Владимир Михановский

Место в жизни

Все подвергнув сомненью,

Как химик кислотам,

Разуверившись вдрызг,

Плюнешь в бешеный вал,

Прыгнешь в лодку

И вдруг

Ты отыщешь весло там,

Руль и компас,

Которые столько искал.

Теперь уже трудно установить, кому первому пришла в голову мысль купить в складчину билет в Лабиринт и затем разыграть его.

Доподлинно известно лишь, что указанное событие в самом деле произошло в городском порту в послеобеденный час, когда под отвесными лучами солнца жизнь в гавани предельно замедляет свой бег, замирают корабли, никнут на мачтах разноцветные флаги, застывают краны, а докеры, разбившись на кучки, отдыхают.

До гудка оставалось еще минут сорок. В тени, отбрасываемой длинным пакгаузом, было относительно прохладно, а молодое вино, распитое по случаю шестидесятилетия дядюшки Леона, приятно кружило головы.

– Нас называют обломками, накипью большого города, разглагольствовал дядюшка Леон, развалившись на бунте джутового каната. – А что? Мы не обижаемся. Что тут зазорного быть обломком корабля, доблестно погибшего во время шторма?

Дядюшка Леон обвел взглядом слушателей, расположившихся в кружок.

– Что ж, не всем суждено попасть в Лабиринт, чтобы получить место в жизни, – вздохнула Люсинда, сверкнув цыганскими глазами.

– У каждого своя судьба, – добавила молодая женщина с ребенком на руках.

– Не судьба, а деньги, – сердито поправил молодую женщину смуглолицый крепыш, сидевший рядом с Люсиндой. – Чтобы купить билет в Лабиринт, нашему брату нужно гнуть спину добрых десять лет.

– И то не хватит, сынок, – махнул рукой дядюшка Леон.

– За место в жизни никакая цена не является слишком высокой, – задумчиво произнес юноша с острыми чертами лица.Знать, что ты на своем месте, – это и есть счастье.

– Счастье... – повторила Люсинда, тихонько высвобождая свою руку, которую под шумок пытался пожимать смуглолицый Топеш. – Кто может знать, какое оно, счастье? Где оно бродит?

– Счастье заблудилось в Лабиринте... – бросил Орт, юноша с острыми чертами лица.

– Лабиринт – главное государственное учреждение, – строго оборвал его дядюшка Леон, рассматривая свой кулак размером с кокосовый орех.

– А я и не думал шутить, – пожал плечами Орт. – И готов повторить: только в Лабиринте и можно сыскать свое счастье. Однако, пожалуй, слишком дорого стоит оно, то счастье...

– Да уж подороже, чем иные стишки, – усмехнулся Топеш.

Никто не успел и глазом моргнуть, как к Топешу метнулся Орт. В глазах крепкоплечего грузчика мелькнул испуг. Он подался назад, и тут же несколько рук схватили Орта.

– На этот раз я доберусь до тебя! – крикнул Орт, тяжело дыша.

– Спокойно, петухи, – сказал дядюшка Леон. – Все равно едва ли кому-нибудь из вас суждено изведать счастье Лабиринта. У всех у нас одна судьба. Чего ж вам делить, молодо-зелено?..

Вот тут-то кто-то и предложил:

– А почему бы нам всем вместе не осчастливить одного? Скинемся все на один билет, а потом разыграем его...

Реплику встретили возгласами одобрения. Предложение всем пришлось по вкусу.

Тотчас в ход пошла широкая шляпа дядюшки Леона, и через несколько минут тулья ее заполнилась трудовыми медяками докеров.

Весть о необычной затее с быстротой звука облетела гавань.

Люди подходили к пакгаузу, и каждый, вносил свою лепту в счастье, предназначенное неизвестному, тому, кто вытянет счастливый жребий...

– Подведем итоги, – сказал дядюшка Леон, когда поток монет иссяк, а шляпа оказалась полной с верхом. Он торжественно высыпал деньги на днище рассохшегося бочонка из-под пива, и обступившие бочонок докеры молча наблюдали за корявыми пальцами, которые складывали в столбики монеты разного достоинства.

– Готово? – спросил Орт, когда дядюшка Леон закончил счет и перестал шевелить губами.

Дядюшка Леон махнул рукой.

– Голытьба! – сказал он, выпрямляясь. Помолчал и добавил: – Я всегда считал, что если даже вывернуть все ваши карманы...

– Не хватает, дядюшка Леон? – спросила Люсинда. Дядюшка Леон не удостоил ее ответом.

– В общем, разберите, друзья мои, по карманам, кто сколько положил, и дело с концом, – решил он.

– Погодите! – воскликнул Топеш, когда две-три руки уже протянулись к бочонку. На смуглом лице парня отражалась отчаянная борьба.

– А много недостает, дядюшка Леон? – спросил Топеш.

– Сорок монет, сынок, – пробасил старый грузчик.

– Сорок монет... – Казалось, парень колебался. – А, была не была!

Топеш стремительно сорвал с себя кожаный пояс и высыпал на бочонок струйку тусклых металлических кружочков.

– Вот. Здесь как раз сорок, – сказал Топеш, кивнув на деньги.

– Откуда у тебя такие деньги? – строго спросил дядюшка Леон и потрогал пальцем кучку монет

– Собирал я. Четыре года.

– На что?

– На свадьбу, – ответил Топеш, опустив голову и теребя в пальцах опорожненный кожаный пояс.

– Свадьба – дело, – одобрил дядюшка Леон. – Только с чего же ты вдруг так расщедрился, парень? А? Верно, надеешься на счастливый билетик?

Топеш молчал.

– Ну ладно, – заключил дядюшка Леон. – Будем надеяться, бог тебя услышит.

Старый Леон заново пересчитал деньги, сгреб их ладонью в видавшую виды шапку и провозгласил:

– Запомните этот день! Сегодня мы сообща сделаем счастливым одного человека. А кого именно – сейчас выяснится!

И толпа, предводительствуемая дядюшкой Леоном, с песнями и хохотом двинулась покупать билет в Лабиринт.

– Подумать только, такая маленькая штучка стоит целое состояние, – сказал Топеш, задумчиво глядя на узкий картонный прямоугольник, торжественно возлежащий в самом днище перевернутого бочонка. Для пущей важности кто-то застелил днище старой газетой.

– Начнем! – произнес дядюшка Леон, встряхивая шляпу.

Вместо денег шляпа была заполнена теперь клочками бумаги, торопливо свернутыми в трубочки. Клочки были пусты, лишь на одном торопливо, корявыми буквами было выведено: "Билет"...

Люди подходили, брали из шляпы дядюшки Леона бумажную трубочку, отходили в сторонку и разворачивали ее. После чего одни молча швыряли пустой клочок бумаги наземь, скомкав его, другие вертели бумажку так и сяк, чуть не рассматривая ее на свет, третьи равнодушно совали пустой жребий в карман робы и улыбались, будто именно этого они и ожидали.

Когда подошел черед Топеша, он побледнел как мел и, сунув руку в шляпу, которую дядюшка Леон держал на весу, на мгновение закрыл глаза.

Медленно развернул Топеш трубочку – ничего!.. Он изорвал бумагу тщательно, в мелкие клочки и пустил их по ветру.

– Плакали твои денежки, жених! – крикнул босоногий мальчишка, но Топеш не удостоил его даже подзатыльника.

Между тем количество бумажных трубочек в шляпе старого Леона стремительно таяло. Уменьшалось и количество людей, еще не испытавших свой жребий.

Подошла очередь Орта. Юноша протянул руку и равнодушно взял трубочку, лежащую на самой верхушке.

Люсинда бросила на него быстрый взгляд.

Орт развернул бумажку.

– Я выиграл билет! – сказал он громко.

На лице Топеша выражение растерянности вдруг сменилось торжествующей улыбкой. Смысл ее расшифровать было нетрудно. Итак, жребий пал на Орта. Пусть пропали деньги Топеша – зато теперь соперника поглотит Лабиринт. Быть может, Люсинда станет отныне благосклоннее к нему? Разве не ею, Люсиндой, заняты – увы, безответно – все помыслы Топеша?

Что же касается Орта... За него беспокоиться нечего: доля этого баловня судьбы, краснобая и книжника, обеспечена. Лабиринт определит Орту место в жизни. То самое место, для которого создан Орт, где он полнее всего сможет проявить себя. Что это будет за место? Его, Топеша, этот вопрос волнует меньше всего. Пусть только Лабиринт уведет Орта далеко-далеко. Чем дальше, тем лучше.

Хотя Топеш слушал не раз рассказы о том, как устроен Лабиринт, он имел достаточно смутное представление относительно принципа действия этого плода человеческого гения.

Топеш знал, что Лабиринт охватывает весь гигантский город, мегаполис, раскинувшийся не только вширь, но и вглубь. Бесконечные этажи строений тянулись ввысь, пронзая облака, опускаясь на много миль под землю, и повсюду проходили коридоры Лабиринта. Лабиринт был оснащен чуткими электронными анализаторами, которые, пока человек проходил извилистые коридоры, должны были определить его склонности, способности, о которых он подчас и не подозревал, привычки – короче, все, что составляет личность человека. Соответственно, Лабиринт определял, где именно, на каком посту человек, прошедший испытание, сможет принести наибольшую пользу своим согражданам.

Надо ли говорить, что решения Лабиринта были окончательными и обжалованию не подлежали.

В общем, все, что слышал Топеш из уст старого портового оператора относительно Лабиринта и что он припоминал сейчас, пока приятели шумно поздравляли Орта с выигрышем, было довольно мудрено. Топеш твердо усвоил главное: вход в Лабиринт стоит дорого. Тот, кто не может заплатить, прозябает в гавани, в качестве городской накипи, как любит повторять дядюшка Леон.

Единственный человек в гавани, прошедший Лабиринт, был оператор порта, ныне угасший старик, днюющий и ночующий на пульте управления гаванью. Оператор обладал удивительным даром схватывать на лету и координировать тысячу погрузочно-разгрузочных операций, в которых сломала бы ногу любая счетная машина. Говорят, до того, как Лабиринт определил ему место руководителя порта, оператор, не подозревая о своем истинном призвании, показывал фокусы с шестизначными числами в ярмарочном балагане. Впрочем, возможно, это были не более чем досужие вымыслы: ведь и для ярмарочного балагана тоже нужно было пройти Лабиринт.

Что касается старого оператора, то он не любил касаться своего прошлого, а расспрашивать его не решался никто, даже бесшабашный Орт.

Ближайший вход в Лабиринт помещался недалеко от пакгауза.

Орт, однако, медлил.

– Живее, Орт! Скоро гудок, – сказал дядюшка Леон. Орт вдруг поднял высоко над головой билет в Лабиринт – свой выигрыш.

– Кто желает испытать судьбу? – спросил он. – Кто хочет пойти вместо меня в Лабиринт?

Он обвел всех взглядом, и те, на ком останавливались глаза Орта, отворачивались либо потуплялись.

"Почему они отказываются от своего счастья? – подумал Орт. – Слишком забиты? Не хотят искушать судьбу? Опасаются разгневать Фортуну, улыбнувшуюся ему, Орту?"

– Нет, Орт. Жребий справедлив. В Лабиринт должен отправиться ты, – сказал строго дядюшка Леон.

– Мы любим тебя, Орт, и желаем тебе счастья, – добавил кто-то из толпы.

– Ты выйдешь в мир и расскажешь о гавани, расскажешь о нас тем, кто живет на других ярусах, – сказала молодая женщина с ребенком на руках.

– Только не забывай нас, – произнесла Люсинда, но ее слабый голос потонул в шуме толпы.

Толпа, предводительствуемая дядюшкой Леоном, рядом с которым шел хмурый Орт, покинула тень и вышла на солнцепек.

Покатая железная дверь, казалось, срослась с невысоким холмом, поросшим вереском. Не мудрено: в последний раз она отворилась чуть не полвека назад, когда из нее вышел молодой инженер в легкомысленном галстуке бабочкой, – Лабиринт направил его сюда старшим оператором городского порта.

Топеш старался держаться поближе к Люсинде. "Авось в итоге я окажусь в выигрыше", – думал он, все еще теребя в сильных руках кожаный пояс и не отводя взгляда от грустного профиля девушки.

Орт сунул билет в контрольную щель. В крохотном глазке мигнул луч, и дверь со вздохом отворилась.

Тьма поглотила Орта. Последнее, что успел он заметить, оглянувшись до того, как дверь захлопнулась, были глаза Люсинды, полные слез.

Сумрачному коридору, казалось, не будет конца. Слабо светящиеся стены уходили ввысь, смыкались где-то высоко над головой.

Самым неожиданным было то, что путь, ведший Орта, шел не разветвляясь и был прям как струна. Где же запутанность Лабиринта, которую ожидал встретить Орт?

Орт не мог определить, сколько времени прошло с того момента, как за ним захлопнулась железная дверца: часы на руке остановились.

Орт шел бесшумно: звуки шагов поглощались Лабиринтом. Полутьма и одиночество были тягостны. Друзья остались по ту сторону, там, в исступленном сиянии летнего дня.

Орт шел, и ему чудилось, что он в Лабиринте уже давно. Но усталость пока что не ощущалась; быть может, ее скрадывало нервное возбуждение, не покидавшее Орта.

Впереди неожиданно забрезжил свет, и Орт ускорил шаг, затем побежал. Через минуту запыхавшийся Орт остановился у развилка, ярко освещенного. Ручей коридора делился здесь на два рукава, он разветвлялся под острым углом на два прохода, на первый взгляд совершенно одинаковых.

В раздумье стоял Орт у развилка. По какому коридору идти?

Откуда-то издали послышалась музыка. А может, мелодия только чудилась Орту – взволнованная кровь шумела в ушах? Куда же, куда может вывести каждая из двух дорог? "Лабиринт выведет тебя к счастью", – сказал, торопливо прощаясь, дядюшка Леон.

А какое оно, счастье? И нужно ли оно Орту? Разве не был он счастлив в гавани, с друзьями? Не лучше ли вернуться к своим, в порт, пока он не заблудился в Лабиринте?

Зачем вообще он, повинуясь слепой лотерее, подарившей ему выигрыш, пошел сюда? Зачем согласился навсегда покинуть мир, знакомый ему с детства, ставший родным? Ради чего? Будет ли ему лучше там, в мегаполисе?

Наверно, во всем виновато молодое вино, распитое по случаю именин дядюшки Леона. Остатки хмеля и теперь еще бродили в голове Орта.

Только сейчас, остановившись у развилка, Орт вдруг со всей отчетливостью понял, что он оставил, что покинул навсегда. Едва ли ему суждено вернуться в гавань. Старый оператор в порту рассказывал: так не бывает, чтобы человек, вошедший в Лабиринт, вышел в том же месте.

Вот и ему, Орту, Лабиринт подыщет какое-нибудь другое место. Но не нужно оно ему, Орту, другое место. А вернуться в гавань по своей доброй воле едва ли будет возможно. Что же получится, если каждый человек по собственному желанию будет вкривь и вкось пересекать горизонты необъятного мегаполиса, меняя по произволу местожительство?

Вывод один. Нужно вернуться в порт. Вернуться, пока не поздно, пока он не заблудился здесь, в хитросплетениях Лабиринта. Возвратиться в гавань, к приятелям, распевающим его песни. К дядюшке Леону. К Люсинде. Отчего она иногда так странно смотрит на него?

Орт повернулся и сделал шаг. Вернее, лишь попытался сделать, но у него ничего не получилось: упругая волна ударила в лицо с такой силой, что Орт задохнулся. В первую минуту он не понял, что произошло, и упорно старался преодолеть невидимую преграду. Наконец, убедившись в тщетности всех усилий. Орт остановился. В Лабиринте идти можно было только вперед. Назад пути не было.

Значит, если он, блуждая в коридорах Лабиринта, сделает неправильный выбор, исправить его будет невозможно.

Попытка преодолеть силовое поле обессилила Орта. Усталые мышцы просили отдыха, но нужно было торопиться, если он не хотел навеки остаться в Лабиринте. Немало жутких россказней ходило о подобных случаях.

Далекая мелодия звучала все отчетливее. В ней слышалось что-то давнее, знакомое с детства, только Орт не мог определить, что именно.

Волны музыки убаюкивали, звали куда-то вдаль. В прошлое, быть может?

Плач одинокой скрипки... Нежность, отравленная горечью невозвратимости...

Орт наугад шагнул в один из коридоров – левый. Музыка зазвучала громче. В музыке Орту послышались приветственные выкрики: "Орт! Орт!" Или это просто глухие вздохи барабана?

Музыка переросла в шум толпы. Приветственный шум. И кажется, радостно возбужденные люди в самом деле приветствуют именно его, Орта. Встречают его, словно знаменитого героя, свершившего подвиг и вернувшегося на родину.

Что в мире слаще славы? Не ее ли сулит Орту призывно вспыхнувший коридор? А вдруг сверкающий путь выведет Орта к толпам восторженных почитателей его таланта?

Но разве не пели его песен там, в гавани?

Орт нерешительно заглянул в соседний коридор. Музыка зазвучала приглушенней. Шагнул – голоса смолкли, краски увяли. Угрожающе сгустилась тьма.

Орт с детства предпочитал риск. Поколебавшись с минуту, он двинулся по правому коридору.

Неизвестность влекла. И еще что-то звало его вперед, в изгибы скудно освещенного коридора, но что именно – Орт едва ли смог бы выразить словами.

Поначалу Орт шел медленно, словно нес на голове сосуд с драгоценной жидкостью и боялся расплескать ее. Потом зашагал быстрее, наконец побежал – бесшумно, словно во сне: пол поглощал шаги.

Лабиринт притаился.

Орт крикнул, но не услышал собственного голоса.

Коридоры ветвились, делились на рукава и снова сливались, словно ручьи в половодье. Орт выбирал путь, почти не раздумывая, положившись на собственное чутье.

Иногда стены становились прозрачными, как бы таяли, и тогда Орту на короткое время чудилось, будто он вырвался из Лабиринта на вольный воздух.

Не всякий переход был прямым – иногда он закручивался в спираль, дорога свивалась, как пружина, чтобы вдруг, когда казалось, что выхода нет, снова выплеснуться в пространство ровной лентой.

Потолок то угрожающе снижался, так что Орту приходилось низко нагибать на ходу голову, то уходил ввысь.

Однажды, когда Орт остановился, чтобы перевести дух, и случайно поднял взгляд, на потолке проступили холодные звезды. Откуда они? Наступил вечер? Или звезды – всего лишь чудеса видеопластики, выдумка инженеров, строивших Лабиринт? Когда он опрометчиво ступил на тропу Лабиринта, стоял ослепительный полдень...

Где-то там, наверху, бьет ключом жизнь огромного города. Тысячи людей спешат, тысячи заняты делом, и каждый на своем месте, каждый прошел фильтры Лабиринта. Вот и он, Орт, минует фильтры, чутко улавливающие, как объяснял старый портовый оператор, малейшие желания, тончайшие движения души испытуемого.

– Пусть фильтры улавливают, что им угодно, – сказал тогда Орт оператору. – Что из того?

– То, что уловлено, зримо проектируется на коридорные стены. Человек как бы видит наяву самые свои затаенные мысли. Быть может, он до того даже и не подозревал о них, – ответил оператор.

– А зачем нужны картины на коридорных стенах?

– Для ориентации. Чтобы правильно выбирать свой путь в Лабиринте, – пояснил оператор.

– Но ведь человек все равно свободен в своем выборе? допытывался Орт.

В ответ старый оператор лишь пожал плечами, ничего не ответив.

В мегаполисе обитают счастливцы, прошедшие Лабиринт. А сколько тысяч живут в гавани? Разве они виноваты, что у них нет денег, чтобы заплатить за вход в Лабиринт? Справедливо ли, что права человека определяются тем, есть у него деньги или нет?

Раньше Орт не шибко задумывался о подобных вещах. Он жил как птица – легко и беззаботно, и страдания других не трогали струн его души.

Теперь, устало шагая по бирюзовому коридору. Орт вдруг подумал, что стачка в порту, о которой как-то намекнул ему под строжайшим секретом дядюшка Леон, была бы вполне своевременным делом. Орт на миг представил себе замершие портовые краны, вереницы разнокалиберных судов, приводнившихся ракет, тщетно ожидающих разгрузки, растерянных роботов, без толку слоняющихся по территории порта. Быстрое воображение нарисовало кучки возбужденных рабочих, потрясающих кулаками, глаза, сияющие радостью борьбы... И песни, его песни, распеваемые не тихонько и с оглядкой, а во весь голос, во всю грудь.

Как славно бы и ему, Орту, петь вместе с ними! Как хотел бы он снова вернуться в порт, пожать корявую руку дядюшки Леона, заглянуть в глаза Люс.

Орт невольно ускорил шаг. Провел пальцем по голубой стене. Палец оставил след – темную полоску, быстро растворившуюся в грозовой сини.

Коридор снова – в который раз! – разделился на два рукава. Один был темен и неприветлив, другой сверкал так, что глазам было больно. Стены, пол, потолок изливали горячечный желтый блеск с красноватым отливом. Его манило золото, чистое золото.

Золотой блеск после спокойной голубизны был так неожидан, что Орт невольно зажмурился на миг, а когда открыл глаза вид изменился. Стены перехода усеялись драгоценными каменьями. Будто невидимый сеятель разбросал их по этим каменьям щедрой рукой. Сапфиры, яхонты, алмазы и бог весть какие еще драгоценные минералы призывно подмаргивали Орту разноцветными глазками, словно говоря: "Сюда, смелее! Не мешкай!.."

Орт, однако, медлил. Он и сам не понимал, что его удерживало. Шагнул было в золотой коридор, но вспомнил трясущиеся руки Топеша, когда тот расстегивал свой кожаный пояс с монетами, и остановился.

Нет, не нужны ему деньги. И не потому, что он не знает им цену. Подкидыш Орт с детских лет знал, что такое нужда, знал, что за каждый кусок надо платить.

А все-таки не влечет его богатство. Оно ему не нужно, если друзья, оставшиеся там, в гавани, прозябают в нужде. Для того чтобы выдоить из автомата дешевого вина – отметить в складчину день рождения дядюшки Леона, – им приходилось неделю хитрить, урезывать свои обеды и завтраки, и без того скудные.

Рядом с золотым – бедно освещенный переход темнел, подобный пещере. Из глубины тянуло сыростью, точь-вточь как из подвала, в котором приходилось ночевать Орту, когда в кармане не оказывалось монеты, чтобы заплатить за ночлег.

В последний раз посмотрел Орт на прихотливый узор мерцающих драгоценных камней и зашагал по темному коридору.

Внезапно чьи-то нежные руки тронули Орта за плечи. Или ему только почудилось? Ускорив шаг, юноша достиг развилка.

– Сюда, Орт! – послышался из первого перехода вкрадчивый шепот.

Впереди, в небольшом зале, вспыхнуло огненное кольцо. Пьяные вакханки вели там свой хоровод. Они улыбались Орту и по очереди манили его призывными жестами.

Они были так веселы, так беззаботны. Их развевающиеся одежды касались сверкающих стен Лабиринта.

Здесь можно забыться, отдохнуть...

Орт сделал робкий шаг. Одна девушка отделилась от подруг и подбежала к нему. Они пошли рядом, но Орт вдруг глянул на прозрачную стену, и ему показалось, что там, в соседнем переходе легкой тенью промелькнул силуэт Люсинды.

Орт замедлил шаг.

– Что с тобой? – обеспокоенно прошептала девушка. – Иди вперед, не нужно смотреть по сторонам.

Не отвечая, Орт круто повернул назад. Девушка успела схватить его за рукав рубашки – материя затлела, в воздухе пахнуло гарью.

Вырвав руку, Орт прыгнул изо всех сил, чтобы преодолеть силовой барьер. Тысячи игл кольнули кожу, перед глазами коротко полыхнуло пламя, и Орт, изнеможенный, упал на колени у порога, который только что перешагнул, идя к веселому хороводу.

Силы иссякли. Усталость налила тяжестью каждую клеточку тела, сделала ноги ватными.

И, словно угадывая единственное желание Орта, устало замедлившего шаг у нового перекрестка, из широкого перехода, погруженного в вечерний полумрак, послышались звуки свирели. Об осенних лугах пели они, погруженных в сон, о радости отдыха, о загородном покое, о том, как сладко опустить усталую голову на тяжелый сноп и уснуть...

Орт жадно вздохнул. Из перехода повеяло запахами увядшей травы, опавших листьев, остро запахло йодом разлагающихся водорослей, дымком далекого костра, неведомо кем и с какой целью разожженного, – запахами осени, милой Орту с детства, когда погожим днем уходил он далеко-далеко, так что золоченый шпиль ненавистной гавани терялся вдали, растворялся в ясном небе.

Путь, лежащий перед ним, сулит покой. А разве покой – не высшее благо?

Другой коридор был узок. Заглянув и в него на всякий случай, усталый Орт ощутил смутное беспокойство. Пол коридора, вымощенный булыжником, освещался неровными отблесками. Самого пламени не было видно.

Таким булыжником была выложена площадь посреди порта. На площади любили собираться те, кто окончил смену, – опрокинуть кружку пива и покалякать о жизни. Дядюшка Леон называл площадь форумом.

Нет, второй путь покоя не обещал. Вдали, за поворотом, чудились озлобленные крики. В нос ударил вдруг донесшийся с порывом ветра запах гари. Но это был не мирный дымок костра: в воздухе запахло порохом. Орт не мог ошибиться – так пахло в тире, куда он в последнее время любил захаживать, чтобы поупражняться в прицельной стрельбе.

И Орт ступил на булыжник...

Он шел, и неясные, далекие голоса постепенно становились громче, отчетливей. Казалось, они приближались.

Ноги Орта разъезжались, скользили по влажной поверхности камня. Несколько раз Орт падал, ушибался, но каждый раз вставал и упрямо продолжал свой путь.

Похоже, что за ближайшим поворотом расположен тир, – оттуда доносятся звуки выстрелов, сопровождаемые нестройным гулом голосов. Так гудит толпа болельщиков, когда чья-нибудь удачливая пуля сшибет жестяную фигурку бегущего оленя.

Последние метры Орт прошел в забытьи. Он продирался сквозь цепкие кусты, отталкивал чьи-то прилипчивые руки, толкал плечом тугие двери...

И вдруг резкий свет ударил в глаза. Орт остановился. Впереди, в нескольких шагах, плескалось море, забранное в старый, потрескавшийся бетон. Справа вдали чернел знакомый контур причала.

На площади было полно народу – все свои, портовые. Похоже, докеры не удивились, что среди них вдруг оказался Орт. Не до него было. Люди кричали что-то, суетились. Одни вырывали глыбы булыжника, сооружая баррикаду, другие укрепляли ее досками, сорванными с пакгауза.

Несколько человек хлопотали вокруг дядюшки Леона, раненного в руку.

– Что случилось? – спросил Орт у пробегающего мимо Топеша.

– Стачка! – крикнул тот на ходу и улыбнулся Орту. Орт подошел к Леону.

– Я знал, что ты вернешься к нам, – сказал старый докер и хлопнул Орта по плечу здоровой рукой.

– Кажется, я поспел вовремя, – произнес Орт.

– Не клеится у нас дело, – с досадой сказал Леон, глядя, как двое мальчишек старательно, но неумело пытаются вкатить пустой бочонок на верх баррикады.

Глаза Орта кого-то искали в калейдоскопе знакомых лиц.

– Порядка нет, – продолжал Леон. – Молодняк не обстрелян. Теряются под огнем. Если полиция сумеет разогнать стачку нам несдобровать.

Как бы в подтверждение слов Леона, издалека грянул дружный оружейный залп. Одна пуля ударила в камень у ног Орта, выбив почти незаметную при дневном свете искру.

– Мы отступали сколько могли, – сказал старый Леон. – Дальше отходить некуда. Позади море. Нас прижали к молу. Теперь иные норовят убежать, спрятаться, чтобы где-нибудь под кустом переждать бурю. Не понимают, что поодиночке с нами легче всего справиться.

Орт поднял голову и неожиданно для самого себя запел. Так поет стрела, пущенная тугой тетивой. Так поет птица, встречая первый луч солнца.

Песня, сочиненная Ортом, была всем в гавани знакома. В ней говорилось о рыбаке, унесенном шквалом в открытое море, о долгой борьбе с разнузданной стихией, о сорванном парусе и гнущихся веслах. В ней говорилось о зорких глазах, крепких руках и храбром сердце, победившем непогоду.

Люди подхватили песню – так пересохшая пашня впитывает первые капли дождя.

И те, кто норовил было улизнуть под шумок с площади, выбрать местечко потише, подхватывали песню, и взгляд их твердел, а мышцы наливались силой.

Песня умолкла. Орт увидел счастливые глаза Люсинды. Он понял, что мог бы и без Лабиринта определить свое место в жизни. Лабиринт казался смутным, далеким, нереальным. Да полно, был ли он там, в Лабиринте?

– Ты ранен? – с тревогой спросила Люсинда, взяв Орта за руку.

Орт посмотрел на опаленный рукав своей рубашки и ничего не ответил.

Notes

Content

Владимир Михановский
Место в жизни

Notes