Симаки Кэнсапу

Черный кот

Почувствовав себя немного лучше, я смог читать, лежа в постели. Прежде всего мне на глаза попались путешествия. С давних пор я люблю книги о путешествиях, но читал их мало, меня никогда не тянуло к ним так, как обычно тянет к полюбившимся книгам. Из бесед с другими я знал, что, как ни странно, путешествия почти не читаются, нечего и сравнивать их, например, с эссе. Обычно считают, что описание мест, где ты никогда не бывал, не интересно. Ведь редко автору удается написать так, чтобы незнакомые места встали перед твоими глазами. А если с тоски начнешь читать о тех местах, где ты бывал, сразу бросаются в глаза все неточности: ведь ты-то уж все хорошо знаешь! Я и сам писал нечто в таком роде, но мысль о том, что никто моих сочинений, по-видимому, не читает, лишила меня всякой уверенности.

И вот теперь, надолго прикованный к постели, я понял, что самые рьяные читатели книг о путешествиях – это, бесспорно, больные. Я прочитал Мамия Риндзо, Мацуура Такэсиро и Сугаэ Масуми, Гете, Зибольда и Свена Гэдина. Из новой японской литературы перечитал все, что было у меня дома. Непрочитанными оставались лишь географические журналы, которые я собирал многие годы. Я сложил их у изголовья и стал бесцельно перелистывать. И тут-то я понял, что большего удовольствия не придумаешь.

В одном из последних номеров меня заинтересовали впечатления некоего профессора о поездке на Сахалин. Особенно поразил мое воображение рассказ о горном коте, которого не раз пытались истребить. Сахалинского горного кота вылавливали трижды – в 1908, 1911 и 1930 годах – и решили, что он истреблен. Однако в феврале 1941 года горный кот снова появился в местечке Нода. На сей раз это был самец. Когда охотники спустили на него собак, он отбил их атаку. Изумленные охотники приготовились стрелять, но горный кот, сидя на дереве, вдруг помочился прямо на них.

Перечитав этот бесхитростный рассказ, я долго смотрел на фотографию кота, помещенную в журнале. Собственно, здесь изображалось чучело кота, пойманного в начале века, и чувствовалось, что живой кот выглядит иначе. Но и этой фотографии было достаточно, чтобы не сомневаться в свирепости и бесстрашии зверя, перед которым, как говорили, и медведь не устоит. Расстояние от головы до хвоста животного равнялось почти метру, шерсть была темно-пепельного цвета с рыжинкой, кое-где виднелись более темные круглые пятна. Шерсть была не длинной, но чувствовалось, что она густая и свалявшаяся. Рот словно растянут от уха до уха. Пучки шерсти на щеках свисали бахромкой. Усы – белые и жесткие.

Однако более всего свидетельствовали о свирепости кота его лапы. Их можно было бы назвать просто круглыми толстыми палками. Обычно у котов лапы толстые вверху, а в лодыжках – тонкие. Толстые же лодыжки – признак недостаточной быстроты в движении. Лапы горного кота были почти одинаковой толщины и вверху и внизу, причем по сравнению со всем его туловищем они казались устрашающе мощными и длинными. Однако они не только не вызывали представления о медлительности и неповоротливости, а, напротив, как бы олицетворяли собой большую силу. На таких лапах он мог передвигаться почти бесшумно. Кроме того, в этих мягких лапах скрывались крючковатые, очень острые когти, которые могли бы вцепиться даже в медвежью шкуру.

Я представил себе, как этот лютый зверь, сверкая глазами, бродит в тиши сахалинских лесов. Может быть, на всем Сахалине их осталось-то всего один-два, да и тех скоро уничтожат. Может быть, этот – последний из могикан. Вот уж поистине одиночество! Тем не менее ничего жалкого не было в его облике, никакого уныния, этого неотступного спутника одиночества. В горном коте чувствовалась надменность, это был истинный боец, никогда не утрачивающий своего престижа короля леса. И когда люди, которым подвластно все, направили на него ружья, он не дрогнул. Он не снизошел даже до того, чтобы воспользоваться своим самым страшным оружием – когтями, и не стал нападать. Он просто поднял заднюю лапу и помочился на них: это было все, чего, с его точки зрения, стоили эти люди с ружьями в руках.

Я невольно улыбнулся. Этот горный кот принес мне, одинокому больному человеку, успокоение. У меня пропало чувство напряженности и внутренней тревоги. Я бы сказал даже, что испытал какое-то душевное волнение.

В той же статье рассказывалось о морских котиках, жизнь которых не имеет ничего общего с жизнью горного кота. Их существование подчинено одной цели – расти и жиреть. Они ведут кровавые бои только ради произведения потомства. Однажды в документальном фильме я видел лёжку морских котиков. У меня возникает почти тошнотворное чувство, стоит мне вспомнить, как они с шумом прыгают на своих конечностях, похожих на плавники, их завывания, напоминающие рев раненого быка. Иероглифы, составляющие слово «котик», вызывают те же представления, что и слово «гарем», и эта ассоциация тоже была мне крайне неприятна.[1]

Прошло несколько дней с тех пор, как я прочитал взволновавший меня рассказ о горном коте. И вот возле нашего дома стал появляться кот. Это был всего лишь простой бродячий кот, но что-то в его гордой осанке напоминало горного кота. За последние два-три года вокруг нашего дома становилось все больше бродячих котов и собак. Бесспорно, их привлекала близость человеческого жилья. Все они – и совсем бездомные и лишь недавно потерявшие хозяев – были грязные, унылые существа, но особенно жалкими казались те, которые раньше имели хозяина.

Собаки выглядели еще более отвратительно, чем кошки. По существу, жалкая это участь – заискивать перед людьми ради того, чтобы существовать. Они рыщут в поисках мусора, но ведь подчас и мусора вблизи домов нет. Тем не менее они с завидным упорством ежедневно слоняются возле кухни или у входа во двор. Сколько мы ни ставили им преград, они все равно как-то незаметно устраивали себе лазейку в углу изгороди. Правда, мне думается, что всего-то, наверно, один раз из ста им удавалось стянуть что-нибудь в кухне, и тогда они укладывались погреться на осеннем солнце. Больше всех их ненавидела моя мать, потому что они вытаптывали огород, а на уход за ним она тратила много сил.

Настало время, когда я мог минут на пятнадцать выходить в сад, и мне тоже было неприятно смотреть на этих животных. Особенно не любил я собак. Те из них, которые раньше, когда у них был хозяин, облаивали меня, стоило мне пройти мимо их жилья, теперь бесцеремонно подбегали ко мне, помахивая хвостом. При этом они внимательно наблюдали за выражением моего лица и, почувствовав мою молчаливую враждебность, понуро убегали, поджав хвост. Питались они подгнившими паданцами хурмы. Кошки вели себя не так раболепно, но были более вороватыми и наглыми. Они беззастенчиво пробирались в дом, даже когда там были люди. Оставляя грязные следы на циновках, они пробегали через комнаты и разваливались где-нибудь на дзабутоне[2] с таким видом, будто предавались воспоминаниям о прошлом. Но стоило им встретиться взглядом с человеком, как они тут же удирали.

Вот так же появился и он.

Никто ничего не знал о нем. Это был огромный черный кот, раза в полтора крупнее обычных котов. С коротким хвостом, величественный, полный чувства собственного достоинства, он был воплощением мужественности.

У него был только один недостаток – цвет шерсти. Как хотелось бы, чтобы она была черной как смоль. Однако хоть я и называю его черным котом, но, к сожалению, чернота эта была грязно-пепельной. Казалось, удел кота с такой шерстью – быть бездомным, не больше:

Он не боялся людей и никогда не убегал от них, даже если встречался с ними лицом к лицу. Никогда не стремился пролезть в дом. Однако стоило мне прилечь в кресле у окна второго этажа, как он тут же взбирался на крышу над окном и, пристально глядя на меня, спокойно разваливался на солнышке. Похоже, что он хорошо понимал мое настроение. Ходил он всегда медленно. Неизвестно, где он ел. Думается, что голодал, однако никогда не выглядел изголодавшимся. Вроде бы не зарился он и на кухонные отбросы. «Великолепный экземпляр» – восхищался я.

– Он ведь еще ничего не стащил у нас? – спрашивал я домашних.

– Да нет, пока ничего, – отвечали мне.

– Дайте-ка ему что-нибудь, – говорил я и даже думал иногда, что в другое время можно было бы взять его в дом.

Но вот однажды в Токио приехал наш земляк. Он привез нам соленую лососину, и в кухне долго стоял запах жареной рыбы. Среди ночи я был разбужен каким-то шумом, доносившимся снизу. Я сразу понял, что мать и жена уже встали и находятся в кухне. Вскоре жена вошла ко мне в комнату.

– Что случилось? – спросил я.

– Это кот! Забрался на кухню.

– Но ведь дверь была надежно закрыта?!

– Он приподнял доску на веранде и пролез.

– Что-нибудь стащил?

– Да как сказать! Кажется, не успел, тут как раз мать вошла.

– А что за кот?

– Не знаю. Боюсь, уж не тигровая ли это кошка.

В округе было много бродячих котов, и никто не знал, который из них забрался к нам. Но черного кота не подозревал никто.

Следующей ночью снова раздался такой же шум.

На этот раз мать и жена решили положить на половицу веранды большой гнёт, который обычно использовали для маринадов. Однако кот приподнял его и снова пробрался в кухню. Когда мать вбежала туда, кота уже не было.

Меня все это забавляло, и я прозвал пришельца «ночным ворюгой». Однако матери и жене было не до шуток. Самое скверное – то, что он мешал им спать.

Мать первая начала подозревать черного кота. Чтобы поднять такой тяжелый камень, нужно было обладать недюжинной силой. А мать, кажется, была уверена, что никто, кроме черного кота, не отличается таковой.

В этом был свой резон. Однако, наблюдая за черным котом, я снова начинал сомневаться. Все это время черный кот продолжал появляться днем около нашего дома как ни в чем не бывало. Он ничуть не изменился – был слишком спокоен и слишком нетороплив, чтобы можно было заподозрить его в преступлении. Я пристально смотрел на него взглядом, полным тайного смысла, но он и в ус не дул.

Однако мать не отступалась.

Однажды вечером в кухне снова раздался шум, еще более сильный, чем обычно. Испуганная жена вскочила и помчалась туда. Я невольно прислушался. Шум начался в кухне, а затем переместился в соседнюю ванную.

И вдруг все стихло.

– Ну, все в порядке. Идите спать, теперь я сама справлюсь.

– Все в порядке?

– Да. Даже ему с такой веревкой не справиться. На сегодня оставим все так… Поднял тут всех на ноги, – послышался насмешливый голос матери.

Жена пришла ко мне с расстроенным лицом.

– Наконец-то попался!

– Да ну? И кто же это?

– Все-таки черный кот.

– Хм, вот как…

– Мать загнала его в ванную, била палкой и тут, когда он на минуту как-то сник, схватила… Это было ужасно… Он просто буйствовал… И силища же у него!

– Можно себе представить, если это он… Однако… значит, все-таки он…

Кот, связанный, находился в ванной. Мать сказала, что она сама с ним расправится. Молодым людям вообще не по душе убивать кого бы то ни было, а моя жена совсем струсила. Была осень, ночи стали довольно холодными, и она, поеживаясь, снова легла в постель.

Я долго не мог уснуть. Мысль о том, что вором все же оказался черный кот, не давала мне покоя. Не то чтобы это было для меня неожиданным или я рассматривал это как предательство с его стороны. Напротив, я испытывал какое-то чувство удовлетворения. Может быть, это было восхищение его бесстрашием и дерзостью. Ведь с начала и до конца он не издал ни единого жалобного звука. Только сейчас я обратил на это внимание. И сразу же представил себе его, жестоко наказанного, в ванной. Мать уже ушла спать. Из ванной не доносилось ни звука, ни шороха, было так тихо, что я подумал: уж не сбежал ли он?

На следующее утро мать выволокла кота из ванной и связанного бросила под деревом.

– Что мать намерена делать с ним?

– Убить, конечно. Она сказала, что молодым нечего на это смотреть, и не велела подходить к нему.

«Попытаюсь-ка я упросить мать пощадить черного кота, – решил я. – Ведь он стоит этого». Меня привлекала его непреклонная гордость. Совершая ночные набеги, днем он и вида не подавал и не отступал под моим взглядом ни на шаг. Мне казалось, что у него были свои причины вести голодную бродячую жизнь, хотя бы потому, что он был не только нагл, но еще отважен и храбр. Будь он человеком, он был бы, конечно, своенравным правителем какого-нибудь княжества. Ирония судьбы, что он стал бродячим котом. Его жизненный путь определила такая случайность, как грязноватый цвет шерсти, и сам он ничего не знал об этом. Не к чести людей, что всяким низким, вульгарным насекомым они подчас дают пищу и теплое убежище, а такие, как черный кот, оказываются брошенными на произвол судьбы. Но, даже будучи изгнанником, он не раболепствовал, не подкрадывался к кухне исподтишка. Отважно осуществляя свои ночные набеги, он боролся в меру своих сил. А когда попался, не стал даже кричать.

И все-таки я ничего не сказал матери. В наш век такие мысли могли быть сочтены прихотью больного человека. Той весной мне не раз уж приходилось ссориться с матерью. Дело в том, что во дворе моего старого дома росло несколько деревьев – дуб, клен, вишня, банановое дерево. Весной, когда появлялась зелень, эти деревья были удивительно красивы. Я переносил свою постель в такое место, откуда мог видеть их, и наслаждался зрелищем. И вот однажды мать буквально обкорнала ветви, и деревья стали голыми, как голова бонзы.[3] Я рассердился. Однако тут же в душе извинился перед матерью. Ведь она сделала это не потому, что не любила деревьев и не понимала всей их красоты. Просто она должна была заботиться о том, чтобы на рис, который она посадила падало достаточно солнца. Мать, согнувшись в три погибели, с мотыгой в руках, обрабатывала сантиметр за сантиметром наш малюсенький сад и сумела превратить его в небольшое поле. Ею руководило лишь одно желание – вырастить для своего больного сына свежие овощи.

К сожалению, я не мог не признать, что отношения между человеком и животным, все помыслы которого направлены на поиски пищи, превращаются в борьбу, лишенную привлекательности. Раньше, если бы кот и стащил что-нибудь, люди просто посмеялись бы, теперь же мне было не до смеха. Даже тридцать минут, отнятые у матери от сна, отличались от тех же тридцати минут в прежние дни. Смел ли я заступаться за кота только потому, что мне, больному человеку, этот бродячий кот понравился своим независимым видом?… Может быть, если бы его хоть раз проучили, он и смирился бы. Но, подумав, я должен был отказаться даже от мысли об этом. Ведь он менее всего был послушным существом.

После полудня я решил отдохнуть и задремал. Жена уходила за продуктами и спустя некоторое время вернулась. Я проснулся и сразу же вспомнил про кота. Мне казалось, что и сегодня, как всегда в хороший день, мать работала в саду. Я прислушался, но ничто не свидетельствовало об этом; из-за дома не доносилось ни звука. Жена поднялась на второй этаж и сразу сказала мне:

– Мать уже управилась. Возвращаясь, я взглянула под банановое дерево. Он там, обернутый рогожей, только лапы чуть видны…

У жены было такое лицо, будто она тайком подсмотрела что-то недозволенное.

Какой же метод избрала мать? Иногда старые люди очень чувствительны, а иногда становятся совсем бесчувственнными и индифферентными. Мать действовала по-стариковски хладнокровно. Но неужели он, даже в свой последний час, не издал ни звука? Во всяком случае, удачно, что это произошло, когда я спал, а жена отсутствовала, По-видимому, мать специально выбрала такое время. В сумерки она ненадолго ушла из дома. Исчез и сверток, лежавший под банановым деревом.

В последующие дни я, как и прежде, на пятнадцать-двадцать минут выходил в сад погреться на солнышке. Черного кота не стало, и вокруг бродили лишь какие-то противные твари. Они были глупыми и скучными, как моя болезнь, болезнь человека, который не знает, когда поправится. И я стал ненавидеть их еще больше, чем прежде.

Примечания

1

Слово «котик» состоит из иероглифов, означающих каждый в отдельности «жирный» и «толстый».

2

Дзабутон – подушка для сидения на полу.

3

Бонза – буддийский священник.

Content

Симаки Кэнсапу
Черный кот

Примечания