.

Адвокат молчал.

– Если мы с вами не будем взаимно откровенны друг с другом, боюсь, мне придется к четырнадцати годам искать другую работу, – перешел я к угрозам.

– Ладно, – сдался папаша Кортика, – она искала сокровища Третьего рейха. Вроде чаши Грааля. Индиану Джонса смотрел?

– Кто такой Рейх? – спросил шепотом Кортик, теперь подслушивающий прижатым к трубке ухом.

Я растопыренной пятерней отодвинул его лицо подальше и спросил:

– Нашла?

– На этот вопрос, – вздохнул адвокат на том конце провода, – тебе могут ответить только наши доблестные спецслужбы.

Не попрощавшись, он положил трубку.

– Ты собираешься работать на моего отца? – ужаснулся Кортик. – Ты – псих.

– Еги-и-ипет, – назидательно протянул я, – это Северная Африка. Повтори.

– Повторяю: ты – псих.

– Египет граничит с Ливией, Суданом и Израилем. Омывается Средиземным морем на севере и Красным на востоке.

– Хорошо, ты – умный псих.

– Ладно, не кипяти бамбук, Кортик, – сменил я тон.

– А ты не ищи рыбу на дереве, Атила, – не успокоился он.

– На вершине дерева! – простонал я. – На вершине…

Знаете, что ответил на мои страдания по поводу его плохой памяти этот девятилетний красавчик?

– Да ты ее нигде на дереве не ищи! Рыба – она же в воде!

Пришлось применить тяжелую артиллерию.

– Знаешь, что ценнее всего в мире?

Кортик почувствовал ловушку, но любопытство победило.

– Сокровища короля Рейха? Рейха третьего?

– Нет. Голова мертвой кошки.

Он замолчал, а по сценарию Дзэн Мудзю должен был спросить «почему».

– Знаешь, почему? – не выдержал я.

– Не знаю.

– А хочешь знать?

– Нет. Это из твоих закидонов на тему условности бытия, да?

– Нет, это на тему, что все в мире относительно.

– Ладно, – кивнул Кортик обреченно, – почему – голова мертвой кошки?

– Потому что никто не сможет ее оценить.

Ну вот, я ответил, а никакого удовлетворения не получил. Чтобы добить меня окончательно, Кортик подумал немного, а потом проникновенно так спрашивает:

– Атила, а при чем здесь рыба на дереве и мертвая кошка?

Ну… вы понимаете?!

Дискета с информацией об осужденных Крымским НКВД с 1945 по 1953 год потрясла меня. Я завис в ужасах переселения крымских татар и недели две уползал червем в глубь истории этой странной нации. Я бы дошел до самых истоков, но из чингизхановского ступора меня вывел очередной звонок папаши Кортика.

– Что-нибудь узнал?

– Из Крыма депортировали всех татар. Почему?

Он ответил с ходу, как будто сам только что ковырялся в татарском военном прошлом:

– Количество татар, работающих на оккупантов после захвата немцами Крыма, вызвало гнев Сталина. Не отвлекайся. Узнал, кто такая Нина Гринович?

– Жена писателя фантаста, – отрапортовал я.

– Почему фантаста? – удивился адвокат. – Насколько я помню…

– Гринович относится к разделу «Гротеск, гипербола, фантастика в литературе двадцатых годов». Упоминаются его рассказы «Крысолов», «Канат» и «Серый автомобиль». Я прочитал «Крысолова». Это фантастика с ужасами.

– А роман, именем героини которого назвали бабушку Ассоль, ты, случайно, не прочитал?

– Начал, – длинно вздохнул я. – Это мелодраматическая сказка. А из сказочников я читаю только Гофмана.

– Но все-таки ты немного узнал о муже реабилитированной Нины Гринович, – то ли похвалил, то ли пожурил меня адвокат. – Кстати, может подключишь к своему исследованию моего сына? Что он сейчас читает?

– Он читает журнал комиксов на английском языке. Главный герой там – Человек-паук, – отрапортовал я.

– И никакой надежды, что Икар как-нибудь на ночь… – задумчиво-мечтательно начал адвокат.

Мой приговор был неумолим:

– Будет читать фантастику и сказки? Никакой! Он вообще из всех книг предпочитает энциклопедии или справочники, да и то, если не найдет информацию в Интернете. Хотите на спор? Я могу угадать следующий журнальный интерес Кортика.

– Кортика? – удивился адвокат.

– Я так зову вашего сына. Кортик. Ему нравится.

– А мне нет, – озаботился адвокат. – Кортик… Звучит угрожающе.

– Сколько ставите? – Я решил раскрутить его на собаку.

– А ты? – попался адвокат.

– Если я проиграю, то обязуюсь прочитать Кортику вслух роман этого Гриновича, раз уж вы его так цените. Один роман. На выбор. Если проиграете вы, покупаете нам собаку.

– Да я бы и так вам пса купил, без всякого пари. А ухаживать за ним, когда он вырастет, будет, конечно же, твоя матушка и за отдельную плату, так? – поддел меня папаша Кортика. – Она же не позволит и копейки заплатить приходящему человеку. И тогда – прощай паркет в доме и деревянная мебель.

– Если вы уже сдаетесь, то знайте – я предпочитаю пуделей. Больших.

Не сразу, но адвокат согласился на пари. По его предположению Кортик должен был от комиксов перейти к журналам о путешествиях, дальних странах и парусных кораблях. Мне, соответственно, потом придется читать ему тот роман, где богатый мореплаватель сменит для романтической девушки цвет парусов на своем корабле. Я понял, что лето адвокат собирается провести вместе с Кортиком на своей яхте. Придется ему запастись респираторами.

Я же настаивал на голых женщинах, а журналы, в которых его сыночек будет это смотреть, – любые «для мужчин», на выбор адвоката.

Знаете, что из этого вышло? Мы оба проиграли. Но по-джентльменски оба выполнили свои обещания. С некоторыми отступлениями от первоначальных планов. В результате, когда Кортик от Человека-паука перешел к исследованию архивов Третьего рейха, я на ночь стал читать ему книжку фантаста Гриновича. Отказавшись от слезливого романа с парусами, историю о бегающей по воде женщине я дочитал до конца. Там тоже были корабли, паруса и все такое. Самым трудным в этом мероприятии было будить Кортика каждые пятнадцать минут.

Адвокат купил мне пуделя, не большого, а среднего, что, кстати, впоследствии было всеми воспринято с облегчением – большой пудель в припадках хорошего настроения, что вообще характерно для этой породы, не смог бы с разбега запрыгивать мне на колени, не опрокинув при этом коляску.

Пуделя назвали Улисс. Матушка кормила его со своей тарелки. Кортик брал его с собой на ночь в кровать. Но прыгал Улисс от радости, только когда видел меня. Сначала – вверх на месте, все выше и выше. Потом разбегался – и ко мне на колени. Мы катались вместе с ним по дому и по двору. Со стороны соседки-птичницы забор пришлось заменить на очень высокий – у Улисса появилась мечта поймать петуха или, на крайний случай – курицу.

В общем и целом все были счастливы.

Итак, в одиннадцать лет я не спеша закапывался в тяжелую жизнь Нины Гринович, а Кортик (после гимназии, бассейна и тира) рисовал карты сокровищ, которые последователи Гитлера могли запрятать в некогда частично оккупированной ими Африке, потом читал Заратустру – по полстраницы в день. По его предположению, бабушка Соль шла по следу уже много лет и вот-вот должна была сокровища найти. Иногда, в основном по ночам, мы обменивались с Кортиком информацией. Он по присланным некогда бабушкой Соль открыткам – в большинстве это были виды гостиниц-бунгало в городах со странными названиями – пунктиром рисовал на картах приблизительный маршрут бабушкиных странствий. Я составил таблицу основных дат жизни Нины Гринович и собрался уже отправить адвокату по электронной почте отчет о проделанной работе, как вдруг Кортик случайно рассказал мне о доме бабушки Соль в Крыму.

– Большой странный дом с нависающими над обрывом террасами, с левого края три этажа, с правого один – дом ступеньками, по всем стенам вьются розы – не обычные, а те, что цветут пучками, и по маленькому дворику ходит павлин и кричит дурным голосом.

Получилось заманчиво. Чтобы я не подумал, что Кортик все выдумал (мне это и в голову не пришло – он и врать-то не умел достойно, все путал), увлеченный наследник странного дома с розами и павлином показал фотографию из давних времен, когда его еще не было.

На цветном снимке разноуровневое строение из белого шершавого камня нависало над морем, а море сливалось цветом с небом, и розы действительно висели на белых стенах уже готовыми букетами, и озабоченный павлин раскрыл свой веер на заднице – наивный – поверил в «птичку» фотографа.

Было заметно, как Кортик изнывает от желания побывать в таком сказочном месте, а для меня лично это значило одинокое лето – сын с отцом поплывут на яхте под этот обрыв.

Потом, вероятно, чтобы я оценил архитектурные способности его любимой бабушки, мне была показана еще одна фотография – черно-белая, из давних-давних времен, когда еще самой бабушки на свете не было. Старый домик в три маленьких окошка, у невысокого цветущего дерева стоят две женщины, одна держит на руках ребенка в длинной рубашке и панаме.

– Вот из какого сарайчика моя бабушка потом выстроила дом с розами в три этажа, – похвастался Кортик.

Я присмотрелся. Место на обеих фотографиях было одно и то же. Из засохшего впоследствии дерева добрые руки соорудили диковатый трон, сохранив несколько кривых веток для спинки и подлокотников.

Я перевернул старый снимок: «Нина и Леночка, Асе 3 года, 1944».

Перевернул цветную фотографию: «Прощай, Ираклий!»

– Принеси лупу, – попросил я Кортика.

Это я сделал на всякий случай, чтобы перестраховаться. Я ее сразу узнал.

– Что нашел? – дышал мне в затылок Кортик.

– Твоя бабушка Соль уже была на свете, – я показал на ребенка в панаме. – Как ее зовут?

– Соль… – пожал плечами Кортик.

– Позвони отцу и спроси, как точно зовут твою бабушку. Имя и отчество.

Пока Кортик возился с телефоном, я внимательно, миллиметр за миллиметром, изучил под лупой лицо одной из женщин. Потом открыл файл «Нина» и рассмотрел полустертый снимок из личного дела с дискеты адвоката.

– Отец спрашивает, зачем мне это нужно? – доложил Кортик, закрыв телефон ладонью.

– Скажи, что составляешь свою родословную. Рисуешь генеалогическое дерево.

– Чего?.. Ладно, пап, я рисую дерево для своей родословной. Ассоль Марковна Ландер. Спасибо. А почему она – Ландер, а я какой-то там Кортнев? Ладно, понял. Мама женилась и стала Кортневой. Ты женился? Ладно, ты женился. Хорошо, твоего дедушку я тоже запишу, диктуй. Двух дедушек? Ладно, давай двух. Пап, подожди, так высоко я дерево еще не нарисовал. Все неправильно? Прадедушки должны быть внизу дерева, в корнях? И мама хочет? Ладно, давай маму. Записываю. Маму бабушки звали Елена Ландер. Известная в своих кругах художница. Ее брат… Брат… Не так быстро!

Пока Кортик, рухнув навзничь на тахту, изображал унылым бормотанием в телефон большой интерес к своим предкам, я подумал, может ли имя Ася быть уменьшительным от Ассоль?

– Спроси, как звали жену брата. – Этой просьбой я только усугубил состояние уже почти теряющего сознание Кортика.

– Как звали жену брата? – закричал он, вероятно, стараясь тем самым перекрыть поток информации о родственниках. Посмотрел на меня дикими глазами и спросил: – Какого брата?

– Брата Елены Ландер, твоей прабабушки!

Он выслушал ответ, отключил телефон и довольно злобно на меня уставился.

– Ты меня!.. Ты у меня…

Пришлось подсказать:

– Я тобой манипулирую?

– Вот именно. Говори немедленно, зачем тебе имя жены брата прабабушки!

– А то что? – хмыкнул я.

– А то я тебе его не скажу!

Когда Кортик злится, он потеет. Вот когда я злюсь, мое тело теряет температуру, руки и ноги становятся ледяными. О чем это говорит? О том, что и здесь красавчику Икару повезло: он вампирит вас даже в моменты сильной злобы. Он забирает себе чужую энергию и подогревается изнутри! Моя матушка тоже – чем больше орет и злится, тем лучше себя после этого чувствует.

– Из разговора с твоим отцом я получил очень интересную информацию.

– Говори по делу! – потребовал Кортик.

– Твою бабушку зовут Ассоль…

– Это я сам тебе только что сказал!

– Хорошо, не кричи. По делу. У твоей бабушки была мама, ее звали Елена. Она умерла от астмы. Скажем, она жутко чихала в присутствии собственной дочери, это плохо кончилось.

– Зачем мне это знать? – Кортик почти успокоился, но все еще был против беседы на тему родственников.

– Твою бабушку воспитывала жена брата Елены. Как ее звали?

– Да откуда мне знать?

– Кортик, ты только что узнал это имя и не хотел мне говорить!

– А!.. Жена брата прабабушки… Екатерина. Это все на сегодня о бабушках и братьях?

Придется чем-то подогреть его интерес к родственным тайнам.

И я подогрел.

Можно сказать, что это был роковой для Кортика день. Его жизнь переменилась… впрочем, я уже говорил то же самое о своей жизни после разговора с адвокатом.

Подогреть интерес Кортика на том этапе можно было только информацией о кладах, сокровищах и тому подобном. Я и сказал о потайном сейфе, который бабушка Соль устроила в подвале этого дома. Он вскочил, но не успел добежать до дверей комнаты. Узнав, что его отец ликвидировал сейф, чтобы устроить в том месте икебану, Кортик остановился, выругался, и я про себя отметил, что ругается он, как шофер.

Кортик тоже не поверил, что в сейфе было одно-единственное письмо, да и то не имело никакого шифра или информации о сокровищах.

– Отец наверняка забрал себе все ценное, а тебе подкинул письмо, чтобы ты выглядел перед бабушкой главным злодеем, когда она вернется!

Я предложил другой вариант для обдумывания.

– Твоя бабушка оставила в своей спальне в письменном столе кучу документов. На дом, на квартиру, сберегательные книжки, альбом с фотографиями. А в сейф положила это письмо о посторонней женщине, которую сначала посадили за сотрудничество с фашистами, а потом реабилитировали. Тебе это не кажется странным?

– Что значит реаби…?

– Это значит, что спустя пятьдесят два года ее признали невиновной. Не было состава преступления.

– Спустя пятьдесят два года? Сколько же ей…

– Она умерла и не узнала, что ее оправдали.

– Я ничего не понимаю, – сознался Кортик. – Давай в шашки на поддавки?

– Тащи.

– А фашисты были до революции или после? – спросил Кортик, выигрывая.

– Что вы сейчас проходите по истории?

– Древний мир. – Кортик подставил мне последнюю шашку.

– А когда это было – Древний мир?

– Пять-шесть тысяч лет до нашей эры. А что такое наша эра, я не просек.

– Хочешь просечь?

– Нет. Хочу выяснить, зачем бабушка Соль спрятала это письмо в сейф.

Я задумался и нашел выход.

– А про евреев еще помнишь? Ты их историю изучал, когда подсел на глистов.

То, что Кортик изучал по собственной инициативе, он запоминал накрепко.

– Про евреев помню. Их истребляли все, кому не лень. Вавилоняне, потом – римляне, потом крестовые походы пошли. Последнее – холокост. Гитлеровцы уничтожали их тысячами. В прошлом веке. Начало сороковых годов. Во Вторую мировую. Ты опять проиграл, – сообщил повеселевший Кортик.

– Гитлеровцы во время Второй мировой назывались фашистами. Из Африки их выгнали англичане, а из России и части Европы – наши войска.

– Значит, – вздохнул Кортик, – это было после революции. Откуда ты все знаешь?

– Дядя Моня воевал, он рассказывал… – Я запнулся.

– Ваш дядя Моня – вечный штабист, – повторил Кортик слова моей матушки.

«Вечный штабист» – так она говорит.

Месяц назад моя матушка ездила в очередной раз с дядей Моней к нотариусу. И получила свою ксерокопию очередного завещания. После шестидесяти лет у дядюшки начался, как это называет моя мать, брачный период утомленного жизнью самца. Браки были недолгими. Каждый раз, когда дядя Моня разводился, он переписывал завещание на свою племянницу – единственную родственницу – мою матушку. И дом в Англии с десятью акрами земли некоторое время – обычно не больше года – условно принадлежал нам. Потом дядя Моня опять женился и писал новое завещание, по которому матушке отписывалось незначительное имущество и его золотой с инкрустацией портсигар восемнадцатого века. Для усиления любовной гармонии дом в Англии отписывался после его смерти новой жене. Браки у дяди Мони длились в среднем от полугода до трех. Потом развод – нотариус – новое завещание: дом в Англии – матушке, портсигар – в музей. При каждом новом браке музей на некоторое время терял портсигар, а матушка – имение в Англии. Из ценных вещей у дяди Мони были еще перстень с изумрудом, нефритовая фигурка медведя девятнадцатого века и коллекция монет. По некоторым намекам матушки я понял, что эти ценности дядя Моня с каждым новым браком перетасовывает между своими бывшими женами.

Я подкатился к матушке и потребовал показать последнюю бумагу от нотариуса.

– Мал еще, – отмахнулась она.

Я не отставал. Мне и нужно-то было всего лишь посмотреть на подпись дяди Мони. Уже несколько дней мне казалось, что я где-то раньше видел странную закорючку, которой подписался один из троих членов комиссии в деле № 9645.

Она замахнулась полотенцем, отстаивая свое право взрослого человека не пускать детей к важным документам.

Иногда матушка бывает непробиваемой. Я попросил другие копии завещаний с его подписью, которые были раньше и уже не имели никакого юридического значения. Она не на шутку разозлилась. Пришлось идти на попятную. Я предложил матушке посмотреть в компьютере один документ и сказать, чья там подпись.

– Дядя Моня подписался, – уверенно кивнула она. – Куда это ты влез своим шнобелем? Давай открывай всю страницу. Сорок пятый год? Все ясно. Дядя Моня тогда сажал врагов народа. Пособничество оккупантам? Ну-ка, что за фамилия? Не знаю такую.

– Сколько лет было дяде Моне в сорок пятом году?

– Дай подумаю… – Матушка застыла в раздумьях. – Лет двадцать?.. Двадцать три. Что у тебя за интерес к этой бумажке?

– Дядя Моня в свои двадцать три года отправил в лагерь сорокалетнюю жену известного писателя, – разъяснил я свой интерес. – Не знаешь, почему?

– Не сметь! – закричала матушка и наградила меня подзатыльником. – Не твое сопливое дело, чем занимался мой дядя в свои двадцать три года. Он нас содержал, когда я избавилась от твоего идиота папаши. В трудные времена перестройки! Никогда не забывал. Ну-ка, рассказывай, во что ты вляпался с этим ящиком!

Матушка не приветствовала мое общение с компьютером.

– Отец Кортика – адвокат… – начал я издалека.

– Тоже мне новость! – хмыкнула матушка.

– Ты знакома с бабушкой Кортика? Ее зовут Ассоль.

– Ассоль? Умереть – не встать! Нет, не знакома.

– Отец Кортика сказал, что это бабушка Ассоль предложила твою кандидатуру в няни.

Матушка молча вышла из комнаты и отправилась на второй этаж. Мы с Кортиком слушали ее шаги наверху. Через пару минут она вернулась с фотографией в рамке, подошла к Кортику и сурово поинтересовалась:

– Это твоя бабушка?

– Наверное, – пожал плечами Кортик.

– Что за наверное? Ты никогда не видел свою бабушку?

– Только на фотографиях.

– Умереть – не встать! Хотя… я ведь тоже ее не видела, а мы с тобой вместе с трех лет. Вот что я вам скажу: я не знакома с этой женщиной. Теперь объясните, как она могла меня рекомендовать?

– Может быть, ты была известной сиделкой? – предположил Кортик.

– Нет. Не была. Я окончила курсы медсестер, чтобы самой делать уколы своему сыну-инвалиду и еще чтобы отличать его настоящие нервные припадки от симуляции. Я никогда не работала медсестрой в больницах, слава богу, дядя Моня не дал нам умереть с голоду! Теперь объясните, почему вы разглядываете его подпись и задаете странные вопросы.

– У бабушки Ассоль в подвале был сейф. В нем лежало письмо. Вот оно на экране.

Матушка нащупала очки на груди, надела их, ознакомилась с письмом и с облегчением выдала:

– Слава богу, эту несчастную оправдали! – Она выпрямилась, сняла очки и поинтересовалась шепотом: – Вы вскрыли сейф хозяйки дома?

– Это сделал ее зять, – отмахнулся я.

– Да. Это сделал мой папа, – кивнул Кортик.

– Адвокат вскрыл сейф, достал оттуда письмо с подписью дяди Мони и отдал его тебе? – продолжала шептать матушка.

Я впервые видел неподдельный ужас в ее глазах.

– Нет, подпись дяди Мони я нашел в других документах, они были на дискете, но дискету… – я замешкался, соображая, – дискету тоже дал мне адвокат.

– Все ясно. Это – заговор! – определилась матушка.

– И что нам делать? – опешил Кортик. – Это… Это все потому, что вы евреи?

– Ты, – ткнула она пальцем в Кортика, – ни слова не скажешь о подписи Иммануила своему отцу. А ты! – Она повысила голос, повернувшись ко мне. – Ни слова не говоришь дяде Моне! Немедленно поклянитесь жизнью своих матерей, что так и сделаете!

Мы с перепугу поклялись.

– А я… – Матушке хватило пары секунд на раздумья. – Иду в гостиную и буду обо всем этом думать. Если кто хочет попробовать печенье, которое мне очень помогает думать, то поспешите. Оно еще теплое.

Матушка клятвой связала Кортика с его отцом, а меня с дядей Моней, это она сделала не по глупости, а из родственных соображений. И даже печенье с изюмом не помогло ей разобраться и дать потом другие указания. Поэтому с дядей Моней говорил Кортик, а с адвокатом – я. Тем самым мы не причинили жизни наших матерей ни малейшего вреда. Это я придумал так поступить.

Встречу с адвокатом я обставил с жуткой секретностью. Мы должны были разговаривать в беседке, на которую так любил залетать соседский петух.

– Подслушивающих устройств здесь нет! – заявил я, как только папаша Кортика, проведя рукой по скамейке, собрался усесться.

Он завис задом и подозрительно осмотрелся.

– Не понял?

– В доме говорить нельзя, – разъяснил я. – Там же повсюду ваши камеры наблюдений.

– Не повсюду, – адвокат наконец присел.

– Да, кроме одного туалета и матушкиной спальни внизу.

– Два туалета без камер, – уточнил адвокат. – Иллюзия присутствия родителей рядом с сыном. Но ты зря беспокоишься, передается только изображение. Для передачи звука на такое расстояние нужно слишком дорогое оборудование. Что ты выяснил?

– Нина Гринович дружила с матерью вашей тещи. С Еленой Ландер. Кортик нашел фотографию сорок четвертого года, на которой они вместе. Елена держит на руках маленькую бабушку Асю.

– Почему – Асю? – удивился адвокат.

– Там написано: «Нина и Леночка, Асе 3 года».

– Прекрасно! – Адвокат встал, вероятно, считая мою миссию выполненной. – Этим объясняется наличие извещения о реабилитации в сейфе бабушки Ассоль. Бабушка Ася! – Он хмыкнул.

– Сядьте, – попросил я гробовым голосом. – Это еще не все.

Я думаю, он сел от неожиданности.

– В комиссию, которая разбиралась с врагом народа Ниной Гринович, входил Иммануил Швабер, ему тогда было двадцать три года. Я сравнил подписи дяди Мони на его завещаниях и под приговором, и матушка тоже подтвердила – подпись его.

Адвокат открыл рот, но потом скривил его в усмешке.

– Ну ты даешь, Атила! – сказал он, совсем как Кортик. – Твой дядя Моня имел отношение к этой бумажке в сейфе бабушки Аси?

– Получается, что имел. Но и это не все. Выяснились некоторые подробности появления меня с матушкой в вашей семье. Вы сказали, что именно бабушка Соль рекомендовала вам взять мою матушку в няньки.

– Не просто рекомендовала, а можно сказать – приказала! Нет, сначала она предложила твою мать в домработницы, а потом – в няньки. Пришлось ее послушаться, ведь для проживания внука за городом она предложила свой дом.

– Вы не хотели брать медсестру с ребенком, так ведь?

– Не хотели. Ты не просто ребенок, а инвалид. Извини, но…

– Все нормально. Я инвалид, и осознаю это спокойно.

– Да… О чем это я?.. Мы долго с женой сопротивлялись. Но теща настояла, указав нам на профессиональные навыки и стаж работы твоей матери.

– Моя мать никогда не работала медсестрой.

– Но как же?.. – Он опять вскочил. – Мы проверяли ее документы! У нее был диплом медсестры!

– Диплом был, а рекомендаций не было, так ведь? Не было выписки с последнего места работы.

– Минуточку… Да, я этого не припоминаю… А ты откуда знаешь?

– Моя мама никогда нигде не работала. Она рано вышла замуж. В первый раз, – добавил я.

– В конце концов, – адвокат сел и оттянул узел галстука, – твое с матерью присутствие сделало жизнь нашего сына достаточно комфортной и разнообразной. У него отменное здоровье. Пока никаких увечий и травм… Давай просто подведем итог того, что мы узнали.

– Нет, не подведем, – уверенно заявил я.

– Не подведем? – опешил адвокат.

– Вы можете просто перечислить факты, но я на этом останавливаться не собираюсь. Итог подводить рано.

– Хорошо, я перечислю факты. Моя теща хранила в сейфе справку о реабилитации жены известного писателя. А твой дядя…

– Он мне не дядя. Я еще в прошлый наш разговор спрашивал, кем мне приходится дядя матери.

– Да? И что я сказал?

– Чтобы я не отвлекался.

– Вот именно. Не отвлекайся. Дядя твоей матери имел прямое или косвенное отношение к осуждению жены писателя. – Он задумался.

Выждав достаточно времени, чтобы профессиональный адвокат сориентировался в том, что сам сказал, я предложил вместо подведения итога перечислить возникшие вопросы. Тогда проще будет разбираться в первоочередности их решения.

– Вопрос первый (я загнул мизинец): наше с матушкой присутствие в доме бабушки Соль было ею подстроено с целью мести дяде Моне или по меркантильным соображениям?

Адвокат уставился на меня с удивлением и опять непроизвольно приоткрыл рот. В тот момент я почти поверил, что он совсем не в курсе дела, а бумажку из сейфа мне подсунул, чтобы занять работой и втереться в доверие.

– Вопрос второй (пришла очередь безымянного пальца): участие дяди Мони в осуждении Нины Гринович. Вопрос третий…

– Ты только что предположил две причины совершения преступлений – месть или выгода, – перебил меня адвокат. – Определись с предположениями.

– Начну с мести. Бабушка Соль родилась там же, где жила Нина Гринович, которая к тому же являлась подругой ее матери – судя по надписи на фотографии. Если мы ответим на вопрос об участии дяди Мони в деле № 9645, можно будет точно установить – месть это или меркантильный интерес.

В тот момент я сам себе ужасно нравился, а выражение лица адвоката только увеличивало мое упоение собственным умом и сообразительностью.

– Правда, тема мести несколько странная. Дяде Моне уже почти восемьдесят, ваша теща может не успеть ему отомстить. Чего она ждет? Тема выгоды мне больше нравится. Если бы вы меня не перебили и выслушали третий вопрос…

– Говори! – перебил адвокат.

– Хотелось бы знать, что именно делала Нина Гринович в оккупации. На вашей дискете только приказы, приговоры. А где хранятся дела, по которым выносились приговоры?

– Подожди, ты хочешь сказать, что у твоего… у дяди твоей матери и у моей тещи может быть какой-то общий меркантильный интерес?

– Вам это кажется невероятным? – Я изобразил удивление. – Зачем же вы тогда подсунули мне письмо из сейфа?

Адвокат молчал, напряженно что-то обдумывая. Я решил зайти с другой стороны.

– Что делает ваша теща последние годы?

– То же, что и всегда – ищет… клады… – начав уверенно, к последнему слову он совсем стушевался.

– А что она делала до того, как стала искать клады?

– Ездила с цирком по свету и искала… клады. Ерунда получается.

– Откуда вы знаете, что она ищет именно клады? – К этому моменту я начал сомневаться в умственных способностях адвоката, но своим ответом он развеял мои сомнения.

– Она их находит! – повысил голос адвокат. – Находит и получает свой процент! Официально!

– Тогда вся надежда на Кортика, – приуныл я. – Вы ничего толком не знаете.

– В каком смысле?

– Я думал, вы все знаете и будете постепенно подсовывать мне новые факты, проверяя мои умственные способности и интуицию на разгадке составленного вами кроссворда по поиску сокровищ.

– Сокровищ? – удивился он.

– Ну да. Вы занимаете мое время решением логических задач, изучением истории и вашего семейного архива, а в конце мы с Кортиком найдем замшелый сундучок с сокровищами.

– Ты сказал – вся надежда на Кортика. А при чем здесь мой сын?

– Я говорю с вами, а он – с дядей Моней. Потом мы суммируем информацию.

– Я не хочу, чтобы мой сын… – требовательно и почти зло начал адвокат, и тут уже я его перебил:

– Поздно. Гены сработали.

– Какие еще гены?!

– Ваш сын по ночам чертит карты предполагаемых мест хранения сокровищ, которые последователи Заратустры могли спрятать в Египте.

Следует признать, что Кортик получил нужную информацию гораздо быстрее, чем я.

Дело было в воскресенье. Он подошел к старому «Плимуту» дяди Мони, когда тот со скоростью хромой утки проехал все дорожки от ворот до Надома и остановился у крыльца. Подошел и сквозь стекло стал смотреть на старика. Дядя Моня минут через пять понял, что мальчишка пришел не просто поздороваться, и опустил стекло.

Кортик, не раздумывая, начал с главного:

– Иммануил Швабер, это вы вели дело № 9645?

Дядя Моня изумился, но вида не подал.

– Какого года? – спросил он.

– Тысяча девятьсот сорок пятого, – отрапортовал Кортик. – Дело жены одного писателя.

– Я, – сознался дядя Моня, открыл дверцу и осмотрел «пионэра» с головы до ног, после чего огласил приговор: – Десять лет лагерей. – Подумал и добавил: – Выжила. Вернулась в Крым.

– А что она сделала? Что значит – пособничество врагам? – продолжал допрос Кортик.

– Работа на врага в оккупированной зоне.

Кортик немного подумал, потом спросил:

– А где она еще могла работать в оккупированной зоне?

Дядя Моня тоже немного подумал и ответил:

– Нигде. Она могла уйти в подполье и вредить врагу. Но, имея на руках психически нездоровую мать и сильно опасаясь, что немцы ту просто ликвидируют, Нина Гринович пошла работать в типографию.

– Что она делала в типографии? – уточнил Кортик.

– Да уж не полы мыла! Она принимала самое активное участие в выпуске немецкой газеты. С ее участием было выпущено пять экземпляров фашистского средства массовой информации.

На этом разведывательная миссия Кортика была закончена – он узнал все, о чем я просил, но как всегда это бывает в беседах со взрослыми, из каждого их ответа вытекает масса новых вопросов. Например, таких:

– Немцы всегда убивали психов?

– На оккупированных территориях они в первую очередь убивали психически больных и цыган, – подтвердил дядя Моня.

– А вы? – прищурился Кортик.

– Уважаемый пионэр, вы переходите границы дозволенного. Станьте прямо перед полковником в отставке! Руки по швам!

– Я нечаянно, я не так спросил, – повинился Кортик, выпрямившись и вытянув руки.

– Что вы хотели спросить? Не был ли я психом?

– Нет, конечно. Я хотел спросить, вы убивали людей?

– Естественно, убивал! А теперь позвольте и мне уточнить некоторые детали нашей беседы.

– Не знаю никаких деталей, – тут же отбился Кортик.

– Тогда откуда вы могли узнать секретную информацию и номер дела сорок пятого года?

– Из письма. А письмо было в сейфе моей бабушки. Эту самую Нину Гриневич…

– Гринович.

– Да, Гринович, ее рели… оправдали, а она уже умерла и не узнала этого.

– Дай-ка подумать… – Дядя Моня закрыл глаза, чтобы зеленый цвет газонов и яркие листья облетающего клена на них не усугубляли сумбур в его голове. Посидев так немного, он приподнял тяжелые веки. – Я понял. Твоя бабушка получила известие о реабилитации Нины Гринович. – Сумбур в голове не проходил, Иммануил Швабер перешел на «ты»: – Твоя фамилия, если не ошибаюсь, Кортнев?

– Не ошибаетесь.

– Кортнева… Кортнева… – Дядя Моня опять закрыл глаза и пробормотал: – Нет, не помню такую…

Если бы в тот момент Кортик назвал фамилию своей бабушки – Ландер, сумбур в голове дяди Мони сразу бы улегся, и он бы все понял, и Кортик мог получить дополнительную информацию, и у нас тогда не было бы полдня простоя в расследовании этого дела.

Может быть. А может быть, и нет. Важно не это. Гораздо более важным тогда оказалось другое.

Сочтя беседу с пионэром законченной, дядя Моня повернулся назад и сказал:

– Павел Игнатьевич, приехали.

С заднего сиденья поднялся шофер, который обычно возил Кортика по всем местам учебы, отдыха и развлечений. Выглядел он неважно. Когда он так выглядит – а это бывает обычно по понедельникам, – матушка не разрешает ему садиться за руль «Лендровера» и вызывает такси, и шофер ездит с Кортиком в такси как пассажир.

Шофер выбрался из машины, потрепал Кортика по волосам, помог выйти дяде Моне, и они пошли в Надом, где дядя Моня выпил чаю, а Павел Игнатьевич принял с моей матушкой лекарство.

Пока взрослые пили чай и лечились, Кортик передал мне полученную информацию. Было решено подняться в комнату бабушки Соль и провести там обыск и более тщательное изучение ее альбома с фотографиями.

Кортик никогда не ездил со мной в лифте – «…ах, мой милый Августин, все про…»

– Августин! – кричал Кортик, поднимаясь по лестнице. – Все прошло!.. Все прошло!..

За ним, повизгивая от радости, бежал Улисс.

Мы потрудились на славу. Даже стены простучали. Если и в этой комнате есть видеокамеры, то папаша Кортика повеселится на славу. Вся добыча – кучка черно-белых фотографий, выпавших из второго тома Льва Толстого.

Разложив фотографии на полу, мы определили, что все они с одного мероприятия, а именно – с похорон.

– Ты не замечаешь ничего странного? – спросил я у Кортика.

– Замечаю, – кивнул он. – Дядя Моня в странной шляпе и с усами. Это точно он, посмотри на нос!

Я задержал дыхание. Фотография, на которую указывал Кортик, была самой малонаселенной. У закрытого гроба, который поставили на землю, стоял высокий мужчина в шляпе и длинном кожаном пальто, зауженном в талии. В нескольких шагах от него маячили еще двое мужчин с лопатами. Неподалеку – ограда, за нею кое-где могильные памятники и больше никого из людей.

На остальных снимках народу прибавилось, но все было странно, неорганизованно. Люди стояли кучками у холмика с землей. Еще на одной – невысокий памятник неподалеку от свежей могилы.

– А ты что странного заметил? – спросил Кортик.

– Фотограф снимал издалека. Так похороны не фотографируют. У моей матушки много фотографий с разных похорон, на них куча родственников, да еще и мертвец в гробу крупным планом. Все рыдают и позируют. А здесь, видишь, кто-то снимал с далекого расстояния. Вот на этой фотографии ветка мешает, а лиц людей вообще не разглядеть – далеко.

– Что ты думаешь? – спросил Кортик.

– Ты первый говори.

– Я думаю, что это похороны. И что фотографировала из кустов бабушка Соль. Видишь, ее нигде нет, и фотографии она не положила в альбом, а спрятала в книжке. Теперь ты говори.

Я тоже решил, что снимала бабушка Соль и что это могли быть похороны Нины Гринович.

– Покажем дяде Моне эту фотографию? – предложил перейти к действиям Кортик.

– Сейчас? – ужаснулся я.

– А вдруг он завтра умрет? Сам говоришь, что он все время пишет завещания. Он может умереть в любой момент, и мы тогда ничего не узнаем.

– Он пишет завещания не потому, что готовится к смерти, а потому что готовится к свадьбе!

– Тем более! – завелся Кортик. – Укорачивает свою старческую жизнь сексом.

И мы отправились с фотографиями вниз. Кортик – по лестнице, Улисс – за ним, я – на лифте.

Кортик добежал первым. Когда я подъехал на коляске, он уже нетерпеливо топтался в дверях столовой, а трое взрослых за большим круглым столом смотрели на него с задумчивым недоумением.

Я подъехал, взял у Кортика один снимок и бодрым голосом объявил:

– Дядя Моня, мы тут в бабушкиной спальне нашли вашу фотографию.

– Да, – поддержал меня Кортик. – Вы на ней с усами и в женском кожаном пальто.

Немая сцена.

Дядя Моня недолго разглядывал фото, потом перевернул его, и я обругал себя – ничтожный мученик ада, потерявший соображение! – я не посмотрел на оборотные стороны снимков, а ведь там столько может быть написано!

– Тысяча девятьсот семидесятый, – задумчиво произнес дядя Моня и по очереди одарил нас с Кортиком тяжелым взглядом. – Крым…

– Моня, расскажи мальчикам, кого ты там похоронил, а то они бог знает что напридумывают, – попросила матушка.

– Это была рабочая командировка с соответствующим грифом секретности, а сорок лет еще не прошло! – заявил дядя Моня.

Мы с Кортиком хором вдохнули воздух и со стоном выдохнули. Тайна ускользала от нас из-за какого-то там грифа секретности!

– А можно не считать этот срок? – спросил Кортик. – Я подумал, вдруг… Ну, вдруг вы неожиданно… Вы же уже старый, все может случиться.

– Хорошо. Я вам расскажу, кого похоронил в семидесятом, а вы, молодой человек, за свою наглость будете наказаны.

– Я согласен! – подпрыгнул Кортик.

– Вы будете наказаны свадьбой, – заявил дядя Моня.

– Как это? – От неожиданности я сильно дернул за обод левого колеса и закрутился на месте.

– Свадьбой? – прошептал Кортик.

– Именно. Вы будете присутствовать на моей свадьбе. Поднесете кольца в нужный момент.

– А, кольца!.. – перевел дух Кортик.

– Вы будете в греческой тунике.

Я прыснул. Кортик занервничал.

– С венком из лавровых листьев на голове и с луком через плечо! – громко объявил дядя Моня и для подтверждения своего решения стукнул ладонью по столу. Отчего шофер Павел Игнатьевич поднял голову, лежащую на столе рядом с тарелкой, подпер ее рукой, обвел всех присутствующих отстраненным взглядом и погрозил пальцем:

– Детей бить нельзя…

Дядя Моня ждал, не сводя тяжелого взгляда с Кортика. Тот растерянно посмотрел на меня.

– Туника – это женское платье?

– Да нет, это носили все греческие боги и мужчины, – успокоил я его как мог.

Кортик посмотрел на фотографии на столе. Опять – на меня.

– Деточка, ты будешь неотразим, ты же настоящий греческий бог! – прошептала моя матушка, подтянула к себе Кортика за руку и поцеловала его в лоб. – Тебя я тоже очень люблю, – сообщила она мне, как обычно делала после ласки другого мальчика.

– Ладно… – вздохнул Кортик.

– Непреме-е-енное условие! – тут же проблеял дядя Моня. – Никаких стрижек до регистрации брака. Никаких парикмахерских в ближайшие десять дней.

– А он и не собирался. – Матушка потрогала светлые кудри Кортика и обратила свой взгляд на меня. – А вот тебя давно пора стричь!

Дядя Моня тоже посмотрел на меня и спросил, с чего начать?

– С сорок пятого года! – сказали мы с Кортиком хором.

Вот что мы узнали.

Получив в двадцать лет ранения на фронте, дядя Моня с сорок четвертого года находился при штабе N-ской армии, освободившей Крым.

– Ты был энкавэдистом? – поинтересовался Павел Игнатьевич, после чего опять уронил голову на стол.

– Не засоряй мозги подрастающему поколению. Я работал на страну и на победу. А Нина Гринович работала на немцев, печатала газету в типографии. У нее был аусвайс, но тогда существовал комендантский час. Она попалась патрулю и была отправлена в трудовой лагерь.

– В Германию, – кивнула матушка.

– Нет, не в Германию. В Прибалтике тоже были немецкие лагеря. Сгинуть она там не успела, но и возвращаться домой ей было не с руки – из одного лагеря в другой. Но она вернулась. Она могла остаться в Прибалтике, как жертва концлагеря, под другим именем – кто бы там документы проверял после освобождения! Знала, что в Крыму ее обязательно арестуют за пособничество немцам, но вернулась. У нее, видите ли, была идея. Устроить музей своего похороненного в Старом Крыму мужа. Ради этого и вернулась. И на что она надеялась, я вас спрашиваю? – Дядя Моня осмотрел всех присутствующих: – А вот на что. Оказывается, печатая немецкую газету, Нина Гринович узнала важные для советской разведки сведения. Она спрятала один листок дома. Вернувшись, достала его и сама пришла в отдел Наркомата.

– Таки ей было на что надеяться! – вступила моя матушка. – Она рассчитывала на прощение, если данные из газеты имели ценность для Советской армии.

– Таки зря надеялась! – разнервничался дядя Моня. – Ее сначала приговорили, а потом стали исследовать содержимое газеты. Нашли кое-что интересное. Например, по затонувшему «Германику» – гордости немецкой нации, огромному кораблю, который потопила наша подводная лодка. Я знаю, что в сорок шестом к ней в лагерь дознаватель приезжал. Видно, информации из той газеты было недостаточно. Не знаю, помогла ли ему жена писателя, но срок ей не скостили. А капитану подводной лодки, который выпустил по «Германику» торпеды, героя дали.

– Теперь про похороны, да? – не выдержал такого длительного отступления Кортик.

– Помедли, молодой человек! – осадил его дядя Моня. – Были годы после лагерей, когда Нина Гринович вернулась в Крым.

– Она-таки сделала музей? – спросила матушка.

– К тому времени в домике писателя председатель исполкома устроил себе курятник. Эта женщина была бесправна, она не могла пойти и выгнать птицу из домика. Она пошла другим путем. Она начала писать в Союз писателей, составлять сборники произведений своего мужа, жаловаться, просить, требовать. Через три года такой деятельности Союз писателей прибавил ей пенсию, как вдове Гриновича. Председатель сам убрал кур и уток, а уж вычистить после этого дом было для Нины Гринович после лагерей плевым делом. Хоть она и вернулась больной и почти лысой.

– А потом она умерла и тайну с собой унесла в могилу? – опять потерял терпение Кортик.

Его усадили за стол и дали чаю.

– В семидесятом году я все еще был на плаву. Евреи и тогда никому не нравились, но я выбился в офицеры госбезопасности. И вдруг мне сообщают, что Нина Гринович при смерти. Подняли дело сорок пятого. Уже из архивов контрразведки. Предложили мне отправить к ней человека для беседы. Вдруг она не все отдала в сорок пятом? А потом обиделась за лагеря. К тому времени домик писателя стал музеем. И все отдыхающие в Крыму считали необходимым посещать его, а потом, как полагается, фотографировались с вдовой. Могилку писателя вдова привела в хорошее состояние. На могилу тоже ходили толпами. Никто не вспоминал Нину Гринович, осужденную за пособничество оккупантам, она стала вдовой известного писателя, книги которого обожали женщины и дети. Вероятно, молодой человек, – дядя обратился к Кортику, – ваша бабушка тогда жила в Крыму или приезжала отдохнуть – в судьбе вдовы многие принимали участие. Из ее похорон местные жители собирались демонстрацию устроить. Одних венков было заготовлено полста. Вот мне и намекнули, что осужденная на десять лет лагерей не должна иметь такое важное погребение. Я сам поехал.

– Она сказала вам про сокровища? – уже почти не надеясь на тайну, спросил Кортик.

– Молодой человек, – уставился на него дядя Моня. – О чем вы все время твердите? Какие сокровища?

– Утонувшие! – не выдержал и я тупости взрослых. – Вдова писателя хотела откупиться от ареста важными сведениями о сокровищах на затонувшем корабле! Это же понятно!

– Не смей повышать голос на дядю Моню! – закричала матушка и повернулась к дяде: – Подростки. – Она поправила ему воротник рубашки, смахнула крошки с вязаной шерстяной безрукавки. – Ничего, через пару лет они забудут про сокровища, будут интересоваться девочками.

После этих слов дядя Моня покосился на меня с исследовательским интересом. Потом очнулся, сопоставив образ в инвалидной коляске и девочек, и продолжил:

– В чем-то они правы. Но это не золото-серебро в сундуке капитана Флинта. Из немецких архивов удалось выудить информацию о перевозке на «Германике» ядерного вещества. Немцы тогда вовсю разрабатывали новое оружие. Радий стоил куда дороже золота.

– И что? – уныло поинтересовался Кортик. Его явно не вдохновило услышанное.

– Информация не подтвердилась. Во всяком случае, если речь и шла о радии, то не в таком количестве, ради которого стоило начинать поисковые работы. Потом в сорок пятом американцы устроили Хиросиму, а там уж и мы через пару лет сделали атомную бомбу. А Нину Гринович я в живых не застал.

– Но ты ее похоронил? – Я кивнул на фотографию на столе.

– Вы просили тайну? Вот вам тайна. Я ее похоронил в семидесятом. Тихо, без шума. Вернулся в Москву. А через полтора года меня вызвали к председателю КГБ и отправили в Крым. Задание такое: выкопать останки вдовы писателя и тщательно их обыскать.

– Зачем? – выдохнул Кортик с ужасом.

– Если бы я чего нашел, я, может быть, спустя столько лет сказал вам, зачем. Но могила Нины Гринович оказалась пустой. Вот так, молодые люди.

– Пустой гроб? – Мне стало не по себе.

– Гроба тоже не было. Ну как? Не разочарованы?

– Что ты такое рассказываешь, Моня?! – возмутилась матушка.

– Но они же хотели узнать страшную тайну! Надеюсь, я оправдал их ожидания. Помните, юный греческий бог – никакой стрижки до свадьбы!

– Ты все выдумал? – Матушка улыбнулась и легонько толкнула дядино плечо своим.

– Детям врать нельзя. Можно чего-то недоговаривать в силу неразвитости их мышления. А врать нельзя.

Шофер Павел Игнатьевич приподнял голову и подтвердил:

– Детям врать нельзя!

Дядя Моня встал, собираясь уходить. Матушка тоже встала.

– Минуточку! – Я подъехал поближе к столу и показал на фотографии: – Странные похороны за оградой кладбища. Почему ее не захоронили рядом с мужем?

Дядя Моня, опершись о стол, со старческой невозмутимостью поднял сначала правую ногу, затем – левую, и ждал, когда присевшая рядом матушка поможет его ступням попасть в ботинки, а потом завяжет шнурки. Он ответил, когда матушка встала и погрозила кулаком в мою сторону.

– Эта информация, молодой человек, пока вам недоступна в силу малого возраста.

– Вы вообще на чьей стороне? – спросил Кортик. – Кто-нибудь извинился перед вдовой за лагеря?

– А вот это не обсуждается в силу неразвитости вашего мышления, юные пионэры.

Кортик в греческой тунике, в сандалиях с переплетенными на икрах веревками, с огромным луком через плечо и длинной стрелой в руке (этой стрелой да из такого лука можно было сразу насадить, как на шомпол, полдюжины желающих подставить свое сердце Амуру) произвел на свадьбе фурор. Желающих сфотографироваться с ним было столько, что мой друг тут же получил эксклюзивное предложение о подработке в загсе в летние каникулы.

Через месяц после нашей беседы с дядей Моней пустующий дом напротив, обложенный черным камнем, заселили. Новый жилец оказался невысоким приземистым немцем с обширной плешью от лба до затылка и в круглых очках на небольшом остром носу. Его пухлый рот всегда был в положении готовности к чмоку, отчего щеки казались втянутыми.

– Почему ты решила, что он немец? – спросил я у матушки.

– Ты видел его жилетку? Нет, ты видел его жилетку? А не видел, так и не говори ничего! Такие жилетки носят только одесские евреи и обрусевшие немцы.

Вы уже-таки поняли, что моя матушка была одесской еврейкой?

– А может быть, он одесский еврей? – поддел я ее.

– С такой жиденькой шевелюрой в пятьдесят восемь лет? Я тебя умоляю! Немец из Кёнигсберга.

– Откуда ты знаешь, сколько ему лет?

– Охранникам на въезде в поселок нравятся мои пирожки с творогом. Я могла поинтересоваться новым соседом?

Через несколько дней после заселения немца случился неожиданный звонок от бабушки Соль. Обычно она звонила поздно вечером, чтобы застать Кортика дома, а тут – в девять утра. Я взял трубку и предложил ей перезвонить на мобильный внука. Бабушка Соль только фыркнула.

– У меня к тебе несколько вопросов. Тебя действительно зовут Атила, или это прозвище?

– Действительно, – ответил я, едва не спросив, а с чего ей пришло в голову назвать внука Икаром.

– Тогда, Атила, говори, что у вас нового. Говори быстро и как на духу.

Поскольку она не определила, что имеет в виду под «новым», я сообщил то, что волновало меня:

– На даче напротив поселился сосед. Матушка говорит, что он немец.

– Вот именно! – возмущенно выкрикнула бабушка Кортика в трубку. – Отец Икара часто приезжает?

Я не сразу сообразил, что значит «часто», и ответил неопределенно:

– Бывает.

– Он лазил в мой сейф? – вдруг спросила она.

Пока я лихорадочно перебирал в голове варианты ответов, бабушка Соль раздраженно приказала:

– Говори – да или нет!

– Да.

– Давно?

– Да.

– А ты не видел, случайно, что он туда положил? – спросила она вкрадчиво.

– Ничего он не мог туда положить.

В трубке наступила тишина. В эту минуту я почувствовал ее совсем рядом, как будто она стояла позади коляски и, наклонившись, дышала мне в макушку. Мне стало стыдно – я столько разного узнал об этой женщине без ее на то разрешения, что врать было невозможно. Я сказал, что сейфа больше нет.

– И что там теперь вместо сейфа? – Она, казалось, не удивилась моему сообщению.

– Икебана.

– А ты не знаешь, что адвокат сделал с бумагами из сейфа? – Она понизила голос до заговорщицкого шепота.

Эта попытка привлечь меня на свою сторону была лишней – я уже был ее рабом.

– Одну бумажку он мне отдал.

– То есть… не Икару? – не поверила она.

Мне стало обидно. И я дал понять, что тоже чего-то стою.

– Иммануил Швабер, дядя моей матери, вас помнит.

– Этот старый козел еще жив? – весело спросила она.

– Да. Недавно женился.

– Ну вот, сколько нового я узнала!

– Вы позвонили утром, чтобы посплетничать с моей матушкой?

– С тобой мне тоже понравилось.

– Да? Тогда ответьте на один вопрос. Кто такой Ираклий?

– Павлин?.. – Судя по голосу, она ужасно удивилась. – Это мой павлин, он уже умер. А откуда?..

– Кортик показал мне фотографии вашего дома в Крыму.

– Ах так? Я вижу, ты серьезно занялся изучением моего прошлого. Слушай, Атила. Хочешь увидеть большое-большое удивление на лице моего зятя?

– Зятя? – не сразу понял я. – Адвоката. Что значит большое удивление?

– Это когда у него челюсть отваливается, а потом он изображает что-то вроде кривой улыбочки.

Я засмеялся – так здорово она описала знакомое мне выражение.

– Вижу, ты меня понимаешь. Скажи ему, что из-за его глупости с уничтожением моего сейфа на днях убили русского летчика. В Бразилии. В гостинице Рио-де-Жанейро.

– И что? – я напрягся.

– Он приехал на выставку оборонных технологий. После убийства кое-что из этих самых технологий пропало. Прибор, который может найти в куче металлолома любую заданную кристаллическую структуру, например свинца.

Поскольку я ничего не понял, то спросил, поймет ли адвокат все, что она сказала.

– Конечно, не поймет! – уверенно заявила она. – Пока не поймет. Но челюсть уронит.

– И то, что вы сказали, имеет отношение к бумагам из сейфа?

– Это и дураку ясно, – оценила мою сообразительность бабушка Соль и положила трубку.

Я не находил себе места, пока в Надом не приехал адвокат.

Сначала я отчитался о проделанной работе. Было заметно, что он поражен.

– Не ожидал… Ваш дядя Моня, бабушка Соль, похороны Нины Гринович. Не ожидал… Повестушку обо всем этом не хочешь написать? – вдруг спросил он, уколов меня хитрым взглядом.

– Нет. Я хочу…

– Да, конечно, – перебил меня адвокат. – Ты хочешь браунинг № 1347. Вуаля!

Он стукнул по столу револьвером. Рядом со сканером эта вещица казалась первобытной до дикости.

Я сидел и смотрел на оружие, не притрагиваясь к нему.

– Возьми его в руки, – предложил адвокат.

Я взял. На стволе у рукоятки было выгравировано латинскими буквами: браунинг патент № 1347.

– Тяжелый… Он заряжен?

– Нет. В нем было два патрона. Я их вынул.

– Как вам удалось его достать?

– Адвокатский принцип взаимного обмена.

– Это… дорого?

– Все относительно. Зависит от усилий, которые человек прилагает. Мне это почти ничего не стоило. А теперь, с твоего позволения, я его заберу.

– Как это?.. – опешил я.

– Ты собрал и систематизировал информацию на заданную тему. Я привез тебе браунинг. Он твой. Как только получишь паспорт, я помогу на него разрешение оформить. Зарегистрируем как коллекционное оружие. Девятнадцатый век все-таки.

– Подождите! Так нечестно.

– Почему – нечестно? Это твоя вещь, она хранится у твоего адвоката.

– Тогда пусть хранится в этом доме.

– Здесь нет сейфа, – возразил адвокат и злорадно напомнил: – Я его ликвидировал! Как только захочешь подержать браунинг в руках, звони. Я приеду и привезу его.

Я задумался. Была во всем этом какая-то ловушка, но уличить адвоката в мошенничестве…

Заметив мои потуги выйти из ситуации хоть с каким-то положительным результатом, адвокат подтянул коляску к себе, наклонился и сказал мне в лицо:

– Ты выбрал вещь, которой в твоем возрасте не можешь владеть. Ты мог попросить кольцо с бриллиантом или говорящего попугая. Но ты предпочел то, что недосягаемо. Почему?

Я задумался и предложил ему следующее:

– «Тот, кто играет на арфе без струн, может так же играть на флейте без мундштука».

Я и сам толком в тот момент не понял, что именно хотел сказать.

Адвокат откинулся на спинку стула.

– Тэттэки Тосуи, – сказал он, усмехнувшись. – Железная флейта. Гэнро. Берешь стержень, на котором нет ни мундштука, ни отверстий для пальцев, и играешь. Я всегда не доверял Востоку. Я им восхищался, но не доверял. «Платье Голого короля» – помнишь? Есть такая сказка.

Я неопределенно кивнул.

– Двое портняжек проникли в королевский двор и изображали изготовление дорогого наряда, за что брали большие деньги. На кружева, на золотое шитье, на редкие ткани. Придворных, желающих посмотреть на их работу, они приглашали в мастерскую, показывали голые стены, на которых якобы висели одежды, а кто эти одежды не видел, объявлялся дураком. Никто не хотел прослыть дураком. Соловьев назвал буддизм «религией эгоизма». Мне всегда было не по себе в позе лотоса, я не умею играть на флейте без мундштука и на арфе без струн. Но всегда могу изобразить, что играю – чувствуешь разницу? Если ты слушатель – тебе выбирать, слышишь ли ты музыку, или ты дурак.

– А если я не изображаю? Если я абсолютно уверен, что сыграю на любой железке как на флейте. Как бы сказать точно… Это оружие – оно стало моим, как только я захотел им воспользоваться. Может быть, потому, что больше никто его не хотел? – закончил я неуверенно. – Оно никому больше не нужно…

Адвокат посмотрел на меня с сочувствием:

– Ты сильнее, чем я ожидал. Что ж, тогда и говорить нам будет проще. Предположим, я слышу твою флейту, поэтому принес тебе браунинг, хоть ты и не можешь им владеть. Условия сделки выполнены.

– Он мне нужен! – настаивал я.

– Не нужен. Тебе всегда будет нужен человек, который бы этот браунинг смог раздобыть. Ты так оцениваешь людей – по способности найти условную вещь, по умению слышать твою игру на железке без отверстий. И так ты навязываешь человеку свою цену.

– Может быть, вы знаете, что ценнее всего на свете? – ехидно поинтересовался я.

– Знаю. – Адвокат встал. – То, что невозможно оценить. Икар! – вдруг крикнул он, отчего я дернулся. – Хватит подслушивать за дверью, заходи!

Он положил оружие в металлический ящик с задвижкой и натянул респиратор. В ящике что-то звякнуло. Может быть, те два патрона?

– Я и не подслушивал. – Кортик заглянул в приоткрытую дверь. – Я не хотел вас перебивать. Тебе позвонили, матушка сказала, чтобы отца не отрывали от общения с сыном.

– Извини, пойдем к тебе. – Адвокат быстро направился к двери.

– Мне так не нравится. Позвони. Вдруг твой ребенок заболел?

– Не выдумывай.

– Тебе пора домой.

Я слышал, как адвокат удивился в коридоре:

– Икар, ты что, не хочешь меня видеть?

– Видеть? Хочу видеть, но тебе все равно нельзя снимать эту штуковину с лица.

– Хорошо, я сниму. Немедленно!

– Не надо, пап…

– Сейчас же обними отца!

В коридоре послышался топот ног. Я понял, что Кортик убегает от снявшего респиратор папаши, и выкатился в коридор посмотреть на это зрелище. Они кинулись в столовую и бегали вокруг матушки, которая ничего не поняла и стала кричать, а потом хлестать полотенцем того, кто попадался под руку.

Через полчаса адвокат прилег на диване в столовой с мокрым полотенцем на голове и с засунутыми в ноздри тампонами, спрыснутыми специальным аэрозолем – скорая помощь при сильном раздражении слизистой.

– Звонила бабушка Соль, – сообщил я, подкатившись к адвокату поближе.

– Кому? – спросил он.

– Мне.

Он приподнял голову и посмотрел на меня, придерживая полотенце на голове.

– Надеюсь, ты?…

– Я рассказал о сейфе. Вы сами разрешили, если она спросит.

Адвокат лег и задумался.

– Почему вы его ликвидировали? – спросил я.

– У меня были на то веские причины, уверяю тебя. В этот дом трижды пытались забраться воры. Ничего не крали, но тщательно все обыскивали. Я подумал, что же может так привлекать их внимание? В доме нет ничего ценного, телевизор – и тот один-единственный. Причина могла быть только в секретах моей тещи. Я осмотрел здание, но не обнаружил ничего интересного. В четвертый раз, когда я уже начал ремонт перед вашим сюда заселением, воры нашли потайной сейф в бильярдной и пытались его взломать.

Адвокат вытащил из ноздрей тампоны и задумчиво их осмотрел. Говорить ему после этого стало легче, по крайней мере он перестал гнусавить.

– Их спугнули. Я не мог поселить няню с двумя маленькими детьми в доме с сейфом, который так привлекает к себе внимание. На глазах рабочих и с их помощью я его выдрал из стены и раскурочил. Я даже под каким-то глупым предлогом позвал двух соседей и охранника с въезда в поселок, чтобы все это видели. После чего все попытки проникновения в дом прекратились. Итак, ты сказал ей, что сейфа больше нет. И что она? Кричала? Ругалась?

– Она просила вам передать…

– Представляю! – хмыкнул адвокат.

– Что в Бразилии на днях убили русского летчика.

Адвокат сел, приоткрыв рот. Потом кивнул:

– Узнаю тещу!

Матушка подошла к нему с пепельницей. Несколько секунд адвокат смотрел на керамическую тарелку с лепной фигуркой растянувшейся на ней полукругом голой женщины, как на диковинное насекомое, незаметно подобравшееся близко. Потом сообразил и бросил в пепельницу свои тампоны из носа.

– Этот летчик приехал на выставку оборонных технологий. С выставки пропал прибор… Минуточку… – Я достал блокнот, который крепился в ручке кресла. – Пропал поисковый сканер по обнаружению металла путем анализа его кристаллической решетки. Она сказала, что этим сканером, скорей всего, будут искать свинец.

– Тебе нужен свинец? – поинтересовался адвокат.

Я неопределенно пожал плечами.

– И мне свинец не нужен! – нервно объявил он. – Эта женщина больна. Она может часами слушать новости по всем каналам, включая кабельные, а потом из разрозненных фактов, вроде убийства известного кутюрье или встречи через шестьдесят лет двух любовников в Риме, делает свои умозаключения, кричит: «Я так и думала!» – и начинает паковать чемоданы.

– Бабушка Соль знает много иностранных языков! – крикнул Кортик из моей комнаты.

– Всего пять! – крикнул в ответ адвокат.

Тут вдруг моя матушка, вытирая вымытую посуду, сказала от стола:

– Свинец предохраняет от радиоактивного излучения, – подумала и добавила: – Можно сказать, только он один и предохраняет.

Я уставился на нее, адвокат со стоном повалился на диван, а матушка кивнула, чтобы я оставил его в покое. Я покатил в свою комнату. К Кортику.

– Теперь – понял? – спросил он. – Понял, как отец выигрывает свои процессы?

– Как?

– «Мой подзащитный мог похитить кольцо с бриллиантом или попугая, но он хотел иметь то, что иметь не мог, поэтому заведомо выбрал нечто недосягаемое. – Кортик изобразил отца на суде. – Чужую человеческую жизнь! Можно ли считать это убийством? Или всего лишь желанием поиграть на арфе без струн?»

– Прекрати, ты ничего не понял! – Я не смог сдержать смеха.

– Да ладно! – Кортик повалился на тахту и снисходительно посмотрел на меня. – Он обещал тебе браунинг? Обещал. Принес? Принес. Ты его имеешь? На этот вопрос, господа присяжные, ответить сложно, потому что нельзя иметь то, чем невозможно обладать! Вот тебе адвокатский подход к жизни.

– Ты слышал все, что я говорил в столовой?

– Все, – вздохнул Кортик. – С сокровищами полный пролет.

– Некоторые так не думают.

– Кто эти некоторые? – спросил насмешливо Кортик.

– Те, кто пытался взломать сейф твоей бабушки.

– Представляю! Нашли бы они бумажку, которую отец тебе отдал. Пошли по нашему пути поисков. Допросили бы дядю Моню, сопоставили с пропажей этого приборчика на выставке. Что дальше?

Я задумался. Ненадолго.

– Цепочка такая: есть твоя бабушка, которая живет на проценты от найденных сокровищ. Значит, бумага в ее сейфе – ключ. Жена писателя работала на немцев в типографии. Она вынесла экземпляр газеты, выпускаемой немцами. По словам дяди Мони, через эту газету, или какую-то информацию в ней, можно выйти на некий груз на затонувшем «Германике». Итог: нужно искать под водой в том месте, где потонул «Германик», что-то свинцовое.

– Ну да, – подтвердил Кортик. – Ящик из свинца или бочку. Нашли бы, взломали… – мечтательно сказал он, – и все бы померли на месте от заражения этим, как его…

– Радием, – подсказал я.

– Да, то еще сокровище… – вздохнул Кортик. – Видел фотографии трупов после Хиросимы?

– Это другое. Ныряльщики умирали бы медленно.

Мы помолчали. Нам обоим не хотелось вот так прощаться с мечтой о сокровищах.

В комнату после одного удара костяшками пальцев по двери заглянул Павел Игнатьевич.

– Адвокат приказал отнести в машину железный ящик. Где он?

– Я сам отнесу, – вскочил Кортик.

– Тебе, боец, к папе на близкое расстояние приближаться нельзя, – задержал его в дверях шофер.

– Я не буду приближаться, положу ящик в багажник и помашу отцу издалека. А тебя, командир, матушка ждет в кухне с сюрпризом.

Ночью я услышал, как Кортик подошел к моей кровати и встал на колени. Пока я изображал равномерное дыхание спящего человека, он засунул металлический ящик с браунингом под кровать. Потом встал, поправил плед и шепотом сказал:

– Вот так, Атила. Мечты иногда сбываются.

Когда он ушел, я свесился и нащупал ящик. Открыл его, провел пальцами по стали и прошептал: «…людям страш-ш-шно – у меня изо рта ш-ш-шевелит ногами непрож-ж-жеванный крик»[2].

Потом я сел и закричал что есть мочи:

– «Меня одного сквозь горящие здания проститутки, как святыню, на руках понесут и покажут богу в свое оправдание!» Меня – одного!..

Прибежала матушка со шприцем – это значит, у меня случился нервный припадок. Я еще не говорил? Когда у меня припадок, я часто кричу стихи Маяковского. Если честно, мне кажется, что самые лучшие он писал в нервных припадках, поэтому их так удобно кричать.

Через год после моего разговора по телефону с бабушкой Соль у соседки пропала курица. Она пыталась ее искать, обследуя свой газон и газоны прилегающих соседских территорий на предмет наличия перьев. И нашла несколько за нашим высоким забором.

Матушка пошла улаживать конфликт. Нужно заметить, что информацию матушка добывала при помощи отменной выпечки и провокационных бесед, а вот конфликты улаживала либо громким обличающим криком, либо деньгами. В этот раз с деньгами ничего не вышло. Вероятно, соседка была слишком возмущена предположительной гибелью своей курицы – это не шло ни в какое сравнение с неврозом, который провоцировал у кур Икар Кортнев в раннем детстве.

Под подозрение попал Улисс, любимым времяпрепровождением которого была беготня вдоль нашего забора вместе с курами с той стороны ограды. Меня поражало в этом действии странное поведение кур: они не убегали от забора, а в полной панике носились вдоль него с пуделем туда и обратно, пока не валились в изнеможении, либо пока подоспевший петух не отвлекал своими бойцовыми наскоками на ограду внимание Улисса на себя.

Матушка привлекла к поискам курицы (или ее останков) шофера, и они втроем с Кортиком облазили все возможные укромные места на участке, под беседкой, где пес частенько рыл ямы, и в подвале. Несколько перьев с газона собрали и тыкали в нос Улиссу, обвиняя его в живодерстве. Улисс чихал и обижался. Наблюдая со второго этажа их возню во дворе, я взял бинокль и случайно направил его на дом напротив. Я обнаружил, что не один отслеживаю перемещения по двору поисковой троицы. На открытом балконе кто-то смотрел на наш двор в бинокль. Кто-то в коричневой заношенной жилетке.

– Не съел же он ее с перьями и кишками?! – раздался громкий крик матушки, что послужило сигналом к прекращению поисков и полной реабилитации Улисса.

Это было начало. В течение ближайших трех лет у проживающих в нашем поселке весьма уважаемых людей пропали: две кошки, один комодский варан (полтора метра в длину, между прочим), годовалая коза, два крупных попугая. Но толчком к систематизации этих исчезновений для меня послужила пропажа еще одной соседской курицы редкой индийской породы.

На этот раз у Улисса было твердое алиби. Меня отвезли на ежегодное двухнедельное обследование в санаторий (адвокат оплачивал), где в очередной раз определили отсутствие каких-либо положительных изменений в костных тканях. Матушка была со мной, а пуделя Кортик забрал на рыбалку – они с отцом арендовали домик и лодку на водохранилище. К моменту возвращения меня и пуделя в Надом соседка уже обыскала прилегающие территории и написала заявление участковому.

Я попросил матушку напрячь память и уточнить приблизительные даты известных нам пропаж животных и птиц в поселке. Получилось, что домашние питомцы пропадали с регулярностью в четыре-пять месяцев.

Поднявшись в лифте на чердак, я развернул подзорную трубу, дождался темноты и как под микроскопом рассмотрел в мельчайших подробностях надписи на корешках книг в освещенной комнате на втором этаже в доме напротив. На старинной полке книг было немного. Еще на стене по сторонам большого зеркала висело несколько голов животных – оленья и большая, мохнатая, с широкими ноздрями. Зубр? Я вернулся к полке. Одна из книг, как напоказ, стояла лицевой обложкой наружу – большая, старая. Спустившись, я ввел в поисковую систему набор букв, из которых было составлено длинное название на немецком языке. Компьютер выдал мне авторов книги, город и библиотеку, где она находится, год издания – 1895! – и перевел название на русский язык.

«Условия длительного хранения, обслуживания и употребления человеческой кожи и кожи животных».

Я ничего не сказал матушке и стал дожидаться возвращения Кортика.

У Кортика в тот год был период серьезных влюбленностей в преподавательниц колледжа. К тринадцати годам период осязания у него закончился, начался период «истязания», как верно определила моя матушка. Кортик преподавательниц руками не трогал, он их доставал плохим поведением, нарочитым хамством, которое заканчивалось неожиданными подарками, вроде колечка с бриллиантом или комплекта нижнего белья. Размер он узнавал заранее и при всем классе – просто поднимал руку на уроке и спрашивал.

Я подозреваю, что адвокат с большим трудом урвал из своих многодетных семейных забот десять дней для рыбалки со старшим сыном, чтобы обсудить некоторые особенности гормонального развития юношей. К этому времени двухмамовая семья адвоката обзавелась третьим малышом – я так и не понял, кто его произвел на свет – то ли мать Кортика, то ли женщина адвоката.

Кортик вернулся в Надом загорелым и уверенным в себе до надменности.

– Прикинь! – похвалился он первым делом. – Оказывается, Ирина Антоновна отказалась пойти с моим отцом в ресторан. Она вызвала его в школу, чтобы обсудить мое плохое поведение. Отец, понятное дело – пришел с цветами и коробкой конфет, ей вроде все понравилось, но в ресторан она не пришла.

– Ирина Антоновна – это?..

– Биология. Я сказал отцу, что ей было не до ресторанов, она в ту субботу дополнительно со мной вечером занималась. Кстати, о сексе! Улисс оказался настоящим сексуальным террористом! В домике справа от нас жила болонка с течкой, а слева – самка спаниеля. Днем мы оттаскивали его как могли от дверей разъяренных хозяев, а по ночам Улисс рыл подкопы то в один дом, то в другой!

Я пытался заинтересовать Кортика соседом, который держит под рукой книгу о правильном хранении человеческой кожи, описал обложку. Бесполезно. Все, на что у него хватило ума, это предположить, что у немца проблемы с кожей, вот он ее и лечит по-научному. Вечером Кортик отказался пойти со мной на чердак к подзорной трубе и стал играть с матушкой в «дурака». Глядя на них, сидящих за круглым столом под абажуром, я несколько минут жалел адвоката. Здорово, наверное, ему досталось за эти десять дней от юного самца-сына и взрослого самца-пуделя.

Иногда я скучал по нашим с ним беседам, но сам его не приглашал – воспоминание о запрятанном в бильярдной железном ящике с браунингом не давало мне такого права. Я до сих пор не знал, как адвокат пережил отсутствие оружия и почему он молчит на эту тему.

Теперь мы спали в разных комнатах, но Кортик часто приходил ко мне вниз поболтать, и наши беседы иногда кончались заполночь. Он засыпал на тахте у окна. Так было и в тот день. Когда Кортик заснул, я еще съездил в туалет. Как всегда, повисел на кольцах над унитазом и раскрутившись в пол-оборота, удачно приземлился на сиденье. Возвращаться в коляску было легче, чем точно попасть на сиденье.

Матушка сидела в полутемной столовой и раскладывала пасьянс. Абажур был опущен низко к столу.

– Дядя Моня женится, – сказала она без особых эмоций в голосе. – В этот раз почему-то на еврейке.

– Ну и что, что на еврейке?

– Как – ну и что? Невеста первым делом спросила, еврей ли он с такой фамилией.

– Дядю зовут Иммануил! В чем сомнения?

В этот момент из темного угла, где стоял большой угловой диван, раздалось кряхтение и тяжкий вздох. Я дернулся от неожиданности и отъехал назад.

– Не совсем, – сказал дядя Моня, медленно принимая сидячее положение. – В шестьдесят восьмом я стал Михаилом Швабером.

– А разве так можно? – спросил Кортик, появившийся в дверях в одних трусах.

– Молодой человек, оденьтесь, здесь дама, – устало приказал дядя Моня.

Он дождался, когда Кортик вернется в домашних рваных джинсах и футболке, и только тогда снизошел до разъяснений:

– Речь шла не просто о карьере – о выживании. Я устоял после пятьдесят третьего, когда хрущевцы гнобили всех, кто пил за победу с фамилией Сталин. Нет, никого не расстреливали, но жизнь человеку гробили. При Брежневе дело пошло совсем плохо. Пришлось последовать примеру столь высокочтимого мною режиссера Мейерхольда.

– Вы стали режиссером? – обалдел Кортик.

– Да нет же. Я стал Михаилом вместо Иммануила. Карл Мейерхольд тоже стал Всеволодом, принял в тяжелые времена православие. А ведь он был из потомственных немцев, не обрусевших, а немецких подданных! Как думаешь, Зинушка, – обратился он к матушке, – может, пора вернуть себе в новый паспорт имя Иммануил? Может, мне моя невеста послана к восьмидесяти годам именно за этим?

– А вы… это самое… не женитесь! – решил помочь советом Кортик. – Берегите здоровье.

– Это вы, молодой человек, берегите свое здоровье, а моему новый брак уже ничем не угрожает.

– Тогда зачем же вы женитесь? – совсем запутался Кортик.

– Я гулял… – задумчиво начал перечислять дядя Моня, – дарил цветы, я ее волосами проводил по лицу, ручки целовал, ножки… она хорошо смеется и очень несчастна. Я ей объяснял, как можно радоваться мелочам. Как честный человек после всего этого я обязан… А вы, молодой человек, совсем не похожи на свою бабушку, – неожиданно закончил он.

Пока мы с Кортиком удивленно переглядывались, дядя Моня объяснил:

– Вы меня тут давеча все расспрашивали про Крым, а фамилию бабушки не сказали. Мне Зинушка сообщила, что она – Ландер. А вы все – Кортнев да Кортнев! У меня прекрасная память.

– Да не давеча это было, а больше двух лет назад, – поправила матушка.

– Вот я и говорю: вы похожи на дедушку – на мужа вашей бабушки. Он был из знатной семьи – сын морского офицера. По-моему… норвежец. Или швед. Правда, давно обрусевший, но фамилию свою эта семья несла триста лет, строго отслеживая родословные невест сыновей, – сказал Моня.

Кортик подошел к дивану и сел рядом со стариком.

– Я так и думал, что вы встречались с бабушкой!

– Значит, ты видел бабушку Кортика на похоронах в семидесятом, так? – спросил я.

– Она была с маленьким ребенком, но как выглядела, как выглядела! – мечтательно поцокал языком дядя Моня. – Циркачка, одно слово. Волосы коротко стрижены, словно после тифа, но ей шло. Золотистый ежик на голове. Загорелая, но не как все местные, не до смуглости, а в золото. Скулы обветрены. Неудивительно, что этот швед из-за нее голову потерял. Только представьте, он поссорился с отцом и уехал с цирком, в котором ваша бабушка…

– Не отвлекайтесь! – взмолился Кортик. – Вы ведь не все рассказали в первый раз о похоронах?

– Да… – задумался дядя Моня. – Я вам кое-что тогда не рассказал. Похороны были назначены на два часа дня, а мы с четырьмя подручными уже в десять были у дома Нины Гринович. Ее к тому времени целиком обрядили и в гроб уложили – все удачно получилось. А в доме были только две женщины – эта Ландер с маленькой девочкой и женщина постарше.

– Что значит – удачно получилось? – прошептал я.

– Тело было готово к погребению. Закрывай крышку и вези хоронить. Мы так и сделали после небольшого обыска. А эта Ландер… Как ее имя? Я все время путался.

– Ассоль, – ответил Кортик, подумал и добавил: – Бабушка Соль.

– Ну конечно, как же еще, – хмыкнул дядя Моня. – Ее мать, рано умершая, вдове Гринович готова была при жизни памятник сделать. Она из засохших деревьев сюрреализмы всякие вырезала. А дочка по виду была как Фрэзи Гранд. Стремительная, летящая. Ассоль… Плаксивое имя. Книжная Ассоль нам бы собой дверь не перекрыла. А эта перекрыла. Взяла ребенка на руки и стала в проеме, не давала гроб выносить. Кричала, что скоро люди придут проститься, не по-человечески это. Еще что-то говорила о завещании Нины Гринович, где именно та хотела быть погребенной.

– И что вы сделали? – спросил застывший Кортик.

– Что сделали… Вынесли гроб, что же еще. Кое-как вынесли. Подручные выносили, а я улаживал конфликт. Пришлось мне твою бабушку держать. Гибкая, как девочка, острые локотки. Дралась! – Он поднял указательный палец. – Отдала ребенка женщине – и в драку. Я ее ловить, а она – прыжок в два оборота. Я ее до сих пор помню руками. Ускользающее золото с двумя серыми озерцами глаз. – Он протянул перед собой ладони, как в ожидании подаяния.

– И что, это было так необходимо? – Голос Кортика сорвался от волнения. – Вывезти тайно гроб, похоронить за оградой?

– Я, молодой человек, служил исполнительно. Без фанатизма и личной инициативы. Приказы выполнял. Видно, душой был закален еще с чисток тридцать седьмого, когда мне, пятнадцатилетнему, подробно объяснили, что я за отца не в ответе. В этой закалке что самое главное – объяснить себе, хочешь ли жить. Если хочешь – живи. А некоторые очень хотят бороться. И вот что интересно – в любые времена найдут с чем!

Я подъехал к дивану, взял ладони дяди Мони и опустил их к выступающим старым коленям.

– Вы провели обыск. Что-нибудь нашли?

– Ничего интересного не нашли. Вдова за эти годы постаралась вернуть в дом мужа все ранее растасканные вещи. Помню бронзовую статуэтку лежащей собаки на комоде. Чернильница – прозрачный стеклянный куб, в котором для чернил была выемка специальная, и сквозь это стекло предметы уродовались до безобразия. Стол великого писателя, карандаши…

– Короче, – я высказал то, о чем не хотел говорить дядя Моня, – вы не обыскали тело.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

– В присутствии Фрэзи Гранд это было совершенно невозможно. В машине сильно трясло, а на кладбище крышку уже не открывали – народ узнал о срочном захоронении и стал подходить.

– Поэтому именно тебя послали через год осмотреть еще раз все, что ты захоронил, – кивнул я.

– Моя бабушка, наверное, тебя ненавидит, – предположил Кортик.

Я постеснялся сообщить, что бабушка Ассоль назвала дядю Моню старым козлом.

– Не спешите с ненавистью, молодой человек, – заметил тот. – Вот если бы я ее арестовал в семьдесят втором после того, как обнаружил могилу пустой, тогда она бы имела право меня ненавидеть.

– Арестовал? – вскочил Кортик. – Ты мог арестовать мою бабушку?

– Моня, прекрати немедленно! – рассердилась матушка.

– Я мог, – твердо и уверенно произнес дядя Моня.

– За что? – прошептал Кортик.

– Она знает, за что, – улыбнулся старик. – И я знаю.

– И я знаю, – кивнул я, отъезжая.

– И почему же ты не доставил себе этого удовольствия?! – зашипел Кортик с ненавистью.

– Молодой человек, я же только что все объяснил – я никогда не хотел бороться, я хотел просто жить. А вот ваша бабушка предпочитала борьбу.

– То, что вы делали, было абсолютно незаконно! – заявил Кортик. Это в нем заговорили гены юриста. – Просто жить – еще не значит совершать незаконные действия!

– Вы, как сын адвоката, молодой человек, должны знать, что власть всегда подстраивает законы под себя. Любая, обратите внимание.

– За что ты мог арестовать мою бабушку? – не мог успокоиться Кортик.

– За незаконные действия с телом умершего человека. За перезахоронение этого тела без разрешения в другую могилу.

– В другую?.. – опешил Кортик и посмотрел на меня.

Я кивнул. Я думал так же, как Моня.

– И почему не арестовал? – уже устало спросил Кортик.

– Во-первых, я понял, куда подевался гроб с останками Нины Гринович, только когда вернулся в Москву. Во-вторых, я знал, что вдова назначила своими душеприказчиками двух человек. Нетрудно догадаться, что одной из этих двоих была ваша бабушка. Другой, как я предполагаю, – женщина, ее воспитавшая, – Екатерина. А зачем вдове нужны были душеприказчики? Чтобы исполнить последнюю ее волю по захоронению в могиле мужа. Когда я все это понял, я решил так: если будет заведено дело по факту пропажи тела, я дам показания и расскажу о своих предположениях. Но оно не было заведено. И никто не поинтересовался моими предположениями. Однако рассвело. – Дядя Моня встал и подошел к окну.

Матушка выключила свет.

– Вот вам пример противостояния борьбы и желания просто жить, – заметил дядя Моня. – Петух на рассвете идет выполнить свое духовное предназначение – оповестить всему миру, что солнце всходит. И заодно рассказать другим петухам, если таковые имеются, что он еще жив и на его территорию соваться не надо. А пес хочет бороться за свое право единолично владеть территорией. Совсем как у людей!

Мы не сразу поняли, о чем он говорит, потом бросились к окну. Я подкатил быстрее, чем матушка добежала, она смотрела, как Улисс бегает за соседским петухом, вцепившись мне в плечи крепкими пальцами дипломированной медсестры.

– Он просто хочет поиграть! – с надеждой предположил Кортик.

Итак, соня Улисс после десяти дней вынужденного рассветного рыболовства выбрался ни свет ни заря побродить по двору. А петух, прорывший, вероятно, за время отсутствия собаки проход к заветной беседке, шел покукарекать на самой высокой из доступных ему точек.

В то мгновение, когда собака и распушивший все перья соседский петух остановились друг против друга, Улисс действительно был очень расположен порезвиться – об этом красноречиво говорил пучок на месте его хвоста – пучок дергался, то есть Улисс вовсю вилял хвостом. Снежно-белый, слегка заросший после последней модельной стрижки пудель и петух, вспыхивающий язычками пламени, – зеленое брюшко, фиолетовые и желтые отливы на крыльях, красный гребень. Но нужно было сделать поправку на драчливость петуха, и кому как не Кортику это было хорошо известно! Если уж он клевал, так клевал! Через несколько минут Улисс понял, что петух опасен, а петух еще не понял, что он слишком стар для демонстрации силы. И Улисс подгадал возможность ухватить яркую фиолетово-золотую игрушку за шею, чтобы показать ей, как интересно волочиться по траве. Петух обмяк, Улиссу такое его состояние не очень понравилось, он выпустил игрушку, попрыгал на месте вверх, чтобы показать, как нужно резвиться, потом опять схватил за шею.

Очнувшись от ступора, в котором мы все застыли у окна, матушка первой бросилась к дверям.

– Я бы на твоем месте сейчас не выходил, – порекомендовал дядя Моня. – По-видимому, женщина в байковом халате, которая бежит по вашему газону к петуху, его хозяйка. По собственному опыту знаю, что в таких случаях лучше переждать первую грозу. Уже ничего не изменить.

Матушка послушалась. Я подумал еще, что она всегда беспрекословно слушается своего дядю.

Она вернулась к окну. Улисс был совсем не против, чтобы соседка поиграла с ним вместо вышедшего из строя петуха. Он прыгал вокруг, пока женщина, присев, осматривала птицу. Она встала и посмотрела на наши окна. Улисс перестал прыгать и отошел к дому. При этом он несколько раз призывно тявкнул. Значит, шел кто-то чужой. Это в нашем понятии – чужой, пудель же принимал всех без исключения людей за друзей, а тявкал для информации.

Мы посмотрели в сторону дороги. Переступив мягкими тапочками через оставшийся со стороны дороги декоративный забор, по траве к соседке шел новый хозяин Черной дачи.

Последующая сцена удивила даже дядю Моню, а он в последние годы вообще редко демонстрировал удивление.

Немец склонился над петухом, взял его за лапы и поднял, осмотрев яркую тушку с неожиданно длинной вытянувшейся шеей. Потом он достал что-то из кармана и показал это соседке – нам было не разглядеть. Соседка посмотрела на немца растерянно. Он еще раз залез в карман, после чего соседка взяла то, что он предлагал, и немец унес петуха, уже не спеша, по дорожке, вымощенной плитами.

Улисс разочарованно тявкнул – гость уходил. Мы не могли сразу выйти из дома и отозвать его, потому что соседка стояла неподвижным истуканом на газоне у дома еще добрых пять минут. Потом дернулась, как разбуженная, мазнула взглядом по нашим окнам и быстро ушла к себе.

– Кто этот человек? – спросил дядя Моня.

– Это наш новый сосед, немец, – почему-то шепотом ответила матушка.

– Будь с ним осторожна. Он странный.

– Почему? – прошептала матушка.

– Немец, да? В полшестого утра в домашних тапочках! Только вдумайся! Идет на чужой двор купить чужого мертвого петуха.

– Я с ней поговорю, – не слышит его матушка. – Пока мне еще петуха жалко. Вот сейчас пойду и поговорю! Пойдем со мной, – позвала она Кортика. – Будешь стоять и извинительно улыбаться. Только – молча!

Прежде чем пойти к соседке, они завели в дом Улисса.

Дядюшка сказал, что сходит к своей машине за кое-какими причиндалами.

Я остался у окна смотреть, как матушка с Кортиком идут к калитке. Кортик по дороге подобрал большое петушиное перо и стал с ним играть. Матушка заметила это и выбросила перо. Я не сдержал улыбки, представив удрученного Кортика у соседки, машинально раскручивающего перед ее носом петушиное перо. Оно упало на траву и сразу поймало в свой ультрамарин еще сонный луч солнца.

Вернувшись в дом, дядя Моня прошел по комнатам, неся перед собой небольшой прибор с антенной. На картинной раме в гостиной и в моей комнате на настольной лампе рядом с компьютером он обнаружил по маленькому серому цилиндру. Снял их, осмотрел через раздвижную лупу, которую последние годы всегда носил с собой, слегка поковырял длинным – «кокаиновым», как он его называл, – ногтем правого мизинца. После чего спросил:

– Что на втором этаже?

– Комната Кортика, спальня бабушки Соль, еще две спальни для гостей, две ванные, кладовка.

Дядя Моня кивнул и не пошел на второй этаж.

– Знаешь, что это такое? – спросил он, протягивая мне цилиндры.

Я сначала осмотрел его прибор с антенной.

– Это камеры. Возможно, с микрофонами – крупные.

– Однако много мы тут сегодня наболтали, – заметил дядя Моня. – И картина эта удачно висит – вся столовая видна и прихожая. – Он вздохнул. – Возьмешь себе или выкинем?

– Как это – выкинем? – возмутился я. – А выяснить, кто их поставил?

– Я и так знаю, кто их поставил. И это не адвокат с его допотопной техникой. – Он кивнул на глазок видеокамеры.

– Конечно, возьму!

– Справишься? Они наверняка закодированы на определенную частоту.

– Это не проблема.

– Тогда бери, играй.

– Я тут подумал… – я замялся.

– Говори, раз начал, – приказал дядя Моня.

– Ты кому-нибудь рассказывал о наших беседах про Нину Гринович?

– Ерунда. Я об этой женщине написал столько докладных и рапортов, сколько не писал ни про кого другого.

– Я имею в виду – в последнее время.

– Эх, мальчик, – вздохнул дядя Моня. – Раскрой ладонь и посмотри, что ты держишь в руке.

Я сильнее сжал ладонь с камерами.

– Все, что мы здесь обсуждали, и все, что ты выводил на экран своего монитора, просматривалось и слушалось посторонними ушами, и уже давно. Странно, что я ничего не заподозрил. Это, наверное, потому, что я не верю в сокровища. Почему ты спросил?

– Через месяц после нашего первого разговора о похоронах Нины Гринович в доме напротив поселился немец.

– Допустим, – кивнул дядя Моня.

– А в Рио-де-Жанейро был убит летчик и похищен электронный сканер для определения разных металлов.

– В Рио-де-Жанейро? В том самом Рио-де-Жанейро, который в Бразилии? – стараясь сохранить серьезность, переспросил дядюшка.

– Точно, – уныло подтвердил я, видя, как он прячет улыбку. – Это бабушка Соль сказала мне по телефону. Чтобы я передал ее зятю, к каким тяжелым последствиям привело уничтожение сейфа в этом доме.

Дядя Моня посерьезнел. Но не настолько, чтобы хорошенько все проанализировать.

– Эта женщина – авантюристка. Ты знаешь, что она сидела в тюрьме?

– Ты?! Она!.. – задохнулся я негодованием.

– Я здесь ни при чем. Она пыталась незаконно вывезти из Греции какую-то реликвию.

Задумавшись, я пришел к выводу, что к делу Нины Гринович это отношения не имеет, и решил подвести некоторый итог – последняя попытка приобрести единомышленника.

– Получается, что им не помог сканер, понимаешь? Они все еще не нашли то, что ищут. Доказательства тому – эти камеры. И бабушка Ассоль слишком спокойна. Она знает тайну. Дядя Моня, ну сам подумай, что она может знать такого о деле Нины Гринович, чего не знаешь ты?

– Мало ли!.. – задумался дядя Моня.

– Она могла найти какие-то записи, дневник Нины Гринович, в конце концов – нечто, что было захоронено с ней в могилу! Ты говорил, что было завещание вдовы писателя. Где оно? Ты его видел?

– Нет. Я слышал. О нем все говорили, когда пытались отговорить меня от неправильного захоронения.

– Какие-нибудь бумаги, записи на бытовую тему – нашел в доме?

– Нет, не нашел. Но перед смертью она все свои заметки и дневники о жизни с мужем, все фотографии отправила в Союз писателей, их просмотрели кому следовало. И потом. Не связывай ее имя с сокровищами. Нина Гринович вынесла из типографии газету, в которой, по ее предположению, могла храниться какая-то важная для победы в войне информация. Это были сведения о готовившемся рейде «Германика». Это факт. Что из этого факта наворотила авантюристка, бегающая по волнам, нам неизвестно. Атила! Это чужая жизнь. Понимаешь, мальчик, – чужая. Не твоя. Вокруг секретов чужой бабушки вертятся сомнительные люди – глупые и не очень, но что тебе с того?

– Это жизнь Кортика, – сказал я уверенно.

Дядя Моня склонился ко мне и тихо произнес:

– Даже если ты найдешь сокровища, он никогда не станет тебе родным.

Я раскодировал камеры за полчаса, а потом прицепил одну на ошейник Улисса. После чего мы с Кортиком почти час развлекались тем, что разглядывали Надом на мониторе с высоты собачьей шеи. Потом нас укачало – Улисс ни минуты не стоял на месте, изображение, передаваемое камерой, мелькало вверх-вниз и из стороны в сторону.

Кортик еле успел одеться к приезду шофера, я выполз из коляски на свою кровать и лежал, слушая голоса на улице и тявканье Улисса. Посмотрев с кровати на монитор, по беспорядочному мельканию изображения я понял, что пудель занят любимым делом – скачет на газоне.

В полдень я увидел в окно, как наш немец-сосед и Улисс смотрят друг на друга через дорогу. Немец присел, протягивая руку. Улисс лаял, оглядываясь в сторону Надома, но любопытство победило. Он перешел дорогу, чтобы обнюхать лакомство.

Немец погладил пуделя по спине, опять что-то достал из кармана и скормил Улиссу. Я уже собрался крикнуть матушке, чтобы она позвала собаку, но тут немец пошел к своему дому, и Улисс – за ним.

Они вошли в дверь, а я бросился к компьютеру, думая только об одном – чтобы не села батарейка в камере на ошейнике пса.

В незнакомом доме Улисс двигался медленно – я в подробностях рассмотрел выставку обуви в коридоре. Пудель шел за ногами в мягких домашних тапочках, обнюхивая по ходу незнакомые предметы. Они вошли в помещение с большим количеством ножек от стола и стульев, еще там были мебельные дверцы до пола, из чего я понял, что это кухня или столовая. Вдруг – я дернулся от неожиданности – Улисс взлетел вверх, и я увидел окно и керамические тарелки. Его поставили на стол! Улисс наклонил голову и обнюхал тарелку – стала видна газета, на которую его поставили. Я не понял, что именно немец делал, создалось впечатление, что он обмеряет и разглядывает собаку, как судья на выставке.

Пуделю было не по себе, более того, он явно испугался – камера мелко тряслась. Его опустили на пол, неухоженные руки раскрыли прямо перед камерой черный пакет и начали там рыться. Улисс стал отступать от пакета назад – что-то ему не понравилось. Вот одна рука достала… достала… Пудель подошел поближе и понюхал это. Отступил. Рука закинула непонравившийся кусок в пакет, достала другой, с белеющей косточкой. Улисс развернулся и рванул из столовой.

Он забежал, вероятно, в гостиную – рисунок ковра, низкий журнальный столик со стеклянной поверхностью, еще один… И тут я понял, что это не столики. Это подставки для странных скульптур. Пудель завертелся на месте, облаивая столики. Потом бросился на свет открывшейся двери – коридор – мягкие домашние тапочки – ступеньки… Газон.

Я выдохнул застрявший в горле после попытки кормления Улисса воздух.

Подкатил к окну. Пудель уже забегал во двор, преодолев расстояние от дома немца до нашей калитки-вертушки, которую он открывал лбом, с астрономической скоростью. У пса был свой отдельный проход в дом, и через несколько секунд я уже ловил прыгнувшего ко мне в коляску Улисса и снимал с его ошейника камеру. На этот раз он трясся не от радости.

На шум в комнату заглянула матушка.

– Не мучай собаку! Иди ко мне, мой мальчик, иди!..

Пудель продолжал дрожать у меня на коленях.

– Я его не мучаю. Ему страшно.

– И почему же ему страшно, интересно знать?

– Потому что он вегетарианец.

– Хорош вегетарианец! А кому я сейчас варю говяжью печенку? – возмутилась матушка.

– Мы никогда не кормили его сырым мясом, для собаки он практически вегетарианец, – уточнил я.

– Этот вегетарианец чуть не сожрал соседского петуха! Эй! Ты снимаешь про меня фильм? – Матушка показала пальцем на монитор.

Камера у меня в руке… Я развернулся, лицо матушки на экране уплыло.

– Нужно сказать адвокату, чтобы он убрал из дома свои подглядывалки. Кого он смотрит, интересно? Икар из своей комнаты такую штуковину выбросил. Столько лет жил спокойно под присмотром родителей, а тут выбросил. Непонятно почему. Я помню, как он в восемь лет…

– Это все из-за онанизма, – объяснил я.

Не подумайте ничего такого, я – примерный сын и уважаю матушку, но иногда слегка ее провоцирую, чтобы она оставила меня в покое – хотелось побыстрей отсмотреть съемку.

Кортик приехал поздно вечером. Пока матушка кормила Павла Игнатьича в столовой, мы закрылись у меня, и Кортик рассказал, что сегодня ему было разрешено стрелять из пистолета по мишени. Он попал три раза в восьмерку, один – в шестерку, остальное – в «молоко». Я рассказал Кортику о том, что немец заманил Улисса к себе в дом и пытался накормить подозрительным мясом.

Мы просмотрели пленку. Съемка оказалась так себе – в доме у немца было темно: все шторы на первом этаже плотно задернуты, гостиная слабо освещена лампочками вдоль плинтуса. Посовещавшись, мы пришли к выводу, что немец пытался скормить пуделю петуха.

– Тогда зачем он его купил? – задумался Кортик.

– Чтобы выпить теплой крови, – сам не знаю почему, ляпнул я.

Кортик содрогнулся, потом предложил это выяснить.

– Как? – удивился я.

– Мы осмотрим его мусор, – уверенно заявил он.

– Мусор?.. Как ты себе это представляешь?

– Очень просто. Залезем в контейнер возле его дома. По мусору можно столько узнать о человеке, сколько не даст ни одна слежка! Павел Игнатьич рассказывал, как он работал в госбезопасности и выслеживал «крота». Так называется человек, который шпионит, – разъяснил он, видя мое недоумение. – В смысле передает секретную информацию другим службам, или продает за деньги. Только благодаря ежедневному осмотру мусорного контейнера удалось собрать доказательства и предотвратить его побег из страны.

Я задумался и постарался отговорить Кортика.

– Контейнер общий. Как мы узнаем, какой именно мусор – его? И потом, как этот мусор рассмотреть?

Кортик, всегда после посещения тира еще несколько часов пребывающий в состоянии скрытой агрессии, заявил, что мы опрокинем контейнер и вывалим весь мусор, а там – разберемся!

– Когда его вывозят?

– Через день. Часов в семь утра, – предположил я. – Или в шесть.

– Так рано я не встану, значит, идем сейчас! – вскочил Кортик.

– Куда это вы на ночь глядя? – вышла матушка, когда Кортик рылся в шкафу в прихожей, чтобы найти старую одежду. – А ужин? Мы не ужинали, тебя ждали. Сейчас же мыть руки и есть!

Кортик уже не мог переодеться в другую одежду, чтобы это не вызвало дополнительных ее расспросов.

– Мы выйдем на пять минут, аппетит нагуляем и все съедим, – пообещал он.

Осмотрев мусорный контейнер, мы поняли, что опрокинуть его будет очень тяжело, и даже если это удастся, то грохот от такого действия вынудит по крайней мере жильцов близлежащих четырех домов посмотреть, что грохотало. Остальные позвонят на пульт охраны.

Кортик с большими предосторожностями откинул крышку, чтобы та не стукнула, и заглянул внутрь. По его лицу я понял, что от запаха мусора вся его решительность попробовать себя в роли шпиона испарилась. Я подъехал как можно ближе к металлическому боку, поставил коляску на тормоз и подтянулся на руках, ухватившись за край контейнера. Осмотрел его содержимое. Это придало Кортику силы. Контейнер был заполнен наполовину, он в него залез.

Потом я указывал, где посмотреть, а он рылся в пакетах. Черный, из плотного полиэтилена, перетянутый желтой банковской резинкой, мы нашли минут через пять. Кортик его развернул.

В свете фонаря мясо и кости выглядели не так страшно, как при дневном свете, но страшней, чем на черно-белой пленке.

Я отпустил край контейнера и вернулся в кресло, сглатывая тошноту. Кортик продолжал копошиться в металлическом ящике на колесах, чертыхаясь, когда влипал во что-то уж очень неприятное.

– Что ты ищешь? – не выдержал я.

– Перья! – откликнулся Кортик, и я услышал, как его стошнило.

Он сразу вылез, бледный и злой.

– Наконец-то! – встретила нас матушка в прихожей. – Все остыло. Мясо пришлось подогреть, теперь оно не такое сочное. Что это вы скривились? Быстро за стол. Слышите? Какой-то странный запах…

Когда Кортик, третий раз приняв душ и в десятый раз отказавшись от еды, улегся спать в моей комнате, я спросил, нашел ли он перья.

– Я все перерыл. Ни одного даже крохотного перышка!

– И отчего ты сблевал? – скрывая улыбку, спросил я. Очень хотелось поддеть Кортика, мне не нравилось, что большую часть свободного времени он стал проводить с шофером.

– Молчи!.. От использованной прокладки.

Вот так он меня поддел. Я очень редко смотрел телевизор – предпочитал читать, мечтать и еще компьютер – и понятия не имел, что такое прокладка. Я даже чуть не спросил, прокладка для чего? – но что-то удержало меня.

– Представь, – добил меня засыпающий Кортик, – они еще в себя тампоны с веревочками засовывают.

Через три месяца Улисс пропал. Его только что подстригли, он знал, что в первые две недели после стрижки вызывает всеобщее восхищение, да и сам себе ужасно нравился, поэтому даже лужи обходил, чтобы не запачкаться.

Два дня мы его искали, обходя в нашем поселке участок за участком. Охранники на въезде, два садовника по вызову, чистильщик бассейнов, сантехники и старый спившийся плотник, которого жильцы поселка, как и моя матушка, вызывали к себе уже чисто символически – «поддержать здоровье», с сочувствием уверяли нас, что пуделя не видели.

К вечеру второго дня поисков матушка предложила расклеить объявления, а мы с Кортиком задумчиво посмотрели в окно на мусорный контейнер по ту сторону дороги.

– Когда мусор вывозили? – спросил Кортик.

В этот раз мы запаслись фонариками и респираторами, которые родители Кортика оставили в Надоме для личного пользования. Мы надели старую одежду и под ошарашенным взглядом матушки натянули резиновые перчатки, в которых она мыла сантехнику. Кортик – зеленые, а я – желтые. Мы шли на дело не таясь. Кортик с жутким лязгом откинул крышку контейнера и полез внутрь. Он собирался копаться в нем, пока не осмотрит все до единого пакета, даже если для этого их придется выкидывать наружу. Я собирался вместе с ним свалиться в мусор и рыться в нем, но как только подтянулся, сразу завис глазами на черном полиэтиленовом пакете, перетянутом банковской резинкой.

Кортик вылез с тяжелой ношей и медленно-медленно снимал резинку.

Дышать через респиратор было трудно. Когда мы открыли пакет и заглянули в него, мы сразу сняли респираторы, чтобы уровнять сбившееся дыхание и заглотнуть побольше свежего воздуха – так было легче удержать слезы.

Грубо говоря, в этом пакете, как и в предыдущем, были куски мяса и кости. Почему мы с Кортиком поняли, чье это мясо? По ошейнику. Там лежал ошейник Улисса, и все остальное мы уже не рассматривали.

Кортик шел к дому впереди меня. Вдруг он резко развернулся, я еле успел затормозить, чтобы в него не врезаться.

– Матушке – ни слова, – приказал он.

Я понял, что Кортик собирается что-то предпринять. Мне, конечно, в голову не могло прийти, что он будет стрелять в немца. Я был так зашиблен смертью Улисса, что предался страданиям весь, целиком, и на месть сил не осталось. А Кортик стал голодным духом, мучимым голодом и жаждой. Он отнес пакет в сарай. Вышел оттуда с лопатой. Я осветил место фонариком, Кортик с остервенением стал копать под яблоней у сарая и за несколько минут вырыл довольно большую яму. Потом вдруг застыл и с беззащитностью подранка в голосе спросил:

– А где шерсть? Почему мы вылезли из мусорника?

– Ее там нет, – уверенно ответил я.

– А где она?

– Там же, где и петушиные перья.

Он продолжил остервенело копать землю.

– Хватит уже, – попросил я.

Кортик осмотрелся. Воткнул лопату, сходил за пакетом.

– Ты заметил? Ни капли крови. Крови нет.

– Кровь можно смыть, – через силу произнес я непослушными губами.

– Или собрать и выпить! – уверенно продолжил Кортик.

От дома к нам шла матушка. Кортик поспешил засыпать пакет землей.

– Наш мальчик умер, да? – спросила матушка издалека.

– Да, – кивнул Кортик. – Мы его похоронили. Нужно будет завтра камень положить.

– Кто-то же его сбил, – вздохнула она. – Он никогда не бегал за машинами. Только что подстригли… Какие беспощадные люди здесь живут. Могли его у дороги оставить, чтобы мы сразу нашли, зачем же в мусор бросать?..

– Эта ложка серебряная? – спросил Кортик на следующий день за завтраком.

На белой скатерти на блюдцах стояли три яркие синие чашки с золотыми цветами. Такой же чайник с отбитым носиком, молочник и сахарница – все, что осталось от сервиза бабушки Соль.

– Серебряная, – ответила матушка.

– А эта?

– Эта – мельхиоровая. Пей чай, остынет.

– А как ты их отличаешь? – спросил Кортик.

– Съешь пирожок, скажу.

Кортик поспешно заглотил пирожок с творогом.

– Серебро матовое, а мельхиор более блестящий. Вот здесь, посмотри, видишь, у серебра есть проба…

Неделю Кортик почти не разговаривал, вечером засыпал, как каторжник с каменоломни – мгновенно, с тяжелым дыханием. В воскресенье он попросил меня показать, где в доме немца я видел книжку в подзорную трубу. Я показал.

– Наверху он шторы не задергивает… – задумался Кортик.

Той же ночью матушка разбудила меня и спросила:

– Он колется или нюхает, как думаешь?

– Все в порядке, – отмахнулся я.

– Икар сильно изменился. Он стал сам не свой, нервный, чуть что – кричать. Никогда на меня не кричал, а тут… Что я такого спросила? Не видел ли он серебряную ложку. А он как заорет: «Не твое дело, это ложки моей бабушки, что хочу, то с ними и делаю!»

– Он в порядке, не беспокойся.

– Тиль, скажи мне правду, умоляю! Я не могу потерять этого мальчика. Я столько сил в него вложила, он мне…

– …как родной! – закончил я за нее. – Не обращай внимания, он влюблен в учительницу русского языка, у них будет ребенок, – сказал я.

А что еще я мог сказать? Что Кортик собирается убить немца-вампира с Черной дачи серебряной пулей, которую выплавил из ложки в тигле на газовой плите? С третьего раза у него получилась вполне приличная пуля, и ожог на левой руке уже заживает. Что еще? Что он не ходит в колледж пятый день – учится метко стрелять в тире?

– Ребенок?.. Божемой-божемой-божемой!! – закричала моя матушка и побежала звонить адвокату.

– Ерунда! – ответил он ей по телефону в половине третьего ночи. – Учительнице русского языка пятьдесят пять лет. Но все равно спасибо за беспокойство.

Рано утром адвокат перезвонил. Он попросил к телефону меня.

– Рассказывай, что у вас происходит?

– Пропал пудель, а потом мы с Кортиком нашли…

– Я знаю, что пуделя сбила машина, – перебил, как обычно, адвокат. – У твоей матушки есть реальные причины для беспокойства?

Слово «реальные» он выделил с особым усердием. Меня это почему-то разозлило.

– Я не знаю, я не психоаналитик.

– Допустим, – согласился адвокат. – Просто ответь, есть ли у Кортика причины для глубокой депрессии?

– Как вам сказать… Он нашел в мусорном баке останки нашего пуделя – внутренности и еще много чего разного. Ошейник прилагался. Мы эти останки похоронили. Может быть, то, что вы называете депрессией, просто размышления о том, каким должен быть автомобиль, сбивший собаку и содравший при этом с нее шкурку? Такая причина вас устраивает? Кстати, шкурку мы так и не нашли. Каким будет ваш следующий вопрос, маэстро?

– Кортик часто говорит с бабушкой по телефону? – спросил адвокат вместо «где именно вы нашли останки пуделя?»

– Не думаю, – после долгого молчания ответил я. – Что вам сказала бабушка Соль?

– Ох… – адвокат тяжко вздохнул. – Она сказала, что по моей милости из Гамбурга выслали представителя русского посольства Мишку Кузина. Якобы он заплатил местному чиновнику за какой-то важный документ из архивов немецкого бундесвера, это раскрылось, и Мишку выслали. Это может означать нечто важное в ее вечных поисках сокровищ, а может ничего не значить. Я знаю Михаила, я ему звонил, но он отказался говорить со мной на эту тему. У него большие неприятности, а когда я заговорил о теще, Кузин очень нервно потребовал: «Не сыпь свою Соль на мои раны!» Ты что-нибудь понимаешь? Она ведь похлеще любого наркотика – так затянет в свои сети, что не выбраться даже со здоровым юношеским дебилизмом Икара.

– Конечно, понимаю! – с самоуверенной лихостью заявил я, быстро залез в Интернет и начал искать зарубежную прессу за последнюю неделю, а адвокату в это время злорадно объяснял в трубку: – Она ищет сокровища, на след которых вышла благодаря немецкой газете Нины Гринович. Вариант первый: по следу сокровищ идет кто-то еще – судя по реакции вашего знакомого из Гамбурга, он выкупил документ не для бабушки Соль. Вариант второй: он выкупил документ для нее, а она его потом кинула. Вариант третий: он приобретал бумажку для себя, узнав о сокровищах от одного несдержанного на язык адвоката – зятя бабушки Соль.

В трубке тяжелое дыхание длилось минуты три. За это время я перелистал несколько гамбургских газет. Потом адвокат спокойно поинтересовался:

– Я тебя чем-то обидел?

– Нет. Просто я хотел обратить ваше внимание на то, что не все, что вам кажется глупым и сумасбродным, подлежит разбалтыванию. Кое-что может быть настоящей тайной. Я как-то подумал, о чем говорят адвокаты за рюмкой коньяку после хорошего обеда в дорогом клубе? Это по аналогии с медиками, на которых я насмотрелся за время своих мытарств. Минут сорок – о делах. Потом, ослабив узлы галстуков, они не прочь поразвлечься интересными историями о болезнях и анекдотами о поведении своих подопечных либо смешными семейными подробностями – о детишках и тещах. Кто из коллег посоветовал вам поискать, а потом ликвидировать сейф после вашего смешного рассказа о странных проникновениях в дом? Надеюсь, вы со своей профессиональной памятью вспомните этого доброго человека – вашего коллегу?

– Но я-а-а… Э-э-э… И у-у-у… Вспомнил! – закончил нечленораздельное мычание адвокат. – Но почему ты… Ладно, я вспомнил, и что?

– Расскажите ему очередную хохму. О том, как некто Мишка из русского посольства купил… Бабушка Соль сказала, сколько ему документ стоил?

– Десять тысяч евро, она сказала – десять тысяч, она в курсе! – с готовностью ответил адвокат.

– Ну вот вы и скажите – купил за две тысячи евро какой-то документ из немецких архивов, да попался и был выслан. Скажите, что в жизни все странно переплетается: представитель посольства, солидный человек и ваша ненормальная теща занимаются одним и тем же – поиском сокровищ – детский сад, да и только.

– При чем здесь сокровища?

– Я как раз читаю на экране, что именно об этом написала известная гамбургская газета. Ваш знакомый Кузин проявлял большой интерес к эвакуации немцев из Кёнигсберга – ныне Калининграда – в сорок пятом году.

– И что с этой эвакуацией? – все еще не понимал адвокат.

– Хорошо. Называю ключевое слово. Эвакуация больше десяти тысяч человек – военные с семьями, специальный состав офицеров-подводников, штатский контингент важных персон – должна была происходить на судне, которое называлось «Германик».

Знаете, что спросил после ключевого слова адвокат?

– Ты читаешь на немецком?

Знаете, что я ему ответил, упиваясь собственным величием, то есть погружаясь с потрохами в подкравшуюся скверну?

– На немецком, английском и французском. Эти языки удобно учить вместе. Но я только читаю и перевожу. Разговорной практики, как вы можете догадаться, у меня нет.

– Где сейчас Икар? – без всякой логики перескочил адвокат на другое. – Только не говори, что он в колледже, я туда звонил.

Я честно ответил, что в данный момент его сын проводит время в сарае.

– А ты что? – В его голосе явно сквозило возмущение.

– А я копаюсь в Интернете, чтобы вы могли развлечь своих коллег-адвокатов в клубе после хорошего обеда.

Чего я не сказал адвокату? Что я учил языки в надежде получить работу в его конторе – он сам обещал мне это по исполнении четырнадцати лет. Подозреваю, что адвокат не забыл обещание, просто не хотел, чтобы мы с Кортиком отдалились друг от друга (у кого бы потом он выспрашивал его секреты?), а мы бы непременно отдалились, стань я помощником адвоката.

Чего мне он не сказал? Ничего не сказал – не попрощался, просто бросил трубку.

Я не обиделся. Выключил компьютер и поехал в сарай.

Я не смог туда заехать на коляске – старый порог, потом еще несколько ступенек вниз. Кортик внес меня на руках и посадил на верстак. Я осмотрелся и спросил:

– Твоя бабушка замужем?

Кортик задумался, потом молча пожал плечами.

– А была?

– Конечно, была. Как-то же она родила мою маму.

– Для того чтобы родить ребенка, не обязательно выходить замуж.

– И что?.. – Кортик явно был мыслями где-то далеко.

Я осмотрелся и понял, где. Серебро Кортик плавил в тигле над пламенем газовой горелки. К горелке был подсоединен шланг от стоящего в углу сарая двадцатипятилитрового баллона с газом. При осмотре его рабочего места я понял, что использовано было две серебряные ложки. Он их резал на маленькие куски ножницами по металлу. Рядом с горелкой на верстаке были уже установлены тиски, лежало несколько ножовок, и по россыпи серебряного песка я понял, что Кортик доводил пулю для патрона. Патрон был закреплен в других тисках – маленьких. Опираясь на руки, я подполз на заднице к ним поближе, чтобы рассмотреть пустой патрон, готовый принять серебряную пулю.

– Ничего не сдвинь, – предупредил Кортик, зажимая пулю в тиски. – У меня только два патрона. При чем здесь бабушка и ее муж?

– В этом сарае много инструмента. Неплохо. Чувствуется мужской интерес и умелые руки.

– Она могла приглашать рабочих для ремонта или строительства, – предложил свою версию Кортик.

– И они на всякий случай запаслись наковальней, сварочным аппаратом, а также тиглем и формочкой для выплавки пуль определенного калибра? – вздохнул я.

– Тигель был здесь, а формочку я попросил у шофера. Он в клубе охотников состоит. У него таких причиндалов много.

– Понятно, что у шофера. И он не спросил для чего?

– Не спросил.

– Кортик, где ты возьмешь оружие?

– Это секрет.

– Если ты знаешь калибр пули, значит, оружие уже у тебя?

– Можно сказать и так, – кивнул Кортик, осторожно зачищая напильником выплавленную пулю.

– Он не мог дать тебе оружие, он не идиот, – размышлял я вслух.

– Он и не давал.

Мы говорили о шофере и прекрасно понимали друг друга.

– Вынести его из тира ты тоже не мог. Павел Игнатьич рассказывал о металлоискателе на выходе.

– Не мог.

– У тебя только два патрона, да?

– Да.

Что ж, все было сказано. Кортик ни разу при этом на меня не посмотрел, а это означало только одно – он все решил твердо и в советах не нуждается. Что я мог поделать? От безысходности хотя бы усомниться в его снайперских способностях. Я и усомнился:

– Ты не попадешь в него из окна чердака на таком расстоянии.

– Я не дурак, – согласился Кортик.

– Будешь стрелять в упор? – Я задержал дыхание.

– В упор не смогу. Я пока могу только по мишеням. Если он на меня посмотрит – не смогу ни за что выстрелить.

Я с облегчением выдохнул.

– Залезу на старую липу у его забора, – поделился планами Кортик. – Я уже тренировался, там можно удобно устроиться на уровне второго этажа. Лишь бы он не задвинул шторы. Атила!

– Что?

– А что бы ты сделал с этим гадом?

– Ничего, – честно ответил я, хотя знал, что Кортик ожидает другого ответа.

– Ничего?.. – опешил он.

– Послушай. Я мог бы тебе много чего наплести – вот бы мне быть полноценным человеком, а не инвалидом, да я бы!.. да его бы! Но я этого не скажу. Убить можно, будучи и безногим и одноруким.

– И в чем дело? – рассердился Кортик.

– Дело в том, что я не понимаю. Я не понимаю, зачем он это сделал.

– Он поганый вампир! – крикнул Кортик.

– Допустим. Мы сейчас говорим о чем? Почему я в данный момент не хочу его убить. Потому что сначала я хочу понять.

– А когда поймешь?

– Тогда – по ситуации. Чего ты пристал? Что ты хочешь услышать? Даже со здоровыми ногами я не полезу стрелять в кого-либо с дерева, потому что это будет глупо и смешно – я никудышный стрелок. При желании я могу придумать множество других способов уничтожить человека, но – зачем? Смерть – самый бессмысленный из всех способов мести.

– Смерть за смерть! – провозгласил Кортик.

– Ты говоришь о смерти, а я о мести. Не напрягайся – морщины на лбу останутся, некрасиво будет, – не отказал я себе в небольшой издевке. – Просто поверь, я столько книг перечитал – это разные вещи. Смерть ничего не решает. Она только прекращает или начинает.

– Хватит. – Кортик прервал мои попытки отговорить его. – Я это сделаю, и точка! Я так решил.

Сделал он это так. Через два дня безветренным холодным вечером залез на старую липу и минут десять пытался там угнездиться. Увидеть его в подзорную трубу было проблемно, я смотрел в окошко и ничего толком не мог разглядеть. Единственный бинокль, который был в доме, – театральный, Кортик забрал с собой. Когда ветки дерева перестали трястись, я предположил, что он там устроился и теперь в бинокль оценивает ситуацию в комнате.

Немец был в той самой комнате на втором этаже. Он сидел за столом и читал большую книгу. Направив трубу в сторону зеркала, я не нашел издания о правильных способах хранения и использования человеческой кожи и предположил, что именно его он и рассматривает.

Немец встал и подошел к книжной полке.

В этот момент меня посетило странное видение. Это было видение номер два. Я представил как немец заметил из окна шевеление веток в абсолютно безветренную погоду, открыл окно, разглядел Кортика и пригласил его в дом. Кортик по примеру почти загипнотизированного Улисса пошел, а потом после долгих поисков в мусорном контейнере…

Я очнулся от звука выстрела, и все пропустил. Конечно, я был не в себе, отсюда и видения. Мне было нехорошо не потому, что Кортик собирался убить немца серебряной пулей из браунинга № 1347. Мне еще в сарае не понравилось качество изготовления пули и процесс ее заправки в патрон. Я тогда с ужасом подумал о разорвавшемся у лица Кортика браунинге. Скажем, это было видение номер один.

Видение номер три – раненый немец ползет к телефону, оставляя за собой окровавленный след на паркете, тогда Кортик стреляет в него еще раз и, естественно, опять не убивает.

Трясущимися руками я направил подзорную трубу на освещенное окно Черной дачи. Все, что я успел увидеть в разбитом стекле, – раскинувшиеся на полу ноги в тапочках, но верхней части тела видно не было – мешал стол. Еще с одной стороны зеркала отсутствовала висевшая там раньше большая лохматая и рогатая голова зверя.

Меня отвлек звук шарманки – кто-то вызвал лифт вниз, и теперь он поднимался на чердак. Совершенно парализованный ужасом, я смотрел в открытый проем входа. Сам не знаю, чего я испугался, но когда в нем возникла голова моей матушки, а потом и вся она появилась и направила на меня фонарь с самыми решительными намерениями выяснить, чем это мы занимаемся на чердаке без света, я обмочился.

Честно говоря, со мной это случалось и раньше. Я даже спал на всякий случай с прорезиненной клеенкой под простыней, но от страха – впервые.

Заметив выражение моего лица и услышав крики Кортика – он кричал «Атила! Атила!..», матушка бросилась к окну, заподозрив худшее, – она искала выпавшего из окна Кортика на газоне.

И что вы думаете? Там она его и нашла. Он стоял у дома с браунингом в руке, с театральным биноклем на шее и кричал.

– Ну что? – кричал он, будучи, вероятно, тоже не в себе. – Атила! Ты видел? Я попал? Я его убил?!

Соседи слышали выстрел и звон разбитого стекла и позвонили охране. Два охранника рассмотрели разбитое окно на втором этаже Черной дачи и долго потом звонили в дверь немцу. Он не открыл. Мы втроем наблюдали все это в окно столовой.

Когда охранники достали то ли рации, то ли телефоны, матушка позвонила адвокату. Я подкатил к ней и нажал громкую связь. Она не возражала.

– Икар попал в трудную ситуацию, – начала она издалека. – Я не знаю, что нам делать.

Адвокат стал уверять ее, что пятидесятипятилетняя учительница совершенно не беременна, он на прошлой неделе говорил с ней. Кортик подошел и отнял у матушки трубку. К этому моменту мы все не то чтобы успокоились, а коллективно вошли в состояние замедленной реакции. Это состояние исключало повышение голоса, волнение и резкие движения.

– Папа, – сказал Кортик спокойным голосом, – я убил вампира.

– Неужели? – зевнул в трубку адвокат. – Чем? Осиновым колом в сердце?

– Нет, серебряной пулей.

– Прекрасно, но зачем пугать няню? Из чего, кстати, ты стрелял? Из капсюльного пистолета восемнадцатого века?

– Нет. Из браунинга номер тринадцать сорок семь.

– Допустим, допустим, – принял условия игры адвокат. – Где ты взял серебряную пулю?

– Я ее выплавил из серебряной ложки.

В этом месте матушка вскрикнула и сразу же зажала рот ладонью.

– Ага!.. – вроде даже обрадовался адвокат. – Ладно. А куда ты ее засунул в браунинге?

– Я ее сначала засунул в патрон, – с бесстрастием зомби сообщил Кортик. – Вместо другой, которая там была. Калибр семнадцать сорок пять. А патрон в барабан.

– Семнадцать сорок пять… – В голосе адвоката появилось легкое беспокойство. – Ладно, где ты нашел вампира?

– Он живет напротив в Черной даче. Он выпил кровь из Улисса, а его внутренности выкинул в мусорный контейнер. Шкурку мы не нашли. Может быть, он постелил ее вместо коврика у кровати.

– Мне тоже жалко пса… – Адвокат громко вздохнул. – Что это у вас упало?

Кортик покосился в мою сторону. Я кивнул на пол.

– Это няня упала в обморок, – доложил он.

– Икар, ты уже взрослый мальчик, – заявил адвокат. – Помнишь, что мы с тобой обсуждали на рыбалке?

– Помню.

– Вот и отлично. А то я могу подумать, что у тебя не все в порядке с головой. Если ты это помнишь, скажи, наконец, зачем ты звонишь? Вампиры, серебряная пуля – это очень интересно, но постарайся определиться, что тебе конкретно нужно от жизни, и начни, наконец…

– Конкретно сейчас мне нужен адвокат, – вклинился в его нотацию Кортик. – Милиция уже приехала.

Мы поступили, как нам велел адвокат – никому не открывали дверь, пока он не подъехал.

Сидели у окна и наблюдали, как отец Кортика с трудом пробрался сквозь ряды машин и оцепление, безошибочно нашел в толпе главного и отвел его в сторону поговорить. В результате недолгих переговоров адвокат с милицейским чином пошли в дом немца.

В это время в дверь настойчиво позвонили, я выехал в прихожую и посмотрел на крошечный монитор в углу. На пороге стоял Павел Игнатьич. Я задумался.

– Звонят! – крикнул Кортик.

С приездом отца он стал говорить резко и слишком громко.

Я подкатил к столовой и сказал матушке:

– Это шофер.

Она медленно покачала головой из стороны в сторону – никому так никому. Я остался в столовой, шофер продолжал через каждые десять секунд нажимать кнопку звонка, а Кортик повторял «Звонят!», и через несколько минут такой развлекаловки матушка расплакалась. Но тут из дома немца вынесли носилки, и мы отвлеклись, собравшись у окна.

Павел Игнатьич тоже ушел от нашей двери и вышел за калитку. Тело на носилках было целиком накрыто, моя матушка, разглядев это, тут же перестала плакать, обхватила Кортика и крепко прижала его к себе.

– Да ладно тебе! – громко сказал он. – Может, я никого и не убил! Там было плохо видно!

Шоферу зачем-то показали тело, приоткрыв простыню. Адвокат в это время посмотрел на наше окно, потом – отодвинув манжету пиджака – на часы, пожал руку милицейскому чину и пошел к дому.

Матушка с Кортиком вышли в прихожую его встречать, а я видел в окне, как шофер пытается пройти в дом немца. Его не пустили. Он постоял на дороге, вспомнил, вероятно, что мы ему тоже не открыли дверь, и вернулся к машине.

Адвокат прошел в столовую, вымыл руки, сел за стол, осмотрел нас по очереди и приказал:

– Отвечайте на мои вопросы коротко. Икар, тебя видели слезающим с дерева после предполагаемого выстрела по окну соседа напротив. Это был ты?

– Да, я сразу…

– Атила! – повысил голос адвокат, чтобы сын замолчал. – Где оружие, которое я тебе показывал?

– Вот оно. – Кортик подошел к столу и положил браунинг перед отцом.

– Атила, я тебя спрашиваю! – Адвокат никак не отреагировал на поступок сына и даже не взглянул на оружие.

Матушка охнула и схватилась за щеки ладонями. Я подъехал к столу поближе. Рассмотрел браунинг, потом сказал адвокату:

– Кортик нашел мой тайник в бильярдной. И взял браунинг.

– Ты хранил это в бильярдной? Где именно?

– Позади засушенных цветов. В нише, где раньше был сейф. Я отодвинул керамическую подставку с цветами и сушеными рыбами и поставил к стене коробку с браунингом. Было совсем незаметно.

– Я сразу нашел! – доложил Кортик.

– Прекрасно, – адвокат вдохом-выдохом выровнял дыхание и предложил всем сесть.

Матушка упала на диван, Кортик сел напротив отца за стол.

– Теперь скажите, каким образом оружие Павла Игнатьевича оказалось у вас? – спросил адвокат, указывая пальцем на браунинг и не сводя глаз с моего лица.

– Я не положил его в багажник. Я сказал шоферу, что положу, а сам не положил. Принес Атиле, – усевшись, Кортик стал говорить спокойнее.

– Почему? – спросил адвокат.

– Потому что ты обещал ему этот браунинг. Если бы ты его не нашел, я бы еще понял, а то – привез, дал подержать и – до свидания, да? Это несправедливо.

Тут моя матушка истерично вскрикнула:

– Тиль, зачем тебе пистолет?

– Это револьвер, – поправил я, посмотрел на адвоката и поинтересовался: – Вы не заметили пропажи оружия?

– Оно не мое, это оружие шофера. Поэтому я ничего не заметил. Вероятно, получилась путаница. Когда мы в тот день уезжали, Павел Игнатьевич спросил, где браунинг. Я сказал, чтобы он его забрал у тебя – мы же обо всем договорились, так ведь?

Не дождавшись ответа, адвокат пожал плечами и объяснил:

– Когда он пришел в машину, я ничего не спросил, решив, что браунинг у него.

– Это не тот браунинг, которым застрелили Маяковского, так ведь? – спросил я.

– Когда?.. – в ужасе вскочила матушка. – Кто?!

– Не тот, – опустил глаза адвокат. – Он из той же серии, а номер Павел Игнатьевич выгравировал. Номер у браунинга был на другом месте, он его запаял.

– И зачем бы ему это делать? – с издевкой поинтересовался я.

– Это мы у него попозже спросим. Давайте закончим с выстрелом. – Он посмотрел долгим взглядом на сына: – Ты стрелял по окну соседа напротив?

Кортик не отвечал, уставившись на отца.

– Икар! – позвал адвокат.

Кортик молчал.

– Я не верю, он не мог никого убить, это невозможно, – запричитала матушка, подсаживаясь к столу. – Он же пули плавил из ложек, это так по-детски, несерьезно!

Тут и Кортик заговорил:

– Ты подсунул Атиле другой браунинг, да? Взял у шофера из его домашней коллекции? Почему?

– Это вопросы этического плана, а мы сейчас говорим об уголовном преступлении. Давай мои нравственные изъяны обсудим попозже. ТЫ – стрелял?

– Ну, стрелял.

– А без «ну»?

– Я стрелял.

– Ты попал?

– Раз вынесли тело на носилках, значит – попал, – без раздумий ответил Кортик.

– Не забавляйся с логикой, в юриспруденции не все, что логично, точно. Ты никого не видел рядом с домом?

– Никого. – Кортик пожал плечами. – А что, еще кто-то хотел убить вампира? Атила говорил, что за последние годы в поселке пропало много домашних животных.

– Не отвлекайся. Расскажи, как все было.

– Я выстрелил, он упал.

– Подробно! – потребовал адвокат.

– Я залез на дерево. Осмотрел его комнату в бинокль. Этот гад как раз изучал за столом книжку про правильное хранение человеческой кожи. Ну и кто он после этого? Я выстрелил, когда он подошел к полке и ставил книгу. Он сразу упал.

– Кто внушил тебе, что сосед – вампир? – спросил адвокат.

– А вот это я могу доказать. Кишки петуха мы не сохранили, а вот останки Улисса закопали во дворе.

– И все-таки, кто произнес это слово – вампир. Вспомни! – не унимался адвокат.

– Я знаю, что он вампир – и точка! – повысил голос Кортик.

Адвокат вынужден был встать и заняться впрыскиванием аэрозоля в ноздри. Матушка принесла ему респиратор. Он отмахнулся, прикрыв нос платком.

В этот момент мне стало ясно, что он хочет услышать от сына, и я решил не тянуть – все равно когда-нибудь он заставит Кортика вспомнить.

– Я сказал это, когда немец купил мертвого петуха.

– Ты? – резко повернулся ко мне адвокат. – Это точно – не шофер? Вспомните хорошенько!

Мне стало стыдно. Оказывается, он и не думал про меня.

– При чем здесь шофер? – удивился Кортик. – Он же не видел, как Улисс придушил петуха и как немец его купил. Потом мы залезли в мусорный контейнер, чтобы осмотреть мусор немца.

– В каком смысле – осмотреть мусор? Только не говорите, что это вам случайно пришло в голову! – Адвокат вскочил, размахивая руками.

– Вот про мусор сказал шофер, – кивнул Кортик. – Когда рассказывал о слежке.

– Ладно, чего я еще о тебе не знаю? – спросил адвокат, усаживаясь.

Кортик задумался. Потом обреченно вздохнул:

– Я недавно подцепил дурную болезнь, но все уже в порядке.

Адвокат опять вскочил, опрокинув стул.

– Что ты сказал? Что за словечки – дурная болезнь! – от кого нахватался?

– Та, от кого я нахватался, тоже уже вылечилась, – серьезно ответил Кортик.

Я еле удержался, чтобы не расхохотаться.

Матушка встала, подняла опрокинутый стул, поправила скатерть на столе и спокойно объяснила:

– Мальчик сильно переживал, я велела, чтобы он вспомнил девочку, с которой был близок. Потом я позвонила ей, и мы поговорили, она оказалась хорошей девочкой. Все уже позади. Икар обещал обсудить это с вами на рыбалке, но у вас, верно, времени не нашлось, – многозначительно заметила матушка.

Адвокат сел и вдруг спросил:

– Кто оплачивал лечение? Почему я ничего не знаю?

– Я оплатила, – с достоинством ответила матушка. – Из своей зарплаты. За него и за девочку – она не хотела, чтобы родители знали. Это был мой промах, я и оплатила. Мы обо всем поговорили с мальчиками, обсудили все возможные венерические болезни, посмотрели в компьютере, как они развиваются и чем заканчиваются.

Осмотрев нас по очереди, адвокат перевел глаза на окно, вздрогнул – видно, вспомнил, зачем он здесь, – и решительно уставился на Кортика.

– Чего еще я не знаю?

– Скажи, наконец, о музыке, – намекнул я Кортику.

– О музыке? – вздрогнул адвокат. – Что у нас с музыкой? Только не говори, что еще и пианистка забеременела!

– Я не хожу на музыку уже много лет, – сказал Кортик. – А кто забеременел?

– Не ходишь на музыку, очень интересно, но сейчас это неактуально. Потом обсудим. Еще что-нибудь?

– Ты не понял. Я не хожу на музыку, а хожу в тир.

– В тир? Это где выигрывают игрушки за удачное попадание? – удивился адвокат.

– Нет. В профессиональный тир.

– Кто тебя туда пустил?

– Я хожу с Павлом Игнатьевичем.

Наступила тишина, которую в книжках определяют либо как «мертвую», либо – «гнетущую». У нас была гнетущая. Мы вдруг все резко устали, как будто последние события наконец свалились сверху и вполне материально прижали нас к земле.

– Пора звать шофера, – вздохнул адвокат после долгого молчания. – Надеюсь, пианистка жива? Она бы мне сообщила. Если ты не ходишь на ее уроки, кто же получает деньги, которые я регулярно ей перевожу?

– Не знаю, я давно ее не видел, – серьезно ответил Кортик. – А деньги она получает. По договоренности.

– Это как? – устало спросил адвокат.

– Мы договорились, что она за эти деньги будет тебе врать о моих музыкальных достижениях.

– Не верю! – повысил голос адвокат. – Это интеллигентная женщина, я не верю тебе!

– Павел Игнатьевич нашел на нее компромат, – тихо объяснил Кортик.

После этих слов адвокат нервно достал телефон и вызвал шофера из машины.

Через три минуты матушка открыла ему дверь.

– Проглядел я тебя, проглядел! – погрозил шофер Кортику, как только вошел в столовую. – Что, нянюшка? – обратился он потом к матушке. – Прошляпила подопечного? Будешь теперь ему передачки носить, если тебя с инвалидом на улицу не выкинут.

Он был очень злой. Я никогда не видел Павла Игнатьевича в таком состоянии.

– Прекратите!.. – начал было адвокат, но шофер резко оборвал его:

– Молчать!

Потом одумался и уже тоном пониже посоветовал:

– Вы бы, адвокат, свой противогаз надели, а то глаза скоро совсем затекут.

И сел, закинув ногу на ногу.

– Значит, вы со мной так, да? За все добро, что я сделал? Нет, так меня еще никто не подставлял. И вам не позволю, господин адвокат! А начал! Начал-то как – найдите мне, Павел Игнатьевич, один револьверчик, очень мне этот револьверчик нужен, ну просто позарез! Одолжите на время, я заплачу. А теперь – что? Павел Игнатьевич пойдет под статью, да? Я вам сразу скажу. Всем! – Он многозначительно поднял указательный палец. – И дяде вашему пархатому особенно. Вы мне покушение на убийство не пришьете. Да, возил пацана в тир, потом спасибо еще скажете. Возил! Чтобы он с вашими пианистками да бассейнами педерастом не стал. Да, по просьбе адвоката я нашел инвалиду револьвер. Все! К убийству ювелира никакого отношения не имею.

– При чем здесь мой дядя? – возмущенно спросила матушка.

– Какого ювелира? – растерялся Кортик.

Я жадно наблюдал за шофером. И не я один. Адвокат опомнился от первого шока и смотрел на Павла Игнатьевича с брезгливым интересом.

– Ну вот что, аллергики-уроды, – подвел итог шофер. – Условия мои такие. Если мне что пришьют, адвокат будет меня защищать. Меня, а не тебя! – Он ткнул пальцем в Кортика. – Ему все равно по сыну нельзя будет работать. А меня ты вытащишь! – Теперь палец уставился в адвоката. – Как миленький ототрешь от всего, что выплывет, и отутюжишь. От браунинга этого ототрешь, от тира, куда я мальчишку возил, от камер моих, кстати – верни их. Верни! А то хуже будет. Вы еще не знаете, во что вляпались.

– Успокойтесь, Павел Игнатьевич, – строго, но с участием приказал адвокат. – Что вы так нервничаете, ведь нам еще неизвестна причина смерти. Зря вы так поторопились с выводами, зря. Наговорили лишнего. Так во что мы вляпались? Если я не ошибаюсь, камеры эти вы не под расписку брали. Вы ведь давно не работаете в госбезопасности. По знакомству, так ведь? По дружбе. Вы же не хотите своего знакомого под должностное преступление подвести. Вас ведь тоже по статье уволили – за превышение должностных полномочий, если не ошибаюсь.

Шофер осмотрелся и опустил ногу.

– Атила, верни ему камеры, которые Иммануил Саввич нашел в моем доме, – обратился ко мне адвокат.

Я достал из коляски матерчатую сумку, стянутую веревкой. Долго ковырялся, развязывая. Нащупал цилиндры и протянул адвокату.

Отец Кортика не двинулся с места. Шофер, выждав длинную паузу, встал и забрал камеры у меня из ладони. Рука у него была ледяная, а по виску стекал пот.

– Ну что ж, друзья мои, – обратился ко всем адвокат. – Ночь у нас длинная, будем здесь ее коротать и ждать звонка. Мне обещали позвонить, как только будет установлена причина смерти господина Коха. Вот узнаем ее, тогда и будем думать дальше. Энгель Кох – это имя соседа напротив, – разъяснил он. – До выяснения причины его смерти тебе нельзя никуда выходить из дома, – адвокат кивнул сыну, – я договорился под мою ответственность. И вам, уважаемый, тоже придется остаться. – Теперь он повернулся к шоферу. – Если наше присутствие вас раздражает, можете подремать в машине.

– Я б чаю выпил, – почти заискивающе попросил шофер. – Чаю хоть дадите? Поем и уйду в машину.

Матушка встала и пошла к плите.

Она выставила столько еды, что мне в голову пришла мысль о поминках. Я мог бы подумать о свадьбе – дядя Моня последние годы тешил себя и родню дорогими свадебными застольями, но подумал именно о поминках, потому что застолья дяди Мони устраивались в ресторанах, а тут было грустно и по-домашнему.

К тому же неожиданно все жадно накинулись на еду, словно после длительной похоронной прогулки.

Чай матушка разлила в чашки на подносе, потом перед каждым поставила чашку. Я удивился – раньше она ограничивалась водружением на стол двух чайников.

– Вы ведь с медом любите? – уточнила она у шофера. – Вот, я уже размешала.

Он смущенно кивнул, пряча взгляд.

Матушка с нами не села, а пошла приготовить термос. Наткнувшись на удивленный взгляд адвоката, объяснила:

– Отнесу ребятам, что сидят у нашего дома в машине.

– Это охранники, их попросили подежурить у дома Коха.

– Ах, эти… Тогда еще пирожков. – Она вернулась за пирожками.

От еды всех разморило. Разговаривать не хотелось, но Кортик, отсев от стола подальше, спросил отца:

– Пап, я сделал глупость?

Адвокат удивленно посмотрел на него, вероятно, из-за неуместного слова «глупость».

– Я еще не знаю, что именно ты сделал. Я был в той комнате на втором этаже. А ты там не был. Давай дождемся результатов вскрытия. Как твои поиски сокровищ? – вдруг спросил он, взглянув почему-то на меня.

– Безнадега, – вздохнул Кортик.

– Надо же – серебряная пуля, – хмыкнул адвокат, повертев головой. – Не всякий додумается. В моей практике таких ходов еще никто не делал. Ты либо очень умный парень, либо… – он опять посмотрел на меня, – либо поддающийся любому постороннему влиянию романтик.

– Да ладно, – отмахнулся Кортик. – Все знают, что вампира ничем другим не убьешь.

– Икар, – строго сказал адвокат, – Кох не вампир. Он был таксидермистом.

– Чего?.. – спросили мы с Кортиком хором.

Тяжко вздохнув – вероятно, из-за нашей тупости, – адвокат разъяснил, что таксидермисты делают из животных чучела.

– То есть наш Улисс… – заговорил Кортик, потом сглотнул волнение и замолчал.

– Да, жалко пса, – зевнул адвокат.

Через полчаса шофер собрался уходить, потом вдруг вернулся в столовую и прилег на диване. Адвокат поднялся в комнату Кортика, чтобы побыть с сыном, но тот быстро спустился вниз. Увидел уснувшего шофера.

– Отец тоже отрубился, – сказал он с удивлением.

– Вот и прекрасно, – зевнула матушка. – Сон – лучшее лекарство.

Я к ней внимательно присмотрелся.

– Не ты, случайно, дала нам всем это лекарство?

– Легкое растительное успокоительное еще никому не помешало, особенно в трудные минуты жизни, – уверенно заявила матушка. – Сколько дров люди наломали только из-за того, что хотели все решить немедля. А не после сна.

– Мы что, все сейчас свалимся? – ужаснулся Кортик, видя, как матушка, едва справляясь с дремотой, идет в свою комнату, прихватив из кресла плед.

– Детям я такое не даю, а вот взрослым не мешает отдохнуть перед трудным днем. А вы, мальчики, поговорите, посекретничайте. Может, не скоро еще вам придется наедине…

– Ты что, и себя успокоила? – удивился я.

– У меня сердце разрывается, не дай бог – реветь начну. Тогда не остановиться. Утром. Все – утром…

С полчаса мы еще не верили, что все так просто. Потом обошли комнаты, в которых беспробудно спали взрослые. Кортик, правда, чуть все не испортил – он так низко склонился над спящим отцом, вероятно, подозревая того в притворстве, что адвокат начал чихать. Но все обошлось. Он чихнул раз пять, даже сел во время этого, но потом опять улегся.

Зачем-то, не сговариваясь, мы повыключали везде свет. Рассмотрели из окна столовой слегка подсвеченный салон машины на дороге у дома немца, в которой неподвижно сидели два человека.

– Ты думаешь то же, что и я? – спросил Кортик.

– Даже если матушкин термос сработал, и они крепко спят, двери в доме немца нам не открыть. К тому же они опечатаны.

– Пойдем хотя бы посмотрим в окна на первом этаже – может, чучела разглядим, – предложил Кортик. – Эти странные столики, помнишь, из камеры на Улиссе? Наверняка на них чучела стоят.

– Шторы на первом этаже всегда задернуты.

Проведя беседу, которая любому здравомыслящему человеку покажется вполне логичной по степени завершенности, мы с Кортиком, вопреки всему вышесказанному, двинулись к выходу.

Я выехал из дома первым.

Половина второго ночи. Тишина. Ветрено.

– Лезь ко мне на спину, – потребовал Кортик.

Обхватив мои ноги, он вышел с участка. Мы приблизились к машине и разглядели двух упитанных охранников на передних сиденьях с запрокинутыми назад в крепком сне головами и открывшимися при этом ртами. И пошли на участок немца.

– Посиди здесь, я осмотрю дом по периметру. – Кортик опустил меня на ступеньки у входа перед опечатанной дверью.

Я сидел на отлично освещенном крыльце и разглядывал отлично освещенный участок вокруг дома.

Через пять минут подбежал Кортик.

– Есть двухдверный люк в подвал, через который можно сгружать что-то сыпучее, но он изнутри на засов закрыт. Люк единственный из всех входов, который не опечатали. – Кортик присел со мной рядом. – Атила, ты, случайно, не знаешь диаметра своей головы?

Я посмотрел на узкие подвальные окошки. В ширину они были сантиметров семьдесят, но в высоту казались слишком узкими, чтобы у кого-то возникло желание засовывать в них голову.

– Голова – ерунда. Почему ты не спросишь о высоте моего горба? – усмехнулся я. – Но вообще я тоже сижу и смотрю на эти окошки. Голову можно просунуть и боком – с висков она ́уже, но вот что делать с горбом?

– Ладно, прекратим это обсуждать, – категорично заявил Кортик. – Даже если ты пролезешь в окошко, ты же не сможешь перемещаться по подвалу и открыть люк изнутри.

– Я умею отлично на локтях ползать. Главное – ты должен удержать мои ноги с этой стороны окна, пока я не достану руками пол. Дальше все будет возможно.

– Нет.

– Да! Сбегай, принеси отвертку, маленький фонарик и перчатки. Кожаные.

– Чтобы не было отпечатков? – предположил Кортик.

– Нет. Если удастся пролезть в окно, я буду ползти на руках.

– Это очень тяжело – так передвигаться.

– Я частенько это делаю дома. И потом – кольца над унитазом, помнишь? Сознайся, ты ведь завидуешь моим бицепсам?

– Молчи, дистрофик! – Он побежал к калитке, потом вернулся.

– А отвертка зачем, я не понял?

– Мы выставим стекло из рамы – оно вставлялось с улицы, я вижу рейки, – а потом, если повезет и нас никто не застукает, вставим его обратно.

– А может, камушком – и все дела?.. – засомневался Кортик, увидел выражение моего лица и убежал.

Горб пролез с большим трудом. Кортик стонал от натуги, удерживая мои ступни где-то у себя на плечах. Впервые в жизни я со своими сорока килограммами чувствовал себя тяжелым и большим.

Зачем мы полезли в дом немца? Конечно, чтобы убедиться в словах адвоката. Мы оба знали, что он сказал правду – он уже все видел в доме, но сами хотели удостовериться, что Улисс стоит в виде чучела на одной из стеклянных подставок. И только от нас зависела дальнейшая судьба маленького друга – кем он родится в следующей жизни в круговороте бытия. Сейчас он точно был мучеником адов. Если я еще не говорил, далай-лама XV определяет мучеников адов, как «существ, имеющих разные цвета и виды в зависимости от их собственных прежних деяний». Получается, что нынешнюю оболочку Улисс приобрел не из-за своих неиспользованных возможностей, а по прихоти злого кукольника, заточившего навсегда его душу в чучело – мертвый образ последней жизни.

Подвал у немца, на удачу, был не то что у бабушки Соль, низкий – потолки метр восемьдесят, не больше. Так что я достал руками пол, когда Кортик еще удерживал мои ступни в оконной раме. Потом я отполз, волоча освобожденные ноги по стене, лег отдохнуть, засунул фонарик в рот и осмотрелся.

– Ну что? – спросил в окно Кортик.

– Иди к люку. Здесь есть пустые ящики, я смогу по ним подняться к задвижке. Если потребуется, пошевелишь с улицы створками.

Люк мы открывали долго – я никак не мог сдвинуть с места засов, которым, вероятно, много лет никто не пользовался. Зато потом все прошло довольно быстро.

Кортик вынес меня на закорках из подвала – ему пришлось сильно пригнуться, но все равно это не спасло мою голову от парочки ударов.

Мы не сразу нашли в темном доме гостиную, или вернее сказать – выставочный зал. И уж тут-то у Кортика от увиденного руки сами разжались, и я сполз на пол, цепляясь за его одежду.

Первая композиция у входа – петух и две курицы. Курицы стояли, наклонив головы и чуть повернув их набок, словно разглядывали что-то у ног петуха. Петух стоял гордо, выставив вперед мощную лапу и задрав голову с настороженностью птицы, высматривающей врага. Больше всего меня поразило яйцо – оно лежало сбоку от куриных лап просто на подставке, без намека на гнездо – устрашающе неподвижное в своей идеальной обтекаемости.

Я полз по ковру от большой ящерицы с высунутым изогнутым языком до козы, у которой вымя висело тяжелым полным бурдюком, а изо рта торчали несколько засушенных цветов. От козы – к попугаю, он не сидел и не стоял – он летел! Распластав огромные крылья, подвешенный к потолку невидимой в слабом свете фонарика леской, он парил свободной птицей, поймавшей свой поток в воздухе.

Кортик вскрикнул, и я увидел Улисса. Пудель прилег, ровно выставив перед собой передние лапы, голова была поднята вверх с напряженностью, немного неестественной для спокойной позы – вот-вот пес сорвется, для чего его согнутые задние лапы уже упираются в землю, а не лежат расслабленные сбоку. Я проследил, куда Улисс так напряженно вглядывается. В куриную композицию! Немец расположил нашего пса так, что и чучелом он высматривает петуха, а тот – пуделя.

Я подполз поближе и потрогал его хвост. Фонарик осветил Улисса сбоку.

– У него на боках розовая кожица светится! – прошептал Кортик. – Как такое возможно?

Он плакал.

– Улисса только что подстригли. Он блондин, как видишь. У него всегда после стрижки светится розовая кожица.

– Рот… приоткрыт.

Переместив луч фонарика, я осветил глаз чучела, и мы с Кортиком вскрикнули и закрылись рукой. Глаз сверкнул остро и ярко.

– Сволочь, – заметил Кортик, взяв у меня фонарик и осматривая другой глаз. – Не мог сделать голубые глаза, вставил какое-то стекло без зрачков!

Он осторожно подложил руки под чучело и поднял его, прижав к груди. Странно было видеть эту застывшую, будто замороженную фигуру пуделя – лапы не свесились, он не дернул мордой, чтобы лизнуть в лицо.

Мы оба, не сговариваясь, задержали дыхание, чтобы послушать эту перенаселенную комнату. Тишина.

– Здесь есть обезьяна, будешь смотреть? – почему-то опять шепотом спросил Кортик. – Она стоит в углу. Рядом с кошками.

– Большая? – Я удивился, потому что не слышал, чтобы кто-то в поселке держал обезьяну.

– Не очень. Но с оскалом. Клыки страшные.

Я не пополз смотреть обезьяну и кошек. Я очень устал, к тому же не мог заплакать, как Кортик. Носил свои слезы в горле, и они щипали нёбо горечью.

Кортик протянул мне чучело. Он хотел подняться на второй этаж. Я был против.

– Это место преступления. Наша задача нигде не оставить отпечатков и следов пребывания. Пока что мы просто пробрались в дом через подвал. Но если ты сунешься на место преступления, и это потом как-то обнаружится…

– Как? – Кортик повертел руками в резиновых перчатках. Он очень хотел осмотреть комнату, в которой прострелил окно.

Честно говоря, я тоже хотел еще пошарить по дому, чтобы найти и осмотреть мастерскую, в которой немец работал над чучелами. Очень хотел. Я ощупывал торс пуделя и не мог понять, что внутри. Не опилки – это ясно. Еще поражали уши – мягкие, на ощупь совсем как настоящие. Я мог поклясться, что в приоткрытом рту чучела зубы Улисса – я сразу заметил знакомый отколотый клык слева.

– Давай договоримся так, – предложил я Кортику. – Ты не пойдешь смотреть место преступления, а я не буду ползать по дому в поисках мастерской, чтобы выяснить, чем таксидермисты обрабатывают голову животного, чтобы сохранился череп. Тем самым мы очень облегчим нашу дальнейшую жизнь. Мне так кажется, – закончил я уверенно.

– Это ты – сын адвоката, а я не я! – обозлился Кортик.

– Ничего подобного. Я родился от преподавателя словесности.

– Что это такое – словесности?

– Он был филологом.

Тяжко вздохнув, я тем не менее не смог не отметить, что мы оба от такой перепалки взбодрились.

– Кортик, возьми меня под мышки сзади и проволоки по полу до спуска в подвал. Чучело большое. Я не смогу сидеть у тебя за спиной и нести его. Потом ты спустишь нас с чучелом по очереди…

– Ерунда, – перебил меня Кортик, вышел из гостиной с фонариком – шорох в коридоре – и вернулся, держа в руках длинную спортивную сумку.

Пудель поместился в ней впритык, еще и молния сошлась над головой. Кортик сначала прогнулся назад, чтобы я обхватил его за плечи и устроился на спине, а потом наклонился вперед – чтобы повесить сумку спереди себе на грудь. Обхватив мои ноги и пошатываясь, он двинулся по этому зловещему дому и только спросил в коридоре:

– Это у тебя ёкает в животе?

– Это не в животе. Это в груди. Я стараюсь не заплакать.

– Тебе тоже Улисса жалко… конечно, – пробурчал себе под нос Кортик.

– Нет. Мне тебя жалко, – сказал я. – Мне тебя жалко. Икар Кортнев, чертов красавчик, греческий бог – тащит на себе горбуна и чучело собаки, придурок, который даже не знает, что Египет – это Африка, Африка!.. – ну и так далее в таком вот роде еще много всего.

В открытые створки подвального люка вдруг посыпались звезды – я даже отшатнулся, так близко они оказались.

Кортик забрал сумку и смотрел на меня сверху из звезд, как из космоса. Створки закрылись. Я задвинул засов, стараясь не думать, что вылезать из окна наверх гораздо труднее, чем заползать вниз. Еще я старался не думать, что могу застрять в оконной раме горбом, а когда представил эту картину – я, застрявший в подвальном окне дома немца, и все бегут меня спасать: адвокат, матушка, шофер… – стало смешно, и я понял, что вылезу из окна, даже если горб придется содрать.

Подставив ящик под окно, я вполз на него, протянул руки к рукам Кортика, вцепился в них и вылез без проблем, извиваясь ужом.

Мы оба устали почти до потери сознания. Сели на холодную землю под окном. Посмотрели на сумку, потом – на наш дом через дорогу, потом – друг на друга.

– Ты думаешь то же, что и я? – спросил Кортик.

Я кивнул. Неизвестно, сколько времени будет действовать «легкое растительное снотворное». Успеем ли мы добраться до нашего участка незамеченными, разрыть старое захоронение, незаметно, подложить в него чучело или устроить Улиссу новую могилу.

– Что будем делать?

– Это нужно похоронить в любом случае, – я кивнул на сумку.

– Похоже, вон там сарайчик для садового инструмента, – показал рукой Кортик, встал и протянул мне отвертку.

Он пошел за лопатой, а я, сидя на земле, стал вставлять стекло и приколачивать рейки. Рукояткой отвертки маленькие гвозди забивались плохо, к тому же несколько штук упало из выемки в стене, в которую я их сложил, вытаскивая. Пришлось шарить ладонями по отмостке у дома и по траве. Я нашел все. Тут и Кортик подошел за сумкой.

– Подожди.

На ощупь, не раскрывая молнии, я погладил чучело по голове.

Через десять минут мы уже выходили на отлично освещенную дорогу – двухголовое чудище, пропахшее землей и п́отом. Со стоном облегчения, достойным старого бурлака, Кортик сгрузил меня у дома в коляску.

Вошли в дом, включили свет в прихожей и только тут разглядели свою одежду, лица и руки. Кортик был весь в земле, я – устрашающе черен. Вероятно, в подвале соседа когда-то хранили уголь. Не могло быть и речи о том, чтобы предстать в таком виде перед проснувшимися взрослыми. Что делать? Срочно переодеться? А как избавиться от расспросов матушки при стирке вещей?

Наверху в комнате Кортика чихнул адвокат. Не сговариваясь, мы ринулись в ванную. Сначала Кортик затащил меня, потом залез сам. Включив сильный напор в душе, мы стали поливать друг друга с головы.

В доме послышалось шевеление, потом в туалете рядом смыли воду. Дверь в ванную открылась не скоро – вероятно, взрослые, просыпаясь, долго таскались по дому в поисках детишек. Наконец, когда мы совсем расслабились и стали получать удовольствие от теплого душа, в проеме двери образовались изумленные адвокат и матушка.

Они стояли и смотрели, оба с одинаковым выражением на лицах – не могли понять, что происходит, и, зачумленные сном, перебирали в уме возможные версии.

– Что вы делаете? – наконец спросил адвокат, когда я уже подумал, что матушка переборщила со снотворным, и они так и уйдут, решив, что мы им снимся.

– Принимаем душ, – объяснил Кортик. – Вы все заснули, нам стало не по себе, я и сказал – а не принять ли нам душ, да, Атила?

– Точно, Икар!

Я очень редко называю его по имени, но согласитесь – это был особый случай.

– Пойдемте, это у мальчиков нервное, – определила матушка.

– А почему одетыми? – успел изумиться адвокат, пока она его совсем не оттащила от двери.

– А мы вам не извращенцы какие-нибудь! – крикнул Кортик.

В пять утра позвонил мобильник адвоката. Он, выспавшийся и бодрый, к этому времени успел принять душ и позавтракать. Выслушав сообщение, собрал всех в гостиной. Пошатывающийся Кортик и я, не в состоянии держать голову ровно, явились последними.

– Хочу сообщить, что Энгель Кох умер от раны в голове, нанесенной тупым предметом. Вероятней всего, рогом зубра.

Поскольку после такого сообщения никто долгое время не проронил ни слова, адвокат разъяснил:

– Его убила голова зубра, понимаете? Она свалилась ему на голову! – Для убедительности адвокат изобразил руками нечто объемное над своей макушкой, а потом надвинул это на лицо.

– Я ничего не понимаю, – созналась матушка. – Откуда там мог взяться зубр?

– Не зубр, а его голова! Она висела на стене и от выстрела упала на Энгеля Коха.

– Его так зовут? – спросил я. – Энгель?

Вероятно, своим вопросом я рассердил адвоката – он надеялся на более живую реакцию после своего сообщения.

– Кого? – удивленно спросил Кортик.

Адвокат встал и потребовал у всех максимальной концентрации внимания. Он еще раз повторил про голову зубра, которая свалилась на голову немца и пробила ее своим коротким закругленным рогом.

– Но я же стрелял?.. – не совсем уверенно произнес Кортик.

– Ты стрелял в зеркало. Вернее сказать, в отражение человека в зеркале. Но даже в отражение не попал. Ты попал в металлическую раму зеркала, пуля срикошетила и сбила со стены голову зубра. Она упала на Коха, стоявшего у книжной полки рядом с зеркалом. Икар, ты понимаешь, что я говорю? Тогда скажи что-нибудь. – Адвокат устал от разъяснений.

– Меня посадят? – спросил Кортик.

– Не говори ерунды! – возмутился адвокат.

– Но кого-то же должны посадить, правильно? – заметил шофер. – Или сработаете несчастный случай? Не получится. Ваш сын готовился заранее – пулю плавил, а это, если не ошибаюсь, тянет на преднамеренное.

Адвокат уставился на него с выражением брезгливости. Кортик удивился – словами о пуле шофер ему напомнил главное.

– Значит, я его не убил? – агрессивно поинтересовался он.

– Не убил, успокойся. – Матушка подошла, обхватила его голову и поцеловала в макушку.

– Значит, он жив!

– Нет, он умер, его убил зубр. – Она продолжала гладить Кортика, выразительно посмотрев на адвоката.

Кортик вырвался и крикнул:

– Вы не понимаете! Вампир – жив. В него же не попала серебряная пуля!

– Икар, мы уже выяснили, что сосед отлавливал и убивал животных не потому, что был вампиром, – медленно произнес адвокат, пока матушка пыталась усадить Кортика. – А потому, что был таксидермистом. Ну? Вспомнил?

– А! Да… – Кортик сник, сел и растекся на стуле.

– Тогда… – Адвокат посмотрел на часы. – Впереди у нас тяжелый день, а оба молодца засыпают, можно сказать, на ходу. Хотелось бы обговорить основные аспекты наших бесед с представителями власти. Вам, Павел Игнатьевич, тоже придется давать объяснения по поводу наличия у моего сына вашего «браунинга».

– Да уж никуда не деться! – хмыкнул шофер.

– Хотелось, чтобы вы делали это осторожно, хорошо обдумывая все, что собираетесь сказать.

– Все, что вам хочется от меня поиметь, мы можем обсудить в приватной беседе и на моих условиях.

Это было сказано на пределе возможной в присутствии моей матушки наглости. Конечно, она не выдержала:

– Да как ты смеешь так разговаривать с уважаемым человеком? Думаешь, если я тебя кормлю в его доме, ты имеешь право на шантаж?

Шофер отреагировал с азартом скандалиста:

– Помолчала бы. А то придется объяснить, как ты со своим дядей пробралась в этот дом и зачем!

Теперь я не выдержал. Крепко обхватил запястье матушки, чтобы та помолчала, и дал совет шоферу. Совсем, кстати, неплохой.

– Павел Игнатьич! Прежде, чем будете давать показания, потрудитесь объяснить адвокату ваши отношения с Энгелем Кохом – что такое вас с ним связывало, и зачем вы установили камеры в Надоме. Тогда адвокату легче будет выстроить линию вашей защиты, понимаете?

Адвокат в озарении посмотрел на шофера, тот – на меня, я – на матушку, и смотрел, пока не дождался, когда она выдохнет из себя нереализованную ссору и кивнет: ты все правильно сказал.

Кортик из всего мною сказанного понял только свое, заветное. Он вскочил и набросился на шофера, крича:

– У тебя были отношения с немцем?! Скотина, ты ловил для него животных? Он тебе платил за это, да? Платил?.. Это ты их убивал?

Шофер от неожиданности сначала закрылся руками, потом пошел в наступление. Матушка и адвокат бросились к ним.

Я отъехал в сторону, чтобы меня не подмяла под себя образовавшаяся куча мала.

Немец имел двойное гражданство, дом в Калининграде – чуть ли не родовое гнездо, и помимо изготовления чучел занимался скупкой и продажей драгоценностей, что подразумевало определенный уровень связей в определенном обществе. Все это в совокупности очень осложнило позицию Кортика на суде. Адвокату стоило больших усилий добиться условного приговора, и то благодаря заключению психиатрической экспертизы.

Мне было строго-настрого запрещено отвечать на звонки бабушки Соль, а она за весь судебный месяц так и не позвонила.

Кортику назначили сеансы психоанализа, шофер уволился, и никаких сведений о нем у адвоката я выудить не мог.

Дядя Моня в очередной раз затеял жениться. Нам с матушкой было не до свадьбы. Мы скучали по Кортику.

Наступил день, когда он вернулся в Надом. Больше месяца Кортик прожил в Москве вместе с отцом, посещая через день психоаналитика. Вернулся какой-то странный, пришибленный и злой. Матушка сказала, что такое бывает с подростком, если его внезапно подселить к двум незнакомым маленьким детям. Для ускоренной реабилитации своего любимца она испекла песочный пирог со сливами, сделала творожный пудинг с изюмом и приготовила курицу в майонезе с чесноком.

Первая половина дня прошла чудесно – мы не выходили из-за стола. Шел тихий моросящий дождь, достойно дополняя уютным шуршанием наше счастье. Матушка слегка музицировала на старом рояле. Кортик не спеша ел – часа три-четыре с небольшими перерывами – постепенно добрел и уже снизошел до улыбки, от которой моя матушка тут же пустила слезу. Я случайно посмотрел в открытое окно и увидел, как из подъехавшего «бумера» выходит Павел Игнатьевич и идет к Черной даче.

Кортик заметил выражение моего лица и тоже подошел к окну.

– Ну что еще? – озаботилась и матушка, видя, как мы застыли истуканами. Бросила мучить инструмент и тоже подошла.

Мы все трое задержали дыхание и стало тихо-тихо. Мне даже показалось, что я слышу, как с шорохом, похожим на шум дождя, шевелятся волосы у меня на голове – они приподнимались.

На пороге Черной дачи стоял… коренастый приземистый человек с обширной плешью от лба до затылка и в круглых очках на остром носу. Он смотрел не на подходившего шофера – он свирепо уставился на наши окна, сложив сочный рот в куриную гузку и покачиваясь с пятки на носок. Чтобы мы не сомневались, что перед нами настоящий хозяин Черной дачи, немец вырядился в те самые вельветовые широкие брюки, в которых приходил за мертвым петухом, а поверх теплой байковой рубашки была надета… правильно, та самая безрукавка. На ногах, естественно, мягкие тапочки в клетку.

– Как это… может быть? – прошептал Кортик.

– Господи Иисусе!.. – перекрестилась матушка.

При мне она сделала это впервые.

– Я же говорил, что вампир не умер! – Кортик бросился к выходу.

Матушка не успела его догнать. Когда она выбежала на порог, Кортик уже открывал багажник «бумера», на котором подъехал шофер.

– Нет, Икар! – крикнула она, заметив в руках Кортика охотничье ружье.

Тут я вспомнил, что Кортик мне говорил, будто шофер всегда возит с собой ружье.

На ее крик шофер обернулся и, заметив, что Кортик уже прицеливается, бросился к немцу.

Выстрел. Слишком громкий в тихо шуршащем полдне. Шофер бросился на немца, закрывая его собой, и они свалились в большой куст шиповника у крыльца. Матушка моя тоже упала – нет, не в обморок, просто от страха и невозможности помешать у нее отказали ноги. Кортик упал на спину, поскользнувшись на мокрой траве, – для него отдача при выстреле была слишком сильной. Итак, передо мной в перспективе окна оказалось четверо лежащих на земле людей, ружье на траве и «бумер» с открытым багажником.

Я выехал во двор и попросил матушку подняться. Она сходила к дороге и помогла Кортику встать. Тот был в полной прострации. Матушка спешила – парочка мужчин уже почти выбралась из шиповника и эмоционально освобождалась от застрявших в одежде и теле колючек.

Когда матушка почти довела Кортика до нашего дома, на дорогу вышла соседка и громко поинтересовалась, «когда все это безобразие закончится?» Она говорила, что живет в приличном месте и что с незапамятных времен здесь никто ни в кого не стрелял.

Адвокат приехал через полтора часа. К этому времени на дороге перед домом образовался небольшой затор из иномарок. Милицейская машина – «Мерседес» – была самой ярко раскрашенной из пяти. Самой большой – желтый реанимационный фургон, который, вероятно, прибыл для оказания помощи жертве покушения.

Дежавю – я смотрю, как адвокат находит старшего из милицейских чинов, заходит в дом к немцу, выходит оттуда (быстрее, чем в прошлый раз), беседует с врачом «Скорой помощи», потом идет в Надом. Ни слова не говоря, берет сына за руку, выводит на улицу и… загружает его в желтый фургон.

Когда фургон отъехал, я испугался. Может быть, это была замедленная реакция на выстрел, в момент которого я всего лишь обалдел и ждал, чем все закончится. А может быть, я почувствовал подкравшуюся извне опасность. Впервые в жизни – не от собственного тела.

После того как Кортика вывели из дома, матушка выпила две стопки водки, ушла в свою комнату и, к моему удивлению, вышла через полминуты в приличной одежде – юбка, блузка и жакет. Уж не знаю, зачем она сбросила шкурку, в которой только и чувствовала себя хорошо, – старый халат. Может, она тоже почуяла опасность, а может, просто приготовилась к решающему разговору и скорому отъезду.

Когда адвокат вернулся в дом, я пожалел, что не удрал из столовой и не заперся в своей комнате. На его лицо страшно было смотреть.

Он сел за стол, опустив голову, сидел так и тяжело дышал. Матушка, не дождавшись предполагаемого скандала, налила ему водки.

– Я за рулем, – покачал головой адвокат.

– Выпей, – проникновенно сказала она. – Ты выпей, а к нам едет дядя Моня. Он тебя потом отвезет, куда скажешь.

Очнувшись от ее «ты», адвокат поднял голову, удивился, осмотрев матушку в непривычной одежде, и залпом выпил.

Выждав минуты три, матушка повторила процедуру. Адвокат опять покачал головой – «за рулем», она тихо сказала «выпей, дядя Моня отвезет», отец Кортика кивнул и выпил.

После третьего «выпей» и последующего уже знакомого диалога, кое-что изменилось.

– Закуси. – Матушка подвинула к адвокату тарелку.

Я перевел дух – мне вдруг показалось, что я попал в карусель со стопкой водки и «выпей – за рулем – дядя Моня отвезет».

Закусив, адвокат более осмысленно осмотрел нас.

– Значит, дядя Моня скоро подъедет? – констатировал он. – Это хорошо. Он сможет вас отсюда вывезти.

– Как скажешь, – заметила на это матушка.

– Ребята, вы не поняли. Вам нужно делать ноги. Вы в опасности. Сына я спрячу, а вы уж постарайтесь сами как-нибудь. Атилу могу поместить в закрытую психиатрическую лечебницу к Икару. Это все, что я могу.

– Спасибо большое – не надо, – бесстрастно сказала на это матушка. – Откуда исходит опасность?

– Оттуда, – адвокат кивнул в окно на Черную дачу.

– Ну уж с этим я как-нибудь справлюсь, – заметила матушка. – Я не верю в вампиров. Должно быть какое-то объяснение появлению тут двойника.

– И оно есть, – кивнул адвокат. – Это не убитый ранее Энгель Кох. Это его брат-близнец – соответственно, тоже Кох, по имени Генрих. Вот что страшно.

Он опьянел не сильно, только речь замедлилась.

– Что же тут страшного? – спросила матушка.

– А то, что он приехал за чучелом собаки.

Я вздрогнул.

– В принципе, – разъяснил адвокат, – он сказал, что приехал забрать все чучела для какой-то выставки в Америке, но особенно ему дорого чучело пуделя, хотя все изделия дорогие. Тебе это о чем-нибудь говорит? – Он посмотрел на меня измученным взглядом.

Я опустил глаза.

– Не скажешь? Обидно. Потому что я все могу понять, но только не то, что еще один ювелир приезжает в этот черный дом, и все, что ему нужно, – это чучело нашего пуделя. Вот в чем зловещая загадка. Атила, – адвокат подался ко мне через стол, – как вам в голову могло прийти такое?

– Какое – такое? – занервничала матушка.

– Этот новый Кох уверяет, что в ночь убийства, после того как все исполняющие службы уехали и на улице осталась только машина с двумя охранниками, наши неразлучные друзья пробрались на Черную дачу и похитили чучело пуделя.

– Зачем?! – вскрикнула матушка.

– Ну, это ясно, зачем: похоронить! – крикнул адвокат, потом добавил менее уверенно: – Если я, конечно, еще что-нибудь понимаю в нынешних подростках.

– Да откуда он знает, что это были наши мальчики? Как это – пробрались? Они что – двери взламывали? – не верит матушка.

– Вот именно этим я и поинтересовался. И получил от охраны подтверждение, что к прибытию следственной бригады на следующий день все двери были в порядке, печати на месте. Это важно как юридический факт. Но я же знаю, что они это сделали. Что скажешь, Атила?

Я молчал, не поднимая глаз.

– Зря ты мне не доверяешь. Я же должен как-то выстроить опровержение.

Тут я поднял голову и посмотрел адвокату в лицо:

– Пусть сначала скажут, что у них на нас есть. Это первое. И второе. Пусть этот новый Кох обоснует свое требование выдачи останков Улисса. Он называет это дорогим изделием, а я – останками, над которыми надругался его брат после преднамеренного похищения. Кому принадлежала собака? Мне. Я имею преимущественное право на ее останки.

– Браво… – прошептал адвокат грустно и попросил: – Поклянись, что вы утащили чучело только с целью похоронить.

– Клянусь, – не раздумывая, ответил я.

– Никаких поисков кладов, сокровищ, никаких переговоров с бабушкой Соль у вас перед этим не было?

– Не-е-ет, – протянул я изумленно. – Почему вы это сказали?

– Почему я сказал? – хмыкнул адвокат. – Моя теща притащила свою яхту в порт Калининграда, того самого Калининграда, в котором братья Кох имеют родовой замок. Да, представьте себе – замок, или то, что от него сохранилось. Так или иначе, но десять лет назад они выкупили за копейки эти развалины и последнее время занимались их восстановлением. Он меня еще спрашивает!.. Что я могу подумать, когда моя теща ставит яхту в порту того самого города, в котором Кохи реставрируют замок, а мой сын здесь, под Москвой, целенаправленно их отстреливает?!

– Не кричи! – повысила голос матушка. – Это может быть стечением обстоятельств.

– Не может, – категорично заявил адвокат. – Около трех лет назад Кох-таксидермист организовал подводные поиски в предполагаемом месте затопления «Германика». Это ничего тебе не напоминает? – ехидно поинтересовался он у меня. – Газету, например, которую Нина Гринович предъявила в сорок пятом НКВД как важную информацию о предполагаемом рейде «Германика».

Я задумался.

– Вы достаточно осведомлены о наших расследованиях судьбы Нины Гринович. Хочу напомнить…

– Да, я сам подсунул тебе эту чертову бумажку из сейфа и кляну себя теперь последними словами! – крикнул адвокат.

Поскольку мы с ним к этому моменту выдали друг другу всю (или почти всю) имеющуюся информацию и теперь просто погружались в эмоции, я предложил следующее:

– Давайте позовем сюда шофера и спросим, чего хочет Кох и что у него на нас есть.

Адвокат достал телефон.

– Если он не сменил номер. Если сменил, я не пойду его сюда звать.

– Я пойду! – сказала матушка. – Осталось полкурицы и часть пирога. Никуда не денется – прибежит как миленький.

Шофер ответил на звонок.

Он вошел – погрузневший, с отекшим лицом. Вопреки нашим ожиданиям, не хамил и не угрожал. Он сам выглядел как замученный угрозами человек. И первое слово, которое произнес в Надоме, было «братцы».

– Братцы, чучело мальчишкам придется вернуть или сказать, где его спрятали. Вы не представляете, во что влезли.

Адвокат почти дословно, только добавив парочку профессиональных терминов, выдал ему мою теорию о преимущественном праве на чучело, как на останки любимой собаки, убитой таксидермистом.

– Тем более что нет доказательств присутствия мальчиков в ту ночь в доме, – закончил адвокат.

– Камера у входа зафиксировала, что они там были, – сказал шофер. – Именно в ту ночь. Не позже и не раньше.

– У входа? – вырвалось у меня.

– Именно. – Шофер посмотрел осуждающе. – В подробностях. Икар донес тебя на спине и посадил на крыльце. Припоминаешь? Не хочешь рассказать, что было дальше?

Я молчал, соображая, где еще могли быть камеры на Черной даче. Предположим, что камера у входа, передающая изображение на монитор в коридоре, как и в Надоме, была всего одна.

– Не хочешь, – вздохнул шофер. – А давай на минуту представим, что скажет о той ночи Икар, которого обязательно допросят даже в закрытом лечебном заведении – немец умеет добиваться своего. Естественно, в присутствии назначенного адвоката! – злорадно добавил он. – А?

– Он скажет, что мы действительно ходили к дому, чтобы посмотреть в окна на первом этаже.

– Слабовато, – покачал головой шофер.

– Отец Кортика сообщил, что немец – таксидермист, а не вампир, как мы думали. Тогда мы поняли, что он из пуделя мог сделать чучело. И решили пойти заглянуть в окна, чтобы проверить эту догадку. Вы же здесь были, должны помнить тот разговор!

– Именно это меня особенно угнетает, – сознался шофер. – Я должен был с вас глаз не сводить до приезда второго немца. Он и попросил оставить двери опечатанными. Но мы все в ту ночь как-то странно уснули. Все – кроме вас, юноши. Вы хотели заглянуть в окна дачи через дорогу. И как – заглянули?

– Что?..

– В окна заглянули?

– Кортик посадил меня на крыльце, сам обошел дом, вернулся и сказал, что все шторы на первом этаже задернуты. Он не смог ничего рассмотреть. Это все.

Шофер с тяжким вздохом посмотрел на предложенную матушкой еду.

– Не могу. Изжога мучает. Подозревают язву. Не впрок мне пошли ваши пироги. А если Икар скажет нечто другое?

– Если мы были в доме, должны остаться следы, – парировал я.

– Новый немец позавчера вызывал бригаду фактурщиков. За соответствующую оплату. Отпечатки в доме снимали.

Он замолчал.

– И наших не оказалось, так ведь? – усмехнулся я.

– А с чем они их сравнивали? – встрепенулся адвокат.

– Я принес пару вещиц, которые трогал Икар, – объяснил шофер. – Что? Незаконно добытые? Без ордера? Умора с вами, адвокатами. Верните чучело, братцы.

– Лучше вам сходить к немцу и передать содержание нашего разговора, если вы не собираетесь поесть, – предложил я.

Ко всеобщему удивлению, шофер молча встал и вышел.

В дом постучали. Мужчина в штатском хотел побеседовать со свидетельницей происшествия.

– Сосед написал заявление о покушении? – спросил его адвокат.

– Нет еще. Думает. Колючки выковыривает из задницы. Шофера мотает туда-сюда к вам на переговоры. Чего он хочет? Денег?

– Если бы, – вздохнул адвокат.

Пока служивый в штатском записывал показания матушки, вернулся шофер и сообщил, что мы можем оставить себе останки пуделя и даже перезахоронить их в дорогом гробу – немец все оплатит. Но только после того, как он эти самые останки в виде чучела осмотрит.

Мы с адвокатом посмотрели друг на друга. Предчувствие огромной, не умещающейся в моем сознании тайны пронеслось легким смерчем, сдувая со стола салфетки.

– Кто-нибудь закройте дверь – сквозит! – крикнула матушка из гостиной. – Не дом, а проходной двор!

Адвокат встал и закрыл форточку.

– А чего это вы побледнели? – усмехнулся шофер. – Не волнуйтесь, чучело вам вернут в целости, все останки, так сказать, будут сохранены. Кроме глаз.

– Что?.. – опешил адвокат.

– Немец сознался, зачем ему позарез понадобилось именно это чучело. Его брат вставил пуделю вместо декоративных глаз два бриллианта. Не слишком большие, но отличной огранки. Он требует камни. Да, кстати! – Шофер поспешил предупредить вопрос адвоката: – Не пытайтесь сами выковырять эти бриллианты. Затаскает по судам за причиненные камням повреждения. Ну что? – Он хохотнул и только что не добавил «Съели?!». Вместо этого почти участливо поинтересовался: – Нечем крыть?

Я закрыл глаза и сидел не шевелясь. Слушал, как адвокат ходит туда-сюда по комнате.

– Атила! – позвал он.

Я покачал головой, не открывая глаз.

Тогда адвокат обратился к шоферу:

– Спасибо за информацию и участие. Как только ваш хозяин предоставит доказательства присутствия в чучеле двух дорогих камней, мы сразу же обговорим условия их возвращения. Да, пусть не ограничивается документальным подтверждением наличия у его брата каких-либо бриллиантов, а побеспокоится о показаниях свидетелей, которые видели эти камни на морде чучела белого пуделя.

Шофер молчал. Вероятно, буравил адвоката сердитым взглядом.

– Адвокат, ты не чувствуешь, что вредишь парнишкам? Где твоя интуиции? Они же еще дурные, им по возрасту такими полагается быть, но ты-то!

– На сегодня разговор закончен, – объявил адвокат.

– Передай своей теще, что она нигде не сможет продать камни.

– Вон!

– Передай, пусть позвонит. Немец знает, что она в Москве.

– Вон!!

– Ухожу, не ори. Попрощайся с газоном.

Он ушел. Я открыл глаза. Посмотрел в красное разъяренное лицо адвоката. И поклялся жизнью матушки – за себя и за Икара, – что не имел никакого сговора с бабушкой Соль.

Зачем нужно было прощаться с газоном, мы узнали уже через три дня. Подъехал милицейский «Мерседес» и два фургона с затемненными стеклами. Позвонили в дверь. Так как матушка дверь не открыла и клятвенно при этом пообещала, что откроет только в присутствии адвоката Кортнева, постановление на обыск дома и участка ей просунули под дверь.

Естественно, обыск начали с участка – дверь в дом она все равно не открыла – «не хозяйка и не уполномочена!».

Пока отец Кортика доехал, больше трети газонов было изуродовано. Сначала запустили человека с металлоискателем, который пошел вдоль забора, постепенно продвигаясь к дому. На каждый писк подходила группа из трех человек с лопатами и начинала с того, что двое из них снимали дерн, а третий ковырялся потом в земле.

Я спросил у матушки, почему чучело пуделя ищут с металлоискателем? Она глубоко задумалась, а шаривший в коридоре служивый объяснил, что таксидермисты часто используют легкие алюминиевые сплавы или титан для изготовления фрагментов скелета и его формирования в нужной позе. При этом особо талантливым удается максимально сохранить естественный материал – в основном это череп с позвоночником и тазовые кости.

Вспомнив клык с отломленным кончиком, я подумал, что Кох, который Энгель, отличался особым талантом.

Адвокат приехал не один, с ним пожаловал фотограф, который немедленно начал фотосъемку разорения газона и клумб.

С адвокатом в Надом вошли служители закона. Жилье они обыскивали более бережно, с извиняющимися интонациями объясняя необходимость этого своей службой.

Через час был откопан пакет с останками Улисса, который Кортик нашел в мусорном контейнере. В его ошейнике было несколько медных бляшек для украшения и металлическая табличка с именем собаки, адресом и телефоном.

После того как ажиотаж по поводу найденного черного пакета улегся и служивые поняли, что на этом поиски не кончаются, они пошли другим путем. Десятка полтора человек разбрелись по газону, рассматривая его внимательно на предмет повреждения верхнего слоя. Разумно. Два подростка вряд ли могли закопать совсем не маленькое чучело собаки и замаскировать место захоронения с тщательностью разведчиков спецназа. Еще несколько – в том числе и тот, что с металлоискателем, – начали обследовать сарай и место вокруг него, все закоулки у дома, беседку.

К вечеру нервы матушки не выдержали, и она начала готовить ужин на двадцать три человека. Наблюдая разделку куриных тушек, я спросил у нее, как таксидермисты очищают череп и позвоночник от… от биологического материала – от мяса?

– Дело простое, – ответил вместо матушки обыскивающий кухню служитель закона, – они помещают тушку в специальный состав, который разлагает всю белковую массу. Тут что важно, – объяснял он, следя, на сколько частей матушка с изяществом и меткостью настоящего мясника делит курицу, – тут важно, чтобы вовремя остановить процесс и не повредить кости. – И с уверенностью профессионального ликвидатора трупов пояснил: – Раньше специалисты по чучелам и скелетам просто варили в чанах нужные части, а некоторые пользовались специальными личинками, забыл их название. Помещаешь в них тушку, чтобы скрылась в червях целиком, и через двенадцать-пятнадцать часов вынимаешь чистейшие кости. Но это рентабельно, только если работает артель.

– Артель? – удивился я, представив себе дюжину Кохов и горку собачьих трупов рядом с ними.

– Черви должны все время есть, – объяснил пожилой и явно очень голодный мужчина. – Как минимум раз в неделю. Должна быть потребность в большом количестве чучел. На них еще отлично рыба ловится! – закончил он мечтательно.

– На чучел? – удивилась матушка, засыпая в тазике куски курятины солью и энергично перемешивая все рукой.

– Да нет. На личинок этих. Они жирные и очень вкусные… для рыбы.

Стемнело. Адвокат не поверил своим глазам, когда увидел, что служители закона развели во дворе костер. Добежав до шашлычника – так Кортик называл место для приготовления и поедания шашлыка на свежем воздухе, он увидел, что над костром под руководством матушки крепится чан для плова. Выслушав ее объяснения – емкости для приготовления пищи на такое количество народа в доме нет, и места для такой емкости нет, и жаровни, естественно, тоже, и кур оказалось в морозильнике мало – всего пять, поэтому она еще порезала на куски запасы свинины, добавила грудинку и ветчину, и теперь уж точно сможет накормить всех «мальчиков», а то «они, бедные совсем замучались газон ковырять». «Мальчики» в это время споро накрывали стол под навесом. В чан уже закинули весь запас риса. Смущаясь, два офицера милиции, которые приехали в «Мерседесе», продемонстрировали адвокату три бутылки водки, купленные на скорую руку в киоске возле станции.

– Вы с ума сошли! – закричал он возмущенно. – Пить такое? А утром прикажете «Скорую» вызывать на отравление двух десятков милиционеров?! Ну уж нет!

И принес две литровых прямоугольных бутылки подарочного виски.

В горячем дыхании березовых головешек лица сидящих за столом мужчин дополнительно освещались красноватым светом первобытного счастья от насыщения желудка. Почти не говорили. При малейшей попытке (их было три) служителей закона завести светскую беседу на отвлеченные темы – о погоде, запахе костра, рыбалке (наживке – соответственно) – адвокат громко спрашивал, составлены ли протоколы обысков, почему не пригласили на плов инициатора всего этого разорения – немца Коха, и где вообще понятые? – и разговоры моментально прекращались.

Отъехав от шашлычника, я увидел «инициатора» на крыльце его дома. Он смотрел в сторону сборища, вероятно, ожидая, когда кто-нибудь придет и расскажет о результатах осмотра территории и дома, и совершенно не понимал, что делают ночью искатели чучела у костра без громких разговоров и песен.

Засмотревшись на беспокойно топчущегося немца, я не заметил, как ко мне подошел знаток отделения костей от плоти и спросил:

– Трудно иметь отца-адвоката?

– Не знаю. У меня никакого не было.

Он посмотрел через дорогу на Черную дачу.

– У меня тоже была собака. Доберман. Свидетель сказал, что у вас тогда ночью было часа три, не больше. Вы что, не заметили бриллианты в голове чучела?

– В жизни не видел бриллиантов, – ответил я. – Матушка предпочитает непрозрачные камни – нефрит, агат.

– Какого размера он был?

– Метр восемьдесят, вес – семьдесят два килограмма.

– Крупный пес. – По голосу было заметно, что мужчина улыбается.

– Я о своем друге – Кортике, сыне адвоката.

– А почему – был?

– Отец засадил его в психушку. Матушка говорит, что после этих заведений человек становится другим.

– Это друг хотел похоронить чучело?

Я промолчал и чуть развернул коляску, стараясь всем своим видом показать, что не хочу больше разговаривать. Можно сказать, я демонстративно повернулся к нему спиной.

– В дом вы могли пробраться через угольный люк в подвале, – задумчиво проговорил дознаватель, проигнорировав мое поведение. – На этом участке мы ничего не нашли… С подвалом тоже пока бездоказательно – люк зашпилен изнутри, а окошки слишком малы даже для тебя, к тому же ты не владеешь ногами. Знаешь, что бы я сделал в свои четырнадцать лет с этим чучелом? Я бы его закопал так, чтобы никто никогда не нашел. Назло.

Я услышал, как он прошелся возле меня, потом продолжил задумчиво:

– Я бы даже… Ночью времени мало, я бы не потащил его далеко закапывать. А? Что скажешь, Атила? Мне сообщили, что ты – Атила. Кто это такой вообще?

Наклонившись, я дернул колеса назад, чтобы рвота не попала на ноги. Меня стошнило от страха.

– Это… Это предводитель гуннов. Не знаю, почему мать так меня назвала, – объяснил я, вытирая рот рукой.

– Вот так неприятность, – задумчиво рассматривал мою рвоту дознаватель. – Ты что, нервничаешь, Атила? Из-за чего? Что я такого сказал? Что не потащил бы чучело через дорогу мимо охраны в машине?

– Нет, – ответил я спокойно. – Это у меня дело привычное, я еще и обмочиться могу нечаянно. Вот настоящая неприятность. А рвота – дело обычное. Более, кстати, приличное, если вы меня понимаете.

– Нет, не понимаю, – покачал головой дознаватель.

– Ну представьте разницу, когда в гостях инвалида стошнит, или если он вдруг обмочится, или не удержит содержимое своего кишечника. Что лучше для него в психологическом плане? Конечно, рвота! Все подумают, что он мог отравиться или плохо себя почувствовал. Матушка говорит, что у меня это бывает из-за пониженного обмена веществ, из-за неподвижности.

– Светает, – заметил дознаватель.

– Светает, – объявил адвокат, подходя к нам. – Атила, тебе давно пора спать.

Он взял сзади коляску за ручки и повез меня к дому. Закатил в прихожую, резко развернул к себе лицом и внимательно осмотрел.

– Чем это пахнет?

– Меня стошнило.

– Значит, он тебя расколол?

– Нет.

– Извини, это я виноват, отвлекся и не заметил, как он за тобой пошел. Сейчас все уедут, мы поговорим подробнее.

– Они не уедут, – сказал я. – Они будут осматривать участок немца.

– Почему? – спросил адвокат.

– Потому что этот старик умный. Он много знает. Знает, как сделать, чтобы от человеческого тела остался только скелет.

– Мы уже ничего не можем изменить. Знаешь, что говорят мудрые люди Востока на эту тему?

Вместо ответа я спросил:

– Кортика в больнице допрашивали?

– Да. Под присмотром моего коллеги.

– Что он сказал, когда узнал о камере над крыльцом Черной дачи?

– То же, что и ты. Посадил тебя, обошел дом, окна закрыты шторами. Забрал тебя и ушел.

Я выдохнул напряжение и постарался расслабить сжавшийся в кулак желудок.

Матушка спала в столовой на диване.

Мы с адвокатом сели у окна и наблюдали, как группа мужчин пошла к Черной даче. Металлоискатель остался у «шашлычника», было заметно, что служивые совершенно не горят желанием перекапывать газон у немца – в открытое окно слышался раздраженный мат. Я покосился на мою мудрую крепко спящую матушку. Адвокат тоже на нее взглянул, встал и накрыл ей ноги сползшим пледом.

Большая часть людей пошла к фургонам, человека три вошли в дом, а дознаватель с двумя помощниками стали шаг за шагом осматривать газон и землю у кустов и деревьев, один из них залез под крыльцо.

– Атила, – предложил адвокат, рассматривая злого, с красным лицом немца у его калитки, – давай недельки через три, когда все уляжется, достанем с тобой эти два бриллианта и отошлем ему с курьером. Я устрою так, что он не сможет доказать, что это сделали мы. Я хочу, чтобы все закончилось.

Обыскивающие уезжали. За фургонами минуты через две потащился «Мерседес».

– Вы считаете меня придурком? – спросил я.

– Нет, – опешил адвокат. – Никогда! Я решил, ты тоже хочешь, чтобы все закончилось.

– Значит, вы не думаете, что я малолетний умственно недоразвитый придурок? Тогда отнеситесь к моим словам серьезно – если сделать, как вы сказали, нас всех убьют.

На следующий день, как только матушка, стеная, закончила уборку в доме и мытье посуды, подъехал дядя Моня со своими женами – прежней, под номером два, и новой, пятой, с которой недавно зарегистрировал брак. На радость матушке из старого «Плимута» выбралась ее сводная сестра Люцита, которую дядя Моня в этот раз тоже решил осчастливить каким-нибудь подарком после своей смерти.

– Как же это некстати! – огорчилась матушка, но отказать в поездке к нотариусу не посмела – дядя Моня мог истолковать всякую проволочку неправильно и, чего доброго, заподозрить у своей племянницы нечто вроде совершенно ей несвойственной меркантильности.

Сначала матушка помогла мне одеться, а потом занялась своим гардеробом. Женщины вышли из автомобиля и с ужасом на лицах рассматривали последствия поисков чучела во дворе. Дядя Моня внимательно выслушал мой рассказ об обыске. О том, как можно полностью очистить кости. О высылке из Гамбурга представителя российского консульства. О бумажке ценой в десять тысяч евро.

– Подумать только! – Он восторженно повертел головой и вдруг крикнул: – Марушечка! Иди сюда, девочка, я тебе расскажу нечто очень интересное. Ты любишь искать клады? Я так и думал. Тогда слушай. Один немецкий ювелир в тысяча девятьсот сорок пятом году…

Спустя полчаса, когда вторая жена дяди Мони выпила достаточное количество чашек кофе, сводная сестра матушки хорошенько перекусила, а сама матушка выбрала наконец подходящее платье и брошь к нему, пятая жена дяди Мони наотрез отказалась проводить медовый месяц на побережье Балтийского моря. У нее были свои планы относительно совсем другого моря и другого побережья.

Далее последовал унизительный для меня этап погрузки в автомобиль. Матушка, как всегда, наотрез отказалась от всяческой помощи по переносу меня из коляски. В который раз она объяснила, что позволила бы это только дядя Моне, но у него радикулит. В который раз перед новой женой дядя Моня стал оспаривать это объяснение матушки, потом они обнялись и начали вспоминать смешные случаи из их жизни.

Уже в машине, дождавшись наконец случайно установившейся тишины, я сказал дяде Моне:

– Немец с Черной дачи не мог в сорок пятом плыть на «Германике».

– Конечно нет, – согласился дядя Моня. – Это был другой Кох – их отец. В сорок четвертом у него родились близнецы, а сам он погиб в сорок пятом при затоплении «Германика». Он на нем из Кёнигсберга плыл, – объяснил дядя Моня, на пару секунд повернувшись ко мне назад. – Уж не знаю, – продолжил он, когда матушка возмущенно потребовала смотреть на дорогу, – что там может стоить десять тысяч евро, но список пассажиров «Германика» сейчас можно найти в Интернете. В юбилейный год считается хорошим тоном копаться в нацистском прошлом.

Если бы я не сидел, истекая потом унижения, на коленях у его второй жены, я бы лучше соображал или постарался получить максимум информации от дяди Мони.

Дальше – неинтересно. Выехавший на повороте грузовик, авария… Но об этом я уже рассказывал. Оказавшись впятером на излечении в больнице – сводная сестра матушки, как вы помните, была «больше не с нами», мы почти все время проводили вместе. Дядя Моня стенал сквозь трубки в носу, что не успел оформить завещание на пятую жену. Пятая жена отмахивалась – быть бы вместе! Вторая жена умильно хлопала пухлыми ладошками при виде такой идиллии. Матушка предложила после выписки всем пожить в Надоме. Я не хотел жить с двумя женами дяди Мони и просил отдать меня в психиатрическую клинику, где будет гораздо спокойнее. Очень-очень просил.

Спустя месяц (или что-то около того – я стал плохо ориентироваться во времени) я уже пребывал в этой клинике закрытого типа. Обратите внимание – на своих ногах. Иногда, правда, я ложился на пол и ползал, имитируя полную неподвижность ног. Извиваясь, полз на руках, упираясь локтями в мягкое покрытие пола, и наслаждался полной свободой – попадающиеся навстречу медработники уступали дорогу ползущему горбуну (дорога-а-а-я клиника!) и улыбались с пониманием. Потом я вскакивал и бежал зигзагами по коридору, и громко кричал от счастья.

Когда Кортик меня увидел, он бросился мне навстречу через большую комнату со столами и странными пуфиками вместо стульев. Мы обнялись, причем Кортик никак не среагировал на отсутствие инвалидной коляски. Водрузив меня на пуфик, он тут же подставил свою спину и таскал потом меня весь день, иногда в восторге встречи прижимая посильней мои ноги к себе.

Сидящие за столиками отрешенные мужчины, складывающие разрезанные картинки, не реагировали на наше счастье.

Все сеансы психотренингов мы теперь проводили вместе. Это оказалось ужасно весело. Я отвечал невпопад, Кортик повторял и потом хохотал. У него улучшился аппетит, он передвигался по клинике только вприпрыжку, таская меня на спине. Я уговорил моего друга воспользоваться тренажерным залом для выздоравливающих. Сначала ему отказали, но Кортик подключил своего отца, и следующие две недели мы провели в полнейшем счастье. Кортик – качая мускулы, а я – лазая по стенам и потолку на разных снарядах, как обезьяна. Впервые в жизни я висел вниз головой, держась за перекладину лестницы ступнями.

Счастье кончилось внезапно. Как-то утром медсестра сказал, что к Кортику пришел посетитель.

Мы посмотрели на стеклянную стену в игровой комнате – посетители обычно приходили за толстое стекло и оттуда могли часами наблюдать за своим родственниками.

За стеклом сидело несколько человек. Они были нам незнакомы. Какой-то подросток с белыми волосами стоял к нам спиной и сильно жестикулировал, выясняя что-то у медсестры. Мы подошли к стене. Медсестра показала ему на нас. Подросток быстро приблизился к стеклу и уперся в него ладонями, пожирая глазами Кортика.

– Кто это? – удивился тот.

Я вблизи рассмотрел сквозь стекло загорелое лицо с выступающими скулами и острым подбородком. И только через несколько минут понял, что это, во-первых, не подросток, а женщина, и, во-вторых, эта женщина – бабушка Соль. Я сразу же сказал об этом Кортику.

– Нет!.. – Он с ужасом покачал головой.

Уж не знаю, какой именно он представлял себе свою бабушку шестидесяти с лишним лет – может быть, с клоком выкрашенных волос, в пенсне, с клюкой и в длинной шерстяной юбке? Перед нами, влипнув ладонями с растопыренными пальцами в стекло, стояла невысокая худая женщина в джинсах и свободном свитере. Плечи были слишком широки для женщины – вот почему я принял ее за подростка. Еще – волосы: они были коротко подстрижены и плотно прилегали к голове аккуратной шапочкой. Совершенно белые. Я не сразу понял, что это настоящая, ничем не оттененная седина. Эта седина завораживающе гармонировала с очень загорелой кожей лица и желтыми – выгоревшими – бровями и ресницами. Когда бабушка вот так стояла, серьезно уставившись в стекло, ее лицо казалось невероятно молодым, а вот когда она попробовала улыбнуться Кортику, сразу проявились и разбежались морщинки у рта и глаз.

– Это пирсинг, или мне мерещится? – прошептал Кортик, вероятно, забыв, что она нас не слышит.

Оказалось, что бабушка Соль умеет читать по губам. Она утвердительно кивнула, выпятила языком верхнюю губу, чтобы мы убедились: металлическая капелька в ложбинке – всего лишь украшение. На этом демонстрация не кончилась. Ассоль повернулась в профиль, и мы рассмотрели еще три такие же крошечные капельки на правой скуле. Потом она начала поднимать низ свитера на животе, но, покосившись на медработника, передумала и просто улыбнулась.

– Ага, – заметил я, – у нее в пупке тоже железо!

– А что у нее с глазами? – со страхом прошептал Кортик.

Я как раз подумал, какого цвета у нее глаза? Вернее, сохранился ли тот цвет, который описывал дядя Моня.

Бабушка Соль прижалась к стеклу лбом и распахнула глаза посильней. И мы в подробностях разглядели, что их радужная оболочка состоит из белой на свекольном фоне светящейся спирали, уходящей в зрачок. После чего Кортик закричал от ужаса и отбежал подальше от стекла, а я с трудом отлепился глазами от ее глаз – спирали засасывали в зрачок, как в воронку.

Бабушку Соль наше поведение обидело. Она стала стучать по стеклу и что-то объяснять, показывая на глаза, но Кортик наотрез отказался на нее смотреть.

– Спроси, чего она хочет, – сказал он мне, стоя спиной к стеклу.

Бабушка показала жестами, что хочет поговорить.

– Только подумай, Кортик, это же бабушка Ассоль, та самая! – восторженно уговаривал его я.

– Это какое-то ходячее зомби, – не верил Кортик. – Это не может быть моей бабушкой. Бабушка – она как твоя мама, только через десять лет. Уютная, мягкая и теплая. И без пирсинга! – добавил он уверенно.

– Кортик, ты ничего не понимаешь! – взвыл я от досады, боясь упустить возможность пообщаться с Ассоль Ландер. – Моя матушка не ныряет на сто метров под воду, не умеет прыгать с парашютом, управлять катером и самолетом!

– Да-а-а? – заинтересовался Кортик. – А ты мне раньше не говорил, что бабушка Соль…

– А раньше я не знал! Только представь, что такой женщине может быть от тебя нужно?

– Вот именно – что? – Он с опаской покосился на стекло.

– Так давай это выясним побыстрей!

Бабушка Соль потребовала отдать ей внука на воспитание и излечение.

С нею сначала говорил заместитель главного врача, потом – лечащий врач, потом – главный, но она стояла на своем: за два месяца обещала полностью вылечить Кортика от всех психических отклонений. Говорила, что согласна подписать договор, по которому она обязуется вернуть внука в клинику, если у нее ничего не получится.

Вызвали адвоката.

Отец Кортика, едва ее увидев, категорично заявил, что не отдаст своего сына на воспитание сутенерше. Уверял, что Икару не место в борделе.

Бабушка Ассоль потребовала доставить дочь. И немедленно!

Появившаяся мама Кортика тихонько – почти на цыпочках – вошла в небольшой конференц-зал клиники, настороженно осмотрела присутствующих, закрывая руками свой пятимесячный живот. Найдя глазами мать, она расслабилась, освободила руки, поправила волосы и спросила через головы сидящих мужчин:

– Как ты, мамочка?

– Девочка или мальчик? – обрадованно просияла морщинами бабушка Соль.

– Мальчик.

– Жаль, – нахмурилась бабушка, но из морщинок вокруг глаз продолжала струиться радость.

– Ты действительно можешь помочь Икару? – спросила дочь.

– Даже не сомневайся! – весело ответила мать.

– Тогда – так тому и быть, – согласилась дочь, обняла живот и тихонько вышла из кабинета.

– Что это значит? – спросил главный врач.

– Что моя жена согласна забрать нашего сына из клиники под подписку и отдать его своей матери на излечение, – процедил сквозь зубы адвокат.

– Минуточку! – возбудился врач. – А как же комплексное лечение? И потом, нельзя делать такие вещи без согласия на то самого подростка! Лечащий персонал обратил внимание на негативное отношение пациента к своей бабушке.

На это бабушка Соль самонадеянно предложила:

– Так в чем же дело? Приведите мальчика, и я в присутствии лечащего персонала объясню свои методы лечения!

Привели Икара.

– Он останется со мной, – заявил тот с порога на попытку кого-то из персонала выдворить меня за дверь.

– Он – это кто? – громко спросила бабушка Соль с другого конца комнаты.

– Мой друг – Атила.

– Без проблем, пусть остается. Привет, Атила.

У меня не хватило смелости поздороваться с ней при всех. Я заметил, что сильно робею при виде бабушки, не говоря уже о внезапных позывах сходить по-маленькому.

Нас усадили. Кортик сел рядом с отцом, адвокат взял ладонь сына и крепко ее сжал.

– Не надо, пап, – тихо сказал Кортик. – У тебя начнется насморк.

Услышав это, одна из врачей предложила рассмотреть проблему «так называемой аллергии» у собравшихся здесь трех представителей одной семьи. Она завелась на тему «психологического аспекта неприятия родственного присутствия». В разгар ее объяснений этого феномена с точки зрения «радикального фрейдизма», бабушка Соль вдруг ударила ладонью по стеклу, из которого была сделана столешница, а когда врачиха от неожиданности замолчала, сказала ей за это «большое спасибо».

Повернулась к сидящему через стол Кортику, достала коробочку.

– Тебе не понравились мои новые линзы? – сказала она. – Без проблем.

Она открыла коробочку, вынула из нее маленький тюбик, смазала из него кончик указательного пальца и умелыми движениями выудила из глаз зашибенные линзы со спиралью на бордовом фоне. Достала другие из коробочки, вставила. Подняла голову и в упор посмотрела на Кортика.

Конечно, ее глаза до этого выглядели просто сногсшибательно, но и спокойный серый цвет, который у женщин с бледными лицами ничем не примечателен, вызывающе выделялся на загорелом лице.

– Так – нормально? Я без линз не могу – зрение ухудшилось. У меня даже маска с диоптриями.

– Какая еще маска? – удивился Кортик.

– Маска для ныряния с аквалангом. Могу показать. Она со мной.

Бабушка Соль открыла довольно вместительную сумку.

– А это твой настоящий цвет глаз? – спросил Кортик.

– Да.

– Ты принесла в психиатрическую лечебницу маску для ныряния? – спросил Кортик и не удержался от улыбки.

– Всему есть логичное объяснение. Атила, как ты думаешь, на кой черт я принесла в психушку маску?

Моим щекам стало горячо от ее внимания.

– Есть два варианта. Первый – случайный. Скажем, вы меняли на этой маске стекло. Из мастерской поехали сюда. А второй – намеренный. Вы хотите предложить Кортику какое-то приключение и решили его поразить вещественными доказательствами.

– Браво, – скупо и без эмоций в голосе заметила бабушка Соль – совсем как ее зять адвокат.

– Неплохо, мальчик, неплохо, – одобрил и главный врач, он хотел еще что-то добавить, но бабушка Соль подняла над столом ладонь и посмотрела на него в ожидании.

Он хмыкнул и замолчал. Повернувшись к Кортику, бабушка объяснила свой приход сюда:

– Икар, я хочу предложить тебе партнерство в одном важном и опасном деле.

– В поисках сокровищ с затонувшего «Германика»? – спросил Кортик.

– Почти угадал, – не удивилась бабушка. – Эти поиски сокровищ, которые большинство людей считают делом интересным и очень романтичным, в жизни всего лишь трудная работа и часто – весьма грязная. Я, правда, еще не ныряла в Балтийское море, но знаю, о чем говорю.

– Тогда – что? – удивился Кортик.

– Я хочу, чтобы ты помог мне залезть в архив одного военного человека.

Уже давно ерзая от напряжения, я в этот момент не удержался и вскрикнул.

– Не зна-а-аю, – разочарованно протянул Кортик.

– Что так? – удивилась бабушка.

– Он сыт по горло мусорными контейнерами, копанием земли по ночам – той самой грязной работой, о которой вы говорите, – объяснил я. – У Кортика была последняя надежда на обнаружение сокровищ где-нибудь на дне океана, но вы и этого его лишаете – какой-то там архив!

Бабушка Соль странно посмотрела на внука – оценивая.

– Если у тебя это получится, обещаю, что за сокровищами ты наныряешься вдоволь. Еще обещаю, что ты вообще все в жизни будешь делать сам. Сам выберешь себе место жительства и людей, которых в это место пустишь.

После таких слов адвокат вскочил и возмущенно потребовал прекратить балаган. Потом попытался объяснить всем полную бесперспективность и даже безнравственность дальнейшего общения внука с бабушкой.

– Ассоль Марковна держит в городе кондитерскую под весьма двусмысленным названием, – поспешил доложить он сыну. – Уже давно ходят слухи, что изготовление пирожных – только прикрытие для сводничества! Вы только представьте, господа, покупку торта, которая кончается его дегустацией вместе с полураздетыми девицами!

Бабушка Соль опять шлепнула ладонью по столу.

– Перестаньте стучать! – строго приказал вздрогнувший главврач. – Это закаленное стекло, его не разбить, вы только всех пугаете.

– Вы меня провоцируете? – прищурилась бабушка.

– А как называется кондитерская? – спросил пожилой лысый врач.

– Пап, я пойду с бабушкой. – Икар встал.

– Только через мой труп, – сморозил адвокат.

– Пиши расписку о том, что забираешь сына отсюда, – ответила на это бабушка Соль.

Она встала и склонилась над столом в позе бильярдиста. Она почти легла щекой на стекло. Потом подняла голову и стала медленно и сильно водить пальцем по стеклу, делая круги.

– Ассоль, прекрати… те, – нервно хихикнул адвокат.

Бабушка Икара приложила указательный палец к губам, призывая его к тишине.

Вставшими волосками на руках я почувствовал нервную хищность их вынужденной близости. Мне опять стало жалко адвоката.

В одном месте стекло отозвалось на ее растирания – оно загудело, как бокал, когда проведешь по его краю.

Бабушка Соль удовлетворенно кивнула, распрямилась, потом, не сводя глаз с этого места, нащупала в сумочке тюбик, открыла его и помадой очертила круг.

Она посмотрела на главного врача, на адвоката, потом – на Икара, и ее лицо покрылось на секунду сеточкой старости. Пошарив в сумке, вынула и показала, держа двумя пальцами, металлический шарик.

– Доктор, – заговорила она со смирением в голосе, – что вы можете сказать о психиатре, который ставит у себя в конференц-зале стол со стеклянной столешницей?

– Это закаленное стекло, – стоял на своем главврач.

– Это – провокация, – заявила бабушка. – Если не ошибаюсь, именно здесь вы проводите свои комиссии по определению степени выздоровления пациентов. В неформальной, так сказать, обстановке. И вы, считающий себя лекарем душевных болезней, борцом с рабством иллюзий, в присутствии выздоравливающих раскладываете истории болезней на стекле? Если я разобью столешницу, вы поместите меня в свою клинику?

– Во-первых, это – закаленное стекло, – проявляя чудеса терпения, объяснял доктор, – во-вторых, вам совершенно необязательно его разбивать, чтобы попасть ко мне в лечебницу. Я уже могу констатировать некоторые признаки…

– Я все-таки попытаюсь! – перебила его бабушка. – Если зять не напишет ходатайства о выписке моего внука из этого заведения под свою ответственность.

– А он не напишет! Я… то есть, не напишу, – пробормотал адвокат не совсем уверенно.

– И что мне тогда терять? Я люблю внука. Разобью столешницу – лягу к вам в клинику. По крайней мере, мы будем видеться с Икаром каждый день. Общаться. Глядишь, оба потихоньку выздоровеем.

Бабушка Соль разжала пальцы. Я видел, как вращается шарик в полете. В этот момент я понял, что могу замедлять время – только для себя. Шарик упал на стекло и не отскочил от него, как я ожидал, чтобы в подробностях рассмотреть еще и его движение вверх. Он застыл на долю секунды на стекле – ничего не произошло, – медперсонал уже собрался перевести дух, как раздался громкий треск. Стекло лопнуло под шариком стремительной молнией, потом поделилось по ходу ее продвижения на множество мелких кусочков и просыпалось в металлический овал держателя. У стола была кованая фигурная основа с овальным держателем и гнутыми ножками.

Все присутствующие лекари затаили дыхание и слушали шорох сыплющихся осколков. Потом, как по команде, посмотрели на адвоката.

– Хорошо, я согласен, чтобы Икар некоторое время пожил с бабушкой, – произнес он в абсолютной тишине.

Мы сели в бабушкину «Тойоту» и поехали в Надом забрать вещи Кортика. Моя матушка в это время в комнате бабушки Соль кормила с ложечки дядю Моню жюльеном собственного приготовления. Его новая и старая жены тоже были на втором этаже – разжигали камин в комнате Кортика. Я, как мог, попытался их убедить, что камин уже давно не работает – он декоративный. Мне нужна была подзорная труба с чердака, за нею я и поднялся наверх, со злорадством поминая Августина на каждой ступеньке лестницы.

Кортик вышел из Надома с дорожной сумкой, я – с подзорной трубой. Ассоль Ландер ждала во дворе у автомобиля. Она курила, присев на капот, и смотрела на Черную дачу.

– Откуда ты стрелял? – спросила она у Кортика.

– С липы. – Он кивнул на дерево у дороги.

Бабушка подошла к колонке и открыла воду, затушила сигарету. Потом пустила струю посильней и жадно выпила несколько пригоршней.

За это время двое бравых мужчин прошли быстрым шагом от Черной дачи на наш двор и, когда бабушка Соль выпрямилась, вытирая рот, уже демонстрировали свои служебные удостоверения.

– Откройте сумку, – приказал один.

Второй стал осматривать подзорную трубу, правда, без всякого энтузиазма.

– Они ехали за нами от психушки, – обратила наше внимание бабушка Соль.

Кортик не отреагировал на ее слова, спокойно дожидался, когда мужчина уложит в сумку его вещи, выпотрошенные на газон.

Наконец сумка была собрана. Взгляды обоих мужчин устремились на немаленькую сумочку бабушки Соль, которая лежала на переднем сиденье.

– Только с ордером, – предупредила она их поползновения. Все это время один из них не расставался с моей трубой. Я занервничал.

– Если вы не будете смотреть на луну, – заметила бабушка Соль, – верните подзорную трубу и убирайтесь.

Федералы, как по команде, подняли голову и взглянули на небосвод.

Вечерело. На чистом предзакатном небе плавал слегка ущербный из-за недостающей до полнолуния пары дней диск луны, больше похожий в сумерках на аккуратное облачко.

Я тоже взглянул на луну, потом – на Ассоль Ландер. Она смотрела на Кортика, а Кортик – на Черную дачу. С крыльца Черной дачи на меня злобно уставился немец Кох в своих любимых тапочках. Вот такая получилась замкнутая кривая.

Все это время меня мучил вопрос – пойдет ли Ассоль в дом? Если пойдет, то как отреагирует на дядю Моню в своей комнате, сидящего в большом старом кресле с продавленным сиденьем и шелковым платком на спинке? Я совершенно не переживал на эту тему – матушка всегда найдет правильное объяснение любому своему поступку, я просто хотел видеть реакцию бабушки Соль – рассердится она или нет.

– Меня зовут Антон Макарыч, – вдруг сказал один из сыщиков. – Давайте знакомиться, теперь это дело работаем мы.

– Какое дело? – прищурилась бабушка.

– О похищении чучела собаки, – хмыкнул Антон Макарыч. – Известное дело.

– Я не похищала никаких собак, – честно ответила бабушка Соль. – С каких это пор наши доблестные спецслужбы расследуют дела подобного рода?

– Милиция уже перерыла весь твой газон, – заметил Кортик.

– Они не из милиции. Они из Службы безопасности, – поправила бабушка.

– Это значит, что теперь они будут рыть землю? – тоскливо поинтересовался Кортик.

– Нет. Они работают более конкретно. Сидят в засаде, а при появлении объекта проводят его обыск. Не принимай на свой счет, Икар. Это повторяющееся шоу для меня. Сумка твоя обыскивалась, потому что ее вынесли из моего дома.

– Чем сейчас занимаетесь, Ассоль Марковна? – с участием поинтересовался тот, что не представился.

– Как всегда – клады ищу, вы же в курсе.

– А что конкретно вас интересует в данной местности? – не унимался он.

– А конкретно хотелось бы знать, какого черта оба сына ювелира Коха, вывозившего на «Германике» весь запас бриллиантов Рейха, поселились напротив моей дачи?

– Ассоль Марковна, отдайте бриллианты, это не в вашем стиле – реализовывать такой объем, – проникновенно попросил Антон Макарыч.

Бабушка Соль выжидающе посмотрела на Кортика. Вероятно, она надеялась, что внук разъяснит ей странное требование фээсбэшника.

– Первый Кох вставил в чучело собаки вместо глаз два бриллианта. Чучело пропало. Теперь приехал второй Кох, требует их вернуть, – пробормотал Кортик.

После такого объяснения бабушка Соль возмущенно уставилась на служивых:

– Вы что, совсем мозгами закисли? Вам заняться нечем? Полная безработица?! – Потом обратилась к внуку: – Ты имеешь отношение к пропаже чучела собаки?

– Это был Улисс. Мой любимый пес, – сказал Кортик.

– И мой, – кивнул я.

– Ясно. Сколько карат было в глазах собаки? – прошипела она, хищно уставившись на служивых. – Больше этого?

Растопырив левую руку, бабушка продемонстрировала два кольца с крупными бриллиантами на безымянном и среднем пальцах. Не дождавшись ответа, стала стаскивать кольца.

Мужчины попросили ее прекратить спектакль и поговорить серьезно. Бабушка Соль протянула им оба кольца на ладони и прошипела, чтобы их немедленно передали Коху, и если он после этого не уберется от ее дачи минимум на шестьсот километров, она за себя не ручается.

– Вы знаете, как я разделываюсь с врагами! – перешла бабушка к угрозам, потому что мужчины кольца не взяли. Тогда она громким голосом заявила: – Если я через месяц увижу эту морду с куриной гузкой вместо рта, пусть прощается с жизнью!

Она в этот момент смотрела поверх наших голов. Мы с Кортиком обернулись. Обладатель клетчатых тапочек и куриной гузки спешно ретировался с крыльца в дом. Бабушка повернулась к служивым.

– И не надейтесь, что я буду стрелять в него из охотничьего ружья, – предупредила она. – Вам придется попотеть, чтобы выяснить, от какой заразы он отбросит копыта, это я обещаю.

Когда мы сели в автомобиль, я на всякий случай спросил, что будет, если в нише декоративного камина разжечь огонь?

– Пожар, – ответила бабушка Соль.

Мы достаточно быстро доехали от Стрешнево до Белорусской. И тут я увидел его – огромный башенный кран, – и сердце мое заныло от восторга и предчувствия бесконечного счастья.

– Я хочу выйти.

– Осталось немного – мы уже рядом, – успокоила меня бабушка Соль.

– Куда мы едем?

– Ко мне.

– В гостиницу? – спросил Кортик.

– Почему в гостиницу? У меня есть небольшой двухэтажный особнячок на Грузинском Валу. На первом этаже – кондитерская, а на втором живу я с девочками. Не беспокойся, места всем хватит.

– Я не хочу жить в кондитерской с девочками, я хочу жить в башенном кране! – объявил я как можно громче. – Остановите.

Никакой реакции.

– Бабушка, Атила хочет жить в башенном кране, – решил поучаствовать Кортик. – Высади его.

Резко затормозив, бабушка Соль остановила автомобиль, повернулась назад и посмотрела на внука.

– То есть, – уточнила она, – его мы высадим, а ты поедешь со мной?

В это время я дергал ручку, дрожа от нетерпения.

Бабушка вышла, открыла мне дверцу и дождалась, пока я выберусь и вытащу за собой подзорную трубу. Все это время она смотрела на Кортика с некоторой растерянностью.

– Атила, – сказал тот с улыбкой, – ты не залезешь на кран с этой штуковиной.

– Не залезу с трубой на кран?! – взвыл я. – Тогда мне и кран не нужен!

– Прекрасно, – кивнула бабушка. – Едем в кондитерскую.

– А если обвязать трубу веревками и тащить в зубах? – придумал я.

– Прекрати это представление, – строго приказала бабушка Соль. – Никто не позволит тебе лазить по башенным кранам с подзорной трубой в зубах. Там наверняка есть огороженная строительная площадка и сторож.

– Бабушка, давай подвезем его к крану и посмотрим. Вдруг там действительно сторож. Тогда все решится само собой, – предложил Кортик.

Она так странно взглянула на него, как будто засомневалась, правильно ли сделала, вытащив внука из психушки.

– Ты ведь меня не обманываешь? – спросила настороженно. – Ты ведь не полезешь на этот кран, чтобы на нем жить?

– Нет, – усмехнулся Кортик. – Я высоты не переношу.

– А если… – Бабушка долго подбирала слова. – А если мы поможем твоему другу Атиле подняться на этот кран… К примеру, затащим туда его подзорную трубу…

– Здорово! – крикнул Кортик.

– Подожди. Если мы так сделаем, он сможет остаться жить на этом кране?

Боже! О таком я и мечтать не мог!

– Конечно, он очень этого хочет, – уверил бабушку Кортик.

– То есть, – непонятно настаивала она на конкретности, – мы с тобой будем жить в моей кондитерской, а Атила в башенном кране, так?

– Бабушка! – Кортик подхватил ее на руки и потерся носом о плечо. – Ты – чудо!

И вот мы стоим на небольшой строительной площадке и, задрав головы, смотрим вверх. Стройкой здесь и не пахнет, но площадка огорожена высокими деревянными щитами. Кран стоит – стройный, высоченный, прекрасный – лестница в небо! Уже сильно стемнело, и его кабины не видно.

Мы обошли кран. Бабушка показала нам раскуроченный пульт с выдернутыми проводами.

– Подъемник сломан. Наверное, застрял наверху. Я надеялась, что он работает. Ну ладно, – с угрозой в голосе сказала бабушка и пошла к автомобилю, бормоча по дороге, что подъемники – вещь ненадежная.

Она открыла багажник и достала что-то похожее на длинный вещевой мешок с веревкой. Подошла ко мне и приказала:

– Грузи сюда трубу.

Труба вошла хорошо, но тренога торчала из раструба.

Умело соорудив из веревки два захвата, бабушка Соль попросила помочь надеть эти захваты ей на плечи, как лямки рюкзака. Кортик возмутился:

– Мешок потащу я!

– Не смеши меня, – отмахнулась бабушка. – Ты хотя бы представляешь, сколько нужно проползти ступенек, и это – в темноте!

– Я не пущу тебя с такой тяжестью на кран!

– А вот это видел? – Она резко вздернула правую руку, напрягая бицепс.

Кортик пощупал его и продемонстрировал свой. Бабушка Соль огляделась в отчаянии.

– Пойми, я с пятнадцати лет в цирке! Я работала гимнасткой под куполом.

– Да хоть дрессировщицей крокодилов! Я все равно не понимаю, почему ты должна тащить наверх эту трубу! Ее потащу я!

– Объясняю – почему. Потому что после двадцати метров лестницы ты выдохнешься, и у тебя будет только один вариант – сбросить тяжесть вниз и попробовать спуститься самому.

– А ты не выдохнешься? – возмутился Кортик.

– А я неделю назад ныряла с нехилым аквалангом на глубину пятьдесят метров! Ладно, успокойся. – Бабушка перевела дух и сменила тон. – Значит, Атила сможет жить в башенном кране, только если у него будет эта труба, так?

– Так! – крикнул я. – Я сам ее затащу в этом мешке, помогите мне его надеть.

– Атила, это не для твоего горба, – умерил мой энтузиазм Кортик.

– Хорошо, – кивнула бабушка Соль. – Давай соревноваться. Кто больше раз отожмется от земли, тот и полезет с трубой на кран.

– Бабушка!.. – улыбнулся Кортик.

– Хватит жалобных интонаций в голосе! У меня есть имя. Ассоль. Можешь употреблять любые производные. Есть еще одна проблема, о которой вы не подозреваете. Кабина наверху может быть заперта. Ну, что скажете? – Она жестом фокусника достала откуда-то странную загнутую железку. – Только не говори, чтобы я и отмычку тебе передала, ты все равно не умеешь ею пользоваться!

– Ладно, я могу спокойно отжаться сто двадцать раз, а ты сколько? – прищурился Кортик.

– Некорректно вопрос поставлен, – заявила бабушка, натягивая замшевые перчатки. – Что значит – сколько? За какое время? За час? За полчаса? На одной руке? На обеих? Моя дневная норма – двести. Но это так, для поддержания тонуса. А когда я работала в цирке…

– Пусть она лезет! – не выдержал я. – Кортик, отдай ей трубу, пусть она лезет!

– Что значит – она? – Бабушка для своего возраста имела отменный слух. – Ты полезешь со мной. Ты думаешь, я потащу это изделие для собственного удовольствия? Нет, дорогой Атила, только из-за тебя!

– Мне от вас плохо! – Кортик схватился за виски. – Я ничего не понимаю.

– Послушай, – прошептал я Кортику в самое ухо, – согласись с нею, пусть лезет. Она надеется нас разлучить, неужели не понимаешь? Дай ей надежду хотя бы на эту ночь. И честное слово, ты ведь точно свалишься. Здесь почти пятьдесят метров высоты. Давай оценим реальные ресурсы. Я провисел треть жизни на кольцах над унитазом, твоя бабушка – циркачка. Постой спокойно внизу и подожди. Езжай в эту кондитерскую. Завтра встретимся.

Я глубоко вдохнул, расставил руки в стороны и закричал:

– «Подступай к глазам, разлуки жижа! Сердце мне сентиментальностью расквась!»

– Лезь уже! – подтолкнула меня в спину Соль.

Я полез, продолжая декламировать:

– «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва!»[3]

– Хорошо! – громко сказал Кортик. – Я подожду.

Он сидел под краном и сильно замерз. Когда Соль спустилась, то не сразу села в машину, а стащила перчатки и попробовала закурить. Ее руки дрожали.

– Ты умеешь водить? – спросила она.

– Я? – Кортик оживился. – У меня нет прав, но Павел Игнатьевич…

– Ты умеешь водить машину? – повысила голос Соль.

– Умею.

– Ну вот, о правах никто не спрашивает. Садись за руль. Я скажу, куда ехать.

Они остановились у двухэтажного особняка с надписью… Эта неоновая надпись – красная на ярко-желтом фоне – расплывается, не могу разглядеть… «Сладкие»… Что-то сладкое.

Только утром я направил подзорную трубу, прочитал мерцающую надпись и обалдел. «Сладкие губки»!

– На первом этаже у нас основной кондитерский цех, небольшая кофейня и выставочный зал. – Соль махнула рукой, утаскивая Кортика по лестнице вверх. – Здесь живу я с девочками, они – в левом крыле, а нам с тобой сюда…

В полутемном коридоре пахнет приторным счастьем и духами.

– Это будет твоя комната, проходи, сейчас включу свет. Ну? Здорово?

Кортик осмотрелся, потом неуверенно потрогал свисающий над большой кроватью полог. Комната больше напоминала устланную бархатом коробочку с драгоценностями, и пахло в ней соответственно – сладкой жизнью. Кресла – вычурные, на стенах – гобелены, на полу – толстый ковер, на невысоких столиках – выставка обнаженных статуэток в рискованных позах. В углу, рядом с торшером в восточном стиле – бахрома, висячие мерцающие камни – жиреет фикус. И два диванчика – не диванчики, а вытянутые в длину кресла, чтобы удобно было устроить ноги.

– Садись. Сейчас девочек приведу знакомиться.

Соль вышла. Кортику показалось, что «девочки» стояли на изготовку под дверью – они вошли тут же. От неожиданности Кортик вскочил.

На «девочках» были только босоножки на высоких каблуках и фартучки с рюшками. Завязывалась эта «рабочая одежда» на шее – к груди спускался ворох прозрачных кружев – и на талии, низ живота прикрывал кокетливый полукруг с изящным накладным кармашком в виде сердечка. На блондинке был черный фартук, на брюнетке – белый. Полная грудь блондинки с презрением ко всяким там рюшечкам вызывающе торчала большей своей частью наружу. У брюнетки из всей почти неразвитой груди виден был только левый темный сосочек, заинтересованно выглядывающий из кружев.

– Какой хорошенький! – всплеснула руками блондинка.

– Да уж, мальчик что надо вырос, – низким голосом заявила брюнетка.

Бабушка Соль предложила познакомиться. Блондинку нужно называть Ваниль, а стремительная грубоватая брюнетка – Эйса.

– Это мой внук, Икар. Увезла его из психушки, – коротко представила Кортика бабушка.

Эйса подошла к Икару, взяла его за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза.

– Работы будет много, но материал не очень запущенный, – оценила она.

– Руками не трогать, – спокойно отреагировала бабушка Соль.

– А как же тогда… – растерялась Ваниль.

– Только в лечебных целях. Еще научите его носить фартук и делать вид, что он мастер в изготовлении крюшона и суфле.

– Фартук? – похолодел Икар.

– Кстати, где Касабланка? – спросила Ассоль.

– Шоколадный пудинг с ромом и цукатами, – отрапортовала Ваниль. – Заказ на десять вечера.

– Где?

– Французское посольство на Якиманке.

– Это, если не ошибаюсь, сумбурный теремок в русском стиле? Почему не ты?

– Они заказали шоколад. Я в шоколаде – пас.

– А что тут странного: французы – черное? – флегматично заметила Эйса. – Вчера негры заказали сливочное крем-брюле, а финны – мою карамель с мороженым и фейерверком.

– Хорошо. – Ассоль повернулась к Кортику. – Касабланка будет позже. Вот и вся моя рабочая бригада. Девочки – лучшие кондитеры в городе. Не обращай внимания на униформу – это не их выбор.

– Но я… – начал объяснять Кортик свою полнейшую непричастность к готовке еды. Ассоль кивнула:

– Да, знаю. У нас не больше недели на твою подготовку.

– На подготовку чего? – шепотом спросил Кортик.

– Чего… – задумалась бабушка. – Конечно, мастера из тебя не сделать, будем учить притворяться, что ты – мастер.

– И как мы его назовем? – спросила Ваниль.

– Миндаль, – предложила Эйса.

– Король Миндаль, – уточнила бубушка.

Той ночью адвокат пытался отговорить жену отдавать Икара в руки бабушки Соль.

– Знаешь, куда они поехали из больницы? На заброшенную строительную площадку!

– Зачем? – удивилась жена.

– Чтобы залезть на огромный башенный кран! – простонал адвокат.

– Зачем?..

– Твоя мать втащила на этот кран подзорную трубу!

– Где она взяла подзорную трубу?

– Ну какая разница?! Забрала из загородного дома! С чердака.

Жена адвоката ужасно удивилась:

– У мамы на чердаке была подзорная труба?.. Я не знала.

– Не было у твоей мамы подзорной трубы! Это я ее там установил, чтобы мальчики смотрели на звезды.

– Ты? – Теперь она удивилась ужасно-преужасно.

– Что такое? Ты себя плохо чувствуешь? Ты совсем меня не понимаешь. Попробую объяснить еще раз. Твоя мать из больницы отвезла Икара с подзорной трубой на строительную площадку и затащила ее в кабину башенного крана. Разве можно такой женщине доверять нашего сына?

– Дорогой, – мечтательно сказала адвокату жена, – мне ты никогда не дарил подзорную трубу.

– Ты меня слышишь? Твоя мать…

– Да, я поняла. Затащила подзорную трубу на башенный кран. Но согласись, чтобы это сделать, нужно иметь в наличии две вещи: башенный кран и подзорную трубу. Она нашла где-то башенный кран, это в ее духе – думаю, кран ей понадобился для перемещения в другое место какого-нибудь старинного особняка, под которым зарыто что-то ценное. Но трубу предоставил ей ты, дорогой. Вот уж не думала, что ты у меня романтик!..

– Я с вами с ума сойду! – простонал адвокат.

В половине шестого утра дверь комнаты, где спал Кортик под расшитым пологом, бесшумно открылась. Он не слышал, как Касабланка подошла, отодвинула край полога и поставила на кровать столик с едой.

Она наклонилась низко-низко над спящим мальчиком и некоторое время глубоко вдыхала его выдохи. Кортик открыл глаза до того, как она выпила почти весь его сон. Он резко сел и закричал. Громко. А что, я бы тоже, наверное, закричал, обнаружив спросонья над собой отливающее синевой лицо негритянки. Касабланка, предвидя такую реакцию, придержала столик с едой – ничего не пролилось.

Она прошлась туда-сюда по комнате, рассматривая мальчика. Кортик, шумно дыша, в это время следил за ней с настороженностью пойманного животного. Потом Касабланка предложила Кортику надеть слюнявчик и стала кормить его с ложечки, уверяя, что так приказала Ассоль. Плохо соображающий со сна, Кортик некоторое время покорно открывал рот, потом решил рассмотреть, что он ест. Это были шоколадные шарики с грецкими орехами и черносливом. По одному шарику в ложку, сверху шарик поливался коньячным соусом из серебряного соусника с длинным отогнутым носиком, а уже на политый шарик Касабланка осторожно помещала одну черную смородинку, захватывая ее с тарелки длинными фиолетовыми ногтями большого и указательного пальцев. Искусство украшения в данном случае заключалось в том, чтобы соус стек по шарику равномерными подтеками, а смородинка легла вверх топорщащимся носиком.

Совершенно проснувшись, Кортик обнаружил, что ему предлагается на завтрак еда только темного цвета.

– Я сам, – предложил он, но Касабланка покачала головой.

– Мужчину нужно кормить с ложечки, – объяснила она, подумала и добавила: – Укладывать спать только в теплую постель. Когда мужчина ложится в холодную постель, у него поры на коже закрываются. А именно порами мужчина впитывает запах женщины. Если женщина хочет, чтобы мужчина принадлежал только ей, она должна заботиться о его порах.

– Очень интересно… – пробормотал Кортик, наблюдая, как Касабланка наливает черный кофе из кофейника и насыпает потом в чашу крупные стружки шоколада. Стружки плавали в горячем, постепенно истончаясь до тонкой пленочки.

– Когда мужчина просыпается, нужно успеть вдохнуть в себя его сон, – продолжала Касабланка. – Тогда весь день он будет чувствовать себя потерянным без женщины, вдохнувшей его сон. Конечно, можно дождаться утреннего поцелуя, но некоторые мужчины стесняются таких поцелуев из-за запаха изо рта. И женщине лучше вдохнуть в себя сон с его носовыми выдохами.

– Спасибо, – чувствуя себя ужасно неловко, пробормотал Кортик, – но я не люблю кофе.

– Откуда ты знаешь? – спросила Касабланка. – Ты же его еще ни разу в жизни не пробовал. Выпей глоток и перестанешь стесняться.

Кортик отпил глоток. Постарался унять дрожь, которая прошла по его телу.

– Понравился? – спросила Касабланка, склонившись к нему.

– Не знаю… Странный.

– Вот и отлично. Если ты поел…

– Спасибо большое, все было ужасно вкусно, я хочу поговорить с бабушкой, – забормотал Кортик, вылезая из огромной кровати.

И был опрокинут на спину сильным толчком в грудь.

– Она уехала по делам, – сказала Касабланка, начав опять ходить кругами вокруг кровати, что нагоняло на Кортика сильное беспокойство, как перед клеткой с леопардом – вдруг прутья решетки не выдержат его броска?.. – После такого кофе нельзя сразу вскакивать. Полежи три минуты, и мы пойдем мыться.

– Куда пойдем? – обалдел Кортик.

– В ванную, конечно. По утрам не стоит тревожить тело холодными струями водопадов…

– Конечно, не стоит, – пробормотал Кортик, уже едва справляясь с головокружением.

– Те мужчины, которые сразу после сна обливают себя холодной водой, – продолжала Касабланка, – твердо намерены в течение дня ни разу не подумать о женщине, а заняться только мужскими делами. Они это так называют – важные мужские дела. Тебя сегодня ждет серьезная работа, не какие-то там мужские дела, поэтому нам с утра нужна теплая вода.

– Нам?.. – Головокружение прошло.

– Да. Я должна тебя вымыть.

– Ну уж нет! – хотел воспротивиться Кортик, но с удивлением обнаружил, что покорно топает в сторону двери в ванную.

– Да, – уверенно заявила Касабланка. – Ты сам не сможешь. Ты очень грязный. Если бы ты знал, как и где себя нужно мыть, ты бы был чистым. А ты очень грязный, – повторила она. – Ассоль сказала, что пустит тебя в кухню только чистым.

– Она так сказала? – не поверил Кортик.

– Да. Теперь я тоже слышу – ты очень грязный.

– Прекрати это повторять!

– Отлично. Ты повысил голос. Почувствовал, что я женщина, а ты – мужчина, да? Это от кофе. Когда только проснулся, ты так не думал.

– Что я не думал? – запутался Кортик.

– Что перед тобой – женщина. Ведь не думал? Снимай всю одежду. Я принесла тебе рабочую пижаму.

– Пижаму?..

– Да. При приготовлении кондитерских изделий мы надеваем холщовые брюки и рубашки без пуговиц. Об них можно вытирать руки. Бросаться друг в друга в приступах ярости пирожными. В них можно драться, валяться на полу в разлитом шоколадном соусе. Чего стоишь?

Кортик дошел до трусов и задумался.

– Снимай, – приказала Касабланка. – Представь, что я твоя бабушка.

– Ну уж нет! – Он повернулся к ней спиной. – Лучше я представлю, что ко мне утром пришла черная-черная негритянка и сказала, что будет меня мыть, потому что я грязный. По крайней мере, это звучит как анекдот. Дальше что? – спросил он, бросая трусы на пол.

– Впервые вижу такое беспомощное тело, – заметила Касабланка, стоя за его спиной.

– Ой, ну только не зарыдай! – оскорбился Кортик, услышав впервые в жизни такое мнение о своем теле. – Выйди и подожди за дверью, я сам помоюсь. Это, что ли, рабочая пижама?

– Сам ты мылся все свои годы. Залезай в ванну. Начнем с основного.

Уже усевшийся, Кортик после этих слов сдвинул колени и обхватил их руками.

– С головы, – объяснила Касабланка. – Голову при мытье нужно массировать определенным образом. К макушке. От ушей, от висков, от затылка – веди твердо пальцами к макушке. Потом, когда кожа запомнит эти движения, помассируй макушку указательным пальцем правой руки в радиусе одного сантиметра. Все. Можешь смывать. Теперь – руки. Вытяни их и расслабь. Я перемну все косточки пальцев, а ты закрой глаза и думай о своих внутренностях.

– А чего о них думать, я же их никогда не видел? – удивился Кортик. – Я видел кишки индийского петуха и…

– Ты глаза закрой, и все почувствуешь, – властно перебила Касабланка.

Ванна наливалась водой. Следующие на очереди были ноги. От массажа выступающих над ступнями косточек Кортик расслабился до состояния полного отупения.

– Теперь я покажу, как вымыть пенис и все, что рядом. Ты не видишь моих рук под водой, представь, что это ты сам моешь, и хорошенько все запомни.

– Нет… только не это… – сказал Кортик, не в силах пошевелиться.

Потом оказалось, что подмышки моются не растирающими движениями, а укалывающими – нужно тыкать подушечками указательного и среднего пальцев, пока не истычешь всю подмышку.

– Теперь – самое главное, – сказала Касабланка, когда Кортик решил, что у него вымыто все, что возможно. – Запомни: есть такие места, которые не следует мыть моющими средствами примерно лет до семидесяти. Только водой и совсем чуть-чуть.

– До семи-дес-ти?.. – ужаснулся Кортик.

– Вот именно. Это важно для любого мужчины, если он хочет найти свою самку.

– Ну все, с меня хватит! – Кортик схватился за края ванны, чтобы встать. Касабланка давлением ладони на макушку удержала его в воде.

– Я сказала – именно свою самку. У мужчины может быть много женщин. Или одна – неважно. Иногда даже приходит уверенность, что он счастлив и ничего в жизни ему больше не надо. Но это ничего не значит, если его женщина не нюхает регулярно это место и не требует потом немедленно заняться сексом.

– О, боже!.. – Кортик сбросил с головы руку негритянки и закрыл глаза.

– Сейчас я покажу тебе это место, а ты…

– Не надо! – Он отполз в другой конец ванны.

– А ты внимательно запоминай ощущения. Подними подбородок вверх.

Касабланка схватила уши Кортика, чуть оттопырила их и провела длинными ноготками указательных пальцев за ушами.

– Вот эти места. За ухом, от середины до верха раковины. У тебя отличные уши.

– Да-а-а?.. – не поверил Кортик. Этой женщине хоть что-то у него понравилось!

– Не слишком оттопыренные. У некоторых мужчин так оттопырены уши, что запах просто выдувается. Запомнил? Никакого мыла – только водой.

Она убрала руки, потом вдруг подмигнула и понюхала свой указательный палец на правой руке.

– Я мыл голову! – забеспокоился Кортик. – Ты сама мыла мне голову! Там не может ничего пахнуть!

– Не нервничай – ты не мой самец. – Она встала и потянулась всеми своими ста девяносто сантиметрами, продолжив длинное литое тело вытянутыми вверх руками. – Голову можешь мыть сколько угодно. Это особые места. Если их специально не мыть, они сохраняют запах. – И уронив руки, предупредила: – Не вытираться! Жди, пока кожа сама высохнет. Да! Не надевай никакой обуви.

И ушла. Кожа высыхала щекотно. Кортик бы вытерся в щекотных местах, но не обнаружил ни одного полотенца. Он натянул холщовую пижаму на еще влажное тело и почувствовал суровое прикосновение ткани.

В комнате он посмотрел долгим взглядом на свои туфли, но решил подчиниться и вышел в коридор босиком. Прошел мимо нескольких дверей – все были открыты, но комнаты пусты. Спустился вниз. Пошел на запах и смех. Оказался в огромной светлой комнате, посередине которой стояла плита, а вдоль стен и у окошек по всему периметру – тянулся бесконечный стол. Все стены были заняты открытыми полками. Все полки были тесно уставлены всевозможными бутылками, банками с сыпучими продуктами, коробками и даже колбами. Три работницы в такой же одежде, как Кортик, и босиком что-то сооружали на подставке у плиты. Кортик потоптался, ощутив под ногами теплые плитки подогреваемого пола. Касабланка подошла к нему и глубоко, с удовольствием, втянула воздух, расширив и без того широкие ноздри. Потом натянула на его волосы такую же шапочку, как у себя, – нечто вроде белого берета с вышитой монограммой.

– Почему ты сказала, что у меня беспомощное тело? – спросил Кортик, стесняясь того, что его нюхают.

– У тебя нет ни одной мышцы, которая бы указывала, чем ты занимаешься в жизни. Возьми. – Она протянула небольшую фарфоровую миску с тремя желтками. Желтки были мастерски отделены – оболочка не повреждена, они лежали диковинным цветком, уютно втиснувшись друг в друга на маленьком дне миски. – Смешай с чайной ложкой сахара и потом добавь по вкусу, чего захочешь. Здесь, – она обвела взглядом комнату, – все есть.

– И что это будет? – не понял Кортик.

– Определим, с какого класса ты начнешь обучение.

– А чем смешивать?

– А чем захочешь! – весело отозвалась Ваниль. – Я так в первый раз сделала это пальцем.

– Не забивай голову мальчику, тебе тогда было три года! – осадила ее Эйса и уже поласковей сказала Кортику: – Возьми для начала ложку, если раньше никогда ничего такого не делал.

– Возьми вилку, – сказал я, стоя в дверях.

– Атила! – обрадовался Кортик.

Три разномастных женщины переглянулись и отвернулись, продолжая возню у столика. Видно, бабушка Соль уже наговорила им обо мне много всего разного.

– Не заходи, здесь только в специальных одеждах, – предупредил Кортик. – Знал бы ты, что со мной делали утром! Даже обувь нельзя надеть.

– Не захожу. – Я сел напротив двери в коридоре в позе лотоса. – Дергай вилкой поэнергичней, а то эти грации отправят тебя в первый подготовительный класс.

– Так хватит? – спросил Кортик.

– Попробуй. Сахар должен полностью раствориться. А вообще знаешь, поставь эту фигню в миску с теплой водой, сахар растворится моментально. Вот, молодец. Тебе повезло, потому что моя матушка частенько готовила дяде Моне гоголь-моголь.

– Цвет изменился, – доложил Кортик. – Сахар растворился.

– Взбивай до густой пены.

Расхаживая, Кортик поинтересовался, для чего нужен выставочный зал.

– Вечеринки, презентации, – неопределенно ответила Ваниль.

– Да, последний раз, помню, человек десять вывалялись в шоколадном соусе. Главное в этом помещении, знаешь что?

– Что? – спросил Кортик.

– Кран с теплой водой и шланг.

– Неправда, – возразила Эйса. – Там еще на стенах мои картины висят.

– Готово! – Кортик добился густой пены.

– Теперь найди на этих полках спиртное. Лучше – коньяк. Лучше – французский. Главное, как говорит матушка, – не переборщить. Налей столовую ложку. Перемешай. Окуни палец и оближи его.

– Коньяка маловато, – уверенно доложил Кортик.

– Да. Вспомнил – на три желтка – три ложки коньяка.

– Вкусно! – доложил Кортик.

– Теперь добавь оригинальности. Порази своих учительниц.

– Посыпать тертым шоколадом? – предложил Кортик.

– Горький кофе, – возразил я. – Столовую ложку крепкого растворимого кофе. Не смешивай. Полей сверху полосками.

– Кофе опускается вниз!

Кортик, дрожа от напряжения, капает в густую желтковую пену с коньяком черный кофе и кричит:

– Скорей! Идите скорей пробовать, пока не смешалось!

Реакция была такая: Касабланка ничего не сказала и пошла звонить бабушке Соль. Ваниль уважительно хмыкнула и потрепала Кортика по волосам. Эйса приказала не задирать нос, подвела его к огромной металлической емкости с жидкостью, в которую она на глазах Кортика вылила расплавленный подкрашенный сахар. Сахар превращался в жидкости в пузыристую застывающую массу и всплывал. Эйса достала самые крупные глыбы, установила их на салфетке, чтобы жидкость стекла, потом сбрызнула коньяком и… подожгла. Глыбы вспыхнули на секунду разноцветным пламенем и чуть оплыли, расточая острый запах. В оплывшие ниши Эйса заложила шарики мороженого. Получилось нечто вроде пузыристого термитника с вложенными в него белыми и коричневыми шариками. На все это у нее ушло не больше минуты.

– Конечно, ты же мастер, – сказал Кортик с завистью. Или мне это почудилось? Странно было думать о нем, как о будущем кондитере.

– С этим фокусом я выступала на тусовках в пятом классе. Вылить в воду расплавленный сахар, чтобы получились леденцы, могут многие. Знаешь, как сделать, чтобы вся эта масса превратилась в сплошные спекшиеся пузырики – а именно в этом и заключается фокус и особый хруст.

– Нет, – пожал плечами Кортик.

– То-то же! – злорадно заметила Эйса.

– Это не вода, это – шампанское! – воскликнул я в озарении. – Расплавленный сахар заливали в шампанское. А потом они его пили, и одному мальчику стало плохо.

– Это – шампанское, – злорадно объявил Кортик. – Ты спаивала одноклассников?

Эйса обернулась, расширив глаза от удивления.

– Одного-то уж точно споила, сознайся! – крикнул я от двери.

Ваниль подняла руку на звук. Где-то ударили в гонг.

– Без пяти девять, – объявила она. – Кто сегодня у прилавка?

– Он, – показала на Кортика появившаяся Касабланка.

– Не надо, – испугался Кортик, – я что-нибудь не так продам, я не знаю цен!

– Наивный, – хмыкнула Ваниль. – Не нужны тебе цены. Да, кстати, забери этот термитник. Может, китайцы придут.

– Не бери, он не совсем удался, это был экспромт! – воспротивилась Эйса.

– Не кокетничай! – вступила Касабланка.

Они начали толкаться и обмазывать друг друга мороженым.

– Чего стоишь? – крикнула Ваниль ошарашенному Кортику. – За последние два года «Сладкие губки» всегда открывались с точностью до десяти секунд! Стой! Куда без фартука?

Мы с Кортиком вошли в «кофейню», как это назвала бабушка Соль, и обнаружили, что за одним из трех столиков уже сидит дама почтенного возраста и нетерпеливо стегает себя по коленке перчатками.

Кортик нес «термитник». Мороженое начало подтаивать. Я показал на холодильник со стеклянными дверцами, в котором уже стояло множество других потрясающих изделий. Кое-как мы загрузили туда экспромт Эйсы.

После чего Кортик стал за прилавок и посмотрел на даму за столиком. Она с негодованием уставилась на него.

– А, простите! – Он снял с плеча фартук и обвязал вокруг талии. Подумал и стащил с головы белый берет.

Дама достала очки, встала и подошла к прилавку. Рассмотрела Кортика вблизи. Задумалась. Потом вдруг спросила, что можно сейчас попробовать.

Кортик осмотрелся. Достал из холодильника поднос с вычурными пирожными трех видов. Шоколадные, сливочные с розовым и желтым кремом, и странные шарики, обсыпанные разноцветными цукатами.

– Что-нибудь новенькое, раз уж вы босиком, – попросила дама, равнодушно осмотрев все это великолепие. – Например, взбитые сливки с ореховой крошкой и немного снежка.

– Снежка? – Кортик лихорадочно осматривал витрину и содержимое холодильника сквозь стеклянные дверцы.

– Что вы ищете? – удивилась дама. – Все здесь. – Она показала на металлические емкости, из которых обычно продают мороженое шариками. Дама уверенно взяла ложку и выжидающе уставилась на Кортика.

– И что я должен делать? – не выдержал он.

– Поставьте ногу на прилавок.

От неожиданности Кортик застыл, потом поинтересовался – которую?

Знаете, иногда он меня просто умиляет!

– Левую, – сказала дама.

Кортик задрал ногу и поставил ее пяткой рядом с подносом с пирожными. Ну не лапочка?!

Дама внимательно осмотрела его ступню, набрала ложкой сначала белую воздушную массу и осторожно выложила ее на ногу Кортика где-то в районе большого пальца и того, что рядом с ним – я в этот момент давился от хохота, потому что подумал, что следующий за ним должен быть указательный – на ноге, понимаете? Потом она щепоткой набрала тертый орех, присыпала начавшую растекаться белую массу, а на тертый орех сверху – тоже щепоткой – сыпанула нечто похожее на искусственный иней. Наклонилась низко… Я подумал, что она любуется созданной композицией, но дама высунула язык и это лизнула.

– Ай!.. – шепотом сказал Кортик, когда язык добрался до углубления между пальцами.

– Ты будешь это терпеть? – поинтересовался я.

– Я верю бабушке. Она обещала меня вылечить.

– От чего?

– От этого, как его… Короче, чтобы я больше не стрелял в людей.

Дама подняла голову и посмотрела Кортику в лицо.

– Вы стреляете в людей?

– Случается, – криво изобразив извиняющуюся улыбку, вздохнул Кортик.

– А вы стреляете до того или после?

– Можно я уберу ногу, если вы уже поели?.. – Выдохнув с облегчением, Кортик стал на обе ноги.

– Понимаете, моя подруга очень больна, и хотя проблема с эвтаназией в нашей стране не стоит так остро, как…

В кофейню вошла Ваниль и поинтересовалась, будет ли дама делать заказ.

– Непременно! На субботу, если можно. Заказ на двоих. Только пусть юноша оденется по-другому. Можно черный плащ с капюшоном. Скажите, милочка, а как у него с оружием? Он сам принесет, или…

– С оружием у него все в порядке, – сладко улыбнулась Ваниль. – Обговорите условия с Ассоль Марковной, она ждет вас в своем кабинете.

– Что такое – эвтаназия? – спросил у меня Кортик, когда дама ушла.

– Это обычное самоубийство, только чужими руками.

– Если чужими, то это – убийство, – возразил Кортик.

– Извини, котенок, ты нарвался на мадам Бовари. – Ободряюще улыбнувшись, Ваниль подмигнула: – Патологическая страсть к драматизму и эвтаназии. С нею справляется только Ассоль, это мой промах. Как ты себя чувствуешь?

– Она лизала мою ногу!

– Вот я и спрашиваю, пойдешь передохнуть или обслужишь китайцев?

– А что, сегодня моя смена? – нервно поинтересовался Кортик. – Это мой первый день в вашей психушке, я еще не вникнул в суть отношений между покупателем и этим!.. как его назвать? – за прилавком! Даже в Макдоналдсе предоставляют несколько дней ученичества!

– Я останусь с тобой, не кипятись. Давай впарим им Эйсу на выходные.

– Давай, – пожал плечами Кортик. – Если никто не будет меня лизать!

Вошли два китайца и тут же стали фотографировать. В основном – Кортика. Ваниль выставила из холодильника экспромт Эйсы и вдруг залопотала по-китайски, ужасно удивив Кортика и обрадовав посетителей. Позвала Эйсу. Та вошла в черном кожаном комбинезоне в обтяжку с таким количеством прорезей, что от одежды остались только полоски. На голове ее была классическая маска для шоу садомазохистов. Хлестко ударив себя плеткой по голенищу сапога (голенище кончалось сантиметрах в двадцати над коленкой), она наклонилась над «термитником» и вдруг выдохнула огонь изо рта. Кортик от неожиданности отпрянул назад и упал за прилавок. Быстрое оранжевое пламя оплавило «термитник», карамельные пузырьки скукожились и местами оплыли. Эйса высунула язык и лизнула подтекающее мороженое, оцарапавшись об острый край оплавленной карамели. Капелька крови с ее языка в белом мороженом.

Китайцы захлопали в ладоши. Они стали обговаривать заказ торта на завтрашнюю вечеринку.

– Обрати внимание на их щедрые улыбки, – процедила сквозь зубы Ваниль Кортику. – Более лицемерной расы не сыскать. Высчитают все до последнего цента, крем закажут неимоверный, а потом еще на следующий день придут поблагодарить – «все холосо, сипасиба, тока крем не удался, и васа девоська ударила не того селовека», после чего в счет моральных издержек унесут дюжину пирожных.

Китайцы что-то залопотали. Ваниль посмотрела на Кортика и сменила тон на более жесткий. Они долго препирались, потом китайцы ушли оплачивать заказ.

– Я так в жизни не смогу! – заявил обеспокоенный Кортик.

– Не волнуйся. Я сказала, что ты боишься огня и предпочитаешь ударам плеткой стрельбу.

– Что, все уже знают, да? – приуныл Кортик.

– Не будем знать – не сможем помочь. – Ваниль лаконично отмела всякие намеки на сплетни.

– А зачем им… такое? – Подумав, Кортик так и не смог подобрать слово. – Мальчишник?

– Ну что ты. На мальчишники заказывают меня, сливочную. Обычная вечеринка в китайском офисе.

В обеденный перерыв все ели чебуреки и пили зеленый чай. Кортик налегал на пирожные. Я впервые попробовал горячий горький шоколад с растертым в муку миндалем – любимое лакомство Марии-Антуанетты. После еды Кортика посадили в кресло, попросили закрыть глаза. Эйса взяла саксофон, поставила одну ногу в сапоге на маленькую табуретку и начала играть, изгибаясь под музыку худым гибким телом в разные стороны.

Я затосковал с первых мгновений тягучих звуков. Кортик вообще затух. Когда она закончила, я спросил – что это было?

– «Fragile», – ответила Эйса. – «Неустойчивое равновесие».

– Класс! – прошептала Ваниль.

Я мысленно с нею согласился, хотя едва прошел через эту музыку по натянутому канату собственных нервов.

– А можно вместо неустойчивости какую-нибудь Love Story? – попросил Кортик, зевая.

– Только не Love Story! – возмутилась Ваниль. – Лучше «Маленький цветок»!

– Просьба короля – закон! – ответила на это Эйса и провела языком по губам.

Под заказанную музыку Кортик, объевшись пирожными, заснул.

– Сон – лучшее лекарство, – заметила по этому поводу Ваниль шепотом и попросила: – А теперь, пожалуйста, изобрази «Petite fleur»! Тихо-о-онечко-не-ежненько…

И с кошачьей осторожностью танцевала потом танец живота. «Чтобы чебуреки не возомнили о себе бог знает что!» – объяснила она.

Касабланка в это время в другой комнате массировала бабушке Соль ступни – той пришлось полдня проходить на шпильках.

Когда Эйса, закончив играть, выколачивала слюну из мундштука, я подумал, что это та еще компания! Вместе они вполне смогут разлучить меня с Кортиком. Я не умею делать пузыристую карамель, не изрыгаю огонь и уж точно не играю на саксе.

Вторую половину рабочего дня Кортик провел в подсобном помещении у мойки. Я устал наблюдать его сосредоточенное лицо над горой грязной посуды. Предложил полезть со мной на кран.

– Там не так уж высоко!

Кортик только отмахнулся. Похоже, его мутило от сладкого. В таком состоянии затащить моего друга на высоту – задача невыполнимая. Я разозлился – зачем он объедался пирожными и шоколадом?! Раньше, когда я злился, я заводил его с трех фаз.

– Это твое будущее, да? У плиты или у мойки? – первая фаза.

Кортик пожал плечами.

– Что-то в этом мне кажется странным. Наверняка бабушка Соль имеет на тебя особые виды. Как ты думаешь – какие именно, учитывая специфику обслуживания в этом заведении? – вторая фаза.

Мой друг медленно стащил резиновые перчатки и насупился – действует!

– Ты знаешь, что у женщин после климакса наступает сильная нехватка гормонов? Они почему-то думают, что мужских. Знаешь, как должно в их представлении выглядеть лечебное пирожное? Нечто вроде песочной корзиночки со спермой. А в этом заведении работают только девочки – заметил? Даже и не знаю, как они выкручивались до твоего…

Кортик набросился на меня, не дав договорить. Прогресс! Раньше (лет до десяти) он после третьей фазы от злости и невозможности меня ударить – кто же ударит обезноженного горбуна! – в сердцах раскручивал инвалидную коляску и шел обливать голову водой. К одиннадцати годам он решил не поддаваться на мои провокации – терпел, сжав зубы, а один раз грустно попросил: «Не заводи меня, Атила, я твой единственный друг». После этого я прекратил трехфазовую нервотрепку и перешел к более утонченным одноразовым экспромтам, большинство которых Кортик не понимал из-за своей литературной и философской непросвещенности.

Мы били друг друга ногами, руками, а я еще кусался. Кусаться я научился в детских санаториях с двух лет.

Услышав шаги в коридоре, я вывернулся и выбежал из подсобки. Бежать – это счастье. Я так глубоко вдыхал воздух, что взлетал над асфальтом при каждом отталкивании правой ногой. Мир казался набором геометрических фигур, «обитатели так называемых четырех материков» грели воздух вокруг меня своим телами, а я бежал и смеялся. Знаете, почему? Потому что выяснил: у меня толчковая – правая!

Ваниль положила на заплывший глаз Кортика сырой антрекот. Мясо стало подтекать, Кортика мутило от запаха крови. Эйса обрабатывала укусы на руках и самый неприятный – на правой щеке у губы.

– Я все понимаю – психическое расстройство, всякие мании, – заявила она курившей Ассоль. – Но этот вот укус на щеке – ужас кромешный! – как можно объяснить?!

– Никак. – Ассоль подошла и всмотрелась в лицо внука.

– Да ладно, – отшутился он. – До свадьбы, говорят, все такое заживает.

– Плевать на свадьбу, – заявила Ассоль. – Через неделю ты должен выглядеть как непогрешимое произведение искусства.

– Перед кем? – хмыкнул Кортик.

– Перед стариком в инвалидной коляске, – ответила Ваниль. – Ассоль на тебя поспорила.

– На мою сперму? – спокойно спросил Кортик.

Наступила тишина. Потом Ассоль прошлась по комнате – они зализывали раны Кортика на втором этаже в комнате бабушки – и поинтересовалась:

– Он сказал – сперма?

– Нет, – быстро ответила Ваниль.

– Да! – кивнула Эйса. – По-моему, у мальчика крыша поехала.

– Тоже мне новость! – отмахнулась бабушка.

– Вероятно, он думает, что мы собираемся его клонировать на радость престарелым маразматикам. Считает, верно, себя непревзойденным по красоте и интеллекту, – предложила свой вариант Эйса.

– А может, это Касабланка переборщила с приемами правильного мытья тела? – выдвинула свою версию Ваниль.

– Стоп! – крикнула Ассоль в озарении. – Я поняла. Твой друг – этот, как его… – Она пощелкала пальцами, но быстро вспомнила: – Атила. Он предположил, что я привезла тебя сюда исключительно для использования твоих яичек? Так?

– А что… – задумался Кортик, – эта самая штука появляется оттуда?

Ваниль, закрыв рот рукой, выбежала из комнаты. Ассоль строго посмотрела на Эйсу.

– Я серьезна, – уверила ее та. – Я абсолютно серьезна. Ничего… смешного… – Кусая губы, Эйса встала и подчинилась категоричному жесту Ассоль: вон!

Оставшись наедине с внуком, Ассоль села на канапе, вытянув ноги.

– Да, – сказала она устало, – эта самая штука появляется именно из яичек. Теперь ты скажи – мое предположение относительно причины вашей драки правильно?

– Вроде, – пожал плечами Кортик.

– Кто первый начал?

– Он! Он предложил полезть с ним на кран, а я отказался. Атила всегда так – сначала…

– Стоп! – крикнула Ассоль. – Давай сразу договоримся – мы обсуждаем только присутствующих людей. Тебя и меня.

– Отлично, – согласился Кортик. – Объясни насчет старика в инвалидной коляске и спора, о котором говорила Ваниль. Ведь это касается меня?

Ассоль закурила и через три выдоха дыма кивнула.

– Это касается поиска сокровищ с «Германика». Мы с тобой через неделю полетим в Петербург. Оттуда – морем – в Калининград. У меня все готово к погружению, кроме очень важной малости – нет фарватера прохода крупных судов в сорок пятом от Кёнигсберга до острова Рюгена. Нам и с этой картой придется перекопать восемь километров, а уж без нее… Шестьдесят лет прошло. Трижды я уговаривала себя опуститься на это дно – когда твой отец залез в мой сейф, когда с выставки в Рио-де-Жанейро увели сканер и когда выслали нашего дипконсула из Гамбурга. Больше откладывать нельзя – один из сыновей ювелира Коха умер… – Она задумалась и добавила: – С твоей помощью. А второй дышит мне в затылок уже третий год. Наша доблестная Служба безопасности, опять же, активизировалась в последнее время, а у нее это случается, только когда уже есть результат, то есть нечто, что можно экспроприировать. О чем мы?..

– О старике и споре.

– Ах да. Этот старик имеет уникальный архив военных фарватеров и неплохо наживается на этом. В Отечественную потонуло столько разных кораблей! Но он своего рода извращенец, как и все инвалиды, получившие вдруг власть, позволяющую повелевать другими людьми.

– А что такое фарватер? – в самый разгар ее философствования спросил Кортик.

Это было то, что моя матушка называет «пукнуть в бочку».

Ассоль застыла, забыв стряхнуть пепел в пепельницу на столике. Потом медленно опустила ноги с канапе и затушила сигарету. Встала, подошла к полкам с книгами – все это давалось ей с большим трудом. Кортик, вероятно, своим вопросом зашиб бабушку Соль до самого тяжелого состояния – так пожилой человек теряет последнюю надежду на помощника и единомышленника в финальном рывке обретения невозможного и прощается с мечтой.

Если бы она не демонстрировала так свое разочарование, Кортик, быть может, и одолел бы за ночь те тринадцать страниц из толстенной книги, которые она молча ему показала и отделила закладками. Но меня рядом не было – некому заниматься анализом и выводами, а синяк под глазом пульсировал болью, и Кортик сорвался:

– Не собираюсь ничего читать. Я тебе задал простой вопрос и хочу получить на него простой ответ. Ты хочешь иметь какие-то фарматеры, они помогут нам быстрей найти сокровища на дне, но как можно спорить на меня без спроса?

Бабушка Соль посмотрела на Кортика удивленно.

– Я спорила не на тебя, а на твое тело. Я сказала, что у меня родственник – идеально сложенный юноша, перед которым все произведения искусства меркнут. А Готланд утверждал, что никогда живой экземпляр не затмит изваяние Микеланджело, потому что созданная природой красота всегда ущербна, а ваятель из души своей создает идеальный образ.

– Это… в смысле – про меня? – опешил Кортик.

– Лучше говорить – «обо мне», – поправила бабушка. – И это не о тебе, а о твоем теле. Мы спорили тогда всухую, тебе было десять, но ты – копия своего дедушки, поверь. И я знала, о чем говорю. Готланд знал, что я интересуюсь затонувшим «Германиком» – в нашей среде всегда известно, кто за чем ныряет. И вдруг три года назад он напомнил мне наш спор и поставил на кон карту, на которой указан предполагаемый путь «Германика».

– Предполагаемый?

– Фарватер. Тогда это было очень важно – плыть по определенному пути – рельеф дна, мины, обстрелы. «Германик» его не прошел. Был потоплен торпедами советской подводной лодки. Погибло больше девяти тысяч человек, на нем плыли не только военные – их семьи тоже.

– А что ты поставила за меня? Если бы я не понравился старику.

– За тебя… – усмехнулась Ассоль. – Готланд коварен, как сто чертей. Я знаю, что делаю. Я выиграю спор. Но нужно спешить. Старик сильно сдал. Боюсь, что он долго не протянет. Весь свой архив он завещал музею в Ростоке. Не лезть же потом в музей…

– Все равно ты не имела права на меня спорить, – подвел итог Кортик. – И потом – я видел Давида Микеланджело. Отец меня возил специально на три дня. У него короткие ноги. Если нас поставить рядом…

– Мал еще стоять рядом с этим мужчиной. Доживи до его лет и убей пращой Голиафа, потом поговорим.

– Ну да, – завелся Кортик, – это на тему, что у него-то точно есть мускулы, определяющие род занятий.

– Ты не понимаешь, – вздохнула бабушка Соль. – Ты ничего не понимаешь в ситуации с Готландом.

– Так объясни!

– Обойдешься. Это моя жизнь, ты – ее часть, а значит, принадлежишь мне.

– Да я тебя вчера впервые в жизни увидел!

– Если ты появишься перед Готландом с подбитой физиономией, он из мести не отдаст мне карту!

– Не ори на меня!

– Сам не ори! Хоть бы у тебя был подбит левый глаз! – простонала бабушка. – Не правый!

Где-то в доме раздался гулкий удар гонга.

– В каком это смысле? – удивился Кортик.

– Ночная смена. – Ассоль встала. – С часу до пяти.

– Я про глаз? Почему – не правый?

– Это долгая семейная история. Найдем сокровища – расскажу. Чего сидишь? Одевайся! Ночью в кофейню приходят самые несчастные и одинокие люди – байкеры, стриптизерши, уборщики офисов и таксисты.

– Вспомнил! – крикнул дядя Моня. – Готланд! Конечно, Готланд. Как я мог забыть? Это же остров такой есть. И семейка Готландов прибыла в Россию лет триста назад именно с того острова.

– Моня, не волнуйся так, – строго потребовала матушка. – У тебя начинает трястись коленка.

– А ты помнишь, в какой глаз ударил Икара Кортнева? – азартно поинтересовался у меня дядя Моня.

– В правый, – вздохнул я. – Запомнил, потому что бил левой рукой.

– Фантастика!

– Моня, перестань так переживать, мальчики сами разберутся, – попросила матушка.

– Ты не понимаешь, Зинушка. Это же такой парадокс! В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году сын прославленного капитана Готланда ушел из дома после скандала с отцом. Да подожди ты с бульоном! – Горячая чашка, предложенная матушкой, была нервно отставлена. – Сынок заявил папочке, что женится на циркачке, которая к тому же лет на семь старше его. Представь себе физиономию будущего адмирала?

– Ты таки выпьешь бульон, или я вылью его тебе…

– Зинушка, послушай эту поучительную историю любви. Студент Военной академии приехал отдохнуть в Крым и влюбился. Отец проклял его и выгнал из дома, заделав перед этим хук левой! То есть подбил сыну правый глаз. Что сделал сын? Ушел из академии, потому что он, видите ли, всегда хотел быть кондитером и мечтал о кулинарном техникуме! Что сделал папаша? Отправил его в армию. И больше уже живым не увидел.

– Ты говоришь о дедушке Кортика? – дошло до меня.

– Ну конечно! Сынок подорвался на гранате во время учений. Отец поднял на ноги все службы. Это был тот редкий случай, когда взрыв гранаты на учениях вооруженных сил расследовало КГБ. Я видел фотографию юного Готланда и сразу сказал, что Икар в свои тринадцать похож на него как две капли воды!

– Ты все путаешь, – вступила матушка. – Ты видел Икара и сказал, что он похож на своего дедушку, а на бабушку не похож.

– Но это же одно и то же, – пожал плечами дядя Моня.

– Время разное, – объяснил я.

– Что такое это время? – вздохнул дядя Моня. – Его больше нет.

Я думал, думал, потом решил высказать свои предположения вслух:

– Ассоль Ландер хочет подставить отставному адмиралу Готланду своего внука, которого тот в глаза не видел и, может, даже не знает о его рождении. Кортик придет с подбитым правым глазом. Он копия его сына. Адмирала наверняка хватит удар.

– И поделом ему! – злорадно заметил дядя Моня. – У него уже был один инсульт. Если не ошибаюсь, закончилось все инвалидностью.

– Бабушка Икара такая кровожадная? – удивилась матушка.

– Да нет, просто она знает, что по-хорошему ей Готланд ни за что не отдаст карту с этим фарватером. Ни за что, понимаете? – объяснил дядя Моня.

– Почему? – удивился я.

– Она думает, что из-за адмиральской надменности и мстительности. Им несколько раз приходилось по жизни сталкиваться, Готланд всегда демонстрировал свое пренебрежение и брезгливость, да и ненависти не скрывал – считал, что только она виновата в смерти сына.

– Она так думает, а на самом деле?..

– А на самом деле он уже продал эту карту полгода назад – или около того. И не то чтобы продал, а отдал в счет будущего процента. А процента не получил. Можно было бы предположить, что умный коммерсант продаст его еще раз, ни словом не обмолвившись о старой сделке, но адмирал этого не сделает. Советская офицерская школа. В ней честь и ненависть отрабатываются до абсурда.

– Откуда ты знаешь, что продал? – замер я в предчувствии разгадки.

– Наш последний разговор помнишь? Прослушки в доме Ассоль Ландер. Я навел справки по своим старым связям. Она действительно хочет достать какой-то затонувший груз с «Германика». И не она одна. Как это ни прискорбно, но бабушку Ассоль могли опередить.

– И ты знаешь, кто? – прошептал я.

– Дорогой мальчик, мне это не интересно. Если клад уже достали, зачем им интересоваться? – изрек дядя Моня и посмотрел на меня, очень собой довольный.

– Но если ее опередили, почему же адмиралу не заплатили процент? – подскочил я.

– Не кричи на дядю! – тут же отреагировала матушка.

Но меня уже было не остановить:

– Потому что этот человек умер? Он умер, да? Он достал клад, а потом умер?

Дядя Моня с бесстрастным лицом отхлебывал из чашки остывший бульон.

– Я должен увидеться с Кортиком!

– Ну уж нет, – преградила мне дорогу матушка. – Он сам придет, когда захочет. Иди на свой подъемный кран и жди.

– Ты не понимаешь! Бабушка Ассоль отправит Икара к адмиралу, тот от ужаса, что увидел перед собой привидение сына, отдаст ему весь архив – что там какой-то фарватер! Потом Кортика потащат на яхту нырять на дно Балтийского моря, потом его ждет припадок бабушки, когда та узнает, что ее опередили! Да Ассоль Ландер может тоже хватить удар, если она это узнает!

– И что? – невозмутимо нависала надо мной матушка.

– Это же все можно предотвратить! – удивился я ее спокойствию.

– Ты слышал, Моня, что говорит мой сын? Предотвратить!

Дядя Моня на это философски заметил, что только сейчас понимает смысл счастья.

– Это в твоем стиле, в буддистском, – объяснил он, а раньше никогда надо мной не насмехался. – Счастье – это когда ты дебильно понимаешь, что ничего нельзя предотвратить, и просто созерцаешь происходящее.

– И в чем здесь счастье?

– Никаких эмоций, – объяснил Иммануил Швабер. – Абсолютно. Но интересно, чем все кончится.

Около четырех ночи Кортик очнулся за прилавком в кафе. Он не помнил, когда уснул. Двое заклепанных байкеров за столиком завороженно смотрели, как Ваниль выкладывает на торт взбитые сливки из кондитерского мешка, напевая при этом песенку на английском. Сливки ложились белыми розочками, которые она потом украшала пластинами красного и желтого мармелада.

– И посередине – розовую, из крема… – прошептал один байкер. – И листики, листики – зелененькие!..

Другой наблюдал все это, нервно постукивая правым кулаком в кожаной перчатке в левую ладонь.

Ваниль приступила к выкладыванию розочки.

Пошатываясь, Кортик вышел в затемненный зал.

– У моей мамы отчество Петровна, – громко сказал он.

– Заметано, – кивнул нервный байкер.

Кортик поднялся на второй этаж. Стукнул один раз костяшками в дверь и вошел. В комнате было темно.

– Это я, – сказал громко Кортик.

У кровати с таким же пологом, как у него, зажегся ночник. Бабушка Соль села и, прищурившись, посмотрела в сторону двери.

– Твоя дверь следующая, – сказала она. – Уже пять? Что молчишь? Закрыл кафе? Иди к себе, поспи час. В шесть придет Ваниль и покажет тебе…

– Как имя старика Готланда? – перебил ее Кортик.

Бабушка вздохнула и попросила:

– Подойди. Я без линз плохо вижу. Посмотри, здесь в тумбочке у меня лежат очки. Нет? Тогда на подоконнике. Тоже нет? Странно. Ладно, садись на кровать и говори, чего тебе надо.

– Назови имя старика Готланда.

– Питер.

– А моего деда?

Бабушка Соль тяжело вздохнула и выбралась из кровати. В длинной ночной рубашке. Пошла к столу и шарила руками, пока не нащупала очки. Надела их. Вернулась к кровати, села близко от внука – их колени соприкоснулись, посмотрела ему в лицо и устало потребовала:

– Не тяни.

– Моего деда звали Петр. Отчество мамы – Петровна.

– Ну и что?

– Это он сейчас в инвалидной коляске продает кладоискателям эти… как их?..

– Нет, конечно! – фыркнула бабушка Соль. – Как ты мог такое подумать?

– Просто я думал, думал – зачем ты забрала меня из лечебницы? Никогда не интересовалась мною, а тут вдруг такая забота о психическом здоровье внука.

– И что же ты придумал?

– Ты хочешь подсунуть меня своему бывшему мужу. Наверняка никогда не говорила, что у него есть внук. Наверняка я похож на него в юности. Старик расплачется от счастья и отдаст все, что я попрошу.

– Ты виделся с Атилой? – спросила бабушка Соль. – Он приходил ночью, да?

– Слушай, а ты вообще много кладов нашла? – не отреагировал Кортик на ее вопрос.

– Достаточно.

– А в Египте? В Северной Африке – в Билькасе нашла что-нибудь?

– Откуда ты знаешь? – удивилась бабушка.

– Твоя последняя открытка была оттуда. Больше ничего. Я подумал – не нашла.

– Нашла. Оплатила ремонт этого дома, выкупила землю под ним. Ладно, раз ты почти догадался, я скажу тебе правду. Я не могла тебя видеть. Мне и сейчас это трудно. Очень трудно.

– У тебя сразу начинается насморк? – с пониманием кивнул Кортик. – Потом потекут слезы, потом – кашель.

– Какой к черту насморк? Родимое пятно на груди! Вот, смотри. – Не глядя, бабушка нашарила на тумбочке книжечку и протянула ее Кортику.

Он открыл. Это была кожаная обложка для двух вставленных фотографий. Черно-белых. На одной – молодой мужчина в военной форме, на другой – он же, голый по пояс, весело смеется в далеком счастливом лете.

– Сколько ему здесь? – спросил Кортик.

– Двадцать.

– Он мой дед, да?

– Да. Ему здесь двадцать, и он уже твой дед.

– Такая же родинка, как у меня, – ткнул Кортик пальцем.

– А я про что!

– Ты его очень любишь, – задумчиво констатировал Кортик. – Как же ты смотришь на меня?

– Как я смотрю на тебя? – воскликнула бабушка Соль. – С глубоким внутренним содроганием! Хожу и трясусь. Если я доживу до твоего двадцатилетия, я постараюсь максимально изолировать себя от тебя или придется ставить кардиостимулятор, чтобы замедлять ритм сердца в твоем присутствии.

– А старик, который собирает карты?

– Его отец.

– А синяк на правом глазу? – Кортик осторожно потрогал скулу у почти заплывшего глаза.

– Отец ударил сына при их последнем разговоре.

– Теперь ты скажешь, что вы были счастливы одну ночь, а потом он умер.

– Про одну ночь не скажу. А дальше все верно. Ты это все сам надумал?

– Не знаю. Это как бред. Он тоже – Питер?

– Конечно! Все Готланды-мужчины должны носить имя Питер. У меня родилась девочка после смерти Питера. Старик узнал об этом и вычеркнул нас из своей жизни. Я была старше его сына на семь лет. Я была из другого круга. Таких не пускают в семью адмирала, тем более с незаконнорожденной девочкой.

Кортик лег на спину и закрыл глаза.

– Кем был дед?

– Во-первых, он был Готландом, а это – клеймо. А уже во-вторых, он был кондитером.

– Шутишь?

– Нисколько. Он бросил военное училище и собирался поступать в кулинарный техникум. Капитан Готланд такого стерпеть не мог. Он устроил так, что его сына забрали в армию, чтобы словосочетание «кулинарный техникум» никогда не всплывало в мемуарах Готландов. А там – несчастный случай.

Бабушка взяла ладонь Кортика и с пристрастием осмотрела все его пальцы, начиная с мизинца.

– А вдруг этот старик карту кому-нибудь уже продал? – спросил Кортик, подождав, пока бабушка после осмотра его ладони положит под язык валидол.

– Сомнительно, – сказала она, стараясь вдыхать воздух сквозь зубы. – О затонувшем «Германике» ходило много слухов. Корабль вышел из Кёнигсберга и взял курс на Росток. Место его затопления всем известно. Там не глубоко – до двухсот метров, что для искателей ценностей весьма привлекательно. Все шарят у затонувшего корабля. Меня же интересует место километрах в пятидесяти севернее от острова Борнхольм. Для этого нужно изучить фарватер сорок пятого года.

– Почему ты ищешь в другом месте – не как все? – спросил Кортик.

– Потому что клад был сброшен с корабля раньше, чем его подбили торпедами.

– И что это за клад?

– О!.. – только и сказала бабушка Соль.

– О-о-о – это сколько? – уточнил Кортик.

– Знаешь, меня всегда спрашивают, сколько стоит то, что я ищу. Я отвечаю – двадцать пять процентов. Я очень редко утаиваю найденные сокровища от государства, в котором их нашла. А те, что утаила, не продаю.

– Ты узнала о кладе из газеты, которую Нина Гринович вынесла из типографии?

– В каком-то роде – да. Газета была. В сорок четвертом. На ней химическим карандашом Нина Гринович написала, чтобы не забыть, несколько слов. Борнхольм – оказалось название датского острова. «Германик» – огромное немецкое судно. Еще два слова: «радий» и «маркировка». И координаты.

– Я думал, она для своего оправдания принесла какую-то важную газетную статью.

– Когда Нина Гринович вернулась в Крым в сорок пятом, она знала, что ее посадят, и газету принесла не в оправдание, а в надежде, что информация из подслушанного ею текста радиограммы чем-то поможет нашим военным. Тогда много говорили о новом оружии, которое Гитлер не успел сделать. Эта радиограмма пришла в сорок четвертом, перед самым освобождением Крыма, адресовалась она немцу, работающему с ней в типографии. Нина Гринович заметила, что этот немец пользуется типографской радиосвязью для личных целей. Она была просвещенной женщиной и знала, что такое радий. Поэтому сочла этот текст весьма важным. Записала на полях газеты и вынесла ее. Спрятала у себя в подвале в металлической коробочке. Потом попала в трудовой лагерь. Вернувшись в сорок пятом, первым делом отнесла газету в отдел НКВД. Там ее встретил хорек, который предложил Нине подтереться этой газетой. На другой день ее арестовали.

– Десять лет лагерей, – кивнул Кортик.

– Ты и это знаешь?

– Если она отдала газету со своей надписью, откуда ты знаешь, что там было написано?

– Вернувшись в тот день домой, она села писать письмо Сталину. Перечислила все, что было услышано ею из радиограммы – это сообщение повторялось несколько раз, – описала немца, который ее получал. Она ничего для себя не просила, просто обращала внимание на перевозимый груз на корабле, затопленном нашей подводной лодкой несколько месяцев назад. У нее не было конверта. Нина свернула письмо солдатским треугольником, надписала, положила в ту самую металлическую коробочку от чая. Она говорила мне, что ждала ареста. Почему спрятала коробочку? Решила так – если не вернется, то письмо найдут после ее смерти. А если вернется через год-другой, отправит его адресату. Была надежда, что человек из НКВД не выбросит газету, прилепит к делу. – Бабушка задумалась. – Как странно иногда переплетаются судьбы. Почему мне дано было оказаться в юности рядом с этой женщиной? Я дралась за нее, когда она вернулась из лагерей. Мальчишки бегали по улицам и бросали камни в работавшую на немцев Нину Гринович. Она только шла и улыбалась виновато, даже не закрывалась руками. Наша учительница мальчишек гоняла и потом плакала, а я дралась – молча и злобно.

– Ты дралась? Почему?

– Дралась. Потому что меня назвали Ассоль, потому что с детства я засыпала под сказки ее мужа в пересказе моей матери Лены.

– А газета?

– Этот человек из НКВД газету не выбросил, прилепил к делу, только вот неудачно поставил на нее стакан с чаем. Координаты размыло. Хватило мокрого дна стакана, чтобы главная информация исчезла.

– Откуда ты знаешь? – удивился Кортик. – Это дядя Моня сказал?

– Какой еще дядя? – удивилась Ассоль.

– Иммануил Швабер.

– Ах, этот… Нет. Это мне Нина Гринович рассказала. Ее посадили на десять лет, через год в лагерь пожаловал важный чин и потребовал у нее вспомнить в подробностях надпись на газете. Так она узнала, что по чужой халатности пропали координаты. Но к этому времени она уже пересмотрела свое отношение к товарищу Сталину – за год рядом с нею было много разных смертей, это меняет человека. И еще она узнала, что американцы сбросили бомбу на Хиросиму – они успели первыми, – и слухи о последствиях этого взрыва ее потрясли. Нина Гринович сказала, что ничего не помнит.

– Мы с Атилой все это вычислили, – вздохнул Кортик. – Иммануил Швабер знал, что для Нины Гринович главным словом было «радий». Атомная бомба… Заражение… Не клад, а смертельная ловушка.

– Не засыпай, – потрясла его за колено бабушка.

– Не буду… Тебе Нина Гринович дала письмо почитать?

– Да. Все рассказала. Странное дело – я сразу подумала о сокровищах. Мне было пятнадцать. Это письмо казалось шхуной с алыми парусами. Я запомнила его наизусть и через два месяца сбежала из дома с цирком, чтобы искать сокровища с затонувшего «Германика».

– Что же ты так долго к ним шла? – зевнул Кортик.

– Отвлекали разные другие приключения, другие клады. Чтобы стать профессиональным кладоискателем, нужно выучить много всего разного. Языки, карты, историю и вообще уметь все. Дело осложнялось тем, что я предпочитала работать одна. Так никто не делает в серьезных поисках. Было много разочарований и провалов, прежде чем я поняла, что все-таки смогу организовать поиски одна. И потом – специфика закрытого военного государства. Поездки за границу всегда сопровождались множеством проверок и проблем – даже для известного цирка. А за время гастролей много не узнаешь – случалось по два выступления в день.

– Ты ходила по канату… – пробормотал Кортик.

– Бывало, но только в ранней юности.

– Скакала на лошади…

– Умею.

– А на кольцах – под куполом?

– И под куполом.

– Атила любил висеть на кольцах. Над унитазом…

– Атилы больше нет, – тихо заметила бабушка.

– Ерунда, – улыбнулся про себя Кортик. – Помиримся…

Через пять дней Кортик заявил бабушке, что полетит только с Атилой. У Ассоль подкосились ноги.

– У меня что-то вертится в голове на тему этого клада, понимаешь? – объяснял он. – Атила за полминуты разберется со всем и сделает правильные выводы. Он умный.

– Ты тоже умный.

– Зато он умеет анализировать!

– И ты попробуй анализировать. Представь, что Атила не сможет с нами поехать. И сам попробуй анализировать.

– Зачем? – удивился Кортик. – Проще сходить к подъемному крану и спросить у Атилы!

– Послушай… – Ассоль присела перед ним на одно колено. – Богом тебя молю, не зови Атилу!

– Встань! – Кортик испугался и поднял бабушку, подумав, какая она маленькая – носом ему в грудь тычется. – Ты не можешь переделать мою жизнь только потому, что я похож на Петра. Это моя жизнь, понимаешь? Я строил ее до сих пор без тебя. И к старику этому не пойду. Искать сокровища буду. Буду выполнять любую работу. Нырять. А к старику не пойду. Ты хочешь ему отомстить, а мне потом всю жизнь вспоминать, как он при мне копыта от ужаса откинул!

– Он не откинет, он крепкий, потому что злой.

– У тебя свои с ним счеты, иди сама. Покажи ему мои фотографии, помирись! Это проще. Можешь ему пообещать, что я встречусь с ним, если он захочет. Разрешаю.

– Не смей так разговаривать!

– Это ты не смей.

– Икар, ты не понимаешь, в каком мире живет Готланд! Это мир хищников.

– Да все я понимаю. В том самом мире, который ты и создала. Ты же не можешь отрицать, что без тебя при этом не обошлось! Если бы родился мальчик, ты бы была сейчас Готланд – в его мире или в своем? Молчишь. Мне противно с тобой на эту тему разговаривать. Это все равно как доказывать, что чучело хуже живой собаки.

Он стоял под краном и кричал «Атила! Атила!», а я смотрел в трубу на небо и не отвечал. Кортик не ушел – сел на землю, опустил голову между расставленных коленей и так застыл. Меня это всегда раздражало – он мог сидеть часами, дожидаясь, когда я соглашусь помириться.

Я слез вниз. Мы поговорили о матушке и дяде Моне.

– Отец знает, что вы живете в Надоме? – спросил Кортик.

– Понятия не имею. Он там не появлялся с того дня, когда тебя увезли.

– Завтра мы улетаем в Петербург.

– Счастливого пути.

– Я без тебя не полечу, – так категорично объявил Кортик, что я сразу понял – не полетит!

Обрадовался как дурак. И задумался. Говорить Кортику или не говорить, что сокровища могли уже достать?

– А если выяснится, что никаких сокровищ нет? – начал я издалека.

– Честно? – прищурился Кортик. – Я думаю, что их нет. Представь: Нина Гринович в сорок четвертом году подслушала какую-то радиограмму. Несколько слов и координаты. Записала на полях газеты. Принесла ее домой. В полной уверенности, что речь идет о радиоактивном веществе. Дословно на эту тему там было: «маркировка» и «радий». А моя бабушка Соль предположила, что речь идет совсем не об этом. Почему?

– Потому что на «Германике» плыл ювелир Кох. Потому что сыновья этого Коха вертятся вокруг Надома и через шофера ставят прослушки и камеры наблюдения. Представь, что ювелир, зная, что удрать из Кёнигсберга можно будет только морем – на «Германике», заранее сообщил кому-то кординаты места, где он выбросит груз за борт? Это вполне можно сделать, зная фарватер.

– Зачем? Зачем ювелиру бросать мешок с драгоценностями за борт?

– А если он знал или предполагал, что судно может потонуть?

– Не катит! – возразил Кортик. – Если бы он знал, что судно потонет, он бы на нем не остался и сам не погиб.

– Тоже верно, – задумался я. – Только если… Только если он этот мешок присвоил! – Меня осенило. – Тогда ему нельзя было прибыть в порт назначения с таким грузом – его бы арестовали!

– У кого присвоил? – скептично поинтересовался Кортик. – У этих Кохов в Кёнигсберге был свой замок. Он не жулик с большой дороги.

– А если он присвоил сокровища, принадлежащие рейху? Представь. Кёнигсберг вот-вот возьмут советские войска. Все бегут. Ювелир мог бы потом сказать, что не успел вывезти сокровища. Что они остались в захваченном городе. И тогда – прибыть с ними в порт нельзя, придется сбросить сообщнику где-то по пути, для чего этому самому сообщнику заранее сообщаются координаты места выброса. Все! Концов не найти.

– Ну да, – продолжал сомневаться Кортик, – а для конспирации он сообщает еще кое-что о радии. При чем тут радий и сокровища?

Этого я не знал.

– Атила, – вздохнул мой друг, – что такое этот самый фарватер?

– Тебе бабушка не показывала никаких карт? – удивился я.

– Она хотела впарить мне книгу на ночь, но я отказался. Может, там и были карты. Но я не чувствую ни ног, ни рук. Сплю урывками – по два-три часа. С ужасом ожидая, что проснусь с еще одной ненормальной у кровати. И главное, никогда не знаешь заранее, что будет – то ли член вымоют, то ли обольют чем-нибудь и оближут. Сегодня я счастливо избежал маникюра с педикюром в шесть утра.

– Пошли в кондитерскую, изучим книгу. Фарватер – ерунда, ей понадобятся планы минных полей в Балтийском море. Твоя бабушка не интересуется планами минных полей?

– Атила, я – копия моего деда, – вместо ответа сообщил Кортик.

– Тебе это дядя Моня уже говорил.

– Что там дядя Моня! Я видел фотографии. Не поверишь – я полный его клон. Даже родинки на груди одинаковые.

– Теперь понятно, почему она не хотела тебя видеть. Как узнала о родинке, так и сбежала куда подальше. Она знает, что Надом прослушивали?

– Она не дура, – заявил Кортик. – Ну, прослушивали. Мы много чего наговорили, но вот о фарватерах и координатах не говорили никогда.

Я сел рядом с Кортиком. Мы несколько минут помолчали, потом в озарении посмотрели друг на друга.

– А ей известно, что дядя Моня знает, куда подевался гроб с телом Нины Гринович? – прошептал я с ужасом.

– Ты думаешь то же, что и я? – прошептал Кортик. – Письмо Сталину в железной коробочке от чая! Твой дядя Моня его не находил!

– Спокойно! – Я вскочил и несколько раз подпрыгнул на месте. – Давай попробуем вспомнить, о чем именно мы в ту ночь говорили?

– Да мы обо всем говорили, обо всем! – закричал Кортик. – Дядя Моня сказал, что он знает, куда девалось тело Нины Гринович. Ты сказал, что тоже знаешь. Я распсиховался и спросил, за что он мог посадить мою бабушку, он сказал – за перезахоронение! А потом мы обсудили – куда! Даже завещание жены писателя на эту тему вспомнили. Ну, блин!..

– Дядя Моня сразу после этого разговора принес сканер и нашел камеры. – Я вздохнул. – Поздно. Мы все выболтали.

– Перестань прыгать, как Улисс!

Я присел на корточки и спросил:

– Как ты думаешь, кто нас слушал?

– Конечно, этот живодер Кох! – не задумываясь, ответил Кортик. – Сын вора ювелира!

– Может, это не так уж критично, – предположил я. – Он некоторым образом… умер.

– И сразу появился его брат двойник!

– Это тоже неплохо. Значит, они по-прежнему что-то ищут.

– Да уж… – Кортик встал, посмотрел на кран.

Мне показалось, что он вдруг захотел подняться наверх. Бабушке Соль это бы очень сильно не понравилось, а я… Короче, меньше всего на свете я хотел бы огорчить эту женщину. Тогда я сказал, что написал завещание. На него.

– Зачем? – удивился Кортик и отлип взглядом от крана.

– Если я умру, ты унаследуешь все, что мне принадлежит.

– И инвалидную коляску? – в притворном восхищении воскликнул он.

– Не смейся. Мне надоело попусту ездить с дядей Моней к нотариусу, я в последний раз, до аварии, тоже написал там завещание.

– А свою подзорную трубу указал? – спросил Кортик.

Его так и тянуло посмотреть вверх!

– Все движимое и недвижимое указал.

– Что это такое – движимое? – спросил Кортик. Обратите внимание – сын адвоката!

– Дом – это недвижимое, – объяснил я, – а подзорная труба – движимое, ее можно передвинуть с места на место.

– А-а-а… – протянул Кортик, уже думая о другом. – Знаешь, если живодер Кох все подслушал, то вполне мог разрыть могилу и найти железную коробочку с письмом. И найти клад на дне моря.

– А если первым это услышал шофер Павел Игнатьевич, который ставил камеры в Надоме, то он мог найти и ничего не сказать Коху, – предложил я свою версию. – Твой прадед Готланд несколько месяцев назад продал кому-то карту, которую хочет иметь бабушка Соль. Предполагаю, дело было так. Узнав из прослушки в Надоме о перезахоронении тела Нины Гринович и о том, что Иммануил Швабер обыскал все, кроме этого самого тела, подслушивающий понял, где может быть письмо с координатами. И он нашел коробочку. И потом пошел по пути твоей бабушки – ему понадобился фарватер.

– А все из-за нас, болтунов, – уныло констатировал Кортик.

– Мой дядя – в прошлом офицер спецслужб – тоже рот на замке не держал, – сказал я.

Надо заметить, после последнего разговора с дядей Моней меня уже несколько раз посещала мысль, что он догадывался про прослушку, и болтал с нами не просто так – с умыслом!

– И на кой твоему дяде это надо? – поинтересовался Кортик, подслушав мои мысли.

– Он сам говорил, что не борец по жизни. Может, ему интересно сталкивать лбами тех, кто борется, ищет, добивается своего любой ценой. А ситуация получилась смешная. Шофер Павел Игнатьевич спелся с сыном ювелира Коха – предложил, так сказать, свою помощь в прослушивании Надома.

– Было! Он валялся на заднем сиденье в автомобиле твоего дяди, когда я первый раз заговорил о Нине Гринович, – вспомнил Кортик. – И что тут смешного?

– Представь, шофер возит тебя в тир – учит стрелять. В Надоме он как родной – может прийти в любое время, зарядить свои камеры, починить, если чего сломалось. Ювелир Кох тоже, небось, все эти годы неплохо его подкармливал. Шофер выделил из своей коллекции браунинг и даже подработал на нем номер, чтобы угодить адвокату. И что в результате? Ты научился стрелять и полез на дерево убивать ювелира из этого самого браунинга! И что мы имеем? Человека, с которым шофер наверняка был в доле в поисках сокровищ, больше нет!

– Очень смешно, – уныло заметил Кортик.

– Подожди. Я думаю, что шофер и после выстрела не зря вертелся вокруг второго Коха-близнеца. Наверняка они разрабатывали план по продолжению поисков. И в один прекрасный день ты выбегаешь на дорогу, достаешь из багажника ружье шофера и…

– Хватит рассказывать, я и так все помню.

– Если второй Кох не дурак и умеет сопоставлять, он должен заподозрить неладное в самом факте присутствия шофера или его оружия в этих двух покушениях.

– Черт с ним, с шофером, – пробормотал Кортик.

– А что, если у них по жизни такое соревнование?

– У кого?

– У твоей бабушки и дяди Мони. Может, она ему фингал поставила в семидесятом на похоронах Нины Гринович? Или сказала что обидное.

– Это она может, – улыбнулся Кортик.

– Еще она могла ему понравиться, – осторожно предположил я. – Или он ей.

– Закрой эту тему! – распетушился Кортик. – Посмотри на меня! Я – копия мужчины, который ей нравился. Твоя дядя Моня и рядом с ним… со мной не стоял!

– Так-то оно так, но ведь тот мужчина уже умер, когда дядя Моня приехал на похороны.

– Если ты не замолчишь, мы опять подеремся!

Я не замолчал. Но сменил тему. Драться с Кортиком мне сейчас совсем не хотелось.

– Мы говорили об этом с твоим отцом – почему бабушка Соль наняла к тебе мою матушку. Я еще тогда подумал – из-за Иммануила Швабера. Только я считал, что она ему отомстить хотела из-за похорон Нины Гринович. Или это дядя Моня все подстроил, чтобы все узнавать о сокровищах из первых рук.

– А может, мы вообще зря паримся на эту тему, – отмахнулся Кортик. – Встретился бабушке Соль по жизни Иммануил Швабер, захотела она ему что-то там доказать или просто физиономию расцарапала, какая разница? У меня сегодня другая проблема – старик Готланд.

– Я слышал, она посылает тебя к нему.

– Я не пойду, – насупился Кортик. – Тем более карта уже кому-то продана!

– Пойдешь, – уверенно заявил я.

– Не пойду!

– Пойдешь и спросишь у своего прадеда-зазнайки, кому он ее продал!

Мы добрались до кондитерской нескоро. Рассматривали все попадающиеся по дороге витрины. Катались на качелях на детской площадке во дворе.

В кондитерской, ожидая нас, выстроился по стойке «смирно» весь персонал – в холщовых пижамах и босиком, а директор заведения в черном вечернем платье, в туфлях на каблуке и с потухшей сигаретой в руке.

– Я пойду к старику Готланду, – заявил с порога Кортик. – Атила сказал – пойдешь! И я пойду.

Ваниль с облегчением выдохнула. Касабланка тихим воркующим голосом приказала:

– Раздевайся.

От этого голоса у меня сразу побежали мурашки по телу.

– Что еще? – устало спросил Кортик.

– Вечеринка в немецком консульстве. Сядешь в торт. В нужный момент встанешь и поздравишь юбиляра. «Три толстяка» видел?

– Нет. Видел трех нимф в пижамах. Черную, белую и с саксофоном. Сразу предупреждаю – голый в торт я не сяду!

– Ты хотел сказать, – вкрадчиво заметила Эйса, – что голым из торта не встанешь?

– Да… – задумался Кортик. – Именно это я и хотел сказать.

– Успокойся – на тебе будет фартук, – утешила его Ваниль. – И еще кое-что.

– Поподробней с этим «кое-что», – попросил Кортик, когда Касабланка начала расстегивать пуговицы его рубашки.

– Это что-то вроде чепчика на голове, – пробормотала она.

– В немецком стиле, – подсказала Эйса.

– С рюшечками, – дополнила Ваниль.

Бабушка Соль достала из-за спины руку и показала чепчик. Я чуть не упал. Это был настоящий чепчик для младенцев, только большого размера, с рюшечками и завязочками под подбородком.

– День рождения все-таки, – постаралась объяснить необходимость чепчика Ваниль. – Круглая дата – шестьдесят пять лет.

– Кому? – простонал Кортик.

– Одному важному человеку в немецком консульстве, – сказала Ассоль. – Я должна получить разрешение на подводные поиски. Это раз. На охрану и доставку в Германию поднятого груза – два. Решение за этим человеком. Он заказал торт на колесиках и с сюрпризом. Не будет бумажки, не будет и подводных поисков. Ну? Друзья неразлучные, что вы думаете?

– Что тут думать! – Кортик с облегчением стал натягивать джинсы, которые уже почти стащила Касабланка. – К черту все подводные поиски! Поедем в Крым, поселимся у обрыва над морем и будем чаек размокшим безе кормить!

– Да… – поддержал я Кортика, правда, не совсем уверенно, потому что меньше всего хотел расставаться с подъемным краном и сильно сомневался, что найду нечто такое же необитаемое на Украине.

– То есть теперь вы хотите сорвать мне обнаружение клада? – спокойно, без эмоций начала Ассоль. – Что ж, зря только датчик на радиоактивность покупала. Недешевый, кстати, потому что подводный. Ваниль! Тащи сюда датчик, окунем его с горя в помадку, пока горячая. Кафе закроем, потому что денег на содержание этого заведения для психопатов и эксгибиционистов без сокровищ все равно не будет. Вас выгоню. – Она кивнула помощницам. – Никаких кофейных зерен из кошачьих экскрементов и масла какао прямой доставкой из Африки больше не будет! Пойдете работать в «Прагу» – растворять суррогатный желатин для «птичьего молока», никакого агар-агара! – крикнула бабушка Соль.

– Подождите, – почти сдался я, – почему этот клад нужно отдать немцам? Что значит – охрана и доставка?

– Немцы заплатят за такие сокровища больше. Не просто двадцать пять процентов. Вы еще не знаете, что хотел спрятать от Гитлера ювелир Кох! Меня за такой подарок сделают гранд-персоной и могут даже орден дать. Он мне, конечно, на фиг не нужен, но ведь наши спецслужбы сокровища просто отнимут, да еще и меня под статью подведут.

Тут и Кортик не выдержал:

– Датчик на радиоактивность – это ведь касается радия? – спросил он.

– Конечно, касается! – злорадно объявила бабушка Соль.

– И как радий связан с сокровищами?

– А вот это я расскажу, когда буду иметь разрешение на поиски, не раньше!

– То есть после того, как я вылезу из торта в фартуке и этом дурацком чепчике? – уточнил Кортик.

– Именно.

– Это ведь день рождения старика? – Кортик почти сдался, но еще пытался увильнуть. – Почему бы не посадить в торт Ваниль, я ей в подметки не гожусь, а в чепчике она будет просто фотомодель. Она идеально подходит для мальчишников.

– Эйса, объясни мальчику, – приказала Ассоль.

– Понимаешь… – Эйса оттеснила Касабланку, взяла голову Кортика в ладони и развернула к себе лицом. – Это не то чтобы мальчишник. Это – скорей девичник.

– Ну да?.. – не поверил Кортик, отодвигая свое лицо от Эйсы. – А как же именинник? Шестьдесят… пять… – Он замолчал, потому что Эйса закрыла его губы своими.

– Эйса! – повысила голос бабушка Соль.

– Я исключительно в лечебных целях, – заявила та, облизываясь. – Проверяла, зажил ли укус над губой. – Она повернулась к Кортику и закончила: – Это такой девичник, где присутствуют только немецкие мальчики преклонного возраста и их секретари. Ваниль с удовольствием бы залезла в этот торт, но! Никаких девочек быть не должно, понимаешь?

– Под фартуком будут плавки! – категорично заявил Кортик. – Только так!

– Ладно, – промурлыкала Ваниль. – Хорошенькие такие стринги.

– Что это такое?

– Спереди все традиционно закрыто. – Ваниль хотела показать, но Кортик закрылся руками. – А вот сзади – веревочка между ягодицами. Совсем незаметная. Поэтому когда ты будешь поворачиваться спиной…

– Ничего не поделаешь – исконно немецкая страсть к задницам, – дополнила объяснения Касабланка. – Для них все, что связано с попой, пуканьем, – свято и всегда веселит похлеще любого анекдота. Покажи немцу голую…

– Хватит, – перебила ее Ассоль. – Объяснить, что это такая униформа, было бы вполне достаточно.

– А как же мои синяки? Не очень аппетитно выглядят даже с таким чепчиком. – Кортик сопротивлялся до последнего.

– Замажем кремом, посыплем орехами! – успокоила его Эйса.

Когда мы увидели торт, онемели на пару минут – ровно столько потребовалось, чтобы обойти его вокруг.

– Я поеду с тобой, – сказала Ассоль. – Довезу торт и помогу потом залезть внутрь. Фургон подъедет к девяти вечера. Пока доберемся – Ленинский все-таки напряженная трасса, пока я тебя загримирую… Что ты так смотришь, Икар?

– Я не верю, что надену этот фартук с чепчиком, а потом вылезу из десяти килограммов крема и песочной крошки пополам с орехами.

– Ты уже на глаз определяешь, из чего сделан торт? – удивилась бабушка.

– Нет, я наконец понял, куда ушло восемь противней высушенных песочных коржей, которые я вчера ночью почти три часа толок в равномерную крошку. Руками!

– Ваниль осмотрела твои ступни…

– Не осмотрела, а понюхала! – возмутился Кортик. – И это после того, как Касабланка, под лекцию о правильном использовании мужчинами своих ступней, мыла их полчаса и даже что-то соскребала ножом!

– Хорошо – понюхала и разрешила тебе толочь коржи ногами. Потоптался бы – получил удовольствие.

– Бабушка, – спросил Икар, – зачем ты это делаешь?

– Что именно?

– Зачем я пеку коржи, а потом их крошу? Завариваю помадку, разрешаю твоим посетителям себя лизать?

– Это, дорогой внучек, чтобы ты не захотел стать кондитером! – весело ответила Соль.

– Как это? – не понял я.

– Не вникай – это личное, – отмахнулась она. – Я рассказала тебе историю своей любви…

– Вкратце! – уточнил Кортик. – Я все еще не знаю, как вы встретились, когда ты его…

– Икар! – укоризненно заметила бабушка Соль. – Я рассказала так, как смогла. Я не способна смотреть на тебя и рассказывать, как мы с Питером встретились. Так вот. Мой скромный опыт в общении с подростками говорит об осторожности в изложении сказок и легенд. Ты узнал о своем деде, который распрощался с блестящей карьерой военного, потому что полюбил циркачку и захотел печь для нее пирожные. Тебе в голову не приходило печь что-либо, пока ты об этом не услышал.

Кортик задумался.

– Тогда получается, что я буду нырять с тобой под воду, чтобы не стать потом аквалангистом? – уточнил он, к моему бурному восторгу. Бездна логики!

– Конечно, – кивнула бабушка. – Мы не поплывем на коралловые рифы Красного моря, чтобы заразить твое сердце восторгом. Мы опустимся на дно грязного Балтийского моря, залив перед погружением теплую воду в гидрокостюм.

– Зачем? – прошептал я.

– Для тепла. Затем, что в этом море температура даже на поверхности воды редко поднимается выше восемнадцати-двадцати градусов, а тело ныряльщика охлаждается и при тридцати градусах.

– Тогда можно предположить, – сказал Кортик, – что ты тащишь меня на поиски неведомых сокровищ – с датчиком на радиоактивность, кстати! – чтобы я не посвятил свою жизнь поискам кладов и не жил на процент после их обнаружения, так?

– Приблизительно, – осторожно ответила бабушка Соль.

– Значит, ты сознательно тащишь меня под воду, чтобы мы ничего не нашли? – уточнил Кортик. – Ведь если нам повезет, я могу заразиться кладоискательством, а если не повезет – на всю жизнь охота пропадет.

– Повезет нам или не повезет, все равно это будет адская работа, – заметила Ассоль. – Ты попробуешь ее в том возрасте, когда я еще жила мечтами о кладах и понятия не имела о способах их обнаружения.

И тогда!..

– Ну и зачем тебе все это нужно? – поинтересовался Кортик. – Хочешь, чтобы я к восемнадцати годам пошел в военное училище?

Вы слышали?! От такого предположения я просто ногами затопал в восторге и мысленно поздравил Кортика – всего за несколько дней он научился иронизировать! Вероятно, от невыносимой жизни в этой кондитерской.

Бабушка Соль тоже грустно усмехнулась.

– Хитрых портняжек, которые делают вид, что создают нечто, а на самом деле просто высасывают чужую жизнь – множество. Тщеславие королей дает портняжкам возможность заработать и повеселить народ. Я хочу, чтобы ты не оказался голым королем. Чтобы у тебя всегда, на всякий случай, имелся про запас фартук – прикрыться и не смешить детей.

После такого выступления бабушки Соль наступила тишина, которую каждый понял по-своему. Я лично подумал – кого она имела в виду, когда говорила о хитрых портняжках? Кортик подумал, что взрослые чем старше, тем более умело уворачиваются от ответов на рискованные вопросы. Кортик нарушил тишину первым:

– Ты что-то умное сказала, но я не понял, что. Это такой способ увильнуть от ответа? Повторяю вопрос: ты хочешь, чтобы я пошел в военное училище?

Бабушка Соль покраснела. Я заметил, что у нее это бывает от злости. Но ответила почти спокойно:

– Послушай, мальчик, ты здесь только потому, что спятил и начал стрелять в людей. Я сделаю все, чтобы ты ценил жизнь больше любых сокровищ и чтобы тебе в голову никогда не пришло стрелять в человека. На кой черт я бы все это затевала, если б хотела, чтобы ты пошел в военное училище, в котором учат стрелять и командовать теми, кто стреляет?! Хватит разговоров. Одевайся.

– Если ты имеешь в виду фартук с плавками и идиотский чепчик…

– Именно это я и имею в виду! Можешь накинуть сверху плащ. Жду тебя в фургоне.

Я не поехал с ними. Смотреть, как Кортик вылезает из торта в фартуке и чепчике и бормочет несколько слов на немецком… Не знаю, как бабушка Соль представляет себе процесс его выздоровления, но любой здоровый пацан в свои четырнадцать лет – из тех, что запросто могут подбить из рогатки ворону или стащить у родителей из заначки пару сотен на пиво и презервативы, – от такой процедуры запросто свихнется.

Я решил изучить книгу, которую бабушка Соль пыталась всучить Кортику. Узнал много интересного. О картах, пиратах, фарватерах и минных полях.

Побродил по кондитерской. Пошарил в комнате Ассоль Ландер. Она любит золото и бриллианты – насчитал больше дюжины колец и браслетов с оными. И ничего более существенного. Эта женщина – загадка: не хранит у себя в комнате ни одного личного письма, никаких документов! В Надоме их тоже не было. Я не нашел здесь даже паспорта, а по моим предположениям их должно быть как минимум два – еще заграничный. С собой она их носит, что ли?

Рассмотрел в подробностях обе фотографии двадцатилетнего Готланда. Радостный. Наверное, узнал, что его циркачка беременна. А что тут у нас под кожаной подкладкой обложки? Осторожно вытаскиваю свернутый лист бумаги. Разворачиваю… Предчувствие тайны жжет сердце и холодит руки. Карта. Острова – Готланд, Эланд и Борнхольм. Борнхольм относится к Дании. Часть Балтийского моря от Ботнического залива до пролива Каттегат. Ну и что? Ни крестика, ни какой другой отметины, где, по ее предположению, ювелир Кох сбросил в сорок пятом году сокровища с «Германика». Может, она эту карту хранит, чтобы не забыть фамилию своего мужа? На всякий случай смотрю на обратную сторону. На одном из квадратиков, образованных затертостями от перегибов, размашисто и уверенно написано: «Люблю». Подношу карту к оконному стеклу. Смотрю на просвет. «Люблю» находится как раз в чистом море – на голубой поверхности, кое-где пересеченной судоходными маршрутами.

Осторожно сворачиваю карту и закладываю обратно в обложку. Скука. Выхожу в коридор и пробираюсь в другой его конец, стараясь ступать бесшумно.

Я думал – девушки трудятся в кондитерской в поте лица над очередным кондитерским шедевром. Вошел, не таясь, в комнату Ваниль, чтобы для поддержания настроения пошарить и там. И что я вижу?! Все лампочки в комнате зажжены. Она сидит на кровати – вполне современной, никаких пологов и вычурных спинок, трясется – голая! – и направляет на дверь странный предмет, похожий на деревянный крест. А держит его – умора! – как пистолет. И пол вокруг ее кровати посыпан по кругу белым порошком. Даже в психушке у Кортика я ни у кого не видел таких бешеных глаз. Мне, конечно, хотелось попробовать, чем такие сексапильные девушки посыпают себе пол у кровати в те редкие ночи, когда спят одни, – ванильным сахаром или кокаином, но рисковать я не стал.

Естественно, после такого приема мне и в голову не пришло сунуться в комнату Касабланки. Нет, ну почему просто не вставить замки в двери? У Эйсы дверь вообще приоткрыта – или это ловушка? Осторожно просачиваюсь в щель – горб мешает! – и осматриваю полутемное помещение. Посередине почти пустой комнаты Эйсы – только матрац на полу и зажженный торшер – стоит детский манеж, прикрытый сверху прозрачной сеткой. В манеже лежит ребенок в ползунках – не больше года, честное слово! – и с ним рядом саксофон. Ребенок повернул голову набок, посмотрел на меня осмысленно, как будто сейчас скажет…

«Привет, Атила!»

И еще сделал ручкой. Я сбежал вниз, в кофейню, и затаился в углу за холодильником. Ну и дела. Увиденному есть два объяснения. Извращенка Эйса держит у себя в комнате карлика для забав. И второе – в пирожные с заварным кремом (я съел три) веселые девушки добавляют серьезный галлюциноген.

Если думать о высоте и как гудит ветер у башни крана, то все остальное покажется несущественным и смешным. Подумаешь, карлик в ползунках…

Кортик нашел меня под утро, растолкал и предложил кофе. Он оделся в дорогу, белые волосы вымыты и – мокрые – зачесаны от лба вверх, но пахло от него все равно сладко-сладко. Бабушка Соль сидела за столиком как посетительница и проверяла документы и билеты на самолет.

И вдруг я подумал, что у меня нет документов! Сказать – не сказать?.. Обломать бабушке Соль вылет в Петербург? Без меня Кортик не полетит.

Пока я раздумывал, Кортик поцокал языком, привлекая мое внимание, и показал паспорт. Это был паспорт, который я получил в четырнадцать и благодаря которому нотариус согласился заверить мое завещание. Интересно, что еще из моих вещей Кортик утащил с собой из Надома?

Касабланка растирала в кофемолке миндаль. В этот раз я понюхал кофе с опаской – что там бабушка Соль говорила о кошачьих какашках?

– Пей. Обычная арабика из магазина. Тот, настоящий, маленьким мальчикам можно употреблять не чаще раза в месяц.

– Спасибо, – кротко сказал Кортик.

Она на него с удивлением покосилась. Кортик был тихий и благостный. Моя матушка говорила: «Сегодня наш мальчик тихий и благостный, не иначе замышляет очередную проказу».

Ассоль позвала всех к себе за столик. Ваниль не села, осталась стоять у прилавка, с тревогой косясь на Кортика. Может, он чего выкинул в немецком консульстве? Неудачно вывалился из торта?

– Побудьте со мной перед дорогой, – сказала бабушка Соль. – Не знаю, когда увидимся. Старшей назначаю Касабланку. Ваниль пусть за ней присматривает – больше бокала вина в день ей нельзя. Эйса, почаще играй на саксофоне, это успокаивает Ваниль, когда она проводит ночь в одиночестве. Касабланка, не давай Эйсе экспериментировать в одиночку с огнем и химикатами, иначе она сожжет дом. Документы на дом и землю лежат в банке на средней полке рядом с орехами кешью.

Вот где нужно было шарить – в кухне! – с сожалением подумал я.

– Если я не вернусь, – продолжила Ассоль и договорила, несмотря на бурный протест девушек: – Если не вернусь, вы трое станете владелицами всего этого, завещательное распоряжение я оформила. Там есть одно условие – в ближайшие пять лет кондитерская должна оставаться кондитерской, иначе завещание будет опротестовано. Итак – в случае моего невозвращения (обратили внимание, как она избегает слова «смерти»?) в течение пяти лет в кофейне «Сладкие губки» для моего внука Икара всегда найдется чашка шоколада и кусок торта, и фартук, и место у плиты, если он того захочет.

– Аминь! – торжественно произнесла Касабланка.

– Аминь… аминь, – повторили Эйса и Ваниль.

Вероятно, у них здесь принято так клясться.

– Теперь ты. – Ассоль повернулась к Кортику. – Каждый раз, когда тебе захочется пострелять в тире или на улице, зайди перед этим в кофейню к девушкам. Дай себя вымыть, накормить и послушай саксофон. Если после этого желание пострелять не пройдет, иди и стреляй.

– Ну ты даешь! – выдохнул Кортик.

– Кто-нибудь хочет сказать мне что-то важное на прощание? – спросила бабушка Соль, вставая.

– Нет, – сказала Касабланка.

– Никаких прощаний, – поддержала ее Ваниль.

– До встречи, – присоединилась к ним Эйса.

В самолете Кортик вдруг осознал, что летит навстречу сокровищам. Его сердце застучало молотом. На лбу выступил пот.

– Что с тобой? Боишься летать? – спросила бабушка Соль.

– Нет. Боюсь утонуть, – сморозил он и тут же объяснил: – Я могу утонуть от радости, когда найду сокровища.

– Можешь, – согласилась бабушка, – я в первый раз, когда обнаружила в трюме затонувшего судна вожделенный ящик, в угаре радости стащила с себя маску и повредила загубник.

– А если мы не найдем то, что ищем? – Я решил слегка умерить их энтузиазм.

– Когда-нибудь найдем, – успокоила Кортика бабушка.

Довольно странная позиция для специалиста в поисках кладов.

– Понимаешь, – разъяснила она, видя недоверие в глазах внука, – уверить человека в том, что где-то лежат сокровища и его ждут, легче всего в возрасте от одиннадцати до тридцати пяти лет. То же самое с вершинами гор. Человек будет карабкаться туда в таком возрасте, как запрограммированный на высоту, или нырять, как запрограммированный на глубину. Они молоды, полны сил, если не находят клад, идут дальше – в мире столько разных сокровищ!

– А после тридцати пяти? – спросил я.

– А после – только по особым причинам.

– Каким причинам? – спросил Кортик.

– Деньги. Слава или тщеславие. Пари, – перечислила Ассоль Ландер. – Но есть такая категория людей – я называю их шаманами, – которые после тридцати пяти чувствуют клады собственными внутренностями. И идут за ними вопреки здравому смыслу только для того, чтобы лишний раз убедиться – угадал! Идут, не обращая внимания на неудачи. Идут, и когда-нибудь их находят. Это уже совсем другие ощущения – на грани разумного, это трудно объяснить. По крупицам, ковыряясь в архивах – карты, письма, воспоминания, – внутри тебя накапливается странное ожидание того, чтобы вдруг, казалось бы, на пустом месте тряхнет нервы от самого обычного сообщения по радио. Озарение! Мой хороший друг так нашел остатки Атлантиды. Теоретически. Просто сейчас нет технических возможностей проверить его находку.

– А ты к какой категории относишься? – спросил Кортик.

– Ко всем, – не задумываясь, ответила бабушка.

– Как это?..

– Мне всегда нужны деньги. Я тщеславна – если найду бриллианты Коха в свои шестьдесят с лишком, утру нос многим молодым волкам-ныряльщикам.

– А пари? Ты с кем-то поспорила?

– Поспорила, – кивнула она.

– С кем? Пожалуйста, скажи, с кем!

Она ответила не сразу. Осторожно обшарила глазами мое лицо.

– С Михаилом Швабером. Когда он приезжал, чтобы тайком зарыть тело Нины Гринович.

Мы с Кортиком в озарении посмотрели друг на друга. Потом – на бабушку Соль.

– Что? – обеспокоилась она от таких взглядов. – Считаешь неэтичным спорить о сокровищах на похоронах?

– Нет… – пробормотал Кортик. – Просто кое-что разъяснилось.

– Что разъяснилось?

– Почему вы наняли мою матушку присматривать за Кортиком, когда ему исполнилось три года, – объяснил я. – Женщину без опыта работы в медицине, без педагогического образования, без рекомендаций. Вы просто хотели, чтобы дядя Моня всегда был в курсе, да?

Я не мог поверить, что появился в жизни Кортика из-за дурацкого спора Ассоль с дядей Моней много лет назад.

– Зинаида имела гораздо более существенный опыт в воспитании сына-инвалида, – ответила Ассоль. – Никакая медсестра со стажем не сумеет того, что умеет она. А Иммануил Швабер честный и справедливый человек, по трупам не карабкался, никому глотки из-за карьеры не перегрызал, он мог меня под статью подвести, но не подвел. Я в тот день на него набросилась – я в драке бываю бешеной, а он мне ни одного синяка не поставил, даже за руки держал так, что запястья остались чистыми, а ведь у него черный пояс по карате.

– У кого? – удивился я. – Не может быть.

– Он никогда ничего такого не говорил, – подтвердил Кортик.

– Да. Это не твой болтун шофер, – кивнула Ассоль. – Михаил Швабер – тогда у него в удостоверении такое имя было – сказал, чтобы я не портила себе жизнь и отдала все, что имею, из бумаг Нины Гринович. Я ему показала кукиш. Он не обиделся, только спросил – зачем мне это надо? Я от злости наговорила лишнего, сказала, что Нина Гринович знала о сокровищах, и я их найду. «И вывезешь на шхуне с алыми парусами?» – спросил он. «Именно так и вывезу! Поспорим?» – предложила я.

– На что вы поспорили? – спросил я шепотом.

– А вот это уже не твое дело. Чего зря болтать? Найду бриллианты, тогда скажу.

Ассоль задумалась. Кортик посмотрел в ее лицо, не нашел скорби или грусти и сказал:

– Ладно, с этим спором все понятно. А ты находила клады… – он искал слово, – по ощущениям?

– Я несколько лет думала – как можно сбросить на дно моря дорогой груз с полной гарантией его обнаружения даже через много лет? Если у Коха в сорок пятом не было сообщника, или просто добавим погрешность на военное время – мины, обстрелы, – он должен был быть уверенным, что много лет спустя найдет бриллианты. Я вспомнила сообщение из радиограммы, записанное Ниной Гринович, и придумала. Обрати внимание – не поняла, а придумала! Я придумала, как он замаркировал свой груз.

– Он вывез бриллианты? – Кортик услышал из всего сказанного только это.

– Да.

– Много?

– Много.

– Сколько? – Кортик вошел в азарт.

Бабушка Соль посмотрела ему в глаза и с нарочитой неопределенностью, пожав плечами, ответила:

– Килограмма полтора-два.

– Что значит – килограмма полтора? – опешил Кортик. – Сколько же это стоит?

– Ты меня спрашиваешь, сколько стоят почти два килограмма бриллиантов отличной огранки? Для меня – двадцать пять процентов, слава и выигранное пари.

– Нет, я не понял, откуда ты взяла это… этот вес? Разве бриллианты меряют килограммами? По-моему, их меряют каратами.

– Ты еще скажи – циратурниями, – усмехнулась бабушка Соль.

– Что это такое?

– Вес карата равен весу одного зерна плода циратурнии. В древности бриллианты мерили на весах с помощью этих зерен. Сколько циратурний или карат в одном камне.

И тогда ополоумевший Кортик уточнил:

– Ладно, сколько зерен этой самой циратурнии вез на «Германике» ювелир Кох?

Бабушка Соль хохотала так, что к ней подошла стюардесса – спросить, не нужно ей ли чего.

Тут Кортик опомнился и обнаружил себя в воздухе, в гуле моторов, в толпе народа и – хохочущую бабушку в кресле рядом.

Из петербургского порта вышли ночью. Когда Кортик увидел двухмачтовую яхту «Ассоль», он первым делом заметил, что у его отца яхта больше. Потом Кортик обнаружил рулевого – женщину приблизительно лет пятидесяти – и долго рассказывал, как выглядит рулевой – культурист с наградами – на яхте отца. Спустившись в кубрик, Икар обнаружил еще одну женщину, тут уж ему было о чем поговорить, потому что адвокат всегда брал с собой на яхту профессионального повара, который к тому же все свободное от приготовления пищи время играл на скрипке.

– Вроде Эйсы с саксофоном, – объяснил Кортик внимательно разглядывающим его женщинам.

– Он слишком красив, даже с этим синяком под глазом и засосом на губе, – сказала рулевая, когда Кортик стушевался под их взглядами.

– Жалко будет, если утонет, – добавила кок.

Больше они с ним не разговаривали, даже когда Кортик напрашивался на беседу.

На рассвете он был разбужен звуками музыки. Пошатываясь, вышел на палубу и обнаружил, что это кок играет на… баяне! Ассоль Ландер и рулевая сидят за столиком, пьют кофе, а яхта несется на всех своих ярко-красных парусах.

Выплывшее из моря отдохнувшее солнце просвечивало сквозь алую ткань и подкрашивало цвет палубы, столика, белых чашек и даже лица людей разбавленной золотом кровью.

Кортику сообщили, что на завтрак, обед и ужин будет рыба. В разных видах.

– Рыба? На завтрак?.. – содрогнулся Кортик.

– К обеду будем в Таллине, – сказала бабушке Соль рулевая.

– Если мальчика укачивает, я сделаю рыбу по-индийски, – предложила кок. – С имбирем.

– Кого укачивает? Меня? – возмутился Кортик, после чего еле успел добежать до ограждения и вылить свой кофе за борт.

Потом он утерся, осмотрелся и спросил, не слишком ли их яхта заметна?

– К чему было цеплять такие яркие паруса? – спросил мой друг.

Бабушка Соль после его слов закрыла глаза и сидела, подставив лицо красному ветру. В тот момент я сильно пожалел, что не прочитал ему роман об алых парусах.

– Что я такого сказал? – ощетинился Кортик.

– Примерь маску. Через час мы остановимся и поныряем, – сказала бабушка, не открывая глаз.

– На градуснике – тринадцать градусов! – на всякий случай заметил Кортик. – Вода тоже холодная.

– Отлично.

– Наверное, холодно нырять в одной маске?..

– Точно. Примерь еще и гидрокостюм. Он висит в шкафчике в моей каюте. Тот, что больше размером, – предупредила она, приоткрыв глаза. Подумала и добавила: – Синий с белым.

– А дыхательный аппарат?

– Акваланги принесу я. Ты когда-нибудь нырял?

– Конечно, нырял! Без костюма, с трубкой. В теплой воде.

– То есть, – пробормотала бабушка, – воды ты не боишься.

Она начала разминаться. Когда вышел Кортик в гидрокостюме и в маске, бабушка Соль сидела на шпагате и делала дыхательную гимнастику.

– Маска как раз по мне! – объявил Кортик, освободив нос. – Отлично присасывается!

– Надень носки, они лежали под костюмом, и принеси ласты, – сказала Ассоль.

Я в это время наблюдал, как две женщины бальзаковского возраста, с бицепсами, которым бы позавидовал Шварценеггер, опускают паруса.

– Не получится медленно войти в воду, – сказала бабушка Соль. – Будем падать с кормы спиной.

– На ходу?! – испугался Кортик.

– Через час стоянка в порту. Может, заглушим двигатели здесь? – крикнула издалека рулевая.

– В проливе? – удивилась бабушка.

– Я знаю укромное место. Маленький уютный затон.

Через пять минут яхта вошла в небольшую бухту и заглушила двигатель.

– Дальше нельзя, – объяснила рулевая. – Финский залив у берегов очень мелкий.

– Значит, будем падать с кормы, – задумчиво сказала Ассоль, рассматривая берег в бинокль. – Экипируйся! – приказала она Кортику.

– Это как?

– Пристегни нож в ножнах и фонарь. Неправильно. Нож к поясу, а фонарь на руку. Примерь ласты. Сидя! – повысила она голос, когда Кортик стал прыгать по палубе на одной ноге. – Теперь надень маску и капюшон. Стань – ноги на ширине плеч. Расслабь плечевой корпус. Сделай ртом пятьдесят медленных выдохов с наклоном корпуса вперед и сорок девять вдохов с прогибанием тела назад. Приступай. Я за это время оденусь.

– А почему выдохов пятьдесят, а вдохов… – загундосил Кортик в маске.

– Начни с глубокого выдоха! – крикнула Ассоль с лестницы.

Она появилась в гидрокостюме на сорок втором выдохе внука. Я затаил дыхание. Бабушка Соль в костюме в обтяжку выглядела просто потрясающе. Вот уж никогда бы не подумал, что женщина в шестьдесят четыре года может иметь такую фигуру. Плечи широковаты, зато талия и бедра!.. А ноги!..

– Ты что, снял маску? – развела она руками.

– В ней неудобно дышать.

– Надень маску и начни сначала. Дышать только ртом!

Грудь у нее, конечно, маловата. Но очень органична для такого хрупкого тела. Сквозь костюм мускулы на руках почти не вырисовываются, а ягодицы подтянуты до полной идеальности.

Пока проштрафившийся Кортик дышал в маске, Ассоль ходила по палубе на руках. В прыжке стала на ноги и начала лекцию:

– Есть несколько правил, если ты их запомнишь с одного раза, получишь приз.

– Я не идиот, – прогундосил Кортик.

– Правило первое. Не задерживать дыхание под водой. Если не ошибаюсь, ты должен был посещать танцевальный класс в гимназии.

– Ну? – не понял Кортик.

– Вдыхаешь на «раз-и-два-и-три», выдыхаешь на «раз-и-два-и-три». В ритме вальса. При первых погружениях многие задерживают дыхание и этого не замечают. Дышать надо непрерывно и равномерно. Будешь считать про себя все время, пока находишься под водой. Ну-ка, какой у тебя ритм вальса?

Кортик выдал свои «раз-два-три». Медленней, чем Ассоль, но она его одобрила.

– Правило второе. Представь, что ты спишь. Все движения должны быть замедленными.

Я, затаив дыхание, смотрел на ее замедленные движения.

– Хватит уже пялиться! – это она мне сказала. Заметила.

– Погружаться медленно, плыть медленно, а всплывать – очень медленно! – это адресовалось Кортику.

Потом она стала жестами показывать ему сообщения.

– Вытянутый вперед кулак – опасность. Ладонь вверх с отогнутым большим пальцем – стой на месте, не двигайся. Большой палец вниз – погружайся. Вверх – всплывай. Райт-эхед показываю тем же большим пальцем. Повтори жестами, что я сейчас показала. Хорошо. Поворачивайся спиной. Наденем акваланг.

– А я не должен знать, как это…

– Не должен, – отрезала бабушка Соль. – У тебя четыре учебных погружения, во время которых ты должен научиться плыть со мной рядом, понимать мои сигналы и выполнять все указания. Не задерживай дыхание и не дергайся в воде. Я пристегну тебя к себе. Вот так. Нащупай, не глядя, свой нож. Запомнил, где он?

– Это чтобы я перерезал пристежку, если мы запутаемся в металлоломе?

– Нет. Чтобы ты достал его и постучал рукояткой по баллону в случае крайней необходимости. Например, если увидишь нападающую акулу. – Бабушка посмотрела на Кортика и, не дождавшись его реакции, пояснила: – Шутка. Шутка вместо приза.

– В смысле, нельзя стучать ножом по баллону? – ничего не понял Кортик.

– В смысле, в Балтийском море нет акул!

Когда они вдвоем подошли спинами к борту и Ассоль Ландер взяла своего внука за руку, это выглядело очень романтично. Правда, потом бабушке пришлось сильно дернуть Кортика он – то ли передумал падать спиной в воду, то ли хотел сказать нечто на прощание – поднял руку.

На палубу они поднялись через восемь минут по наружной лесенке.

Сорвав маску, Кортик первым делом поинтересовался, почему бы и не спускаться по ней же!

– Неудобно в ластах, – отмахнулась Ассоль. – Падать быстрей. Не снимай костюм. Сейчас зальем теплой водички – и в воду. Вопросы какие-то появились?

– Да! Что ты все время дергала у меня на рюкзаке?

– Это не рюкзак. Это жилет компрессора. Если вкратце, я выпустила из него воздух, чтобы ты быстрей погрузился и не болтался на поверхности. А потом подпустила немного, чтобы легче было всплывать.

– Тогда я требую, чтобы меня обучили этим манипуляциям с выпусканием воздуха и его подкачиванием. Хочу сам! Это самое интересное – всплывать-погружаться, всплывать…

– Хочу! Хочу! – передразнила Ассоль. – Сначала маску пресной водой вымой.

– Что – опять?

– Каждый раз, и компенсатор – тоже!

– Но через десять минут снова под воду!

– Мой!

Я зевнул. Меня совершенно не тянуло в воду, а Кортик в гидрокостюме, с баллоном на спине и этой штукой, закрывающей рот, – кажется, она и есть регулятор, с вытаращенными за стеклом маски глазами стал похож на заблудившегося испуганного инопланетянина.

Я смотрел на Ассоль Ландер, как она злится, когда злится Кортик, как топает ногой в ласте – смешно…

Они ныряли… простите – погружались четыре раза. Кортик изнемог до полной нечувствительности – после теплого душа съел две тарелки чего-то рыбного и, едва спустившись в каюту, свалился замертво.

И не заметил, как отплыли.

Вторая остановка была в Лиепае, там бабушка Соль вышла на берег – сходила на два часа в гости. Нам строго-настрого было запрещено приближаться к трапу – заграница. Разрешения на посещение которой у нас не было.

Кок все эти два часа отсутствия Ассоль играла на баяне. Конечно, никакого сравнения с саксофоном, и уж точно ее «Полонез» Огинского просто колыбельная после «Неустойчивого равновесия», но два часа!.. Ни у кого бы нервы не выдержали.

Кортик слонялся по палубе и зевал, иногда поглядывая в воду. Напротив нас стояла огромная яхта. Там по палубе ходила девочка лет двенадцати и каждый раз, когда Кортик наклонялся к бортику, тоже смотрела на воду. Я вдруг подумал, что девочка мгновенно и на всю жизнь влюбилась – с одного взгляда, и единственная возможность у нее приблизиться к предмету своего обожания – это повторять на расстоянии его жесты и смотреть туда, куда смотрит Кортик. Вот он заметил девочку и снисходительно улыбнулся, как улыбался маленьким детям. Девочка вспыхнула и показала язык. Кортик покосился на женщину с баяном и тоже показал язык.

В Калининград мы пришли ночью. К нам подплыла шлюпка, и мы приняли на борт лоцмана. Лоцман был не совсем трезв, но уверял рулевую, что находится именно в том состоянии «правильного мышления», которое необходимо, чтобы «не повредить ваше корыто».

В город ушли все, кроме кока. К ней на борт пришел старый знакомый – охранять слабую женщину ночью от хулиганов, – да, именно так она и объяснила Кортику необходимость присутствия на яхте здоровенного мужлана с луковой отрыжкой.

Ассоль сняла двухкомнатный номер в гостинице. Пока она была в ванной, я обшарил ее сумку и нашел пистолет. Маленький «вальтер» лежал в косметичке.

Дверь между смежными комнатами осталась открытой. Кортик не мог уснуть, демонстративно вздыхал, потом потребовал еды в номер.

– Я тоже хочу есть, – села на кровати бабушка Соль.

Через сорок минут принесли вареную курицу, соус к ней, цветную капусту и салат из помидоров. Ассоль достала бутылку кагора.

– Завтра трудный день, – объяснила она.

– Ты говорила, что за сутки до погружения пить нельзя, – напомнил Кортик.

– А мы не будем пить. Мы будем лечиться.

Ели, лечились все молча, но без напряжения – уютно, как бывает между родными уставшими людьми. Кортик иногда вопросительно смотрел на бабушку, она взглядом показывала ему, чего подать.

– Сколько ты можешь пробыть под водой? – Кортик решил еще и взять «интервью» во время вкусного позднего ужина.

Бабушка Соль не завелась на тему «некорректно поставленный вопрос» да «смотря на какой глубине». Она ответила сразу и подробно:

– Я могу нырять на сто и более метров с гелиево-кислородной смесью в баллоне, но ненадолго – не больше тридцати минут на глубине. На двадцати метрах можно бултыхаться часа два. Теперь о тебе. Максимум твоего погружения – пятьдесят метров. Минуты на три.

– А на какой глубине лежат сокровища?

– Если предположить по максимуму – не меньше ста двадцати.

– Тогда – как же?.. – удивился Кортик.

– Как всегда – я опускалась и ниже.

– А я?

– А ты меня подстрахуешь на сорока метрах. В тяжелой ситуации я просто отстегну грузовой ремень, наполню жилет воздухом, и меня довольно быстро вытолкнет.

– И что я должен буду делать?

– По обстоятельствам. Проблема не в этом. Может понадобиться резка металла на глубине.

– Как это? – напрягся Кортик.

– Шестьдесят лет прошло. В то место чего только море не затащило.

– И как это делается?

– Подводной сваркой.

– Ты уже пробовала?

– Я видела, как это делает другой человек, и тренировалась на берегу. Проблема в самом аппарате. Он тяжелый. Значит, нужно будет тащить два зонда. Или буя, как их еще называют. Один цепляется на колбу с бриллиантами. Другой – на аппарат. Эта возня сильно продлевает время под водой.

– А бросить к черту сварочный аппарат? – предложил Кортик.

– Он дорогой, – задумалась бабушка Соль, – хотя…

– Ты сказала – колба с бриллиантами? Что еще за колба?

– Свинцовая. Похожая на снаряд.

– Ювелир Кох поместил свои сокровища в свинцовую колбу? Так вот зачем с выставки похитили рентгеновский сканер! – осенило меня.

– О том, что Кох заказал себе в сорок пятом странный сосуд, половина Кёнигсберга знала. Поговаривали, что он выполняет особо секретное задание рейха.

– Да в таком месте может валяться сколько угодно снарядов! – возмутился Кортик.

– Теперь ты понимаешь далеко идущие планы ювелира Коха, – кивнула бабушка. – Искать сокровища ювелира рвались многие, но по пути, обрастая информацией, отступали. Кох заказал колбу под размер крупнокалиберного снаряда. Попробуй достать все, что попадутся под руку в месте затопления судна, и вскрой их! Лет десять назад просочилась информация из записей Нины Гринович о радии. Большая часть энтузиастов-кладоискателей тут же отступила – Кох мог заказать свинцовую колбу именно для переправки радиоактивного вещества. Почему этим занимался ювелир? Да для победы великой Германии. В нацистскую партию вступали и ученые и рабочие.

– Но сыновья Коха знали, что в свинцовой колбе должны быть бриллианты, – уверенно заявил Кортик.

Ассоль пожала плечами.

– В сорок шестом останки потонувшего «Германика» были обследованы нашими спецслужбами на предмет обнаружения радиоактивного вещества. Они ничего не нашли. Или почти ничего. Прислали своего человека к Нине в лагерь, чтобы она вспомнила координаты. Как я уже говорила, от увиденного в заключении Нина Гринович «потеряла память». А уже в шестидесятые просочились сведения о пропаже бриллиантового запаса Германии. Наши еще раз облазили дно вокруг «Германика». Я говорила с водолазом, который там был. Они подняли множество гильз от крупнокалиберных снарядов. Другая команда искала источник малейшего излучения, руководители поисков обменивались информацией, но сопоставить свинец-бриллианты-радий так и не смогли.

– Если все так сложно, почему мы здесь? Потому что ты точно знаешь координаты, куда была сброшена колба? – спросил Кортик с некоторым разочарованием. – Я представляю это дно. В него можно зарыться на долгие годы, прежде чем доберешься до слоя шестидесятилетней давности.

– Мы здесь, потому что я придумала, зачем Коху понадобился свинец и при чем здесь радий.

– Мне не нравится слово «придумала», – покачал головой Кортик.

– А мне нравится, – не выдержал я. – Это же просто – свинцовая колба, чтобы предохранить бриллианты от заражения. Потому что в этой же колбе есть отсек, где содержится радий!

– Прекрати немедленно, проклятый горбун! – крикнула Ассоль и вскочила.

– Ты что? – вскочил и Кортик. – С ума сошла? Как ты смеешь обзывать моего друга?

– Все в порядке, – великодушно заявил я. – Горбун, инвалид – это все ерунда.

– Она сказала – проклятый! – не может успокоиться Кортик.

– Ерунда. – Моему великодушию нет предела. – Не отвлекайся. Если в свинцовой колбе в один отсек насыпать бриллианты, а в другой поместить радиоактивное вещество для маркировки, то как это вещество можно обнаружить через свинец – вот вопрос.

– Это просто, – прошептала Ассоль. – Достаточно было сделать в отсеке с радием окошко из бериллия. Бериллий пропускает излучение. Распад даже небольшого количество радия – не меньше ста лет. Извини…те, я раскричалась. Это от волнения. Никак не привыкну к постоянному присутствию твоего друга.

– Прости ее, Кортик, ты бы тоже заорал, если тебе так обломали кайф. Бабушка Соль хотела поразить внука своей сообразительностью. А ты все время отвлекался на ерунду. Теперь тебе, видишь ли, не понравилось слово «придумала». Она классно все придумала. Она – настоящий шаман.

Кортик сел, не сводя настороженного взгляда с бабушки.

– Не смотри так на меня, – отвела глаза Ассоль и тоже медленно села. – Мне трудно бывает с твоим другом. Я надеялась, что башенный кран решит вопрос с его пребыванием.

– А вам не бывает трудно с вашими работницами в кондитерской? – Все-таки она меня слегка достала – признаю. – Блондинка боится привидений – насыпает вокруг своей кровати круг из кокаина – наверняка высыпала весь годовой запас из вашей кладовой. А брюнетка в своей комнате держит младенца в манеже.

– Нет, – прошептала пораженная Ассоль. – Эйса в детском манеже хранит саксофон!

– Значит, это все-таки был карлик в ползунках, – кивнул я сам себе.

Бабушка Ассоль закрыла лицо ладонями.

– Атила, ты ничего не путаешь? – спросил Кортик.

– Он не путает, – прошептала Ассоль. – У Эйсы ребенок год назад умер. Она избавилась от всех детских вещей, а манеж оставила. Первое время укладывала в него на ночь саксофон. Укутывала его в платок. Поиграет – и запеленает. Я научила ее поджигать замки из карамели. Она перестала пеленать саксофон…

Я не понял, на что намекает Ассоль, но важно не это. Важно, что Кортику стало ее жалко.

– Бабушка, – попросил он с раскаянием в голосе, – а ты не могла бы воспринимать Атилу, как меня?

Ассоль молча покачала головой, не убирая ладони от лица.

– Но почему?

– Я его боюсь. Он хочет меня убить, – прошептала бабушка Соль сквозь пальцы.

Вот уж удивила – ничего не скажешь. На данном этапе моей великой и всепоглощающей любви – а вы уже догадались, что я влюбился в нее до смерти? – даже в мечтах я не доходил дальше ее руки – дотронуться и чуть подержать за пальчик.

– Ты что, не замечаешь? – удивился и Кортик. – Да он влюблен в тебя по уши!

– А я что говорю! – закричала бабушка Соль, открыла лицо и стукнула ладонями по столу.

Кортик от неожиданности подпрыгнул. Я отметил про себя, что бабушка Соль из всех возможных способов развязать конфликт или его уладить почему-то выбирает шлепанье ладонями по поверхности стола.

– Но любить и убить – не одно и то же! – напирал Кортик.

– Ты ничего не понимаешь, – покачала она головой. – Ничего. Как же мне объяснить, что для него – это одно и то же!

В Калининграде – ливень в полдень. Или полдень в ливень? Или полвень в лидень.

Короче, именно в это время и в такую погоду Кортик в гостиничном номере поджигает пламенем из газовой горелки белую воздушную пену. Часа два он эту пену изготавливал под строгим присмотром Ассоль. Сначала были взбиты белки с сахарной пудрой, а потом Кортик добавлял в пену сухое шампанское – по чайной ложке минут сорок.

– Если пена не опадет… – сказала Ассоль.

Она не опала. Двести граммов шампанского вошли в белки, как в родную субстанцию. Оказывается, редкий кондитер может добиться такого результата, да еще с первого раза.

Перемолоть в кофемолке жареный миндаль в муку – дело для подмастерья. Кортик и с этим справился. Добавить эту миндальную муку в пену из белков, сахарной пудры и сухого шампанского – задачка потрудней. Итак, горка пены с миндальной мукой выложена на поднос. Ассоль ставит вокруг этой горки раздвижной экран из тонких металлических пластин. Кортик надевает маску газосварщика. Берет газовую горелку и выпускает на пробу из нее пламя разной длины. Получается.

– С богом! – напутствует его бабушка.

Кортик примеривается, чуть приседает и ровным движением срезает пламенем самую верхушку горки. Потом – на полсантиметра ниже. Запекшиеся кусочки пены отлетают, врезаются в экран и падают на поднос.

Когда от горки осталась половина, Ассоль дала знак, Кортик выключил пламя. Бабушка собрала готовую для торта продукцию – хрустящие кусочки, которые взрываются во рту. Никому не рекомендую повторять подобный фокус в домашних условиях – только в кондитерской «Сладкие губки», что в переулке – с Малой Грузинской – направо, сразу за общежитием консерватории. И только под строгим присмотром Эйсы.

Оказалось, оставшаяся половина пены уже почти непригодна – снизу начала подтекать, да и количество воздуха в ней уменьшается с каждой секундой работы газовой горелки. По ходу дела я выяснил, что больше всего готового продукта получается у Эйсы, она успевает срезать две трети горки за восемь секунд.

Ассоль сложила отдельно хрустящие запекшиеся кусочки разных размеров и форм, и крем, который она приготовила за пару минут – два яичных желтка, тридцать граммов густого сливочного ликера и сто граммов взбитой венчиком сметаны.

Кортик одевался под подробные инструкции.

– Ставишь подставку под торт. Осторожно ссыпаешь горку. Выравниваешь ее. А потом просто выложишь крем сверху на горку. Пока будешь рассказывать, крем стечет равномерно, если…

– Я все запомнил, хватит повторять!

– Ты не должен смотреть ему в лицо, пока рассказываешь, а то собьешься…

Ого! Как она волнуется.

К гостинице был подан… лимузин. Самый настоящий, черный и длинный, как крокодил. За рулем сидел «хороший знакомый» бабушки Соль – «он мне обязан, уже не помню, чем!..». Кортик с большим прямоугольным саквояжем прошествовал в черный лимузин, причем сам он был весь в белом.

Вас наверняка интересует, замазал ли мой друг синяк под правым глазом? Так вот – нет. Не замазал.

Лимузин отвез его в старый город, где сам автомобиль с большим трудом протискивался по улочкам. Кортик потом рассказал, как из-за этого лимузина в одном из переулков случилась большая пробка – лошадь с телегой не смогла подать назад, и три велосипедиста перекрыли движение, глазея на автомобиль.

Когда они подъехали к нужному дому, из нижней его половины – из окон и с балкончиков – появились жители, чтобы в подробностях рассмотреть, как из черного-черного лимузина выходит Кортик – весь в белом, с фиолетово-желтыми подживающими разводами под глазом и с потрепанным саквояжем времен Первой мировой войны. Эта самая половина занимала три нижних этажа дома, ее заселяли поквартирные жильцы, а два верхних и пристройка с башней над отдельным входом принадлежали господину Готланду.

Догадайтесь, куда угодил Кортик, как только вошел в тот самый отдельный вход с башней? Правильно! В лифт. И что он делал, пока тащился вверх? Правильно – напевал. Естественно, «…ах, мой милый Августин!..».

В доме у старика Готланда пахло… корицей. В плане запахов я вполне Кортику доверяю. Корицей так корицей, ему видней после курса обучения в кондитерской «Сладкие губки». Но вот предположение Кортика насчет того, что старик потихоньку кулинарит в своей темной запущенной кухне, мне не очень понравилось. Подумаешь, корица. Может, он ею забивает запах разлагающихся ковров в прихожей.

Итак, Кортик на месте. Моложавый прислужник интересуется, как о нем доложить.

– Икар Ландер – по матери и Кортнев – по отцу, – уверенно заявил Кортик.

Через минуту его провели «в залу». Старик сидел в инвалидном кресле спиной к окну. Шторы были задернуты, зато в комнате был настоящий камин, он горел, и света от него хватило, чтобы Кортик в подробностях рассмотрел сидящего. Поскольку Готланд не произнес ни слова, Кортик – тоже молча – подошел к столу с древней скатертью, свисающей почти до пола, и поставил на него саквояж.

Медленно и сосредоточенно он достал оттуда сначала подставку для торта – плоскую хрустальную вазочку на короткой ножке с основанием в форме восьмигранника. Потом основу торта – запекшиеся кусочки, которые он ссыпал в вазочку.

Молчание затягивалось.

– Торт делается при помощи газовой горелки. Это такая штука, которая выдает пламя. Пламя можно регулировать.

Старик чуть пошевелился и издал хрюкающий звук.

– Итак, – приободрился Кортик, – взбиваем белки с сахарной пудрой, добавляем постепенно шампанское, если пена после этого устоит, вмешиваем в нее миндальную муку.

– Шампанское? – прохрипел старик. – Ты сказал: в белки – шампанское?

– Да. Это самое трудное. Потом включаем газовую горелку…

– Где она? – спросил старик.

– Горелка? – растерялся Кортик. – Я не взял.

– Где эта испорченная девчонка? Она приехала?

Уж не знаю, как Кортик догадался, что Готланд говорит о бабушке Соль, но ответил он правильно:

– Я вместо нее.

– Подойди.

Кортик сделал два шага к креслу, и в этот момент старик включил направленную лампу, а вернее сказать – прожектор, а Кортику вообще показалось, что это был луч маяка.

Рассмотрев того, кто пришел вместо «испорченной девчонки», Готланд прожектор выключил и спросил:

– Откуда синяк?

Подумав, Кортик ответил:

– Из кондитерской.

Такой ответ почему-то не понравился Готланду.

– Не дерзите мне, молодой человек!

И Кортик уверенно вернулся к столу, чтобы выложить крем на горку запекшегося белка.

– Готово, – доложил он.

– Нет, – выдал Готланд. – Через четыре с половиной минуты будет готово. Когда крем сползет. – И позвонил в колокольчик.

Вошел прислужник. Принес блюдце и ложку.

– Это твой природный цвет волос? – спросил Готланд.

– Да.

– Отчество твоей матери?

– Питэровна, – стараясь не злорадствовать в открытую, доложил Кортик.

Старик сделал движение рукой. Слуга поднес ему вазочку, и Готланд сам отковырял в блюдце нужное количество торта. Набрал ложку и отправил в рот. Похрустывая запекшимися кусочками, которые, как надеялся Кортик, успели уже немного пропитаться кремом и стали нежнее, Готланд не сводил глаз с моего друга и то ли от старости, то ли от волнения пустил слюну изо рта. Кортик, конечно, решил, что это случилось из-за необычайно вкусного торта.

Прислужник быстрым движением промокнул подбородок хозяина салфеткой.

– Что у тебя еще есть для меня? – спросил Готланд, проглотив кусок.

Кортик расстегнул три верхние пуговицы на белой рубашке.

Готланд еще раз включил свой прожектор. Когда он его выключал, рука тряслась и он не сразу нащупал нужную кнопку.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– День и месяц?

Кортик назвал день и месяц своего рождения.

– Группа крови?

– Вторая, – отрапортовал Кортик.

«Он спросит у тебя дату рождения и группу крови», – предупредила его бабушка час назад.

Старик покачал головой.

– Не могу поверить, что эта стерва за столько лет ни разу не захотела меня тобой поразить.

– Она меня сама не видела с дня рождения. Боялась, – объяснил Кортик.

– Уходи, – потянулся к колокольчику Готланд. – У меня для нее ничего нет. Так ей и передай. Ничего.

– Зато у вас есть кое-что для меня, – заявил Кортик.

– После смерти. Мой адвокат тебя найдет.

– Мне это нужно сейчас.

– Говори.

– Кому вы отдали карту фар…ватера у острова Борнхольм?

Все-таки он выучил это слово!

– Отдал, кому полагается. Наследнику. Приходил немец с ручной обезьяной, – ответил старик и позвонил в колокольчик.

Когда Кортик с саквояжем был уже у двери, Готланд громко объявил:

– Это мой сын придумал!

Кортик обернулся.

– Шампанское – в пену, а потом – огнем. Это придумал мой сын Питэр. Скажи этой…

– Она знает, – уверил старика Кортик.

– Я пробовал. У меня ничего не получилось, – пробормотал тот уже сам себе. И вдруг вскинул голову: – Вернись!

В комнату вошел слуга. Старик устало приказал:

– Отдай этому юноше синюю папку из архива номер пять.

Слуга принес небольшую стремянку и полез на книжные полки.

– Кое-что для тебя. На твое усмотрение, – сказал Готланд Кортику. – Хорошенько подумай, прежде чем отдавать ей это.

Вернувшись в гостиницу, Кортик описал все в подробностях – даже запах корицы не забыл.

– Старик похож на засушенную саранчу с вот таким носом! Представляешь? – он никак не мог успокоиться. – Он пробовал взбивать белки с шампанским! Но у него ничего не получилось. Так и сказал: пробовал, но…

– Прекрасно представляю, – грустно усмехнулась Ассоль. – Еще одна выдумка, которую я воплотила в жизнь только благодаря Эйсе.

– То есть это – блеф? – опешил я. – И сын Готланда…

– Питэр рассказал отцу о торте, который он хотел бы сделать в цирке. Мы это вместе придумали – экран, огонь, шампанское… Эйса год назад добавила в рецепт молотый орех, и тогда кусочки перестали разлетаться в брызги. Он так и сказал – для меня ничего нет?

– Так и сказал.

– Я не понимаю, – развела руками Ассоль.

Кортик позвал меня в ванную и прошептал:

– Старик сказал, что у него был немец с ручной обезьяной. Это ювелир Кох.

– Мало ли немцев с обезьянами… – начал я, но Кортик перебил:

– Он сказал, что отдал карту наследнику.

Дверь резко распахнулась.

– Опять, да? – укоризненно спросила бабушка Соль. – Что происходит?

– Готланд отдал карту Энгелю Коху, – вздохнул Кортик.

– Так и сказал – Энгелю Коху? – не поверила она.

– Он сказал, что уже отдал папку с фарватером наследнику. Немцу с ручной обезьяной. Думаю, это был Энгель Кох.

– Почему именно он?

– Потому что мы с Атилой видели в доме Энгеля Коха чучело обезьяны.

– Кох-сын показывал вам свои чучела? – прищурилась Ассоль.

– Нет. Мы залезли к нему в дом после выстрела… – Кортик замялся. – После того, как…

– После того, как на голову этому Энгелю свалилась со стены голова зубра, – помог я объяснить. – Для таксидермиста это просто знаковая смерть, вам так не кажется?

– Кох сделал чучело из вашей собаки! – дошло наконец до бабушки. – Вы полезли в его дом, чтобы забрать чучело. Все понятно. Непонятно, зачем Коху нужен фарватер, если он не знал координат. Он не смог бы пропахать всю эту линию по дну.

– А если… знал? – осторожно предположил Кортик.

– Да откуда?

– Куда ты дела коробочку от чая с письмом Нины Гринович?

– Коробочка была похоронена вместе с хозяйкой.

Кортик открыл было рот, но я дернул его за руку.

– А хозяйка коробочки была похоронена дядей Моней? – Я успел предотвратить вопрос Кортика «В который раз похоронена – в первый или второй?».

– Что происходит? – напряглась Ассоль. – Что вам наговорил Мишка Швабер?

– А эта коробочка из чего была сделана? Может, она давно истлела – столько времени прошло, – с надеждой поинтересовался Кортик.

– Это была луженая жесть, если почва сухая, коробка лежит до сих пор. Хотите выкопать? Не советую.

– Почему?

– Не найдете, – самодовольно заявила бабушка Соль.

Итак, я пошел на поводу у моей мудрой матушки и не стал предотвращать совершенно бесполезные и, с моей точки зрения, даже опасные действия бабушки и внука по розыску бриллиантов Коха-старшего. Кончились эти поиски плачевно – для меня. Хотя кое-что я поимел – кран, например, но в общем… По порядку.

К вечеру мы вышли из Калининграда.

– Аська! – Кричала рулевая. – Радуга на зюйд-весте!

Бабушка Соль вышла на палубу с фотоаппаратом.

– И что такого? – уныло поинтересовался Кортик.

– Радуга, – разъяснил я, – перед самым закатом солнца. В море!

Похоже, его опять укачало. Значит, на ужин будет рыба, приправленная имбирем. Я этот самый имбирь на дух не переношу. Но, говорят, от морской болезни помогает.

За сутки мы добрались до немецкого острова Рюген. Стали на прикол. Еще полтора дня – погружения каждые два часа, рыба с имбирем, икра из баклажанов и бананы.

Кортик выяснил, что на большую глубину лучше погружаться с грузовыми ремнями. В карманы этих ремней закладываются свинцовые пластины – бывают до трех килограммов. Бабушка Соль кроме этого еще надевала на ноги манжеты со свинцовым песком. На эту тему у них случился спор – как сканер по определению кристаллической решетки свинца будет искать этот самый свинец, если сам поисковик весь им обвешан?

Бабушка Соль сказала, что не все такие романтики, чтобы нырять на дно Балтийского моря с аквалангами. Есть люди разумные и богатые, которые погружаются в батискафах.

– Но это – не мы, – вздохнул Кортик.

Полдни были тихими-тихими. Все спали, а я сидел на корме и рассматривал берег в бинокль. Наконец наступил решающий день, когда бабушка Соль стала упаковывать сварочный аппарат, поплавки для поднятия груза со дна, датчик на излучение, запасные баллоны. Дело было к вечеру. Я думал – поиски ночью начнутся, но вдруг, когда совсем стемнело, рулевая с коком спустили на воду моторную шлюпку.

Ассоль попрощалась со своими «матросами» и, стараясь не шуметь, мы погрузились в лодку.

– Часа два погребем, – сообщила она Кортику. – Мотор включим, когда отплывем подальше. Ничего, море тихое, справимся.

Тихое-то оно тихое, но грести два часа, преодолевая сопротивление волн, это я вам скажу…

– Зачем такая конспирация? – не выдержал Кортик.

– Береженого, как ты знаешь….

– Так ведь вокруг ни души, ни судна!

– Греби!

– Еще полчаса погребу и потом не смогу нырять.

– Погружаться!

– Погружаться. Не смогу!

– Сможешь. Вода поможет.

– Мы что, будем нырять с этой шлюпки? – поинтересовался я.

– Нет, – выдохнула Ассоль. – МЫ будем нырять с буксира.

После этого Кортик только и делал, что высматривал буксир. Все равно не углядел. Ассоль завела мотор, и мы плыли еще больше часа.

Буксир оказался небольшим обшарпанным катером. Внизу была только одна каюта, в которой ютились четыре койки и столик. Хозяин судна помог нам подняться из шлюпки и сам молча затащил сумки со снаряжением на палубу.

– Как тут? – спросила Ассоль.

– Неспокойно. С вечера два катера шныряли. Русские.

– Может, туристы?

– Без женщин и музыки, – отмел эту версию хозяин буксира. – Через два часа пройдет пограничный катер. Если хотите залечь спать, приготовьте мне все документы. Ночью отойду в ничейку километра на два.

– Спать? В таком месте? – Кортик содрогнулся, осмотрев каюту и ведро с крышкой вместо биотуалета в углу.

Подошел попробовать, жесткая ли койка, прилег и мгновенно заснул со свесившимися вниз ногами.

– Вот и отлично, – удовлетворенно заметила бабушка Соль, закинула ноги внука на постель, укрыла его сомнительного вида одеялом и ушла со спальным мешком на палубу.

На рассвете она растолкала Кортика. Дыхательную гимнастику он делал с закрытыми глазами.

Хозяин буксира завтракал жареными яйцами, хлебом с ветчиной и сыром, арахисовым маслом и печеньем. Только было Кортик обрадовался, увидев все это великолепие, как бабушка Соль развернула его к табуретке, возле которой стояла миска овсянки, сваренной на воде.

– Но!.. – начал было возмущаться Кортик.

– Добавь орехов и изюма, – перебила бабушка. – Поужинаешь плотно.

– А обед? – Кортик заметил пробел в ее планах.

– Обеда не будет. Выпьем шоколаду с сухариками. Готов? – Съев овсянку, она встала.

И Кортик быстро засыпал кашу орехами.

В этот день он погрузился на шестьдесят метров.

– И как там? – спросил я, когда он валялся на корме, раскинув ноги и руки.

– Как в космосе, – ответил Кортик. – Только ни фига не видно. Куча металлолома – затонувший корабль. Приказано было не трогать его ни руками, ни ногами. Обещала найти что-нибудь поновей, чтобы показать правильный вход и выход в отсеки под водой.

Хозяин буксира – он так и не представился – на завтрак жарил яйца с ветчиной, на обед готовил кулеш – густую кашу с кусками жирной свинины, на ужин варил картошку и выкладывал на нее порезанную сельдь невиданных размеров. Ассоль и Кортик мылись в бочке с пресной водой, в которую перед этим на полчаса опускался киловаттный кипятильник еще советского исполнения, а капитан предпочитал обливаться холодной водой – на палубе, голый – и потом бегать, содрогаясь и крича.

И такая развлекаловка продолжалась четыре дня. На пятый бабушка Соль после утреннего погружения начала готовить поплавок для поднятия груза.

Я затаил дыхание. Кортик приложил палец к губам – ничего не спрашивай. Уже два дня бабушка сильно нервничала – с внуком общалась при помощи жестов, на попытку разговорить ее только закрывала глаза. Ассоль еще раз погрузилась одна, потом – через сорок три минуты – выплыла и показала Кортику приготовиться. Сама поднялась на буксир, закрылась с капитаном в рубке, и они что-то обсуждали минут двадцать. Когда вышли, хозяин буксира притащил свое подводное снаряжение и начал готовиться.

Через час на поверхности воды метрах в ста от буксира выбулькнул надутый воздухом шарик. Еще через двадцать минут на борту валялся странный сосуд, напоминающий огромную гильзу с нарезкой по открытому краю, как будто на него что-то навинчивали. Я заглянул внутрь – пустота.

Ассоль в изнеможении сидела рядом со свинцовой гильзой, обхватив колени руками.

– И никаких признаков шапки, – сказала она. – В радиусе трех километров.

– Шапка – это то, что сюда накручивалось? – спросил я.

Тишина.

– В шапке был радий, да?

– Никакого радия в радиусе трех километров, – повторила бабушка Соль. – И если ты сейчас скажешь, что шапка непостижимым образом сама отвинтилась и все бриллианты рассыпались по дну!..

– Знаю. Ты меня прибьешь, – откликнулся Кортик. – А сама зачем так думаешь?

В это время уже переодевшийся капитан высунулся из рубки и крикнул:

– Гости!

На подплывшем катере было двое мужчин. Они не спеша поднялись на палубу, мельком глянули на валявшуюся гильзу и пристально рассмотрели лежащий рядом гидрокостюм Кортика, сварочный аппарат, акваланги и даже ласты.

Увидев их, бабушка Соль стала снимать свой костюм. Кортик ей помог, и в момент, когда мужчины подошли к гильзе, Ассоль уже стояла в мокром шерстяном белье – футболка с длинными рукавами и трико в обтяжку. Мужчины застыли глазами на ее фигурке и поплыли мозгами – у меня так тоже происходит, когда я вижу бабушку Соль в чем-то обтягивающем.

– Здравствуйте, Антон Макарыч и незнакомый досмотрщик вещей! – громко поприветствовал прибывших Кортик, укрывая бабушку одеялом.

И тогда я тоже их узнал. Они обыскивали сумку Кортика во дворе Надома.

– Зовите меня Коля, – предложил напарник Антона Макарыча.

– А меня – Макарыч! – радостно объявил тот. – Нас в отделе так и зовут – Коля-Макарыч, правильно, Коля?

– Правильно, Макарыч!

Ассоль, ни слова не говоря, спустилась вниз переодеваться. Гости пошли в рубку. Через минуту оттуда послышался разговор на пределе громкости. Капитан, иногда дополняя свои объяснения ненормированной лексикой, объяснил, что все разрешения и у него и у гостей есть, но именно русским кагэбэшникам он их показывать не собирается; на буксире он один, без помощников, потому что взял две недели отгулов поправить нервы в одиночестве; Ассоль Ландер он знает давно и не имеет ничего против ее присутствия на своем буксире; что она ищет, понятия не имеет, но всегда готов помочь этой женщине таскать тяжести; документы в порядке, буксир – его собственность, и если его немедленно не прекратят допрашивать, ненавязчиво касаясь кобуры пальцами, то он напишет жалобу в русское посольство в Дании, гражданином которой он является уже три года. Он добавил, что если мужики хотят поговорить по-хорошему, то у него есть литруха настоящего украинского самогона – свояк на днях привез, а по-другому пусть катятся с его судна, пока он не достал ружье, потому что удостоверения, которые ему тычут в морду, для него уже три года – просто никчемные бумажки, и он имеет полное право прострелить непрошеным гостям задницы.

За это время Ассоль переоделась и даже высушила феном свои короткие белые волосы шапочкой. Вытянув ноги, она сидела в шезлонге – единственная роскошь на этом корыте – и курила сигарету, задумчиво обозревая горизонт. На бабушке были джинсы, белый вязаный свитер с высоким воротом и белые шерстяные носки. Лицо приковывало взгляд равномерным южным загаром и ярким цветом глаз – в полдень вышло солнце, и спокойный серый цвет их поймал отражение от моря. Прибавьте к этому капельки металла на скуле и еще одну – над губой – эта меня особенно заводила! Затягиваясь, Ассоль слегка шевелила ступнями.

Я подумал, что она в порядке – за десять минут успела успокоиться и отойти от новости о пустой свинцовой гильзе. Но потом, присмотревшись к ее зрачкам, понял, что бабушка Соль выпила, и изрядно. Она заметила мой взгляд, подставила глаза, чтобы я подрожал минуты две в их холодном презрении, потом медленным движением надела солнцезащитные очки.

Кортик все это время ходил туда-сюда, таская снаряжение к бочке с пресной водой, чтобы промыть.

Гости вышли из рубки.

– Ассоль Марковна, Ассоль Марковна! – укоризненно покачал головой Коля. – В вашем-то возрасте, да в таком море устраивать подобное шоу? Разрешите пульс? – Он взял левое запястье бабушки Соль и с минуту напряженно прислушивался.

– Семьдесят два, как в копеечку? – спросил Антон Макарыч.

– Семьдесят четыре! – поразился Коля. – Мне бы такой пульс.

– И я бы не отказался от такого пульса, – поддержал его завистливым вздохом напарник.

Они огляделись, ища, на что можно сесть. Коля принес ящик, а Антон Макарыч нашел пустой бидон и перевернул вверх дном.

– Итак, – заявил он, устроив задницу в равновесии, – вы нашли свинцовую колбу ювелира Коха. По-ра-зи-тель-но! Как вам это удалось? Без нашлепки с радием?

Бабушка Соль докурила сигарету и бросила ее за борт. Сквозь темные стекла выражения ее глаз было не разглядеть.

– Я начинаю верить в удачу кладоискателей, – ерничал Коля. – Найти такую штуку на дне, в металлоломе, это же просто удача!

– Ассоль Марковна, милая вы моя, – подался вперед Макарыч, – я за вами неделю наблюдал, все не мог поверить, думал – это фокус такой. Но уж когда вы доплыли до буксира и стали нырять, тут я обалдел. Обалдел ведь, Коля?

– Обалдел, Макарыч, и я обалдел, – кивнул Коля. – Я еще сказал, не иначе она хочет все так изобразить, что внучек найдет бриллианты себе на день рождения.

– Точно, – кивнул Макарыч. – Мы два дня так думали. Мы думали, вы с ним нырнете, спа-а-а-акойненько так подведете мальчишку на дне к нужному месту!.. Подбросите… И – что это у нас тут лежит? Ай! Это же клад ювелира Коха!

Бабушка Соль достала из кармана джинсов еще одну сигарету и медленно ее прикурила от предложенной Колей зажигалки.

– А тут смотрим – вы колбу пустую достали, – закончил Коля, убирая зажигалку. – Ассоль Марковна, неужели вы ничего не знали?

– Она могла не знать, – кивнул Макарыч. – Она в то время в Танжере была на раскопках.

– А какого… тогда ее внук стрелял в Коха-младшего? И где чучело пуделя с бриллиантовыми глазами, спрашивается?

В этом месте бабушка поверх очков задумчиво посмотрела на Кортика.

– Допустим, она – ни сном ни духом. – Коля продолжал изображать увлеченную беседу двух коллег. – Ее внук с инвалидом все узнали, подсмотрели, куда Кох спрятал сокровища, и сперли их.

– И потом этот внучок поплыл с ней искать то самое, что спер? – закончил Макарыч. – Странно получается.

– Странно, – согласился Коля, – но, может, он бабушку просто не любит? Он же ее до этого времени никогда не видел.

– Такую бабушку – и не любить?.. Да она только пальцами щелкнет, он уже стриптиз изображает в немецком консульстве!

Кортик дернулся и решительно направился к гостям. Бабушка Соль подняла вверх ладонь с отставленным большим пальцем. Кортик остановился. Следующим сигналом для подводников – «погружайся вниз» – она отправила его в каюту.

Дождавшись, когда его голова скроется, Ассоль спросила:

– Откуда сын Коха узнал точные координаты сброса колбы?

– Ну как же, он ведь у нас меценат. Правильно я сказал – меценат? – повернулся Коля к Макарычу.

– Правильно, – подтвердил тот. – Мы сами обалдели, когда нас начальство вызвало и сказало, что немец Кох занялся благотворительностью в Крыму. Вы, Ассоль Марковна, давно там были?

– Два года назад.

– Ну вот, а Кох не так давно оплатил реставрацию памятника на могиле Гриновича. Теперь на памятнике написаны не только даты жизни и смерти писателя, но и все о его жене. На митинге в честь открытия, кстати, ваше имя вспомнили. А как же! Рассказали местному населению, как ценой своей свободы вы с тетушкой в семьдесят первом перезахоронили прах Нины Гринович из безвестной могилы – в могилу мужа. Все, как вдова завещала.

– Вы хотите сказать, что немец раскопал захоронение? – тихо спросила бабушка.

– Ну уж – раскопал. Когда постамент устанавливали, могли чего лишнего и подкопать, но только – для дела, для увековечивания, так сказать, памяти.

– А почему вы не вмешались? – не может поверить Ассоль.

– Да мы понятия не имели, какого черта он туда полез. К тому же теперь это другая страна. Коха там любят, он на митинге сказал, что собирается памятник вам на берегу поставить. Из бронзы.

– Мне?!

– То есть памятник Ассоль. Стоит она якобы вот досюда в воде. – Макарыч провел рукой по своим ногам. – Ручку так подняла, вроде вглядывается в море. Я тут позавчера вашу яхту посетил и представил, кстати, как вы плывете на родину, распушили все паруса, а там – памятник стоит, дожидается… Да. Не будет теперь памятника.

Бабушка Соль застыла с погасшей сигаретой в руке. Не дождавшись ее реакции, Коля решил уточнить:

– Его не будет, поскольку меценат Кох умер, как вы уже, вероятно, знаете. Говорят, ему на голову чучело зубра упало.

– Не чучело, а только голова, – поправил Макарыч.

– Ну, голова. Представляете? А брат мецената, таксидермиста и ювелира в одном лице, может, и продолжил бы славное дело по установке этого памятника, да вот беда – никак не найдет бриллианты, на которые, собственно, и предполагалось…

– Вы дали Коху возможность достать клад? – перебила его бабушка. – Никогда не поверю.

– Это еще что, – горестно вздохнул Макарыч, – вы не поверите, что мы вообще ничего не знали о кладе, пока не прижали бывшего шофера вашего зятя. Он нам все рассказал: и про ваши проделки с останками Нины Гринович в семьдесят первом, и про Иммануила Швабера, который эти проделки не зафиксировал в соответствующем рапорте. Рассказал, что таксидермист Кох нашел бриллианты – но как?! Вроде при установке памятника – обратите внимание: совершенно случайно! – Макарыч поднял указательный палец, – обнаружилась какая-то жестянка с координатами клада, представляете? В таком месте случайно найти координаты выброса папенькой в воду колбы с бриллиантами в сорок пятом году… Повезло Кохам… Куда сокровища подевались, шофер, естественно, не знает, но таксидермист сообщил брату, что их нашел.

– Доказательства? – выдохнула Ассоль.

– Да нашли мы потом доказательства. В порту Калининграда и нашли. Отсек с радием. С резьбой. Вот как раз под размерчик этой колбы. – Макарыч кивнул на свинцовую гильзу на палубе. – Со свежими следами откручивания при помощи вспомогательных средств. Бомж один принес крышку от колбы в металлолом сдать. Качественное изделие, скажу я вам. С хорошей защитой, но окошечко – фонит. Фонит… У вас, я вижу – тоже имелся при себе приборчик для обнаружения излучения? Обидно получилось?

Бабушка Соль молчала.

– Что-то я смотрю в эти честные глаза… – начал Коля, потом замолчал и удивился: – А где глаза-то? Глаз не видно.

Ассоль медленно сняла очки.

– Ну вот, смотрю я, значит, в эти честные глаза, и верю! Верю, что бабушка Ассоль как последняя лохушка приплыла сюда искать вот эту самую колбу, только не пустую, а с камушками.

– Ну что ж. – Макарыч встал. – Подтверждается та самая пословица про старуху с прорухой.

– Нет, пословица не про то. – Встал и Коля.

– И где камушки? – спросила бабушка Соль.

– Трудно сказать, – задумался Макарыч. – Наша задача ведь в чем состояла?

– В чем? – задумался Коля.

– В том, чтобы эти камни, если, конечно, они – не миф, из страны не уплыли, – определился Макарыч. – А то ведь вы своим нервным поведением очень нас озадачили. Мы уж решили, что вы бриллианты немецкой стороне предложите – благо их берег рядом. – Он мечтательно посмотрел вдаль.

– Там Дания, – сказала Ассоль. – Поверните нос северней. Германия там.

– Нос – в смысле?.. – Макарыч потрогал свой длинный нос и усмехнулся: – Так о чем я? Ах да, о вашей благонадежности. Вы всегда действовали по закону и имели свой процент. Ведь имели, Ассоль Марковна?

Бабушка Соль ничего не ответила. Пришлось Макарычу продолжить:

– А тут вдруг стали вести переговоры с немецким консулом, это очень не понравилось нашему начальству.

– Ну да, – кивнул Коля. – И начальство говорит… Проверьте, говорит, что это бабушка Ася задумала? Куда она собралась на своей яхте, чего везет? Мы присмотрелись, и что видим?

– Да! – принял эстафету Макарыч. – Видим, что бабушка Ася плывет ну прямо по курсу заданных координат и ныряет! А уж когда вы колбу эту свинцовую достали!..

– По-ра-зи-тель-но! – восхитился Коля.

– Стоп! – остановил его Макарыч. – Это я уже говорил.

– Так где же камни? – пошла на вторую попытку Ассоль Ландер.

– Честно? – прошептал Макарыч. – Я думаю, они где-то рядом. В смысле, с вашей дачкой. Почему я так думаю? Потому что все дело в обезьяне! У погибшего от руки… нет, от головы зубра Коха был шимпанзе.

– Премерзейший! – подтвердил Коля.

– Ну да. Он этого шимпанзе недавно с собой на подмосковную дачку притащил из Калининграда. Я думаю, именно в обезьяне Кох и привез по соседству к вам камушки. А обезьяна та подохла. Да-а-а… Типа наркокурьера, который глотает контейнеры с наркотой. Наверняка Кох нашпиговал свое животное камнями. Оно и сдохло по дороге. И теперь стоит чучелом на его дачке.

– Очень смешно, – уныло согласилась Ассоль Ландер. – Еще есть идеи?

– Есть, конечно, как не быть… – забормотал Макарыч. – Камни у брата умершего – близнеца то есть, и в нашу задачу, опять же, входило препятствовать их вывозу за границу, а тут вы как раз второго Коха своими угрозами так напугали, что съехал он с подмосковной дачки. Перерыл напоследок свой газон и уехал. Шмонали его при отъезде вдоль и поперек на всех пунктах. Ни-че-го. Правда, настораживает, что он сторожа на дачке оставил. Еще одного человека заразили бриллиантовой заразой. Столько лет прошло, а она – как чума. Говорят, Кох тут недалеко, в Гамбурге, мы вчера одно суденышко видели…

– Макарыч, не углубляйся, – остановил его Коля. – Ну в самом деле, у меня и так мозги набекрень, не могу представить, что Ассоль Марковна приплыла сюда, чтобы выкинуть эти бриллианты обратно в море. Просто он за вами потихоньку следит. Потому что совершенно не верит, что ваш внук случайно стрелял в брата, и шоферу теперь не верит, и нашим доблестным службам не верит – жалобу на нас накатал. Мол, не арестовали мы вас за угрозы и глаза чучела не нашли. Его брат эти самые чучела, что наделал за три года прослушки вашей дачки, собрался в Америку на выставку везти. Да-а-а… Уже и транспорт заказал. Вот такие пироги. Так что скажите нам спасибо, Ассоль Марковна, и мы пойдем, засиделись тут… на ящике.

– За что спасибо? – встала Ассоль.

– Так мы вас с внуком, можно сказать, уберегли от психического срыва. Вот, приплыли рассказать про найденный отсек с радием. Вы бы без нас перепахивали это дно еще недели две, пока не свихнулись: та колба, не та?

– Спасибо, – прошептала Ассоль.

– А ручку позволите? – склонился в поклоне Коля. Взял безвольно висящую руку бабушки и нащупал пульс.

– Восемьдесят один! – объявил он через минуту.

– Тоже ничего, – кивнул Макарыч. – Тебе бы подсунуть такую информацию после двенадцатого погружения на сто двадцать метров, я бы посмотрел…

Бабушка Соль, провожая их взглядом, медленным движением положила в рот таблетку валидола.

Она спустилась в каюту. Села на ближайшую койку – нижнюю. И стала смотреть на Кортика. Он лежал – руки под голову – как раз напротив. Он повернул к ней лицо.

– Ты знал, что сын ювелира Коха живет на соседней даче? – спросила бабушка.

– Ну, знал.

– Ты стрелял в него?

– Стрелял.

– Почему?

– Потому что он вампир поганый! – импульсивно начал Кортик, потом вздохнул и добавил поспокойней: – Я так раньше думал.

– Кто тебя надоумил стрелять? – спросила Ассоль Ландер.

– Вы что с отцом, сговорились? – удивился Кортик.

Я понял, что повторного допроса на тему «кто тебе сказал, что немец – вампир?» не переживу. И решил покаяться:

– Во всем виноват я.

Должного эффекта не последовало. Бабушка Соль только досадливо отмахнулась:

– Не встревай, я хочу поговорить со своим внуком Икаром!

– Послушай, все получилось до абсурда глупо, – начал свою исповедь Кортик, садясь. Ему пришлось пригнуться, чтобы верхняя койка, даже в поднятом состоянии, не касалась его головы. – Шофер Павел Игнатьевич возил меня в тир, чтобы я научился стрелять. Он говорил, что умение хорошо стрелять необходимо каждому настоящему мужчине. Атила в это время добивал моего отца просьбой о браунинге № 1347, из которого убили Маяковского. Атила хотел из него застрелиться, когда его мать умрет. Отец спросил шофера, нет ли в его коллекции оружия какого-нибудь браунинга начала прошлого века, чтобы на нем можно было выгравировать нужный номер. У шофера был браунинг. Отец думал, что покажет Атиле оружие, даст подержать и потом заберет – Атиле было чуть больше десяти. Мне такое положение вещей не понравилось. И я этот браунинг…

– Спер, – подсказал я.

– Украл? – предложила свою версию бабушка.

– Нет. Я его не вернул шоферу, а отнес Атиле. Он его очень хотел. Короче, браунинг остался в Надоме. Ну вот, а потом наш пудель случайно придушил соседского петуха. Пришел немец и купил мертвого петуха. И сделал из него чучело. Это мы потом поняли, что он купил его для чучела, а сначала думали, что он вампир и ему нужна свежая кровь. Через три месяца он заманил нашу собаку к себе и… сделал чучело из нее. Знаешь такую болезнь – таксидермия, а вот я не знал.

– Икар, ты стрелял из браунинга? А как же серебряная пуля? – спросила бабушка.

– Я выплавил из твоей серебряной ложки пули и полез на дерево, чтобы убить вампира с Черной дачи.

– Почему на дерево? – удивилась она.

– Это важный аспект в деле излечения вашего внука. – Я влез в их беседу, чтобы развернуто подать нужную информацию. – Я сказал, что из нашего чердачного окна ему ни за что не попасть в цель. И спросил, пойдет ли Кортик стрелять в упор?

Ассоль с ужасом посмотрела на внука:

– А он что?..

– А он сказал, что в упор выстрелить в человека не сможет. Ну? Понимаете?

– Что?

– Нормальный пацан! Без всяких отклонений. У него убили любимую собаку, он точно знает, что в упор человека не застрелит, если увидит его глаза, а вот вампира поганого – ночью, с дерева, в окно – запросто. Он совершенно нормальный.

– И куда… ты попал? – спросила бабушка Соль.

– Я попал в раму для зеркала. Пуля срикошетила и сбила голову зубра, которая упала на немца.

– Да, я вспомнила, какую линию защиты выстроил твой отец. Там было что-то о зубре… Вы знали, что шофер установил прослушку для Коха в моем доме?

– Узнали позже, – вздохнул Кортик.

– Насколько позже? – напряглась бабушка.

– Недавно, – выдавил Кортик.

– Черт возьми, говори точнее! – закричала она.

– Будешь кричать, вообще ничего не скажу!

Я решил вмешаться:

– Дядя Моня нашел две камеры в Надоме как раз в тот день, когда наш пудель придушил петуха соседки. Он отдал камеры мне.

Ассоль задумалась, потом спросила:

– А сколько времени прошло между находкой Мишки Швабера и пропажей вашего пса?

– Три месяца, я помню точно – не больше трех месяцев, – уверил ее Кортик.

– Прекрасно. Осталось вспомнить, о чем вы говорили в последние дни перед обнаружением этих камер.

– Зачем тебе это? – Кортик отвел глаза.

– Зачем мне? Затем, что у меня появилось сильное подозрение, что Мишка Швабер рассказал вам много интересного о нашей с ним встрече на похоронах Нины Гринович.

– Он ничего не говорил о вашем пари, – уверил ее Кортик.

– Не увиливай! – возмутилась бабушка. – Почему ты прячешь глаза? Он говорил, что приезжал туда через полтора года? Он говорил, что нашел могилу Нины Гринович пустой?

– Ты все время кричишь, я от этого тупею, – заметил Кортик.

А я как раз подумал, что она сидит слишком далеко от привинченного столика, чтобы лупасить по нему ладонями. Глядишь, шлепнула бы пару раз и успокоилась.

– Насколько тупеешь? – поинтересовалась бабушка. – До степени вранья или потери памяти?

– Ладно, мы обо всем говорили. А потому, что Иммануил Швабер имел наглость заявить, что мог тебя арестовать, но не арестовал – такой вот он добрый, я завелся…

– И что?..

– Я спросил, за что он мог тебя арестовать. Атила сказал, что знает, за что. Короче…

– Короче, вы говорили о перезахоронении останков Нины Гринович, и Моня сказал – куда, – закончила бабушка Соль потерянно. Потом она вдруг подняла голову и в упор посмотрела на меня.

– Я хочу спросить Атилу. Какое участие во всем этом принимал Иммануил Швабер?

– Когда адвокат сказал, что нашел в вашем сейфе бумажку о реабилитации Гринович, дядя ответил на наши с Кортиком вопросы. Вот и все. Просто… – Я позволил себе похвалиться. – Я задавал слишком конкретные вопросы. Мы с Кортиком поверили, что бумажка в сейфе может означать только наличие сокровищ. Учитывая ваш образ жизни, – добавил я, – Кортик начал изучать ваш египетский маршрут по открыткам, а потом дядя Моня уверил нас, что в сообщении Нины Гринович властям речь могла идти только о радиоактивном веществе. После такого разочарования мы уже беседовали про жизнь. Если вы хотите пришить дяде злой умысел, так его не было.

– А у тебя? – спросила бабушка Соль.

– Никогда, – не раздумывая, ответил я.

– Не верю! – повысила она голос. – Вы поплыли со мной, зная, что ваша болтовня о перезахоронении была подслушана. Что из этого следует? Что вы оба имели какой-то умысел, подозревая, что сокровищ уже может и не быть. Какой? Ты хотел меня убить, да? Что ты знаешь о кислородных смесях?

– Ерунда! – обиделся я. – Какой умысел? Матушка сказала, что все должно идти своим чередом, вот и все! А я ее послушался…

– Зинаида? – пораженно уставилась на меня Ассоль. – Сказала тебе? Давно?

– Перед отплытием. Они с дядей Моней сидят в Надоме. Там еще обе его жены – старая и новая.

– Все, хватит! – крикнула Ассоль, вставая. – И моему терпению есть предел. Я хочу говорить с Икаром!

– Говори, – удивленно посмотрел Кортик.

– Ты – Икар?

– Бабушка, сядь. – Он после такого вопроса забеспокоился и вскочил. Я тоже подумал, что лучше бы ей все-таки стукнуть пару раз по столу ладонями.

– Если ты Икар, то должен, наконец, понять свое положение, – жалобно начала бабушка Соль. Она почти скулила! – Ты никогда не выберешься из психушек, пока не освободишься от своего друга. Ты думаешь, отец тебя туда от тюрьмы спрятал? Так вот – нет. Речь идет о самом настоящем раздвоении личности.

– А доктор говорил – депрессионная шизофрения, – доложил Кортик.

Ассоль посмотрела на внука с жалостью. Она почти плакала, я видел, как дрожат ее губы.

– Икар!.. Твой друг Атила вместе с матерью, ее дядей и еще тремя женщинами попал в автокатастрофу. Он погиб, Икар. Атила погиб. Они все погибли, кроме одной женщины. Атила прожил дольше всех – несколько дней в коме.

Вот это отмочила так отмочила! Я даже на несколько секунд почувствовал себя в невесомости, будто растворился в воздухе.

– Когда? – ничего не понял Кортик.

– Когда ты стрелял во второй раз из ружья шофера. Тебя увезли, а они на другой день поехали куда-то в одной машине.

– Не куда-то, а к нотариусу, – заявил я. – Дядя Моня опять женился, мы поехали к нотариусу переписать завещание.

– Икар, прошу тебя, сосредоточься!

– Да я в порядке, – уверил бабушку Кортик, – я только не понимаю. Ты пила? – Он принюхался.

– Ты его видишь? – спросила Ассоль.

– Атилу? Конечно, вот он. – Кортик легонько стукнул меня кулаком в плечо. – А что ты пила?

– Позови капитана Бурбулю! – приказала Ассоль.

– Кого? – изумился Кортик до шепота.

– Позови хозяина буксира, пусть он сюда спустится! – закричала Ассоль так громко, что через несколько секунд мы услышали громкий топот, и вниз по лестнице почти свалился капитан.

Увидев Ассоль живой и невредимой, он перевел тяжелый взгляд на Кортика.

– Бурбуля, сколько человек ты видишь в каюте? – спросила бабушка, не сводя глаз с Кортика.

– Ты – сидишь, пацан – стоит. Двое, – уверенно посчитал капитан.

– Поточнее с пацанами, – потребовала Ассоль. – Сколько мальчиков ты видишь?

– Мальчиков? – подозрительно посмотрел на нее капитан. – Ясно. Говорил тебе – лучше стакан моей сивухи, чем этот дистиллированный виски!

Он ушел, не дожидаясь ее реакции.

Я понял, что теряю Ассоль Ландер с каждой минутой. И стал бороться:

– Он сказал – двое, но не сказал, кого из нас видел. Может быть, он видел меня?

– Заткнись, Атила, – приказал Кортик. – Он сказал – двое… Но как же – в больнице? Мы с Атилой в психушке вместе были – я помню. Доктор разговаривал с нами обоими! Называл его по имени!

– Да, – кивнула бабушка. – На то он и доктор. Уверял, что постепенно, года за два, вылечит тебя. Говорил, что прямо нельзя говорить о гибели твоего друга – мол, щадящий режим. Иногда ты ползал по полу, извиваясь как безногий, или ходил, ссутулившись, будто бы из-за горба. Мне говорили.

– А башенный кран?

– А зачем, по-твоему, я полезла туда с этой идиотской трубой?! Чтобы ты оставил своего друга там, там, понимаешь?! – прокричала она, иссякла и грустно добавила: – Я уже научилась по выражению твоего лица узнавать, когда ты видишь его рядом, а когда его нет…

– Ерунда какая-то! – продолжал протестовать Кортик. – Его видела Ваниль! Эйса!

– Ваниль тряслась от ужаса каждый раз, когда ты изображал Атилу. Она называла его привидением. А Касабланка предложила единственное лекарство – зарыть тебя в землю, а потом откопать, когда задохнешься, и откачать – у них в Африке так лечат от подобной напасти. За это время кто-то из двоих в человеке умирает.

– Но… Но я его вижу!

– Этот горбун живет в твоем теле. Ты его не видишь. Ты его представляешь.

– А синяк? – воскликнул Кортик. – А укусы?! Мы дрались с Атилой – я помню!

– Да, синяк, – грустно кивнула Ассоль. – Доктор предупреждал, что я не справлюсь. Что ты можешь наносить себе увечья в припадках противостояния своему двойнику. Конечно, я не могла предположить, что перед визитом к Готланду ты исхитришься врезаться в шкаф именно правой скулой! И ни я, ни девочки, прозевавшие эту драку, так и не смогли понять, как ты смог укусить себя возле рта.

Знаете что я понял в этом месте их трогательной беседы? Что они меня достали. Пора действовать! Хотел ли я убить Ассоль Ландер? Никогда. Конечно, мне очень хотелось, чтобы единственная любимая женщина всегда была рядом, но, если вы помните, я не сторонник приукрашать загробную жизнь исполнениями желаний. Мне больше нравятся странствия душ в разных телах. И я совсем не уверен, что после смерти Ассоль мы с ней пойдем, взявшись за руки, по Млечному Пути. Скорей всего, покинув тело Кортика, я буду кошкой, а она – собакой.

Хотел ли я причинить неприятности моему другу Кортику? Никогда. Я чист перед вечностью. Странно, конечно, осознавать себя всемогущим, но если это единственная неприятность для души после смерти тела, то уж эту скверну я как-нибудь переживу.

Я стал посреди загаженной каюты и громко объявил Ассоль Ландер:

– Да, я горбун в этом чужом теле.

– Ты?.. Ты – это понимаешь? – прошептала она, пораженная.

– Конечно, понимаю. А ты, Кортик? Помнишь – я написал завещание? Если Ассоль говорит, что мы угодили в автокатастрофу, когда ехали к нотариусу, значит, мы к нему не попали. Соответственно, в тот момент наследницей дяди Мони была моя матушка, а так как я прожил дольше всех… Поздравляю. Ты унаследовал дом дяди Мони в Англии.

– Прекрати, – попросила Ассоль.

– Ну уж нет. Разве это не смешно? Теперь все в моих руках – я решаю, когда прекратить. Я не сразу взял все в свои руки только из жалости к тебе. И что? Ты же сейчас видишь самого прекрасного человека на свете – твоего возлюбленного, или внука – какая тогда разница? Вот она – родинка! – Я задрал футболку. – Прежде чем падать в обморок или сделать выбор, хорошенько подумай – кто тебе нужен в этом теле: избалованный исполнениями желаний мальчишка или умный и устрашающе образованный горбун. Мы объездим весь мир, я буду угадывать твои самые сокровенные мысли еще до того, как ты их осознаешь.

– Я уже объездила весь мир, – сказала Ассоль, глотая слезы. – Он мне не нужен. Мне нужен один-единственный дом у моря и акваланг. А мои мысли… Ты их знаешь. Уходи, Атила.

– Э-э-э, нет. Ты сказала, не подумав. Приведи мне достаточно веский довод необходимости моей разлуки с тобой.

– Я не ангел. – Она сглотнула напряжение в горле. – Могу точно обещать – я тебя убью после первой же близости. Спятившая на почве воспоминаний о муже бабушка убьет своего внука Икара – его копию. Так это будет выглядеть. И тогда умрут все – ты, я, Икар. Это достаточно веский довод?

Ничего не скажешь – она умеет убеждать. Я задумчиво прошелся по каюте – два шага в одну сторону, два – в другую. Ассоль Ландер смотрела снизу мне в лицо, подбородок ее дрожал. Я наклонился и прошептал:

– Хорошо, я – лишний. Согласен.

– Ты… уйдешь?

– Уйду. Выполнишь мою просьбу, и я сразу уйду.

– Говори.

– Один поцелуй, – еле ворочая языком, как в бреду, произнес я.

Тут нужно кое-что оговорить. Считается ли поцелуй близостью? И насколько близкой близостью? Этот вопрос всегда меня мучил. Все-таки это – обмен слизистыми выделениями, но, с другой стороны, аллергия у отца Кортика образовалась после совсем другой близости, и не на жену, а на сына.

– Один? – спросила Ассоль Ландер.

– Всего один. Но – настоящий. И не думай, что если я никогда не целовался, то не различу…

– Идем наверх. – Она потащила меня за руку на палубу.

Стало интересно. Мы вышли. Наверху за время нашей беседы поднялся ветер. Вечерело.

– Атила, – спросила Ассоль Ландер, – ты умеешь плавать?

Интересная мысль.

– Значит, целоваться не будем? – уточнил я. – Или ты хочешь это сделать в воде? Будем плавать? Я не умею. Но Кортик умеет, а это одно и то же.

– Это не одно и то же. – Она придвигалась все ближе и ближе, тесня меня к борту. – Когда ты что-то делаешь или говоришь – Икар это знает и слышит. Так и сейчас. Все, что ты делаешь или говоришь, он слышит и знает. Думаешь, он тебе поможет после подобной просьбы?

– Забудь. Его больше нет, – усмехнулся я, вспоминая, умею ли плавать – после моего пребывания в подъемном кране я стал забывать некоторые вещи.

Все. Уперся в бортик. Нащупав его сзади ладонью, я спросил:

– Мне наклониться, или ты станешь на цыпочки?

– Наклонись.

Я наклонился. Ассоль Ландер обхватила мою шею руками.

Что тут скажешь? Она меня поцеловала. По всем правилам. Придраться не к чему. Мое – его? – сердце стучало, как молот, а у нашей бабушки пульс, как у ребенка – семьдесят пять. Она отпустила мою шею и спрашивает:

– Как думаешь, почему я тебя поцеловала?

Честно говоря, мне в тот момент было не до размышлений. Один разумный ответ, правда, всплыл, и даже два: она тогда думала о своем возлюбленном и хотела избавить от меня своего внука. Пока я упивался собственным самопожертвованием, Ассоль Ландер вдруг совершенно серьезно заявляет:

– Расскажи об этом поцелуе Мишке Шваберу. Обязательно!

Я даже не сразу понял, что она говорит о дяде Моне. А когда понял – удивился:

– Это еще зачем?

– Расскажи в подробностях. У нас с ним было пари – помнишь?

– Пари… Помню. Ты не сказала, на что вы спорили.

– Говорю сейчас – на поцелуй. На настоящий поцелуй.

– То есть ты сейчас?.. – Я не смог сразу поверить в такое коварство любимой женщины.

– Да. Я проиграла спор – не нашла сокровища, сведения о которых невольно дала мне Нина Гринович. Лично передать ему живому проигрыш я уже не смогу. Ты передашь.

Обидеться я не успел – был занят. Пришлось цепляться за бортик и кричать, потому что после этих слов Ассоль Ландер сильно толкнула меня в грудь, а когда я стал сопротивляться, схватила снизу за ноги и сбросила в воду.

На шум выбежал капитан буксира. Они вдвоем смотрели сверху. Причем я совершенно ясно слышал, как капитан порадовался:

– Хорошо, хоть твои кагэбэшники вовремя уплыли.

Представляете? Даже спасательный круг не бросил. А бабушка Соль стояла и считала – двадцать пять, двадцать шесть…

Я знал – на счет сорок пять она прыгнет в воду. Сорок два… Сорок три… – нужно вынырнуть, чтобы не пугать бабушку.

Ассоль приготовилась к прыжку. Капитан буксира заметил движение в воде и удержал ее за руку. Он всматривался, всматривался, пока наконец из воды не вырвался вредный пацан, которого тошнило от погружений, а потом укачивало на борту. Пацан закричал:

– Где Атила? Что ты наделала, бабушка?! Он же не умел плавать!

– Бабушка? – удивился капитан. – Ты – его бабушка? И какая такая Атила? Что у вас, на хрен, происходит?

Ночью Кортик с бабушкой, совершенно обессиленные и тихие, лежали на палубе на одеялах и смотрели на звезды.

– У меня завтра день рождения, – сказал Кортик.

– Я помню, – отозвалась бабушка Соль. – Четырнадцать лет. Трудный возраст.

– Для кого?

– Для тебя.

– Ты меня ненавидишь?

– За что?

– Я все тебе испортил. Бриллиантов нет. Я так и чувствовал, что их нет под водой, но не предупредил.

– Ну и черт с ними…

– Не поминай черта на ночь, – отозвался голос капитана буксира.

– Мне нужно в Москву, – сказал Кортик. – Срочно.

– Зачем? – прошептала Ассоль.

– Не знаешь, сколько может стоить подъемный кран?

– Опять кран? – Она приподнялась с ужасом на лице.

– От молодежь пошла! – прокомментировал мое желание капитан. – Уже не знают, как беситься покруче. Друг перед дружкой выпендриваются: тому – «Мицубиси», а этому – подъемный кран!

– Я хочу его выкупить.

– Да в том месте земля под краном будет дороже его самого! Зачем тебе?

– Родственница Атилы – сестра его матери – собирается всех похоронить в Одессе. А Атила хочет остаться в подъемном кране.

– О, господи! – простонала Ассоль, ложась.

– Не поминай имя господа нашего всуе! – тут же отреагировал капитан.

– Ты мне поможешь? – спросил Кортик. – Деньги будут. Нужно продать имение Иммануила Швабера в Англии и купить в Москве подъемный кран. Я в порядке, честное слово, просто хочу быть уверен, что кран никто не тронет. Можно даже не покупать – возьмем его в аренду на сто лет.

– Сто лет! – хмыкнул капитан. – Что ж ты этот кран – внукам своим завещаешь охранять?

Кортик задумался, а бабушка Ассоль сердито приказала:

– Иди отсюда, Бурбуля! Дай море послушать.

– Та я б давно ушел, вот только спросить хотел.

– Спрашивай уже!

– Это самое… Все нормально? У нас ведь никто не утонул? Что-то мне не по себе.

Ассоль Ландер отправила Кортика морем, а сама осталась в Калининграде – «завершить некоторые дела». В Петербурге сына в порту встретил адвокат. Яхта «Ассоль» шла в город, подняв все паруса. Рулевая объяснила, что «Аська так всегда велит появляться на горизонте Ленинграда». Адвокат стоял в порту грустный, с подмоченным унылыми дождями сердцем – в городе лило третий день, не переставая.

– С днем рождения, – первое, что он сказал, когда поднялся на палубу.

– Проехали мой день рождения, – отмахнулся Кортик и, разглядев серое лицо отца, спросил: – Тебе плохо?

– Дожди. – Тот потер грудь слева. – Не люблю.

Адвокат осмотрел яхту минут за тридцать, и они сошли на берег. Кортик снизу помахал рулевой и коку – женщины смотрели на него с палубы, стоя по стойке «смирно», мощные и торжественные, как гренадеры.

– Она нашла? – спросил адвокат, усевшись в машину. – Бабушка Соль нашла бриллианты Коха?

– Нет. Она подняла пустую свинцовую колбу. С нее уже свинтили насадку с радием и окном для излучения. Излучение радия – это была маркировка – сигнал для тех, кто ищет колбу.

– Огорчилась? – осторожно поинтересовался адвокат.

– Не то слово. Она сильно разнервничалась и стала объяснять, что у меня раздвоение личности. А потом утопила Атилу.

– Что?.. Утопила?

– Натурально, – кивнул Кортик, сдерживая улыбку. – Пап. Ты знаешь, что я похож на своего деда – Питэра Готланда?

– Ну-у-у… – задумчиво протянул адвокат. Кортик знал эти протяжки – отец подбирал слова. Это означало одно – он знает.

– Я видел его, – прекратил Кортик мучения адвоката.

– Ты видел старика Готланда? – Адвокат развернулся на сиденье к сыну: – При каких обстоятельствах?

– Мы с бабушкой сделали торт – взбитые белки смешиваются с шампанским, а потом это нужно поджигать газовой горелкой. Я привез торт Готланду. Он одобрил. Сказал, что у него так не получалось.

– То есть ты поехал к Готланду домой? – все еще не мог поверить адвокат.

– Ну да. За картой фарватера. Заодно узнать, приходил ли за этой картой немец Кох. Которого… Который таксидермист.

– Ну да, я понял. И что?

– Узнал – он приходил.

– То есть наш сосед с Черной дачи, которого ты…

– Который таксидермист, – подсказал Кортик.

– Ну да, таксидер… Карта… Он нашел бриллианты своего отца?!

– Я думаю, да, – равнодушно ответил Кортик.

– А бабушка Соль нашла только пустой сосуд?

– Да.

– Но ведь… На Черную дачу приехал его брат, который… который еще доставал меня с чучелом Улисса. Где же эти бриллианты?

– Есть кое-какие соображения, – скромно заметил Кортик.

– Ты хочешь сказать, что знаешь, где они? – прошептал адвокат.

– Думаю, да.

– А эти бриллианты никак не связаны с тем, что ты делал на дереве с револьвером и серебряными пулями? – Адвокат промокнул вспотевший лоб. – Вы же мне клялись, что этот выстрел не имеет никакого отношения к Ассоль Ландер и поискам сокровищ!

– Конечно, не имеет. Я стрелял в него как в вампира. Успокойся, пап.

Адвокату понадобилось несколько минут, чтобы обдумать полученную информацию. Во время обдумывания он бросал на сына настороженные взгляды, потом глубоко вздохнул (после чего ему понадобились средства для защиты слизистой) и решил засунуть в нос тампоны и сменить тему.

– Как там у Готланда? – слегка гнусавя, поинтересовался он. – Говорят, он миллионер. Богато живет?

– Живет по-стариковски. Сам – как засушенная саранча, сидит в инвалидном кресле. Одинокий и жалкий.

– И что он – узнал тебя?

– Не то слово. Узнал. Посмотрел на родинку, спросил дату рождения, группу крови и отчество мамы.

– Ну да, ну да, – забормотал адвокат. – Деловой человек. Странно, что не потребовал мазок на анализ ДНК.

– Пап, почему ты мне не сказал, что Атила умер?

– Я сказал! – удивился адвокат. – Я сказал, вопреки протесту доктора. А ты никак не отреагировал. Ты отгородился от всех и стал ждать его в больнице. Знаешь, я иногда думал… Ты так его ждал! Он не мог не прийти, когда так ждут.

Кортик отвернулся к окну и молчал.

– Отпусти его, сынок, – попросил адвокат, накрыв своей ладонью ладонь сына.

– Отпустил. Попробуй тут не отпусти, когда бабушка такое вытворяет! Знаешь, что они устроили?!

– Я вижу финал: она тебя вылечила, а я не верил. – Адвокат вытер слезы – для Кортика это обычное дело в его присутствии.

– Раз уж мы так хорошо поговорили, – перешел сын к делу, – помоги мне оформить несколько сделок. Я еще несовершеннолетний, бабушка Соль сказала, что это придется делать через опекуна. Будешь моим опекуном и поверенным в делах?

– Что?.. – не понял плачущий отец.

– Атила написал завещание, и теперь дом дяди Мони в Англии переходит ко мне. Его нужно продать, чтобы купить подъемный кран. Я скажу, где. Это сложно – заброшенная строительная площадка в центре Москвы. Пап! – окликнул он застывшего адвоката.

– А-а-а?..

– Это срочно. Пока сводная сестра матушки Зинаиды не вывезла всех в Одессу.

– Кого?.. – не мог прийти в себя адвокат. – Почему – в Одессу?

– Иммануил Швабер и его племянница Зинаида родились в Одессе. Насчет второй жены дяди Мони я точно не знаю, но уцелевшая после катастрофы родственница хочет увезти всех на родину и там похоронить.

– Это… тот самый кран, на который Ассоль Ландер затащила подзорную трубу? – простонал адвокат.

– Пап, ну успокойся. Да, этот тот самый кран. Знаешь, зачем она ее туда тащила?

– За…за-зачем?

– В лечебных целях. Понимаешь? Для моего выздоровления. Она хотела, чтобы Атила остался жить на этом кране, он был совсем не против, но – только с подзорной трубой.

– А где он теперь? – поинтересовался адвокат.

– Кран?

– Нет. Атила – он где сейчас? Ты сказал – утонул.

– Утонул, – кивнул Кортик. – Там ведь как получилось – или он, или я. В результате я выплыл, а он утонул.

– Я не понимаю, – простонал адвокат, – если он утонул, зачем ему теперь подводный кран?

– Не подводный, а подъемный. Папа, ты в порядке? Атила умер после автокатастрофы. Ты сам говорил, помнишь?

– Ну да… – неуверенно кивнул адвокат.

– Теперь он может умирать сколько угодно, но жить-то ему где-то надо?

– Да?..

– В смысле, я от него освободился, но Атиле нужен подъемный кран. Пап!

– А-а-а?.. – дернулся адвокат.

– Я умею водить.

– Кого?..

– Я умею водить машину. С десяти лет. Меня научил шофер.

– Прекрасно…

– Не хочется ночевать на портовой автостоянке. Перебирайся назад, я сяду за руль.

– Спасибо, сынок…

Кортик пришел, как только приехал в Москву. Пришел, стал под кран и молчит. Я тоже решил не спускаться, раз он меня не зовет. Поговорили на расстоянии. Я, естественно, первым делом спросил, как Ассоль Ландер.

– Плачет по тебе и днем и ночью, – ответил Кортик и вдруг предложил: – Может, тебя кремировать?

– Зачем это?

– Кремирую и потом затащу твой прах в горшке на кран. Я теперь каждый день отжимаюсь. Уже могу на одной руке.

– Не парься – это не имеет значения. Я буду жить здесь, куда бы Люцита ни утащила мое тело. Пока в кабину не сядет живой человек. Поспеши с покупкой крана.

– Ладно.

Мы помолчали. Долго. Потом вдруг Кортик тихо так, почти шепотом, говорит:

– Ты думаешь то же, что и я? О бриллиантах?

– Конечно! – громко объявил я. – Как же иначе – мы одно целое.

– Нет, мы уже не одно целое.

– Но ведь мы думаем одно и то же. Спорим? Ты подумал, что знаешь, куда Кох-таксидермист засунул бриллианты своего отца. Так?

– Ну, так… – нехотя согласился Кортик.

– Еще ты подумал – на кой черт он вставил чучелу Улисса вместо глаз эти камни? Потом всплыло слово – «маркировка».

– Все так, – кивнул Кортик.

– Вот видишь! Зачем он засунул камни в чучело нашего пуделя, ты тоже знаешь?

– Чтобы вывезти их вместе с коллекцией своих чучел.

– Значит, мы – вместе? – подвел я итог.

– Нет, Атила. У меня есть обязательства перед тобой, но мы не вместе. Знаешь, что я напишу на этом кране, когда его куплю? На металлической табличке, большими буквами?

– Что?

– «Здесь живет Атила Швабер – самый умный дилетант».

– Неплохая эпитафия, но почему это – дилетант?

– Атила, ты ведь много знаешь, но ничего не умеешь. А я много чего умею, хоть знаю меньше твоего.

В этом месте нашей дружеской беседы я честно предупредил Кортика:

– Посмей только намекнуть, что я не умею целоваться, и будешь следующие две недели ходить с фингалом под левым глазом!

Мы еще помолчали, успокаиваясь. Потом Кортик говорит:

– Я буду к тебе приходить.

– Конечно, будешь! Куда ты денешься.

– Я буду приходить сам. По своей воле.

– По своей, по своей, – успокоил я Кортика.

И подумал: «Поговорим, когда я к нему приду по своей воле. Пока, правда, не хочется даже спускаться. Но как только захочется!..» В тот момент я еще верил, что всемогущ. А Кортик говорит:

– Я могу доказать, что мы не вместе. Я знаю, где сумка с чучелом Улисса. Теперь ты попробуй узнать это у меня.

– Сумка с чучелом Улисса? Да запросто. Ты закопал ее во дворе Коха у сарая с инструментами.

– Нет, – покачал головой Кортик.

– Нет? – Я задумался. Вспомнил, как сижу на отмостке, заколачиваю гвоздики в рейки, чтобы вставить стекло.

– Видишь, – заметил Кортик. – Ты не можешь вспомнить, где закопана сумка. Ты сидишь на отмостке, вставляешь стекло, а я пошел похоронить Улисса.

– Как ты это делаешь? – спросил я. – Как тебе удается не думать об этом месте?

– Очень просто, – усмехнулся Кортик. – Я думаю, как ты сидишь один у подвального окошка и вставляешь стекло. Вот и все, Атила. Все! У меня получилось.

– Эй, подожди! – Я испугался, что он быстро уйдет. – Ты ей скажешь про сумку?

– Скажу. Она заслужила.

– Скажи, что это я тебе подсказал.

– Хорошо.

– Еще подожди! Скажи Эйсе, чтобы она сменила мундштук в саксофоне. Тогда ей больше не будет мерещиться умерший ребеночек в манеже.

– Мундштук? – уточнил Кортик.

– Да. Он как-то его обсосал, когда еще был жив. Скажи, что это я передал.

– Хорошо…

– Эй, подожди!

– ……..

Через год с небольшим Кортик встретился с бабушкой в Надоме. Он приехал первым, осмотрел пустой дом, открыл окна. Побренчал на пианино, сел в коляску Атилы, раскрутился на месте и пошел на второй этаж. Знаете, что он там обнаружил? Обгоревшую стену над ложным камином.

В день, когда Ассоль Ландер подъехала к Надому, пошел снег. Конец октября – чему удивляться. Она шла в густом падающем снегу – девочка в спортивной курточке и джинсах, белые волосы… А потом поднялась на крыльцо, сняла с себя падающее небо, и Кортик узнал бабушку.

Обойдя дом, она спустилась в бильярдную, осмотрела нишу в стене с икебаной из сухих растений и рыб и поднялась в лифте на чердак.

«А-а-х… м-ы-ыой милы-ы-ый А-августин-ы-ы…» – механику заело.

Они молча и наскоро пообедали. Вышли во двор. Кортик подошел к беседке, снял с ярких листьев вьющегося винограда снег и съел его. И тут увидел, что бабушка идет к забору Черной дачи. Он побежал. Она уже открывала калитку… ключом!

– Нельзя, – подбежал Кортик. – Там в доме человек сидит, наблюдает.

– Никто там не сидит. – Ассоль открыла калитку и шагнула на тропинку, выложенную плиткой. – У меня оставались кое-какие деньги. И кое-какие связи. В общем… Я ее купила. Через подставное лицо, естественно.

– Кого? – не понял Кортик.

– Черную дачу – так, кажется, ты ее называешь?

– Ты купила вот это? – Он, не веря, обвел рукой пространство вокруг дома.

– Да. Я все думала, думала… Куда Кох мог положить бриллианты, чтобы вывезти их в Америку? Из Калининграда, как ни странно, он направился со своей обезьяной через Прибалтику сюда – я отследила его передвижения. А мог ведь сразу – по морю – в Германию. Мог, но не стал.

– Почему?

– Жадность. Он не собирался, как я, довольствоваться процентом – он хотел все. А в Германии он бы эти камни не смог продать и провезти через границу – как? – да еще сразу после подводных розысков. И пользоваться ими не смог бы – маркировка, определенная чистота огранки… Попадись Кох там с изготовленными из этих бриллиантов украшениями, ему конец, как ювелиру и гражданину Германии. Поэтому Энгель Кох собирался реализовать все камни в Америке, о чем его брат Генрих Кох длительное время вел переговоры и готовил почву.

– Он собирался вывезти камни с коллекцией чучел, – кивнул Кортик.

– Именно. Собирался. И какого чучела в его коллекции не хватает? По поводу чего Генрих Кох доставал твоего отца? Ему были нужны бриллианты. Только не те, что в глазах. Не только те. Показывай. Где вы похоронили пуделя?

– Да, – сказал Кортик. – Ты опять все правильно придумала.

– Дом осмотрен до последнего камня, подвал перерыт, двор вскопан. Где же он? – осмотрелась бабушка Соль.

– Здесь. – Кортик показал на сарай для инструментов.

Они пошли к сараю не спеша, оставляя следы на заснеженной траве.

Ассоль обошла небольшое деревянное сооружение по периметру.

– По-моему, здесь рыли, – показала она на одно место у стены.

– Заходи. – Кортик открыл дверь.

Сарай оказался изрядно захламленным.

– Где? – спросила бабушка Соль шепотом.

– Здесь. – Кортик топнул ногой по деревянному полу.

– Покажи… – прошептала бабушка.

Кортик осмотрелся в поисках топора.

– Был же, я помню… Вот он. Я принес сумку с Улиссом. Решил, что если могилу на улице копать – могут заметить. Пошел в сарай за лопатой, а половица прогнулась. Я взял топор и поддел ее. Вот так. И еще три соседних. Под полом оказалась ниша между лагами, там стоял ящик с гвоздями. Вот он. – Кортик показал на ящик. – Я его достал и в этом месте стал копать землю. Было неудобно, зато места раскопки никто бы не нашел. Вырыл яму, поставил туда сумку, присыпал землей, сверху положил кусок фанеры, а на фанеру поставил ящик с гвоздями. Я подумал – когда все утрясется, приду ночью, заберу Улисса и похороню вместе с его внутренностями на твоем дворе. Поднимать? – спросил он, показав на ящик.

– Поднимай.

Потом они стояли над сумкой, смотрели на нее – вниз – и не двигались с места. Кортик спустился между лагами и открыл молнию.

Пока Ассоль Ландер смотрела на кудряшки Улисса на голове, Кортик выбрался, взял ее руку и нащупал пульс.

– Ого! – сказал он, отследив десять секунд по своим часам. – Больше ста десяти! Теперь я понял.

– Что ты понял?.. – прошептала бабушка.

– Зачем этот Коля тебе все время пульс измерял? Они что, так хорошо тебя знают? Знают, что ты спокойна, как удав, пока рядом нет сокровищ?

– Никто! – сказала бабушка Ассоль. – Никогда! Не измерял мне пульс в момент обнаружения клада! – И объяснила уже спокойней: – Эти люди имеют специальную подготовку. По зрачку и пульсу узнают о человеке больше, чем детектор лжи. Помоги мне спуститься.

Кортик взял протянутую руку.

Бабушка Соль без проблем поместилась в нише. Она достала из сумочки металлическую спицу – сантиметров двадцать – и осторожно проткнула чучелу живот. Прислушалась. Вынула спицу, наклонилась пониже, чтобы лучше слышать, и повторила операцию в другом месте. Выпрямилась и протянула Кортику руку.

– Сделай все, как было раньше. – Выбравшись из ямы, она показала на ящик с гвоздями.

– Как это? Мы их не достанем? – не поверил Кортик. – Ты что, определила наличие бриллиантов в чучеле по звуку? А вдруг там стекло? Ты можешь отличить по звуку, куда проходит металл – в бриллианты или в стекло?

Бабушка поманила его к себе пальцем, а когда Кортик доверчиво наклонился к ней, прошептала в самое ухо:

– Конеш-ш-ш-шно….

– Но я хочу на них посмотреть! – возмущенно заявил выпрямившийся Кортик. – Это же я их сюда притащил! То есть, – поправился он, – мы с Атилой. Атила хотел тебе сказать, что это он придумал, где спрятаны бриллианты.

– Я знаю, – кивнула бабушка. – Но это неправда. Это придумали мы вместе – ты и я.

– И Атила! – настаивал Кортик.

– Хорошо. Ты обязательно посмотришь на сокровища. Послезавтра.

– И что у нас послезавтра?

– Сюда приедут на банкет несколько уважаемых людей. Ты тоже приглашен.

– Дай-ка угадаю… – задумался Кортик. – Уважаемые люди будут немцами, да?

– В общем – да, – пришлось сознаться бабушке. – Но не одни они!

– Только не говори, что я буду вылезать из торта! – завелся Кортик. – Никаких фартуков и чепчиков!

– Но Ваниль…

– Нет! – категорично заявил Кортик, закрывая молнию на сумке.

– А Эйса сказала…

– Нет! – Он положил фанеру и набросился на ящик с гвоздями.

– Касабланка испечет для тебя лично свой королевский торт. Ты будешь моим почетным гостем. В смокинге.

Кортик в исступлении заколачивал гвозди в половые доски. Потом выпрямился и спросил:

– Ее фирменное суфле с ромом?

– Да, – улыбнулась бабушка.

– И горячий шоколад с тертым миндалем?

– Конечно…

Они вышли в снег и потом уходили в него все дальше и дальше – к Черной даче. Если кто-то и слушал их из Надома – старик, например, хлебавший свой бульон из чашки в комнате Ассоль на втором этаже, то теперь уже трудно было разобрать их слова.

– Я могу пригласить друзей? – Это Кортик.

– …их. – Двоих? Троих?

– И девушку? – громче спросил Кортик.

– Никаких девушек! Это будет…

– Опять… мальчишник?..

Дальше стало совсем плохо слышно – снег заглушил все звуки.

Я обитаю в брошенном подъемном кране. По крайней мере, этим летом. Когда просыпаешься на высоте сорока пяти метров и, чтобы посмотреть на часы, берешь подзорную трубу… На кой черт мне сдались эти часы?

Ветер – вот в чем проблема. Никогда в жизни не ощущал такого ветра. Он раскачивает кабину и воет на все голоса. Мой друг как-то сказал, что внизу ветра нет. Я не поверил. Мой друг. Я зову его… А в школе звали?.. Не помню. Свое имя я могу увидеть в любой момент – оно написано на металлической табличке.

«Здесь живет Атила Швабер – самый умный дилетант»

Хотя… Наверху имена и времена теряют значение – высота!

Высота!! Высота… высота… высота… высота…

Примечания

1

Здесь и далее – цитаты из книги «Буддизм» в переводе М. Кожевниковой при участии С. Согласнова.

2

В. Маяковский «А все-таки».

3

В. Маяковский. «Прощание».

Content

Нина Васина
Алые паруса бабушки Ассоль

* * *

Примечания