Джон Коннолли

Черный Ангел

Пролог

Восставшие ангелы падали, окруженные гирляндами огня.

И в своем падении, кувыркаясь в пустоте, они были прокляты, как прокляты недавно ослепшие, поскольку как темнота страшнее и ужаснее для тех, кто знавал свет, так и отсутствие благоволения и милости острее чувствуется теми, кто когда-то жил в этом благоволении. Они звали и плакали от боли и мук, и их горение впервые высветило тени. Те, кто падали первыми, оказались сплюснутыми в глубинах, и там они создали свой собственный мир. А когда последний ангел падал, он обернулся на небеса и увидел все, что должно было быть потеряно им на веки вечные, и это видение было настолько ужасно, что жгло ему глаза; а когда небеса сомкнулись над ним, ему было дано увидеть, как лицо Бога исчезает среди темных облаков. Так был он проклят еще и этим проклятием, став изгоем, отвергаемым даже своими собратьями, ибо что могло быть мучительнее для них, чем видеть каждый раз, когда они смотрели в его глаза, призрак Бога, мерцающего в черноте его зрачков?

И столь одинок был он, что разорвал себя надвое, чтобы иметь спутника в этом опустошительном одиночестве, и вместе эти части-близнецы одного и того же существа блуждали и скитались по все еще создающемуся мирозданию. Пришло время, и они объединились с горсткой других, тех, кто не хотел существовать, съежившись в том суровом царстве их собственного создания. В конце концов, что такое ад, как не вечное отсутствие Бога? Ад это не конкретное место, ад это вечный отказ от надежды, искупления, любви. Но эти ангелы впоследствии стали утомляться от бродяжничества по пустынному миру, не находя выхода своему гневу и отчаянию. Они нашли глубокое, темное место, и там они спрятали себя глубоко и надолго и ждали прибытия людей. И после многих лет люди прорыли шахты и осветили туннели, и самая большая из этих шахт оказалась среди богемских серебряных рудников в Кутна-Гора, и называлось это место Кант.

И сказывают, что, когда в шахте достигли самых глубин, шахтерские лампы замерцали, как если бы задул ветер, хотя никакого ветра и в помине не было на такой глубине. И глубокие вздохи услышали люди, как будто души были выпущены из неволи. Запахло гарью, и туннели разрушились. Поднялся вихрь грязи и пыли, он пронесся по руднику, давя и ослепляя все на своем пути. Те, кто выжил, говорили о голосах из бездны и биении крыльев в темных облаках. Вихрь свирепствовал в главной шахте, прорываясь наверх в ночное небо.

И мятежные ангелы приняли облик людской и приступили к созданию невидимого царства, которым они могли бы управлять через обман и коварство и развращенную волю других. Падших ангелов возглавили демоны-близнецы, самые могущественные из их числа, Черные Ангелы. Первый, которого звали Ашмаил, окунулся в пламя сражений, он нашептывал пустые обещания славы в уши честолюбивых правителей. Другой, по имени Иммаил, вел свою собственную войну с церковью, теми, кто представлял на земле того, кто низвергнул его брата. Он упивался огнем и насилием, и его тенью отмечено разграбление монастырей и сожжение церквей. Каждая половина этого двойного существа носила отметину Бога белым пятнышком на глазу: Ашмаил — на правом, а Иммаил — на левом.

Но, упиваясь своим высокомерием и яростью, Иммаил допустил, чтобы его увидели, пусть и на мгновение, в его истинном обличье падшего ангела. Цистерианский монах по имени Едрик из монастыря в Седлеце вступил в борьбу с Иммаилем. Они схватились над чанами с литым серебром в большом литейном заводе около самого Седлеца. И, когда Иммаил переходил из человеческого облика в другой, Едрик сумел схватить его и сбросить в кипящую расплавленную руду. Едрик призвал братьев начать медленно охлаждать металл, и Иммаил так и остался закованным в серебро, бессильный освободить себя из этой самой безупречной из тюрем.

Ашмаил почувствовал его боль и устремился освободить брата, но монахи хорошо прятали Иммаила. Все же Ашмаил никогда не прекращал искать своего брата, и со временем к нему в его поисках присоединялись такие же, как он. И еще люди, растленные его посулами. Все они метили себя так, чтобы могли узнавать друг для друга, и их меткой был дрек, двузубец, поскольку, как говорится в древних книгах, это было первое оружие падших ангелов. И они называли себя «приверженцы», «поборники», «сторонники».

Часть первая

Тому, кто не постигнет правды о так называемом дьяволе, никогда не разобраться в истоках зла.

Ориген (186-225)

Глава 1

Крепко держась правой рукой за поручень, женщина сходила из автобуса-экспресса, осторожно наступая на каждую ступеньку. Вздох облегчения вырвался у нее, как только она оказалась на земле. Это облегчение она всегда испытывала, когда выполняла простую задачу без происшествий. Она еще не была стара — только что разменяла пятый десяток, — но выглядела и чувствовала себя намного старше, потому что многое вынесла, и накопившиеся печали усилили предательский ход времени. Она давно перестала ежемесячно ходить в парикмахерскую красить свои серебристо-серые волосы. От углов глаз, словно затянувшиеся шрамы от старых ран, пролегли глубокие морщины, такие же как и на лбу. Женщина знала, откуда эти борозды, порой она ловила себя на том, что вздрагивает, будто от боли, увидев свое отражение в зеркале или в витрине магазина. Морщины становились заметнее и глубже, когда она задумывалась. На ее лице отражались одни и те же мысли, одни и те же воспоминания, одни и те же лица, которые она вспоминала: мальчик, теперь уже мужчина; ее дочь, какой она была когда-то и какой теперь могла бы быть; тот, кто зародил эту маленькую девочку в ее чреве, его остервенелое, перекошенное злобой лицо. Иногда она видела это лицо разбитым, буквально изодранным в клочья, каким оно было тогда, когда закрывали крышку гроба над ним, стирая наконец его физическое присутствие в этом мире.

Ничто, пришла она к выводу, не прибавляет лет женщине быстрее, чем проблемное дитя. В последние годы она пережила череду неприятных случайностей и отходила после столкновения с ними значительно дольше, чем когда-то. Ей все время приходилось быть начеку, хотя порой это были совершенно незначительные мелочи: край тротуара; ничтожные, не удостоившиеся внимания коммунальных служб трещины на тротуаре; внезапный толчок, как раз в тот момент, когда она поднималась со своего места в автобусе; оставленный незакрытым кран и вода, залившая пол кухни. Она боялась всех этих несчастливых случайностей больше, чем подростков, собиравшихся на автостоянке у торговых рядов около ее дома, поджидавших тех, кого они могли по каким-то своим причинам счесть легкой добычей. Она знала, что никогда не попадет в число их жертв, ведь они боялись ее сильнее, чем полицию, чем своих более порочных сотоварищей, поскольку знали о человеке, тень которого сопровождала ее по жизни. Что-то в ней восставало против этого, хотя их страх приносил ей чувство уверенности и защищенности. Эта защищенность была ею дорого оплачена, приобретена, как она верила, потерей его души.

Порой она молилась за него. Пока остальные прихожане вслед за проповедником возглашали «Аллилуйя!», били себя в грудь и трясли головами, эта женщина оставалась безмолвной, лишь беззвучно молилась, прижав подбородок к груди. Когда-то давным-давно она, бывало, просила Бога, чтобы человек этот смог бы снова повернуться к Его сияющему свету и получить спасение, отказавшись от насилия. Теперь она больше не надеялась на чудо. И, думая об этом человеке, она молила Бога, чтобы, когда эта заблудшая овца предстанет во время Страшного суда, Господь проявил милосердие и простил все его прегрешения. Чтобы участливее посмотрел на жизнь, прожитую этим человеком, и нашел в ней хоть малые крупицы добродетели, которые могли бы позволить простить этого грешника.

Но, может быть, не всех можно спасти, искупив их грехи, видимо, есть грехи ужасные настолько, что навсегда остаются по ту сторону прощения.

По словам священника, Бог прощает все, но только если грешник искренне признает свои грехи и захочет стать на путь исправления. Если это действительно так, то страшно подумать, но ее молитвы не будут иметь никакого значения и он останется проклятым навечно.

Женщина показала свой билет мужчине, разгружающему багаж из автобуса. Он был с ней груб и резок, но, похоже, он так вел себя со всеми пассажирами. Какие-то юноша с девушкой замешкались, словно не хотели покидать место, освещенное светом из окон автобуса. Потом, прижав сумочку к груди, она покатила чемодан к эскалатору, крепко держась за ручку. При этом тревожно оглядывалась вокруг, вспоминая напутствия соседей по дому: «Не принимай никаких предложений помочь. Не разговаривай ни с кем, даже если кто-то предложит помочь тебе с багажом, пусть даже этот кто-то прилично одет и очень вежлив...»

Но никто не предлагал ей помощи, и она без приключений вышла на суетливо-деловитую улицу этого чужого ей города, грязного, заполненного многолюдной толпой, неумолимого и беспощадного. Такими же чужими для нее могли бы оказаться Каир или Рим. Еще дома она старательно записала адрес на листочке бумаги. Человек из гостиницы объяснил ей по телефону, как добраться, она слышала раздражение в его голосе, поскольку ему пришлось несколько раз повторять адрес и название гостиницы. Но она ничего не могла поделать — она не различала знакомых звуков, когда кто-то говорил с таким явным иностранным акцентом.

Она шла по улицам, везя за собой сумку. Она тщательно отмечала номера улиц, пытаясь делать как можно меньше поворотов, пока не подошла к большому зданию полицейского участка. Там она прождала целый час, пока наконец не появился полицейский, готовый выслушать ее. Он держал перед собой почти пустую папку-скоросшиватель, но ей нечего было добавить к тому, что она уже сказала ему по телефону, а он, в свою очередь, мог лишь заверить ее, что они делают все, что могут.

Все же она тщательно заполнила еще какие-то бумаги, надеясь, что какая-нибудь самая незначительная деталь, которую она сообщит им, может вдруг привести их к ее дочери. Затем покинула участок и на улице остановила такси. Она протянула водителю листок бумаги с адресом ее гостиницы через маленькое отверстие в стекле, отделяющем пассажира от водителя. Потом спросила водителя, сколько стоит доехать туда, но он только пожал плечами. Он был выходцем из Азии и не сильно обрадовался маршруту, прочитав адрес.

— Как движение. Кто может знать?!

Он махнул рукой в сторону медленно движущегося потока автомобилей, грузовиков и автобусов. Кто-то сигналил, кто-то сердито кричал друг на друга. Над всей этой суматохой нависали непомерно высокие здания. Ей не понять тех, кто предпочитает оставаться в таком месте.

— Двадцать, может быть, — сказал таксист.

Она надеялась на меньшее. Двадцать долларов — сумма немалая, а она не знала, как долго ей придется пробыть здесь. Она забронировала гостиничный номер на три дня, и у нее хватало денег, чтобы потом заплатить еще за три дня, ведь можно и на еду тратить поменьше, и научиться разбираться в путанице лабиринтов подземки. Она читала о подземке, но никогда не была там и не имела ни малейшего представления о том, как работает этот транспорт. Она знала только одно: ей не нравилась даже мысль о необходимости спуститься под землю, в темноту, но она не могла позволить себе пользоваться такси все время. Лучше уж автобусы. По крайней мере они едут по земле, хотя, казалось, в этом городе по земле все двигалось слишком медленно.

Он может предложить ей деньги, конечно, как только она найдет его, но она откажется от любого подобного предложения так же, как она всегда отказывалась, неизменно возвращая присланные им чеки по тому адресу, который он ей дал. Его деньги были заражены, как и он сам, но сейчас она нуждалась в его помощи. Нет, не в его деньгах — в его знании. Что-то жуткое случилось с ее дочерью, в этом она не сомневалась, хотя и не могла объяснить, откуда знает об этом. Алиса, о, Алиса, ну какие силы завлекли тебя сюда? Ее мать была благословенна — или проклята — этим даром. Она ведала, когда кто-то страдал, и чувствовала, если кто-нибудь из дорогих ей людей попадал в беду. Мертвые разговаривали с ней, сообщая ей многое. Ее жизнь была заполнена шепотами.

Этот дар матери не передался ей, и за это женщина была благодарна, но иногда она сомневалась, не достался ли ей слабый след этого дара, одна только искра большой мощи, которая жила когда-то в ее матери. Хотя разве не все матери были прокляты способностью ощущать самые потаенные глубокие страдания своих детей, даже когда те были далеки от них. Одно она могла сказать наверняка: последние дни она не знала ни минуты покоя и слышала голос дочери, взывающий к ней, когда приходил мимолетный сон.

Она расскажет ему об этом при встрече, надеясь, что он поймет. Даже если он не поймет, он поможет, ибо они с ее девочкой были одной крови.

Если и существовало что-то, что он понимал и принимал в этом мире, это была кровь.

* * *

Я припарковался на улочке недалеко от дома и остальную часть пути проделал пешком. Я мог разглядеть Джекки Гарнера, ссутулившегося возле стены дома. От его дыхания в воздухе образовывалась легкая струйка пара. На нем были черная шерстяная шапка, черная куртка и черные джинсы. Перчатки он почему-то не надел. Под курткой я разглядел имя Сильвия на футболке.

— Новая подружка? — поинтересовался я.

Джекки распахнул куртку. Надпись на футболке гласила «Тим „Мэйняк“ Сильвия» и поясняла плохонькую карикатуру этого великого человека, одного из наших доморощенных местных героев. Тим Сильвия (или, лучше сказать, все его шестьдесят восемь и 260 фунтов) стал в сентябре 2002 года первым гражданином Мэна, способным постоять за себя и за Мэн в заключительном первенстве, и в тяжелой борьбе с соперниками добился титула чемпиона в тяжелом весе в Лас-Вегасе в 2003 году, нокаутировав непобедимого чемпиона Рикко Родригеса в первом же раунде. «Я здорово приложил его», — сказал Сильвия репортеру в интервью после боя, в ту же секунду наполнив сердца всех обитателей восточного даун-тауна гордостью. К сожалению, уже после его первого боя в чемпионском звании против Джена Гиганта МакДжи тест на применение анаболических стероидов дал положительный результат и Сильвия добровольно сдал свой пояс и титул. Я вспомнил, как Джекки рассказывал мне однажды, что он присутствовал на том поединке. Несколько капель крови МакДжи попало на его джинсы, и с тех пор Гарнер надевал их только в особых случаях.

— Неплохо.

— Их делает мой приятель. Могу достать тебе несколько штук подешевле.

— Зачем напрягаться, не стоит. По правде говоря, мне вообще не нужны такие.

Мои слова сильно задели Джекки. Все-таки для парня, который мог сойти за старшего брата Тима Сильвии, только забросившего тренировки, он был слишком чувствителен.

— Сколько их там, в доме? — поинтересовался я, но внимание Джекки уже переключилось на другой предмет.

— Эй, да мы одинаково одеты.

— Что?

— Одеты одинаково. Смотри: на тебе шапка, такая же куртка, джинсы. Если бы не твои перчатки и моя футболка, нас могли бы принять за близнецов.

Джекки Гарнер был хорошим парнем, но в тот момент я подумал, что у него все-таки с головой не все в порядке. Кто-то как-то говорил мне, что, когда Гарнер служил в армии в Берлине, прямо перед тем, как разломали Стену, снаряд случайно упал совсем близко от него. Целую неделю парень пролежал без сознания и потом еще шесть месяцев не мог вспомнить ничего из того, что случилось позже 1983 года. И хотя в основном он поправился, в его памяти оставались пробелы и он иногда смущал парней в «Бул Муз Мьюзик», спрашивая о «новых» компакт-дисках, которые выпускали лет 15 назад. Его комиссовали, и с тех пор он работал наемником. Он разбирался в оружии, знал, как вести слежку, и отличался недюжинной силой: на моих глазах он как-то завалил сразу троих парней в драке в баре. Но тот снаряд определенно натворил каких-то бед в голове Джекки Гарнера. Иногда он вел себя прямо как дитя неразумное. Совсем как сейчас.

— Джекки, мы не на танцульках. Ну и что, что мы одеты одинаково? — Он пожал плечами и посмотрел куда-то вдаль. Скорее всего, я опять его обидел.

— Я всего лишь подумал, как это забавно, — выдавил он с притворным безразличием.

— Да уж, в следующий раз позову тебя сначала помочь мне подобрать гардероб. Ладно, Джекки, пошли, а то холодновато. Надо быстрее заканчивать с этим делом.

Дело за тобой.

* * *

Обычно я не брался за такое. Муторно все это: залоги, заклады, долги, беглецы. Те, кто похитрее, удирали из штата куда-нибудь в Канаду или на юг. У меня, конечно, были свои люди в банках и телефонных компаниях, как и у большинства частных сыщиков, но все же мне не слишком нравилась сама мысль гоняться за каким-нибудь мерзавцем по стране за какие-то пять процентов от их обязательств, карауля, пока он выдаст себя у банкомата или вытащит карточку для оплаты за номер в мотеле.

Этот тип был совсем другое дело. Звали его Дэвид Торранс, и он попытался угнать мой автомобиль, чтобы на нем удрать после неудавшейся попытки ограбить бензоколонку на площади Конгресса.

Мой «мустанг» был припаркован на автостоянке у этой самой бензоколонки, и Торранс сломал замок зажигания, тщетно пытаясь завести мою машину, после того как кто-то заблокировался в его собственном «шеви». Копы изловили его через два блока, когда он пытался удрать уже пешком. За Торрансом тянулась целая серия менее значительных грешков, но с помощью речистого адвоката и апатичного полусонного судьи его отпустили под залог двадцать тысяч долларов, предоставленный неким Лестером Питсом, обязав ежедневно отмечаться в полицейском участке в Портленде.

Однако Торранс дал деру. Причиной для побега стало состояние здоровья той женщины, которая во время налета получила от Торранса удар по голове, вследствие которого позднее впала в кому, и против Торранса тут же выдвинули более тяжелые обвинения, и, возможно, его ждало даже пожизненное заключение, если бы женщина умерла. Если же Торранс не объявился бы, Питсу пришлось бы выплатить все двадцать тысяч, кроме того, его доброе имя оказалось бы запятнанным, а сам он вступил в конфликт с местными органами принудительного исполнения наказаний.

Я взялся за дело Торранса еще и потому, что знал о нем то, что никто еще, похоже, не знал: он встречался с женщиной по имени Оливия Моралес, официанткой в мексиканском ресторане в городе, у которой был ревнивый бывший муж с настолько мощным запалом, что вулканы могли показаться спокойными рядом с ним.

Я видел Торранса и Оливию вместе, после того как она закончила смену, за два или три дня до грабежа. Торранс был «фигурой» в том смысле, в каком бывают подобные типы в маленьких городках вроде Портленда. О нем ходили легенды, но до того провалившегося грабежа его не удавалось уличить ни в одном серьезном преступлении больше из-за какого-то везения и удачи, нежели из-за большого ума и изворотливости с его стороны.

Но он был тем малым, с которым считались и перед которым пасовали остальные босяки из-за его якобы ушлости. Но я никогда не признавал теорию наличия сравнительно большого интеллекта там, где дело касалось мелких преступлений, и тот факт, что в определенном кругу Торранса воспринимали как продувную бестию, сильно меня не впечатлил. Большей частью преступники — своего рода разновидность тупиц, поэтому-то они и преступники.

Если бы они не нарушали закон, они занимались бы чем-нибудь еще, чтобы пощипать чьи-то кошельки, например, проводили бы выборы во Флориде. Тот факт, что Торранс пытался совершить налет на бензоколонку, вооруженный одной бейсбольной битой, явно указывал на то, что он еще не поднялся с низов в воровской иерархии.

До меня дошли слухи, что Торранс сильнее увлекся наркотиками в последние месяцы, а ничто не разжижает мозги человека быстрее, чем старый «деревенский» героин.

Я рассчитал, что Торранс обязательно встретится со своей подругой, раз на него свалились неприятности. Мужчины в бегах обыкновенно стремятся к женщинам, которые любят их, будь то матери, жены или подруги. Если у них есть деньги, они постараются помешать тем, кто их ищет.

К сожалению, к Лестеру Питсу обращаются лишь те, чье положение близко к отчаянному, и Торранс, вероятно, использовал все доступные ему средства, чтобы раздобыть денег. Какое-то время он будет вынужден держаться поближе к дому, ведя себя сдержанно, пока не подвернется случай. Оливия Моралес, похоже, была верной подругой.

Джекки Гарнер хорошо ориентировался на местности, и я поручил ему держаться поблизости от Оливии Моралес, пока сам занимался другим делом. Он проследил, какие закупки она делает на неделю, и отметил, что она взяла упаковку «Лакки», хотя сама явно не курила. Джекки отправился за ней до дома, который она снимала, и видел, как немного погодя к дому подъехали двое мужчин на красном фургоне «додж». Когда он описал их мне по телефону, я признал в одном из них единокровного брата Торранса Гарри. Вот почему меньше, чем через сорок восемь часов, после того как Дэвид Торранс исчез из поля зрения, мы с Джекки уже стояли, пригнувшись, у стены сада, готовые сбить его «в полете».

— Мы могли бы вызвать копов, — предложил Джекки больше для проформы, нежели по какой-либо другой причине.

Я подумал о Лестере Питсе. Он относился к тому сорту парней, которым в детстве всегда попадало за жульничество в играх. Если бы ему представилась хоть малейшая возможность ускользнуть от необходимости заплатить мне мою долю, он непременно этим воспользовался бы, и в результате услуги Джекки мне пришлось бы оплачивать из собственного кармана. Вызов полицейских предоставил бы Лестеру именно такой шанс. Так или иначе, я хотел пойматьТорранса сам.

По правде сказать, мне он не нравился, и он обязан был заплатить за мою машину, к тому же, вынужден признать, поимка этого типа обещала мне море адреналина. К тому времени я уже несколько недель вел безмятежную тихую жизнь. Пришло время для небольшого волнения.

— Нет, мы должны сделать это сами.

— Полагаешь, они вооружены?

— Не знаю. Торранс до сих пор никогда не пользовался оружием. У него мало времени. На брате не было куртки, выходит, он величина неизвестная. Что касается другого парня, у него вполне может быть автомат. Мы ничего не выясним, пока не выбьем дверь.

Какое-то время Джекки оценивал ситуацию.

— Жди меня здесь, — сказал он и убежал.

Я слышал, как где-то в темноте открылся багажник его машины. Когда Джекки возвратился, он нес четыре цилиндра, каждый примерно фут в длину, с изогнутым крюком вешалки на одном конце.

— И с чем это едят? — поинтересовался я.

— Дымовые шашки, — он поднял два цилиндра в правой руке, затем два в левой: — Слезоточивый газ. Десять частей глицерина на две части натрия бисульфата. У дымовых шашек есть вдобавок аммиак. Они жутко воняют. Все домашнего изготовления.

Я посмотрел на вешалку, разноперую ленту, истертые трубы.

— Ничего себе, а совсем как фирменные. И кто бы мог подумать!

Бровь Джекки изогнулась, и он стал разглядывать цилиндры. Затем поднял правую руку.

— Или, может, эти газовые, а эти дымовые. В багажнике ужасный беспорядок, они там катались туда-сюда.

Я посмотрел на него.

— Твоя мамочка должна тобой гордиться.

— Эх, она ни в чем таком не нуждалась.

— И меньше всего в боеприпасах.

— Итак, какие будем применять?

Обращение к Джекки Гарнеру казалось все менее и менее похожим на хорошую идею, но перспектива отсутствия необходимости слоняться кругами в темноте в надежде, что Торранс когда-нибудь покажет свое личико, или пытаться прорваться в дом и встретиться нос к носу с тремя мужчинами и одной женщиной, возможно вооруженными, была, без сомнения, более привлекательна.

— Дым, — решился я наконец. — Думаю, отравление их газами могут счесть незаконным.

— Мне кажется, обкуривание также незаконно, — заметил Джекки.

— О'кей, посчитаем его менее незаконным, чем газ. Все, давай сюда одну из этих твоих штук.

Он вручил мне цилиндр.

— Ты уверен, это дым? — уточнил я на всякий случай.

— Уверен. Они весят по-разному. Я всего лишь пошутил над тобой. Потяни за штырь, затем бросай, не мешкай. И не слишком раскачивай из стороны в сторону. Это добро из летучих составов.

* * *

Далеко от Портленда, как раз когда ее мать прокладывала свой путь по улицам незнакомого города, Алиса очнулась от глубокого забытья. Ее лихорадило и тошнило, кости и суставы болели. Она снова и снова умоляла дать ей дозу, потому что почувствовала бы себя крепче. А они вместо этого вводили ей какую-то муть, которая вызывала ужасные, пугающие галлюцинации: какие-то жестокие существа толпились вокруг нее, пытаясь утащить ее в темноту.

Видения длились недолго, но их эффект изматывал, а после третьей или четвертой дозы она обнаружила, что все продолжалось и после того, как действие наркотика должно было постепенно проходить, — раздел между кошмаром и действительностью стал стираться. Кончилось тем, что Алиса взмолилась прекратить все это и взамен рассказала им все, что знала. Тогда они заменили наркотик, и она проспала без сновидений.

С тех пор время текло в расплывшемся неясном тумане бессмыслицы. Руки ее были привязаны к спинке кровати, глаза оставались завязанными с тех пор, как ее сюда притащили. Она поняла, что не один, а несколько человек держали ее здесь, поскольку разные голоса допрашивали ее за это время.

Дверь открылась, и шаги приблизились к кровати.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил мужской голос, который она уже слышала прежде. Сейчас он показался ей даже ласковым. По акценту она предположила, что мужчина — мексиканец.

Алиса попробовала заговорить, но горло страшно пересохло. К ее губам прижали чашку, и мужчина тонкой струйкой залил воду ей в рот, поддерживая затылок рукой так, чтобы она не пролила на себя. Его рука показалась ей холодной.

— Мне плохо.

Наркотики частично действовали, но ее измученному организму требовались уже значительно более сильные дозы.

— Скоро тебе станет лучше.

— Почему вы делаете это со мной? Это он заплатил вам?

Алиса ощутила замешательство, возможно, даже тревогу.

— О ком ты?

— Мой кузен. Он заплатил вам, чтобы вы меня украли и добили?

Раздался вздох облегчения.

— Нет.

— Но почему я здесь? Чего вы от меня хотите?

Она снова вспомнила, как ей задавали вопросы, но ей было уже не под силу вспомнить суть их вопросов или своих ответов. Алиса могла сказанным навлечь беду на подругу, она этого и боялась. Но ей уже не вспомнить ни имени подруги, ни ее лица. Сознание путалось, она была слишком утомлена, измучена жаждой.

Холодная рука погладила ее по лбу, легким движением убрала влажную прядь волос, прилипшую к коже, и она почти заплакала в знак благодарности за этот краткий миг заботы. Затем рука коснулась ее щеки, и она почувствовала, как пальцы исследуют края глазных впадин, челюсть, легко надавливая на кости. Алисе это напоминало действия хирурга, который обследует пациента перед операцией, и она испугалась.

— Больше ничего не надо делать. Все почти закончено.

По мере приближения к месту назначения стали понятны причины недовольства водителя. Такси двигалось по направлению к верхнему городу, и все вокруг становилось менее гостеприимным, даже уличные фонари перестали светиться ярким светом, разбитые лампы и осколки стекла были рассыпаны под ними на тротуарах.

Черных лиц теперь прибавилось, но ни одно из них не казалось дружелюбным. Какие-то здания еще сохранили былую красоту, и больно было видеть их низведенными до такой нищеты. Так же больно было смотреть на молодежь, проживающую в таких условиях, слоняющуюся вдоль улиц, терзающуюся собственными пороками.

* * *

Такси остановилось перед узким дверным проемом с названием гостиницы, и она заплатила водителю 22 доллара. Если он рассчитывал на чаевые, его ждало разочарование. У нее не было денег, чтобы давать чаевые только за то, что люди делали свое дело, но она поблагодарила его.

Он не помог ей достать вещи из багажника, лишь щелкнул замком и, пока она сама доставала сумку, все время тревожно косился на молодых людей, которые наблюдали за ними на углу улицы.

Вывеска обещала телевизор, кондиционер и ванну. Чернокожий клерк в футболке с надписью «D12» сидел, углубившись в какой-то учебник.

Он протянул ей регистрационную карточку, взял плату вперед за три ночи, затем дал ей ключ на длинной толстой цепи с половинкой кирпича вместо брелока.

— Ключ оставите у меня, когда пойдете куда-нибудь.

Женщина посмотрела на кирпич.

— Разумеется. Попытаюсь не забыть.

— Номер на четвертом этаже. Лифт там, слева.

Лифт пропах пережаренной пищей и людским потом. Аромат в ее комнате был немногим лучше. Повсюду на протертом ковре виднелись подпалины, большие черные круги, которые не могли оставить сигареты. К стене прижималась узкая железная кровать, номер оказался такой маленький, что передвигаться по нему можно было только боком.

Под грязным окном темнел радиатор, не подававший признаков жизни, рядом с ним стоял скособоченный стул. К стене крепился умывальник, над ним висело крошечное зеркало. Телевизор был привинчен тоже к стене, наверху, в правом углу комнаты. Она открыла дверь, полагая, что за дверью окажется ванная комната, но вместо этого в небольшом помещении обнаружила унитаз, сливное отверстие в центре пола и шланг для душа. Насколько она могла понять, принять душ можно было, лишь усевшись на унитаз или встав над ним, широко расставив ноги.

Она положила одежду на кровать, поставила зубную щетку и туалетные принадлежности рядом с раковиной. Потом посмотрела на часы. Было еще рано. Все, что она знала о том месте, куда направлялась, она почерпнула из единственного шоу по кабельному телевидению, но догадывалась, что активная жизнь здесь начинается только с наступлением темноты.

Она включила телевизор, легла на кровать и смотрела игровые шоу и комедии, пока не спустились сумерки. Тогда она натянула пальто, положила немного денег в карман и вышла на улицу.

* * *

Двое мужчин подошли к Алисе и снова что-то ввели ей. Считанные минуты потребовались, чтобы ее голова затуманилась, ноги и руки отяжелели. С ее глаз сняли темную повязку, и она поняла: конец близок. Как только к ней вернулось зрение, Алиса смогла увидеть, что один из мужчин был маленького роста и жилистый, с седой заостренной бородкой и редкими седыми волосами.

По цвету его кожи, рыжевато-коричневой, она предположила, что это и был тот самый мексиканец, который говорил с ней какое-то время назад. Другим оказался невообразимо толстый человек, огромный живот которого болтался, раскачиваясь, между бедрами, нависая и заслоняя пах. Его зеленые глаза утопали в складках, в поры на его коже въелась грязь. Непомерно раздувшаяся шея багровела, а когда он прикоснулся к Алисе, в ее кожу будто воткнули колючки и обожгли пламенем.

Двое мужчин подняли Алису с кровати и посадили в инвалидное кресло, затем покатили по полуразрушенному коридору, пока не привезли в облицованную белым кафелем комнату со сливным отверстием в полу. Они переместили ее на деревянный стул, кожаными ремнями привязали ей руки и ноги и так оставили ее прямо напротив длинного зеркала на стене. Она едва признала себя в отражении в зеркале. Серая бледность проглядывала сквозь ее темную кожу, как если бы белый человек аккуратно надел негритянскую полупрозрачную маску поверх лица. Ее глаза были налиты кровью, в уголках рта и на подбородке запеклась кровь. Прямо на голое тело был надет белый хирургический халат.

Комната ослепительно блестела чистотой, а свет люминесцентных ламп над головой беспощадно высвечивал черты ее лица, истрепанного годами потребления наркотиков и занятий проституцией. На какую-то секунду ей показалось, что она видит в зеркале мать, и это сходство заставило ее глаза заполниться влагой.

Прости меня, мамочка. Я никому не хотела сделать этим больно.

Ее слух обострился — последствие наркотиков, прокачиваемых через ее кровеносную систему. Изображение перед нею стало расплываться, меняться, принимать иные формы. Вокруг нее слышались голоса, они о чем-то шептались. Она попыталась повернуть голову и понять, кто это, но не смогла. Панический ужас накатил на нее.

Затем свет ламп исчез, и она погрузилась в полную темноту.

* * *

Женщина остановила такси и назвала водителю место, куда хотела ехать. Сначала у нее мелькнуло сомнение, не воспользоваться ли общественным транспортом, но она приняла решение пользоваться им только в светлое время дня. Ночью ей следовало путешествовать на такси, несмотря на расходы. В конце концов, вдруг что-то случится с ней в подземке или на остановке автобуса, прежде чем она успеет поговорить с ним. Тогда кто станет искать ее дочь?

Шофером такси оказался совсем молодой человек, белый. Таксисты в большинстве своем не были белыми, она это успела отметить еще раньше. Тех, кого она видела за рулем такси, можно было встретить разве только в больших городах и заморских землях.

— Мэм, вы уверены, что это — то самое место, куда вам надо? — удивился молодой человек.

— Да, — сказала она. — Отвезите меня в Поинт.

— Это неприятное место. Вы надолго туда? Не стоит там задерживаться, я могу подождать вас и привезти сюда обратно.

Она совсем не напоминала проститутку из тех, что он когда-либо видел, хотя он знал, что Поинт потакал самым разным вкусам. Нельзя сказать, будто место, где эта милая седовласая женщина остановила такси, отличалось особенной благочинностью, но таксисту не хотелось думать о том, что могло бы случиться, окажись она среди обитателей самого дна Поинта.

— Я все же пробуду там некоторое время. Не знаю, когда смогу вернуться, но благодарю вас за заботу.

Чувствуя, что он больше ничего поделать не может, таксист нырнул в поток и направился к Хантс-Поинту.

* * *

Он называл себя Джи-Мэк, он был плейа. Он одевался как плейа, потому что это составляло существенную часть такого явления, как плейа. В этом была вся суть. Золотые цепи и кожаное пальто, под которым изготовленный по специальному заказу черный жилет облегал голый торс. Штаны, специально скроенные широкими в бедрах, сужались к щиколоткам настолько, что он с большим трудом просовывал в них ноги. Пшеничные пряди волос скрывались под широкополой кожаной шляпой, а на поясе крепилась пара сотовых телефонов. Он не носил оружия, но оружие всегда оставалось под рукой. Это были его угодья, и на них паслись его «телки». Он надзирал за ними и теперь, за их задницами, едва прикрытыми короткими черными юбками из искусственной кожи, их титьками, выпирающими из дешевых белых не то бюстье, не то топов. Ему нравилось одевать своих женщин в одном стиле — нечто вроде бренда его фирмы.

Буквально все, мало-мальски заслуживающее внимания в этой стране, имело свой характерный отличительный знак, не важно, покупалось ли это в Баттерфризе, штат Монтана, или Эсвайпе, штат Арканзас. У Джи-Мэка работало не так много девочек, как у некоторых, но он только начинал разворачиваться. И имел большие планы.

Он наблюдал, как Шантал, эта высокая чернокожая проститутка с ногами столь тонкими, что он всякий раз поражался, как им удавалось удерживать ее тело, покачиваясь на каблуках, направлялась к нему.

— Глядим, с добычей, детка?

— Стольник.

— Стольник? Ты... мать твою... дуришь меня?

— Дела вялые, малыш. Ничего и не успела, так, всего-то пустые случаи, да сквалыга какой-то попытался надуть меня, только время потратила. Тяжело сегодня, малыш.

Джи-Мэк вытянутой рукой крепко зажал ей подбородок.

— А что бы мне не попытаться поискать, протащить тебя вниз по переулку да вытрясти хорошенько? И что, не найти мне стольника? И не найти мне бумажки повсюду? Думаешь, буду нежности расточать тебе, когда внутрь полезу? Ты этого захотела от меня?

Она затрясла головой, пытаясь высвободиться. Он чуть ослабил хватку, наблюдая, как она полезла под юбку. Секундой позже ее рука появилась с пластиковым пакетом. Внутри виднелись банкноты.

— Слышь, ты чего, хотела со всем этим деру дать? — изумился он, забирая пакет одними ногтями, со всей предосторожностью, чтобы потом руки не пахли ее духами. Она отдала ему и сотню из своей сумочки. Он поднял руку, словно готовясь ударить, затем позволил руке медленно опуститься и улыбнулся своей лучшей, одобряющей улыбкой.

— Прощаю, поскольку ты у меня новенькая. Но попробуй, мать твою, снова облапошить меня, сука, я так тебя, дерьмо, уделаю, ты кровоточить будешь неделю. А теперь убирай свою задницу отсюда.

Шантал кивнула и засопела, втянув воздух носом.

Правой рукой она погладила его пальто, затеребила лацкан.

— Прости, малыш. Я только...

— Проехали. Мы с тобой все выяснили.

Она снова кивнула, затем повернулась и отправилась назад на свое место. Джи-Мэк смотрел ей вслед. Еще часов пять есть, пока дела пойдут на убыль. Вот тогда-то он запрет ее и покажет, что случается с суками, которые ловчат с Джи-Мэком, пытаются обмануть его, утаить от него деньги.

Он и не думал воспитывать ее, зачем ему худая слава. Нет, он разберется с ней втихаря.

— С этими... — он грязно выругался, — всегда так. Только попробуй, спусти одной, так в следующий раз они все начнут тебя грабить, а потом только и останется, как самому идти на их место. Учить их надо в самом начале, иначе нечего и держать их при себе. Забавная штука — ты их наказываешь, а они все равно остаются с тобой.

Значит, сработал верно, и они чувствуют себя нужными, словно они теперь в семье, которой у них не было никогда. И ты, как стоящий папаша, наказываешь их, потому что любишь своих деток. Можно и поощрить тех, кто получше, но недовольных уже не будет, потому что каждой достается по заслугам. Все хорошо, пока все остается внутри семьи. Они — твои женщины, и ты можешь делать с ними, что тебе заблагорассудится, если только можешь дать им ощущение принадлежности, в котором они нуждаются. Надо быть психологом с этими суками, знать и соблюдать правила игры.

— Извините меня, — неожиданно раздался голос.

Он посмотрел вниз на невысокую седовласую чернокожую женщину в пальто. Она что-то держала рукой в сумке. Казалось, подуй на нее ветер с достаточной силой и она рассыплется.

— Чего тебе, бабуля? Ты вроде немного старовата, чтобы с тобой шалить.

Если женщина и поняла оскорбление, она не показала виду.

— Я тут ищу... ее, — выговорила она, доставая фотографию из бумажника, и Джи-Мэк почувствовал, как его сердце покатилось вниз.

* * *

Дверь слева от Алисы открылась, затем закрылась, но огни в коридоре за дверью также были погашены, и ей не удалось разглядеть того, кто вошел. Только пахнуло каким-то смрадом, и ее затошнило. Она не могла слышать шагов, и все же не сомневалась, что какая-то фигура кружится вокруг нее, оценивая.

— Пожалуйста, — выговорила Алиса, и на это ушли все силы. — Пожалуйста, что бы там я ни сделала, простите меня. Я никому ничего не скажу. Я даже не знаю, где я. Отпустите меня, и я буду хорошей девочкой, обещаю.

Шепот нарастал, послышался смех вперемежку с голосами. Потом что-то коснулось лица, она кожей почувствовала покалывание, и ее сознание переполнили образы. Казалось, кто-то роется в ее воспоминаниях, как в вещах или бумагах, на краткий миг поднося их к свету, затем отбрасывая ненужное ей под ноги. Она видела мать, тетю, бабушку...

Дом, полный женщин, на клочке земли на краю леса; мертвец, лежавший в гробу, женщины, собравшиеся вокруг гроба, ни одна из них не плачет.

Одна из них протягивает руку к хлопковой простыне, закрывающей мертвецу голову, вот простыня откинута: у него почти нет лица, оно разворочено, кто-то сотворил страшную месть над ним. В углу застыл мальчик, он высоковат для своего возраста, на нем дешевенький, взятый напрокат костюм, и она знает его имя.

Луис.

— Луис, — шепчет она, и ее голос, кажется, отзывается эхом по всей этой комнате, отделанной кафелем. Тот кто-то, что рылся в ее памяти, отходит в сторону, но она все еще слышит его дыхание, пахнущее землей.

Землей и чем-то горелым.

— Луис, — повторила она.

Ближе, чем брат мне. Моя кровь.

Помоги мне.

Ее руку, сжатую рукой другого, поднимают. Рука застывает на чем-то изодранном и разбитом. Она ощупывает то, что когда-то было лицом: глазные впадины, теперь пустые; фрагменты хрящей там, где когда-то был нос; лишенная губ щель для рта. Щель открывается, обхватывает пальцы, затягивая их внутрь, затем осторожно закрывается, и она снова видит тело в гробу: человек без лица, его голова, размозженная ударами того, кто...

— Луис!

Она уже теперь кричит, кричит им обоим. Рот на ее пальцах больше не мягок. Зубы прорываются из мякоти, острые, словно иглы, и впиваются в ее руку.

Это бред. Это не явь.

Но боль — это уже явь, и чье-то присутствие не ее бред.

Она еще раз зовет его по имени:

— Луис...

И начинает умирать.

* * *

Джи-Мэк по-прежнему отворачивал от нее лицо, разглядывая своих женщин, автомобили, улицы — все что угодно, лишь бы занять чем-то свое внимание и заставить ее отойти от него.

— Ничем не могу помочь, — выдавил он. — Обратись в «Пять-ноль». Там пекутся о пропавших.

— Она работала здесь, — сказала женщина. — Та, которую я ищу. Она работала на вас.

— Сказал же, ничем не могу помочь. Двигай отсюда поскорее, иначе нарвешься на неприятности. Никому не охота решать твои загадки. Люди здесь хотят делать деньги. Это бизнес. Видишь, кругом один доллар.

— Я могу заплатить вам. — Она вытащила стопочку потертых банкнот.

— Не нужно мне денег. Прочь с глаз моих.

— Пожалуйста, — с мольбой произнесла она, протягивая фотографию молодой чернокожей женщины. — Только посмотрите на эту фотографию.

Джи-Мэк взглянул на фото и тут же попытался изобразить полное безразличие, словно ничего особенного не увидел, но в животе у него резко кольнуло.

— Не знаю такой, — ответил он.

— Но, может быть...

— Я сказал, никогда не видел.

— Но вы даже толком не посмо...

И тут со страха Джи-Мэк совершил свою самую большую ошибку. Он резко развернулся и замахнулся на женщину. Удар пришелся по левой щеке. Она отшатнулась к стене, бледное пятно проявилось на ее коже — след от его удара.

Он грязно выругался.

— И не смей слоняться здесь больше.

Женщина судорожно сглотнула, и он увидел, как глаза ее наполнились слезами, готовыми пролиться через край. Она попыталась удержать их. «У старой суки железная воля», — невольно отметил он. Она снова положила фотографию в сумку, затем побрела прочь. С другой стороны улицы — Джи-Мэк заметил и это — на них внимательно смотрела Шантал.

— Мать твою, чего уставилась? — крикнул он ей и шагнул в ее сторону. Шантал попятилась, но тут ее заслонил зеленый «таурас». Делового вида тип средних лет опустил окно и вступил в переговоры с девицей. Когда они сошлись в цене, Шантал села в машину рядом с водителем и они уехали, направляясь к одной из многих комнат за пределами главной улицы. С этой сучкой придется побеседовать еще об одном ее пороке — любопытстве.

* * *

Джекки Гарнер стоял по одну сторону окна, я — по другую. С помощью маленького зубоврачебного зеркальца я видел, как двое мужчин в гостиной смотрят телевизор. Одним из них был Гарри, брат Торранса. Шторы на другом окне, которое я принял за окно спальни, были задернуты, и мне показалось, что я слышу изнутри голоса мужчины и женщины, говоривших между собой. Я дал знак Джекки оставаться на месте, затем сам передвинулся к окну спальни. Пальцами поднятой вверх правой руки я отсчитал: три, два, один, затем швырнул дымовую шашку в окно спальни. Джекки пробил своей шашкой стекло гостиной, затем через секунду последовал за ней сам. Немедленно вредоносные зеленые пары заструились из всех отверстий. Мы отступили, заняв позиции в тени, наискосок от парадного и черного входов в дом. Мне были слышны кашель и крики внутри, но я не мог ничего видеть. Тем временем дым полностью заполнил гостиную комнату. Зловоние стояло невероятное, глаза жгло даже мне, хотя я и стоял на большом расстоянии.

Парадная дверь открылась, и двое мужчин вывалились во двор. У одного из них в руке был пистолет. Мужчина упал на колени в траву, и его начало сильно тошнить.

Откуда-то над ним навис Джекки, прижал своей большой ступней руку с пистолетом, затем изо всех сил пнул его другой ногой. Второй мужчина, Гарри Торранс, лежал на земле не шелохнувшись, прижимая тыльные стороны ладоней к глазам.

Секундами позже открылся черный ход и появилась Оливия Моралес, споткнувшись на пороге. Почти вплотную к ней двигался Дэвид Торранс. Он был без рубашки и прижимал к лицу мокрое полотенце. Как только он вышел из дома, он отнял полотенце от лица и рванул в сторону соседнего двора. Его глаза покраснели и слезились, но так ужасно, как другие, он не страдал.

Дэвид почти уже забрался на стену, когда я появился из темноты и схватил его снизу за ноги. Он со всей дури шлепнулся о землю, пукнув при этом с оглушительным звуком. Так он и лежал там, разглядывая меня, слезы катились у него по щекам.

— Ты кто?

— Меня зовут Паркер.

— Ты отравил нас газом.

Он извергал обычные слова, как проклятия.

— Ты пытался украсть мою машину.

— Ага, но... ты... ты отравил нас газом. Какой же сукин сын травит людей газом?

Джекки Гарнер, неуклюже ковыляя, двигался по лужайке. Насколько я мог видеть, он оставил лежать на земле Гарри и другого мужчину, стянув их руки и ноги пластиковыми шнурами. Торранс повернул голову, пытаясь взглянуть на вновь появившегося.

— Вот этот и травит.

Джекки пожал плечами.

— Сочувствую. Но теперь по крайней мере знаю, что это сработает.

* * *

Джи-Мэк зажег сигарету и заметил, как дрожат руки. Он не хотел думать о девчонке на фото. Она исчезла, и Джи-Мэк никогда не хотел бы снова встретиться с теми, кто забрал ее. Они выяснят, что кто-то справлялся о ней, и тогда другой сутенер станет проявлять заботу о команде Мэка, потому что сам Мэк будет уже мертв.

И, хотя Мэк не знал этого, жить ему оставалось считанные дни.

Ему не следовало бить эту женщину.

* * *

А в белой, отделанной кафельной плиткой комнате Алиса, теперь раздавленная и разбитая, готовилась к последнему вздоху. Другой рот припал к ее губам в ожидании. Он мог чувствовать его прибытие, мог испытывать его сладость. Женщина содрогнулась, затем обмякла. Он ощутил, как ее душа вошла в него и новый голос добавился к большому хору внутри.

Глава 2

Дни похожи на листья, ожидающие своего часа, когда придется опасть.

Прошлое прячется в тени нашей жизни. Оно беспредельно терпеливо сохраняет спокойную уверенность в том, что все, что мы сделали, и все, что мы не сумели сделать, должно непременно вернуться и оставаться с нами навсегда. Когда я был молод, то без всяких мыслей провожал любой уходящий день, как пушинки одуванчика, которые вверяли себя ветру, легко и радостно выплывая из моих детских рук, и исчезали где-то за плечом, а я, тогдашний мальчишка, продолжал идти дальше по дорожке навстречу закату... и домой.

Тогда не о чем было сожалеть, ведь впереди предстояло еще столько дней. Царапины и ранки затянутся, обиды забудутся, и в мире достаточно света, чтобы озарить дни, которые шли на смену.

Теперь, оглядываясь назад через плечо на тропинку, которую я выбрал, я вижу, какой извилистой она стала, как заросла там, где семена прошлых поступков и наполовину уже забытых грехов пустили корни. Кто-то еще следует тенью за мной по моей тропинке. У этой тени нет имени, но она напоминает Сьюзен, мою погибшую жену, а вот и Дженнифер, моя первая дочь, которую убили вместе с матерью в нашем маленьком домике в Нью-Йорке, идет с ней рядом.

Какое-то время я жалел, что не умер тогда вместе с ними. Иногда те сожаления возвращаются с новой силой.

Я двигаюсь все медленнее по жизни теперь, и подлесок цепляет меня. Вот эрика оплетается вокруг лодыжек, трава щекочет кончики пальцев, и, когда я иду, под ногами похрустывает земля опавшими листьями полумертвых дней.

Прошлое, это чудовище моего собственного творения, поджидает меня.

Прошлое поджидает нас всех.

Я проснулся в темноте, рассвет еще только приближался. Рейчел спала подле меня в полном неведении. В маленькой комнате, рядом с нашей, безмятежно посапывала наша крошка дочь. Мы создали это место вместе. Тихую гавань для нас. Но то, что я видел вокруг себя сейчас, не было больше нашим домом. Какое-то странное совмещение несовместимого, сочетание несочетаемого, собранные вместе воспоминания о вещах.

* * *

Была кровать, которую мы с Рейчел выбрали, но стояла она теперь не в спальне, выходящей окнами на Скарборские болота. Нет, меня окружал город. Я мог слышать доносившийся снизу шум улицы и звуки сирены, завывающие вдалеке. Вот и туалетный столик из дома моих родителей, а на нем лежит косметика моей умершей жены. Я мог разглядеть щетку для волос на прикроватной тумбочке слева от меня, там, за головой спящей Рейчел. Волосы Рейчел — рыжие. Волосы, застрявшие в щетке, были светлыми.

Я вышел в коридор в Мэне, а спустился по лестнице в Нью-Йорке. Она ждала в гостиной. Там, за окном, болота светились серебром в сиянии лунного света. Какие-то тени двигались по воде, хотя ночное небо было безоблачным. Тени бесконечным потоком медленно перемещались на восток, пока где-то там, вдали, их наконец не втягивал в себя дожидающийся их океан. Теперь не слышно было движения транспорта, и никакие городские шумы не разрушали хрупкую тишину ночи. Все было неподвижно, если не считать теней там, на болоте.

Сьюзен сидела у окна, спиной ко мне, ее волосы стягивал зеленовато-голубой бант. Она смотрела через стекло на маленькую девочку, которая скакала вприпрыжку на лужайке. Волосы у девочки были такие же светлые, как у матери. Она считала шаги, от усердия опустив голову вниз.

И тут моя умершая жена заговорила.

«Ты забыл нас».

Нет, я не забыл.

«Тогда кто та, которая спит подле тебя теперь, на том месте, где когда-то спала я? Кто обнимает тебя в ночи? Кто она, родившая тебе дитя? Как ты можешь говорить, что ты не забыл, когда от тебя пахнет ее духами?»

Я здесь. Ты здесь. Я не могу забыть.

«Ты не можешь любить двух женщин всем сердцем. Одна из нас должна быть потеряна для тебя. Разве не правда, что ты больше не думаешь о нас в тишине между каждым ударом сердца? Разве нет в твоей жизни минут, когда нас нет в твоих мыслях, когда ты утопаешь в ее объятиях?»

Она выплевывала слова, и сила ее гнева распыляла кровь на стекле. Там, за окном, девочка перестала прыгать и посмотрела на меня сквозь стекло. Темнота затушевала черты ее лица, и я был этому благодарен.

«Она была твоим ребенком».

Она навсегда останется моим ребенком. В этом мире или в следующем, но она всегда будет моей.

«Мы не уйдем. Мы не исчезнем. Мы не отступимся и не оставим тебя. Ты будешь помнить нас. Ты нас не забудешь».

Она повернулась, и я еще раз увидел ее разбитое лицо и пустые глазницы, и воспоминания о мучениях, которые она вынесла ради меня, вернулись ко мне с такой силой, что я содрогнулся, все мое тело вытянулось, а спина прогнулась с такой силой, что я слышал, как трещит позвоночник. Внезапно я проснулся оттого, что душил себя в собственных объятиях: руки были скрещены на груди, пальцы вцепились в кожу и волосы на затылке. Рот скривила страдальческая гримаса. Рейчел гладила меня и шептала: «Тихо, тихо», а моя маленькая дочь плакала голосом той, другой, и весь этот мир был тем местом, которое мертвые не хотят покидать, ведь покинуть этот мир для них означает быть забытыми, а они никогда не будут забыты.

Рейчел успокаивающе провела рукой по моим волосам, затем пошла к нашему ребенку. Я слышал, как она воркует над дочерью, как ходит с ней на руках, дожидаясь, пока не утихнет ее плач. Она так редко плакала, эта маленькая девочка, наша Саманта, очень тихая девочка. Она совсем не была похожа на ту, что была потеряна, и все же временами я видел в ней некоторое подобие Дженнифер, даже в первые месяцы ее жизни. Также порой, мне казалось, я улавливал едва заметное сходство со Сьюзен в ее чертах. Но ведь этого не могло быть.

Я не забуду их. Их имена были в моем сердце наряду с многими, очень многими другими. Теми, кто однажды пропал, и теми, кого я не сумел отыскать; теми, кто доверял мне, и теми, кто противостоял мне; теми, кто умер от моих рук, и теми, кто умер от рук других. Каждое имя было написано, нет, вырезано бритвой, на моей плоти, имя поверх имени, буквы сливались и путались, и все же каждое отчетливо проступало, каждое тончайшей гравировки на моем сердце.

Я не смогу забыть.

Они не позволят мне забыть.

И они не отпустят меня.

* * *

Приглашенный священник в католической церкви Святого Максимилиана Колбейского с усилием совладал с собой и постарался внятно сформулировать свое смятение и недоумение от увиденного.

Что... что это на нем надето?

Объектом его смятения стал невысокого роста человечек, в прошлом вор-взломщик, одетый в костюм, который, казалось, сшили из какой-то особой синтетической ткани, добытой со складов НАСА. Сказать, что ткань поблескивала и мерцала при движении обладателя костюма, было бы недооценить ее способность преломления света. Этот костюм сиял, подобно ярчайшей новой звезде, охватывая каждый доступный цвет в спектре. Если бы Жестяной человек из «Волшебника из страны Оз», обновляя свой прикид, остановил выбор на мастерской по покраске автомобилей, в обновленном своем виде он чем-то напоминал бы Эйнджела.

— Похоже, его наряд сделан из какого-то металла, — заметил священник, не скрывая некоторого предубеждения.

— С высокими отражательными способностями, — добавил я.

— О, да. — Священник еще не оправился от потрясения и был явно сбит с толку. — Не думаю, что я когда-либо прежде видел хотя бы нечто подобное. Он... э... это ваш друг?

Я попытался не выдать голосом некоторого смущения.

— Он один из крестных отцов.

Наступила многозначительная пауза. Этот приглашенный священник служил миссионером в Юго-Восточной Азии и сейчас проводил отпуск дома. Вероятно, ему довелось многое видеть в своей жизни. В какой-то степени было лестно думать, что заштатный обряд крещения в Южном Мэне заставил его потерять дар речи.

— Надо, по возможности, держать его подальше от открытого огня, — сказал священник, как только сумел заставить себя произнести нечто вразумительное.

— Было бы разумно.

— Конечно, ему все равно придется держать свечу, но я попрошу его держать ее на вытянутой руке. С этим все должно быть в порядке. А крестная мать?

Теперь пришла моя очередь выдержать паузу перед ответом.

— Вот тут-то и начинаются сложности. Видите того джентльмена, стоящего рядом с ним?

Подле Эйнджела, возвышаясь над ним по крайней мере на фут, одетый в строгий темно-синий костюм, стоял его любовник Луис. Можно было бы описать Луиса как обывателя — республиканца, вышедшего из простонародья, — только любой уважающий себя обыватель-республиканец, вышедший из простонародья, поторопился бы запереть двери на все задвижки, закрыть ставни и ждать появления конной полиции, а не допустить в свою компанию этого человека.

Он был в темных солнечных очках, но даже под их защитой он, похоже, изо всех сил старался не смотреть в сторону своего столь впечатляющего спутника. По правде говоря, Луис производил бы хорошее впечатление, если бы не этот его бросающийся в глаза спутник.

Только вот дело как раз осложнялось тем, что Эйнджел явно демонстрировал желание следовать за Луисом по пятам повсюду и даже иногда заговаривал с ним.

— Высокий джентльмен? Он, кажется, немного не к месту.

Весьма верное впечатление. Луис выглядел, как всегда, безупречно, и мало что в его физическом облике могло навести постороннего человека на подобное высказывание. Вряд ли священника могли смутить его рост или цвет кожи. И все же, как ни странно, чувствовалось, что он совсем другой и от него исходит смутное ощущение потенциальной опасности.

— Ну, как я полагаю, он тоже будет крестным отцом.

— Два крестных отца?

— И крестная мать: сестра моей супруги. Она где-то там, на улице.

Священник заерзал на месте, выдав этим свои переживания.

— Как-то все чересчур необычно.

— Я знаю. Но в таком случае они необычные люди.

Был конец января, и в тенистых местах снег еще не таял. Двумя днями раньше я ездил на винный склад в Нью-Гемпшир закупать дешевую выпивку для праздника в честь обряда крещения.

Закончив с делами, я решил прогуляться вдоль реки Андроскоггин. Лед у берега все еще был толщиной с фут, хотя и усеян трещинами. Но середина реки уже освободилась ото льда, и вода медленно и неуклонно текла по направлению к морю. Я шел по берегу против течения, вдоль густо поросшего ельником уступа, который река создала за многие годы, отхватывая куски топи, где болотные ягодные кустарники мирно сосуществовали с елями и лиственницами. В конце концов я добрел до зеленовато-фиолетового болотистого берега, где мох сфагнум был увит клюквой. Я отщипнул ягоду, подслащенную морозом, и положил в рот. Потом медленно надкусил, чтобы почувствовать вкус сока.

Отыскал давно поваленное дерево, посеревшее и местами подгнившее, и присел на него. Наступала весна, а вместе с ней долгое неторопливое таяние. Снова появятся новые листья и новая жизнь.

Сколько себя помню, я всегда был «зимним» человеком. Теперь, больше чем когда-либо прежде, я не желал изменений, хотел остаться закованным в лед, запорошенным снегом, свернувшимся коконом. Я думал о Рейчел и Саманте и о тех других, кто ушел перед ними. Жизнь замедляется зимой, но теперь я хотел, чтобы она полностью остановила свое поступательное движение для всех, кроме нас троих. Если бы я мог удержать нас здесь, обернуть всех троих в белое, то, возможно, все было бы прекрасно. Если дни будут продвигаться только для нас, то никакая боль нас не застигнет. Никто не появится у нашего порога, никто не предъявит нам никаких требований, кроме тех элементарных вещей, в которых мы сами нуждались и которые легко и свободно отдавали друг другу.

И все же даже здесь, среди тишины зимнего леса и поросшего мхом болота, тайная жизнь продолжала идти полным ходом под покровом снега и льда.

Покой и неподвижность были всего лишь уловкой, иллюзией и могли провести лишь тех, кто не желал или не был способен приглядеться пристальнее и увидеть то, что лежит под поверхностью. Время и жизнь неуклонно и непреклонно движутся вперед.

Тем временем уже темнело. Скоро наступит ночь, и снова придут они.

Они приходили все чаще, маленькая девочка, которая была почти моей дочерью, и ее мать, которая была не совсем моя жена. Их голоса звучали все требовательнее, память о том, какими они были со мной в этой жизни, все больше искажалась под влиянием форм, которые они приняли в следующей. Когда они только начали приходить, я не мог бы объяснить, что это было. Я воспринимал их как видения, вызванные скорбью по ним, как творения моего лишенного покоя, измученного чувством вины сознания, но постепенно они стали принимать форму своего рода несусветной реальности. Я не привыкал к их присутствию, но учился принимать это. Реальность или воображение, но тогда они все еще символизировали любовь, которую я когда-то чувствовал и продолжал чувствовать. Но теперь они становились немного другими, и шепот их любви уже цедился сквозь сжатые зубы.

Мы не будем забыты.

Все трещало и разваливалось вокруг меня, и я не знал, что делать, поэтому сидел посреди снега и льда на подгнившем стволе дерева и отчаянно желал, чтобы часы прекратили свой бег.

* * *

Было много теплее, чем в предыдущие дни. Рейчел стояла у церкви, держа на руках Сэм, завернутую во все белое. Мать Рейчел, Джоан, стояла рядом. Наша дочь крепко зажмурила глаза во сне, как будто чего-то сильно испугалась. Зимнее солнце на ярко-голубом небе заливало своими холодными лучами Блэк Поинт. Наши друзья и соседи разбрелись по церковному двору, разговаривая друг с другом или куря. Большинство приоделись для случая, радуясь отличному поводу надеть на себя праздничную одежду зимой. Кое-кому я кивнул, отвечая на поздравления, затем присоединился к Рейчел и Джоан.

Когда я приблизился, Сэм проснулась и замахала ручонками. Она зевнула, затуманенным взглядом огляделась вокруг, затем решила, что нет ничего такого уж важного, чтобы не подремать еще. Джоан подвернула белый платок под подбородком Сэм, чтобы сохранить тепло. Эта невысокая, крепко сбитая женщина не слишком признавала косметику и очень коротко стригла свои серебристые волосы. Впервые повстречавший ее тем утром, Луис высказал предположение, что она пытается войти в контакт со своим вторым "я", страдающим лесбийскими наклонностями. Я посоветовал ему попридержать свое мнение при себе, иначе Джоан Вулф попытается войти в контакт со вторым "я" Луиса, разорвав грудь и вырвав сердце этого гея. Мы с ней по большей части неплохо ладили, но я знал, что ее беспокоит безопасность дочери и новорожденной внучки, и эти опасения объясняли появление отчужденности и холодности между нами. Я признавал, что Джоан имела причины испытывать тревогу из-за случившегося с моей первой семьей, но от этого мне ничуть не легче было выносить ее молчаливое неодобрение. Однако по сравнению с моими отношениями с отцом Рейчел мы с Джоан были просто сердечными друзьями. Стоило Фрэнку Вулфу залить в себя пару бокалов со спиртным, как он начинал чувствовать насущную потребность высказаться в мой адрес. И большинство наших встреч завершались словами: «Послушай, если хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь, случится с моей дочерью...»

На Рейчел было светло-голубое однотонное платье, очень простенькое, без лишних украшений. На спине платье чуть замялось, а из шва почему-то торчала нитка. Она выглядела утомленной, рассеянной и смущенной.

— Я могу взять Сэм у тебя, если хочешь, — предложил я.

— Нет, с ней все в порядке.

Ответ показался мне слишком поспешным. Я был вынужден сделать шаг назад, как будто меня больно ударили прямо в грудь. Я посмотрел на Джоан. Через пару секунд она отошла к младшей сестре Рейчел, Пэм, которая курила и флиртовала с группой восхищавшихся ею местных парней.

— Знаю. — Я старался говорить спокойно. — Меня больше беспокоишь ты.

Рейчел на мгновение прижалась ко мне, но затем (словно отсчитывала секунды, когда можно будет снова увеличить расстояние между нами) отодвинулась от меня.

— Я всего лишь хочу, чтобы все поскорее закончилось. И хочу, чтобы все эти люди ушли.

Мы не пригласили слишком много народу на крестины. Кроме, естественно, Эйнджела и Луиса, из Нью-Йорка подоспели Уолтер и Ли Кол, основную же часть небольшой компании, ожидавшей церемонию, составляли ближайшие члены семейства Рейчел и некоторые наши общие друзья из Портленда и Скарборо. В общей сложности набралось человек двадцать пять или тридцать, не больше, и почти все после церемонии предполагали вернуться в наш дом. Обыкновенно Рейчел приходила в восторг от такой компании, но с появлением Сэм она становилась все более замкнутой, отдаляясь даже от меня. Я пытался вызвать в памяти события, сопровождавшие первые дни жизни Дженнифер, и хотя она была настолько же крикливой, насколько Сэм тихой, я не мог вспомнить, чтобы мне пришлось тогда столкнуться с чем-то подобным. Ничего невероятного не происходило. Естественно, на Сэм сосредоточилось все внимание молодой матери, вся энергия Рейчел теперь направлялась в одно русло. Я пытался помогать ей всем, чем только мог, и мог бы делать больше, если бы она только захотела. Я смог бы меньше работать, чтобы взять на себя часть домашних забот и дать Рейчел хоть немного времени для отдыха, но казалось, что ее почти раздражало мое присутствие, а с прибытием Эйнджела и Луиса тем утром, похоже, напряженность между нами все больше возрастала.

— Я могу сказать им, что ты плохо себя чувствуешь, — предложил я. — Чуть позже ты просто отнесешь Сэм наверх в нашу комнату и избавишься от всех. Они поймут.

Она покачала головой.

— Это все не то. Я хочу, чтобы они ушли. Понимаешь?

По правде сказать, тогда я ее не понял.

* * *

Женщина приехала к автомастерской рано утром. Мастерская размещалась на окраине района, в котором селились если еще не совсем преуспевающие, то уже не опасавшиеся признаться в своем стремлении к успеху. Она добралась на подземке до Куинз, но ей пришлось дважды сменить поезда, так как она перепутала линии. Улицы были более спокойные сегодня, хотя она по-прежнему находила мало приятного даже в этом месте. Лицо саднило, а левый глаз отзывался болью каждый раз, когда она моргала.

Женщине потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя после того, как тот молодой парень ударил ее. Не в первый раз на нее поднял руку мужчина, но никогда прежде ее не бил незнакомец, да еще годящийся ей в сыновья. Она чувствовала себя оскорбленной, и в ней закипал гнев, и в первые минуты ей захотелось, возможно, впервые в жизни, чтобы Луис оказался рядом, чтобы она могла пожаловаться ему, а затем наблюдать, как он в ответ размазывает по стенке этого мерзкого сутенера.

В темном переулке она оперлась руками о колени и склонила голову. К горлу подступила тошнота. Руки дрожали, капли пота поблескивали на лице. Она закрыла глаза и начала молиться, пока чувство гнева не ушло, и по мере того, как гнев покидал ее, руки переставали дрожать, а кожа снова становилась прохладной.

Рядом с собой она услышала женский стон и грубый мужской голос, произносивший грязные слова. Она посмотрела направо и увидела две тени, ритмично двигавшиеся на мешках с мусором. Автомобили медленно проезжали мимо. Окна были опущены, на лицах водителей в свете уличных фонарей и фар отражались жестокость и похоть.

Высокая белая девушка пошатывалась на розовых каблуках, ее тело лишь слегка прикрывало некое подобие белья. Подле нее чернокожая женщина облокотилась на капот автомобиля, чтобы привлечь внимание проходящих мужчин. Темп ритмичных толчков на мешках умножился, женские стоны, фальшивые и пустые, стали тоном выше, потом наконец прекратились вовсе.

Прошло несколько секунд, и она услышала шаги. Мужчина вышел из темноты первым. Он был белым, молодым и хорошо одетым. Его галстук сбился набок, и он поправлял руками волосы, чтобы привести их в порядок после своих упражнений.

Она почувствовала запах алкоголя и дешевого одеколона. Он едва взглянул на старуху у стены и повернул на улицу.

За ним через какое-то время показалась невысокая белая проститутка. По виду эта девчушка едва ли достигла возраста, когда по закону можно получать водительские права. Она была одета в черную мини-юбку и топ с неимоверным вырезом. Каблуки добавляли дюйма два к ее крошечному росту, темные волосы были коротко подстрижены, а тонкие черты лица грубо замалеваны дешевой косметикой.

Казалось, боль сковывала ее тело — с таким трудом она шла. Юная проститутка уже совсем было прошла мимо пожилой женщины, когда та протянула руку, нет, не удерживая, а просто умоляя остановиться.

— Извините меня, мисс.

Молодая девушка задержалась. Та, что была много старше, разглядела медленно гаснувший свет в ее огромных синего цвета глазах.

— Я не смогу дать вам денег.

— Мне и не нужно. У меня тут фотокарточка. Прошу вас, взгляните, может быть, вы скажете, не знаете ли вы ее.

Женщина достала из кармана фотографию дочери. После некоторого колебания девочка взяла снимок в руки. Какое-то время она разглядывала его, затем вернула назад.

— Она исчезла.

Пожилая женщина осторожно пододвинулась ближе. Она боялась чем-нибудь спугнуть собеседницу.

— Вы ее знаете?

— Да нет. Я видела ее тут, но она исчезла через день, может, через два после того, как я начала. Я слышала, здесь ее звали Ла Шан, но не думаю, что это было ее настоящее имя.

— Нет, ее зовут Алиса.

— Вы ее мать?

— Да.

— Она вроде бы была хорошей.

— Да, она хорошая.

— У нее была подруга. Серета.

— А вы знаете, где я могу найти ее подругу?

Девочка покачала головой.

— Она тоже исчезла. Мне жаль, но мне нечего больше сказать. Я должна идти.

Прежде чем женщина успела остановить ее, девушка влилась в поток. Женщина последовала за нею, не спуская с нее глаз. Она видела, как юная проститутка пересекла улицу и протянула деньги молодому чернокожему мужчине, который ударил ее, затем снова заняла место рядом с другими проститутками, выстроившимися вдоль улицы.

Где же полиция? Как они могли позволять всему этому продолжаться буквально у них на пороге? Этому рабству, этому страданию? Как полиция могла допустить, чтобы пользовались такой маленькой девочкой, медленно убивая ее? И если они могли допустить все это, неужели их заботила бы судьба другой заблудшей чернокожей девушки, которая упала в эту реку человеческой низости и которую затянул водоворот?

Какой же глупой надо быть, чтобы посчитать, что ей удастся в одиночку найти свою дочь в этом диком и странном городе, в который она решилась приехать. Она все же позвонила сначала в полицию, прежде чем задумала отправиться на север, и рассказала им все детали по телефону. Они посоветовали ей лично подать заявление, как только она приедет в город, и она сделала это. Она внимательно следила за выражением лица полицейского, когда рассказывала ему о своем ребенке, и видела, как оно менялось. Ее дочь для него была очередной наркоманкой, дрейфующей среди опасностей. Возможно, он действительно постарается сделать все возможное, как и обещал, но она знала, что исчезновение ее малютки не могло сравниться по важности с пропажей белой девочки, чьи родители имели деньги или влияние, или хотя бы той, у которой не найти следов от уколов между пальцами рук и ног. Утром она хотела еще раз зайти в полицию и описать им мужчину, который ударил ее, и молодую проститутку, с которой она успела поговорить, но потом поняла, что это ничего не даст. Она нуждалась в том, для кого ее дочь будет значить больше, чем всего лишь очередное имя в постоянно растущем списке исчезнувших людей.

В тот день было воскресенье, но жалюзи, закрывающие центральный вход в автомастерскую, оставались закрытыми лишь наполовину, и внутри играла музыка.

Женщина присела и, пригнувшись, пролезла в тускло освещенное помещение. Худощавый мужчина в рабочем комбинезоне склонился над двигателем большого иностранного автомобиля.

* * *

Парня звали Арно. Подле него из двух одинаковых динамиков небольшого разбитого радиоприемника раздавался голос Тони Беннетта.

— Здравствуйте, — нерешительно произнесла женщина.

Арно повернул к ней голову.

— Мне жаль, леди, но мы закрыты.

Он знал, что ему следовало закрыть жалюзи полностью, но ему нравилось, когда снаружи поступало хоть немного свежего воздуха, да и в любом случае он не собирался задерживаться допоздна. Этот «ауди» должен быть готов к утру понедельника, работы оставалось на час, максимум на два.

— Мне нужен один человек.

— Босса сегодня нет.

Женщина подошла ближе, и Арно увидел припухшую щеку. Он вытер руки о тряпку и на время забыл об автомобиле.

— Эй, с вами все в порядке? Что это такое с вашим лицом?

Женщина стояла теперь совсем близко к нему. Она пыталась спрятать и свою беду, и свою тревогу, но механик разглядел все это в ее глазах. Словно напуганный ребенок смотрел оттуда.

— Я ищу одного человека, — повторила женщина. — Он дал мне вот это.

Она вытащила кошелек из сумки и осторожно извлекла оттуда карточку, слегка пожелтевшую по краям. Если не считать этого признака естественного старения, она была в отличном состоянии. Механик отметил, что карточка, видимо, тщательно хранилась с давних времен. Так, на всякий случай, если вдруг очень понадобится.

Арно взял в руки карточку. На ней была только картинка: змей, распластавшийся под ногой ангела, облаченного в доспехи. В правой руке ангел держал копье, острие которого вонзалось в чудовище.

Черная кровь струилась у того из раны. На обороте карточки стоял телефонный номер сервисной службы. И единственная буква Л, выведенная от руки черными чернилами. Адрес автомастерской, в которой они теперь стояли, был написан теми же черными чернилами.

Немногие обладали такими карточками, а уж карточек с приписанным адресом мастерской механик вообще никогда не видел. Обычно хватало одной буквы Л.

По сути, эта небольшая карточка служила своего рода «вездеходовским пропуском» и подразумевала просьбу, нет, приказ, оказывать любую и всяческую помощь тому, кто владел ею.

— Вы звонили по номеру?

— Я не хочу говорить с ним ни через какую службу. Мне надо его увидеть.

— Его здесь нет. Он уехал из города.

— Куда?

Механик поколебался перед ответом.

— В Мэн.

— Я была бы благодарна вам, если бы вы дали мне адрес, где его искать там.

Арно направился в офис, налево от основного помещения мастерской. Там в полном беспорядке он отыскал записную книжку. Он просмотрел ее, нашел нужную ему запись, затем взял листок бумаги и переписал туда необходимые детали. Затем сложил бумагу и отдал женщине.

— Вы хотите, чтобы я позвонил ему вместо вас и предупредил о вашем приезде?

— Спасибо, не стоит.

— Вы на машине?

Она отрицательно качнула головой.

— Я приехала сюда на метро.

— Вы знаете, как добраться до Мэна?

— Еще нет. Автобусом, полагаю.

Арно надел куртку и вытащил набор ключей из кармана.

— Я отвезу вас в Порт Оторити и посажу там на автобус.

Впервые за все время женщина улыбнулась.

— Спасибо, я вам очень благодарна.

Арно посмотрел на нее, осторожно коснулся ее лица, ощупывая опухоль.

— Если вам больно, я могу помочь. У меня есть средство от ушибов.

— Ничего, пройдет и так.

Он кивнул.

«Тот, кто сделал вам больно, нажил себе большие неприятности. Тот, кто обидел вас, не проживет и недели».

— Тогда пойдемте. У нас есть время, я куплю вам кофе и горячей сдобы в дорогу.

«Мертвец. Он — мертвец».

* * *

Нас собрали небольшой группой вокруг купели, остальные гости разместились на ближайших скамьях. Святой отец сказал небольшую вступительную проповедь, и теперь мы приближались к сути церемонии.

— Отвергаете ли вы Сатану и все его пустые посулы? — вопросил священник.

Он ждал. Ответа не последовало. Рейчел осторожно кашлянула. Эйнджел же, судя по всему, внимательно изучал нечто интересное на полу перед собой. Луис сохранял безмятежное безучастие. Он снял очки, и его взгляд был обращен куда-то чуть выше моего левого плеча.

— Вам надо ответить за Сэм, — шепнул я Эйнджелу. — Он не подразумевает именно вас.

Мои слова подействовали, утренние солнечные лучи осветили бесплодную пустыню.

— Уф, о'кей, сейчас, — воодушевился Эйнджел. — Безусловно. Абсолютно. Отклоняю, — с энтузиазмом выпалил он.

— Аминь, — проговорил Луис.

Священник, похоже, смутился от такого напора.

— Это означает «да», — уточнил я.

— Верно. — Святой отец явно подбадривал себя. — Хорошо.

Рейчел бросала на Эйнджела гневные взгляды.

— Что-то не так? — удивился Эйнджел, недоуменно возводя руки кверху. Тут воск от свечи закапал на рукав его жакета. От рукава пошел едкий запах.

— Ау... уа... у... — заволновался Эйнджел. — Ведь первый раз только и надел.

Во взглядах Рейчел уже засверкали молнии.

— Только открой еще раз рот, так в этом наряде и похороним, — не сдержалась она.

Эйнджел затих. Принимая во внимание создавшуюся ситуацию, это был умнейший ход с его стороны.

* * *

Место было у окна с правой стороны. За один день она уже проехала и еще проедет больше штатов, чем за всю свою предыдущую жизнь. Автобус въехал на Южную станцию в Бостоне. Теперь ей надо было убить тридцать минут, и она, поблуждав по залу ожидания «Амтрэка», купила себе кофе и датское печенье. И то и другое стоило дорого, и она с тревогой посмотрела на оставшиеся купюры в кошельке и немного мелочи, но ее мучил голод даже после горячей сдобы, которую юноша из гаража так любезно купил ей. Она села и стала смотреть на проходящих мимо людей. Деловые люди в костюмах, при галстуках, измученные и беспокойные мамаши с детьми. Она смотрела, как со щелчком сменяются названия прибывающих и отбывающих поездов на большом табло над ее головой. Серебристые поезда на платформе были отполированы до блеска. Около нее села молодая чернокожая женщина и открыла газету. Аккуратно по фигуре подогнанный костюм, очень короткая стрижка. Коричневый кожаный портфель-дипломат она поставила у ног. На плече висела небольшая дамская сумочка. На левой руке мерцало обручальное кольцо с бриллиантом в тон портфелю.

"У меня есть дочь вашего возраста, — подумала пожилая женщина, — но она никогда не будет похожа на вас. Никогда в жизни не наденет такой ладно скроенный костюм, не станет читать то, что вы сейчас читаете, и ни один мужчина никогда не подарит ей кольцо, похожее на ваше. Моя дочь — заблудшая душа, мятежная душа, но я люблю ее, и она моя. Того мужчины, который зародил ее в моем чреве, уже нет. Он мертв, и его смерть не стала потерей для этого мира. Думаю, то, что он сотворил со мной, можно назвать насилием, раз я отдалась ему только из страха. Мы все боялись его и того, что он мог сделать с нами. Мы считали, что это он убил мою сестру, ведь она ушла с ним и не вернулась домой живой, а когда он сам возвратился к нам, он забрал меня вместо нее.

Но он умер за свои дела и умер ужасно. Нас спрашивали, хотим ли мы, чтобы они восстановили его лицо, хотим ли мы оставить гроб открытым. Мы попросили их оставить его таким, каким его нашли, и положить в сосновый гроб с веревками вместо ручек. Они отметили его могилу деревянным крестом, но в ночь после похорон я пришла на то место, где он лежал, забрала оттуда крест и сожгла его в надежде, что он будет забыт. Но я дала жизнь его дочери, и я любила ее даже при том, что в ней всегда было что-то от него. Возможно, моя девочка никогда не имела никакого шанса, взяв на себя проклятие своего отца. Он заразил ее, разлагая с самого мига ее рождения, причина ее разрушения лежала семенем у нее уже внутри. Моя дочь всегда была ужасным ребенком, сердитым ребенком, и все же зачем она уехала от нас ради той другой жизни? Разве могла она найти себя в таком городе, среди мужчин, которые пользовались ею за деньги, пичкали ее наркотиками и выпивкой, чтобы сделать ее податливой своим прихотям? Как мы могли позволить такому случиться с нею?

А мальчик — нет, мужчина, ведь он теперь уже мужчина, — пытался приглядывать за ней, но и он сдался, и теперь ее нет. Моя дочь пропала, и никому нет до этого ни малейшего дела, никто не разыскивает ее, никто, кроме меня. Но я заставлю их заняться этим. Она моя, и я верну ее. Он поможет мне, поскольку она — его кровь, и он должен ей по долгу крови.

Он убил ее отца. Теперь он возвратит ее к этой жизни и ко мне".

* * *

Гости разбрелись по дому. Кто-то, накинув пальто, вышел во двор. Там, под еще голыми деревьями, они наслаждались свежим воздухом, потягивая пиво и вино, закусывая горячим с бумажных тарелок. Как всегда, Эйнджел и Луис держались несколько в стороне от остальных. Они заняли каменную скамью, откуда было видно болото. Наш Лабрадор Уолтер улегся у них в ногах. Эйнджел нежно поглаживал ему голову. Я направился к ним, проверяя по дороге, вдоволь ли у всех питья и закуски.

— Хотите посмеяться? — вдруг спросил Эйнджел.

Я не был уверен, что настроен смеяться, но согласно кивнул.

— Живет один недотепа-селезень в пруду и прямо-таки кипятком писает, когда думает о другом селезне, который подкатывается к его девчонке. Решает нанять селезня-убийцу, ну, чтобы избавиться от соперника. Ему намекнули, что это обойдется ему в пять кусочков хлеба, оплата по результату.

Луис нарочито громко задышал, словно насосом закачивал воздух в легкие под невероятным давлением. Эйнджел проигнорировал его.

— Ну вот, прибывает этот селезень-убийца, и наш герой встречает его в тростнике. Убийца уточняет: «Значит, я его замочу, и к вам за оплатой». Наш недотепа возмущается: «Я вас не мочить его звал, он и так мокрый, когда ныряет».

Никто не отреагировал.

Наступила неловкая пауза.

— Мочить, — попытался объяснить Эйнджел. — Это значит...

— Глупость какая-то.

— Ну а мне смешно, — ерепенился Эйнджел.

Кто-то тронул меня за рукав, я обернулся. За спиной стоял Уолтер Кол.

Он уже ушел на пенсию, но в свое время, когда мы оба были полицейскими, он преподал мне очень многое. У нас были плохие дни, но теперь все позади, и он примирился с тем, кем я стал, и с тем, на что я был способен. Я оставил Эйнджела и Луиса препираться, и мы с Уолтером пошли назад к дому.

— Есть разговор. О твоем псе.

— Хороший пес. Не слишком умен, но зато предан.

— Я не нанимаю его на работу. Ты назвал его Уолтером.

— Мне нравится имя.

— Ты назвал своего пса в честь меня?

— Я думал, тебе это польстит. Остальным, во всяком случае, до этого нет дела. И он вовсе не похож на тебя. У него как минимум волос побольше.

— О, как смешно. На этого пса смотреть веселее, чем тебя слушать.

Мы вошли на кухню, Уолтер вытащил бутылку пива «Себаго» из холодильника. Я не предложил ему стакан. Я знал, он предпочитает пить из горлышка, как только появляется такая возможность, и каждый раз это означает, что он выпал из поля зрения жены. Я смотрел, как во дворе Рейчел разговаривала с Пэм.

Сестра Рейчел была ниже ее ростом, как говорится, кости да кожа. Всякий раз, обнимая Пэм, я опасался, как бы ее острые кости не проткнули меня насквозь. Сэм спала в одной из верхних комнат. С ней осталась мать Рейчел.

Уолтер заметил, что я следил за тем, как Рейчел двигалась через сад.

— Ладите вдвоем?

— Втроем, — напомнил я ему. — Кажется, все о'кей.

— Трудновато, когда в доме младенец.

— Я знаю. Еще не забыл.

Уолтер слегка приподнял руку. Казалось, он вот-вот коснется моего плеча, но его рука медленно опустилась.

— Прости. Нет, я не то чтобы забываю их. Не знаю, как и объяснить себе это состояние. Иногда все словно из другой жизни, другое время, что ли. Я понятно излагаю?

— Да. Я знаю, что ты хочешь этим сказать.

Подул ветер, и веревочные качели на дубу медленно завернулись дугой, как если бы невидимка-ребенок играл ими. Я мог видеть ручьи, серебрящиеся вдали на болотах, местами они сталкивались между собой, там, где их путь лежал через тростники, вода одного смешивалась с водой другого, и каждый изменялся безвозвратно после этих встреч. И в жизни людской все так же.

Когда пути наши пересекаются, мы уже не те, кем были до встречи, она навсегда меняет нас, подчас совсем ничтожно и неприметно, но в иной раз изменения бывают настолько глубокими, что ничто потом уже никогда не возвращается в прежнее состояние. Мы заболеваем другой жизнью, а потом и наша жизнь откладывает отпечаток на всех тех, кого мы встречаем после.

— Думаю, она тревожится.

— О чем?

— О нас. Обо мне. Ею слишком рискуют, и ей это причиняет боль. Она не хочет больше бояться, но она боится. Она боится за нас и за Сэм.

— Вы уже говорили об этом?

— Нет.

— Может, сейчас самое время, пока не станет хуже.

Куда уж хуже. Именно тогда мне было трудно вообразить, как еще могут сложиться обстоятельства. Мне невыносимо больно было отдаляться от Рейчел. Я любил ее и нуждался в ней, но одновременно я был раздражен и нервничал. Бремя вины всей своей тяжестью слишком быстро придавило меня в те дни. Я устал тащить его на себе.

— Много работы? — поинтересовался Уолтер, меняя тему.

— Есть немного.

— Что-нибудь интересное?

— Ты имеешь в виду что-то вроде неразрешимой головоломки?

— Примерно.

— Не думаю. Ты бы никогда так не подумал, но я силюсь стать разборчивым. Все довольно примитивно. Мне тут предложили дельце посложнее, но я отказался. Я стараюсь уберечь их, но...

Я замолчал. Уолтер ждал.

— Продолжай.

Я покачал головой. На кухню зашла Ли, жена Уолтера. Она нахмурилась, заметив, что он пьет из горлышка.

— Стоит мне отвернуться даже на пять минут, как ты напрочь забываешь о цивилизованном поведении, — заворчала она, улыбаясь при этом. — Скоро ты начнешь пить прямо из унитаза.

Уолтер прижал ее к себе.

— А ты знаешь, — добавила Ли, — они назвали собаку в твою честь. Надо думать, именно поэтому. Так или иначе, но теперь многим хочется взглянуть на тебя. И пес жаждет с тобой познакомиться.

Уолтер нахмурился, но она схватила его за руку и потянула в сад.

— Ты с нами? — спросила она меня.

— Немного погодя.

Я наблюдал, как Уолтер и Ли пересекают лужайку. Рейчел помахала им, и они подошли к ней. Наши взгляды встретились, и она чуть улыбнулась мне. Я поднял руку, затем прижал ладонь к стеклу, прикрыв ее лицо.

"Я стараюсь уберечь вас от боли, тебя и нашу дочь. Я выбираю спокойные дела. Но боль все равно приходит. Это то, чего я боюсь. Беда нашла меня тогда, и она найдет меня снова. Я сам представляю опасность для тебя и для нашего ребенка и думаю, что ты знаешь об этом.

Мы отдаляемся друг от друга.

Я люблю тебя, но мы отдаляемся".

Праздник продолжался. Одни гости разошлись, другие, из тех, кто не смог присутствовать на самих крестинах, заняли их места. Темнело, Эйнджел и Луис уже не разговаривали между собой, но еще больше отстранились от всего происходящего вокруг.

Оба не спускали глаз с дороги, которая шла от шоссе к побережью. Между ними лежал сотовый телефон. Еще днем позвонил Арно. Он позвонил, как только благополучно посадил женщину на скоростной экспресс на Бостон.

— Она не назвала своего имени, — сказал он Луису, его голос слегка потрескивал из-за плохой связи.

— Я знаю, кто она, — сказал Луис. — Ты правильно сделал, что позвонил.

И вот на дороге показались огни. Я присоединился к ним и стоял, слегка опираясь на спинку скамьи. Вместе мы наблюдали, как такси пересекло мост через болото, как закатные лучи скользили по воде, как свет фар отражался в их глубинах. В животе моем заурчало, голова затрещала, словно ее сжали тисками.

Я увидел, как там, в окружении гостей, застыла Рейчел. Она тоже, не шелохнувшись, наблюдала за приближающимся автомобилем. Луис поднялся, когда такси свернуло на дорогу к дому.

— Это не к тебе. У тебя нет повода для беспокойства.

Интересно, что этот человек принес с собой в мой дом.

Я вышел за ними через открытые ворота в конце двора. Эйнджел отступил в сторону, Луис подошел и открыл дверь такси. Из машины появилась женщина, крепко сжимающая в руках большую пеструю сумку. Она была ниже Луиса дюймов на восемнадцать, и, вероятно, их разделяло не больше десяти лет, но она несла на себе печать трудной жизни, горести, печали и заботы покрыли ее лицо вуалью из морщин. Я представил, какой красивой была она в молодости. Сейчас мало что напоминало о той былой красоте, только глаза продолжали светиться какой-то внутренней силой. На щеке выделялся след от удара. Похоже, ее ударили совсем недавно.

Она стояла совсем близко к Луису, пристально вглядываясь в него с какой-то особенной любовью, потом вдруг резким движением залепила пощечину.

— Алиса пропала. Ты взялся приглядывать за ней, но теперь Алиса пропала.

Луис обнял пожилую женщину, и она горько заплакала в его объятиях. Даже его огромное тело вздрагивало от ее рыданий.

* * *

Это история Алисы, которая провалилась в кроличью нору и никогда больше не вернулась.

Марта приходилась Луису тетей. Она родила ребенка, девочку, от мужчины по имени Дибер, теперь уже давно мертвого. Они назвали девочку Алисой, и они любили ее, но Алиса никогда не была счастливым ребенком. Она восставала против женщин, окружавших ее, и уходила к мужчинам. Все говорили ей, что она красавица, так оно и было на самом деле, но она была молода и вспыльчива.

Какой-то червь глодал Алису изнутри, он становился все прожорливее, хотя женщины любили девочку и заботились о ней. Да, они сказали Алисе, что ее отец умер, но только от других она узнала, кем был Дибер и какую смерть он нашел, когда оставлял этот мир. Никто не знал точно, кто убил ее отца, но ходили всякие слухи, и все сходились на том, что опрятно одетые чернокожие женщины в чистеньком домике с милым садиком сговорились против Дибера и тайно убили его вместе с ее кузеном, мальчиком по имени Луис.

Алиса восстала против них и всего, что они собой представляли: любовь, верность, семейные узы. Алиса угодила в плохую компанию и покинула надежный уют материнского дома. Она пила, покуривала какую-то травку, потом в обиход пошли более сильные наркотики, а затем она превратилась в законченную наркоманку. Она оставила знакомые места, перебралась жить в лачугу с жестяной крышей на краю темного леса, где мужчины платили ей за то, что она спала с ними. Ей выдавали наркотики, хотя их цена была гораздо меньше той, что отдавали за нее охотники за продажной любовью, и путы вокруг нее стягивались все крепче. Медленно она начала терять себя, секс и наркотики действовали как раковая опухоль, выедая все изнутри.

Алиса окончательно опустилась, хотя и пыталась убедить себя, что все это временно, мимолетно, нужно всего лишь для того, чтобы справиться с обидой от того предательства, которое, как ей казалось, совершили ее близкие.

Было воскресное утро, и она лежала на незастеленной кровати, голая, но в дешевых пластиковых туфлях. Голова трещала, тело ломало, кости рук и ног ныли от боли. Две другие женщины спали рядом, в своих отсеках, отделенные от нее одеялами, развешанными на веревках. Сквозь заляпанное грязью, затянутое паутиной стекло маленького оконца все же просачивался утренний свет. Она откинула одеяло в сторону и увидела, что дверь хижины открыта. Босой, без рубашки, на пороге стоял Лоу, его гигантские плечи буквально застряли в дверном проеме.

Пот блестел на его бритой голове и медленной струйкой стекал вниз между лопатками по белой, без признаков загара, волосатой спине. Держа в правой руке сигарету, он о чем-то переговаривался с другим мужчиной, который оставался снаружи. Алиса подумала, не Уоллис ли это по прозвищу Дылда-мулат. В своей лесной хибаре этот небольшого роста негр держал притон с проститутками и по мелочи приторговывал наркотиками или поддельным виски для тех, кто отличался консервативным вкусом. Раздался смешок, затем Алиса увидела, как Уоллис, застегивая молнию и обтирая пальцы о джинсы, прошел мимо большого окна на передней стороне хибары. Распахнутая рубашка обнажала птичью грудь и выпирающий животик. Уоллис был настоящим уродцем, к тому же мылся крайне редко. Если ей приходилось иметь с ним дело, она едва выдерживала его запах. Но сейчас она дошла до предела и нуждалась в нем. Она нуждалась в том, что он имел, пусть даже ее долг увеличится, долг, который ей все равно никогда не выплатить.

Она натянула футболку и юбку, чтобы прикрыть наготу, затем зажгла сигарету и взялась рукой за одеяло-перегородку, чтобы приподнять его. Воскресенье означало затишье. Кто-то из завсегдатаев уже готовится идти в церковь, там они рассядутся на скамьях и притворятся, будто слушают проповедь, даже если будут думать о ней. Но и для тех, чья нога не ступала на церковное крыльцо уже многие годы, воскресенье было особенным днем.

Если бы ей удалось собраться с силами, она могла бы отправиться в торговый центр и на свои совсем небольшие деньги подобрать себе какую-нибудь обновку, а может, даже чего-нибудь из косметики. Она задумала этот поход пару недель назад, но ей все что-то мешало. Тут как-то даже Уоллис плохо отозвался о ее платьях и нижнем белье, хотя типы, бывающие здесь, не слишком-то разборчивы. Некоторым, похоже, нравилось убожество ее нарядов и их непотребный вид, наверное, это добавляло пикантную остроту их грехопадению, но Уоллис вообще-то предпочитал делать вид, будто его проститутки чисты и опрятны, даже если их место обитания таковым не являлось. Если она выйдет пораньше, то сумеет сделать все дела и, вернувшись, еще позволить себе расслабиться. Может, работенка и подвалит к вечеру, но в любом случае не такая, как в предыдущую ночь.

Не было ничего хуже пятниц и суббот, в этом кошмаре разгоряченные алкоголем клиенты не гнушались и рукоприкладством. Правда, Лоу и Уоллис заступались за женщин, но не могли же они караулить их все время, а долгое ли дело для какого-нибудь детины кулаком свернуть скулу шлюхе. Раздался звук приближающейся машины. Алиса успела разглядеть ее в дверной проем, пока та поворачивала. В отличие от большинства добиравшихся сюда машин эта оказалась новой. Какая-то немецкая марка, даже хром на колесах без единого пятнышка. Двигатель коротко взревел, потом машина остановилась. Обе двери, передняя и задняя, открылись одновременно. Алиса не расслышала, что сказал Уоллис, но Лоу, бросив сигарету на землю, потянулся рукой за спину, туда, где из джинсов торчала рукоятка его кольта. Однако, прежде чем он сумел выхватить кольт, его плечи окутались красным облаком, кратким мигом вспенившимся в лучах солнечного света и затем разлившимся кровавой лужей на полу. Каким-то невероятным образом он устоял, его пальцы впились в дверной проем, удержав его на ногах.

Снаружи захрустел гравий, затем раздался звук выстрела, и часть головы Лоу исчезла. Пальцы разжались, и Лоу упал на землю.

Похолодевшая Алиса приросла к месту. Она слышала, как снаружи Уоллис молит кого-то о пощаде. Он отступал спиной к хижине, и она видела, как его тело становилось все больше и больше, по мере того как он приближался к окну. Прозвучали еще выстрелы, и стекло разбилось на тысячи частей, оставшиеся в раме осколки обагрились кровью.

Теперь зашевелились и другие обитательницы хибары. Справа от нее периодически повизгивала дородная Роулин. Алиса легко представила, как Роулин взобралась с ногами на койку и пытается забиться в самый угол, простыня прижата к груди, глаза еще сонные, а щеки в красных пятнах. Слева от нее Приа, метиска с примесью азиатско-индийской крови, бьется головой о стену. Скорее всего, Приа так еще и не протрезвела после вчерашнего — предыдущую ночь она проводила время с двумя джонсами, и они угощали ее.

На пороге появился мужчина. Алиса бросила короткий взгляд на его лицо, и это придало ей силы, в которых она так нуждалась. Алиса разжала руку, одеяло неслышно упало. Затем залезла на койку и по ней пробралась к окошку.

Сначала оно не поддавалось. Она уже слышала, как этот тип двигается по хибаре, приближаясь к загородкам шлюх. Она ударила по раме запястьем, и окошко открылось почти беззвучно. Алиса подтянулась и протиснулась в оконце как раз в тот момент, когда раздался еще один выстрел прямо рядом с ее койкой и взрыв осколков от стены. С Роулин покончено. Алиса — следующая. За ее спиной мужская рука схватила одеяло и с силой дернула его. Алиса кувырком полетела вниз. Неловко упершись руками в землю, она почувствовала, как что-то острое впилось ей в ладонь. Но она уже бежала под спасительную защиту деревьев, где упавшие ветки трещали под ногами, бежала все дальше в лес, спотыкаясь и увертываясь, укрывая голову. Дробовик взревел снова, выстрелом раздробило ствол ольхи всего в дюйме от ее правой ноги.

Алиса продолжала бежать, не обращая внимания на изрезанные камнями ступни, одежду, изодранную в клочья. Она остановилась только тогда, когда боль в боку стала невыносимой. Казалось, тело разрывало пополам. Она привалилась к дереву, но ей все чудилось, что где-то вдали все еще слышны ее преследователи. Она узнала лицо мужчины в дверном проеме. Это был один из тех, кто забрал Приа предыдущей ночью. Она не знала, почему он вернулся, не знала, какая сила заставила его сотворить то, что он сделал. Алиса знала одно — ей следовало убираться из этого места, так как эти двое знали, кто она. Они видели ее и постараются найти. Алиса позвонила матери с таксофона на бензоколонке. В это раннее воскресное утро никто еще ничего не отпирал. Мать принесла одежду и захватила для нее все деньги, какие только у нее были, и в тот же полдень Алиса уехала и никогда больше не возвращалась туда, где появилась на свет. Шли годы. Она звонила матери, ей всегда нужны были деньги. Звонки раздавались хотя бы раз в неделю, порой чаще, но она всегда звонила. Это была единственная уступка Алисы, и даже в самые отвратительные периоды дочь никогда не отступала от этого правила, поддерживая хоть такой мимолетный контакт с матерью. Марта была благодарна дочери за эти звонки. Так она узнавала, что Алиса еще жива.

А потом звонки прекратились.

* * *

Марта сидела на кушетке в моем кабинете, Луис стоял подле нее, Эйнджел притаился в моем кресле. Я устроился у камина. Зашла Рейчел, но, взглянув на нас, ушла.

— Тебе следовало приглядывать за ней. — Марта подняла глаза на Луиса.

— Я пытался. — Луис выглядел усталым. Он как-то сразу постарел. — Она не хотела от меня помощи. Того, что я мог ей предложить.

Глаза Марты вспыхнули.

— Как ты можешь говорить такое? Алиса запуталась. Заблудшая душа. Она нуждалась в ком-то, кто мог бы вернуть ее. Этим кем-то мог стать для нее ты.

На сей раз Луис ничего не ответил.

— Вы ездили на Хантс Поинт? — поинтересовался я.

— Когда мы говорили с Алисой в последний раз, она сказала мне, что обитает там, вот я и поехала.

— Это там вас ударили?

Она опустила голову.

— Какой-то мужчина ударил меня.

— Как его зовут? — спросил Луис.

— Зачем тебе это? Ты готов сделать с ним то, что сделал с другими? Ты думаешь, это поможет найти твою сестру? Ты хочешь считать себя важной птицей, но уже слишком поздно делать то, что сделал бы на твоем месте настоящий мужчина. Поступай как знаешь, только не надо мне этой трепотни.

Тут я не выдержал и вмешался. Взаимные обвинения никуда бы нас не привели.

— Зачем вы пошли к нему?

— Это Алиса сказала мне, что работает на него. Другой, тот, с которым она была прежде, умер. Она говорила, будто этот новый позаботится о ней, подыщет ей богатых мужчин. Богатых мужчин! Кому она нужна теперь, после всего, что с ней случилось?! Кому она нужна?..

Она снова начала плакать.

Я подошел к ней и протянул чистый носовой платок, затем осторожно опустился на колени перед нею и постарался успокоить.

— Нам нужно знать его имя, если мы хотим начать поиски.

— Джи-Мэк, — наконец смогла выговорить пожилая женщина. — Он называет себя Джи-Мэк. Там еще есть белая девочка, совсем-совсем молоденькая. Она помнит Алису, но там, на улице, Алису звали Ла Шан. Эта девочка не знает, куда делась Алиса.

— Джи-Мэк, — повторил Луис.

— Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет. Последний раз я слышал, что она была с сутенером по кличке Щедрый Билли.

— Похоже, дела изменились.

Луис встал и помог подняться Марте.

— Мы должны дать тебе поесть. И тебе нужно отдохнуть. Она взяла его за руку и крепко-крепко ее сжала.

— Найди Алису ради меня. Она попала в беду. Я это чувствую. Ты должен найти ее и вернуть мне.

* * *

Жирный мужчина стоял у края ванны. Его звали Брайтуэлл, и он был очень-очень стар, гораздо старше, чем выглядел со стороны. Иногда казалось, будто он только что вышел из летаргического сна, но мексиканец, чье имя было Гарсия, предпочитал не спрашивать Брайтуэлла, откуда тот взялся. Он понял одно: надо повиноваться Брайтуэллу и надо быть осторожным с ним. Он видел, что Брайтуэлл сделал с женщиной, наблюдал через стекло, как жирные сальные губы закрыли ей рот последним поцелуем. Ему показалось, что в глазах женщины он увидел какое-то тяжкое и печальное знание в то самое мгновение, когда она обмякла и умерла, как если бы она поняла, что ждет ее дальше, когда ее тело уже не могло служить ей. Интересно, скольких еще отправил он в этот путь? Гарсия задумался. И даже если то, о чем подозревал Гарсия, не было правдой, кто поверит таким вещам о себе?

Химикаты разлагали останки. Зловоние было невыносимо, но Брайтуэлл даже не пытался закрыться от него. Мексиканец стоял сзади, прикрыв нижнюю часть лица белой маской.

— Что теперь? — спросил Гарсия.

Брайтуэлл сплюнул в бадью, затем повернулся спиной к разлагающемуся телу.

— Найду другую и убью ее.

— Умирая, она о ком-то говорила. Она звала какого-то мужчину.

— Знаю. Слышал, как она называла его имя.

Но мы думали, что она одинока, что о ней некому позаботиться, некому вспомнить.

— Нас дезинформировали, хотя, возможно, никому она не нужна. Никто и не вспомнит о ней.

Брайтуэлл обтек его и вышел, оставив наедине с разлагающимся телом. Гарсия не последовал за ним. Брайтуэлл был не прав, но Гарсия не нашел в себе храбрости возразить ему. Ни одна женщина на пороге смерти не станет столько раз называть одно и то же имя, если оно ничего не значит для нее.

Кто-то о ней еще вспомнит.

И он придет.

Часть вторая

Тот, у кого есть жена и дети, является заложником судьбы.

Фрэнсис Бэкон «Эссе» (1625)

Глава 3

Вокруг нас полным ходом продолжалось празднование крестин Сэм. Слышался смех, открывались бутылки. Кто-то запел песню, судя по всему, отец Рейчел, которого тянуло петь каждый раз, когда он начинал пьянеть. Фрэнк был юристом и относился к числу тех дружелюбных типов, которые поддерживают приятельские отношения со всеми и которым нравится быть в центре внимания повсюду, где бы они ни оказались. Такие, как он, считают, что украшают жизнь окружающих своим громкоголосием и неуемной инициативностью. Я наблюдал, как он вел себя на свадьбе. Он заставлял стеснительных женщин танцевать, искренне считая, что пытается вытащить этих скромниц из их раковин. Но они лишь неуклюже дергались на танцевальной площадке, напоминая новорожденных жирафов, и бросали безнадежно тоскливые взгляды в сторону своих стульев. Я предполагаю, кто-то возразит мне и скажет о его добрых намерениях, но, к сожалению, он не умел сочувствовать другим, чтобы держать эти добрые намерения при себе. Помимо опасений за судьбу дочери, которые он испытывал, Фрэнк расценивал мое присутствие на любых празднованиях в буквальном смысле как личное оскорбление, видимо, не сомневаясь, что я могу в любой момент разрыдаться или кого-то поколотить. Иными словами, испортить погоду во время парада, так тщательно подготовленного Фрэнком. Наедине мы и вовсе старались не встречаться.

Джоан верховодила в их браке, и одного ее негромкого слова обычно хватало, чтобы заставить Фрэнка заплясать под ее дудку. Она работала воспитательницей в детском саду и принадлежала к числу допотопных либеральных демократов, которые слишком уж близко к сердцу принимали изменения, произошедшие в стране за недавние годы, как при республиканцах, так и при демократах. В отличие от Фрэнка она редко открыто заговаривала о своей тревоге за дочь, по крайней мере не со мной. Только иногда, обычно, когда мы уже прощались с ними по завершении очередного, порой неловкого, порой умеренно милого посещения, вдруг, осторожно взяв меня за руку, шептала: «Ты ведь думаешь о ней, не так ли?»

И я в ответ заверял ее, что осторожен и внимателен, что забочусь о судьбе, но, глядя в глаза Джоан, я видел, как ее желание верить мне борется с ее опасением, что не в моих силах выполнить эти обещания. Интересно, висело ли надо мной, как и над пропавшей Алисой, проклятие, и рана, нанесенная в прошлом, будет так или иначе всегда отравлять мое настоящее и будущее.

Я пытался найти средство снизить риск того, что рана откроется вновь, главным образом, тем, что отклонял любую работу, предполагавшую хоть малейшую степень риска, причем недавний вечер, проведенный с Джекки Гарнером, был явным исключением. Беда же состояла в другом: любая работа, которая стоила того, чтобы ею заниматься, предполагала определенный риск, и поэтому я тратил время на дела, которые шаг за шагом, постепенно, иссушали мое желание жить. Я уже пробовал когда-то идти по этой дорожке, но тогда я еще не жил с Рейчел. Я не слишком долго сумел продержаться, прежде чем понял, что не в моих силах противостоять манящей глубине темной непроходимой чаще леса.

А теперь вот Марта постучала в мою дверь, и эта женщина принесла с собой свою собственную боль и страдания той, другой. Может статься, есть самое простое объяснение исчезновению ее дочери. Нет никакого смысла пренебрегать фактами: жизнь Алисы в выбранном ею месте была опасна до крайности, а ее дурные привычки и характер сделали ее еще более уязвимой. Женщины, которые работали на тех улицах, пропадали регулярно. Некоторые убегали от сутенеров или иных своих притеснителей. Другие, измученные грабежом и насилием, пытались покончить с этим миром прежде, чем он иссушит в них все жизненные силы. Но мало кому из них это удавалось, большая часть возвращалась назад в те же переулки, на те же автомобильные стоянки, полностью потеряв всякую надежду на спасение. Женщины следили друг за другом, сутенеры не спускали с них глаз. Ни цента не должно было уйти на сторону, но дело не только в этом. Случись кому-нибудь напасть на кого-то из женщин, сутенер тут же настигал обидчика.

* * *

Мы отвели тетю Луиса на кухню и поручили ее заботе одного из родственников Рейчел. Вскоре она уже сидела в удобном кресле в гостиной и угощалась цыпленком и пастой, запивая все это лимонадом. Когда Луис пошел проведать ее немного позже, он нашел ее спящей. Измученный и истощенный неимоверными усилиями организм не мог больше сопротивляться сну.

Уолтер Кол присоединился к нам. Он знал кое-что о прошлом Луиса, а подозревал и того больше. О жизни Эйнджела Уолтер был осведомлен лучше, поскольку Эйнджел имел своего рода «послужной список» содеянного им, этакое увесистое досье, детали которого, правда, уже стали достоянием относительно отдаленного прошлого. Я спросил Луиса, стоит ли нам привлекать Уолтера, и он согласился, хотя и неохотно. Луис не был доверчивым малым и уж, несомненно, не любил вовлекать полицию в свои дела. Однако Уолтер, хотя и ушел в отставку, все же сохранил связи с нью-йоркским департаментом полиции, которые я давно растерял, и в отличие от меня оставался в хороших отношениях с теми офицерами, которые еще продолжали служить. По общему признанию, все объяснялось очень просто. В департаменте служили люди, подозревавшие, что у меня руки в крови. Они дорого заплатили бы, чтобы вызвать меня для дачи показаний. Полицейские с улиц были не так категоричны, но Уолтер по-прежнему пользовался уважением тех, кто занимал посты повыше, а именно оттуда могла прийти помощь, если бы в этом возникла необходимость.

— Ты поедешь в город сегодня вечером? — спросил я у Луиса.

Он кивнул.

— Хочу, чтобы мне нашли этого Джи-Мэка.

Я чуть поколебался.

— Думаю, тебе надо подождать.

Луис сидел, опустив голову, правой рукой легонько похлопывая по подлокотнику кресла. Этого человека всегда отличало полное отсутствие лишних движений, и подобное поведение в значительной степени воспринималось мной как взрыв эмоций.

— Ты так думаешь? — бесстрастно поинтересовался он.

— Надо же кому-то и подумать. Ты появляешься там, весь увешанный пушками, бряцаешь ими, и все, пусть даже из обыкновенного чувства собственного сохранения, линяют оттуда, неважно, знают они тебя или нет. Если этот тип уйдет от тебя, нам придется перевернуть весь город с ног на голову, чтобы отыскать его, и ты потратишь впустую уйму драгоценного времени. Мы ничего не знаем об этом парне. И ситуацию надо менять до того, как мы пойдем за ним. Ты думаешь только о мести. Да, он оскорбил Марту. Но это может и подождать. Наша сегодняшняя забота — ее дочь. Мне надо, чтобы ты держался поодаль.

В этом тоже был свой риск. Джи-Мэк теперь знал точно: кто-то ищет Алису. Если предположить, что Марта права и что-то плохое случилось с ее дочерью, тогда перед сутенером вставал выбор: либо он твердо говорит, что ему ничего неизвестно, и заставляет своих женщин делать то же самое, либо ему надо бежать.

Правда, я надеялся, что у него не сдадут нервы, пока мы не доберемся до него. Он был новеньким, раз Луис ничего не знал о нем. И еще молодым. Это означало главное: Джи-Мэк достаточно самонадеян, чтобы считать себя этаким плейа на улице. Он сумел достичь определенного положения и откажется покидать свои позиции до тех пор, пока не возникнет крайняя необходимость.

Луис задумался. Все молчали.

— Как долго?

Я повернулся к Уолтеру.

— Через двадцать четыре часа у меня будет то, в чем вы нуждаетесь.

— Тогда мы наедем на него завтра ночью, — сказал я.

— Мы? — переспросил Луис.

— Мы, — подтвердил я.

Он остановил на мне взгляд.

— Но это личное.

— Я знаю.

— Давай начистоту. У тебя свои методы и свои принципы, и я уважаю их, но для твоей совести в этой пьесе нет ролей. Ты начнешь сомневаться, я хочу, чтобы ты отошел в сторону. Это относится ко всем.

Его глаза резко метнулись в сторону Уолтера и на мгновение задержались на нем. Я кожей ощутил, как Уолтер напрягся, и коснулся его руки. Он слегка расслабился. Уолтер никогда не вовлек бы себя во что-нибудь, что нарушало его собственный строжайший моральный кодекс. Даже без значка Уолтер все еще оставался полицейским, причем хорошим полицейским. Ему не было нужды оправдываться перед Луисом.

Больше никто ничего не сказал. Мы устало молчали. Я предложил Уолтеру позвонить по телефону в кабинете. Луис пошел будить Марту, чтобы взять ее с собой в Нью-Йорк. Мы с Эйнджелом направились к парадной двери.

— Она знает о вас с Луисом?

— Я с ней ни разу не встречался. И ничего не знал о его семье. Считал, кто-то растил его в тюрьме, потом бросил на произвол судьбы. Она явно неглупа. Если сейчас еще не поняла, то догадается достаточно скоро. Тогда и посмотрим.

Мы наблюдали, как Рейчел провожала друзей к машине. Красивая она. Я любил в ней все: ее походку, осанку, грациозность движений. Моя душа разрывалась. Это как трещина в стене, которая начинает медленно расширяться, угрожая прочности и целостности всей конструкции.

— Ей это не понравится, — заметил Эйнджел.

— Я в долгу перед Луисом.

Эйнджел чуть не расхохотался.

— Ты ничего не должен ни ему, ни мне. Пусть ты так чувствуешь, но мы так не считаем. У тебя теперь семья: женщина, которая любит тебя, и дочь, которая зависит от тебя. Смотри, не навреди им.

— Я и не собирался. Я знаю, за что я в ответе.

— Тогда зачем ты занимаешься всем этим?

Ну что я мог ответить ему? Мог сказать, что хочу. Мог сказать, что мне нужно. Но все это было только частичным объяснением, в этом я не сомневался. Вероятно, помимо всего где-то глубоко внутри меня, в потаенной части меня самого, я хотел заставить их уйти, ускорить, приблизить развязку, которая, как я видел, была неизбежна.

Нет, это не все. Есть еще кое-что, еще одна существенная составная для обоснования моего решения заняться этим делом. Я почувствовал это, как только увидел такси, свернувшее к нам, медленно подъезжавшее все ближе к дому. Я чувствовал это, когда наблюдал, как пожилая женщина ступила на гравий нашей дорожки. Я чувствовал это, когда она поведала нам свою историю, тщетно пытаясь сдержать слезы.

Она ушла. Алиса ушла, и, где бы она ни была теперь, она никогда больше не пройдет по этому миру, в котором однажды появилась. Я не мог бы объяснить, откуда я знаю, что Алиса ушла, так же как Марта не могла объяснить, откуда она узнала об опасности, грозившей ее дочери. Эта женщина, исполненная отваги от переполнявшей ее любви, появилась здесь не случайно — ее появление было как-то связано со мной.

Не знаю. Я знаю только одно — это должно быть сделано.

* * *

Мало-помалу почти все гости незаметно разбрелись по домам. Казалось, они забрали с собой всю ту беззаботную веселость, которую сами и принесли, не оставив ничего после себя в нашем доме.

Родители Рейчел, как и ее сестра, оставались ночевать у нас. Уолтер и Ли собирались провести пару дней с нами, но появление Марты заставило их отказаться от этого плана. Они поехали домой, чтобы Уолтер мог поговорить с полицейскими лично, если потребуется.

Я прибирался во дворе, когда Фрэнк Вулф буквально загнал меня в угол. Он был выше меня и намного крупнее. В средней школе он играл в футбол, но этому помешал Вьетнам. Фрэнк и не думал ждать, когда придет повестка. Этот человек уже тогда осознавал свой долг и ответственность. Джоан была беременна, когда он отправлялся во Вьетнам, хотя ни он, ни она об этом еще не знали. Его сын Куртис родился, пока он служил, а дочь — двумя годами позже. У Фрэнка были какие-то награды за Вьетнам, но он никогда не рассказывал, как они достались ему. Когда Куртиса, который стал к тому времени помощником шерифа в графстве, убили во время ограбления банка, Фрэнк не замкнулся в своем горе, что было бы вполне объяснимо, и не выносил жалости. Он сплотил вокруг себя всю семью, став ей несгибаемой опорой. Многими замечательными качествами обладал Фрэнк Вулф, но мы оказались слишком разными, чтобы когда-нибудь нам все же удалось выйти за рамки нескольких формально-вежливых обменов любезностями.

В руке Фрэнк держал пиво, но пьян он не был.

Я поднял несколько бумажных тарелок и бросил их в мешок для мусора. Фрэнк наблюдал за мной, но не двигался.

— Все хорошо, Фрэнк? — поинтересовался я.

— Это я у тебя собирался спросить.

У меня не было ни повода, ни необходимости отмахиваться от него. Да, Фрэнк не стал крупным адвокатом только из-за недостатка упорства. Я закончил собирать тарелки с поставленных на козлы помостов, завязал мусорный мешок и, взяв другой, принялся за пустые бутылки.

Бутылки весело позванивали, падая на дно мешка.

— Стараюсь изо всех сил, Фрэнк. — Мне не хотелось затевать с ним ссору, но она висела в воздухе, от нас уже ничего не зависело.

— По мне, так при всем моем уважении, не слишком-то ты стараешься. У тебя теперь есть долг, и ты несешь ответственность.

Я невольно улыбнулся. Опять эти два слова: «долг и ответственность». В них весь Фрэнк Вулф. Он, вероятно, надпишет их на своей могильной плите.

— Я знаю.

— И ты обязан жить согласно своему долгу и нести полную ответственность.

Он размахивал бутылкой пива передо мной, пытаясь таким образом подчеркнуть значение своих слов. До некоторой степени это ослабило эффект от его слов, делая Фрэнка похожим скорее на разбуянившегося пьянчужку, нежели на обеспокоенного отца.

— Послушай, все эти твои делишки заставляют Рейчел волноваться. Она постоянно волнуется и подвергается риску.

Нельзя рисковать теми, кого ты любишь. Мужчина так не поступает.

Фрэнк старался изо всех сил приводить разумные доводы, но он уже начинал играть у меня на нервах, возможно, как раз потому, что был прав.

— Ты только подумай, есть ведь и другие способы применить твой опыт. Я же не предлагаю тебе отказаться от всего. У меня есть связи. Я много работаю со страховыми компаниями, а они всегда ищут хороших следователей. И работа эта хорошо кормит: лучше, чем то, чем ты зарабатываешь теперь, это уж наверняка. Я могу обратиться к нужным людям.

Сам того не замечая, я со злостью швырял бутылки в мешок. Необходимо было сдержаться, я глубоко вздохнул и попытался опустить очередную бутылку как можно тише.

— Я ценю ваше предложение, Фрэнк, но не хочу работать страховым комиссаром.

Фрэнк исчерпал разумные доводы и повысил голос:

— Ну и почему это, черт возьми, тебе не подходит? Не можешь же ты, черт возьми, продолжать в том же духе! Разве ты не можешь понять, куда это все приведет? Ты хочешь, чтобы опять случилось то, что случилось...

Он резко оборвал себя, но было уже слишком поздно. Теперь «это» вышло наружу. «Это», черное и кровавое, будь оно проклято, пролегло между нами. Внезапно я почувствовал невероятную усталость. Энергия в моем теле иссякла, как источник в пустыне, и я поставил мешок с бутылками на землю.

Фрэнк покачал головой и открыл рот, но не произнес ни слова. Он не был человеком, способным извиняться. Хотя извиняться ему было не за что — все, сказанное им, было правдой.

Самое жуткое во всей этой истории заключалось в том, что Фрэнк никак не мог осознать, как легко могли бы мы понять друг друга, если бы захотели. Мы оба похоронили ребенка, и каждый из нас больше всего на свете боялся повторения случившегося. Я мог бы рассказать ему о Дженнифер, о том, как крохотный белый гробик исчезал под первыми комьями земли, о том, как аккуратно складывалась ее одежда и ботиночки, чтобы передать их другим, живым детишкам, о чувстве страшной утраты, которое нахлынуло вслед за всем этим, о зияющих пустотах в моем существе, которые уже ничем и никогда не заполнить, о том, как я не мог пройти вдоль по улице без того, чтобы любой проходивший мимо ребенок не напомнил бы мне о ней. И Фрэнк понял бы меня, потому что в каждом молодом человеке, выполняющем свой долг, он видел погибшего сына. Возможно, тогда часть напряженности между нами могла бы исчезнуть навсегда.

Но я не заговорил — старое чувство обиды и негодования выдвинулось вперед. Виновный человек, как и грешник, столкнувшись с неистовой праведностью и благочестием других, станет ожесточенно доказывать свою невиновность или найдет способ переложить свою вину на своих же обвинителей.

— Присоединяйтесь к своему семейству, Фрэнк, — сказал я ему. — Здесь нам уже нечего делать.

Я собрал мусор и оставил своего тестя в вечерней темноте.

Рейчел хлопотала на кухне, готовя кофе для родителей и одновременно пытаясь хоть немного разобраться в беспорядке на столе.

Я присоединился к ней. После возвращения из церкви мы в первый раз остались наедине друг с другом. Мать Рейчел пришла предложить нам помощь, но Рейчел сказала ей, что мы и сами справимся. Джоан посмотрела на меня взглядом, в котором в равной степени смешались сочувствие и упрек.

Рейчел лезвием ножа счищала остатки еды с тарелки в мусорный контейнер. Не глядя на меня, она спросила:

— Ну и что, собственно, происходит?

— Я мог бы спросить тебя то же самое.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты сегодня была слишком сурова и холодна с Эйнджелом и Луисом. Ты едва словом с ними обмолвилась, пока они были здесь. По правде говоря, ты и со мной почти не разговаривала.

— Может, если бы ты не проторчал весь остаток дня, запершись в своем кабинете, мы могли бы улучить минутку для разговора.

Это был справедливый упрек, хотя мы провели в кабинете меньше часа.

— Тут ты права. Но нам пришлось кое-что обсудить.

Рейчел хлопнула тарелкой по краю раковины, и осколки посыпались на пол.

— Что ты хочешь этим сказать?! Как это обсудить? Это же крестины твоей дочери!

Голоса в гостевой комнате затихли, затем зазвучали вновь, но уже приглушенно и напряженно.

Я потянулся к ней.

— Рейчел...

Она подняла руки и попятилась.

— Не надо. Не смей.

Я застыл не в силах двинуться. Я не хотел воевать с Рейчел. Все и так оказалось слишком хрупким. Один неверный шаг, самая малая оплошность, и мы были бы засыпаны осколками и черепками наших отношений.

— Что хотела та женщина? — спросила Рейчел, не поднимая головы. Растрепавшиеся пряди волос спадали на лицо, прикрывая глаза и щеки. Со сбившимися волосами, прикрывающими лицо, она слишком напоминала мне ту, другую.

— Это была тетя Луиса. Ее дочь пропала в Нью-Йорке. Думаю, Луис — ее последняя надежда.

— Он попросил тебя о помощи?

— Нет, это я вызвался помочь.

— Чем она занимается, ее дочь?

— Она была уличной проституткой и наркоманкой к тому же. Для полицейских ничего серьезного, значит, искать ее надо самим.

Рейчел расстроенно провела рукой по волосам. На сей раз она не пыталась остановить меня, когда я подошел обнять ее. Наоборот, даже позволила мне осторожно прижать ее голову к груди.

— Уолтер сделал несколько звонков. У нас есть выход на ее сутенера. Может, она скрывается где-нибудь. Иногда такие женщины выбывают на время из той жизни. Ты же знаешь.

Она осторожно обняла меня и крепко прижалась.

— Была, — прошептала она.

— Что?

— Ты сказал «была». «Она была проституткой».

— Я неправильно выразился.

Рейчел отрицательно покачала головой, не отрываясь от меня.

— Вот и нет. — Она уличила меня во лжи. — Ты ведь уже знаешь? Я не понимаю, как это у тебя получается. Думаю, ты просто ощущаешь, когда нет никакой надежды. Как ты выносишь это? Как у тебя хватает сил выдерживать такое напряжение?

Что я мог ей ответить?

— Меня все пугает. Я потому и не разговаривала с Эйнджелом и Луисом после крестин. Меня пугает их мир. Тогда, до рождения Сэм, мы обсуждали, как они станут крестными отцами. И это было... ну, в общем... это было нечто вроде шутки. Нельзя сказать, что я не хотела, чтобы они стали крестными, или соглашалась только для вида, а сама была против. Нет, тогда еще я не видела никакой беды в этом. Но сегодня, когда я увидела их там... Мне не хочется, чтобы у нас было что-то общее. Им нельзя быть рядом, ну хотя бы не так рядом. И в то же время я знаю, что каждый из них, ни секунды не сомневаясь, отдаст жизнь за Сэм. И за тебя, и за меня. Но вот только... Я чувствую, они приносят...

— Беду?

— Да, — прошептала Рейчел. — Они не хотят, но так получается. Беда следует за ними по пятам.

И тогда я задал вопрос, которого страшился сам:

— А за мной, ты думаешь, она тоже идет по пятам?

— Да. Мне кажется, те, кто в беде, находят путь к тебе, но за ними приходят и те, кто причиняет страдание и боль.

Она обняла меня еще крепче, неловко царапнув ногтями спину.

— И я люблю тебя уже за одно то, что тебе невыносимо больно отвернуться от чужого страдания. Я люблю тебя за твое желание помочь им, и я видела, как последнее время ты ходишь сам не свой. Я видела тебя, когда ты уходил от того человека, ты считал, что мог бы ему помочь.

Она говорила об Эллисе Чамберсе из Камдена, который обратился ко мне неделю назад. Его сын Нейл Чамберс попал в историю в Канзас-Сити. Какие-то типы крепко зацепили его на свой крючок. Эллис не сумел выкупить Нейла, нужно было вмешаться. Силовые методы, ничего больше, но, возьмись я за дело, пришлось бы оставить Сэм и Рейчел. И без риска не обошлось бы. Кредиторы Нейла Чамберса не отличались щепетильностью в выборе методов запугивания и наказания. Кроме того, Канзас-Сити не входил в сферу моего влияния, и я сказал Эллису, что ему следует поискать кого-нибудь из тех мест, поскольку чужой человек тут только помешал бы. Я навел справки и передал ему кое-какие имена, однако он тогда сильно расстроился. Он ожидал большего. И я знал, что он заслужил большего.

— Ты поступил так из-за меня и Сэм, — продолжала Рейчел, — но я-то видела, чего это тебе стоило. Видишь, как получается: любой твой выбор обернется для тебя болью. Я только не знала, сколько еще ты сможешь отворачиваться от тех, кто идет к тебе за помощью. Наверное, теперь знаю. Сегодня ты уже не сумел.

— Рейчел, она — семья Луиса. Что еще я мог сделать? Губы ее тронула едва заметная улыбка.

— Не она, так кто-нибудь еще. Ты же знаешь это.

Я поцеловал Рейчел в макушку. Она пахла нашим ребенком.

— Твой папа попытался поговорить со мной во дворе.

— Держу пари, вы оба в восторге.

— Это было классно. Мы обсуждали возможность поехать в отпуск вместе.

Я поцеловал ее снова.

— Ну а мы с тобой? Все хорошо?

— Не знаю. Я люблю тебя, но не знаю, — призналась она, выпустила меня из своих объятий и ушла, оставив меня одного на кухне. Я слышал, как она поднялась по лестнице, как наверху заскрипела дверь нашей спальни, где спала Сэм. Я знал: Рейчел склонилась над дочкой, прислушиваясь к ее дыханию.

Той ночью я слышал голос другой, доносившийся откуда-то снизу, но не стал подходить к окну. Ее голос сливался с целым хором других голосов, каким-то шепотом и плачем. Я закрыл уши и крепко зажмурил глаза. Сон все же сморил меня, и мне снилось серое безлистное дерево, его колючие, покрытые шипами листья загибались внутрь, и в них, словно в клетке, бились коричневые траурные голуби. Они колотились о ветви и кричали, трепещущие крылья издавали глухой свист, кровь налипла на их перья там, где шипы пронзали их плоть.

Я спал, и новое имя было вырезано на моем сердце.

Глава 4

Для путешественников, которые уже почти совсем отчаялись найти место для отдыха и приготовились двигаться без передышки до самой мексиканской границы, мотель «Спайхоул» возник на пути как неожиданный оазис. Возможно, они избегали Юму, пресытившиеся огнями и уставшие от толпы, страстно желая увидеть звезды, во всем своем блеске застывшие над пустыней. Вместо этого перед ними миля за милей простирались камни, песок и кактусы, и все это обрамляли высоченные горы, названия которых они не знали.

Указатель на шоссе направлял на юг, уведомляя утомленных путников о близости мягкой кровати, холодных напитков и кондиционированного воздуха. Мотель был прост и невзрачен, без всяких изысков, если не считать выполненной в винтажном стиле сверкающей вывески, которая ночью гудела, как огромный неоновый жук. Пятнадцать номеров «Спайхоула» размещались в постройке в виде буквы П, офис приютился на первом этаже в левом крыле.

Клиентура мотеля состояла столько же из традиционных постояльцев, сколько из тех, кого привлекал его рекламный щит на шоссе. В десяти милях к западу была стоянка для грузовиков «Лучший отдых у Гарри» с круглосуточным пищеблоком, магазином, торгующим всякой всячиной, душем, ванными комнатами и местом для стоянки для пятидесяти фур. Была там еще шумная «кантина», часто посещаемая теми людьми, кто всего на один шаг отличался от хищных существ из пустыни, начинавшейся за порогом. Стоянка для грузовиков иногда привлекала тех, кому там явно было не место, утомленных путешественников, которые жаждали только перевести дух после дороги. «Лучший отдых у Гарри» принадлежал человеку по имени Гарри Дин, который здесь, на границе, взял на себя дело, знакомое его предшественникам еще столетие назад. Гарри ходил по лезвию ножа, в достаточной мере уважая закон, и это обычно позволяло ему не ссориться с теми, кто был не в ладах с законом, но частенько посещал укромные уголки его заведения. Гарри сам платил кое-кому, и ему кое-кто в свою очередь платил. Он закрывал глаза на шлюх, которые обслуживали водителей грузовиков прямо в их фурах или в небольших кабинках на заднем дворе, и дельцов, которые снабжали водителей всякой дурью, когда у тех возникала потребность, до тех пор, пока вся эта шушера держалась со своим товаром подальше от основного заведения и благополучно хранила его среди груды барахла в багажниках своих пикапов.

Был понедельник, два часа ночи. «Лучший отдых» немного поутих и угомонился, Гарри помогал Мигелю, своему бармену, убираться за прилавком и пополнять запасы пива и ликера. Формально «кантина» уже закрылась, хотя любого, кто захотел бы выпить в это время ночи, могли обслужить в пищеблоке рядом.

Однако многие продолжали сидеть в темноте, переговариваясь с соседом по столику или молча. Эти парни не относились к числу тех, кого можно было заставить уйти. Гарри и не пытался. Они исчезали в ночи тогда, когда сами считали нужным.

Пищеблок и бар разделяла только дверь. Объявление на двери со стороны пищеблока гласило, что бар уже закрыт, но саму дверь в «кантину» пока никто не запирал. Тут Гарри услышал, как дверь открылась, поднял голову и увидел, что в бар входят двое мужчин. Оба белые. Один высокий, лет немного за сорок, с седеющими волосами и рубцом под правым глазом. На нем была синяя рубашка, синяя куртка и джинсы, немного длинноватые. В остальном ничем не примечательный тип.

Другой мужчина был почти столь же высок, как его спутник, но неприлично тучен, его огромный живот свисал и раскачивался на ходу. Его тело было непропорционально длине ног, коротких и слегка кривоватых. Лицо его было совершенно круглым и очень бледным, но черты изысканными. Зеленые глаза, обрамленные длинными темными ресницами; тонкий, прямой нос; большой рот с чувственными темными губами, больше напоминавшими женские. Но это легкое подобие традиционным понятиям красоты в один миг уничтожалось его подбородком и опухшей, раздувшейся шеей. Шея заворачивалась на воротник его рубашки, фиолетовая и багрово-красная, как напоминание о кишках, запрятанных в брюхе. Гарри вспомнился старый морж, которого он однажды видел в зверинце, огромное животное выворачивалось и надувалось в агонии. Этот мужчина, напротив, был далек от могилы. Он передвигался со странной для таких габаритов легкостью, словно скользил по усыпанному ореховой шелухой полу «кантины». Хотя кондиционер и работал на пределе возможности, рубашка Гарри вся вымокла от пота, у этого же человека лицо оставалось совершенно сухим, а его белая рубашка и серый жакет, казалось, вообще не знали, что такое пот. Мужчина уже начинал лысеть, но коротко подстриженные остатки волос отливали черным блеском. Гарри как загипнотизированный смотрел на этого мужчину — сочетание своеобразной красоты и вопиющего уродства, непотребной толщины и противоречащего ей изящества.

* * *

— Эй, мы закрыты, — окликнул их Гарри, когда наваждение прошло.

Толстый мужчина замер, его правая нога зависла над полом. Гарри внезапно оказался лицом к лицу с ним. Но прежде чем Гарри сумел разглядеть его, толстяк оказался уже слева, потом справа, опять слева и опять справа, все время шепча на языке, которого Гарри не понимал: какой-то набор шипящих и случайных резких согласных. Их точного значения Гарри не знал, но смысл ему был ясен.

— Прочь с моей дороги. Прочь с дороги, не то пожалеешь.

Лицо незнакомца расплывалось белым пятном, тело металось из стороны в сторону, а голос настойчиво пульсировал в голове Гарри, который ощутил подкатывающую к горлу тошноту. Он хотел, чтобы все это кончилось. Почему никто не вмешивался? Где Мигель?

Гарри с усилием протянул руку, чтобы ухватиться за стойку бара.

И движение вокруг него внезапно прекратилось.

Толстый стоял уже там, где его впервые увидел Гарри, у бара, его спутник — сзади. И оба смотрели на Гарри и слегка улыбались заговорщицки, как посвященные в тайну, которую только они и Гарри теперь разделяли.

— Прочь с дороги.

В дальнем углу Гарри увидел поднятую руку: это был Октавио, мексиканец, опекавший шлюх и прикарманивавший часть их дохода в обмен на свою опеку. В свою очередь Октавио делился с Гарри. Но его проблемы не касались Гарри. Он кивнул и вернулся к работе. Закончил отмывать следы пролитого пива, затем осторожно проскользнул в небольшую ванную комнату за баром и, закрыв стульчак, успел посидеть какое-то время, пытаясь унять дрожь в руках, прежде чем его неудержимо вырвало в раковину.

Когда он вернулся в «кантину», толстяк и его спутник уже ушли. Только Октавио поджидал его. Выглядел он ненамного лучше, чем Гарри.

— Ты в порядке?

Гарри сглотнул. Он все еще ощущал во рту желчь.

— Лучше мы это забудем.

— Думаю, ты прав.

Октавио жестом показал на бутылку бренди на верхней полке за стойкой. Гарри взял бутылку и вылил содержимое в стакан. Мексиканец положил двадцатку на стойку.

— И тебе не помешает.

Гарри налил и себе стакан, стараясь держать руку твердо.

— Тут была девка, — начал Октавио. — Не местная. Черная мексиканка.

— Помню, — сказал Гарри. — Она была здесь сегодня вечером. Новенькая. Я решил, что твоя.

— Она не вернется, — сказал Октавио.

Гарри поднес стакан к губам, но обнаружил, что ему не выпить содержимое. Вкус желчи возвращался. Девчонка сказала, что ее зовут Вера. Мало кто из этих женщин пользовался настоящим именем для работы. Гарри разговаривал с нею раз или два. Да и видел ее, возможно, раза три, не больше. Она казалась довольно приятной для шлюхи.

— О'кей, — сказал Гарри.

— О'кей, — повторил Октавио.

Так она и исчезла, эта девчонка.

* * *

В мотеле «Спайхоул» постояльцы занимали только три номера. В первом о чем-то спорила молодая пара, направлявшаяся в Мексику. В соседнем номере мужчина, не снимая куртки, сидел на кровати, наблюдая мексиканское игровое шоу. Он оплатил за комнату наличными и теперь отдыхал в этом затерянном в пустыне мотеле, наблюдая, как пары обнимают друг друга, когда выигрывают призы.

В последний номер из занятых вселилась одинокая путница. Она была молода, ей едва исполнилось двадцать. В «Лучшем отдыхе у Гарри» ее звали Верой, но те, кто искал ее, знали ее как Серету. Ни одно из имен не было настоящим, но для нее больше не имело значения, как ее называют. У нее не осталось ни семьи, ни того, кто бы мог о ней позаботиться. Когда-то она посылала деньги домой матери в Хуарес, чтобы пополнить тот скудный заработок, который мать получала за свою работу.

Когда Серета звонила домой, она врала Лилии, своей матери, будто работает официанткой в Нью-Йорке. Лилия не спорила, хотя знала, что ее дочь, еще до того как та уехала на север, часто видели у ограды жилого комплекса микрорайона Кампестре Хуарес, где жили богатые американцы, а из местных женщин в такие места допускали только прислугу или шлюх. Потом, в ноябре 2001 года, тело сестры Сереты, Жозефины, нашли среди восьми других тел на бывшем хлопковом поле около торгового центра Ситио Колозео Балле. Тела оказались страшно изуродованы. Среди бедняков начались волнения, поскольку эти восемь были не первыми молоденькими женщинами, которых находили мертвыми в этом месте, и ходили слухи о богатеях за запретными оградами, которые теперь добавляли к списку своих развлечений убийство ради забавы. Мать Сереты велела ей уезжать и больше не возвращаться. Мать так никогда и не упомянула в разговоре с дочерью ни Кампестре Хуарес, ни богатых мужчин в их черных автомобилях.

Лилия умерла годом позже, и Серета осталась совсем одна. В Нью-Йорке она нашла родственную душу в лице Алисы, но теперь даже эта дружба прервалась. Алисе следовало бы держаться вместе с Серетой, но болезнь слишком овладела ею, и она решила не уезжать далеко от большого города. Серета же направилась на юг. Она все знала про эти пустынные места и хотела, чтобы те, кто преследовал ее, решили, что она перебралась в Мексику. Сама же задумала двигаться вдоль границы в сторону западного побережья, где надеялась спрятаться на какое-то время, пока сумеет придумать следующий ход. Она знала, что владеет чем-то ценным. В конце концов, старик умер за это.

Серета тоже смотрела телевизор, приглушив звук. Она находила успокоение в поблескивании экрана, но болтовня мешала ее мыслям. Думала она о деньгах. Ей пришлось сбежать так внезапно, что у нее ни на что не хватило времени. Подруга дала ей свой автомобиль, и Серета помчалась вперед, стараясь уехать как можно дальше из города.

Когда-то она слышала о «Лучшем отдыхе». Там никто не задавал слишком много вопросов, и можно было быстро собрать кое-какие деньги. И, заплатив требуемую долю правильным людям, уехать оттуда без всяких дальнейших обязательств. Она сняла комнату в «Спайхоул» достаточно дешево, и на руках у нее оставались почти две тысячи долларов, накопленных всего за несколько дней благодаря особенно щедрому вознаграждению от водителя грузовика, чьим сексуальным вкусам, грязным, но безопасным, она потворствовала предыдущей ночью. Скоро она двинется дальше.

Далеко на севере мексиканец по имени Гарсия мог бы похотливо улыбнуться при упоминании имени Жозефина, вспоминая последние мгновения этой молодой женщины, пока он занимался останками другой...

В мотеле находился еще один человек. Худощавый молодой мужчина, тоже мексиканец, сидел за столом в конторе и читал книгу. Книга называлась «Шоссе Дьявола» и рассказывала о смерти четырнадцати мексиканцев, попытавшихся незаконно пересечь границу всего в нескольких милях от того места, где находился мотель.

Книга разозлила юношу, хотя он испытывал чувство облегчения, что его родители сумели неплохо устроиться здесь и подобная смерть не была уготована ему.

Было почти три часа ночи, и он уже собирался запереть дверь и уйти спать в заднюю комнату, когда увидел, как двое белых приблизились к офису. Он не слышал, как подъехала их машина, и предположил, что они, должно быть, специально припарковали ее где-то подальше. Он все же был настороже, хотя и не видел в этом особого смысла. Под столом лежало ружье, но у него никогда не возникало причины даже доставать его. Теперь, когда большинство постояльцев платили кредитной карточкой, мотели представляли собой скудную добычу для воров.

Один из мужчин был высок и одет во все синее. Каблуки его ковбойских ботинок защелкали по плиткам, и он вошел в офис. Его спутник являл собой образец тучности. Клерк, по имени Руис, подумал, что никогда прежде не видел такого ужаса, а он-то повидал немало жирных американцев. «Наверное, этому типу приходится приподнимать свой живот каждый раз, когда он мочится», — подумал Руис. Толстяк нес в руке коричневую соломенную шляпу с белой лентой, на нем был надет легкий жакет поверх белой рубашки и коричневые штаны. Коричневые ботинки были начищены до невероятного блеска.

— Здравствуйте, как поживаете?

— Все в полном порядке. Места есть? — ответил на приветствие худой.

— Когда у нас нет мест, мы включаем надпись «Мест нет» еще там, на дороге, чтобы избавить людей от пустой траты времени.

— Отсюда? — уточнил худой. В его вопросе прозвучал неподдельный интерес.

— Конечно. — Руис показал на ящик на стене с рядами выключателей. Каждый был тщательно подписан. — Я только щелкаю выключателем.

— Потрясающе, — сказал худой.

— Бесподобно, — оценил его спутник, заговорив впервые. В его вкрадчивом и несколько высоковатом для мужчины голосе интерес отсутствовал.

— Итак, вам комнату? — Руис очень устал за день, и ему не терпелось, чтобы эти двое побыстрее зарегистрировались и можно было бы прокатать их карты и пойти поспать. К тому же ему захотелось — он это точно осознал — выдворить их поскорее из офиса. Толстый мужчина пах как-то очень специфически. От того, что был в синем, запаха не шло, но этот коротконогий и толстый... От него пахло не то землей, не то навозом, и Руис невольно представил прозрачных червей, разрывающих влажные комья грязи, и черных жуков, удирающих под защиту камней.

— Нам может понадобиться больше, — ответил Синий.

— Два?

— Сколько тут номеров?

— Всего пятнадцать, но три уже заняты.

— Значит, трое постояльцев.

— Четверо.

Руис замолчал. Тут творилось что-то неладное. Синий больше даже не слушал. Он взял со стола книгу Руиса, стал разглядывать обложку.

— Луис Урреа, — прочитал он и повернулся к своему спутнику. — «Шоссе Дьявола». Взгляни, может, стоит купить такую.

— Я знаю маршрут, — Толстый поглядел на обложку и обрезал сухо: — Если хочешь, бери эту, сэкономишь деньги.

Руис собирался произнести какие-то слова, когда жирдяй ударил его по горлу, отшвырнув к стене. Руис ощутил боль, что-то сломалось внутри под этим ударом. Он задышал с трудом. Он попытался вымолвить слово, но у него ничего не получилось. И тут его настиг второй удар. Он медленно соскользнул на пол. Его лицо стало темнеть, он задохнулся, трахея была полностью разрушена. Руис услышал какое-то тиканье, словно часы отсчитывали его последние мгновения. Оба американца теперь даже не обращали на него внимание.

Толстый обошел вокруг стола, осторожно переступив через Руиса. Умирающий мексиканец снова поймал носом его запах, когда тот включил надпись «Мест нет» на щите на шоссе. Его спутник тем временем просматривал регистрационные карточки.

— Одна пара во втором, — сказал он жирному. — Один мужчина в третьем. Имя звучит по-мексикански. Одна женщина в двенадцатом, зарегистрирована как Вера Гудинг.

Жирный никак не реагировал. Он стоял над Руисом, наблюдая, как кровь и слюна застывают в углах рта умирающего.

— Я буду брать пару, — сказал он, приседая на корточки около Руиса. — Ты — мексиканца.

Он протянул правую руку и отодвинул волосы со лба Руиса. На нижней стороне предплечья стояла метка: как будто горячей вилкой с парными зубцами недавно прожгли тело. Жирный перевернул голову Руиса слева направо.

— Думаешь, стоит взять для нашего приятеля-мексиканца? — спросил Синий. — Он хорошо работает по кости.

— Слишком много проблем, — ответил Толстый с каким-то умиротворением. Он взял Руиса за волосы, слегка повернул голову, затем близко-близко наклонился к нему. Его рот слегка открылся, и Руис увидел розовый язык и зубы, почему-то заостренные по краям. Глаза Руиса выпучились от удушья, лицо побагровело. Руис выплюнул красную жидкость, и тут жирный впился в него поцелуем. Рука этого типа сжимала лицо и подбородок Руиса, не давая ему сомкнуть челюсти. Мексиканец попытался сопротивляться, но не мог бороться одновременно и с убийцей, и с подступавшей смертью. Какое-то слово сверлило его мозг, и он подумал: «Брайтуэлл. Что такое Брайтуэлл?»

Его рука на плече мужчины ослабела, ноги обмякли, жирный оторвался от него и поднялся на ноги.

— У тебя кровь на рубашке, — сказал Синий Брайтуэллу. В его голосе слышалась скука.

* * *

Дэнни Квинн наблюдал, как его подруга тщательно покрывала ногти маленькой кисточкой. Лак был смесью фиолетового и красного цветов. Такие ногти напоминали кровоподтеки, но Дэнни решил держать это мнение при себе. Ему нравилось наслаждаться покоем и счастьем, после того как они отдавались друг другу. В такие моменты Дэнни искренне любил Ме-лани. Он обманывал ее и, вероятно, обманет снова, хотя каждую ночь честно убеждал себя в своей преданности. Иногда он задавался вопросом, что случится, если она узнает о другой стороне его жизни. Дэнни любил женщин, но делал различие между обычным сексом и любовью. Секс означал для него немного, можно сказать, ничего, кроме насыщения порыва. Это было как почесаться и успокоить зуд.

Но Мелани он все-таки любил. Если бы он только мог повернуть обратно часы своей жизни и сделать выбор снова (его первая проститутка и позор, который он ощутил позже; первый раз, когда обманул, и чувство вины, последовавшее за этим), тогда он бы прожил жизнь по-другому, был бы лучше и в итоге счастливее.

«Я все начну сначала», — лгал он себе. Почти алкоголик или наркоман. В один прекрасный день алкоголик разом завязывает со своей пагубной страстью, но, стоит ему выпить хоть каплю, все начинается сначала, он уходит в запой.

Дэнни протянул руку погладить Мелани по спине и услышал стук в дверь.

Мелани Гарднер боялась, что Дэнни обманывал ее. Она не знала, почему она так думает, ведь никто из ее друзей никогда не видел его с другими женщинами, и она никогда не находила никаких признаков его измен ни на одежде, ни в карманах. Однажды, когда он спал, она попыталась прочесть его электронную почту, но он всегда тщательно удалял и полученные послания, и свои ответы на них, все, кроме тех, которые имели отношение к его бизнесу. В записной книжке мелькало множество женских имен, но она не знала, кто они такие. Как ни крути, Дэнни считался одним из лучших электриков в городе, и она знала, что именно женщины, как правило, обращались к Дэнни по делу: вероятно, их мужья слишком стыдились признать, что в их домашнем хозяйстве есть то, что они не в силах исправить самостоятельно.

Теперь, сидя на кровати, постепенно остывая, она почувствовала жгучее желание выяснить у него правду. Она хотела спросить его, встречается ли он с кем-нибудь еще, бывал ли он с другой женщиной с тех пор, как они вместе. Она хотела смотреть ему в глаза, когда он будет отвечать. Она полагала, что тогда сумеет понять, обманывает ли он ее. Она любила его. Любила слишком сильно и боялась спрашивать. Если бы он солгал, а она поняла, это разбило бы ее сердце. Если он признается и ее опасения окажутся оправданными, ее сердце не выдержит.

Напряженность, которую она чувствовала, прорвалась наконец этим вечером в бессмысленном споре о музыке, потом они занялись любовью, хотя Мелани не слишком и хотела. Это позволило ей отсрочить выяснение отношений, и ничего больше, и она занялась маникюром.

Мелани старательно нанесла последний мазок на мизинец ноги, затем опустила кисточку назад в лак, как всегда, тщательно закрутила пузырек. Она видела, как Дэнни потянулся к ней.

Она открыла было рот, чтобы заговорить, и услышала стук в дверь.

* * *

Эдгар Сертаз машинально нажимал кнопки на дистанционном пульте, мельком проглядывая каналы. Их оказалось так много, что, когда он закончил с просмотром, уже забыл, нашел ли где-нибудь раньше что-то, заслуживавшее внимание. Наконец он остановился на вестерне. И счел действие крайне затянутым. Трое мужчин ожидали поезд. Поезд прибыл. Мужчина с губной гармошкой вышел из вагона. Он убил всех троих. Испанец играл ирландца, а американский актер с очень знакомым лицом оказался злодеем, и это немного озадачило Сертаза, поскольку этот америкос всегда играл хороших парней в тех фильмах, которые Сертазу довелось видеть. Мексиканцев в фильме было немного, и это было хорошо. Сертазу надоедало смотреть на крестьян в белом, теребящих в руках свои сомбреро, когда они просят помощи против бандитов от бандитов же в черном, как если бы все мексиканцы были жертвами или каннибалами, питавшимися себе подобными.

Сертаз был комиссионером, посредником. Как и женщина в соседней комнате, он имел некоторое отношение к Хуаресу, и он и его товарищи, занимавшиеся контрабандой наркотиков, имели отношение ко многим смертям в городе. Его бизнес был опасен, но ему хорошо платили за все его треволнения. Завтра ему предстояла встреча. Надо продумать, как организовать поставку кокаина на два миллиона долларов, за которую он со своими партнерами получит сорок процентов комиссионных. Если поставка пройдет без помех, следующий груз окажется значительно больше и его доля станет соразмерно выше. Сертаз обеспечивал всю поставку, но ни наркотики, ни деньги не попадали в его руки. Эдгар Сертаз научился отстраняться от этого риска.

Колумбийцы все еще заправляли производством кокаина, но мексиканцы давно заняли место крупнейших торговцев наркотиками. Колумбийцы сами способствовали выдвижению мексиканцев на эти роли, хотя и невольно, оплачивая работу мексиканских контрабандистов кокаином вместо наличных денег. Иногда до половины каждой отгрузки в Соединенные Штаты отходило мексиканцам.

Сертаз оказался среди первых «мулов», но стремительно прошел путь до высокого положения в картеле Хуареса, управляемом Амада Каррильо Фуэнтесом, по прозвищу Господин Неба, после того как первым использовал гигантские реактивные самолеты для транспортировки колоссальных грузов с одной территории на другую.

В кино тем временем женщина прибыла на поезде. Она ожидала, что ее встретят, но на перроне никого не оказалось. Она поехала на ферму, где ирландец, сыгранный испанцем, лежал мертвый на столе для пикника рядом со своими детьми.

Сертазу все это надоело. Он нажал на пульт, чтобы выключить эту ерунду, и тут услышал стук в дверь.

* * *

Дэнни Квинн обернул полотенце вокруг талии и пошел к двери.

— Кто там?

— Полиция.

Это было ошибкой, но Брайтуэлл сказал так по рассеянности. Длинная дорога утомила его. Жара изнуряла весь день, а теперь сравнительная прохлада ночной пустыни застала врасплох.

Дэнни посмотрел на Мелани. Она взяла кошелек и направилась в ванную, закрывая за собой дверь. Они брали с собой немного травки, но Мелани может смыть ее в сортире. Досадно, конечно, но Дэнни всегда сумеет достать еще.

— Покажите удостоверение. — Дэнни все еще не открывал дверь. Он посмотрел в глазок и увидел за дверью очень толстого мужчину с круглым лицом и мощной шеей, держащего значок и заламинированное удостоверение личности.

— Ну давай же, открывай. Всего-то обычная проверка. Ищем нелегалов. Осмотрю номер, задам несколько вопросов и уйду.

Дэнни выругался, но немного успокоился. Подумал, успела ли Мелани смыть в унитаз их тайные запасы. Хорошо бы нет. Он открыл дверь и учуял какой-то неприятный запах. И тут же понял, что совершил ошибку. Никакой это не полицейский.

— Один? — спросил толстяк.

— Моя подруга в ванной.

— Скажи, пусть выйдет.

«Все не то, — подумал Дэнни, — все не то».

— Хей, позвольте мне еще раз взглянуть на ваш значок.

Толстый мужчина полез в карман куртки. Когда его рука заново появилась, в ней не было бумажника. Дэнни Квинн успел увидеть сверкание серебра и затем почувствовал, как лезвие ножа вошло в его грудь. Мужчина схватил Дэнни за волосы и провернул нож в теле жертвы: вниз и налево. Он услышал голос девчонки, звавшей из ванной.

— Дэнни? — крикнула Мелани. — У тебя все в порядке?

Брайтуэлл отпустил волосы Дэнни и выдернул лезвие. Парень упал на пол. Его тело содрогнулось в конвульсиях, и толстяк поставил ногу ему на живот, чтобы Дэнни затих совсем.

Будь у него больше времени, Брайтуэлл мог бы поцеловать его, как целовал Руиса, но у него возникло более неотложное дело.

Из ванной раздался звук воды, спускаемой в унитазе, но девчонка пыталась заглушить шум открывающегося окна и отрывавшейся от стены сетки от насекомых. Брайтуэлл подошел к ванной, поднял правую ногу и с силой выбил дверь.

* * *

Эдгар Сертаз слышал стук в дверь соседнего номера, раздавшийся через секунду после того, как кто-то постучал в его собственную дверь. Он слышал, как мужской голос назвал себя полицейским, утверждая, будто охотится на нелегалов.

Нашли дурака! Сертаз знал: когда полицейские вылавливают нелегалов, они никогда не проявляют столько обходительности. Они действуют жестко, быстро и всегда с позиции силы. Он также знал, что этот относительно дорогой и успешный мотель никогда не значился в их дерьмовом списке. Простыни здесь всегда чистые, а полотенца в ванной меняются каждый день. Да и расположен он был в стороне от нелегальных тропок. Если уж мексиканцу и удавалось забраться так далеко, он селился в мотель «Спайхоул» не ради того, чтобы принять ванну и посмотреть порнографический фильм. Скорее уж, он забивался в угол фуры, движущейся на север или на запад, поздравляя себя и своих приятелей с тем, что они одолели пустыню.

Сертаз не ответил на стук в дверь.

— Открывайте — сказал голос. — Это полиция.

Сертаз вытащил свой облегченный «смит-вессон» с коротким четырехдюймовым стволом. Он не позаботился о лицензии на него, и в его мозгу промелькнули две мысли: если это на самом деле полицейский рейд, то он здорово влип. Если же это не полиция, то он все равно влип, но с этой неприятностью еще можно попытаться справиться.

«Хотите, чтобы я открыл, — решил Эдгар, — так я открою».

Он перехватил оружие, подошел к деревянной двери и начал стрелять.

Синий отпрянул, когда первый из выстрелов поразил его в грудь, хотя пуля слегка замедлила скорость, проходя сквозь дверь. Вторым выстрелом его ранило в правое плечо, и он громко хрюкнул, уткнувшись в песок. Соблюдать тишину теперь стало бессмысленно. Синий вытащил свой пистолет и выстрелил с земли как раз в тот момент, когда дверь в номер мотеля открылась.

Но в проеме двери никого не оказалось. Потом показался пистолет Сертаза, там, где мексиканец пригнулся под окном. Синий увидел смуглый палец на спусковом крючке и приготовился к концу.

Раздались выстрелы, но стрелял не мексиканец. Это Брайтуэлл, стоя в окне, стрелял вниз под углом. Он выстрелил прямо в макушку Эдгара Сертаза, мексиканец перевернулся через голову, и еще две пули вонзились вдогонку ему в спину.

Синий приподнялся на ноги. Кровь текла по его рубашке.

Они услышали, как кто-то бежит от противоположной стены мотеля. Дверь в последний номер мотеля оставалась закрытой, но они знали, что их добычи уже нет внутри.

— Беги, — сказал Синий.

И Брайтуэлл побежал. Он бежал не так изящно, как ходил, покачиваясь из стороны в сторону на своих коротких ногах, но все равно достаточно быстро. Он слышал, как завелся двигатель и раздались выстрелы глушителя. Секундой позже из-за угла мотеля вылетел желтый «бьюик». За рулем сидела молодая женщина. Брайтуэлл выстрелил, целясь правее головы водителя. Ветровое стекло разбилось, но автомобиль продолжал движение, заставив его отскочить, чтобы не попасть под колеса. Следующими выстрелами разорвало шины и разбило заднее стекло. Он с удовлетворением наблюдал, как «бьюик» задел грузовичок Эдгара Сертаза и остановился как вкопанный.

Брайтуэлл встал на ноги и приблизился к разбитому автомобилю. На месте водителя неподвижно лежала молодая женщина. Кровь струилась по ее лицу, но все остальное у нее оказалось цело.

«Отлично», — подумал Брайтуэлл, открыл дверь и вытащил ее из автомобиля.

— Нет, — прошептала Серета. — Прошу вас.

— Где... Серета, слышишь?

— Я не знаю, что...

Брайтуэлл ударил ее кулаком в нос. Нос от удара сломался.

— Я спросил: «Где это?»

Серета упала на колени, обхватив лицо руками.

— В сумочке. — Он едва различил звуки.

Толстяк подошел к машине и вытащил сумочку. Он начал вышвыривать ее содержимое на землю, пока не нашел маленькую серебряную коробку. Он открыл коробочку с особой осторожностью и внимательно осмотрел кусочек лежавшего внутри пожелтевшего от времени пергамента. По всей видимости, удовлетворившись осмотром, положил обратно в коробку.

— Зачем ты взяла эту коробочку? — Ему был искренне любопытен ее ответ.

Серета плакала. Она что-то ответила, но слова приглушали слезы и ладони, обхватившие разбитый нос. Брайтуэлл наклонился ниже.

— Я не слышу тебя.

— Она такая хорошенькая. У меня никогда не было таких красивых вещиц.

Брайтуэлл почти с нежностью погладил ее по волосам.

Приковылял Синий. Он немного покачивался, но держался на ногах. Серета отползла за автомобиль, пытаясь остановить кровь из носа.

Она взглянула на Синего, он, казалось, весь мерцал. На секунду ей померещилось черное изнуренное тело, изодранные крылья, бессильно опавшие на спину, и длинные когтистые пальцы.

Желтые глаза светились на лице или на том, что казалось лицом, в открытом рту виднелись маленькие острые зубы. И снова перед ней был мужчина, умирающий стоя.

— Иисус, помоги мне, — проговорила она. — Иисус, Господи мой, помоги мне.

Брайтуэлл с силой пнул ее по голове, и она затихла. Он оттащил обмякшее тело Сереты к автомобилю, открыл багажник, затем уложил ее внутрь, сходил к своему «мерседесу» и вернулся с двумя пластиковыми канистрами бензина.

Синий полулежал-полустоял, облокотясь на «бьюик». Его глаза задержались на мгновение на канистрах, затем устремились вдаль.

— Разве ты не хочешь ее? — спросил он.

— Ее слова застрянут тогда у меня в горле. Странно все-таки.

— Что? — спросил Синий.

— Почему она должна верить в Бога, а не в нас.

— Возможно, в Бога верить легче, — проговорил Синий. — Бог так много обещает...

— ...но выполняет всего ничего, — закончил за него Брайтуэлл. — Мы меньше раздаем обещаний, но держим слово.

Если бы Серета могла увидеть его, Синий снова замерцал бы перед ее глазами. Его спутник не замечал этого. Он видел Синего, поскольку он всегда видел Синего.

— Я исчезаю, — сказал Синий.

— Я знаю. Мы были неосторожны. Я был неосторожен.

— Это не имеет значения. Наверное, я буду блуждать какое-то время.

— Наверное, — согласился Брайтуэлл. — Когда-нибудь мы найдем тебя снова.

Он обрызгал бензином своего спутника, его одежду, волосы, кожу, затем облил остатками салон «бьюика». Бросил пустые канистры на заднее сиденье и встал перед Синим.

— Прощай, — сказал он.

— Прощай, — ответил Синий. Почти ослепленный бензином, он нащупал открытую дверь «бьюика» и опустился на место водителя. Брайтуэлл взглянул на него, вытащил из кармана зажигалку, дождался пока пламя вспыхнет. Он бросил зажигалку в автомобиль и ушел, не оглядываясь, даже когда взорвался бензобак и темнота позади него осветилась новым разрывом. Синий покинул этот мир и был преобразован.

Глава 5

Все мы живем двойной жизнью. У каждого из нас есть своя реальная жизнь и потаенная жизнь.

Мы настоящие только в своей тайной жизни. Мы смотрим на симпатичную женщину, новую сотрудницу в мини-юбке, и в тайной жизни не видим ни вен, готовых разорваться под ее кожей, ни родинки, своей формой напоминающей старый кровоподтек. Она безупречна в отличие от той, которую мы оставили где-то позади себя утром, мысли о новых ухищрениях в спальне уже забыты, как рождественская свеча, и о них никто не вспомнит еще многие месяцы. И мы берем за руку новую фантазию, незапятнанную действительностью, и уводим ее, и она видит нас такими, какие мы есть настоящие.

Мы храбры и сильны в своей тайной жизни и не страдаем от одиночества, поскольку место когда-то любимых (и когда-то желанных) супругов легко занимают другие. В тайной жизни мы выбираем совсем другую дорогу — ту, которая уже предлагалась нам однажды, но от которой мы ушли в сторону. Мы живем жизнью, которой могли бы жить, которую нам заменили наши мужья или жены, заботы и печали наших детей, придирки мелких тиранов в конторе. Мы становимся тем, кем могли бы стать.

В своей тайной жизни мы мечтаем об ответном ударе. Мы направляем пистолет и нажимаем на спусковой крючок, и это не стоит нам ничего.

Нет никаких сожалений о причиненной ране, о сгорбившемся, уже слабеющем теле, которое оставляет душа. А рядом ждет тот, другой, кто соблазнял нас, тот, кто обещал, что все будет так, как хотелось бы, внушал нам, что это и есть наша судьба. И этот другой просит только одну маленькую привилегию: ему надо прижаться губами к умирающему мужчине, испускающей дух женщине и почувствовать на вкус сладость того, что исходит от них к нему. Он требует только этого, и кто мы такие, чтобы отказываться?

Имя того, другого, — сладкоголосый Брайтуэлл. Он прикормил нас историей нашего прошлого, рассказал нам, как он долго-долго блуждал в поисках тех, кто был потерян. Мы не верили ему сначала, но он знает способ убедить нас. Его слова внутри нас распадаются на элементы, всасываются нашей кровеносной системой и, в свою очередь, становятся частью нас самих. Мы начинаем вспоминать. Мы глубже заглядываем в его зеленые глаза и узнаем наконец правду.

В своей тайной жизни мы когда-то были ангелами. Мы обожали и преклонялись, и нас обожали, и перед нами преклонялись. А когда мы пали, нас жестоко наказывают вечной отметиной прошлого, всего утерянного нами, мучительной памятью обо всем, что однажды было нашим.

Мы не похожи на остальных. Нам было открыто все, и в этом откровении заложена суть свободы.

Теперь мы живем своей тайной жизнью.

Я проснулся и понял, что лежу один в кровати. Колыбель Сэм была пуста, матрасик холоден на ощупь, как если бы на него никогда не клали ребенка.

Я подошел к двери и услышал какие-то звуки, раздающиеся из кухни внизу, натянул тренировочные штаны и пошел вниз.

Через полуоткрытую дверь я видел тени, двигавшиеся в кухне, услышал, как открылась дверь туалета, затем закрылась. Женщина разговаривала. «Рейчел, — подумал я, — она спустилась с Сэм вниз, чтобы покормить ее, и говорит с девочкой, как всегда говорит с нею, возясь с домашними делами, делясь с дочуркой мыслями и надеждами». Я толкнул дверь, и кухня предстала передо мной.

У кухонного стола сидела маленькая девочка, слегка наклонив голову, и ее длинные белокурые волосы касались деревянной поверхности стола и пустой тарелки на столе перед нею, синий узор по краю которой слегка потускнел. Она не двигалась. Что-то капнуло с лица девочки и упало на тарелку, расплывшись красным пятном на ее поверхности.

«Кого ты ищешь?»

Это спросила не девочка. Этот голос, казалось, долетал до меня откуда-то из далекого, темного места и одновременно слышался совсем близко, будто кто-то невидимый нашептывал мне в ухо, обдавая леденящим холодом.

Они вернулись. Я хочу, чтобы они ушли. Я хочу, чтобы они оставили меня и дали мне жить.

«Ответь мне».

Не тебя. Я любил тебя и буду всегда любить тебя, но тебя больше нет.

«Нет. Мы здесь. Везде, где есть ты, там будем и мы».

Пожалуйста, мне нужно, чтобы вы наконец обрели покой. Все обращается в прах. Вы рвете меня на части.

«Она не останется. Она оставит тебя».

Я люблю ее. Я люблю ее, как когда-то любил тебя.

«Нет! Не говори так. Скоро она уйдет, но, когда она покинет тебя, мы все еще будем здесь. Мы останемся с тобой, и мы будем лежать подле тебя в темноте».

Стена справа от меня затрещала, на полу образовался разлом. Разбилось окно, и осколки стекла рассыпались передо мной. Каждый осколок отражал лес, и звезды, и лунный свет, как если бы целый мир распадался вокруг меня на части.

Наверху расплакалась дочка, и я побежал туда, перепрыгивая через ступеньки. Рейчел стояла у колыбели с Сэм на руках.

— Где ты была? — спросил я. — Я проснулся, а вас нет.

Рейчел посмотрела на меня. Она выглядела усталой. На ночной рубашке виднелись пятна.

— Мне пришлось поменять пеленки Сэм. Я отнесла ее в ванную, чтобы не разбудить тебя.

Рейчел положила Сэм в кроватку. Убедившись, что дочери удобно и сухо, собралась лечь и сама. Я постоял над Сэм, наклонился и осторожно поцеловал ее в лоб.

Маленькая капелька крови скатилась на лицо крошки. Я вытер кровь большим пальцем, затем подошел к зеркалу в углу комнаты. Под левым глазом торчал маленький осколок стекла. Я дотронулся до него и укололся. Уже осторожнее нащупал осколок и вытащил его. Капля крови, как слеза, стекла по щеке.

— С тобой все в порядке? — спросила Рейчел.

— Я порезался.

— Сильно?

— Нет, — ответил я. — Ничего страшного.

* * *

В Нью-Йорк я уезжал на следующий день, рано утром. Рейчел сидела за столом на кухне, на том самом месте, где ночью сидела маленькая девочка, кровь которой медленно капала, образуя маленькую лужицу на тарелке. Сэм проснулась два часа назад и почему-то неудержимо плакала. Обычно, если девочка выспалась и была накормлена, ей доставляло удовольствие простодушно наблюдать за происходящим вокруг. Уолтер особенно привлекал ее внимание, появление пса всякий раз заставляло лицо Сэм светиться. И пес предпочитал держаться поближе к девочке. Я знал, что собак иногда приводит в замешательство появление новорожденного, поскольку нарушает иерархию в доме и создает путаницу в их головах, соответственно, заставляя активно выражать неприязнь к младенцам. Уолтер вел себя иначе. Хотя он был молод, он, казалось, сразу принял на себя определенные обязательства по защите маленького существа, которое появилось на его территории. Даже накануне, в суете праздника, он не сразу позволил себе отойти от Сэм. Судя по всему, он позволил себе расслабиться и занял место подле Эйнджела и Луиса, только убедившись в постоянном присутствии Джоан рядом с девочкой.

Фрэнк уже уехал на работу, избежав встречи со мной перед отъездом. Джоан еще не проснулась, но еще вечером она предложила Рейчел побыть с ней, пока я буду в отъезде. Я был благодарен ей за заботу, да и Рейчел приняла предложение матери без возражений. Наш дом был хорошо защищен. События недавнего прошлого заставили меня позаботиться об этом. Система датчиков движения предупреждала нас о всяком чужом присутствии в наших владениях (разве только лисы в силу своих малых размеров могли проскочить незамеченными), на главных воротах, во дворе и на стене дома, обращенной в сторону болота, круглосуточно работали видеокамеры, передавая изображение на мониторы в моем кабинете. Стоила вся эта система безопасности значительных средств, но она себя оправдывала.

— Всего на пару дней, — сказал я, целуя Рейчел на прощание.

— Я все знаю и понимаю.

— Буду звонить.

— Хорошо.

Она держала Сэм на руках, тщетно пытаясь ее успокоить. Я поцеловал Сэм и почувствовал тепло Рейчел, ее груди, коснувшейся моей руки. Мы не были близки с тех пор, как родилась Сэм, и это еще больше отдаляло нас друг от друга.

Я молча вышел из дома и направился в аэропорт.

* * *

Сутенер Джи-Мэк сидел в погруженных во тьму апартаментах на Кони-Айленд-авеню, которые он делил с несколькими из своих женщин. Существовала еще точка в Бронксе, поближе к Поинту, но он все меньше и меньше пользовался тем местом в последнее время, с тех самых пор, как те двое начали искать его шлюх. Еще больше страху нагнало на него столкновение со старой негритянкой, поэтому он отступил к своему личному лежбищу и рисковал появляться в Поинте только ночью, из предосторожности предпочитая всякий раз держаться на значительном расстоянии от главных улиц.

И на Кони-Айленд-авеню Джи-Мэк не до конца был уверен в своей безопасности. Надо сказать, в давние времена эта улица считалась очень опасным местом, еще с девятнадцатого столетия, где бандиты охотились на отдыхающих, возвращавшихся с пляжей. В восьмидесятые годы двадцатого столетия район вокруг Фостер-авеню колонизировали проститутки и торговцы наркотиками, их присутствие высвечивалось яркими огнями близлежащей бензоколонки.

Сейчас здесь по-прежнему ошивались шлюхи и торговцы наркотиками, но они уже не так явно демонстрировали себя. Им приходилось биться за место с евреями, пакистанцами, русскими и еще какими-то типами. Много их тут понаехало отовсюду, Джи-Мэк и названий таких стран никогда раньше не слышал, откуда они убегали в Штаты. После 11 сентября для пакистанцев наступили тяжелые времена, Джи-Мэк слышал, будто многих арестовали федералы, кто-то двинулся в Канаду, а то и насовсем домой. Некоторые меняли имена, и вокруг Джи-Мэка замелькали Эдди и Стивы с типично азиатской внешностью. К примеру, тот же водопроводчик. Джи-Мэку пришлось вызывать его неделю или две назад, когда одна из сук умудрилась устроить засор, смыв что-то, о чем Джи-Мэк даже знать не хотел. Водопроводчика когда-то величали Амиром. Именно это имя было напечатано на старой карточке, которую Джи-Мэк прикрепил к двери холодильника магнитом, но на новой карточке значилось новое имя — Фрэнк. Даже три цифры, 7, 8, 6, которые, как Амир однажды сказал ему, символизировали фразу «Во имя Аллаха», теперь исчезли. Остался только адрес. Впрочем, Джи-Мэка это не слишком заботило. Он знал, что Амир — неплохой водопроводчик. Какой смысл питать злобу к тому, кто умеет делать свою работу, тем более когда нуждаешься в его услугах. Но Джи-Мэк раздражал запах, исходивший от пакистанских магазинов, от пищи, которую подавали в их ресторанах. Ему не нравилось, как они одеваются: слишком вычурно или слишком обыденно, хотя всегда опрятно. Он опасался их самолюбия, маниакального желания добиться лучшей жизни для своих детей. Джи-Мэк сильно подозревал, что этот малый Фрэнк, который был на самом деле Амиром, до чертиков надоел своим отпрыскам проповедями об американской мечте. Наверное, он и Джи-Мэка приводил им в пример, разумеется, отрицательный, как чернокожие не стараются выбиться в люди, хотя Джи-Мэк и был много успешнее того же Амира. Лично Джи-Мэку все эти пакистанцы ничего плохого не сделали, ну, кроме еды и одежды, но такое дерьмо, как 11 сентября, касается всех, и от Фрэнка-Амира вкупе с его соплеменниками требовалось хотя бы прояснить, на чьей они стороне.

Жил Джи-Мэк на последнем этаже трехэтажного дома из коричневого кирпича с ярко выкрашенными карнизами поблизости от исламского центра, кстати, отделенного от Еврейского центра дневного пребывания одной только детской игровой площадкой. Факт этот кто-то называл прогрессом, но такое на вид мирное соседство двух воюющих сторон сидело у Джи-Мэка в печенках. Хуже были только эти чертовы хасиды в конце улицы в своих потрепанных длиннополых черных пальто, со своими тщедушными детками с показушными пейсами. Джи-Мэка не удивляло, что они всегда держались группками, в одиночку ни один из этих странного вида евреев не смог бы постоять за себя, если бы дело дошло до драки.

Он слушал, о чем две его шлюхи болтали в ванной. У него на тот момент их было девять, и три из них обитали тут же на койках, которые он сдавал им по условиям их «контракта». Две другие все еще жили со своими мамашами (надо же было кому-то заниматься их ублюдками, пока они на улице), остальным он снимал точки прямо в Поинте.

Джи-Мэку исполнилось двадцать три, все его женщины были старше. Он начал с продажи травки школьникам, но со своими честолюбивыми замашками нацеливался на широкий бизнес с биржевыми маклерами, и адвокатами, и молодыми белыми парнями с голодными глазами, которые на уик-эндах заполняют длинными ночами бары и клубы в поисках приключений на свою голову. В мечтах Джи-Мэк видел себя в отменном прикиде, за рулем улетной тачки.

Долгое время он грезил семьдесят первым «катлэс сьюприм», с кремовым кожаным салоном, отделанным сверкающим хромом, хотя «катлэс» имел стандартные 18-дюймовые диски, а Джи-Мэк понимал, что тебя никто всерьез не примет, если у тебя нет по меньшей мере 22-дюймовых. Но перед теми, кто метил сесть за руль семьдесят первого «катлэс сьюприм» с 22-дюймовыми дисками, вставала необходимость заниматься чем-то покруче, нежели впаривать травку прыщавым пятнадцатилетним соплякам. Поэтому Джи-Мэк вложился в "Е", дальше — больше. Мало-помалу барабан начал раскручиваться, посев стал приносить урожай.

Но у Джи-Мэка не было крыши, чтобы действовать по-крупному. Он решительно не хотел снова в тюрьму. В девятнадцать лет он уже отсидел шесть месяцев в Отисвиле и до сих пор просыпался ночью от собственных криков. Джи-Мэк был тогда смазливым молодым парнишечкой, и с ним вовсю поразвлекались в первые дни, пока он не примкнул к организации исламистов, в рядах которой числились большие отморозки, не слишком любезничавшие с теми, кто пытался обидеть кого-нибудь из потенциальных адептов.

Джи-Мэк провел остальной срок, вцепившись в эту организацию, как в деревянный обломок после кораблекрушения, но стоило ему освободиться, как он отбросил весь этот вздор, как ненужный хлам. Они его не забыли и после появлялись, задавали вопросы, болтали всякий вздор, но на воле они Джи-Мэку не требовались. На свободе Джи-Мэк чувствовал себя уверенно, посыпавшиеся на него угрозы не принимал всерьез, и в конечном счете исламисты отстали, признав его случай безнадежным. Если возникала нужда, он все еще иногда заигрывал с ними. Он был не из тех, кто безоглядно их слушал, но совсем неплохо, что белые этого Фаррахана в дерьмо не засунули, и присутствие его последователей в их одеяниях повыбивало спесь из всех этих губошлепых благопристойных представителей среднего класса.

Однако обеспечить себе ту жизнь, о которой Джи-Мэк грезил так болезненно страстно, можно было, только взяв на себя наркоту большой партией, а ему претила эта мысль. Поймают за хранение, он подпадет под уголовщину класса "А" — и пятнадцать лет автоматом.

Даже если повезет и у обвинителя не будет домашних неприятностей, он не будет страдать от простаты и спустит класс до "Б", то и тогда Джи-Мэку придется провести оставшуюся часть своих двадцатых за решеткой и отсылать куда подальше всех, кто попытается утешать его. Годами-то он будет еще молод, когда выйдет на свободу, но полгода тюрьмы состарили Джи-Мэка больше, чем ему хотелось, и он не верил, что сумеет прожить эти «от пяти до десяти» за решеткой.

Еще сильнее ему захотелось порвать с жизнью торговца наркотиками после одного случая. Какие-то опустившиеся наркоманы, похоже, выдали кого-то, кто был напуган тюрьмой даже больше, чем Джи-Мэк, и имя Джи-Мэка как-то всплыло на поверхность. Полицейские, однако, ничего не нашли. В соседнем полуразрушенном доме был старый камин, и Джи-Мэк прятал за расшатанным кирпичом свои запасы. Полицейские взяли его, хотя получили один пшик взамен своего ордера на обыск. Джи-Мэк знал, что у них на него ничего нет, поэтому сохранял спокойствие и ждал, пока они отпустят его. Ему понадобилось три дня, чтобы набраться храбрости и вернуться к тайнику. Буквально за пять минут он избавился от своих запасов, отдав их за полцены на улице. С тех пор он держался подальше от всей этой дури и нашел другой источник дохода. Если Джи-Мэк едва не вляпался в дерьмо с наркотиками из-за неосведомленности, то о «кисках» он знал все. Он получал свое и никогда не платил, по крайней мере не прямо и не наличными, но знал, что полно желающих платить. Черт возьми, он даже знал пару сук, которые торговали, но их никто не охранял, а такие женщины всегда находятся в уязвимом положении. Они нуждались в мужчине, который позаботился бы о них, и Джи-Мэку не потребовалось долго убеждать их, что он именно тот, кто им нужен. Ему только приходилось время от времени поколачивать одну из них, но не слишком сильно, остальные же смирились легко, осознав свою заинтересованность в нем. Потом умер старый сутенер Щедрый Билли, и часть его женщин попросились к Джи-Мэку, сильно пополнив его конюшню.

Оглядываясь назад, он не мог вспомнить, почему он все же взял к себе эту наркоманку Алису. Другие девчонки Щедрого Билли разве только травку покуривали, ну немного баловались кокаином, если кто-нибудь предлагал им или они, изловчившись, умудрялись обхитрить Джи-Мэка, хотя он и обыскивал их регулярно, чтобы свести воровство к минимуму.

Наркоманки — телки непредсказуемые, и один их вид мог отпугнуть от них. Но эта девица... Она была какая-то особая, этого никто не мог отрицать, но уже на грани. Наркотики уничтожали лишний вес, и ее тело впечатляло безупречностью форм, а лицом она чем-то напоминала тех эфиопских сук из модельных агентств. И вроде негритянка, да черты не столь откровенно негритянские, тонко очерченный нос и кофейный цвет кожи. К тому же с ней не расставалась Серета, мексиканка с легкой чернокожей примесью, которая была одной из лучших женщин Щедрого Билли. Серета и Алиса четко определили, что пойдут к нему только вдвоем, пришлось Джи-Мэку довольствоваться таким раскладом.

По крайней мере Алиса, или Ла Шан, как она называла себя на улицах, оказалась в меру сообразительна, чтобы понимать, насколько джонсы не любили метки и следы от уколов. Она всегда держала при себе запас жидкого витамина в капсулах и выжимала содержимое на руку, после того как кололась, чтобы скрыть следы. Он догадывался, что она кололась и в другие потайные местечки на теле, но это его уже не касалось. Джи-Мэка заботило только, чтобы отсутствовали явные следы уколов и чтобы она контролировала себя, когда ловила клиентов. У потребительниц героина было одно достоинство: они уходили в себя минут на пятнадцать, возможно на двадцать, сразу после укола, но уже через тридцать минут они оказывались готовы на все. Они даже почти могли сойти за нормальных девиц, правда, только до того момента, пока действие наркотика не начинало постепенно проходить и они не заболевали снова. Тогда уж их охватывал нестерпимый зуд, и они начинали нервно дергаться. Большей частью Алиса, похоже, контролировала свое пристрастие, но, взяв ее, Джи-Мэк был уверен, что эта наркоманка не протянет больше пары месяцев. Подтверждение его расчетов отражалось в ее глазах, в том, как глубоко эта жуткая зависимость проникла в нее, в том, как ее волосы постепенно белели. Но на ее внешности он все еще мог зарабатывать хорошие деньги какое-то время.

И именно так все и шло еще пару недель, но потом она начала утаивать от него заработок, и по мере усиления наркотической зависимости ее привлекательность стала исчезать даже быстрее, чем он ожидал. Люди иногда забывали, что дерьмо, проданное в Нью-Йорке, намного сильнее, чем где-нибудь еще: даже героин был приблизительно десятипроцентной чистоты против не то трех-, не то пятипроцентной где-то еще, например в Чикаго. Джи-Мэк слышал как минимум об одном наркомане, который прибыл в город из какого-то захолустья, уже через час по приезде прикупил зелья, накинулся на него и умер от передозировки через час.

Алиса хирела на глазах, поскольку дурь сильно сказывалась. Ради дозы она шла на все: Джи-Мэк выпускал ее к совершенному отребью, и она шла к ним с улыбкой, даже не интересуясь, наденут ли они резинки. Она отказалась от витамина, ведь он стоил денег, а на деньги покупались наркотики, и стала вводить иглу между пальцами ног и рук. Скоро — Джи-Мэк осознавал это — ему придется развязаться с ней, и она закончит жизнь на улице, беззубая, убивающая себя за десять долларов на мешках мусора у рынка на Хантс Поинт.

Тут этот старикашка появился, все курсировал по улице на своей тачке, и эта задница, его громила-водитель, замедлял ход и подзывал женщин. Он приметил Серету, она предложила ему взять и Алису, затем эти две шлюхи уселись на заднее сиденье с засохшим старым придурком и сами будто очумели. Но Джи-Мэк учел его вставную челюсть и не упустил случая воспользоваться ситуацией. Он переговорил и с водителем, которому четко объяснил цену, чтоб шлюшки не могли соврать ему, занизив улов. Водитель привез их через три часа, и Джи-Мэк получил свои деньги. Он обыскал сумки девиц и нашел по лишней сотне у каждой. Он позволил им оставить себе по пятьдесят, остальное забрал. Похоже, старикашке понравилось то, что девицы показали ему, поскольку он снова приехал через неделю: тот же выбор, та же договоренность. Серета и Алиса балдели, да и старик обращался с ними по-хорошему. Он угощал их выпивкой и конфетами у себя в Куинзе, позволял им резвиться в его большой старой ванне, давал им немного денег сверху, которые Джи-Мэк время от времени позволял им припрятать. В конце концов он не чудовище...

Все шло хорошо и легко, пока девицы не исчезли. Сначала они просто не вернулись от старикашки вовремя. Джи-Мэк не волновался, пока не пришел к себе. Спустя час, а то и два, раздался звонок Сереты. Она плакала, и он никак не мог успокоить ее настолько, чтобы понять суть дела, но постепенно она сумела сообщить ему, что какие-то люди нагрянули в дом к старикашке и начали с ним ругаться.

Девчонки были наверху в ванной комнате, приводили в порядок прически и накладывали косметику перед отъездом. Те типы начали кричать, требуя от старика какую-то серебряную коробку. Они говорили ему, что не уйдут, пока он им эту коробку не отдаст. Тут вошел Люк, водитель старика, и крики стали сильнее, затем раздался звук, который можно было бы принять за лопнувший баллон, если бы Алиса и Серета не провели столько времени на улице и не разбирались, где выстрелы, а где хлопки.

После этого люди внизу что-то сделали со стариком, и он умер. Они принялись шарить по всему дому, но начали снизу. Женщины слышали, как открываются ящики, бьются керамика и стекло. Скоро они добрались бы и наверх, и тогда все закончилось бы, но тут к дому подъехала машина. Серета рискнула выглянуть в окно.

— Частная охрана, — прошептала она Алисе. — Они, должно быть, как-то задели сигнализацию.

Из машины вышел мужчина. Он осветил фонарем фасад дома, затем проверил дверной звонок. Потом вернулся к машине и о чем-то говорил по радио. Где-то в доме зазвонил телефон. Это был единственный звук. Люди внизу затихли. Секунды через две женщины услышали, как открылась дверь черного хода из кухни — это ушли те люди. Удостоверившись, что опасности нет, женщины последовали за ними. Алиса разорвала чулки, карабкаясь по стене, а Серета расцарапала весь бок, но они убежали.

Теперь обе тряслись от страха, что за ними придут из полиции, но Джи-Мэк велел им не терять голову. У полицейских ничего нет на них. Даже если обнаружат их отпечатки, их не впутать в это дело, если только они не влипнут во что-нибудь еще. Надо лишь сохранять спокойствие. Он велел им возвращаться, но Серета отказалась. Джи-Мэк начал кричать, и сука повесила трубку. Тогда он в последний раз говорил с ней, но девчонка была напугана и, судя по всему, направилась на юг, поближе к своему народу. Она всегда грозилась выкинуть нечто подобное, как только накопит достаточно денег, хотя Джи-Мэк и считал это пустым позерством, мечтами, которые развеиваются вместе с сигаретным дымом, но которым большинство этих шлюх предается время от времени.

Смерть старика Уинстона и его водителя наделала шума. Уинстон не был очень богат, не так, как Трамп или другие, но в определенных кругах его знали как собирателя, знатока и торговца антиквариатом. Полицейские считали все случившееся неудавшимся ограблением, пока не нашли женскую косметику в ванной (оставленную женщинами, в панике покидавшими дом), и стали искать женщину, а возможно, и двух женщин, чтобы те могли пояснить кое-что следствию. Полицейские нагрянули в Поинт, после того как им стало известно, что старику Уинстону нравилось ездить по этим улицам в поисках проституток. Когда они вышли на Джи-Мэка, тот стал убеждать их в своем полном неведении. Но копы настаивали, так как кто-то видел Джи-Мэка, разговаривавшего с водителем Уинстона, и уже считалось, что именно женщины Джи-Мэка были тогда в доме старика. Джи-Мэк отнекивался: он говорит со многими мужчинами, иногда с их водителями, но это вовсе не значит, что он имеет с ними дело. Джи-Мэк даже не пытался отрицать, что он плейа. Следует сказать часть правды, чтобы скрыть вкус лжи. Он уже велел другим шлюхам молчать обо всем, и они молчали и из страха перед ним, и из страха за подруг, поскольку Джи-Мэк объяснил им, что Алиса и Серета живы только до тех пор, пока убийцы ничего про них не знают.

Но это было вовсе не неудавшееся ограбление, и те типы все-таки выследили Джи-Мэка так же, как полиция сделала перед ними, только он не смог одурачить их своим якобы полным неведением. Джи-Мэк не любил вспоминать о них: об этом жирном типе с раздутой шеей и запахом свежевыкопанной могилы, исходящим от него, и его тихом приятеле в синем, у которого был такой вид, словно все происходящее надоело ему донельзя. Он не любил вспоминать, как они поймали его в переулке, прижали к стене, и стоило Джи-Мэку произнести первую ложь, как толстяк засунул пальцы в рот Джи-Мэка и захватил ими его за язык. Джи-Мэка тогда чуть не вытошнило от пальцев этого типа, но худшее только начиналось: в голове Джи-Мэка зазвучали голоса, тошнота подкатила к горлу. Ощущение того, что чем дольше он позволит этому человеку прикасаться к нему, тем хуже ему будет, овладело им, и, казалось, все его внутренности скрутятся и выйдут наружу в руки к этому типу.

Он признался, что это были его девчонки, но он не слышал о них с той ночи. Они исчезли, но они ничего не видели. Они все время были наверху. Они не знали ничего, что могло бы помочь полицейским.

Тут-то все и прояснилось, и Джи-Мэк проклял тот час, когда он согласился взять Серету и ее подружку, эту наркоманку, в свою конюшню. Жирный объяснил ему, что их волнует не то, что те видели.

Они ищут то, что женщины взяли.

* * *

На второй вечер счастливый и пресыщенный после нескольких часов умеренного удовольствия, Уинстон показал Серете коробочку, пока Алиса приводила себя в порядок. Ему нравилось показывать свою коллекцию красивых вещиц этой темноволосой девчонке (она была сообразительнее и живее, чем ее подруга), объяснять происхождение некоторых из экземпляров, рассказывать истории, с ними связанные. Серета догадалась: кроме секса Уинстону просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Она не возражала. Это был хороший старик, щедрый и безобидный. Возможно, он поступал не очень умно, доверяя женщинам, которых едва знал, тайны своих сокровищ, но по крайней мере ей, Серете, он довериться мог, а она уж глаз не спускала с Алисы на случай, если та вдруг соблазнится украсть какую-нибудь вещицу в надежде позже продать.

Коробочка, которую он держал, была не такая интересная, как другие сокровища в его владении: драгоценности, картины, крошечные слоновые статуэтки. Потускневшее серебро, никакой резьбы или украшений. Но Уинстон рассказал ей, какая это древняя вещица и как она ценна для тех, кто понимает, что она представляет собой. Старик осторожно открыл коробочку. Внутри Серета увидела свернутую бумажку, вернее нечто, напоминавшее бумагу.

— Нет, не бумага, — подсказал ей Уинстон. — Пергамент.

Взяв чистый носовой платок, он вытащил кусочек пергамента и развернул перед ней. Серета увидела какие-то слова, знаки, буквы, рисунки зданий и прямо посередине край, напоминавший край крыла.

— Что это? — удивилась Серета.

— Это карта, — ответил он, — или часть ее.

— А где другая часть?

Уинстон пожал плечами.

— Кто знает? Потеряна, возможно. Это только одна из многих частей. За долгие годы остальные разошлись по всему миру. Я когда-то надеялся, что смогу отыскать их, но теперь уже сомневаюсь, по силам ли мне это. В последнее время стал подумывать, не продать ли. Я уже навел кое-какие справки. Там посмотрим.

Он положил пергамент на место, затем закрыл коробочку и поставил на маленькую полку около туалетного столика.

— Почему бы не положить ее в сейф? — спросила Серета.

— Зачем? — удивился Уинстон. — Будь ты вором, ты бы взяла ее?

Серета посмотрела на полку. Коробка затерялась среди сувениров, каких-то украшений, которые, казалось, заполняли каждый угол дома Уинстона.

— Если бы я была вором, я не смогла бы даже найти ее.

Уинстон удовлетворенно кивнул, затем сбросил с себя халат.

— Пожалуй, еще разочек.

«Виагра», — подумала Серета. Эта проклятая синяя пилюля порой становилась настоящим бедствием.

Джи-Мэк не стал долго раздумывать, когда ему предложили деньги за любую информацию, которая могла бы подсказать, где найти проституток. Никто не оставлял ему никакого выбора, так как толстый четко дал понять, что, если Джи-Мэк попытается обвести их вокруг пальца, ему не поздоровится и в результате кто-то другой приберет за ним его шлюх. Джи-Мэк нанял ищеек, но никто ничего не слышал ни о той, ни о другой женщине. Серета отличалась осторожностью и сообразительностью. Если Алиса осталась вместе с Серетой и во всем слушается подругу, а то и пытается сопротивляться своей пагубной страсти, они могут скрываться довольно долго.

И тут вернулась Алиса. Она позвонила дверь в их лежбища на Кони-Айленд и попросила пустить ее. Было уже поздно, и только Летиция оставалась дома, ее свалил какой-то вирус. Петиция был пуэрториканкой и новенькой, но ее тоже обо всем предупредили, и она знала, как поступить, если Серета или Алиса вдруг появятся. Она впустила Алису, уложила на одну из коек, затем позвонила Джи-Мэку на сотовый. Тот велел ей удержать Алису на месте, не позволять ей уйти.

Но, когда Летиция вернулась в спальню, Алиса уже ушла, прихватив с собой сумку Летиции с двумя сотнями долларов. Худенькой негритянки и след простыл, когда пуэрториканка выскочила на улицу. Джи-Мэк пришел в ярость, когда вернулся. Избив Летицию, изрыгая на нее все проклятия, которые только приходили ему на ум, он прыгнул в автомобиль и стал прочесывать улицы Бруклина, надеясь поймать Алису. Догадываясь, что наркоманка попытается воспользоваться деньгами Летиции, он объехал всех торговцев, кое-кого из них он знал по имени. Он добрался уже почти до Кингс Хайвэй, когда наконец увидел ее. Алиса сидела в наручниках на заднем сиденье полицейского автомобиля.

Джи-Мэк последовал за автомобилем к полицейскому участку. Он мог бы дать за нее залог, но, приди кому-нибудь в голову связать ее с происшествием у Уинстона, Джи-Мэк огребет уйму неприятностей, а он этого не хотел. Сутенер позвонил по номеру, который толстый тип дал ему, и передал тому, кто ответил, где находится Алиса.

Человек сказал, что они позаботятся обо всем. Днем позже появился Синий и заплатил Джи-Мэку. Не столько, сколько ему обещали, но (вкупе с подразумеваемой угрозой расправы, если он станет жаловаться) достаточно, чтобы удержать его от возражений, и больше чем достаточно для первого взноса за машину.

Они велели ему держать язык за зубами, и Джи-Мэк молчал. Он заверил их, что у Алисы нет родственников и никто не придет справиться о ней. Он сказал, что знает это наверняка, поклялся в том, что знает ее очень давно, что мать ее умерла от инфекции, а отец был негодяем, которого убили в драке из-за какой-то женщины пару лет спустя после рождения дочери, которую он никогда не стремился видеть. Джи-Мэк все это выдумал по ходу дела, случайно угадав правду об отце, но это не имело значения. Он заплатил полученными за Алису деньгами за «катлэс сьюприм» на хромированных двадцатитрехдюймовых дисках «Джорданс» и поставил машину в безопасный гараж. Джи-Мэк буквально ожил, пора было наращивать и укреплять конюшню, но он всего несколько раз садился за руль нового приобретения, предпочитая держать машину в тщательно скрываемом гараже и лишь иногда посещать ее, как любимую женщину.

Правда, полицейские могли еще раз прийти к нему из-за залога, но у них и без того дел по горло в этом большом, блудливом городе, и им некогда волноваться о какой-то уличной проститутке, да еще наркоманке, которая удрала, чтобы уйти из жизни.

И вдруг возникла эта негритянка со своими вопросами, и Джи-Мэку не понравилось выражение ее лица. Он вырос среди таких женщин. Если им не показать сразу же, с самого начала, где их место, они не отстанут. Как собаки. Джи-Мэк и ударил ее поэтому. Именно так он всегда поступал с женщинами, которые пытались идти ему наперекор.

Возможно, она уехала и забыла о нем.

Он надеялся на это. Если она начала задавать вопросы и убедила кого-нибудь еще задавать те же вопросы, люди, заплатившие ему, могут прознать про это. И вот тогда — Джи-Мэк не сомневался ни секунды, дабы подстраховать себя, они свяжут его, пристрелят и захоронят в багажнике его автомобиля.

* * *

Мы с Луисом оказались в странной ситуации. Я не работал на него, но работал с ним. На этот раз я не вызывал огонь на себя, и все происходящее представляло личный интерес для него, а не для меня. Чтобы немного успокоить свою совесть, Луис оплачивал мне все расходы.

Он поселил меня в «Парк-Мередиен», и, признаюсь, обычно мне доводилось останавливаться в намного худших местах. На маленьких экранах в лифтах показывали старые мультики, а телевизор в моей комнате по размерам оказался больше, чем кровати в некоторых из тех нью-йоркских гостиниц, в которых я бывал. Сам номер немного отдавал минимализмом, но я не стал жаловаться Луису. Мне не хотелось казаться придирчивым. В гостинице имелся большой гимнастический зал и хороший тайский ресторан в нескольких метрах от него. Можно было поплавать в бассейне на крыше отеля, и оттуда же открывался ошеломляющий вид на Центральный парк.

Я встретил Уолтера Кола в кофейне на Второй авеню. Курсанты полицейской академии шныряли мимо нашего окна, волоча за собой черные вещевые мешки, и напоминали скорее солдат, нежели полицейских. Я пытался припомнить, был ли похож на них когда-то, и обнаружил, что не могу. Выходило, будто некоторые периоды моего прошлого оставались наглухо закрытыми от меня, другие же продолжали выступать, как выпаренная соль на поверхности настоящего, подобно разлитым на полях ядовитым веществам по когда-то плодородной почве.

Город сильно изменился после того дня, когда подвергся атаке террористов, и курсанты, похожие на военнослужащих, теперь больше вязались с обликом его улиц. Жителям Нью-Йорка напомнили о том, что все они смертны, уязвимы для сил, угрожающих им извне, и, как следствие, все они и те улицы, которые они любили, подверглись безвозвратным изменениям. Мне это напомнило женщин, с которыми я общался по долгу службы. Их уже когда-то избивали мужья и могли в любой момент наброситься снова. Эти женщины, казалось, всегда ожидали удара, даже если надеялись, что этого больше никогда не повторится. Мой отец однажды ударил мою мать. Я был еще маленьким, семи или восьми лет, не больше. Она поставила жарить свиные отбивные на небольшом огне отцу на ужин. В этот момент раздался телефонный звонок, и она вышла из кухни ответить на звонок. Сын ее подруги выиграл стипендию в каком-то большом университете. Это была особенная причина для радости, поскольку муж этой подруги несколькими годами ранее внезапно умер и бедная женщина из сил выбивалась, одна воспитывая троих детей все эти годы. Мама задержалась у телефона. Масло на сковороде начало шипеть, дымиться и выплескиваться, и пламя поднялось вверх. Чайное полотенце стало тлеть, и внезапно из кухни повалил дым. Отец оказался там как раз вовремя, чтобы не дать вспыхнуть занавескам. Он схватил мокрую тряпку, стал тушить масло на сковороде и при этом слегка обжег руку. Мама кончила разговаривать как раз на этом месте драмы, и мы с ней пошли на кухню, где отец уже лил холодную воду себе на место ожога.

— О нет, — воскликнула мама. — Я ведь только...

И тут отец ударил ее. Он был испуган и сердит. Он и ударил-то ее не сильно. Он бил раскрытой ладонью и даже попытался остановиться, когда сообразил, что делает, но было уже слишком поздно. Он ударил ее по щеке, и она слегка покачнулась, затем осторожно поднесла руку к лицу, как бы желая убедиться, что ее ударили. Я смотрел на отца, а он белел на глазах. Я думал, что он вот-вот упадет, поскольку он пошатнулся.

— Бог мой, что я наделал!

Он попытался обнять ее, но она оттолкнула его. Она не могла смотреть на него.

За все оставшиеся годы, прожитые ими вместе, он никогда больше ни разу не поднял на нее руку. С тех пор он даже в гневе редко повышал голос. Но тогда человек, которого она знала, внезапно превратился в незнакомца. В тот момент мир, который казался ей таким знакомым, перевернулся. Все стало чужим и опасным, и она узнала о своей незащищенности.

Оглядываясь назад, не могу сказать, простила ли она его когда-нибудь по-настоящему. Я не верю, что простила, не думаю, что женщина может когда-либо по-настоящему простить мужчину, который поднял на нее руку, и уж, конечно, не того, кого она любила и которому доверяла. Любовь тоже страдает немного, но доверие страдает больше, и где-нибудь глубоко внутри себя она будет всегда ждать и остерегаться другого удара. «В следующий раз, — говорит она себе, — я уйду от него. Я никогда не позволю ему бить себя снова». Тем не менее большая их часть все же остается. В моей семье следующего раза не случилось бы никогда, но мать не могла знать этого, и во все последующие годы, как бы отец ни пытался загладить свою вину, ничто не могло убедить ее в обратном.

Вот и сейчас, глядя на прохожих, настоящих карликов на фоне необъятности зданий, окружающих нас, я думал: «Что они сделали с этим городом?»

— Ты еще здесь? — Уолтер постучал по столу пальцем.

— Я вспоминал.

— Ностальгия?

— Только по нашему заказу. К тому времени, когда его принесут, инфляция съест все мои деньги.

Где-то вдалеке я мог видеть нашу официантку, которая лениво пересчитывала мелочь, передвигая монеты по прилавку.

— Нам следовало заставить ее подсчитать цену, прежде чем она отошла, — заметил Уолтер. — Выше голову, вот и они.

Двое мужчин пробирались между столами к нам. На обоих обычные куртки, один с галстуком, другой — без. Тот, что повыше, тянул почти на два метра, тот, что поменьше, был примерно одного со мной роста. И все же их облик буквально кричал сам за себя: «Полицейские!»

Уолтер встал поприветствовать детективов, представил меня, и я тоже обменялся с ними рукопожатием. Высокого звали Мэкки, того, что пониже ростом, — Дании. Любой, кто понадеялся бы использовать их как доказательство засилья ирландцев в нью-йоркском департаменте полиции, вероятно, был бы смущен: Дании оказался чернокожим, а Мэкки походил на азиата, хотя оба в значительной степени свидетельствовали в пользу способностей кельтов обольщать и совращать представительниц женского пола любой расы.

— Как идут дела? — спросил Дании, присаживаясь рядом. Он явно оценивал меня. Мы не встречались раньше, но, как и все, кто проработал в системе по нескольку лет, он знал мою историю. Вероятно, наслушался и всяческих баек, не иначе. Будем считать, меня не слишком волновало, верил ли он всему или нет, пока это не препятствовало нашим планам.

Мэкки, похоже, больше интересовался официанткой, нежели моей персоной.

Я пожелал ему удачи. Мэкки окажется уже очень старым и разбитым к тому времени, как он куда-нибудь сдвинется в отношениях с этой женщиной, если она и ухажеров третирует как клиентов.

— Вот это ноги, — восхищенно заметил он. — А какова она с фасада?

— Уж и не припомню, — ответил Уолтер. — Давненько не видали ее лица.

Мэкки и Дании числились в штате поддивизиона нью-йоркского департамента полиции уже пять лет. Ежегодно город тратил двадцать три миллиона на контроль над проституцией. «Контроль» — оперативный термин. Проституция не собиралась исчезать, сколько бы денег ни выделял город на решение проблемы. Возникала необходимость приоритетов. Мэкки и Дании входили в состав группы по проблемам сексуальной эксплуатации детей, ведавшей всеми пятью районами Нью-Йорка и занимавшейся борьбой с детским порно и детской проституцией. Ежегодно триста двадцать пять тысяч детей подвергались сексуальной эксплуатации, из них более половины убежали из дома или их прогнали из дома родители или опекуны. Нью-Йорк служил для них магнитом. В городе постоянно работали более пяти тысяч малолеток, и ни о каком отсутствии спроса на них не шло и речи. Группа привлекала к работе молоденьких сотрудниц, некоторые из них, хоть это и невероятно, и правда сходили даже за тринадцати— или четырнадцатилетних девочек. Они выходили на отлов «цыплячьих ястребов», как педофилы джонсы предпочитали называть себя. Но по большей части эти типы, хоть их и ловили с поличным, избегали тюремного заключения, если до этого у них не было приводов. Но, худо-бедно, их регистрировали как сексуальных обидчиков, и всю оставшуюся жизнь их можно было контролировать.

Много тяжелее оказывалось отловить сутенеров, и тут методы становились более изощренными. Некоторые сутенеры объединялись в настоящие банды, и в этом крылась опасность как для детей, так и для полицейских. Имелись и такие, кто активно занимался переброской маленьких девочек через границы. Так, в январе 2000 года шестнадцатилетняя девочка из штата Вермонт по имени Кристэл Джонс была найдена задушенной в квартире на Зерега-авеню в Хантс Поинте. Она была одной из множества девочек из Вермонта, соблазненных поездкой в Нью-Йорк в хорошо организованном сексуальном кольце Барлингтон — Бронкс. Тем, кому приходилось сталкиваться с подобными смертями, неожиданно выделенные двадцать три миллиона долларов не показались даже достаточной суммой.

Мэкки и Дании приехали в Ист-Сайд, чтобы побеседовать с курсантами о работе, но, видимо, эти беседы прибавили немного оптимизма и уверенности в будущем их подразделения.

— Эти дети хотят одного — ловить террористов, — возмущался Дании. — Да этот город раз десять купят и продадут, пока они будут допрашивать мусульман относительно их диеты.

Наша официантка вернулась из своего далека, неся кофе и рогалики.

— Простите, мальчики. Отвлеклась.

Мэкки воспользовался удобным случаем и ринулся в атаку.

— Что случилось, великолепная, ты увидела свое отражение в зеркале?

Официантка, а звали ее Милен, одарила его взглядом, каким она могла бы посмотреть на комара, безрассудно севшего ей на руку во время очередного пика паники по поводу вируса лихорадки с берегов Нила.

— Нетушки, увидела тебя, и пришлось ждать, пока мое сердце перестанет так колотиться. Думала, вот-вот умру, такой ты красавчик. Меню на столе. Вернусь с кофе.

— И не рассчитывай, — заметил Уолтер, когда она исчезла.

— Думаю, пошла похихикать.

— Да, я уже запылал. И все равно эта леди выглядит на миллион долларов.

Мы с Уолтером обменялись взглядом. Если та официантка и напоминала миллион долларов, то все в старых купюрах.

— Вы добыли что-нибудь для нас? — Шутки кончились, и Уолтер вернул нас к делу.

— Джи-Мэк: настоящее имя Тайрон Бэйли, — Дании словно выплюнул это имя. — Парень рожден сутенером. Улавливаете мысль?

Я знал, что он подразумевал. Мужчины-сводники, как правило, много изворотливее, чем средний преступник. У них есть способности ладить с людьми и управлять ими, и это позволяет им держать проституток в руках. Они не склонны к крайним мерам, хотя почти поголовно видят свою обязанность и свое право хорошим ударом ставить на место женщин, когда обстоятельства этого требуют. Короче говоря, они трусы, но трусы одаренные. Они хитры, способны к интриге эмоциональной и психологической, а иногда по-настоящему верят, будто их преступление таковым не является из-за отсутствия явных жертв. Порой они искренне считают свое дело этаким элементом сферы обслуживания, где всего-навсего обеспечивают работой проституток и оказывают услуги тем мужчинам, которые предпочитают этот вид развлечения.

— Он и сам подвергся насилию. Отсидел всего шесть месяцев, но это было в Отисвилле, и отнюдь не счастливым опытом для него. Его имя всплыло во время расследования афер с наркотиками с год или два назад, но он оказался в самом конце цепочки, да и обыск у него ничего не дал. Похоже, этот опыт поощрил его подыскать альтернативный способ применения своих талантов. Он завел себе небольшую «конюшню» из женщин, а последние два месяца явно пытается расширить дело. Несколько недель назад умер сутенер по прозвищу Щедрый Билли — его называли так из-за того, что у него такса была слишком низкой, он буквально отдавал своих шлюх за гроши — и его девочек разделили среди акул Поинта. Джи-Мэку пришлось ждать своей очереди, и, после того как остальные отобрали товар, для него выбора не оставалось.

— Та, о которой вы справляетесь, Алиса Темпл, уличное имя Ла Шан, работала у Щедрого Билли, — Мэкки принял эстафету. — Когда-то она была красивой женщиной, но поношенная, слишком уж поношенная. Не похоже, чтобы она могла еще долго тянуть, даже в том районе. Джи-Мэк говорит всем, будто позволил ей уйти, ведь она для него ничего не стоила. Ведь никто не станет платить хорошие деньги за женщину, глядя на которую можно решить, что она умирает от вируса. Кажется, она дружила с другой проституткой, Серетой, чернокожей мексиканкой. Обе старались не разлучаться. По всему видно, Серета исчезла примерно в одно время с вашей девчонкой, но в отличие от подруги она так и не появлялась снова.

— ??? — Я подался вперед.

— Эту Алису взяли недалеко от Кингс Хайвэй примерно с неделю назад. За хранение запрещенного вещества. Похоже, у нее начинались проблемы. Ломка. Полицейские нашли ее с иглой в руке. Не успела даже ввести наркотик.

— Ее арестовали?

— Ночь выдалась тихая, залог ей установили прежде, чем солнце взошло. Она внесла залог где-то в пределах часа.

— Кто заплатил?

— Залоговый поручитель, Эдди Тагер. Дата суда назначена на девятнадцатое, выходит, у нее есть еще пара дней.

— А этот Эдди Тагер связан с Джи-Мэком?

Данни пожал плечами.

— Он мелкая сошка, так что это возможно, но большинство сутенеров, как правило, сами оплачивают залог за своих шлюх. Залог обыкновенно не слишком-то большой, зато они глубже сажают на крючок своих девочек. На Манхэттене, если кто-то попался первый раз, обычно всего-то и назначается обязательное прослушивание курса охраны здоровья и безопасного секса, возможно, общественно полезные работы, особенно если у судьи день выдался тяжелым, но в других районах в судах вообще нет специальных программ, рассчитанных на проституток, так что к ним применяется что-нибудь иное. Полицейские из отдела по расследованию убийств допрашивали Джи-Мэка и утверждают, что он отрицал все, кроме разве своего рождения.

— Убийства?

— Его допрашивали в связи с убийством антиквара по имени Уинстон Алиен. Этому Алиену нравилось общаться с шлюхами, и следствие считало, что, возможно, две из девочек Джи-Мэка могли оказаться с ним той ночью, когда все и произошло. Джи-Мэк клялся, будто он ни при чем, но день совпал с исчезновением Алисы и ее подруги с улиц. С тех пор ничего нового. Тупик.

— Кто-то говорил с Тагером?

— Оказалось, его не так-то просто найти, да и времени искать его в каждой щели ни у кого не было. Давайте говорить прямо: если бы вы с Уолтером не появились со своими вопросами, Алисе Темпл потребовалось бы много усилий, чтобы на нее вообще обратили внимание, даже в связи со смертью Уинстона Алиена. Женщины исчезают в Поинте. Такое случается.

Как будто что-то промелькнуло между Дании и Мэкки. Это не объяснить словами, но я почувствовал.

— В последнее время больше, чем обычно?

Это был бросок вслепую, но он попал в корзину.

— Возможно. Какие-то слухи, болтают всякое. Проблема в одном: те, кто пропадает, по большей части либо бездомные, либо некому их хватиться, у них нет никого. К тому же не все только женщины. Из того, что мы имеем, резкий скачок в Бронксе за прошедшие полгода. Может совсем не иметь смысла или наоборот, но, если мы не начнем поднимать тела, все так и останется всего лишь проблеском на экране радара.

— Это не очень нам помогло, но это следует знать.

— Ну, нам пора, — сказал Мэкки. — Да, мы подумали, что, возможно, если мы снабдили вас этой информацией, вы тоже поможете нам, взяв на себя часть веса, а то и выясните кое-что по ходу дела про того же Джи-Мэка.

— Например?

— У него появилась молоденькая девочка, зовут ее Эллен. Работает вроде, хотя далеко он ее не отпускает. Мы пытались поговорить с нею, но не нашли никаких зацепок, что он ее втянул и принуждает к такой работе. Джи-Мэк хорошо натаскивает своих женщин. Если узнаете что-нибудь о ней, может, скажете нам?

— Да, мы слышали, как Джи-Мэк называл Алису мерзавкой, мерзкой наркоманкой. Мы решили, вам и это следует знать, на всякий случай, если вы планировали говорить с ним.

— Я запомню. Где его территория?

— Его девочки обслуживают внизу Лафайета. Ему доставляет удовольствие следить за ними, и он обычно паркуется на соседней улице. Слышал, что у него появилась новая машина «катлэс сьюприм», да еще на дисках с большой задницей, семьдесят первая или семьдесят вторая, как будто он какой-то там миллионер-рэпер.

— И как давно?

— Недавно.

— Выходит, дела его идут хорошо, коли он такое себе позволяет.

— Полагаю, да. Налоговых деклараций нам никто не показывал, не могу утверждать наверняка, но, похоже, с недавних пор он при деньгах.

Да, надо бы выяснить, с какой стати он так разбогател.

Мэкки задержал на мне взгляд. Я кивнул, давая ему понять, что понял то, что он сообщал: «Кто-то заплатил сутенеру за молчание».

— Жилище есть?

— Да, в Бруклине, в конце Кони-Айленд-авеню. Какие-то из его женщин живут с ним. Кажется, у него еще есть стойло. Он курсирует между ними.

— Оружие?

— Эти парни не настолько глупы, чтобы носить при себе. Более успешные держат один или два пистолета и могут использовать в случае неприятностей, но Джи-Мэк все же еще не в той лиге.

Возвратилась официантка. Настроение у нее совсем испортилось. Дании и Мэкки заказали тунца на хлебной водке и ассорти из индейки. Дании попросил «солнечную сторону» вместе с тунцом. Приходилось только восхищаться его настойчивостью.

— Салат или картофель фри, — сказала официантка. — Солнечный свет дополнительно, и им придется наслаждаться снаружи.

— Как насчет фри и улыбки? — спросил Дании.

— Как насчет моей улыбки после того, как с вами что-нибудь случится?

Она ушла. Мир вздохнул с облегчением.

— Приятель, тебе пожелали смерти, — возмутился Мэкки.

— Я мог бы умереть на ее руках, — сказал Дании.

— Ты умираешь на своей жалкой заднице прямо сейчас, а ее и близко нет. — Он вздохнул и высыпал так много сахара в кофе, что его ложка застряла в вертикальном положении.

— Итак, вы думаете, Джи-Мэк знает, где эта женщина? — спросил Мэкки.

— Мы спросим его об этом. — Я пожал плечами.

— И вы думаете, он вам это скажет?

Я думал о Луисе: что он сделает с Джи-Мэком за то, что тот ударил Марту.

— Не сразу, но скажет.

Глава 6

Джекки О был одним из тех старомодных франтов, которые полагали, будто человек должен украшать место. Обычно он носил деловой костюм цвета желтой канарейки, ослепительно белую рубашку с розовым галстуком и желто-белые, сшитые на заказ, кожаные ботинки. В холодную погоду он накидывал плед поверх белого длиннополого кожаного пальто с желтой отделкой. Ансамбль завершала белая мягкая фетровая шляпа с розовым пером. Он опирался на старинную черную трость с набалдашником в виде головы серебряной лошади. Если отвинтить голову, высвобождалось восемнадцатидюймовое лезвие, упрятанное внутрь трости. Полицейские знали, что Джекки О носил эту трость-шпагу, но никогда не допрашивали и никогда не обыскивали его. Иногда он служил отличным источником информации и как одна из серьезных фигур в Поинте даже пользовался некоторым уважением. Он тщательно следил за женщинами, работавшими на него, и пытался обращаться с ними по справедливости. Он оплачивал им резинки, и это уже было больше, чем можно ожидать от большинства сутенеров, заботился, чтобы каждая из них, выходя на улицы, имела при себе спрей, заряженный перцем. Джекки О хватало сообразительности понимать, что красивая одежда и хороший автомобиль отнюдь не подразумевают принадлежности к определенному слою общества, но он не знал, как это обойти. Свои доходы он пускал и на приобретение произведений современного искусства, но иногда сокрушался в душе, что даже самые красивые из его картин и скульптур запятнаны тем, каким способом он финансировал их закупку. По этой причине он любил торговать в надежде, что постепенно сумеет смыть пятно со своей коллекции.

Много лет назад он приобрел квартиру по совету своего бухгалтера, и теперь она превратилась в самое ценное его приобретение. Но посетителей у Джекки О было немного. Как ни крути, он проводил большую часть жизни среди проституток и сутенеров, и никто из них не принадлежал к тем, кто мог бы оценить картины, развешанные по стенам его квартиры. Реальные знатоки искусства предпочитали не общаться с сутенерами. Не сказать, чтобы они пренебрегали услугами таковых, но уж явно не мечтали зайти к ним на «сыр с хересом». Именно это заставило сердце Джекки О радостно забиться, когда он посмотрел в глазок стальной двери и увидел за ней Луиса. «Вот тот, кто сумеет оценить мою коллекцию», — успел он подумать, но тут же сообразил, какова вероятная причина для посещения. Выбор у Джекки О, конечно, был. Он мог не впустить Луиса, но в этом случае он только ухудшил бы ситуацию, или он мог впустить его и надеяться, что ситуация настолько плоха, чтобы уже не сможет стать намного хуже. Ни тот, ни другой вариант не казался ему привлекательным, но, чем дольше Джекки О стал бы увиливать, тем сложнее было бы пытаться успокоить такого посетителя.

Перед тем как открыть дверь, он снял с предохранителя пистолет, который держал в правой руке, затем засунул его назад в кобуру, лежавшую на этажерке в холле. Он состроил гримасу, как можно ближе напоминающую выражение радости и удивления, насколько позволяло охватившее его беспокойство, отпер замки, открыл дверь и даже успел произнести несколько слов: «Дружище! Добро пожаловать!», прежде чем Луис схватил его за горло. Дуло «глока» вдавилось в пустоту под левой скулой Джекки О, пустоту, размер которой был увеличен из-за открытого рта Джекки О. Закрыв пяткой дверь, Луис протащил сутенера в жилую часть квартиры и швырнул на кушетку. Было два часа дня, и Джекки О еще не успел снять красное шелковое кимоно, надетое поверх сиреневой пижамы. Он нашел, что трудно сохранять достоинство в подобном одеянии, но предпринял отчаянную попытку.

— Эй, дружище, как это понимать? Я впускаю тебя в свой дом, и так-то ты обращаешься со мной в ответ на мое же гостеприимство. Ты только взгляни, — он указал пальцем на воротник кимоно, показывая дыру, размером дюймов в шесть. — Ты порвал мое кимоно, а это дерьмо, между прочим, дорогущий шелк.

— Заткнись, — сказал Луис. — Ты знаешь, почему я здесь.

— С чего бы это?

— Ты не понял, это не вопрос. Это утверждение. Ты знаешь.

Джекки О не стал дальше ломать комедию. С этим человеком нельзя было валять дурака. Джекки О помнил, как он первый раз увидел его почти десять лет тому назад. Но еще раньше он слышал о нем легенды, хотя никогда не сталкивался с этой легендарной фигурой.

Луис был другим в те дни: внутри него горел холодный огонь, и это нельзя было скрыть от окружающих, хотя свирепость его медленно убавлялась уже тогда, языки пламени начинали беспорядочно колебаться от встречных ветров. Джекки О предполагал, что человек не может вечно безнаказанно убивать и наносить увечья. Цена этому непомерно высока, и со временем она все равно возрастает. Одни только психопаты и маньяки, наихудшие из убийц, не понимают, что творят. Или, возможно, в них уже не остается ничего, на чем новое преступление могло бы оставить свой след. Луис, однако, не относился к их числу, и когда Джекки О впервые познакомился с ним, последствия его деяний уже исподволь начинали сказываться на нем.

Где-то очень далеко на того, кто охотился на молодых женщин, после очередного убийства приготовили западню. Какие-то всесильные люди отдали распоряжение убрать этого человека, и его утопили в ванне гостиничного номера, куда он вселился, соблазненный обещанием девочки и гарантией, что никто не задаст ему никаких вопросов, если она испытает немного страданий, поскольку он, мол, человек с деньгами и это позволяет ему потворствовать своим вкусам. Гостиничный номер оказался не из дорогих, и при мужчине после его смерти не оказалось никаких вещей, кроме бумажника и часов. Часы так и оставались на его руке, когда он умер. Надо сказать, когда его нашли, он был полностью одет. Люди, заказавшие его смерть, не хотели, чтобы даже самая незначительная деталь могла позволить предположить его самоубийство. Его убийство предназначалось служить предупреждением для других подобных типов.

И тут невезение Джекки О проявилось как никогда. На беду он как раз удачно пристроил одну из своих самых дорогих женщин на работу и выходил из гостиничного номера как раз на том же самом этаже, в тот самый момент, когда появился убийца. Он не знал тогда, что этот человек был убийца. Но он ощутил нечто подспудно бурлящее под внешне спокойной поверхностью, подобное бледному призраку акулы, скользящему в темноте морских глубин. Их взгляды встретились, и Джекки продолжал двигаться в спасительную безопасность людской толчеи. Он не знал, куда направлялся повстречавшийся ему в коридоре человек, не знал, что тот делал в том гостиничном номере, да и не хотел знать. Он даже не оглядывался, пока не дошел до поворота на лестницу, а к тому времени человек уже скрылся из виду. Но Джекки О читал газеты, и ему не надо было быть математиком, чтобы сложить два и два.

В тот момент он проклял свой роскошный профиль и свое пристрастие к необыкновенной одежде. Он знал, что никому не составит труда отыскать его, и он не ошибся.

Выходит, отнюдь не в первый раз Луис вторгался в его жилище и отнюдь не впервые Джекки ощущал в своей плоти его оружие. В тот первый раз Джекки уже собирался распрощаться с жизнью, но в голосе его сохранялась твердость, когда он произнес:

— Ты не заставишь меня бояться, сынок. И я был молод, и мне хватило бы сил самому сделать то же самое.

Пистолет медленно отодвинулся от его лица, и Луис, не произнеся ни единого слова, покинул его дом, но Джекки знал, что с тех пор должен этому человеку жизнь. Когда-то Джекки многое слышал об этом юноше, и эти истории начали приобретать значение. Спустя несколько лет Луис вернулся, немного постаревший, назвал Джекки О свое имя и попросил присмотреть за молодой женщиной с мягким южным акцентом и растущим пристрастием к наркотикам.

И Джекки старался изо всех сил. Он пытался убедить ее поискать другую дорожку, когда она дрейфовала от сутенера к сутенеру. Он помогал Луису разыскивать ее в тех все более частых случаях, когда понимал, насколько ей нужна помощь. При необходимости он вмешивался в дела других, напоминая тем, кто использовал ее, что она другая и никому не избежать вопросов, если он ее обидит. И все же договоренность эта была несоразмерной, и он видел боль на лице молодого человека от того, что эта женщина, его кровинка, переходила от мужчины к мужчине, из рук в руки, и мало-помалу умирала в каждых руках. Постепенно Джекки стал заботиться о ней все меньше и меньше, поскольку и она начала все меньше и меньше заботиться о себе. Теперь она пропала, и ее невезучий опекун сводил счеты с теми, кого считал ответственными за ее судьбу.

— Она была у Джи-Мэка, — сказал Джекки О. — Я пробовал говорить с ним, но он не прислушивается к старикам. А ведь у меня и свои девочки есть. Не мог я следить за ней все время.

Луис сел на стул напротив кушетки. Дуло пистолета оставалось направленным на Джекки О. Это нервировало сутенера, но сам Луис как-то сразу успокоился. Гнев исчез так же внезапно, как появился, и это заставляло Джекки О бояться еще больше. По крайней мере гнев и ярость относились к числу человеческих эмоций. Теперь же он становился свидетелем того, как человек освобождается от подобных чувств и готовится нанести удар своему собрату.

— Что ж, после твоих слов у меня возникает два вопроса. Первый. Ты сказал «была»: «она была девчонкой Джи-Мэка». Это прошедшее время, и это мне не нравится. Во-вторых, в последний раз, как я слышал от тебя, она работала у Щедрого Билли. Тебе, как предполагалось, следовало сообщить мне, если ситуация изменится.

— Щедрый Билли умер, — ответил Джекки О. — Тебя нигде не было. Его девчонок поделили.

— Ты взял кого-нибудь из них?

— Да, одну взял. Азиатку. Я знал, что она приносит хорошие деньги.

— Но не Алису.

— У меня и так уже слишком много девочек. — Джекки О понял свою ошибку.

— Но не так много, чтобы не найти местечка для азиатки.

— Старик, но она же совсем особое дело.

Луис слегка подался вперед.

— Алиса тоже была особое дело.

— Ты думаешь, я не знаю? Но я сказал тебе еще давным-давно: я не возьму ее никогда. Чтобы ты смотрел в мои глаза и видел человека, который раздавал ее всем и каждому? Я ясно дал понять тебе это еще тогда.

Луис моргнул.

— Да, это так.

— Я думал, ей будет неплохо у Джи-Мэка, поверь мне, — продолжал Джекки О. — Он из начинающих. Только собирает труппу. Я не слышал ничего плохого о нем, у меня не возникало причины для беспокойства. Он не хотел слушать моих советов, но этим он ничем не отличается от любого другого с молодой кровью.

Медленно к Джекки О начала возвращаться уверенность в себе. Все это не было правильно. Он был у себя дома, но к нему проявляли непочтительность, и по большому счету вся эта история его не касалась. Джекки О слишком долго был в деле, чтобы соглашаться терпеть подобное дерьмовое отношение даже от такого человека, как Луис.

— И что бы там ты ни говорил, какого хрена ты меня в чем-то винишь? Разве это касается меня? Она была твоей заботой. Ты хотел, чтобы кто-то приглядывал за ней, но этим «кем-то» следовало быть тебе.

Последние слова вырвались слишком необдуманно. Начав, Джекки О уже не мог остановиться, и теперь он не знал, разрядится ли обстановка или он получит удар в лицо. Но не случилось ни того, ни другого. Луис вздрогнул, и Джекки О увидел: чувство вины залило лицо Луиса, как струи дождя.

— Я пытался, — тихо произнес он.

Джекки О кивнул и молча посмотрел в пол. Он видел много раз, как женщина снова и снова возвращалась на улицы после бесчисленных попыток увести ее оттуда. Да, Луис, сидящий сейчас перед ним, действительно пытался. Она вырывалась из общественных больниц и убегала из частных клиник. Однажды, когда в последний раз Луис попытался вернуть ее туда, она порезала его бритвой. После того случая Луис попросил Джекки О продолжать делать только то, что тот мог, но мог-то Джекки О совсем мало, ведь Алиса катилась вниз и катилась стремительно. Возможно, стоило найти ей кого-то получше Щедрого Билли, но Билли не принадлежал к числу тех, кто легко расставался со своей собственностью. Он получил предупреждение от Джекки О о том, что случится с ним, если он поведет себя неправильно с Алисой, но ведь речь не шла о муже и жене, и Луис не был отцом невесты. Билли был сутенером, а Алиса — всего лишь одной из его шлюх, и разговор мог идти только о шлюхе. Даже при всем своем желании, а Щедрый Билли был далеко не ангел и далек от благотворительности, имелся предел того, что сутенер мог или хотел сделать для женщины, которая по собственной доброй воле пожелала зарабатывать проституцией. Ну а когда Щедрый Билли умер, Алиса оказалась у Джи-Мэка. Джекки О знал: тот не слишком желал брать ее в свою «конюшню», но и сам он отнюдь не хотел этого. С ней уже возникали проблемы, и при дневном свете она скоро стала бы напоминать ходячего мертвеца из-за всего того дерьма, которое она вливала в свой организм. Джекки О не имел дело с наркоманками. Они были непредсказуемы и распространяли болезнь вокруг себя. Джекки О всегда старался удостовериться: его девочки практикуют безопасный секс, неважно, сколько бы какой-то там джонни не предлагал им сверху за лишнее. Женщина, подобная Алисе... Ну, в общем, к черту все это, невозможно предугадать, куда заведет наркоманку потребность в дозе.

Другие сутенеры не отличались такой щепетильностью, как Джекки О. Они не имели никакой социальной совести. Как он сказал, он полагал, ей будет неплохо с Джи-Мэком, только вышло так, что Джи-Мэк оказался не настолько умен, чтобы поступать правильно.

В этом занятии Джекки О продержался достаточно долго. Он рос на этих улицах и не отличался благоразумием в те далекие времена. Он воровал, продавал травку, вскрывал автомобили. Не так много Джекки О отказался бы сделать, чтобы урвать доллар, однако он всегда придерживался одной линии — не калечить жертвы. Он носил пушку, но никогда не испытывал желания воспользоваться ею. Чаще всего, те, у кого он крал, и лица-то его не видели, ведь он старался сводить контакт с ними к минимуму. Теперь эти сукины дети, эти наркоманы, врываются в жилища в любое время. И когда все спят, и когда никто не спит, но никому ведь не понравится смотреть, как эти одержимые пытаются утащить их DVD-плеер, и тут уж не миновать схватки. Насилие совершается без всякой на то необходимости, а Джекки О этого не одобрял.

В ряды сутенеров Джекки О вступил случайно. Так вышло, что он оказался сутенером, сам того не ведая, из-за той первой женщины, на удочку которой он попал самым серьезным образом. Джекки О явно не везло, когда он встретил ее, из-за каких-то негров, ограбивших его при закупке товара, который мог бы обеспечить его травкой на целый год. Это было чревато серьезными проблемами, и, когда Джекки О расплатился с долгами, он оказался на улице. Ему было к кому обращаться, но в конце концов в округе не осталось ни одной берлоги, где бы он не переночевал хотя бы раз. Тогда-то он и встретил женщину в баре в подвальчике, слово за слово, а там у них и сладилось, как бывает между мужчиной и женщиной. Она оказалась старше его лет на пять и сдала ему кровать на одну ночь, потом на вторую, затем на третью. Она сказала ему, что у нее есть работа, на которой ей приходится задерживаться допоздна, но только на четвертую ночь он увидел, как она готовится к выходу на улицу, и сообразил, о какой работе идет речь. Но он остался с нею, решив переждать, пока дела не пойдут на поправку, и в какие-то ночи даже сопровождал эту женщину к тем улицам, где она курсировала в ожидании клиентов, а потом крался за ней и джонсами, следя за тем, чтобы никто не причинил ей вреда, и за это она отсчитывала ему по десять долларов.

Однажды в ночь на четверг он услышал ее крик из кабины фургона и, подбежав, увидел, как какой-то тип избивает ее. Джекки О застал того врасплох, ударив его по затылку кастетом, который хранил в кармане своей куртки на такой случай. После этого Джекки О и вовсе стал ее тенью, а довольно скоро он стал тенью и для целой группы других женщин.

Джекки О никогда не оглядывался назад.

Он старался не слишком глубоко задумываться о своем занятии. Джекки отличался богобоязненностью и щедро платил в местную церковь, считая такие взносы вкладом в будущее. Он знал, что в глазах Бога был грешен, но, если Джекки О не станет заниматься этим делом, кто-то другой окажется на его месте, а кто-то другой не позаботится о женщинах так, как Джекки О заботился о них.

Так вот Джекки О и пас своих женщин, и контролировал свои улицы, и поощрял своих коллег поступать так же. Надо сказать, это имело смысл: сутенеры и своим женщинам помогали, и, не раз и такое случалось, полицейским тоже. И выгода в этом была. Джекки терпеть не мог, когда его женщины, полуголые, на высоких каблуках, разбегались от полиции нравов во время внезапных облав. Упади они на своих каблуках, беды не миновать. А если вовремя подать сигнал, они смогут незаметно ускользнуть и притаиться в укромном местечке, пережидая, пока у полицейских не пройдет пыл.

Именно так слухи дошли до Джекки вскоре после того, как Алиса и ее подруга пропали с улиц. Женщины начали рассказывать о каком-то черном фургоне с затемненными, но треснувшими стеклами. На улицах считалось, что фургоны следует избегать во всех случаях, поскольку их изготавливали на заказ специально для похищения и насилия. Его женщины запаниковали, поскольку сплошь и рядом передавались истории о тех, кто пропал за недавние месяцы: девчонки, молодые мужчины, в основном бездомные или наркоманы. Джекки О серьезно подумывал, не поместить ли пока некоторых женщин в больницу на излечение, чтобы успокоить их, поскольку сначала он сильно сомневался в существовании мифического фургона. Никто из этого фургона никогда не выходил, как они говорили, и Джекки предположил, что это могли быть, например, полицейские, но тут "Пула, одна из его лучших девочек, зашла к нему по дороге на улицу.

— Тебе следует понаблюдать за этим черным «транзитом». Слышала, как они справляются о девочках, которые обслуживали какого-то старикашку из Куинза.

Джекки О всегда прислушивался к мнению Лулы. Эта самая старая из его шлюх знала улицы и других женщин, и Джекки привык доверять ее инстинкту.

— Ты думаешь, полицейские?

— Никакие они не полицейские. Все у них битое, и с ними что-то не так, с этими типами внутри.

— Как они выглядят?

— Белые. Один — толстый, весь из жира. Второго не разглядела.

— Уфу-фуф, ладно. Скажи девочкам, пусть сматываются, если увидят этот фургон. И сразу ко мне, ты слышишь?

Лула кивнула и отправилась на свое место на ближайшем углу. Джекки О той ночью предпринял небольшую прогулку, пообщался с другими сутенерами.

— И какого хр-рена ты сук слушаешь, Джекки, — возмутился свиноподобный малый, которому нравилось откликаться на прозвище Гавана: он курил сигары, самые дешевые, из доминиканских. — Стар-реешь, парень. Улицы тепер-рь не твое место.

Джекки проигнорировал колкость. Он появился здесь намного раньше него и останется и тогда, когда Гаваны и след простынет. В довершение всего он набрел и на Джи-Мэка, но тот только отмахнулся. Джекки О понимал, Джи-Мэк всего лишь пустомеля, однако старина Джекки смутился и почувствовал себя совсем уж не в своей тарелке.

Через ночь и самому Джекки О впервые попался на глаза черный фургон. Заднее окно больше не было ни разбитым, ни затемненным, и Джекки О сообразил, что они заменили стекла обычными.

Шины тоже были новыми, и, хотя боковые панели были слегка мятые, выглядели эти вмятины скорее нарочитой попыткой отвлечь внимание от фургона и его обитателей, показать, что он якобы не так ухожен, как на самом деле.

Джекки подобрался к двери водителя. Ему показалось, он сумел разглядеть внутри фигуру одного или двух человек сквозь окна стекла. Он постучал по стеклу, но ответа не последовало.

— Эгей, — сказал Джекки, — откройте. Может, я вам чем-нибудь помогу. Ищете телочек?

Молчание в ответ.

И тут Джекки О сотворил явную глупость — попытался открыть дверь.

Оглядываясь назад, Джекки О не мог сообразить, с чего это он так поступил. В лучшем случае он мог заставить того, кто находился внутри фургона, облить его мочой, в худшем случае — получить дуло пистолета в лицо вместо ответа. Он схватил ручку и потянул. Дверь открылась. Зловоние обдало Джекки О. От этого запаха Джекки стало плохо, но ему показалось, что он разглядел помещение фургона прежде, чем дверь резко захлопнулась, и фургон отъехал прочь. Даже сейчас, в своей собственной квартире, оглядываясь назад, Джекки мог вспомнить только отдельные обрывочные образы.

— Как будто он был весь заполнен мясом, — рассказывал он сейчас Луису. — Нет, не мясом на крюках, как в мясной лавке, а какими-то внутренностями, багровыми, фиолетовыми и красными. Какие-то куски лежали на панелях и полу, и я мог видеть кровь, стекающую отовсюду, и лужи крови внизу. Впереди было одно сиденье, и на нем сидели две фигуры, но они были почему-то черные, если не считать их лиц. Один показался огромным и жирным. Он был ближе всего ко мне, и запах шел главным образом от него. На их лицах, скорее всего, были маски, потому что лица казались раздавленными.

— Как это? — удивился Луис.

— Я не очень хорошо разглядел пассажира. Проклятье, я вообще многого там хорошо не разглядел, но лицо толстого напоминало череп. Кожа у него какая-то вся сморщенная и черная, а нос выглядел так, будто его отломили, оставив только ту часть, что прямо подо лбом. А глаза зеленые с черным, совсем без белков. Я видел и зубы, он что-то произнес, когда дверь открылась. Острые зубы, и все желтые. Похоже на маску, так ведь?

Казалось, Джекки говорит сам с собой, продолжая мысленный спор в своей голове, который шел еще с той злополучной ночи, когда он открыл дверь фургона.

* * *

После ленча мы с Уолтером попрощались с Мэкки и Дании. Они предложили встретиться еще раз, если нам опять понадобится их помощь.

— Никаких свидетелей, — сказал Мэкки, и взгляд его выдавал тайную мысль, которая мне не понравилась. Меня не особо сильно волновало, что они могли слышать обо мне, но я не собирался позволять кому-нибудь вроде них оскорблять меня.

— Если есть что сказать, говори сейчас.

Дании встал между нами.

— Только для полной ясности, — спокойно сказал он. — Ваше право — решать вопрос с Джи-Мэком по своему усмотрению, но лучше бы ему продолжать дышать и ходить, когда вы завершите свои дела. Если он вдруг исчезнет, у вас, разумеется, должно быть хорошее алиби. С этим все ясно? Иначе нам придется прийти по вашу душу.

Он не смотрел на Уолтера, когда говорил. Он смотрел мне в глаза. Только раз он повернулся к Уолтеру со словами:

— Тебе тоже лучше быть осторожнее, Уолтер.

Уолтер не отвечал, и я не реагировал. В конце концов, Дании имел основание для своих слов.

— Тебе необязательно идти сегодня, — повернулся я к Уолтеру, как только эти двое полицейских скрылись из виду.

— Ерунда. Но ты слышал, что Дании сказал: они придут за тобой, если что-то случится с этим Джи-Мэком.

— Я не собираюсь и пальцем трогать этого сутенера. Если он имеет хоть какое-нибудь отношение к исчезновению Алисы, тогда мы это от него и узнаем, а позже я попытаюсь привести его в участок, чтобы он все поведал полиции. Но ручаться я могу только за себя самого.

Я увидел такси, подал сигнал и с удовлетворением наблюдал, как водитель, лавируя среди машин, пробирается ко мне через два ряда движения.

— Те парни тебя до добра не доведут, — сказал Уолтер без улыбки.

— Возможно, это я их до добра не доведу. Спасибо за все, Уолтер. Я свяжусь с тобой.

— Будь осторожней!

Я сел в такси и уехал.

* * *

Где-то далеко Черный Ангел волновался и возмущался:

— Ты допустил ошибку. От тебя требовалось проверить все. Ты уверил меня, что никто не начнет задавать вопросы.

— Она была всего лишь обычной шлюшкой, — сказал Брайтуэлл. Он вернулся из Аризоны в подавленном состоянии из-за потери Синего. Он будет найден снова, но время поджимало, и им требовались все тела, которые они могли собрать и обследовать.

Теперь, со смертью девиц, все еще свежих в его памяти, он подвергся критике за свою небрежность, и ему это не нравилось. Слишком долгое время он был один, ему не перед кем тогда было отчитываться. Теперь контроль раздражал его и заставлял нервничать, как никогда раньше.

— Нет, — сказал Черный Ангел. — Она была самой необычной шлюхой. О ней наводят справки. Заведено дело.

Две большие синие вены пульсировали на висках Брайтуэлла, вздуваясь по обе стороны черепа. Он злился и чувствовал, как растет его нетерпение.

— Если бы те, кого ты послал убить Уинстона, сделали свою работу должным образом и осторожно, нам не пришлось бы сейчас вести этот разговор, — сказал Черный Ангел. — Тебе следовало посоветоваться со мной.

— Тебя было не найти. Я понятия не имею, куда ты деваешься, когда исчезаешь в тени.

— Это не твое это дело. — Черный Ангел встал, облокотившись руками на полированный стол. — Ты забываешься, господин Брайтуэлл.

Глаза Брайтуэлла снова гневно сверкнули.

— Нет, — проговорил он. — Я никогда не забываюсь. Я всегда остаюсь собой. Я искал, и я нашел. Я обнаружил тебя и напомнил обо всем, чем ты когда-то был. Это ты забыл себя. Это ты забыл все.

Брайтуэлл был прав. Черный Ангел вспомнил их первое столкновение, отвращение, которое он почувствовал, а затем слабые проблески понимания и окончательное прозрение и принятие. Черный Ангел отошел к окну. Там, внизу, люди наслаждались солнечной погодой, машины медленно двигались по запруженным улицам.

— Убей сутенера, — велел Черный Ангел. — Разузнай все, что сможешь, о тех, кто задает все эти вопросы.

— А потом?

Он бросил Брайтуэллу кость.

— Подумай сам. — Не было никакого смысла напоминать ему о необходимости стараться больше не привлекать к себе внимания. Они все ближе подбирались к своей цели, и, кроме того, Брайтуэлл все больше выходил из-под контроля.

Если он когда-либо действительно был под его контролем.

Брайтуэлл ушел, а Черный Ангел утонул в воспоминаниях. «Странные формы мы приобретаем», — подумал он. Подойдя к зеркалу в позолоченной раме на стене, осторожно дотронулся рукой до своего лица, ощупывая череп под кожей. Затем бережно вынул контактную линзу из правого глаза. Он вынужден был носить линзу несколько часов, так как ему приходилось встречаться с людьми и подписывать бумаги, и теперь все в глазу будто горело.

Что-то не получалось.

Черный Ангел придвинулся ближе к зеркалу, оттянул кожу под глазом. Белое сияние пролегло через голубую радужную оболочку, словно поникший парус на судне в море или лицо, мимолетно мелькнувшее из-под покрова.

* * *

Той ночью Джи-Мэк отправился на улицы с пистолетом, заткнув его за пояс джинсов. Это был девятимиллиметровый «хай-поинт», заряженный особыми патронами для максимального поражения. Этот пистолет стоил Джи-Мэку совсем недорого, и он полагал, что, если поблизости появятся полицейские и ему придется расстаться с пистолетом, он не слишком разорится. Он всего-то стрелял из пистолета пару раз, в лесу Нью-Джерси, и знал, что выбранные им пули не слишком подходили. Сбивалась точность стрельбы, и отдача получалась довольно скверная, но Джи-Мэк знал, что, если дойдет до дела, он будет стрелять в упор и всякий, кто окажется рядом, свалится как подкошенный.

Он оставил «катлэс сьюприм» в тайнике и поехал на «додже». Джи-Мэк не переживал, что кто-то увидит его за рулем этой старушечьей машины. Те, чье мнение имело значение для него, знали, что он приобрел «катлэс». Он мог забрать новую тачку в любое время. Но «додж» значительно меньше привлекал внимания, а под капотом у него было всего предостаточно, чтобы выручить хозяина из неприятности, если в этом возникнет потребность.

Он припарковался в переулке, том самом, в котором Джекки О ждал обитателей черного фургона, хотя Джи-Мэк и не подозревал об этом, и оттуда проскользнул на улицы Поинта. Он старался держаться в тени, обходя своих шлюх, затем вернулся к машине. Он проинструктировал младшую из сук, Эллен, как действовать посредницей, принося деньги ему, и избавился от необходимости снова возвращаться на улицы.

Он был напуган и не стыдился признаваться в этом. Он устроился сзади, за креслом водителя, вытащил из тайника «глок-23» и снял с предохранителя.

«Хай-поинт» под его рукой сработал бы, если бы он столкнулся с неприятностью на улице, но «иок-23» он нянчил, как дитя. Пистолет попал к нему от того малого, которого с позором выгнали из полиции Южной Каролины из-за дела о коррупции. Теперь он успешно продавал огнестрельное оружие совсем иным клиентам. У него не было повода жаловаться. Заряженный патронами «40 С энд В», пистолет предназначался для убийства. Джи-Мэк вытащил «хай-поинт» из кобуры и теперь держал по пистолету в каждой руке. Рядом с «глоком» стало ясно, каким куском дерьма в действительности был «хай-поинт», но Джи-Мэка это не слишком беспокоило. Речь шла о жизни или смерти, и два пистолета всегда лучше, чем один.

* * *

Мы прибыли в Хантс Поинт незадолго до полуночи.

В девятнадцатом столетии в Хантс Поинте селились семьи богатых землевладельцев, но число обитателей этого места постепенно увеличивалось, пополняясь городскими жителями, завидующими роскоши, доступной первоначальным поселенцам Поинта. После Первой мировой войны по Южному бульвару проложили железнодорожную ветку, и особняки уступили место многоквартирным домам. Сюда начал перебираться городской бизнес, привлеченный наличием места для развития и доступной близостью к Трай-Стэйт. Бедняки и семьи рабочих, почти шестьдесят тысяч человек, две трети населения, только в семидесятых годах были выдавлены отсюда, поскольку репутация Хантс Поинта росла в деловых кругах. Это привело к открытию нью-йоркского производительного рынка в 1967 году и Хантспоинтского мясного рынка в 1974-м. Здесь торговали автомобильными стеклами, вторичным сырьем, размещали перерабатывающие предприятия, склады, коммерческие склады отходов производства и, конечно, большие рынки, к которым подъезжали и от которых отъезжали грузовики, иногда по ходу дела обеспечивая проституток небольшим заработком. Почти десять тысяч человек все еще продолжали жить в этом районе, и по их инициативе для регулирования движения автотранспорта здесь появились светофоры, изменились маршруты проезда грузовиков. Благодаря их же стараниям высаживались новые деревья, был создан парк вдоль берега.

Им хотелось постепенно облагородить этот осколок Южного Бронкса и создать нормальную среду обитания для себя и для будущих поколений, но, на их беду, они жили на перекрестке, куда свозились все отходы производства, макулатура и даже весь мусор, которым ежедневно обеспечивал славный город Нью-Йорк. Здесь, на этом небольшом полуострове, нашли место две дюжины станций по переработке отходов, и половина всего этого гниющего мусора и большинство нечистот завершали свой жизненный цикл именно здесь.

Когда я подъехал, улицы были забиты машинами, женщины фланировали между ними на нелепо высоких каблуках, в одежде царил откровенный минимализм. Представлены были все возможные формы, все возможные возрасты, все возможные цвета. В этом смысле Поинт олицетворял собой равенство. Некоторые женщины при движении тряслись так, как если бы демонстрировали заключительные стадии болезни Паркинсона, дергаясь и переминаясь с ноги на ногу, но пытаясь удержать позвоночник прямо. На местном жаргоне это называлось танцом хлыста. Две девицы на Лафайет ели бутерброды, которыми их снабжала благотворительная организация по работе с ночными труженицами, а также обеспечивала их медицинским обслуживанием, презервативами, чистыми иглами и, если удавалось, даже продуктами. Их головы постоянно вращались, так как нельзя было ни на минуту выпустить из поля зрения ни сутенеров, ни джонсиков, ни полицейских.

Я направился в «Грин Мил» ждать остальных. «Грин Мил» был легендарным ресторанчиком в Хантс Поинте. Просуществовав на этом месте многие десятилетия, он оставался основным местом отдыха для промерзших сутенеров и усталых проституток. Когда я попал туда, было относительно тихо, так как бизнес на улицах был в полном разгаре. Парочка сутенеров сидели у одного из окон, просматривая копию журнала «Райдс» и обсуждая относительные достоинства различных сцеплений. Я выбрал место около двери и стал ждать. Мое внимание привлекла темноволосая молоденькая девчушка в одной из кабинок.

Ее короткое черное платье мало чем отличалось от комбинации. Я видел, как несколько женщин вошли в ресторанчик и передали ей деньги, а затем ушли. Когда ушла последняя, девчушка закрыла небольшой кошелек с деньгами и тоже покинула ресторан. Но примерно минут через пять вернулась, и все повторилось сначала.

Как раз вскоре после очередного ее возвращения, ко мне присоединился Эйнджел. Он оделся подобающе случаю, если такое вообще практически возможно. Джинсы, сильно потертые, замызганные больше обычного. При взгляде на куртку можно было предположить, что ее сняли с какого-то погибшего байкера, не страдавшего борьбой с антисанитарией.

— Мы нашли его.

— Где?

— В переулке, в двух кварталах отсюда. Сидит в «додже», слушает радио.

— Один?

— Похоже, да. Вон та девчонка, у окна, вроде как деньги ему носит раза два за час, но, кроме нее, около него нет никого, часов с десяти.

— Считаешь, вооружен?

— На его месте я бы вооружился.

— Он не знает о нас.

— Он знает о ком-то. Луис говорил с Джекки О.

— С этим старым хронометром?

— Точно. Достопочтенный ветеран и навел нас на мысль. Он считает, Джи-Мэк знает, как сильно ошибся, и знает это с той самой ночи, когда перед ним предстала Марта. Изнервничался слишком.

— Странно, почему он все еще здесь.

— Джекки О думает, сбежал бы, если бы мог. У него скудный запас: судя по всему, потратил все на фасонную тачку, а друзей у него никаких нет.

Душераздирающая история.

— Я так и предполагал, что ты ему посочувствуешь. Плати прямо в кассу. Оставишь на столе, кто-нибудь свистнет.

Я заплатил за кофе и последовал за Эйнджелом.

Девчонку мы перехватили в тот момент, когда она свернула в переулок. Свой «додж» сутенер припарковал за углом, за большим домом из коричневого кирпича. Какое-то время мы оставались вне поля его зрения.

— Эй, — обратился я к ней.

— Не сегодня.

Она попыталась обойти меня. Я схватил ее за руку. Ее рука буквально утонула в моей ладони, мне пришлось плотно сомкнуть пальцы, чтобы она не выскользнула. Девчонка открыла рот, чтобы закричать, но Луис рукой сжал ей челюсть, и мы переместились в тень.

— Успокойся. Ничего плохого мы тебе не сделаем. — Я показал ей свою лицензию, но не дал достаточно времени на запоминание деталей. — Я следователь. Понимаешь? Мне всего-то нужно переговорить с тобой.

Я кивнул Луису, и он осторожно разжал ей рот. Девчонка кричать больше не пыталась, но он держал руку наготове на всякий случай.

— Как тебя зовут?

— Эллен.

— Ты — одна из девочек Джи-Мэка?

— И что?

— Откуда ты?

— Из Абердина.

— Ты и миллион других фанаток Курта Кобэйна. А если серьезно, откуда?

— Детройт, — сказала она, по-кошачьи прогнув спину. Скорее всего, опять врала.

— Сколько тебе лет?

— На все эти ваши вопросы я отвечать не обязана.

— Не обязана. Но я же могу спросить. Не хочешь говорить, никто тебя не заставляет.

— Мне девятнадцать.

— Враки, чушь собачья, — разозлился Луис. — Тебе столько не будет еще году в две тысячи седьмом.

— Да пошел ты!

— Ладно, слушай меня, Эллен. Джи-Мэк влип в крупные неприятности. После сегодняшнего дня его в деле больше не будет. Забери все деньги, что у тебя в кошельке, и уходи. Для начала вернешься в «Грин Мил». Наш друг побудет там с тобой, чтобы удостовериться, не наговоришь ли ты кому чего лишнего.

Эллен, казалось, опешила. Я заметил ее напряжение, но Луис немедленно поднес руку вплотную к ее рту.

— Эллен, так надо.

Подле нас появился Уолтер Кол.

— Все хорошо, голубушка, — сказал он. — Живее, я пойду назад с тобой, куплю тебе кофе и все, что захочешь.

Выбора у Эллен не оставалось. Уолтер положил ей руку на плечо. Почти покровительственно. Но он оставался начеку — вдруг она попытается бежать. Девчушка оглянулась на нас.

— Не делайте ему больно, — попросила она. — У меня никого, кроме него, нет.

Уолтер перевел ее через дорогу. Она села на прежнее место, а он прямо за ней, чтобы слышать, о чем она говорит с другими женщинами, и остановить ее, если бы она вдруг рванулась к двери.

— Совсем же ребенок, — сказал я Луису.

— Да, но займемся ей позже.

Джи-Мэк пообещал Эллен десять процентов от всего, что принесут другие женщины, если она будет сновать между ними и «доджем» всю ночь. Эллен с радостью согласилась. Вместо того чтобы морозить задницу в своей одежке и пытаться соблазнять и раскошеливать этих потаскунов, ей надо будет провести всю ночь, потягивая кофе и перелистывая журналы. Джи-Мэку же ничего другого не оставалось. Не мог он оставлять своих женщин слишком надолго без присмотра. Суки и так грабили его, и он может остаться с одной мелочью к концу ночи. Он понимал, что и Эллен слегка запустит руку в его кошелек и в итоге выгодной эту ночь для него не назовешь. Непонятно, как долго ему удастся продержаться в тени, пытаясь избежать встречи, которая неизбежна, если он не найдет достаточно наличных для бегства. Он подумал было о продаже новой машины, но эта мысль задержалась не дольше пяти секунд. Джи-Мэк обожал свой автомобиль.

Какая-то фигура мелькнула в зеркале заднего вида. «Хай-поинт» был сзади за поясом джинсов, но «глок» грел правую руку, которую он держал у самого бедра. Джи-Мэк крепко сжал рукоять. Она стала скользкой от потной ладони. Человек приблизился, пошатываясь, вплотную к стене. Джи-Мэк сумел разглядеть этого типа. «Никакой», в изодранных джинсах, каких-то дешевеньких тапочках, явно купленных в магазине для «бережливых». Мужчина долго возился со своими штанами, затем повернулся в сторону, прижавшись лбом к стене, замер в ожидании струи. Джи-Мэк снял руку с «глока».

Окно со стороны водителя рассыпалось вдребезги, обсыпав Джи-Мэка с головы до ног осколками стекла. Он попытался поднять пистолет в тот момент, когда разбилось противоположное окно, но получил удар в голову, оглушивший его. Затем сильная рука легла на его правую руку, и дуло пистолета намного большего размера, чем у него в руке, вжалось в висок, причинив ему сильную боль. Джи-Мэк мельком увидел чернокожего мужчину с коротко подстриженными седеющими волосами и редкой сатанинской бородкой. Мужчина явно не выражал радости по случаю встречи с Джи-Мэком. Левая рука Джи-Мэка потянулась к «хай-поинту», укрытому со спины курткой, но тут пассажирская дверь открылась, и голос другого мужчины произнес:

— Я бы не стал делать этого.

Джи-Мэк послушался, и «хай-поинт» выскользнул из его джинсв.

— Отпусти «глок», — приказал Луис.

Джи-Мэк разжал руку, и пистолет упал на пол.

Луис осторожно отодвинул дуло от виска Джи-Мэка и открыл дверь автомобиля.

— Выходи, — сказал Луис. — Руки подними.

Джи-Мэк посмотрел налево, где я стоял на коленях прямо у пассажирской двери. «Хай-поинт» казался игрушкой по сравнению с моим кольтом. Это была «ночь больших стволов», но никто не предупредил об этом Джи-Мэка. Он осторожно вылез из машины, осколки стекла со звоном посыпались на землю. Луис развернул парня, подтолкнул к машине и заставил широко расставить ноги. Джи-Мэк почувствовал на себе чьи-то руки и увидел невысокого роста мужчину в дешевенькой джинсе, которого совсем недавно принял за пьянчужку.

Трудно было поверить, что его так легко одурачили.

Луис легонько ткнул в него дулом пистолета.

— Сумел убедиться в своей тупости? Ну а теперь мы хотим дать тебе шанс показать нам, какой ты смышленый. Повернись-ка! Только медленно.

Джи-Мэк выполнил приказ. Теперь он стоял лицом к Луису и Эйнджелу, который держал его пистолет. Джи-Мэку этот пистолет уже не видать как своих ушей. Впрочем, хотя он, вероятно, и не осознавал этого, в тот момент он находился буквально на волосок от смерти.

— Что вам от меня надо? — спросил Джи-Мэк.

— Информацию. Мы хотим знать о женщине по имени Алиса. Она одна из твоих.

— Она исчезла. Не знаю я, где она.

Луис стукнул Джи-Мэка своим пистолетом. Парень свернулся клубком, руками обхватив разбитый нос, кровь потекла между пальцами.

— А старуху помнишь? Ту, что разыскала тебя пару ночей назад и задала тебе этот же вопрос? Помнишь, как ты повел себя с ней?

После секундного замешательства Джи-Мэк кивнул, не поднимая головы. Капли крови орошали изъеденный временем асфальт у его ног, траву, пробивавшуюся сквозь трещины.

— Что ж, я еще даже бить тебя не начал за твою грубость и несдержанность! Или ты отвечаешь прямо сейчас на мои вопросы, или тебе на своих ногах отсюда не уйти. Понял меня? — Луис говорил все тише, пока совсем не перешел на шепот. — И хуже всего для тебя то, что я не стану убивать тебя. Я оставлю тебя калекой, с руками, которые не будут держать, ушами, которые не будут слышать, и глазами, которые не будут видеть. Тебе все ясно? Вопросов ко мне нет?

Снова Джи-Мэк кивнул. Он не имел основания сомневаться, что этот человек выполнит все свои угрозы в буквальном смысле.

— Смотри на меня, — приказал Луис.

Джи-Мэк опустил руки и поднял голову. Нижняя челюсть отвисла от удара, зубы были измазаны кровью.

— Что с ней случилось?

— Какой-то тип пришел ко мне, — начал Джи-Мэк. Его голос звучал искаженно из-за развороченного носа. — Пообещал мне хорошие деньги, если я смогу выследить ее.

— Зачем она ему?

— Она бывала в доме у одного старого пугала по имени Уинстон, а на того напали. Старика убили, его водителя тоже. Алиса и другая девчонка, Серета, на беду оказались там. Сбежали, но Серета взяла там что-то, прежде чем убежать. Эти парни, ну, кто все затеял с Уинстоном, хотели вернуть себе вещицу. — Джи-Мэк попытался сплюнуть кровь, которая теперь сочилась по губам и подбородку. Боль заставила его вздрогнуть. — Послушай, она же была наркоманка, — сказал он. Это была уже мольба, но говорил он все так же монотонно, как если бы сам не верил тому, что сообщал Луису. — Незаметно для себя скатывалась. Не зарабатывала больше сотни, да и то в удачную ночь. Так или иначе, мне пришлось бы скоро избавляться от нее. Он сказал, что ничего плохого с ней не случится, ей только надо сказать им о чем-то.

— Ты пытаешься сейчас убедить меня, будто поверил ему?

— Какое это имеет значение? — Джи-Мэк посмотрел Луису прямо в лицо.

Впервые за все годы знакомства с Луисом мне показалось, что он теряет контроль над собой. Я видел, как он поднял пистолет и его палец напрягся на спусковом крючке. Я вытащил руку и остановил его, чтобы предотвратить выстрел.

— Если убьешь его, мы ничего больше не узнаем.

Пистолет продолжал сопротивляться нажиму моей руки еще пару секунд, затем замер.

— Как его зовут? — сказал Луис.

— Он не называл себя. Мерзкий, жирный урод, от него жутко разило. Я и видел-то его только один раз.

— Он назвал телефон, место, чтобы связаться с ним?

— С ним был другой, тот называл. Худой такой тип, весь в синем. Он пришел ко мне, после того как я сказал ему, где ее найти. Он принес мне мои деньги и велел мне помалкивать.

— Сколько? — спросил Луис. — За сколько ты продал ее?

Джи-Мэк сглотнул.

— Они обещали еще... если она сдаст им Серету.

Я отступил подальше от них. Если Луис хотел убить его, то пусть сделает это сейчас.

— Она моя сестра, — сказал Луис.

— Я не знал. Да не знал я! Думал, у нее никого нет. Не думал, что кому-то до этого всего вообще есть дело.

Луис схватил Джи-Мэка за горло, уперев дуло пистолета в грудь. Лицо Луиса исказилось, и откуда-то из глубины его тела с силой вырвался вопль, из той глубины, где хранилась его любовь, преданность, окруженные стеной всего того зла, которое он свершил.

— Не надо, — взмолился сутенер, теперь уже плача. — Прошу вас, не надо. Я знаю больше. Могу сказать.

— Говори. — Луис приблизился к нему так близко, что кровь изо рта Джи-Мэка брызгала на его лицо.

— Я пошел за этим типом, после того как тот принес деньги. Хотел знать, где смогу найти его, если придется.

— То есть в том случае, если нагрянут полицейские и тебе придется сдать его, чтобы спасти свою шкуру.

— Вовсе нет, поверьте, без всякой мысли!

— И?

— Отпустите меня, — попросил Джи-Мэк. — Я скажу вам, только отпустите меня.

— Ты еще и издеваешься надо мной!

— Послушайте, прошу вас, я поступил плохо, но сам я не трогал ее. Вам надо поговорить с ними, у них узнать, где она, что с ней. Я скажу вам, где найти их, но отпустите меня, и я уйду. Я уйду из города, и вы никогда не увидите меня снова, клянусь.

— И ты хочешь добиться сделки с тем, кто воткнул ствол в твою грудь?

Тут вмешался Эйнджел.

— Мы не знаем, что она мертва. Может, еще есть шанс найти ее живой.

Луис перевел взгляд на меня. Если Эйнджел играл хорошего полицейского, а Луис плохого, то мне отводилась роль где-то посередине. Но, если Луис убьет Джи-Мэка, меня не ждет ничего хорошего. Я не питал иллюзий: Мэкки с Дании пойдут по моему следу, а у меня нет никакого алиби. Сначала начнут задавать щекотливые вопросы, потом полезут в старые раны, а лучше бы оставить все как есть и не копаться в этом больше.

— Я скажу так: выслушай его. Поищем этого парня. Если он лжет, поступишь с ним, как сочтешь нужным.

Луис задумался. Все это время жизнь Джи-Мэка висела на волоске, и он знал это. Наконец Луис отступил на шаг и опустил пистолет.

— Где тот тип?

— Я проследил за ним. Это за Бедфордом.

— Похоже, купил ты себе еще несколько часов жизни. — Луис согласно кивнул.

* * *

Гарсия наблюдал за этой четверкой из своего укрытия. Он поверил всему сказанному Брайтуэллом и обещанной награде. Теперь на его запястье появилась метка, по которой он мог быть узнан другими подобными ему, но в отличие от Брайтуэл-ла он был простым пехотинцем, обычным призывником в большой войне возмездия. Брайтуэлл также носил метку на запястье, и хотя ее нанесли гораздо раньше, казалось, она никогда так и не заживет. Когда Гарсия подходил близко к Брайтуэллу, он иногда чувствовал запах паленой плоти, если зловоние, исходившее от этого жирного человека, не заглушало его.

Гарсия не знал, действительно ли толстяка звали Брайтуэлл. Надо сказать, он даже не задумывался над этим вопросом. Он доверял Брайтуэллу и был благодарен за то, что тот нашел его, привез в этот огромный город и дал место, где можно было работать и воплощать свои навязчивые идеи. Он только засомневался, разумно ли было не вмешиваться, когда эти трое приблизились к сутенеру Джи-Мэку, но он не пошевелился бы, пока Брайтуэлл не двинулся первым.

Они только немного опоздали. Минутой бы раньше — и эти незнакомцы нашли бы сутенера мертвым. Гарсия наблюдал, как двое из них подхватили Джи-Мэка под руки и двинулись прочь от его «доджа». Третий мужчина сначала вроде бы последовал за ними, затем остановился. Он внимательно оглядел переулок, его пристальный взгляд на мгновение задержался на тени, укрывавшей Гарсия, затем он запрокинул голову и начал сантиметр за сантиметром осматривать здания с их грязными окнами, выходящими на переулок, и разбитыми пожарными лестницами. Еще через минуту он уже догнал своих спутников, но двигался, пятясь назад, все время оставаясь спиной к ним, не спуская глаз с грязных окон, как если бы знал о присутствии противника.

* * *

Брайтуэлл решил убить их. Он отправится за этой четверкой, потом они с Гарсия разрежут их и займутся ими. Он не боялся их, даже над чернокожим мужчиной при всей молниеносности его движений витал дух неотвратимой смерти. Если сделать все быстро и чисто, то последствий можно не опасаться.

Брайтуэлл стоял в грязном коридоре, рядом с выходом на пожарную лестницу, откуда единственное окно выходило на переулок. Он предпринял меры предосторожности и удалил предохранитель из флуоресцентной лампы позади себя, чтобы его нельзя было заметить, если бы по какой-нибудь невероятной причине в доме включился свет. Наблюдатель собирался уже отвернуться от окна, как вдруг белый мужчина в темной куртке, стоявший к нему спиной все то время, пока эти трое возились с Джи-Мэком, обернулся и стал изучать окна. Когда пристальный взгляд этого человека задержался на окне, за которым стоял Брайтуэлл, тот почувствовал, что у него сжалось горло. Он сделал шаг к окну, его правая рука инстинктивно вытянулась и прикоснулась к стеклу, кончики пальцев замерли напротив фигуры мужчины там, внизу. Воспоминания пронеслись в его памяти: о падении, пожаре, отчаянии, гневе.

Воспоминания о предательстве.

Теперь мужчина внизу, в переулке, двигался спиной вперед, как если бы он тоже ощущал какое-то враждебное присутствие, которое было одновременно неизвестным и все же знакомым ему. Его глаза продолжали шарить по окнам над собой в поисках любого признака движения, любого проявления того странного ощущения, которое заполняло все его существо. Наконец он исчез из поля зрения Брайтуэлла, но толстяк не двигался. Он почему-то закрыл глаза и, весь затрепетав, прерывисто выдохнул, все мысли об убийстве разом покинули его. То, что так долго и упорно ускользало от него, теперь неожиданно раскрылось ему, переполнив восторгом.

«Вот мы и нашли тебя наконец, — думал он. — Ты обнаружен и раскрыт».

Глава 7

Отступая дальше по переулку, я пытался найти слово, подходящее по смыслу для обозначения того чувства, которое испытал, когда прощупывал взглядом окна. Ощущение, что за нами следят, было сильно с самого начала, но мне так и не удалось обнаружить хоть какие-нибудь признаки, свидетельствующие о ведущемся наблюдении.

Когда Эйнджел и Луис повели Джи-Мэка, а я еще раз напоследок внимательно просмотрел все окна, то испытал некоторое ощутимое покалывание у основания шеи. Я чувствовал какое-то волнение и тревогу в ночи, как если бы неслышный взрыв произошел где-нибудь на расстоянии и ударная волна теперь приближалась к месту, где мы стояли. Колоссальная сила, казалось, мчалась ко мне, и я уже почти настроился увидеть вспышку в воздухе, расширяющийся круг воздушной воронки, взбалтывающий мусор и раскидывающий по периметру старые газеты. Мое внимание сосредоточилось только на одном конкретном окне на четвертом этаже старого дома, облицованного коричневым камнем, рядом с выходом на ржавеющую пожарную лестницу. Окно не светилось, но мне показалось на миг, будто я видел движение за стеклом чего-то черного, затем тут же на время уступившего место серому. Погребенные воспоминания, неведомые и все же знакомые, пытались выплыть ко мне из подсознания.

Во мне ожили страх и сожаление, невыносимое чувство потери переполнило меня. Что-то невыразимо ценное отнимали у меня навсегда, на веки вечные.

И мы горели. Потом это наполовину всплывшее воспоминание, наполовину созданное моей фантазией прошлое, этот фантом моего воображения оказался связанным с реальной потерей, ибо боль возвратила смерть моей жены и моей дочери, пустоту, которую их уход оставил внутри. И все же мука, которую я вынес той ночью, когда потерял свою семью, и жуткая, истощающая боль, нагрянувшая потом, по какой-то странной причине показались мне не такими сильными, как то чувство, которое охватило меня теперь в переулке, когда вдали медленно таяли звуки шагов моих друзей и бормотания обреченного Джи-Мэка, зажатого между ними. Был только вой, и пустота, и фигура, притаившаяся за пожелтевшим стеклом. Какой-то холод коснулся моей щеки, так неприятна бывает неожиданная ласка бывшего возлюбленного, когда-то желанного и любимого, а теперь отвергнутого. Я отпрянул, и мне показалось, что такая моя реакция каким-то образом вызвала ответное чувство у того, кто укрывался за окном. Я ощутил, как его удивление при виде меня перешло в очевидную враждебность, и подумал, что никогда прежде не находился вблизи такой ярости. Мой порыв подняться к нему немедленно исчез. Мне захотелось бежать, умчаться в несусветную даль, затаиться и заново стать собой где-нибудь далеко, запрятать себя в какую-нибудь иную личину и притаиться, залечь на дно, чтобы они уже не выследили меня.

Они.

Он.

Это.

Я что, узнал кого-то?

Я медленно двигался вслед за Эйнджелом и Луисом в сторону оживленных улиц. И тут голос, когда-то до боли знакомый мне, проговорил слова, которые я в тот момент до конца и не понял:

— Ты обнаружен.

Мы нашли тебя снова.

Луис уже сидел за рулем своего «лексуса», когда я добрел до них. Эйнджел забрался на заднее сиденье рядом с Джи-Мэком угрюмым и сутулым, пофыркивающим разбитым в кровь носом. Прежде чем сесть, я вытащил пару наручников из кармана куртки и велел Джи-Мэку пристегнуть себя к подлокотнику двери. После того как его правая рука была неловко прижата к телу, я сел в машину рядом с Луисом и мы направились в Бруклин.

— Там все в норме? — поинтересовался Луис, мельком взглянув на меня.

Я оглянулся через плечо на Джи-Мэка, но тот углубился в свои горести и боль.

— Мне почудилось, что за нами следили, — негромко ответил я. — Очевидно, откуда-то сверху.

— Если так, то кто-то был и внизу. Думаешь, они пришли по это дерьмо?

— Скорее всего, но мы их опередили. Правда, теперь они о нас знают.

— Думаю, они и так уже знали о нас. Иначе зачем им заметать следы?

Луис поправил зеркало заднего вида, но характер ночного движения не позволял с точностью определить, велась ли за нами слежка. Какая, собственно, разница? Следовало всего лишь принять в расчет эту слежку и посмотреть, как станут развиваться события.

— Сдается мне, тебе есть что еще сказать нам, — обратился я к Джи-Мэку.

— Тот тип в синем пришел сам, заплатил мне, затем велел не задавать лишних вопросов. Это все, что я знаю о нем.

— Как они думали забрать ее?

— Он сказал, что меня это не касается.

— Ты когда-нибудь прибегал к услугам Эдди Тагера, поручителя для своих девиц?

— Вот еще! Черт побери, зачем мне это? Они чаще всего сами выпутываются. Если же кто из них и влипает по-серьезному в какое-нибудь дерьмо, сам договариваюсь, смотрю, можно ли что-нибудь сделать. Неужто я похож на тетку-благотворительницу — какого-то поручителя подкармливать!

— Держу пари, ты реально понимаешь, как они выплачивают назад залог.

— Это бизнес. За бесплатно вам тут никто ничего не сделает.

— Ладно. Итак, когда Алису арестовали, ты-то сам что делал?

Он не ответил. Я хлопнул его разок по щеке, думаю, не слабенько.

— Отвечай.

— Позвонил по телефону, который они дали мне.

— Мобильному?

— Да.

— У тебя и номер записан?

— Да черт возьми, я его и так помню.

Из его носа опять потекла кровь. Джи-Мэк сплюнул на пол, затем назвал цифры. Я записал их на свой сотовый, потом на всякий случай продублировал запись в записной книжке, хотя понимал, что многого это нам не даст. Если эти типы не совсем идиоты, они избавились от телефона, как только заполучили девчонку.

— Где Алиса держала вещи? — спросил я.

— Кое-что оставляла у меня, косметику там и всякое дерьмецо, я позволял ей, но жить она больше предпочитала у Сереты. У той какая-то комната на Вестчестере. Да и не нужна мне в моей берлоге шлюха-наркоманка. — При слове «шлюха» он с опаской посмотрел на Луиса.

Из Джи-Мэка мы уже все выудили. Что до Луиса, на выпады сутенера он не отреагировал. Мы подъехали к моей машине, и я последовал за ними в Бруклин.

Я повернул направо, на 10-ю у «Раймундс Дайнер» с его деревянной вывеской «Биркеллер», для пущей ясности иллюстрированной кружкой пива и свиными ребрышками. На один квартал дальше, у Берри, стояло здание склада, все еще сохранившего некоторые следы своего предыдущего существования: в нем был пивоваренный завод в годы, когда этот район являлся сердцем пивоваренной промышленности Нью-Йорка. Стены пятиэтажного здания покрывали всевозможные надписи и граффити. Прямо по центру его восточного фасада проходила пожарная лестница, а от угла до угла здания где-то на уровне последнего этажа была натянута рекламная растяжка из ткани. На ней красовалась надпись: «Если бы ты жил здесь, ты бы уже сейчас был дома!» и номер телефона. Кто-то краской из баллончика перечеркнул слово «дома» и написал поверх «поляком». Ни в одном из окон не горел свет. Я наблюдал, как Луис сначала объехал весь квартал, затем припарковался на 11-й улице. Я встал перед ним и пошел к его машине. Он разговаривал с Джи-Мэком, отклонившись назад.

— Это то самое место, ты уверен?

— Да, уверен.

— Если врешь, моего кулака тебе не миновать.

— Я знаю. — Джи-Мэк попытался выдержать пристальный взгляд Луиса, но у него ничего не получилось.

Луис переключил свое внимание на нас с Эйнджелом.

— Выйди посмотри по сторонам. А я займусь нашим миленочком.

Мне сказать было нечего.

Джи-Мэк забеспокоился, и причины у него на то имелись весьма веские.

— Эй, но я же сказал вам все, что знал, — запротестовал он слегка дрогнувшим голосом.

— Не стану я его убивать, — игнорируя Джи-Мэка, сообщил Луис мне.

Я кивнул.

Эйнджел вышел из машины, и мы исчезли в темноте, а Луис увез Джи-Мэка.

* * *

Наше настоящее невероятно хрупко, а почва под нашими ногами слаба и предательски ненадежна. Под ней же все пространство занято лабиринтами прошлого, это огромные соты, созданные пластами дней и лет, где накапливаются воспоминания, ожидающие момента, когда тонкая корка над ними взломается и все, что было и что есть, может снова стать единым целым. В этих сотах идет своя жизнь, и Брайтуэлл теперь готовился к ее вскрытию. Для него все в одночасье изменилось, и надо было строить новые планы. Брайтуэлл набрал номер, которым почти никогда не пользовался, и стоило сонному голосу ответить, как он увидел белое пятнышко, мерцающее в темноте.

— Они нас опередили. Они его забрали и теперь едут куда-то. Но вскрылось нечто любопытное...

* * *

Луис припарковал машину на стоянке для поставщиков у китайского продовольственного магазина, рядом с медицинским центром «Вудхал» на Бродвее. В окно он бросил Джи-Мэку ключ от наручников и молча наблюдал, как тот освобождал руку, затем отошел, чтобы позволить тому выйти из машины.

— Ложись на живот.

— Прошу вас, сжальтесь.

— Ложись.

Джи-Мэк опустился на колени, затем вытянулся во весь рост на асфальте.

— Разведи руки и ноги в стороны.

— Мне жаль. — Лицо Джи-Мэк исказил страх. — Поверьте.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на Луиса, и заплакал, увидев, что небольшой «22», который Луис всегда брал с собой для подстраховки, снят с предохранителя.

— Теперь ты жалеешь, кто бы сомневался. Это и по голосу твоему слышно.

— Пожалуйста, — кровь и сопли смешались у Джи-Мэка на губах. — Прошу вас.

— Это твой последний шанс. Ты все нам сказал?

— Да! Ничего больше у меня нет. Клянусь!

— Ты правша?

— Что?

— Повторяю, ты правша?

— Да.

— Выходит, ударил ту женщину этой рукой?

— Я не....

Луис мельком осмотрелся и, удостоверившись, что вокруг нет ни души, выстрелил в правую руку Джи-Мэка. Тот вскрикнул. Луис отступил на два шага и выстрелил в правую лодыжку сутенера.

Джи-Мэк заскрежетал зубами и прижался лбом к асфальту, но боль оказалась совершенно невыносимой. Задрав кровоточащую правую руку и оперевшись на левую, он приподнялся, чтобы посмотреть на свою раненую ногу.

— Теперь тебе далеко не уйти, а то вдруг мне придется отыскивать тебя снова, — сказал Луис. Он поднял пистолет и направил его в лицо Джи-Мэка. — Ты счастливчик, парень. Не забывай об этом. Но уж лучше помолись, чтобы я нашел Алису живой. — Луис опустил пистолет и пошел назад к машине. — Больница через улицу, — сообщил он, перед тем как уехать.

* * *

Если не считать пожарной лестницы, у здания был, похоже, только один вход или выход, как уж считать, с единственной стальной дверью. Никаких звонков, зуммеров, табличек с именами.

— Ты думаешь, он солгал нам? — спросил Эйнджел.

Луис снова присоединился к нам. Я не спрашивал его о Джи-Мэке.

— Нет, — сказал Луис. — Не лгал. Открывай.

Пока Эйнджел работал с замком, мы с Луисом наблюдали за обстановкой на улицах, заняв позиции у противоположных концов здания. Эйнджел провозился довольно долго для него — минут пять.

— Старые замки — хорошие замки, — сказал он в свое оправдание.

Мы проскользнули внутрь, закрыв за собой дверь. Первый этаж представлял собой совершенно пустое пространство, когда-то использовавшееся для размещения чанов, бочек. Давно уже не было скользящих дверей, пропускающих внутрь грузовики, и входы заложили кирпичом. Направо, за тем местом, где раньше размещалась небольшая конторка, была лестница на следующий этаж. И никакого лифта. Следующие три этажа во всем походили на первый: открытое пространство без всяких признаков жизни.

Последний этаж сильно отличался от нижних. Там кто-то, хотя и не очень решительно, начал разделять огромную площадь на квартиры, однако, судя по всему, работы, затеянные некоторое время назад, впоследствии приостановились. Видно, успели возвести стены, но большинство дверных проемов так и осталось без дверей, и сквозь них виднелись пустые помещения. Скорее всего, архитектор запланировал сделать пять или шесть квартир, но более или менее завершенными можно было считать только работы в одной из них. На закрытой зеленой входной двери никаких табличек не оказалось. Я занял позицию слева, Эйнджел и Луис разместились справа. Я дважды постучал, затем резко отодвинулся. Никакого ответа. Я попытался снова, но с тем же самым результатом. У нас имелось два варианта развития событий, но ни один из них не казался мне привлекательным. Либо мы могли попытаться взломать дверь, либо Эйнджел вскрывал оба замка и рисковал головой, если кто-то находился внутри и прислушивался к происходящему за дверью.

Эйнджел сделал выбор. Он опустился на одно колено, разложил свой небольшой набор инструментов на полу, затем протянул что-то из этого набора Луису. Одновременно они принялись за замки, стараясь по возможности оставаться под прикрытием стены. Прошло, вероятно, не больше минуты, хотя мне показалось, что время тянулось вечно. Оба замка в конце концов поддались, и Луис с Эйнджелом толкнули отпертую дверь.

Налево от входа была кухня, похожая на камбуз, с остатками какого-то фаст-фуда на столе. В холодильнике лежали сливки, до истечения годности оставалось еще три дня, и бумажный пакет с плоским хлебом, также свежим. Кроме каких-то банок с бобами и консервированной птицей и пары упаковок макарон с сыром, больше из продовольствия в квартире ничего не было. Коридор вел в холл, где стояли диван, мягкое кресло, телевизор и видеомагнитофон.

Дальше налево находилась меньшая из двух спален с небрежно заправленной односпальной кроватью. На спинке стула у окна висело что-то из одежды, под кроватью валялись ботинки. Под прикрытием Эйнджела я проверил туалет, но там обнаружил только дешевые брюки и рубашки.

Мы услышали тихий свист и последовали на звук. В дверном проеме стоял Луис, закрывая от нас вторую спальню. Он отступил в сторону, и мы увидели... Алтарь... Да, кажется, это был алтарь.

Часть третья

Но ни тебя, ни меня Ему не уничтожить;

Он в силах изменить нас, но не одолеть;

Мы бессмертны, и нам суждено бороться

С Ним, если он пожелает воевать с нами.

Лорд Байрон «Небо и Земля» (1821)

Глава 8

Городок Седлец находится приблизительно в тридцати милях от Праги. Нелюбопытного путешественника, возможно, отпугнет унылое предместье, и он может даже не остановиться здесь, а поспешит к близлежащему и лучше известному городу Кутна-Гора, который, разросшись, теперь фактически поглотил и сам Седлец. Но когда-то все в этих местах было по-другому: ведь в этой части бывшего Королевства Богемия находился один из самых крупных серебряных рудников Средневековья. К концу тринадцатого века именно в этом районе добывалась треть всего серебра в Европе, но серебряные монеты чеканились здесь уже с X века. Серебро многих соблазняло перебираться сюда, превращая эти края в серьезного соперника для экономического и политического превосходства Праги. Съезжались все: интриганы и авантюристы, торговцы и ремесленники. А там, где крепла экономическая мощь, всегда появлялись представители единовластия, стоявшего над всем. Где появлялось богатство, туда приходила и Церковь.

Первый цистерцианский монастырь был основан в Седлеце Мирославом из Цимбурка в 1142 году. Монахи, привлеченные возможностью добывать серебряную руду, прибыли сюда из Валдсассенского аббатства в Верхней Палатинате, так как Валдсассен являлся составной частью моримонской линии монастырей, связанных с добычей горной руды. (Цистерцианцы, надо отдать им должное, культивировали крайне прагматичное отношение к богатству и его накоплению.) Выходило, что Бог улыбался, глядя на их старания, и благословлял их, так как во второй половине тринадцатого века богатейшие залежи серебряной руды были найдены и на монастырских землях. Благодаря этим открытиям резко возросло влияние цистерианцев. Печально, но внимание Бога очень скоро переключилось на что-то другое, и уже к концу тринадцатого столетия монастырь пострадал от первого из многочисленных набегов неприятеля и был разгромлен. Процесс разрушения достиг своего апогея в 1421 году, когда монастырь подвергся очередному нападению, после которого там остались лишь тлеющие руины. Это нападение было отмечено и первым появлением поборников веры.

* * *

Седлец, Богемия, 21 апреля 1421 года.

Шум сражения стих. Стены монастыря перестали содрогаться, и монахи на время избавились от зависшего в воздухе серого пепла, который оседал на их белых одеяниях, накапливался в тонзурах так, что молодые казались старыми, а старые выглядели мумиями. Где-то на юге еще полыхали пожары, и убитые накапливались за ближайшими воротами кладбища, куда каждый день подвозили все новые и новые тела.

Аббат Седлеца стоял в воротах своего домика, в тени монашеской церкви. Он был наследником великого аббата Хейденрейха, дипломата и советника королей, умершего сто лет назад, благодаря которому монастырь стал центром влияния, власти и богатства. При аббате Хейденрейхе на землях ордена были открыты огромные залежи серебра, но при этом он никогда не забывал монашеского долга перед менее удачливыми детьми Бога. Так, вместе с собором росла и больница, среди поселений рудокопов, с одобрения Хейденрейха, были построены временные часовни, монахи хоронили мертвых, без числа привозимых к монастырскому кладбищу, без осуждения и жалоб. "Какая ирония, — подумал аббат, — что в основе достижений Хейденрейха лежат те самые семена, которые теперь проросли и привели к гибели сообщества, поскольку они стали магнитом для всякого рода католиков и их лидера, святого римского императора Сигизмунда, претендента на корону Богемии. Его армии взяли в осаду Кутна-Гору, и усилий аббата не хватило, чтобы удержать некоторое расстояние между монастырем и лагерем императора.

Знаменитое богатство Седлеца являлось искушением для всех. Этот город давал кров картезианским монахам из Праги, чей монастырь был разрушен несколькими годами ранее во время разрушительных столкновений, которые последовали за смертью Вацлава IV. Те, кто стремился ограбить Седлец, не нуждались в особых мотивах.

Все началось с убийства реформатора Яна Гуса. Аббат когда-то встречал Гуса в бытность того деканом факультета искусств Университета Праги, ректором которого он стал впоследствии. Ян Гус тогда готовился к посвящению в церковный сан, и аббат был потрясен его горячим рвением. Однако реформистские настроения Гуса таили в себе опасность, и, по мнению аббата, было ошибкой назначить этого человека в 1402 году (до того момента, как он возглавил реформистское движение, оставалось еще десять лет) проповедником на кафедру церкви Вифлеема, основанной в Праге. Но в те годы Гус был личным исповедником самой королевы, и только в горячечном бреду кто-нибудь посмел бы высказываться против него. Да и в любом случае существовали более неотложные проблемы, и не самая маловажная из них заключалась в противоречивых претензиях трех различных пап: Иоанна XXIII итальянского, бежавшего из Рима и нашедшего убежище в Германии; Григория XXII французского; Бенедикта XIII испанского. Последние двое уже смещались с престола однажды, но отказывались мириться с такой судьбой. Церковь переживала кризис, и в такие времена претензии Гуса на издание Библии на чешском языке и его настойчивое нежелание читать мессу по-латыни в Чехии привели к тому, что его посчитали еретиком. Ко всему прочему, он придерживался убеждений другого еретика, покойного Джона Уиклифа, и во всеуслышание называл Иоанна XXIII антихристом (впрочем, с таким определением этого нравственно испорченного человека аббат отказывался спорить, по крайней мере в глубине души). Едва ли можно было посчитать неожиданностью отлучение Гуса от церкви.

В 1414 году Сигизмунд вызвал Яна на Церковный собор для дачи объяснений по поводу своих претензий. Гуса заключили в тюрьму и подвергли пыткам. Он отказался отречься от своей веры, и в 1415 году его доставили на Место дьявола, туда, где проводились казни. Его раздели донага, руки и ноги перевязали мокрыми веревками и приковали за шею к деревянному столбу. Облили голову маслом и разожгли соломенный сноп у шеи. Всего полчаса потребовалось, чтобы пламя занялось и Гус, в конечном счете, задохнулся от густого черного дыма.

Его тело разорвали на части, кости сломали, а сердце поджарили на костре. Потом все останки сожгли, пепел сгребли и заложили в тушу бычка, которую выбросили в Рейн.

По всей Богемии последователи Гуса, взбудораженные его смертью, поклялись защищать его учение до последней капли крови. Сигизмунд объявил Крестовый поход против них и послал в Богемию на подавление сопротивления армию в двадцать тысяч человек. Но гуситы, возглавляемые Яном Жижкой, одноглазым рыцарем, который переделывал телеги в военные колесницы и называл своих людей воинами Бога, уничтожили армию Сигизмунда. Теперь император зализывал свои раны и планировал следующий ход. Был составлен мирный договор, по которому никто не должен был преследовать тех, кто принимал четыре гуситских постулата веры, включая отказ духовенства от всех мирских благ и светской власти, постулат, с которым аббат Седлеца был совершенно определенно не согласен. В тот день горожане Кутна-Горы направились к монастырю в Седлеце, вокруг которого собрались отряды гуситов, чтобы молить Яна Жижку о милосердии и прощении. Дело в том, что сторонников Гуса заживо сбрасывали в крутно-горские рудничные шахты, и горожане боялись за свою жизнь. Аббат слушал, как обе стороны пели «Хвала Тебе, Господи» в знак подтверждения их перемирия, и ему было не по себе от этого лицемерия. Гуситы и не думали обрекать на разграбление Кутна-Гору, так как именно рудники и мастерские представляли настоящую ценность, они хотели обезопасить себя на случай сопротивления. Но аббат понимал, что вскоре обе стороны — и гуситы, и Сигизмунд — снова вцепятся друг другу в горло из-за бесчисленного богатства города.

Теперь гуситы ушли на некоторое расстояние от монастыря, но он все еще различал их костры. Скоро они придут вновь и тогда не пощадят никого из тех, кого найдут в городе. Аббат был полон гнева и сожаления. Он любил монастырь, он участвовал почти во всем новом строительстве, и возведение храмов само по себе было таким же актом созерцания и размышления, как и церковная служба, проводимая внутри этих строений, где каждый камень был наполнен духовностью, а строгий аскетизм линий предостерегал против любого отвлечения от молитвы и созерцания.

Монастырский костел, самый большой в этих землях, повторял своей формой католический крест и гармонично вписывался в естественный рельеф речной долины. Архитектура монастырского костела являла собой воплощение первоначальных планов, составленных основателем ордена, Бернаром Клервоским, наполненных его любовью к музыке, которая проявилась в его вере в мистику чисел, основанную на теории музыки августинцев и применении этой теории к архитектурным пропорциям. Четкость и чистота линий и соблюдение пропорций выражали божественную гармонию, и таким образом монашеский костел Успения Богородицы и Святого Иоанна Крестителя служил прекрасным, хоть и безмолвным, гимном Богу. Каждая колонна, каждая архитектурная деталь, каждая в совершенстве рифмующаяся арка, казалось, пели: «Хвала Тебе, Господи».

Аббат страшился гуситов, но также знал, что святости монастыря угрожали и другие силы, и вопрос состоял лишь в том, какой враг ворвется в его ворота первым. Слухи достигали ушей аббата, слухи, полные смысла только для него одного: слухи о наймитах с отметиной в виде двузубца, во главе с Капитаном с бельмом на глазу и всегда и повсюду следовавшим за ним жирным подобием человека, уродливым и опухшим.

Те, кто приносил аббату эти жуткие вести, еще не знали, какой из сторон солдаты Капитана предложили свои услуги, но аббат понимал, что это уже не имело значение. Они поднимали любые флаги для собственного удобства, скрывая свои истинные цели, и их лояльность становилась огнем, который хладнокровно и быстро сжигал все на своем пути, оставляя после себя одну только золу. Аббат знал, что искали воины Капитана. В самом Седлеце и не было особенных богатств, хотя мало кто верил в это. Самое знаменитое сокровище монастыря, дароносицу из позолоченного серебра, перепоручили заботам августинианцев в Клостернюбурге еще шесть лет назад. Тем, кто придет грабить это место, делить будет нечего.

Но Капитана не интересовали такие пустяки. И аббат начал готовиться к неминуемому, поскольку угроза разрушения становилась все явственнее. Монахи иногда слышали, как где-то вдалеке раздавались приказы; потом слышали стоны раненых и умирающих у своих ворот. Но они не прекращали работу. Лошади были оседланы, и огромная, с закрытым верхом повозка, одна из двух специально построенных для аббатства, стояла наготове у потайного входа в сад монастыря. От тяжести колеса утопали в земле. Кажется, время настало.

Аббат неожиданно вспомнил слова из «Книги Еноха» и вздрогнул. Одного хранения этой книги, осужденной как ложное Священное писание, было достаточно, чтобы назвать его еретиком, вот почему он тщательно скрывал эту работу. Но в ней он нашел ответы на многие вопросы, мучившие его, и среди них о природе ужасного, прекрасного творения, порученного его заботам, которое теперь ему предстояло как-то уберечь.

«Брось его в темноту... Бросай камни беспорядочно и прицеливаясь, но закрой его во тьме; Там будет он оставаться навечно; Закрой его лицо, чтобы не мог он увидеть свет. И в день великого суда пусть он сгорит в огне».

Покои аббата находились в самом центре концентрических укреплений монастыря. В первом круге, в котором он теперь стоял, находились церковь для вновь обращенных членов ордена, здание монастыря и крытая галерея. По поперечному нефу собора в противоположной стороне от реки размещались Ворота Мертвых, ведущие на кладбище. Это были самые важные ворота в монастыре, их замысловатая форма резко контрастировала с абсолютностью архитектуры, окружавшей их. То были ворота между земной жизнью и вечной, между этим миром и следующим. Аббат надеялся, что когда-нибудь и его пронесут через них и захоронят рядом с его братьями. Тем, кто уже убежал по его указанию, поручено было вернуться, когда станет безопасно, и разыскать его останки. И, если ворота все еще будут существовать, останки аббата следовало пронести через них. Если нет, им предстояло отыскать для него место, чтобы он смог покоиться подле руин церкви, которую он так любил.

Второй круг принадлежал инициированным членам. Здесь также были зернохранилище и освященный участок земли у двери в церковь, где выращивалось это зерно. В пределах третьего круга находились ворота монастыря; церковь для посвященных членов ордена, прихожан и паломников; жилые помещения, сады и, главное, кладбище. Аббат внимательно смотрел на эти стены, которые защищали монастырь, их линии вырисовывались даже в темноте, на фоне пылающих костров на склонах. «Словно адское пламя», — подумал аббат. Он не верил, что христиане должны воевать между собой во имя Бога, ему были ненавистны те, кто убивал от имени всепрощающего Бога, но еще больше он ненавидел тех, кто оправдывал Божьим именем свою жажду власти. Ему даже иногда казалось, что он почти разделял гнев гуситов, хотя и хранил такие свои чувства глубоко в душе. Если неосторожно выдать подобные мысли, недолго оказаться на колесе или на костре за свое безрассудство.

Аббат услышал шаги. К нему приблизился молодой послушник. Он был весь перепачкан в грязи, на боку у него висела шпага.

— Все готово, — сказал послушник. — Слуги спрашивают, не нужно ли обернуть копыта лошадей и завязать уздечки. Они боятся, как бы на шум не сбежались солдаты.

Аббат ответил не сразу. Юноше показалось, что аббат взвешивает последнюю возможность спасения. Но тот только вздохнул и, как животные, привязанные к телеге, принял свое неизбежное бремя.

— Нет, — сказал он. — Не надо обертывать копыта и подвязывать уздечки. И пусть поторопятся и не стараются двигаться тише.

— Но тогда их засекут, и они погибнут.

— На все Божья воля, — аббат повернулся к послушнику и ласково потрепал юношу по щеке. — А теперь иди и возьми с собой столько человек, сколько сможешь провести безопасно.

— А как же вы?

— Я...

Но слова аббата заглушил лай собак. В монастыре давно не осталось тех, кто мог бы обеспечить его защиту, и теперь только собаки бродили между вторым и третьим кругом обороны. Ужас переполнял собак, они истерично лаяли, как если бы учуяли волков и знали, что умрут в борьбе с ними. Молодой послушник вытащил шпагу.

— Идемте, — настаивал он. — Скоро здесь будут солдаты.

Аббат обнаружил, что не в силах двинуться с места. Ноги не слушались, руки дрожали. Нет, это не солдаты. Никакие солдаты не могли заставить собак реагировать таким образом. Вот почему он приказал снять их с цепи: собаки унюхали пришельцев и предупредили монахов об их приближении.

И тут засовы на воротах внутренней стены вылетели из петель, одна половина ворот отлетела куда-то к деревьям, вторая повисла, наполовину оторванная.

Спасавшиеся бегством собаки влетали в образовавшуюся брешь, те, что не успевали, падали под стрелами, которые летели в них от теней за воротами.

— Иди, — сказал аббат, — и проследи, чтобы повозка добралась до дороги.

Бросив последний испуганный взгляд на ворота, со слезами на глазах послушник убежал. Вместо него к аббату приблизились двое слуг с алебардами. Они были очень стары. Убежать из монастыря им помешала и их старческая немощь, и их многолетняя привязанность к аббату.

Из-за стены очень медленно появилась группа всадников и вступила во внутренний двор. На большинстве всадников были простые кольчуги со щитками в паху, под мышками и на локтях. Головы троих закрывали итальянские цилиндрические шлемы с забралами, лица нельзя было различить в Т-образном промежутке, свободном от металла. Длинные волосы, спадавшие на лица других, скрывали их почти так же, как шлемы — их товарищей. Человеческие останки: скальпы, кисти и гирлянды ушей свисали с седел. Лошади их были покрыты белой пеной, смешанной со слюной, даже животные казались какими-то обезумевшими. Среди всадников оказался один пеший. Белокожий и невероятно толстый, словно весь покрытый жиром. Его шея раздувалась ужасной багровой массой. Верхнюю часть тела прикрывал панцирь из множества маленьких металлических пластин, склепанных друг с другом и сверху покрытых тканью, так как его торс был слишком бесформенным и он не мог воспользоваться обычными доспехами.

Точно так же прикрывались его бедра и голени, но голова оставалась непокрытой.

Он был очень бледен, с почти женскими чертами лица и большими зелеными глазами. В руке он держал голову женщины, его бледные пальцы запутались в ее волосах. Аббат узнал лицо этой женщины, даже искаженное смертельной мукой: эта слабоумная нищенка просила милостыню у ворот монастыря, и ей не хватило ума даже убежать прочь от этого места в лихое время. Когда всадники приблизились, аббат смог разглядеть символ на их седлах: якорь, грубо прорисованный кровью недавних жертв.

Тут из самой гущи сподвижников верхом на черной лошади появился их предводитель. Остроконечный шлем на голове, украшенные затейливой резьбой по черненому серебру латы прикрывали его грудь.

Все его латы — от шлема до латных рукавиц с длинными защитными манжетами, от набедренника, прикрывавшего уязвимое место, где заканчивалась кольчуга и начинались щитки для бедер, до наплечников, расширяющихся к груди и лопаткам, почти смыкающихся в этих местах, — отливали иссиня-черным цветом. Его единственным оружием был длинный меч, который так и оставался в ножнах.

Аббат начал молиться.

— Кто они? — прошептал один из слуг. — Это люди Яна?

— Нет, — у аббата пересохло в горле, и он с трудом шевелил языком, — не Яна и не люди.

За монастырским садом послышались звуки выезжающей на дорогу повозки. Вот она еще двигается по траве, вот по земле, а вот и выбралась на дорогу. Стук копыт убыстряется, люди пытаются поскорее оставить монастырь.

Черный предводитель всадников поднял руку, и шестеро откололись от остальных и галопом помчались вокруг часовни, чтобы отрезать путь убегавшим. Шестеро остальных спешились и окружили своего предводителя, медленно приближавшегося к аббату и его людям. Все они несли арбалеты, уже подготовленные к выстрелу. Аббату прежде не доводилось видеть такого оружия. Эти легкие арбалеты, небольшие по размерам, можно было носить на поясе, и они имели специальное устройство для оттягивания стрелы. Две выпущенные стрелы, и слуги упали возле аббата.

Капитан всадил шпоры в бока лошади. Животное продвинулось, и тень Капитана упала на старого монаха. Лошадь остановилась так близко к аббату, что брызги от ее влажного дыхания долетели до его лица. Капитан снял шлем и отдал его одному из своих приближенных. Темный капюшон скрывал волосы и черты лица. Он не поднимал головы и слегка отворачивался от монаха, чтобы его лицо нельзя было рассмотреть.

— Где? — спросил он надтреснутым и охрипшим от криков в пылу сражения голосом.

— У нас тут нет ничего ценного, — ответил аббат.

Из-под складок капюшона Капитана раздался странный звук. Так, наверное, звучал бы смех змеи, если бы змеи умели смеяться. Он начал освобождать руки от латных рукавиц.

— Ваши шахты сделали вас богатыми. Вы не могли растратить его по пустякам. У вас и сейчас полно всякого добра. Но я пришел за другим. Я ищу только одно, и ты знаешь что.

Аббат выступил вперед. Правой рукой он схватил крест на груди.

— Этого здесь нет.

Он слышал, как невдалеке раздалось дикое ржание лошадей и послышался лязг металла о металл. Там сражались его люди, чтобы защитить повозку и ее груз. «Эх, если бы они отправились в путь чуть раньше! Если бы они выехали раньше, его ложь не удалось бы раскрыть так быстро, как сейчас».

Капитан склонился к шее своей лошади. Он уже снял рукавицы, и на его пальцах, освещенных лунным светом, были видны сплошные белые шрамы. Он поднял голову и прислушался к крикам монахов, которых резали его люди.

— Ты зря погубил их, — сказал он. — Теперь их кровь на твоих руках.

Аббат еще крепче сжал свой крест. Его отточенные грани впились в кожу, и кровь просочилась по его пальцам, как если бы в подтверждение слов Капитана.

— Твое место в аду. Возвращайся туда, — сказал аббат.

Капитан поднял бледные руки к капюшону и отбросил грубый материал, покрывавший лицо. Темные волосы обрамляли его красивые черты, казалось, кожа будто светилась в ночном воздухе. Он протянул правую руку, и ему вложили в нее арбалет. Аббат успел заметить только белое пятнышко в черноте правого глаза Капитана, а дальше в последние минуты земной жизни перед ним возник лик Господа.

— Никогда, — сказал Капитан, и аббат услышал унылый звук тетивы арбалета в тот момент, когда стрела проникла в его грудь. Аббат откинулся назад на дверной косяк и медленно соскользнул по стене. По сигналу Капитана его сподвижники бросились в здания внутреннего круга, их шаги эхом отзывались по камням. Из-за монастырской церкви появилась маленькая горстка оставшихся защитников монастыря. Они промчались навстречу захватчикам, чтобы вступить с ними в бой.

«Немного времени, — думал аббат. — Нам нужно еще немного времени».

Его монахи и прислужники, те немногие, что остались, оказывали ожесточенное сопротивление, преграждая путь солдатам Капитана в церковь и во внутренние помещения.

«Только еще немного времени, Боже мой, — молился он. — Только немного».

Капитан посмотрел на аббата, прислушался к его словам. Аббат чувствовал, как его сердце затухало, как раз тогда, когда сподвижники Капитана, тесня монахов на лестнице, забрались в церковь и расползлись по стенам, совсем как ящерицы по камням. Один прополз вверх тормашками по потолку, затем спустился вниз за спиной защитников и заколол последнего своим мечом.

Аббат оплакивал своих людей, даже когда прохладный наконечник стрелы коснулся его лба. Помощник Капитана, раздутый и ядовитый, теперь стоял на коленях около него, открыв рот и наклонив голову, как будто готовился поставить печать последнего поцелуя.

— Я знаю, кто вы, — прошептал аббат, — и вам никогда не найти того, что вы ищете.

Бледный палец нажал на пусковой крючок.

На сей раз аббат не услышал свист тетивы.

* * *

Вплоть до восемнадцатого столетия цистерцианцы Седлеца не имели возможности начать серьезное восстановление монастыря, в том числе и церкви Успения, простоявшей без крыши и свода со времен Гуситских войн.

Семь капелл теперь формируют кольцо вокруг ее пресвитерии, и ее интерьеры в стиле барокко украшены фресками, хотя эти интерьеры и скрыты от публики, поскольку ее восстановление еще продолжается.

И все же это поразительное сооружение, возможно самое внушительное из подобных в Чешской Республике, — не самая любопытная достопримечательность Седлеца. Обратите внимание на указатель, предлагающий вам идти направо, который гласит: «Kosnice» — «костехранилище». Те, кто последует по указанию, попадут в маленький, относительно скромный храм, расположенный в центре запустевшего кладбища. Это церковь Всех Святых, построенная в 1400 году. В семнадцатом веке был заново возведен ее свод, а вся церковь восстановлена уже в восемнадцатом веке архитектором Сантини-Аихлом, который также произвел основные работы по восстановлению церкви Успения Богородицы.

В церковь Всех Святых можно войти через пристройку, сделанную по проекту Сантини-Аихла уже после того, как выяснилось, что фасад церкви начал сильно крениться. Лестница направо ведет в саму церковь Всех Святых, ту самую, где однажды зажгли свечи в память о мертвых в двух ее башенках. Даже в лучах весеннего солнца мало что может привлечь путешественника, случайно бросившего взгляд на башенную кладбищенскую церковь Всех Святых, если он и разглядит ее из окна комфортабельного туристического автобуса. В конце концов, есть много чудесного в Кутна-Горе с его узкими улочками, тщательно охраняемыми средневековыми постройками и величественным собором Святой Варвары.

Но церковь Всех Святых — это совсем не то, что видно снаружи, поскольку фактически это два помещения. Первая церковь находится над землей, вторая — в подвальном этаже. Все, что наверху, — это гимн возможной лучшей жизни за пределами нашего мира, а то, что лежит внизу, является напоминанием о бренности и мимолетности всего смертного. Это странное, потаенное место, и ни один человек, хоть раз побывавший среди его чудес, никогда не сможет забыть этого посещения.

Легенда гласит, что Джиндрих, аббат Седлеца, привез с собой из Палестины мешок земли, которую он и развеял по всему кладбищу. И с тех пор это кладбище стало восприниматься как частица самой Святой земли, и сюда стали привозить умерших со всей Европы. Так уж получилось, что хоронили на этом кладбище и тех, кто умер от чумы, и тех, кто погиб в многочисленных конфликтах, случавшихся вокруг этого места, и тех, кого привозили издалека в Святую землю. Надо было что-то делать с обилием костей на кладбище. В 1511 году эту задачу поставили перед полуслепым монахом. Он стал складывать кости в пирамиды и таким образом начал большую работу, которая прославит Седлец. По повелению императора Иосифа II имущество монастыря и сам монастырь продали семье Шварценбергов, вернее, их ветви из Орлика, но создание склепа продолжилось и при них. Сюда привезли резчика по дереву по имени Франтишек Ринт и предоставили ему полную свободу действий. Воображение Ринта привело его к созданию памятника смерти из останков сорока тысяч людей.

Большая люстра из черепов свисает с потолка склепа. Черепа формируют основу для ее подсвечников, каждые опираются на тазовые кости, а плечевая кость вставлена в их верхние челюсти.

В том месте, где на люстрах обычно радуют глаз филигранные хрустальные подвески, вертикально свисают бедра, соединяя черепа с центральной подвеской через систему позвоночников. Там еще полно всяких костей, маленьких и больших, они формируют саму центральную подвеску и украшают цепи из костей, которые прикрепляют черепа к потолку. Большие связки черепов, каждый сжимающий кость в челюсти, повторяют линии склепа на каждой стороне люстры. Кости, черепа свисают гирляндами, образуют четыре конусообразные пирамиды на полу под сводами, по углам квадрата под люстрой, каждый череп удерживает одну свечу по центру черепной коробки.

Там еще много всяких других чудес: дароносица, сделанная из кости, с черепом в самом центре, там, где располагается гостия, из нее торчат шесть бедер, мелкие косточки и позвонки использованы как орнамент. Кости украшают деревянный алтарь. Есть венки, вазы, кубки, подсвечники, фиалы — все сотворено из костей; даже герб семьи Шварценбергов сложен из костей, с короной из черепов и тазовых костей. Те кости, которые не нашли практического применения, сложены в большие пирамиды под каменными арками.

Здесь спят мертвые.

Здесь хранятся сокровища, видимые и невидимые.

Здесь искушение и соблазн.

И здесь беда и зло.

Глава 9

Окна в комнате были забиты листами железа, и любое проникновение естественного света снаружи исключалось полностью. На верстаке лежали ребра, лучевые кости, локтевые кости, части черепа. Запах мочи добавлял неприятный едкий душок к застойному воздуху никогда не проветриваемого помещения. Под скамьей стояли четыре или пять деревянных упаковочных ящиков с соломой и оберточной бумагой. К дальней стене, справа от забитого железом окна, на кронштейне крепился стол. По всему периметру стола стояли черепа, все без нижней челюсти, с закрепленной под верхней челюстью костью, по всей видимости, от предплечья. Из отверстий, проделанных в верхней части черепов, торчали зажженные свечи. Они мерцали, освещая черную фигуру, высотой приблизительно в два фута, стоявшую в центре стола.

Похоже, фигуру эту сотворили из комбинации человеческих останков и останков животных. Кожа, перья и кости крыла какой-то большой птицы были тщательно очищены и обработаны, затем заново скреплены рукой умельца так, чтобы новое крыло, созданное им, было расправленным, как если бы существо, которому оно теперь принадлежало, готовилось взлететь. Крыло крепилось к позвоночнику, от которого отстояла небольшая грудная клетка, составленная из ребрышек. Они могли бы принадлежать ребенку или обезьяне, но я не сумел бы различить их. Налево от спинного хребта вместо второго крыла начинался скелет руки, собранный из всех необходимых для этого костей вплоть до крошечных пальчиков. Рука была поднята, пальцы крепко сжаты. Каждый палец заканчивался маленьким острым ноготком. Правая нога напоминала заднюю ногу кота или собаки, судя по сочленению сустава. Левая была явно ближе к человеческой, но ее еще не доделали: видна была только рамка — от лодыжки и вниз.

Слияние животного и человека лучше всего проявлялось на голове этой странной фигуры, не пропорциональной по отношению к остальным частям тела. Кто бы ни работал над этой дикой для восприятия скульптурой, он обладал мастерством, способным воспроизвести картину, созданную его расстроенной психикой. Тут его неуемная фантазия явно разыгралась, и мне пришлось с очень близкого расстояния внимательно изучить голову фигурки, чтобы отыскать границы, где кончалось одно существо и начиналось другое: половинка челюсти примата была тщательно прикреплена к такой же части скелета ребенка, в то время как верхняя часть лицевой области между челюстями и лбом была сформирована из кусочков костей и черепов птиц.

И в завершение из человеческого черепа торчали рожки: один едва видимый и похожий на бугорок с головы олененка, другой напоминал туго скрученный бараний рог, завивавшийся аж на затылке, почти касавшийся ключицы этого диковинного существа.

— Если этот малый взял квартиру в субаренду, он в полном дерьме, — заметил Эйнджел.

Низко нагнувшись над верстаком, Луис внимательно изучал один из черепов.

— На вид кажутся старыми, — сказал я, отвечая на вопрос, которого никто не произносил вслух.

Луис кивнул, затем вышел из комнаты. Я слышал, как он переставляет какие-то предметы в поисках хоть какой-нибудь зацепки к разгадке местонахождения Алисы.

Я пошел на запах мочи и оказался в ванной комнате. В самой ванне, погруженные в желтую жидкость, лежали кости.

От резких паров аммиака глаза заслезились. Зажав носовым платком нос и рот, я бегло осмотрел шкафчики с выдвижными ящиками, затем вышел оттуда, плотно закрыв за собой дверь. Явно потрясенный увиденным, Эйнджел все еще исследовал статую. Скульптура эта могла занять достойное место в какой-нибудь художественной галерее или музее. Захватывало дух от мастерства исполнения, от плавности перехода одной субстанции в другую.

— Черт возьми, никак в толк не возьму, что это или кто это такой, — задумчиво произнес Эйнджел. — Напоминает человека, превращающегося в птицу, или птицу, превращающуюся в человека.

— Ты много видел птиц с рожками или рогами? — удивился я его фантазии.

Эйнджел задумчиво дотронулся пальцем до выпуклости на черепе.

— Тогда, значит, не в птицу. Я так думаю.

— И я тоже.

Я поднял с пола обрывок газеты и взял со стола один подсвечник из черепа, затем посветил внутрь миниатюрным фонариком. На внутренней поверхности черепа был выгравирован ряд последовательных чисел. Я осмотрел другие черепа — все имели подобную маркировку, кроме одного, который покоился на тазовой кости. Его отличала метка с изображением, напоминающим вилку с двумя зубьями. Я аккуратно уложил череп в ящик, поместил туда пронумерованный череп, потом осторожно упаковал скульптуру и отнес ящик в соседнюю комнату.

Луис стоял на коленях перед раскрытым чемоданом, где находились инструменты: всякие скальпели, пилочки, малюсенькие костяные пилочки, — тщательно разложенные по карманчикам из мешковины. И пара видеокассет. На одной из них имелась этикетка с длинной колонкой букв и дат.

— Он готовился к отъезду, — сообщил Луис.

— Похоже.

— Нашел что-нибудь? — Он увидел на коробку в моих руках.

— Возможно. Какая-то маркировка на черепах. Надо кое-кому показать, да и скульптуру тоже.

Луис вытащил одну кассету из чемодана и вставил ее в видеомагнитофон, затем направился к телевизору. Сначала ничего не было видно, потом картинка прояснилась. Показался желтый песок и камни, затем полураздетое тело молодой женщины, лежавшей лицом вниз на песке. Кровь текла по ее спине, ногам, пятна расплывались на белых шортах. Темные волосы рассыпались по песку, как тонкие полоски чернил.

Молодая женщина зашевелилась. Послышался мужской голос, говоривший на языке, напоминавшем испанский.

— Думаю, он сказал, что она все еще жива, — предположил Луис.

Перед камерой прошла фигура. Пара дорогих черных ботинок попала в кадр.

— Нет, — сказал другой голос по-английски.

Камеру оттолкнули, избегая четкого изображения не то мужчины, не то девушки. Послышался треск. Как будто кто-то раздавил кокосовый орех. Кто-то смеялся. Опять в кадре оказалась лежащая девушка. Теперь голова ее лежала в луже крови.

— Пута, — снова раздался первый голос.

Шлюха!

Несколько секунд изображения не было, затем кадры возобновились. На сей раз, темные волосы девушки были покрашены «перышками». Природа вокруг не изменилась: тот же песок и те же камни. Какое-то насекомое переползало струйку крови у рта — единственной части лица, которую было видно из-под волос. Чья-то рука показалась в кадре, стягивая волосы назад так, чтобы оператор мог заснять ее.

На этом часть закончилась, и началась новая, с другой мертвой девушкой, которая лежала голышом на скале.

Луис включил ускоренный показ. Я потерял счет убитым женщинам. Когда кассета кончилась, он вставил вторую. Два или три раза появлялись темнокожие девушки, и он останавливал пленку, приближался к экрану и внимательно рассматривал кадр. Все женщины был латиноски.

— Думаю, надо вызвать полицию, — предложил я.

— Еще рано. Этот парень не оставит все это дерьмо здесь, где любой может его найти. Он вернется, и скоро. Если ты прав насчет слежки в переулке, здешний жилец может появиться в любую минуту прямо сейчас. Будем ждать.

Прежде чем открыть рот, я тщательно продумал, что мне ему сказать. Если бы Рейчел оказалась свидетелем этого, она могла бы оценить, отметив, что я расту над собой.

— Луис, у нас нет времени ждать. Копы больше нашего понимают в слежке. Этот парень — звено в цепочке, как знать, какой длины эта цепь и сколько нам еще надо пройти звеньев. Чем дольше мы останавливаемся на месте, тем меньше шансов найти Алису прежде, чем с ней случится что-нибудь плохое.

Даже опытные полицейские портили все дело в разговоре с близкими пропавших людей. Дорогого стоит сначала обдумать, какими словами следует объяснять ситуацию, и только уж потом начинать говорить.

Я осторожно поднял коробку, которую принес.

— Побудь здесь еще немного, посмотри, может, еще что-нибудь бросится в глаза. Если я не смогу вернуться сюда раньше их, я позвоню и дам тебе время, чтобы выйти прежде, чем я поговорю с полицейскими.

* * *

Гарсия сидел в своей машине и наблюдал за мужчинами, которые входили в его квартиру. Он догадался, что проклятый сутенер оказался изворотливее и сообразительнее, чем они думали, иначе им не удалось бы выйти на его базу.

Сутенер явно послал кого-то проследить за ним, чтобы иметь некоторое поле для маневра в том случае, если его предательство рикошетом ударит и по нему самому. Гарсия был разъярен. Еще бы день, два — и квартира была бы пуста, а ее обитатель далеко отсюда. Но сейчас там оставалось слишком много ценного для него. Ему хотелось это вернуть. И все же инструкции Брайтуэлла были ясны как день: проследить их движение, но никак не проявлять себя и не пытаться нападать на них. Если они разделятся, он должен следить за мужчиной в кожаной куртке, тем самым, который задержался в переулке, как если бы знал об их присутствии там. Когда Толстый уходил от Гарсии, он казался рассеянным, сбитым с толку и в то же время странно возбужденным. Гарсия о многом догадывался и предпочел ни о чем не расспрашивать.

Не нападать на них.

Но это было прежде, чем Брайтуэлл узнал, куда эта троица направляется. Теперь они зашли в убежище Гарсии и оказались совсем близко к тому, что искали, хотя могут и не узнать ничего, даже если увидят. Но если эти трое вызовут полицию, тогда Гарсия, как и дома, и в этой стране станет меченым, и за ним начнет присматривать полиция. И тогда, поскольку его разоблачение угрожает им большими неприятностями, те самые люди, которые сейчас защищали его, опасаясь за свои головы, сами станут представлять для него серьезную опасность. Гарсия постарался вспомнить, можно ли по оставшимся в квартире вещам найти связь между ним и Брайтуэллом. Не сказать, чтобы он сильно верил в это, но он не раз смотрел некоторые телевизионные полицейские шоу, и иногда казалось, что они могли творить чудеса. Потом он вспомнил, как трудился не покладая рук все последние месяцы, создавая то, ради чего его привезли в этот город. И его творению тоже угрожало присутствие нежданных визитеров. Если они обнаружат это или даже решат сообщить в полицию независимо от своих находок в квартире Гарсии, то все пропало. А ведь он так гордился своими работами, его творение достойно стоять рядом с церковью Капучинов в Риме, церковью за дворцом Фарнезе да даже самого Седлеца.

Гарсия вытащил сотовый. Звонить Брайтуэллу следовало только в критической ситуации, но Гарсия полагал, что на сей раз положение именно таково. Он набрал номер и стал ждать.

— Они сейчас зашли ко мне, — сказал он, как только толстяк ответил.

— Что-то там осталось?

— Инструменты, — ответил Гарсия. — Материалы.

— Что-нибудь, о чем мне следует беспокоиться?

Гарсия задумался, затем принял решение.

— Нет, — солгал он.

— Тогда уходи.

— Ладно. — Гарсия солгал снова.

«Когда все сделаю».

* * *

Сара Йитс принадлежала к той категории людей, которые всегда нужны в жизни. Помимо ума, сообразительности и веселого нрава, она обладала знаниями по эзотерической, понятной лишь посвященным, информации, статус, который, по крайней мере частично, она приобрела благодаря своей работе в библиотеке Музея естественной истории. Эта темноволосая женщина казалась лет на двадцать моложе своего возраста и относилась к особой категории личностей, которая отпугивала тупоумных и вынуждала сообразительных и хватких думать еще быстрее. Я не был уверен, под какую категорию подпадал я в градации Сары. Надеялся, конечно, быть отнесенным ко второй группе, но иногда подозревал, что могу оказаться там лишь по какому-то упущению, и Сара только и ждет, когда откроется вакансия в первой группе, чтобы сразу же перевести меня туда.

Я позвонил ей домой. Прозвучали несколько звонков, прежде чем в трубке раздался мрачный голос разбуженной Сары.

— Ага? — сказала она.

— Привет и тебе тоже.

— Кто это?

— Чарли Паркер. Я позвонил в неудачное время?

— Да, это уж явно ты, раз стараешься острить. Ты ведь в курсе, сколько сейчас времени, не правда ли?

— Ну, это только в детском саду бывает мертвый час, да и то днем.

— Да, ты рискуешь оправдать название того часа, когда мне звонишь, если у тебя не окажется серьезного основания для этого звонка.

— Очень серьезное. Мне нужно задействовать твои мозги по конкретной теме.

Я слышал, как она вздохнула и снова откинулась на подушку.

— Продолжай.

— У меня на руках кое-какие предметы из одной квартиры. Это человеческие кости. Из одних сделаны подсвечники. Есть еще статуэтка, она сборная. Тут всего понемножку: и человеческих, и животных. Я нашел целую ванну мочи с костями там же, выходит, кто-то стремился состарить их внешний вид. Скоро я должен вызвать полицейских и сообщить им о своей находке, поэтому времени у меня в обрез. Ты первая, кого я разбудил по этому поводу, но, похоже, мне придется еще много кого побеспокоить сегодня ночью. Скажи, есть ли кто-нибудь в музее — или не в музее, — кто окажется способным сообщить мне хоть какую-то информацию, которая мне поможет?

Сара надолго замолчала, и я решил, что она заснула снова.

— Сара? — позвал я ее.

— Черт побери, ты нетерпелив. Дай человеку подумать.

Сара встала с кровати, велела мне не класть трубку. Я слышал, как она открывает и закрывает ящики. Наконец она произнесла:

— Никого из музея тебе не назову, потому что есть у меня такая странная привязанность к своей работе и терять ее из-за тебя в мои планы не входит. Она оплачивает мою аренду, ты же знаешь, и позволяет мне держать телефон, чтобы такие неисправимые засранцы, как ты, которые даже открытку на Рождество не удосуживаются послать, могли звонить мне в ночь-полночь, взывая о помощи.

— Не знал, что ты так религиозна.

— Дело не в религиозности. Люблю, грешным делом, подарки.

— В этом году сделаю тебе подарок.

— Я тебя за язык не тянула. Ладно, если нужда у тебя не пропадет, придумаю, как организовать тебе разговор кое с кем утром, но вот с этим малым тебе надо встретиться при любом раскладе. Ручка есть? Итак, записывай, твой тезка даже. Его зовут Неддо, Чарльз Неддо. Жилище у него на Кортленд-лайн. Табличка около его двери говорит, что он антиквар, но его магазин полон всякого разного барахла. Ему бы и цыпленка не прокормить этим, если бы не побочные заработки.

— Какие?

— Он имеет дело с тем, что у собирателей называется эзотерикой. Главным образом, всяческие вещи, связанные с оккультизмом, но он, это известно, продает и артефакты, которые тебе вообще не найти нигде, кроме как в музейных хранилищах. Он держит те товары в закрытой комнате за гардинами в задней части магазина. Я раза два бывала там и за свои слова ручаюсь. И сдается мне, нечто подобное я там видела, хотя у Неддо такие вещи очень старые. С него и надо начать. Он живет над магазином. Иди буди его, а меня отпусти спать.

— А с незнакомцем он станет говорить?

— Поговорит, если взамен что-нибудь получит. Не забудь взять с собой свои находки. Если они его заинтересуют, то и ты кое-что узнаешь.

— Благодарю тебя, Сара.

— Есть за что. Да, кстати, слышала, ты нашел подругу. Как такое могло случиться?

— Удача.

— Твоя, как я понимаю, не ее. Не забудь про мой подарок.

И она повесила трубку.

* * *

Луис двигался по этажу, освещенному лунным светом. Ремонт здесь так и не закончили. Он прошел через несколько недоделанных дверных проемов и увидел окно. Но оно не выходило на улицу. Вместо улицы Луис увидел тускло освещенный интерьер белой, отделанной кафельной плиткой комнаты. Пол в комнате был покатым к центру, где находился слив в канализационный сток, над сливом стоял стул. К подлокотникам и ножкам стула были приделаны кожаные кандалы.

Луис открыл дверь и вошел в белую комнату. Какая-то тень отклонилась влево, и он чуть не выстрелил в нее, но успел увидеть собственное отражение в двустороннем зеркале. Он опустился на колени. Пол, слив — все было чистым. Даже стул тщательно очищен от следов тех, кто сидел на нем. Он уловил запах дезинфицирующих средств и отбеливателя. Его пальцы в перчатках коснулись деревянного подлокотника, затем он с силой сжал дерево.

«Не здесь, — подумал он. — Господи, пусть она не закончила свою жизнь здесь!»

* * *

Кортленд-лайн отличался нагромождением пожарных лестниц и свисающих отовсюду проводов. Фасад магазина Неддо был выкрашен в черный цвет, и единственным ключом к его бизнесу была маленькая медная пластина на кирпичной кладке со словами «НЕДДО. АНТИКВАРИАТ», написанными романским шрифтом, большими буквами. В витрине серые драпировки давным-давно не менялись, и, казалось, весь фронтон магазина совсем недавно обсыпали мешком пыли. Налево от витрины была черная стальная дверь с домофоном и вмонтированным глазком видеокамеры.

Все окна наверху были темные. Отъезжая, я не заметил никакой слежки. Эйнджел наблюдал, как я дошел до своей машины, и я выбрал самый запутанный маршрут к Манхэттену. Раза два мне показалось, что я видел помятую желтую «тойоту» позади, но она совсем пропала к тому моменту, когда я добрался до нужного мне места.

Я нажал кнопку домофона. Буквально через несколько минут мне ответил мужчина, и по его голосу нельзя было сказать, что этого человека разбудили звонком.

— Я ищу Чарльза Неддо.

— А вы кто?

— Моя фамилия Паркер. Я частный сыщик.

— Немного поздно для визитов, не правда ли?

— У меня важное дело.

— Насколько важное?

Переулок был пуст. Я вытащил статуэтку из мешка и, осторожно держа ее за подставку, показал перед глазком видеокамеры.

— Вот настолько.

— Покажите свое удостоверение.

Удерживая фигурку, я нащупал бумажник и раскрыл его. Какое-то время не было слышно никаких звуков, потом голос сказал:

— Подождите там.

Паузу он держать умел. Еще немного — и я мог бы уже пустить корни. Наконец я услышал, как проворачивается ключ в замке и отодвигаются засовы. Дверь открылась, и передо мной предстал мужчина средних лет. Колючие пучки седых волос, торчащие вверх, придавали ему вид стареющего панка. Маленькие круглые глаза, пухлые губы в недовольной кривой усмешке.

На нем был яркий зеленый халат, который, похоже, с трудом обхватывал его тело. Под халатом виднелись черные брюки и белая рубашка, мятая, но чистая.

— Пожалуйста, покажите еще раз свое удостоверение личности, — сказал он. — Я хочу убедиться.

Я протянул ему свою лицензию.

— Мэн, — произнес он. — В Мэне есть несколько хороших магазинов.

— Вы имеете в виду магазин Вина?

Он только сильнее нахмурился.

— Я говорю об антикварных магазинах. Что ж, полагаю, вам лучше войти. Мы не можем держать вас у двери в такой поздний час.

Он закрыл дверь, снял цепочку и отступил в сторону, чтобы позволить мне войти. Оказавшись внутри, я предположил, что истертые ступеньки лестницы ведут в жилую половину Неддо, в то время как направо дверь открывала доступ к самому магазину. Именно через эту дверь Неддо и повел меня мимо стеклянных витрин, заполненных старинным серебром, между рядами разбитых стульев и колченогих столов, пока мы не вошли в маленькую заднюю комнату с телефоном, огромным серым шкафом с выдвижными ящиками, как будто вывезенным из кабинета какого-нибудь советского бюрократа, и столом, освещенным лампой на кронштейне, и лупой, закрепленной на этом кронштейне. Гардина была задернута почти до конца, чтобы скрыть дверь за ней.

Неддо сел за стол и вытащил очки из кармана халата.

— Давайте сюда, — велел он.

Я поставил статуэтку на стол, затем вытащил черепа и положил их по обе стороны от нее. Мельком взглянув на черепа, Неддо сосредоточил все внимание на скульптуре из костей. Он ничего не касался руками, держась за основание, когда надо было повернуть фигуру, и пользовался большой лупой, чтобы детальнее разглядеть принесенную мной диковинку. В течение всей экспертизы он не проронил ни слова. Наконец он отодвинул фигуру в сторону и снял очки.

— Что заставило вас подумать, что я заинтересуюсь этим? — спросил Неддо. Он изо всех сил старался оставаться бесстрастным, но руки у него дрожали.

— Разве вам не следовало спросить это у меня еще прежде, чем вы пригласили меня войти? Тот факт, что я здесь, в вашем кабинете, и есть ответ на ваш вопрос.

— Тогда позвольте мне задать вопрос иначе: кто навел вас на мысль, что меня могут заинтересовать подобные произведения искусства? — проворчал Неддо.

— Сара Йитс. Она работает в Музее естествознания.

— Библиотекарь? Яркая девочка. Я буквально наслаждался ее редкими посещениями.

Хмурое лицо Неддо слегка смягчилось, и его маленькие глазки оживились. Судя по его словам, Сара теперь даже изредка не заходила сюда, и по выражению на его лице — смеси страстного желания и сожаления — я в значительной мере догадался, почему Сара теперь установила дистанцию между ними.

— Вы всегда работаете так поздно? — поинтересовался он.

— Могу ответить вам тем же вопросом.

— Я очень мало сплю. Меня мучает бессонница.

Он натянул резиновые перчатки и переключился на черепа. Я заметил, что он обходился с ними деликатно, почти уважительно, как будто опасаясь неосторожным движением осквернить их. Но что могло быть хуже того, что уже сотворили с ними? Тазовая кость, на которой крепился череп, слегка выдавалась за пределы нижней челюсти, словно окостенелый язык. Неддо положил череп на кусок черного бархата и отрегулировал лампу. Череп заблестел.

— Где вы их нашли?

— В одной квартире.

— И там были еще такие?

Я не знал, насколько можно доверять ему. Мое колебание выдало меня.

— Полагаю, что были, раз вы не хотите отвечать мне. Не берите в голову. Только уточните, как именно располагались эти черепа, когда вы их нашли?

— Я не вполне уверен, что понял ваш вопрос.

— Лежали ли они в каком-то определенном порядке, и если да, то в каком? Они опирались на что-нибудь еще?

Я задумался над ответом.

— С одной стороны скульптуры и еще между черепами лежали четыре кости, сложенные пирамидой одна на другую. Изогнутые. Что-то вроде кусочков бедра. За ними в линию позвонки, вероятно, из нижнего отдела позвоночника.

Неддо закивал.

— Кое-чего не хватает.

— Вы раньше видели нечто подобное?

Неддо поднял череп на уровень глаз и стал вглядываться в его пустые глазницы.

— О да, — как-то размягченно произнес он и повернулся ко мне. — В этом есть нечто прекрасное, вы не находите, мистер Паркер? Разве мысль, что кто-то из костей создает настоящее произведение искусства, не кажется вам поучительной?

— Нет, — ответил я с жаром и тут же пожалел, что так погорячился.

— А почему так? — Неддо посмотрел на меня поверх очков.

— Мне и раньше приходилось сталкиваться с теми, кто пытался создавать произведения искусства на костях и крови. И не хотелось бы встречаться с ними вновь.

— Ерунда, — отмахнулся он, словно отстраняясь от неприятной мысли. — Не знаю, о ком говорите вы, но...

— Фолкнер, — перебил я его.

Неддо остановился. Всего лишь моя догадка, ничего больше, но всякий, кто интересовался подобными вопросами, не мог не знать о преподобном Фолкнере, да и, возможно, о других из тех, с кем мне пришлось работать. Я нуждался в помощи Неддо, и если для этого следовало подразнить его, подвесив ему морковку в виде туманного обещания открыть тайну, то я с удовольствием сделаю это.

— Да, — заговорил он спустя некоторое время и вроде бы стал смотреть на меня с возобновленным интересом. — Да, преподобный Фолкнер — именно такой пример. Вы встречали его? Постойте-постойте, да вы же тот самый, не так ли? Вы тот самый детектив, который нашел его? Да, теперь вспомнил. Фолкнер исчез.

— Так говорят.

— Тогда вы видели ее? Вы видели книгу? — Неддо весь аж напрягся от возбуждения.

— Да, видел. Ничего прекрасного я в ней не нашел. Он сотворил ее из кожи и костей. Люди умирали, чтобы он мог создать ее.

— И все же я бы многое отдал, чтобы взглянуть на эту книгу. — Неддо покачал головой. — Что бы там вы ни говорили о нем и как бы вы ни воспринимали этого человека, Фолкнер всего лишь часть многовековой традиции. Эта книга не единственная в своем роде. Существовали и другие, ей подобные, пусть не столь богато украшенные. Их создатели наверняка не отличались фолкнеровской претенциозностью и честолюбием, но сырье они брали то же самое, и такие антроподермические переплеты коллекционеры определенного направления ищут и находят.

— Антроподермические?

— Переплеты, сделанные из человеческой кожи, — сухо пояснил Неддо. — В Библиотеке Конгресса хранится экземпляр «Скрутиниум Скриптуарум», изданный в Страсбурге до 1470 года. Эту книгу подарил библиотеке некий доктор Воллбехр, который заметил, что деревянные крышки переплета книги уже в девятнадцатом столетии были обтянуты человеческой кожей. Утверждается также, что принадлежащий Библиотеке юридической литературы Гарварда второй том «Practicarum Quaestionum Circa Leges Regias Hispaniae» Хуана Гутьерреза семнадцатого столетия подобным же образом обтянут кожей некоего Джонаса Райта, хотя личность последнего джентльмена остается еще под вопросом. Потом есть еще копия бостонского «Разбойника с большой дороги» Джеймса Альена, или Джорджа Уолтона, поскольку негодяй известен под двумя именами. Крайне необычная вещица. После смерти Альена с него сняли кусок его эпидермы и обработали его, как обрабатывают замшу. Из этой «замши» изготовили переплет для книги, написанной этим человеком, которую потом подарили Джону Фенно-младшему, чудом избежавшему смерти от руки Альена во время ограбления. Именно эту книгу я видел собственными глазами, хотя за другие поручиться не могу. Мне показалось тогда, от переплета шел не совсем обычный запах... Итак, вы видите, что независимо от чувства отвращения или неприязни, которые вы можете испытывать к преподобному Фолкнеру, он не был ни в коем случае уникальным в своих устремлениях. Отталкивающих, возможно, и, скорее всего, опасных для кого-то, но определенного художественного направления. Которые снова подводят нас к этому предмету. — Он положил череп на кусок бархата. — Человек, изготовивший это, также не отошел от традиции использования человеческих останков для создания декоративного украшения, или «мементо мори», если вам так больше нравится. Вы знаете, что такое «мем...» — Он остановился, почти сконфузившись. — Конечно, вы знаете. Извините. Теперь, когда вы упомянули Фолкнера, я вспоминаю все, связанное с ним. Ужасно, просто ужасно.

Но за этим внешним сочувствием я сумел разглядеть булькающее кипение его нездорового интереса и понял, что если бы он мог себе позволить, то расспросил бы меня обо всем: о книге, Фолкнере, подробностях дела. Такого шанса ему больше никогда не представится, и его огорчение было почти осязаемо.

— На чем я остановился? Ах да, кости как декоративное украшение... — И Неддо начал говорить, а я внимательно слушал и запоминал.

— Во времена Средневековья слово «церковь» относилось не просто к самому зданию, но и к земле, на которой оно стояло, в том числе и к «chimiter», или «cemetery», — «кладбищу». Процессии и службы иногда проводились в пределах внутреннего двора, или «атриума», церкви, и точно так же, когда дело заходило о размещении тел умерших, покойников иногда хоронили в пределах самого основного здания, в стенах и даже под водосточными трубами, или «sub stillicidio», как это тогда называлось, поскольку дождевая вода признавалась за приобретшую святость самой церкви, если стекала по крыше и стенам церкви. «Cemetery» — кладбище — обычно означало внешнюю часть церкви, называвшуюся «атриум» на латыни или «aitre» по-французски. Но у французов имелось и другое значение «aitre»: «charnier» — склеп. Оно появилось для обозначения специфической части кладбища, а именно, крытой галереи вдоль церковного двора, в которой и размещались склепы.

Таким образом, как Неддо объяснил, кладбище в Средневековье имело четыре стороны, одну из которых образовывало непосредственно здание церкви, три оставшиеся стены украшались галереями или портиками, сильно напоминавшими крытые аркады монастырей (их монахи тоже использовали для захоронения умерших братьев), в которые укладывались тела покойных. Как только черепа и конечности мертвых высыхали, их размещали над портиками, часто создавая художественные композиции. Большая часть костей поступала из огромных общих могил для бедных в центре атриума. Для таких общих могил ямы рыли неглубокие и неширокие, максимум тридцать футов глубины и пятнадцать или двадцать футов в ширину, нечто вроде канавы. Мертвых укладывали туда зашитыми в саван (иногда до пятисот тел в одну яму) и прикрывали тонким слоем земли. Останки эти становились легкой добычей для волков и кладбищенских грабителей, которые снабжали анатомов. В таких условиях тела разлагались очень быстро, и о некоторых общих могилах поговаривали, что они могли поглотить тело всего за девять дней. Это воспринималось как чудо. Когда одна канава заполнялась доверху, другая, более ранняя, открывалась и освобождалась от костей, которые потом и употребляли на украшение склепов.

Даже останки богатых шли в дело, хотя первоначально богачей хоронили в самом здании церкви, традиционно предавая земле под каменными плитами пола. Вплоть до семнадцатого века большинство смертных придавали мало значения тому, где конкретно будут покоиться их кости, до тех пор пока они оставались в пределах церкви в первоначальном смысле этого слова. Так что обычным делом было видеть человеческие останки в галереях склепов, или в крытых галереях, или у ступенек лестницы, ведущей в само здание церкви, даже в маленьких часовнях, специально предназначенных для этих целей.

— Церкви и склепы, украшенные подобным образом, — явление совершенно обычное для Средневековья, — заключил Неддо, — но самым ярким примером подобного отношения, и все-таки очень специфичным, я думаю, является монастырь Седлец в Чешской Республике.

Пока Неддо говорил, его пальцы осторожно скользили по обводам черепа. Затем он просунул руку в отверстие снизу, чтобы ощупать все впадины изнутри. Как я заметил, он все больше напрягался и даже украдкой бросил взгляд на меня, но я притворился, будто ничего не замечаю. Я взял в руки серебряный скальпель с костяной ручкой и сделал вид, что внимательно рассматриваю этот скальпель, а в отражении в лезвии наблюдал, как Неддо перевернул череп вверх тормашками и направил свет на его внутреннюю поверхность. Когда внимание антиквара было полностью поглощено этим процессом, я резко отодвинул в сторону гардины в задней части кабинета.

— Вам пора уходить, — услышал я его слова, сказанные изменившимся голосом. Интерес и любопытство сменились тревогой.

Дверь за гардиной была закрыта, но не заперта. Я открыл ее. За спиной я услышал, как Неддо прикрикнул на меня, но было слишком поздно: я уже стоял внутри.

Каморка оказалась крошечной, переделанной из туалетной комнаты, и освещалась парой красных ламп, вмонтированных в стену. Четыре черепа аккуратно лежали около раковины, от которой сильно и едко пахло каким-то чистящим средством. На полках по всему периметру комнатушки лежали множество костей, рассортированных по размерам и форме. Я увидел всякие части тел в растворах в стеклянной посуде: руки, ноги, легкие, сердце. Семь флаконов какой-то желтоватой жидкости выстроились в небольшом стеклянном шкафчике, очевидно специально сделанном на заказ. В каждом плавал человеческий зародыш на разных стадиях развития, в последней фляге плод показался мне полностью сформированным.

В другом месте имелись рамки для картин, сделанные из бедерных костей; множество флейт различных размеров из полых костей; даже кресло из человеческих останков с красной бархатной подушкой в центре, напоминающей кусок сырого мяса. Я увидел подсвечники, кресты и странный череп, у которого от какой-то чудовищной болезни на лбу образовались костяные наросты, напоминающие цветную капусту.

— Вы должны уйти, — настаивал Неддо. Его охватила паника. Только вот от чего? Запаниковал, испугавшись моего вторжения на этот склад странных предметов или той гравировки, которую нащупал внутри черепа? — Вам не следует здесь находиться. И мне больше нечего вам сообщить.

— Да вы вообще мне ничего не рассказали, — возмутился я.

— Идите утром в музей. Отнесите все в полицию, если желаете, но я не могу больше заниматься вашим вопросом.

Я взял один из черепов, лежавших около раковины.

— Положите на место, — рассердился Неддо.

Я повертел череп в руке. В низу черепа, совсем близко от того места, где позвоночник когда-то соединялся с ним, виднелось аккуратное круглое отверстие. У других черепов отверстие располагалось на том же месте. Никаких сомнений — все владельцы черепов были расстреляны.

— О, вы должны преуспевать каждый раз, когда возобновляют постановку «Гамлета», — сказал я, поднимая череп на раскрытой ладони. — Увы, бедный Йорик. Ты все шутишь, но мы-то ведь совсем не понимаем по-китайски. Китай, не так ли? Именно оттуда вам поставляют эти черепа, правда? На свете не слишком много других мест, где с казнями все очень тщательно продумано. — Я показал Неддо отверстие в черепе. — И кто, как вы считаете, платит за пулю, господин Неддо? Не знаете? Не знаете, как это происходит в Китае? Ну тогда слушайте. Вас запихивают в грузовик и везут на футбольный стадион, и затем кто-то стреляет вам в голову. А потом ваши родственники получают счет. Кроме тех бедных душ, у которых нет никаких родственников и счет посылать некому. Вот тут-то некие предприимчивые индивидуумы и берут на себя продажу останков. В дело идет все: печень, почки, даже сердце. Затем отделяются ткани от костей, и остальное предлагается вам или кому-то вроде вас. Интересно, существует ли какой-нибудь закон против торговли останками казненных заключенных, вы не задумывались?

— Не знаю, о чем это вы, — глухо сказал Неддо, снимая череп с моей ладони и кладя его на место рядом с другими.

— Давайте рассказывайте мне о обо всем, что я принес, или я сообщу, куда следует, о вашем «спецхране». И в результате ваша жизнь станет много хуже, уж это я вам гарантирую.

— Вы знали, что внутри черепа есть какие-то пометки, не так ли? — уточнил Неддо, отступая из дверного проема комнатушки и возвращаясь к своему столу.

— Я нащупал их кончиками пальцев точно так же, как вы сейчас. Что они означают?

Неддо, казалось, буквально на глазах уменьшался в размере, словно сдувался в своем кресле. Даже одежда внезапно как-то обвисла на нем.

— Числа внутри первого черепа указывают, что его происхождение известно и законно. Это, возможно, череп от какого-то тела, пожертвованного медицинской лаборатории, или из старой музейной экспозиции. В любом случае его первоначальное поступление куда-то, куда мы не знаем, было оформлено должным образом. У второго черепа никаких порядковых номеров нет, только метка. Вам надо поискать кого-то, кто сможет вам об этом рассказать много больше. Я знаю только одно: лучше не сталкиваться с теми, кто поставил эту метку. Они называют себя сторонниками, приверженцами, поборниками веры.

— А что означает эта метка?

— Мистер Паркер, как вы думаете, какого возраста этот череп? — Неддо ответил на мой вопрос вопросом.

Я приблизился к столу. На вид череп был потертым и слегка пожелтевшим.

— Не знаю. Ему лет десять.

— Ему несколько месяцев, а то и недель. — Неддо покачал головой. — Старили его искусственно, перетирали с землей с песком, вымачивали в специально подготовленном растворе урины. Вы, вероятно, можете почувствовать легкий запах мочи на своих пальцах.

Я решил не проверять.

— Откуда он?

— Похож на кавказский, вероятно, мужской. — Он опять пожал плечами. — Имеются очевидные признаки повреждений, но не слишком существенных. Из городского морга или больницы, откуда угодно. Но не оттуда, откуда (как вы предположили) поступили черепа в мое хранилище. В нашей стране нелегко приобрести человеческие останки. Большую их часть, кроме тех, которые жертвуются на медицинские цели, приходится покупать в других странах. Какое-то время Восточная Европа служила хорошим источником, но теперь и там все труднее получить незарегистрированные трупы. В Китае, как вы догадались, менее щепетильны, но там возникают проблемы с источником таких останков, и они дорого стоят. Не такой уж большой выбор, кроме очевидного.

— То есть самому снабжать себя.

— Да.

— Убийство.

— Да.

— И эта метка как раз это и означает?

— Полагаю, да.

Я спросил, есть ли у него фотоаппарат, и он вытащил из ящика стола пыльный «Кодак-момент». Я сделал приблизительно пять снимков черепа снаружи и три или четыре с внутренней стороны, каждый раз регулируя расстояние, надеясь, что знак выйдет ясно хотя бы на одном из них. Наконец я получил два хороших изображения.

— Вы когда-либо встречали кого-нибудь из... как их там, сторонников или ревнителей веры? — спросил я.

— Я встречаю очень многих особенных людей по роду своей деятельности. — Неддо скорчился в своем кресле. — Если зайти слишком далеко в своих суждениях и оценках, то можно утверждать, что среди них есть фигуры зловещие, даже активно неприятные и отталкивающие. В общем, да, я встречал их.

— Как вы их узнаете?

— У них вот здесь есть особая метка — не то якорь, не то крюк. — Неддо ткнул пальцем в отворот рукава своего халата, около дюйма выше запястья.

— Татуировка?

— Нет, — сказал Неддо. — Они выжигают ее на теле.

— Можете назвать какие-нибудь имена?

— Нет.

— Разве у них нет имен?

— О, они все имеют имена, самые наихудшие из них уж точно. — Неддо выглядел совершенно больным.

Его слова показались мне знакомыми. Я попытался вспомнить, где слышал это прежде.

«Они все имеют имена».

Но Неддо теперь было не остановить.

— Меня уже спрашивали о них относительно недавно. Ко мне приходил агент ФБР, примерно с год назад. Он хотел знать, не получал ли я какие-нибудь подозрительные или необычные заказы, связанные с тайными обрядами. Особенно на человеческие кости, или на скульптуры из костей, или на какой-нибудь пергамент с витиеватыми рисунками либо письменами. Я попытался объяснить ему, что все подобные заказы необычны, а дальше он начал угрожать мне почти так же, как вы сейчас. Излишнее внимание ко мне спецслужб и тем более их обыск в моем доме принесли бы мне неудобства и затруднения в делах и к тому же были бы потенциально губительны, если бы привели к уголовному преследованию. Ему я сказал все, что и вам. Вряд ли его это удовлетворило, но, как видите, я продолжаю работать.

— Помните, как звали агента?

— Босворт. Филипп Босворт. Честно говоря, не покажи он мне свое удостоверение, я принял бы его за бухгалтера, например, или клерка из адвокатской конторы. Он выглядел немного хрупким для человека из ФБР. Однако широта его эрудиции впечатляла. Он приходил ко мне еще раз, чтобы уточнить некоторые детали относительно другого случая, и, признаюсь, я наслаждался процессом взаимного открытия, которое возникло в ходе нашего общения.

На этот раз я уже сразу признал скрытый подтекст в словах Неддо, почти сексуальное удовольствие в подобном исследовании. Процесс взаимного открытия? Надеюсь, встреча с Неддо принесла Босворту больше удовлетворения, нежели мне. Неддо оказался скользким, как угорь, обмазанный вазелином, и каждое полезное слово из сказанного им приходилось выуживать из многослойной обертки сбивчивой путаницы. В одном не возникало никаких сомнений: знал он значительно больше, чем рассказал, но отвечал только на прямые вопросы, односложно, без всяких дополнительных подробностей.

— Теперь о статуэтке, — произнес я.

— Любопытная вещь. — Руки Неддо снова затряслись. — Вот... если бы у меня было больше времени...

— Вы хотите, чтобы я оставил ее здесь? Не думаю, что это имеет смысл.

— Мне все равно. Ничего стоящего, это какая-то копия гораздо более древнего произведения. — Неддо пожал плечами и вздохнул.

— Продолжайте.

— Это копия другой скульптуры, значительно большего размера, по общему признанию, не меньше восьми, а то и девяти футов высоты.

Оригинал был утерян и не всплывал ни разу на протяжении очень долгого времени, хотя известно место его создания — Седлец. Из костей тамошнего склепа. Время — пятнадцатый век.

— Вы ведь упомянули, что подсвечники также являются точными копиями оригиналов из Седлеца. Звучит так, словно кто-то сильно тяготеет...

— Седлец — необычное место, и первоначальная статуя из человеческих останков — необыкновенное творение, если допускать ее существование, а не считать все это только мифом. Поскольку никто никогда ее не видел, тут полно места для всяческих предположений, вымыслов и догадок, но наиболее заинтересованные исследователи едины в представлениях о ее внешнем виде. Статуя, которую вы принесли с собой, вероятно, и является отражением такого представления, насколько я могу судить из того, что когда-либо видел. До сих пор я имел возможность исследовать только эскизы и иллюстрации и потратил на это много усилий. Кем бы ни был этот человек, мне хотелось бы повстречаться с ее создателем.

— Мне тоже, — признался я. — Какова была цель создателя оригинала? Для чего он ее сделал?

— Версий очень много. Ваша скульптура в миниатюре повторяет ту, другую. Хотя и та, большая статуя из останков в Седлеце, сама является воссозданием иного творения — статуи из серебра, невероятно дорогой. Подобно этой, она изображает метаморфозу. Статуя называется «Черный ангел».

— Метаморфозу? Какого рода?

— Превращение человека в ангела или человека в демона, чтобы быть точнее, и это подводит нас к сути бытующих в мире коллекционеров и исследователей разногласий. Ясно, что любой частный коллекционер почел бы за счастье заполучить «Черного ангела» уже из-за самого художественного воплощения темы трансформации человека в демона. Но она столь настойчиво разыскивается не только по одной этой причине. Существует мнение, что серебряный оригинал в действительности своего рода тюрьма. Что скульптура из серебра суть не художественный образ, созданный художником, но сам момент этого перевоплощения, застывший во времени. Якобы некий монах по имени Ердик вступил в схватку с Иммаилем, падшим ангелом в человеческом обличье. Происходило это в Седлеце. В ходе схватки между ними Иммаиль упал в чан с расплавленным серебром, как раз в момент своего перевоплощения, когда начала проявляться его истинная сущность.

По всеобщему мнению, серебро — проклятие для таких существ, и Иммаиль оказался не в состоянии освободиться из чана, стоило ему начать погружаться в серебро. Ердик приказал начать медленно остужать серебро, как при отливке изделий, а остатки вылить из чана. То, что получилось в результате, и был «Черный ангел», то есть Иммаиль, облитый серебром. Монахи спрятали эту своеобразную серебряную статую, не в силах уничтожить ее обитателя, закованного в серебро, и опасаясь, что она может попасть в руки тех, кто пожелает освободить Черного ангела или использовать статую, чтобы пополнять ряды своих приспешников. С тех самых пор статую не могут найти. Ее вывезли из Седлеца еще в пятнадцатом веке, незадолго перед разрушением монастыря. Ее местонахождение записали тайнописью и пометили на особой карте. Карту впоследствии порвали на кусочки и разослали по многим цистерианским монастырям Европы.

С тех самых пор мифы, предположения, разного рода суеверия и, возможно, даже зерна правды — все слилось воедино, и появилась цель, которая за прошедшие почти пятьсот лет превратилась в идею фикс. Копия серебряной скульптуры из мертвой плоти и костей была создана почти одновременно, хотя я не смогу вам сказать почему. Возможно, таким образом монахи Седлеца стремились передать память о случившемся, как вечное напоминание о реальности зла и его воплощения в этом мире. Но и та скульптура исчезла из Седлеца примерно в те же самые сроки, что и серебряная статуя. Возможно, ее спрятали от бедствий военного времени, так как Седлец был атакован и разрушен в самом начале пятнадцатого столетия.

— А сторонники есть среди тех, кто ее ищет?

— Да, их больше, чем всех остальных.

— Вы, похоже, многое знаете об этом.

— Да, но считать себя экспертом в этом вопросе не могу.

— А кого вы считаете таковым?

— Есть такой аукцион в Бостоне, «Дом Штернов», там всем заправляет женщина по имени Клаудия Штерн. Она специализируется на продаже всего, что связано с тайными обрядами, и у нее особый интерес к «Черному ангелу» и мифам, связанным с ним.

— А почему?

— Она утверждает, будто сама владеет одним из фрагментов карты, который выставляется на аукцион на следующей неделе. Предмет этот спорный. Якобы несколько недель назад некий искатель сокровищ Мордант обнаружил под каменной плитой в Седлеце этот самый фрагмент карты. Мордант умер в церкви, вероятно, пытаясь скрыться вместе с этим кусочком пергамента.

— Или, точнее, как я подозреваю, при попытке бежать от кого-то?

* * *

«Что, если?..»

Эта мысль не давала покоя Морданту уже довольно давно. Он был значительно умнее и сообразительнее многих представителей своего племени и осторожнее тоже. Он постоянно искал большую славу, великолепный приз, игнорируя всякую мелочь и не беспокоя себя поиском даже чего-то средненького. Законы мало что значили для него: они писались для живых, а Мордант имел дело исключительно с мертвыми. С этой целью он потратил многие годы на изучение тайны Седлеца, снова и снова сопоставляя между собой мифы этих таинственных мест и размышляя над тем, что может быть сокрыто в них. Что было запрятано и что остается запрятанным до сих пор.

«Что, если?..»

И вот теперь он забрался в самое хранилище костей. Используя пару зажимов и проводов, он предварительно отключил сигнализацию. Холодный воздух леденил легкие, по мере того как он спускался по лестнице в самое сердце подвального хранилища. Он был окружен костями, многочисленными останками тысяч людей, но это не тревожило его, хотя могло бы привести в полное смятение чувствительную душу. Мордант не страдал суеверием, но и он был вынужден признать изматывающее ощущение нарушения всякого и всяческого смысла в этом месте. Любопытно, но струйки пара, уплывающие вверх при каждом выдохе, заставили его нервничать. Ему явно было не по себе, как если бы некий неведомый дух вытягивал из него всю жизненную силу, медленно иссушая его, выдох за выдохом.

«Что, если?..»

Он двигался между пирамидами черепов, под огромными украшениями из позвонков и гирляндами берцовых костей, пока не приблизился к небольшому алтарю. Там он опустил черный парусиновый мешок на пол. В мешке громко звякнули инструменты. Мордант вытащил оттуда молоток и зубило и принялся за работу. Ему предстояло поднять камень, вмощенный в пол. Тень распятия упала на него, когда лунный свет просочился в щель в стене сзади него.

«Что, если?..»

Он пробился через известковый раствор и увидел, что еще несколько ударов — и образуется трещина, достаточно большая, чтобы вставить лом. Он так увлекся своей работой, что не услышал, как кто-то подошел к нему сзади. И только когда слабый несвежий запах проник в его ноздри, он остановился и обернулся, все еще стоя на коленях. Он был не один.

«Что, если?..»

Мордант поднялся с колен, принимая извиняющуюся позу, как если бы имелось совершенно разумное объяснение его присутствию и его действиям в этом святом месте. Но, почувствовав уверенность в ногах, он подтолкнул себя вперед и размахнулся молотком. Мордант промазал, зато увидел ступеньки. Чьи-то руки вцепились в него, однако он оказался проворнее и быстрее, к тому же был решительно настроен на бегство. Его удары теперь попадали в цель. Высвободившись, он ринулся к лестнице, поднялся наверх.

Мордант всего на секунду не успел заметить чье-то присутствие справа. Тень отделилась, нанесла удар ему точно в кадык и подтолкнула назад к самому краю лестницы. Секунды две он шатался на краю верхней ступеньки, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие, затем упал на спину и кубарем покатился вниз по ступенькам.

«Что, если?..»

Шея Морданта сломалась на последней ступеньке.

* * *

В седлецком костехранилище всегда было холодно, вот почему старушка тепло укуталась. На правой руке позвякивало кольцо с ключами. Она шла по дорожке к двери, созданной Сантини-Аихлом. Поколения сменяли друг друга, а уход за этим местом всегда оставался заботой ее семьи. Содержание помещения поддерживалось продажей книг и открыток, их продавали тут же, на маленьком столике у двери, и входной платой от тех посетителей, которые преодолели большое расстояние, чтобы побывать тут. Приблизившись, старушка увидела, что дверь приоткрыта. На первом камне у входа виднелись пятна крови.

Она зажала рот рукой и остановилась поодаль. Ничего подобного тут раньше никогда не случалось: склеп был местом священным, и его никто не тревожил веками.

Она медленно вошла, уже напуганная тем, что могла увидеть. Перед алтарем в неуклюжей позе лежало тело мужчины, его голова откинулась под неестественным углом. Один из камней под распятием был полностью вынут, и там что-то тускло мерцало в раннем утреннем свете. Черепки одного из самых красивых подсвечников лежали у ног мертвеца. Странно, но ее больше волновал ущерб, причиненный склепу, а не судьба этого человека. Как можно было сотворить такое? Ведь это останки тех, кто был когда-то такими же людьми, как они. Разве не красота создана из их останков? Она подняла кусок черепа с пола, ласково погладила пальцами, и тут ее внимание было отвлечено еще одной новой вещицей в склепе.

Она дотянулась до маленькой серебряной коробки в руке мертвеца. Видно было, что коробку открывали. Она осторожно подняла крышку. Внутри лежал кусок пергамента, туго свернутый, очевидно, его не успели развернуть. На ощупь он оказался очень гладким. Старуха начала разворачивать пергамент. В углу был герб: боевой топорик на фоне открытой книги. Она не знала такого. Она увидела символы и рисунок какого-то здания, потом рожки и часть жестокого лица, искаженного агонией. Рисунок казался очень детальным, тщательно прорисованным, хотя и обрывался на шее, но старуха уже достаточно увидела, чтобы не желать ничего больше рассматривать. Зрелище оказалось слишком ужасным для нее. Она положила пергамент обратно в коробку и поспешила за помощью, едва ли заметив, что в склепе чуть теплее, чем всегда, и что тепло идет откуда-то из-под камней под ее ногами.

И в темноте, далеко на западе, два глаза внезапно открылись в богатой комнате, огни-близнецы, зажженные в ночи. И в сердце одного ученика белое пятнышко замерцало памятью о Божественном.

* * *

Неддо был почти опустошен своим рассказом.

— В какой-то момент между обнаружением тела и приездом полиции пергамент, хранившийся в серебряной коробке, исчез. Теперь же подобный фрагмент предлагается для продажи через аукцион Клаудии Штерн. Нет никаких свидетельств, что это фрагмент из Седлеца, но орден цистерцианцев недвусмысленно выдвинул свои требования запретить продажу. Но дело, кажется, все равно движется. Будет много интересного, хотя сам аукцион — всегда сугубо частное дело. Собиратели такого рода, как правило, м-м... затворники, несколько скрытные люди. Их пристрастия могут быть поводом для непонимания и возникновения недоразумений.

Я оглядел предметы, собранные в тайном хранилище Неддо: человеческие останки, превращенные в украшения, и почувствовал настоятельную потребность покинуть это место.

— У меня могут возникнуть еще вопросы к вам, — сказал я, достал визитную карточку из бумажника и положил на столе. Неддо поглядел на нее, но трогать не стал.

— Я всегда здесь, — ответил он. — Естественно, мне любопытно, к чему приведут ваши поиски. Не стесняйтесь обращаться ко мне днем и ночью. — Он ехидно улыбнулся. — По правде говоря, ночью, вероятно, лучше всего.

* * *

Прошел час, потом другой, а Гарсия все не покидал свой наблюдательный пункт. Ему становилось явно не по себе. Он попытался проследить за человеком, о котором так беспокоился Брайтуэлл, но еще не был знаком с улицами этого огромного города и потерял его буквально через несколько минут. Он полагал, что этот тип вернется к своим, а они-то нервировали теперь Гарсию намного больше, поскольку все еще не выходили из его квартиры.

Он ожидал, что появится полиция, но этого не случилось. Сначала это дало ему надежду, но теперь он потерял и эту уверенность. Они, должно быть, все уже увидели. Возможно, даже просмотрели часть его записей. Кто в такой ситуации не звонит в полицию?

Гарсии нужно было вернуть назад свои вещи. Среди них была одна вещица, которая навела бы их на мысль о связи с той девчонкой. Без нее такую связь отыскать стало бы невозможно.

Подъехала машина, и тот мужчина в черной куртке вышел из нее и позвонил в домофон. Гарсия разглядел, что он вернулся назад с коробкой.

Оставалось надеяться, что он принес обратно все, что забирал из квартиры и куда-то возил.

Минутой позже открылась дверь, и негр, и его малютка-спутник уехали. В квартире остался только один человек. Гарсия покинул убежище и направился к двери.

* * *

Я в последний раз обыскал комнаты. Луис с Эйнджелом уже обшарили там все, но я хотел убедиться, что ничего не было пропущено. Покончив с обитаемым пространством, я направился к комнате, выложенной белым кафелем, которую обнаружил Луис. Назначение ее было понятно. И, хотя она была вычищена до блеска, меня интересовал вопрос, задумались ли эти типы о чистоте труб. Трубы явно меняли совсем недавно. Если кровь попала в слив, в трубах могли остаться следы.

Банки с краской, старые кисти с засохшей намертво щетиной лежали на козлах у дальней стены вместе с грудой старых, забрызганных краской листов бумаги. Я потянул за один, поднимая небольшое облако красной пыли. Я исследовал пыль, затем скинул листы с козел. На древесине оказалось слишком много кирпичной пыли, да и на полу под козлами тоже. Я провел по стене рукой и почувствовал под ладонью царапины. Приблизившись, увидел, что кафель лежит не совсем ровно, выступая вперед по сравнению с другими не больше, чем на несколько миллиметров. Пальцами я схватился за выступающий край и начал двигать его из стороны в сторону, пока не сумел вырвать совсем. Тут полетела и вся конструкция, открыв отверстие в стене. Я опустился на колени и посветил внутрь фонарем.

Там лежал человеческий череп, установленный на столбик из костей, вокруг которых обвивался кусок красной бархатной ткани. Шарф с золотыми блестками покрывал голову, оставляя открытыми только гнезда глаз, носовую впадину и рот. У основания столбика лежали кости пальцев от двух рук, украшенные дешевыми кольцами. Около них стояли подношения: шоколад, сигареты и небольшой стакан с янтарной жидкостью с запахом виски.

Серебряный медальон блеснул в луче фонарика. Я потянулся, взял его и щелчком открыл замочек. Внутри были фотокарточки двух женщин. Первую я не признал. Второй была женщина по имени Марта, которая приехала в мой дом в надежде на спасение своего ребенка.

Внезапно раздался взрыв, сверкнула молния. Дерево и камень раскололись у моей руки, отлетевшие черепки ударили в лицо и ослепили правый глаз. Я опустил фонарь и лег на пол, поскольку небольшого роста грузная фигура мелькнула тенью в дверном проеме и скрылась из поля зрения. Я слышал, как щелкнул затвор, слышал голос человека, произносящий одни и те же слова много раз. Они звучали как молитва.

— Санта муэрте, реза пор ми. Санта муэрте, реза пор ми...

Где-то вдали я расслышал звук шагов на лестнице, это поднимались Эйнджел и Луис, закрывая западню. Бандит тоже услышал их, и его молитва зазвучала громче. Я услышал крик Луиса.

— Не убивай его!

Глава 10

Мексиканец лежал среди обломков стола, сброшенные простыни, запутавшиеся вокруг его ног, напоминали обрывки савана. Одна из банок открылась, и белая краска заливала тело. Кровь, еще движимая биением его медленно затухающего сердца, пульсируя, выливалась из отверстия в груди и смешивалась с краской. Правая рука с растопыренными пальцами касалась стены, напоминая паука на кирпичной кладке. Это он пытался дотянуться до черепа, лежащего на алтаре.

— Муэртесита, — сказал он еще раз, но теперь уже прерывистым шепотом. — Реза пор ми.

Луис и Эйнджел появились в дверном проеме.

— Вот дерьмо, — сказал Луис. — Я же велел тебе не убивать его.

Пыль до сих пор не осела, все так же заволакивая комнату, и содержимое тайника еще не открылось ему. Луис опустился на колени подле умирающего человека. Правой рукой он сжал лицо мексиканца и повернул его голову к себе.

— Скажи мне, скажи, где она.

Глаза мексиканца были устремлены куда-то вдаль. Его губы продолжали двигаться, повторяя это странное заклинание на его родном языке. Он улыбнулся, как если бы взгляд его поймал что-то невидимое для остальных, там, где порвалась ткань земного существования и где в образовавшуюся щель он увидел наконец свою награду или свою кару. Только его одного ожидавшее, только ему одному ведомое теперь. Мне показалось, я заметил удивление в его немигающем взгляде и страх, но глаза уже начали терять яркость, веки обвисли.

Луис сильно хлопнул умирающего по щеке. В правой руке Луиса появилась маленькая фотокарточка Алисы. Я не видел такой раньше и задумался, откуда у него этот снимок. Может, Марта отдала ее ему, а может, она всегда хранилась у него как отголосок жизни, оставленной позади, но не забытой.

— Где она? — спрашивал Луис.

Гарсия закашлялся кровью. В последний миг он попытался изрыгнуть проклятие, но только оскалился окровавленными зубами, затем весь затрепетал, рука упала с кладки и бухнулась в краску. Он умер.

Луис опустил голову и обхватил лицо рукой.

— Луис, — позвал я его. Он посмотрел на меня, и я замолчал на секунду, не зная, что сказать. — Мне кажется, я нашел ее.

* * *

Первыми появились сотрудники службы быстрого реагирования, примчавшиеся на сигнал о выстрелах, поступивший от диспетчера. И вот я уже всматриваюсь в автоматные стволы, пытаясь идентифицировать фамилии и серийные номера в беспорядке огней и криков, сопровождавших их прибытие. Копы осмотрели место действия, мертвого мексиканца, кости, во множестве разбросанные по квартире, но стоило им понять, что их роль на тот вечер уже сыграна, как они отступили и позволили коллегам из «Девять-шесть» занять позиции. Сначала я честно пытался отвечать на их вопросы как можно четче но скоро замолчал частью из желания защитить себя и своих друзей (не хотел разглашать слишком много, пока не получил возможности все обдумать, привести свои мысли в порядок и самому во всем разобраться), частью из-за картины, так и стоявшей у меня перед глазами.

Вот Луис застыл перед проломом в кирпичах, смотрит на останки девушки, которую когда-то любил, его рука зависла в воздухе. Луис хочет прикоснуться к тому, что от нее осталось, но не может. Я заметил, как он оказался в другом времени и в другом месте: в доме, полном женщин, в тех днях, которые он провел среди них, в том замкнутом и уединенном мире, остававшемся таким, кто бы ни добавлялся к ним.

"Я помню ее. Я помню ее в колыбели, помню, как я присматривал за ней, пока женщины готовили или убирали. Я единственный мужчина, который тогда держал ее на руках, потому что ее отец, Дибер, был мертв. Это я убил его. Он был первый. Он отнял у меня маму, и в наказание я стер его из этого мира. Я не знал тогда, что сестра моей мамы беременна от него. Я только знал, хотя никто не давал мне никаких доказательств, что он замучил мою маму до смерти и его никогда не остановит, что я его сын, если ему выпадет шанс отыграться и на мне. Вот я и убил его, и его дочь росла без отца. Это был низкий, подлый человек с низменными наклонностями и желаниями, и она на себе испытала бы всю его гнусность и подлость, останься Дибер жив. Но Алиса так и не поняла этого, не поняла, каким отродьем был ее отец.

Алису всегда мучили вопросы, она всегда сомневалась, но, когда она начала разгадывать правду о случившемся, я оказался далеко от нее. Однажды я ушел в лес — она была тогда еще совсем ребенком — и выбрал свою собственную дорожку. Меня носило по жизни вдали от нее и от других, и я не знал о том, что случилось с нею, пока не стало слишком поздно.

Именно так я говорю себе: я не знал.

А потом наши дорожки пересеклись в этом городе, и я попытался исправить свои ошибки, но не смог. Мои ужасные ошибки не поддавались исправлению. А теперь она мертва, и уже меня мучает вопрос: не я ли это сделал? Не я ли дал толчок этому размеренному медленному падению, хладнокровно решив убрать из жизни ее отца еще до ее рождения? В каком-то смысле разве мы с ним не оба отцы той женщины, которой она стала? Разве я не несу ответственности за ее жизнь и за ее смерть? Она была моей кровью, и она ушла, и меня стало меньше на ее уход из этого мира.

Как мне больно. Мне так больно".

И я отвернулся от него, когда он опустил голову, потому что не хотел видеть его в таком состоянии.

Я провел остальную часть ночи и большую часть следующего утра среди дознавателей нью-йоркского департамента полиции, в отделе «9-6» на Мезероул-авеню. Как от бывшего полицейского (пусть и с определенными неясностями в моем послужном списке), они добились от меня некоторой ценной информации. Я рассказал им, что на квартиру мексиканца меня навел мой источник, рассказал, как нашел дверь на склад открытой, как вошел внутрь и увидел, что творилось в квартире, как собирался вызвать полицию, но в тот момент на меня напали. Защищаясь, я убил нападавшего.

Два детектива допрашивали меня: женщина по имени Бэйярд и ее коллега, большой рыжеволосый полицейский по имени Энтуистл. Надо сразу сказать, они были предельно вежливы, в немалой степени благодаря тому факту, что справа от меня уселась Франциска Неаглей. Еще до моего приезда в Нью-Йорк Луис принял меры, чтобы определенная номинальная плата поступила на мой счет от компании «Эрли, Чаплин и Коэн», где Франциска была главным партнером. Компания оформила все официально, и поэтому она могла присутствовать на допросе и вмешиваться, если ее что-то не устраивало.

Эта высокая, внешне удивительно привлекательная женщина выглядела безупречно, хотя я и поднял ее ни свет ни заря. Она спокойно заходила в бары, где в уик-энды соскребали с пола кровь, и могла с каменным лицом устроить такую обструкцию, что титан казался пластилином по сравнению с ней. Одно появление Франциски уже сослужило мне хорошую службу. Те из полицейских, кому хоть раз приходилось с ней сталкиваться, смущались и тушевались.

— Кто вывел вас на Гарсию? — спросил Энтуистл. — Это его имя? Кажется, так. Он не может подтвердить нам это прямо сейчас.

— Простите, но я предпочел бы не называть своего информатора.

Бэйярд посмотрела в свои записи.

— Но это случайно не сутенер по имени Тайрон Бэйли, больше известный как Джи-Мэк?

Я не отвечал.

— Женщина, которую вы искали, была из его «конюшни», не правда ли? У меня нет сомнений, что вы говорили с ним. Я предполагаю, было бы неразумно не поговорить с ним, если вы искали ее, не так ли?

— Я говорил с очень многими.

— Куда вы клоните, детектив? — вмешалась Франциска.

— Я всего лишь уточняю, когда мистер Паркер в последний раз говорил с Тайроном Бэйли.

— Но мистер Паркер не подтвердил, ни опроверг ваше утверждение, будто он когда-либо вообще говорил с этим человеком, поэтому ваш вопрос неуместен.

— Только не для мистера Бэйли, — заметил Энтуистл. У него были желтоватые пальцы, в голосе клокотал застарелый бронхит. — Рано утром он поступил в приемный покой Вудхала с огнестрельным ранением правой руки и правой ноги. Ему пришлось ползти, добираясь туда. Вряд ли ему теперь стоит надеяться выступать за «Янки».

Я закрыл глаза. Луис не счел нужным упомянуть, что Джи-Мэка уже настигла небольшая порция великого отмщения.

— Я говорил с Бэйли где-то между полуночью и часом ночи. Это он дал мне адрес в Уильямсбурге.

— Это вы его подстрелили?

— Он так вам сказал?

— Какое там. Он весь на обезболивающем. Мы пока ждем, когда с ним можно будет поговорить.

— Я его не трогал.

— И вы не знаете, кто бы это мог быть?

— Нет, не знаю.

— Детектив! Может, продолжим?! — снова вмешалась Франциска.

— Жаль, но ваш клиент, или ваш служащий, или как вы там его называете, похоже, плохо влияет на здоровье людей, с которыми встречается.

— Тогда, — сказала Франциска, сама безукоризненная корректность, — или выдвигайте против него иск о нанесении вреда здоровью, или давайте продолжим по существу.

Не скрою, я восхищался умением Франциски вести словесные баталии, но подгонять этих полицейских не стоило, поскольку тело Гарсии все еще зависло на мне, Джи-Мэк где-то вылечивался от пулевых ранений, и тень Бруклинского столичного центра предварительного заключения замаячила передо мной в качестве моего будущего спального места.

— Мистер Паркер убил человека, — сказал Энтуистл.

— Человека, который пытался убить его.

— Это только его утверждение.

— Ну же, детектив, мы ходим по замкнутому кругу. Давайте без ребячества. У вас есть комната со следами взрывов; склад, полный человеческих останков, часть из них могут быть идентифицированы как останки той женщины, которую мистера Паркера и наняли искать; есть две видеомагнитофонные записи, которые, похоже, содержат кадры, запечатлевшие убийство по крайней мере одной женщины, а может, и других. Мой клиент обязался сотрудничать со следствием всеми возможными способами, но вы тратите свое время, пытаясь запутать его вопросами о каком-то мужчине, которому нанесли телесные повреждения уже после его встречи с моим клиентом. Мистер Паркер доступен для дальнейших вопросов в любое время и готов ответить по любым обвинениям, если таковые будут ему предъявлены в будущем. Итак, в чем же, собственно, дело?

Энтуистл и Бэйярд переглянулись, затем извинились и вышли. Ждать их пришлось довольно долго. Мы с Франциской не обменялись ни словом в ожидании их возвращения.

— Вы можете идти, — сказал Энтуистл. — Пока. Мы были бы вам весьма благодарны, если бы вы сообщали нам о своем желании выехать за пределы штата.

Франциска начала собирать свои записи.

— Да, вот еще, — добавил Энтуистл. — И попытайтесь не пристрелить кого-нибудь еще, выждите хотя бы некоторое время! Вижу, это входит у вас в привычку. Можете опять не удержаться.

Франциска подбросила меня к моей машине. Она ничего не спрашивала меня о событиях предыдущей ночи, а я не рассказывал. Нам обоим так было значительно легче.

— Думаю, с вами все будет в порядке, — сказала она, когда мы подъехали ближе к складу.

Снаружи еще не сняли оцепление, вокруг которого толпились любопытные зеваки, они держали бессменную вахту вместе с командами телевизионщиков и разных репортеров.

— Человек, которого вы убили, идет из трех или четырех против одного вашего, и, если кости на складе как-то связаны с ним, тогда никто не станет преследовать вас в связи с его смертью, особенно если останки, найденные вами в стене, действительно Алисины. Они могут придраться к применению оружия, но, когда встает вопрос о маньяках, все решает суд. Нам остается только ждать, а там посмотрим.

У меня была лицензия, и, с тех пор как я оставил службу, это были, вероятно, лучшие сто семьдесят долларов, которые я тратил каждые два года. Лицензия была выпущена на усмотрение специального уполномоченного, и теоретически он мог бы отказать мне в заявлении на возобновление, но такого никогда не случалось.

Я поблагодарил Франциску и вышел из машины.

— Передайте Луису мои соболезнования, — сказала она на прощание.

Рейчел я позвонил, как только вернулся в гостиницу. Она ответила на четвертый звонок.

— Все хорошо? — спросил я.

— Все прекрасно, — вяло ответила она.

— С Сэм все в порядке?

— Да, она в порядке. Спала до семи. Я только-только покормила ее. Теперь спущу ее вниз снова на часик, а то и на два. Как твои дела? — все-таки спросила Рейчел, помолчав секунд пять.

— Были проблемы. Ночью. Один человек умер. Она промолчала.

— Думаю, мы нашли Алису или то, что от нее осталось.

— Расскажи мне. — Ее голос выдал, что она измотана ожиданием.

— Человеческие останки в ванне. Главным образом, кости. И еще в нише в стене. Там нашел ее медальон.

— А человек, тот, кто умер? Это он ее убил?

— Еще не знаю наверняка. Похоже, что так оно и есть. — Я ждал следующего вопроса, не сомневаясь, что она задаст его.

— Ты убил его?

— Да.

Она вздохнула. Сэм начала плакать. Рейчел успокаивала ее.

— Мне пора.

— Я скоро вернусь.

— Дело закончено, так ведь? Ты уже знаешь, что случилось с Алисой, человек, который убил ее, мертв. Что еще тебе там делать? Приезжай домой. Возьми и вернись, договорились?!

— Я вернусь. Я люблю тебя, Рейчел.

— Я знаю, — у нее перехватило горло от волнения, — я это знаю.

* * *

Я проснулся уже после полудня, разбуженный телефонным звонком. Звонил Уолтер Кол.

— Похоже, ночка у тебя выдалась не из легких.

— Что ты знаешь?

— Немногое. Ты способен пополнить мои знания. Жду тебя в «Старбаксе» через тридцать минут.

Я смог добраться туда только через сорок пять, хотя и очень старался. По пути я думал о нашем разговоре с Рейчел, о проделанной работе. В каком-то смысле Рейчел права, дело завершено. И записи дантиста, даже анализ ДНК, если потребуется, они возьмут у Марты для сравнения, подтвердят, что в квартире Гарсии мы нашли останки Алисы, сомневаться в этом не приходилось. И Гарсия был причастен к ее смерти, а то, возможно, и сам являлся непосредственным исполнителем. Все верно. Но начать с того, что все это никак не объясняло, почему Алиса убегала или почему Эдди Тагер выплатил за нее залог. А ведь имелся еще антиквар Неддо с его разговорами о каких-то сторонниках или поборниках веры и агент ФБР Филипп Босворт, который, по всей видимости, занимался делом, явно как-то перекликавшимся с моим.

Существовали, наконец, мое собственное беспокойство, мои собственные ощущения. За случайными поверхностными деталями этого дела крылось нечто другое, шла какая-то тайная работа. И все это каким-то образом переплеталось с чем-то, глубоко запрятанным в пещерах прошлого.

Мои волосы еще не высохли после поспешно принятого душа, когда я уселся напротив Уолтера за столиком в углу кафе. Он был не один. С ним пришел Дании, тот самый детектив, который рассказал нам о Джи-Мэке.

— Ваш коллега знает о нашей встрече? — поинтересовался я.

— У нас нет тайн. Он спокоен, хотя он и считает, что это вы стреляли в Джи-Мэка.

— Копы из «Девять-шесть» тоже. Хотите — верьте, хотите — нет, но я с Джи-Мэком мараться не стал бы. Мэкки придется просто поверить мне на слово.

— Только не подумайте, будто нас действительно сильно взволновало его самочувствие. Мэкки заботит только одно: не должно всплыть, что это мы с ним навели тебя на него, но слухи уже пошли.

— Не вы одни показали нам на него. Передайте Мэкки, что ему не о чем волноваться.

— Нам? — насторожился Дании.

Проклятье. Я чувствовал себя усталым.

— Нам с Уолтером.

— Правильно. Так и есть. Я не подумал.

Мне не стоило впутывать еще и Дании. Я даже не понял, зачем он пришел.

— Итак, я правильно понял, мы здесь, чтобы распробовать горячие сдобы?

— Этому парню нелегко помогать, — Дании повернулся к Уолтеру за поддержкой.

— Крайне самостоятелен, — съязвил Уолтер. — Поза сильного мужчины. Полагаю, за этим кроется противоречие в отношении полов.

— Уолтер, я сейчас не в настроении.

— Считай, проехали, — Уолтер примирительно махнул рукой. — Как заметил Дании, мы хотели тебе помочь.

— Помнишь Серету — другую девчонку? Похоже, они и ее отыскали, — сообщил Дании.

— Где?

— В мотеле, сразу на выезде из Юмы.

— Убийства в мотеле «Спайхоул»? — Я же видел это в новостях.

— Да. Они опознали ее. Нашли в багажнике машины. Да и так ясно, что это она, так как машина зарегистрирована на ее имя, да и права только обуглились, но они ждали подтверждения. Судя по всему, когда огонь добрался до нее, Серета еще была жива и в сознании. Она умудрилась пробить спинку заднего сиденья, но выбраться ей не удалось.

Я попытался вспомнить детали телерепортажа.

— Там ведь было второе тело?

— Да, мужчины. Но там совсем безнадега. Никаких карточек, никакого бумажника. Они все еще упорно ищут его из того, что имеют, но вряд ли найдут, разве только поместят его карточку на молочных пакетах. Ему попали в грудь. Пуля так в нем и осталась. Стреляли из оружия, найденного у мексиканца, тот тоже убит, он из постояльцев мотеля. Они разрабатывают версию, что все остальные жертвы случайные. Тот мексиканец замешан в темных делах, и федералы уже взяли его на заметку да и мексиканская полиция тоже. Но теперь, из-за Алисы, вырисовывается кое-что другое.

Из рассказа Джи-Мэка следовало, что Алиса с Серетой оказались в доме Уинстона, когда убили хозяина дома и его помощника, но они ничего не видели. Зато забрали какую-то вещь из этого дома. Очевидно, именно эта вещь и представляла особую ценность, раз ради нее эти люди были готовы совершить столько убийств. Они отыскали Алису, а от нее, видимо, узнали, где предположительно скрывалась Серета.

Мне не хотелось вспоминать, как они добыли нужные им сведения.

— Ваш приятель Джи-Мэк завтра уже, наверное, выпишется из больницы, — сказал Дании. — Я слышал, он по-прежнему стоит на своем. Про проституток своих ничего не знает, на парня, который в него стрелял, даже не посмотрел. Но тот, кто стрелял, свое дело знает туго. И лодыжка, и пятка рассыпались на кусочки. Теперь всю жизнь с палочкой проходит.

Я подумал о черепе Алисы в нише в стене квартиры Гарсии и представил, как страдала Серета в последние минуты жизни, когда огонь подбирался к ней, медленно поджаривая ее тело, пока она не потеряла сознание.

Продавая Алису, Джи-Мэк обрек на смерть их обеих.

— Жестоко.

— Мир — жестокая штука. — Дании пожал плечами. — Кстати, Уолтер пытался побеседовать с Эллен, молоденькой проституткой, о которой я вас спрашивал.

Я вспомнил совсем юную девочку в черном платьице.

— До чего-нибудь договорились?

Уолтер покачал головой.

— Там все не просто. И снаружи, и изнутри. Хочу зайти в «Сэйф хоризон», и у меня есть приятель, который занимается этими вопросами. Постараюсь пробиться.

Дании встал и взял свою куртку со стула.

— Послушай, — сказал он мне, — чем могу, тем тебе буду помогать. Я обязан Уолтеру, и, если он захотел, чтобы я вернул ему долг, помогая тебе, я согласен. Но я люблю свою работу и планирую оставаться на службе. Не знаю, кто всадил эти чертовы пули в это дерьмо, но, если тебе удастся встретиться со стрелком, попроси его в следующий раз отвезти этого мерзавца сразу куда-нибудь в Нью-Джерси. Ясно излагаю?

— Ясно.

— Да, чуть не забыл. Там какая-то чертовщина, в этом мотеле. Кровь клерка из «Спайхоула», размазанную по лицу, брали на анализ и нашли в ней добавление чужой крови. Чудные дела, но эта кровь оказалась какой-то странной.

— Странной?

— Старой, как будто долго где-то хранилась и сильно испортилась. Они думают, в образцы могли попасть какие-то токсины, их там полно выявили, они все еще пытаются определить их происхождение. Говорят, будто кто-то мазанул по лицу мальчишки куском лежалого мяса.

Мы дали ему уйти и через минут пять поднялись сами.

— Куда ты теперь? — спросил Уолтер, когда мы ждали, пока мимо нас проедет автобус.

— Надо кое с кем встретиться и поговорить. Как думаешь, тебе удастся выяснить, кто владеет тем складом в Уильямсбурге?

— Думаю, это не составит мне труда. Эти «Девять-шесть», вероятно, уже в курсе, но я лучше узнаю в другом месте.

— Копы из «Девять-шесть» знают имя убитого. Не думаю, что они жаждут поделиться информацией со мной, так что держи ухо востро, смотри, вдруг что всплывет.

— Нет проблем. Ты еще пробудешь в «Меридиен»?

Я подумал о Рейчел.

— Возможно, еще только ночь. Мне надо съездить домой.

— Ты говорил с ней?

— Утром.

— Сказал, что случилось?

— Большей частью.

— Звучит так, как если ты опять что-то там задумал. Смотри, не играй с огнем. Тебе следует быть с ней рядом. А то все пойдет шиворот-навыворот. Гормоны и все такое. Ты же знаешь. Даже маленькие обиды воспринимаются ими как конец света, не говоря уж о крупных проблемах. В общем, тогда уж точно конец всему.

Я пожал Уолтеру руку.

— Благодарю тебя.

— За совет?

— Нет, совет твой высосан из пальца. Благодарю за все, что ты для меня делаешь.

— Эх, я все же был когда-то полицейским. Я иногда даже тоскую, но это помогает — напоминает, что я все правильно сделал.

* * *

Моя следующая встреча была с Луисом. В кафе на Бродвее. Он, видно, совсем не спал. Чисто выбрит, рубашка аккуратно выглажена, но какой-то сам не свой.

— Сестра Марты прилетит сегодня, — сообщил он. — Привезет что-нибудь по зубам, медицинские записи, все, что сможет найти. Марта остановилась в какой-то жуткой норе в Гарлеме. Я заставил ее переехать, обеих поселю в «Пьере».

— Как она?

— Еще надеется. Говорит, может, это и не Алиса. Медальон ничего не значит, кроме того, что этот тип отнял его у нее.

— А ты? Ты-то что думаешь?

— Мы нашли ее. Я как-то знаю, сразу понял. Почувствовал, как только увидел медальон.

— Полицейские получат положительные результаты завтра. Они, вероятно, отдадут ее через день или два, как только патологоанатом подпишет бумаги. Ты поедешь домой к ним?

Луис покачал головой.

— Не думаю. Меня там никто не ждет. В любом случае, там все кончено. Пусть лучше все остается так. У меня есть чем заняться.

— Например?

— Например, отыскать тех, кто такое сотворил над ней.

Я втянул глоток уже остывшего кофе, потом подождал, пока официантка подогреет его.

— Тебе следовало сказать мне, что ты сотворил с Джи-Мэком.

— Мне было не до этого.

— Хорошо, давай договоримся на будущее: если мы собираемся что-то делать, надо делиться своими планами. Те двое из «Девять-шесть» возлюбили меня за показатели по результатам стрельбы. Тот факт, что я оставил мертвеца на их поле, несильно помог в моем случае.

— Они говорили, как там этот мерзавец сутенер?

— Когда я был у них, он все еще находился под наркозом, но теперь уже очнулся. Сказал полицейским, что никого не видел.

— Он ничего не скажет. Ему лучше молчать.

— Я не об этом.

— Послушай, — возмутился Луис, — я же не прошу тебя заниматься всем этим. Я с самого начала ни о чем тебя не просил.

Я подождал, не скажет ли он еще чего. Но он молчал.

— Ты закончил?

— Да. — Он примирительно поднял правую руку. — Прости, не хотел.

— Не за что извиняться. Я прошу одного: если ты кого-то подстрелил, всего лишь скажи мне об этом. Мне бы хотелось иметь алиби на этот случай. Особенно если, как в этот раз, у меня оно действительно было.

— Люди, убившие Алису, узнают, что этот сутенер проболтался, — сказал Луис. — Считай, что он уже мертв.

— Что ж, когда они придут, убежать ему точно не удастся.

— И что теперь?

Я рассказал ему о том, как умерла подруга Алисы, Серета, и о теле, найденном с нею в ее машине.

— Он не был застрелен в машине. Мэкки сказал мне, что копы нашли следы крови из номера до двери машины. Этот парень подошел к машине, потом сел на место водителя, дверь оставил распахнутой. И все время был еще жив, даже когда начал гореть.

— А если кто-то держал его под прицелом?

— Тогда это должен был быть пулемет какой-то. Но, послушай, все равно получить пулю в лоб намного спокойнее, чем заживо сгореть. Плюс он был не из числа постояльцев. Они все наперечет, и все убиты.

— Какой-то клиент Сереты?

— Тогда почему он не оставил никаких следов в ее номере? Даже если и так, что он делал у номера мексиканца, когда получил выстрел через дверь?

— Выходит, один из убийц?

— Выходит, так оно и есть. Он убивает, его подстреливают, он ранен, но его с собой не берут, сообщники оставляют его в машине и поджигают вместе с Серетой.

— И он не возражает.

— Он даже не встает с места.

— Итак, кто-то выяснил, где Серета, и следил за ней.

— И убил ее.

Он пытался соединить отрывочные сведения.

— Это Алиса сказала им.

— Возможно. Если и она, то они ее заставили.

Он снова задумался.

— Мне трудно об этом говорить, но на месте Сереты я не сказал бы Алисе больше положенного. Возможно, какие-то общие сведения, безопасный телефон для связи, но не больше. Тогда даже Алиса не вывела бы их на подругу, поскольку и сама мало знала.

— Итак, кто-то там выследил ее, владея информацией, полученной здесь убийцами Алисы.

— И получается, что кто-то там знает кого-то здесь.

— Гарсия мог служить связующим звеном. Учитывая, как близко «Спайхоул» расположен к мексиканской границе, мексиканские контакты будут иметь смысл. Надо этим заняться.

Надеюсь, ты не придумал все это, чтобы выманить меня прочь из города и проводить в жизнь э-э... более дипломатичную линию в расспросах?

— Ты слишком высокого мнения о моих умственных возможностях. Я до этого даже не додумался.

— Я судил не о твоем уме, а о твоей изворотливости. Ты ведь пройдоха.

— Как я уже сказал, у кого-то там может быть информация, которая нам пригодится. Кто бы это ни был, он или она легко ею с нами поделятся. На твоем месте я бы подумал, какие меры воздействия можно применить, и подумал бы уже здесь. Я всего лишь хочу сфокусировать твой гнев на конкретной цели.

Луис прицелился в меня ложкой, изобразив на лице некое подобие улыбки.

— Ты слишком много времени проводишь в постели с психологом.

— В последнее время не слишком много, но благодарен тебе за идею.

По правде говоря, Луис был прав: я хотел, чтобы он уехал на пару дней. Это дало бы мне возможность не зависеть от него в своих действиях. Я боялся, что, если я дам ему слишком много информации, он возьмет все на себя и попытается сам заставить говорить тех, кто был так или иначе причастен к этому делу. Я же хотел начать с залогового поручителя. Потом мне следовало поговорить с теми, кто сдал Гарсии в аренду апартаменты на складе. И еще я хотел разыскать того агента ФБР, Босворта. «В конце концов, — посчитал я, — натравить на них Луиса можно и позже».

Я вернулся в гостиницу с дополнительным грузом для своего дорожного сундука. Прежде чем Эйнджел покинул склад, я успел отдать ему скульптуру из костей, и теперь Луис вернул ее мне. Если полицейские узнают, что я утаил это вещественное доказательство, меня ждут серьезные неприятности, но скульптура давала мне возможность подобраться к Неддо. К тому же у меня возникло ощущение, что благодаря этому странному произведению искусства другие двери откроются мне. Рассчитывать, что фотографии или рисунки возымеют такой же эффект, было глупо.

* * *

Эйнджел и Луис улетели в Тусон тем же вечером через Хьюстон. В это время Уолтер вернулся ко мне с конкретной информацией: склад являлся частью наследства, по которому велась некая бесконечная тяжба, и единственным контактом, выявленным полицейскими, оказался некий адвокат Дэвид Секула, контора которого располагалась на Риверсайд-драйв.

* * *

Номер телефона на растяжке на здании склада направлял заинтересованных лиц к автоматической службе сервиса компании «Амбассад риэлити» по обслуживанию недвижимости, только вот эта самая «Амбассад риэлити» уже три года не подавала налоговой декларации. Вроде бы умер ее исполнительный директор, и компания ушла с рынка. Я записал адрес Секулы и номер его телефона: позвоню ему утром, когда буду в полной боевой готовности. И начну разговор на свежую голову.

Я оставил три сообщения на автоответчике Тагера, залогового поручителя, но он не отвечал на мои звонки. Его офис был где-то в Бронксе, рядом со стадионом «Янки». Тагер также стоял в списке на завтра. Кто-то попросил его отправить залог по почте для Алисы. Если я выясню, кто этот человек, приближусь на шаг к решению задачи: вычислить того, кто решил ее убить.

* * *

В тот момент, когда Эйнджел с Луисом направились в сторону терминала «Дельта» в аэропорту имени Джона Кеннеди, человек, способный ответить на некоторые неотложные мои вопросы, прошел через паспортный контроль, забрал свой багаж и вышел в зал прибытия.

Этот священник прибыл в Нью-Йорк на рейсе «Бритиш Эйрвэйс» из Лондона. Ему было под пятьдесят, он был высок ростом и отличался телосложением человека, который умеет наслаждаться едой. Его непокорная растрепанная борода была значительно светлее, нет, даже рыжее, чем его шевелюра, и делала его похожим на пирата, как если бы он совсем недавно отошел от дел и прекратил пугать мирные суда салютом из всех пушек. В одной руке он нес небольшой черный чемодан, в другой — свежий номер «Гардиан».

Его встречал мужчина немного моложе его. Как только двери зашипели и закрылись, пропустив в страну священника, он пожал ему руку и предложил забрать у него чемодан. Но священник не отдал ему багаж, а протянул газету.

— Я взял тебе «Гардиан» и «Ле Монд», — сказал он. — Знаю, ты любишь европейские газеты, а здесь они значительно дороже.

— А «Телеграф» вместо них нельзя было?

Встречавший говорил без ярко выраженного акцента. Видимо, какой-то из восточноевропейских языков был ему родным.

— Они немного консервативны для меня. Так я выказал бы симпатию к ним.

Его спутник взял «Гардиан» и на ходу стал просматривать первую страницу. Увиденное, похоже, разочаровало его.

— Мы не все столь же либеральны, как вы.

— Я не знаю, что случилось с вами, Пауль. Вы вроде бы предпочитали сторону хороших парней. Таким темпом вы скатитесь до приобретения акций «Халибуртона».

— Это больше не страна беспечных либералов, Мартин. Все сильно изменилось с тех пор, как мы посещали ее в последний раз.

— Признаюсь, да. На паспортном контроле парень так резко остановил меня, перегнулся через стол да еще тыкал мне в зад пальцем.

— Да он храбрец, не то что я. Однако я рад вашему приезду.

Они направились на автостоянку, но не стали касаться волновавшей их темы, пока не вышли из здания аэропорта.

— Есть успехи? — спросил Мартин.

— Слухи, ничего больше, но аукцион состоится уже на днях.

— Мы вроде как приманку поставим, чтобы посмотреть, кто на нее клюнет, но фрагменты не имеют для них никакого смысла. Они нуждаются в целом. Если они так близко, как мы думаем, они непременно клюнут.

— Вы вовлекли нас в рискованное дело.

— Мы в него уже вовлечены, так или иначе, хотим мы того или нет. Смерть Морданта подтвердила это. Если он сумел отыскать путь к Седлецу, то и другим это по плечу. Лучше сохранять хоть какой-то контроль над происходящим, чем ничего не знать.

— Но ведь это была всего лишь догадка. Морданту просто повезло.

— Не так чтобы очень, — сказал Мартин. — Он ведь сломал себе шею. И внешне все выглядит как несчастный случай. Ладно, вы сказали, ходят какие-то слухи.

— Две женщины пропали в Поинте. Вроде как они оказались у коллекционера Уинстона, когда того убили. Наши друзья сообщают нам, что обе потом были найдены мертвыми: одна — в Бруклине, другая — в Аризоне. Разумно предположить: что бы ни взяли из коллекции Уинстона, теперь это надежно спрятано.

Бородатый священник на миг закрыл глаза, его губы двигались в бесшумной молитве.

— Еще убийства, — сказал он, закончив молиться. — Плохо, слишком плохо.

— Это не самое худшее.

— Говорите.

— Кое-кто обнаружил себя: толстый человек. Он называет себя Брайтуэллом.

— Если он вышел из тени, это означает, что они верят в близость цели. Иисусе, Пауль, разве у вас совсем нет хороших новостей для меня?

Пауль Мазел улыбнулся. Мрачноватая у него получилась улыбка, но он так до конца и не понял, доставляло ли ему самому хоть какую-то степень удовольствия очередное сообщение. Наверное, да. Пожалуй, стоило поделиться информацией с коллегой.

— Один из их людей убит. Мексиканец. Полиция полагает, это он убил одну из проституток, чьи останки они нашли среди прочих в его квартире.

— Убит?

— Застрелен.

— Кто-то принес миру пользу, но ему придется заплатить за это. Им это не понравится. Кто этот человек?

— Некто Паркер. Частный детектив, и, похоже, для него это дело привычное.

* * *

Брайтуэлл сидел перед экраном компьютера и ждал, пока принтер закончит изрыгать последние страницы работы. Когда принтер остановился, он взял стопку газет и рассортировал их по датам, начиная с самой старой из вырезок. Он проглядел детали тех первых убийств еще раз. Вот фотографии женщины и ребенка, какими они были в жизни, но Брайтуэлл только мельком взглянул на них. Он не задерживался на описании преступления, хотя знал, что многое осталось недосказанным. Брайтуэлл предположил, что они не решились печатать ужасающие подробности кровавой расправы над женщиной и ее дочерью. А может, полиции удалось скрыть некоторые детали, чтобы не поощрять подражателей. Впрочем, Брайтуэлла интересовала только информация о муже этой женщины, и он отмечал желтым маркером особенно примечательное. Он выполнял подобное упражнение на каждой странице, идя по следу мужчины, освежая историю предшествующих пяти лет, отмечая с интересом, как прошлое и настоящее перекликалось в жизни Паркера, как одни призраки прошлого всплывали из небытия, другие откладывались в сторону для передышки.

Мистер Паркер. Такая печаль, такая боль — и все это лишь возмездие за оскорбление Его, о котором ты теперь даже и вспомнить не можешь. Твоя вера была смещена с правильного места. И тебе невозможно откупиться. Ты был проклят, и нет тебе никакого спасения.

Ты был потерян для нас так долго, но теперь наконец нашелся.

Глава 11

Контора Дэвида Секулы размещалась в не слишком шикарных апартаментах, но в добротном старинном коричневого кирпича доме на Риверсайд. Медная табличка на стене гласила об адвокатском статусе господина Секулы. Я нажал кнопку домофона. Раздался одобряющий перезвон, как будто специально для того, чтобы убедить тех, кто в последнюю минуту, не дожидаясь ответа, готов был сорваться и убежать, что все в конце концов завершится благополучно. Секундой позже динамик ожил, и женский голос поинтересовался, чем мне можно помочь. Я назвал свое имя. Женщина спросила, записывался ли я на прием. Я признался, что не делал этого. Тогда она объяснила мне, что мистер Секула не сможет меня принять. Я сказал ей, что, конечно, могу остаться сидеть на ступеньках и найду, как скоротать время, даже перекусить смогу, но я не надел дома памперсы, и, если дам течь, одной неприятностью для нее станет больше.

Меня впустили. Немного обаяния срабатывает безотказно.

Секретарша Секулы представляла собой весьма впечатляющее зрелище, хотя эффект был сродни детским ужастикам. Длинные черные волосы были собраны назад и стянуты на затылке красной лентой. Синие глаза, светлая кожа, бледное лицо с легким намеком на румянец на щеках, ну а губы... Ее губам последователи Фрейда могли посвятить целый симпозиум, который продлился бы не меньше месяца. На ней была надета темная блузка, не слишком (но достаточно) прозрачная: сквозь нее удавалось установить цену дорогого кружевного бюстгальтера. Почему-то мелькнула мысль о рубцах и шрамах, покрывающих ее тело: там, где блузка прижималась к коже, проступали какие-то неровные следы. Ее серая юбка кончалась чуть выше колена, дальше ноги обтягивали толстенные черные чулки. Она напоминала женщину, которая могла бы пообещать мужчине ночь блаженства, такого, какого он никогда дотоле не испытывал, но лишь в том случае, если потом она сама сможет насладиться медленным его умерщвлением. Судя по выражению лица этой дамы, я не мог предположить, что она готова сделать подобное предложение лично мне, разве только могла бы пренебречь первой частью программы, связанной с блаженством, и прямиком перейти к медленной пытке. «Интересно, — подумал я, — женат ли Секула». Если бы я сказал Рейчел, что нуждаюсь в секретарше, похожей на эту женщину, она предложила бы мне заранее подписать согласие на временное химическое вмешательство с непременным обязательством бесповоротного решения вопроса о полной кастрации, если я начну поддаваться искушению.

Зона приемной, покрытая серыми коврами, плавно переходила в большую переднюю комнату с черным кожаным диваном под окном, выходящим на залив, и суперсовременным кофейным столиком, целиком отлитым из черного стекла. Небольшие кресла по обе стороны столика соответствовали по форме дивану, стены были украшены картинами, если это правильное название для того вида искусства, которое предлагалось для обозрения посетителям. Лично мне представилось, как некто, страдающий от жесточайшей депрессии, простояв невероятно долго перед незаполненными холстами, вдруг озаренный мыслью оплатить себе пожизненное лечение в отличной неврологической клинике, нанес по ним серию беспорядочных ударов кистью, обмакнутой в черную краску, а потом с чистой совестью назначил порядочную сумму за полученный результат. Вся обстановка вокруг меня свидетельствовала о минимализме, воплощенном в жизнь. Даже стол секретарши отвечал требованиям этого художественного течения: ни намека на файл или хотя бы случайный лист бумаги. Либо Секула был не слишком загружен делами, либо, я не мог исключить такую возможность, он днями напролет мечтательно разглядывал свою секретаршу.

Я показал ей свою лицензию. Судя по всему, это ее никак не впечатлило.

— Хотелось бы поговорить с мистером Секулой. Несколько минут, не больше.

— Мистер Секула занят.

Мне показалось, я услышал, как кто-то монотонно бубнит по телефону за двойной черной дверью справа от меня.

— Трудно поверить, — заметил я, снова вступая в безукоризненную чистоту приемной. — Он, верно, выясняет отношения со своим декоратором?

— А какое у вас к нему дело? — Секретарша не соблаговолила назвать меня по имени.

— Мистер Секула ведет дела по недвижимости в Уильямсбурге. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

— Мистер Секула ведет много дел по недвижимости.

— Тут недвижимость какая-то особенная. Там, похоже, целая гора трупов.

— Мистера Секулу уже приглашали в полицию. — Секретарша мистера Секулы и глазом не моргнула, когда я упомянул о мертвецах из Уильямсбурга.

— Тогда это дело свежо в его памяти. Я, пожалуй, посижу тут у вас и подожду, пока он не освободится.

Я уселся в одно из кресел. Оно оказалось неудобным настолько, насколько может быть неудобной только очень дорогая мебель. Минуты через две у меня заныл копчик. Через пять заболел весь хребет, да и другие части моего тела взывали о милосердии. Я уже начал подумывать, не расположиться ли мне на полу, как черные двери открылись и человек в сером костюме, отливавшем блеском антрацита, вышел в приемную. Его каштанового цвета волосы были тщательно подстрижены и уложены волосок к волоску, словно на модели-фаворите во время конкурса парикмахеров. Впрочем, он и сам олицетворял воплощенное совершенство фотомодели. Ни единого изъяна во внешности, ни единого намека на индивидуальность. Глядя на него, невозможно было судить о его характере.

— Здравствуйте, мистер Паркер. Я Дэвид Секула. Сожалею, что заставил вас ждать. Дел у нас больше, чем может кому-нибудь показаться.

Секула явно слышал все, что говорилось в приемной. Возможно, секретарша просто оставила селекторную связь включенной.

И меня заинтересовало, с кем Секула говорил по телефону. Может быть, его разговор не имел ничего общего со мной, но тогда мне пришлось бы смириться с мыслью, что мир не вертится вокруг моей персоны. А я очень сомневался, что готов решиться на подобное смирение.

Я пожал руку Секулы, мягкую и сухую, словно сжал еще ни разу неиспользованную губку.

— Надеюсь, вы оправились после испытания, выпавшего на вашу долю, — заговорил он, сопровождая меня к своему кабинету. — Какой все-таки ужас!

Полицейские, вероятно, объяснили Секуле мою причастность к этому делу, когда беседовали с ним. Они, ясное дело, забыли про секретаршу, а может, и пытались ей все объяснить, но она не собиралась вникать в ту околесицу, которую они несли.

— Пожалуйста, никаких звонков, Хоуп. — Секула задержался у стола своей секретарши.

— Понятно, господин Секула.

— Хоуп — Надежда. Хорошее имя, — подсуетился я. — Оно вам подходит. — Я улыбался ей. Мы уже подружились. Возможно, меня пригласят составить компанию в загородной поездке. Мы могли бы выпивать, смеяться, вспоминать, как сначала между нами возникла неловкость, прежде чем все узнали друг друга и осознали, какие мы замечательные.

Но госпожа Надежда не улыбнулась мне в ответ. Что ж, планы на совместную поездку, видимо, отменяются.

Секула закрыл за нами двери и показал мне рукой на стул с высокой прямой спинкой, стоявший у его стола. Как раз напротив окна, но я не мог видеть, куда оно выходит, поскольку шторы были плотно задернуты. По сравнению с приемной кабинет Секулы напоминал архив после попадания в него авиационной бомбы, хотя все же выглядел опрятнее, чем кабинет любого адвоката из тех, в которых мне довелось бывать прежде. Файлы на столе присутствовали, но аккуратно сложенные в стопочки и в хороших чистых папках, на каждом — отпечатанная этикетка.

Пустая мусорная корзина дополняла картину. Казалось, файловые стеллажи были упрятаны за ложными дубовыми панелями на стенах или просто не существовали вовсе. Картины на стенах кабинета также внушали намного меньше тревоги чем там, в приемной: оттиск фавна, играющего на лютне, подписанный — ого-го! — Пикассо, и огромный холст, напоминавший пещерную наскальную живопись. Слоями наложенное масляными красками изображение лошадей — лошади были буквально вырезаны в слоях краски: прошлое оттянулось на настоящем. На холсте также значилось имя художника — Элисон Риедер. Секула заметил мой взгляд.

— Коллекционируете?

Интересно, он что, смеется надо мной? Но Секула казался вполне серьезным, должно быть, платил своим сыщикам по завышенной ставке.

— Для коллекционера я слишком плохо разбираюсь в искусстве.

— Но ведь на стенах вашего дома есть картины?

Я нахмурился. Мне было не совсем ясно, куда он клонит.

— Ну да.

— Прекрасно. Человек должен ценить красоту во всех ее проявлениях.

Он подбородком показал на дверь кабинета, за которой располагались «соблазнительные» формы его секретарши, и усмехнулся. У меня почему-то не закралось сомнений, каковы были бы последствия подобного жеста, если бы она его видела. Она бы отрезала ему голову и воткнула ее на палке на рельсах в Центральном парке.

Секула предложил мне на выбор напитки из бара или кофе. Я отказался. Он сел за стол, сложил руки домиком и как-то сразу помрачнел.

— У вас самого-то нет повреждений? Ну, кроме... — Он дотронулся до своей левой щеки.

У меня остались порезы на лице от осколков, а левый глаз слегка кровоточил.

— Вы не видели второго парня, — ответил я.

Секула попытался понять, не шучу ли я. Я не стал говорить ему, что вид Гарсии, тяжело сползавшего по стене, все еще свеж в моей памяти и что я живо представлял, как кровь этого типа пропитывает пыльные, забрызганные краской плитки. Как губы Гарсии складываются в молитве к какому-то божеству, позволившему ему оказаться замешанным в убийстве женщин, однако по-прежнему предлагавшему надежду на защиту тем, кто молился тому божеству. Я не стал рассказывать адвокату о металлическом привкусе крови, отравлявшем мне ту немногую пищу, которую я позволил себе в тот день. Я не стал говорить ни о зловонии, которое шло от Гарсии после смерти, ни о том, как глаза этого типа остекленели вместе с предсмертным дыханием. И я не упомянул о последнем вздохе, или о том, как он его испускал: длинный, медленный выдох, полный как сожаления, так и облегчения.

Всегда считалось, что для описания момента, когда мгла сменяется светом и человеческая жизнь становится смертью, следует использовать какие-то синонимы слов «освобождение» и «спасение». Достаточно лишь оказаться рядом с умирающим, чтобы поверить — пусть на короткий миг, — что вместе с последним вздохом тело покидает нечто, находящееся за пределами нашего понимания, и некая сущность начинает свое путешествие из этого мира в другой.

— Не могу представить, каково это — убить человека, — произнес Секула, как если бы прочел мои мысли.

— А зачем, собственно, вам это даже желать представить?

— Понимаете, и в моей жизни бывали моменты, когда у меня возникало желание убить кого-то, — он, казалось, придавал этому вопросу серьезное значение. — Мимолетно, конечно, но возникало. Но, сдается мне, я никогда не смог бы жить с этим и не пережил бы последствий: не столько юридических, сколько моральных и психологических. Но, и это важно отметить, я никогда не попадал в ситуацию, в которой мне пришлось бы принимать решение: убивать или нет. Возможно, при определенных обстоятельствах я оказался бы способен на убийство.

— А вам приходилось когда-нибудь защищать тех, кого обвиняли в убийстве?

— Нет, я главным образом работаю в области деловых отношений, и это возвращает нас к теме вашего визита. Могу сообщить вам то же, что и полиции. Склад этот когда-то принадлежал пивоваренной компании Рейнгольд. Она закрылась в семьдесят четвертом году, и склад был продан. Его приобрел джентльмен по имени Август Уэлш, который впоследствии стал одним из моих клиентов. Когда он умер, возникли некоторые юридические сложности по распоряжению его состоянием. Мой совет вам, мистер Паркер: составьте завещание. Даже если вам придется писать на салфетке, обязательно составьте завещание. Мистер Уэлш не заглядывал в будущее. Несмотря на мои неоднократные просьбы, он отказался записать свою волю на бумаге. Думаю, он считал, будто составление завещания неким образом подтвердит приближение его смерти. Завещания, на его взгляд, писали те, кто ждал смерти. Я пытался втолковать ему, что каждого из нас неминуемо ждет подобная участь. Его, меня, даже его детей и его внуков. Все тщетно. Он умер, так и не оставив завещания, и его дети начали ссориться между собой. Такое часто случается в подобных ситуациях. Мне удалось распорядиться его состоянием наилучшим способом по тем временам и по тем обстоятельствам. Оставив нетронутыми его акции, я добился, чтобы любая прибыль немедленно реинвестировалась или размещалась на независимых счетах, и я постарался извлечь наибольшую выгоду из разнообразной недвижимости, оставшейся после него. К сожалению, этот склад не относился к числу его удачных вложений. Недвижимость в том районе растет в цене, но мне не удавалось найти кого-нибудь, кто пожелал бы направить достаточные средства на перестройку здания. Я передал это дело в руки фирмы «Амбассад риэлити», занимающейся недвижимостью, и в значительной степени забыл об этом деле вплоть до нынешней недели.

— Вы знали, что «Амбассад риэлити» ушла с рынка?

— Несомненно, меня должны были поставить в известность, но, вероятно, передача ответственности за сдачу в аренду здания не являлась в тот момент приоритетным вопросом для меня.

— Выходит, этот человек, Гарсия, не подписывал никакого арендного договора ни с агентством недвижимости, ни с вами.

— Нет, насколько я знаю.

— И все же на верхнем этаже склада велись какие-то ремонтные работы. Проведены электричество и вода. Кто-то платил по счетам за коммунальное обслуживание.

— "Амбассад", полагаю.

— И теперь не осталось никого, у кого можно спросить?

— Боюсь, нет. Мне жаль, но я ничем не могу больше помочь вам.

— В этом мы в одинаковом положении.

Секула изобразил на своем лице сожаление. Хотя и не слишком успешно. Подобно большинству профессионалов, он не любил, когда посторонние бросали тень сомнения на любой аспект его бизнеса. Он встал, давая мне понять, что наша встреча завершена.

— Если я вспомню о чем-нибудь, что могло бы вам пригодиться, я дам вам знать, — сказал он на прощание. — Сначала, конечно, сообщу полиции, но в данных обстоятельствах я не вижу препятствий, почему бы и вас не поставить в известность, тем более что полиция не возражает.

Я попытался перевести услышанное на доступный пониманию язык и пришел к выводу, что я узнал все, за чем пришел. Поблагодарив Секулу за помощь, я оставил ему свою визитку. Он проводил меня до двери кабинета, мы еще раз обменялись рукопожатием, затем он закрыл за мной дверь. Я попытался в последний раз пробиться сквозь вечную мерзлоту, сковавшую черты его секретарши, выразив свою благодарность за все сделанное ею для меня, но дама осталась глуха к лести. Если Секула проводил в ее обществе и ночь, то я не завидовал ему. Тому, кто с ней спит, приходится по уши кутаться от холода, а может, и натягивать теплую шапку.

Мой следующий визит был на Шеридан-авеню в Бронксе, в офис Эдди Тагера. К востоку от стадиона «Янки» и вокруг здания суда дома на улицах пестрели вывесками контор залоговых поручителей. Большинство вывесок составлялись как минимум на двух языках, и если контора могла позволить себе неон в витринах, то она обычно стремилась, чтобы слово «fianzas» светилось на вывеске так же ярко, как и «залог».

Когда-то в индустрии залогов преобладали довольно вульгарные типажи. Они по-прежнему не сошли со сцены, но играли все менее заметные роли. Большинство поручителей на крупные суммы, включая и Хэла Банкомба, старались рассчитывать на поддержку ведущих страховых компаний. По расчетам Луиса, Алиса в случае беды должна была позвонить именно Хэлу Банкомбу. Тот факт, что она не назвала этого поручителя, даже оказавшись в совершенно отчаянном положении, указывал на неутихающую враждебность, которую она испытывала к Луису.

Я встретился с Банкомбом в небольшой пиццерии на 161-й улице как раз в тот момент, когда он ел пиццу, лежавшую на бумажной тарелке перед ним. Он начал было вытирать пальцы о салфетку, чтобы обменяться со мной рукопожатием, но я попросил его не придавать значения церемониям. Я заказал воду и кусок пиццы и присел за его столик. Банкомб был небольшого роста жилистым человеком, лет пятидесяти. Он излучал смесь спокойствия и абсолютной уверенности в себе, которая характерна для тех, кто повидал в жизни слишком много и успел достаточно поучиться на своих старых ошибках, чтобы не сомневаться, что больше не сделает слишком много новых.

— Как идет бизнес? — поинтересовался я.

— Все в норме, хотя могло бы быть и лучше. У нас в этом месяце несколько побегов, а это не есть хорошо. По нашим подсчетам, мы уступили штату не меньше двухсот пятидесяти тысяч за прошлый год, надо теперь наверстывать. Придется мне перестать быть таким хорошим для некоторых. По правде сказать, я уже перестал.

Он показал мне правую руку. Синяки на суставах, порванная кожа.

— Тащил сегодня парня с улицы. Если он удерет, это обойдется нам в пятьдесят тысяч, вот я и не был готов дать ему шанс удрать.

— Держу пари, он возражал.

— Поболтал руками немного. Отвели его куда следует, но там заартачились, а судья, установивший залог, уехал на западное побережье до завтра, вот я и запер парня в комнате при конторе. Клянется, будто у него есть что предложить в качестве имущественного залога: какой-то дом в хорошем месте в Канзас-Сити, но мы в нашем штате не можем принять такую недвижимость. Попробуем продержать парня ночку у себя, а уж завтра утром попытаемся пристроить понадежнее.

Он прикончил первый кусок и принялся за второй.

— Да, заработок у вас не из легких.

— Верно, но не всегда. — Он пожал плечами. — Мы с партнерами неплохо справляемся со своей работой. Как говорится, дело мастера боится или взялся за гуж, не говори, что не дюж, как уж вам больше нравится.

— Что вы скажете мне об Эдди Тагере? Он тоже мастер?

— Плоховаты дела у Тагера. Отчаянный он, работает главным образом по Куинзу, Манхэттену, а там один беспредел. Работать по Бронксу и Бруклину — это пикник по сравнению с ними, но нищим выбирать не приходится. Тагер берется за тех, у кого сроки невелики: не столько залог, сколько штраф. Но, по слухам, проститутки его стороной обходят, по большей части, если попадают в переплет, к нему не идут. Он норовит с них еще лишнее взять в знак благодарности. Понятно, куда я клоню? Я очень удивился, когда услышал, что он заплатил за Алису. Ее бы предупредили, чтобы не связывалась с ним.

Он прекратил есть, как если бы внезапно потерял аппетит, и в сердцах швырнул тарелку вместе с недоеденным куском пиццы в контейнер для мусора.

— Мне становится плохо, как подумаю обо всем этом. Я как раз сидел здесь, просматривал бумаги, что можно, улаживал по телефону. Кто-то мимоходом сказал мне про Алису. Она попалась полицейским, когда они травили наркоманов и торговцев наркотиками, но я полагал, что у меня есть время в запасе. Ну, посидит она пару часов, а я за это время наберу еще дел, чтобы сразу несколько было, и тогда уж предстану перед ними по делу о ее залоге. Настоящий геморрой с этими судейскими, ждешь-ждешь, всю душу вымотают, с одним ты делом пришел или с несколькими. Всегда есть смысл сразу несколько залогов оформлять, пять-шесть, к примеру, занести и ждать, пока всех сразу освободят. К тому времени, как я туда добрался, ее уже выпустили. Я просмотрел записи и решил, что Алиса выбрала Тагера, чтобы досадить нашему общему другу, у нее с ним какие-то нелады были. Поэтому на свой счет ничего не принял. Вы знаете, она совсем опустилась за это время. А уж в последний раз, когда я ее видел, она выглядела ужасно. Но она не заслужила всего этого. Никто не заслуживает подобного.

— Вы Тагера давно видели?

— Наши пути с тех пор не пересекались, но я наводил справки о нем. Похоже, он лег на дно. А может, и сбежал со страху. Вероятно, до него дошло, что у нее остался еще кто-то из родни и они крайне неодобрительно отнесутся к его причастности к этому делу, если она не вернется.

Банкомб объяснил мне, как найти контору Тагера. Он даже предложил пойти со мной, но я отказался. Вряд ли мне могла понадобиться чья-нибудь помощь, чтобы заставить заговорить Эдди Тагера. Именно тогда у него оставалась единственная валюта для выкупа своей жизни — слово.

* * *

Эдди Тагер котировался так низко, что вынужден был жить и работать на задворках пострадавшего от пожара винного склада, закрытого на реконструкцию еще во времена Уотергейта и с тех пор так и не восстановленного. Я без труда нашел это место, но на мой звонок никто не ответил. Я обошел здание и попытался постучать в дверь черного хода. Под моим ударом дверь слегка приоткрылась.

— Эй, есть тут кто?!

Я открыл дверь пошире, зашел внутрь и сразу оказался в кухне маленькой квартирки. Небольшая стойка отделяла кухню от гостиной с коричневым ковром на полу, коричневой кушеткой и коричневым телевизором. Даже обои на стенах были светло-коричневые. Повсюду валялись какие-то газеты и журналы. Самые свежие были двухдневной давности. Дальше начинался коридор с открытой дверью, ведущей в кабинет. Направо была спальня и около нее маленькая ванная с покрытой грибком занавеской на душе. Перед тем как зайти в кабинет, я проверил каждое помещение. Нельзя сказать, что кабинет содержался в безупречном состоянии, но попытки поддерживать там хотя бы относительный порядок были налицо.

Я пролистал недавние файлы, но не смог найти ничего, касающегося Алисы. Я сел на стул Тагера и обыскал все ящики его стола, но опять ничего важного для себя там не обнаружил. В верхнем ящике лежала коробка с визитками, но ни одно из имен не показалось мне знакомым.

У двери на полу я увидел небольшую стопку корреспонденции: всякая реклама и счета, в том числе и от компании мобильной связи Тагера. Я вскрыл конверт и стал просматривать страницы, пока не нашел дату ареста Алисы. Как и большинство поручителей, Тагер пользовался мобильником для работы. За один только тот день он сделал не то тридцать, не то сорок звонков, причем частота их увеличивалась по мере приближения ночи. Я положил счет обратно в конверт и уже собрался убрать его в карман куртки, чтобы потом посмотреть внимательнее, но тут заметил бурое пятно на бумаге. Я посмотрел на руки и увидел кровь на пальцах. Я вытер кровь о конверт, затем, пытаясь понять, где я мог испачкаться, стал припоминать свои действия в обратном порядке, пока не оказался снова на стуле Тагера.

Кровь застыла пятном на нижней стороне столешницы и в правом углу стола. Пятно было не очень большим, но, посветив фонарем, я разглядел прилипшие волосы, потом отыскал еще несколько капель крови на ковре. Стол был большой и тяжелый, но когда я осмотрел все пространство вокруг, то увидел старые вдавленные отметки на ковре от его ножек. Стол явно сдвигали с места.

Если кровь принадлежала Тагеру, тогда кто-то довольно сильно ударил поручителя головой об угол стола, вероятно, когда тот уже лежал на полу.

Я вернулся на кухню, намочил там носовой платок под краном, затем протер все поверхности, которых касался руками. Платок покрылся розовыми разводами. Я вышел тем же путем, как только убедился, что поблизости никого нет. Я не стал никуда звонить. Мне пришлось бы объяснять, что я делал в конторе у Тагера, и тогда я уже сам нуждался бы в поручителе, чтобы меня выпустили хотя бы под залог. Я не думал, что Тагер вернется. Кто-то заставил его отправить по почте залог за Алису, и это означало, что он стал одним из звеньев в цепи событий, которые привели к ее смерти. Гарсия действовал не в одиночку, и получалось, что теперь его сообщники выявляли слабые звенья в этой цепи. Я нащупал в кармане счет за сотовый телефон. В этом списке номеров я надеялся обнаружить еще какую-нибудь зацепку, звено, которое они могли пропустить.

Было уже поздно и темно. Я решил, что до утра, когда я займусь номерами телефонов из счета Тагера, мне больше ничего сделать не удастся, и вернулся в гостиничный номер. Из номера позвонил Рейчел. Трубку взяла ее мать, так как Рейчел уже легла. Накануне Сэм плохо спала ночью, потом проплакала почти весь день. Теперь девочка наконец заснула от изнеможения. Рейчел тоже уснула. Я велел Джоан не тревожить Рейчел, но передать ей, что я звонил.

— Она волнуется за тебя, — призналась Джоан.

— Я в полном порядке. Не забудь сказать ей об этом.

Я пообещал сделать все возможное, чтобы вернуться в Мэн к ночи следующего дня, и, попрощавшись с тещей, повесил трубку. Затем направился в тайский ресторанчик около гостиницы не столько ради ужина, сколько ради того, чтобы чем-то заняться, а не сидеть одному в номере, размышляя над тем, как сам, своими собственными руками, разрушаю семью. Меню я предпочел вегетарианское. После моего посещения конторы Тагера медный привкус во рту от пролитой крови вернулся ко мне с новой силой.

* * *

Чарльз Неддо сидел в кресле в своем кабинете. Весь письменный стол был завален репродукциями из книг, изданных после 1870 года. Почти на всех вариации на тему «Черного ангела».

Он никогда до конца не понимал, почему до этой даты подобные изображения не встречаются. Нет, не правда. Скорее, в последней четверти девятнадцатого столетия все рисунки и иные изображения приобретали некое единообразие; становились... как бы это сказать... менее отвлеченными, абстрактными, что ли. В них появилась некоторая общность линий, особенно когда это касалось художников из Богемии. Изображения, дошедшие до нас из более ранних столетий, отличались большим многообразием. Если бы не определенные знаки — в словесном ли описании, в отметинах ли на самом изображении, — невозможно было бы утверждать, что все они тогдашние представления об одном и том же субъекте.

Где-то звучала музыка, играли пьесы для фортепиано Сати. Ему нравились эти полные меланхолии мелодии. Он снял очки, откинулся на спинку кресла и потянулся. Рукава рубашки с закатанными манжетами поползли вниз по его исхудалым рукам, обнажив небольшую, слегка затянувшуюся ранку на левой руке, чуть выше запястья, как если бы совсем недавно неопытной рукой кто-то попытался свести какую-то татуировку с его кожи. Ранка немного побаливала, и Неддо осторожно прикоснулся к ней, кончиками пальцев провел по краю. «Можно отклониться от начертанного пути, укрыться среди ничего не стоящих древностей, — подумал он, — но прежняя одержимость, прежние неотступные мысли никуда не исчезают. Иначе зачем окружать себя костями?»

Он вернулся к рисункам. Его охватило все возрастающее волнение. Он буквально сгорал от нетерпения. Визит частного сыщика многое объяснил ему, а сегодня вечером у него были другие неожиданные посетители. Эти два монаха выказывали нервозность и нетерпение, и Неддо понял, что их появление в городе было особым знаком.

Выходит, теперь события развивались стремительно и в самом ближайшем времени наступит неминуемая развязка. Неддо сказал монахам все, о чем знал, и затем получил от старшего из них отпущение грехов.

Пьеса Сати закончилась, и комната погрузилась в тишину. Неддо стал собирать бумаги. Ему казалось, он знал то, над чем трудился Гарсия и зачем. Они были близко, и теперь, как никогда прежде, Неддо понимал, какая борьба происходит внутри него самого. Ему потребовались многие годы, чтобы высвободиться из-под их влияния, но, как алкоголик, он боялся, что на самом деле ему так никогда окончательно и не избавиться от тяги к падению.

Левой рукой он дотронулся до нательного креста и почувствовал, как ранка выше запястья начала гореть.

* * *

Рейчел уже глубоко спала, когда ее разбудила мать. Она вскочила и хотела что-то сказать, но Джоан прикрыла ей рот ладонью.

— Шшш... Слышишь?

Рейчел молча замерла. Несколько секунд было тихо, потом она услышала какие-то звуки на крыше.

— Там наверху кто-то есть, — прошептала Джоан.

Рейчел кивнула, продолжая прислушиваться. Раздавались какие-то странные звуки, мало похожие на шаги. Ей показалось, будто кто-то ползет по черепице, и, кто бы он ни был, ползет очень быстро. Ее передернуло. Как будто огромная ящерица ползла по крыше их дома. Шум усилился, и на сей раз эхом задрожала стена за изголовьем кровати. Спальня была расположена во всю ширину первого этажа, и кровать упиралась в наружную стену дома. Теперь казалось, что кто-то полз по стене к крыше, причем явно опираясь на четыре конечности.

Рейчел одним махом оказалась у туалета и осторожно открыла дверь. Отодвинув в сторону две коробки с обувью, она посмотрела на небольшой сейф за ними. Ей всегда не нравилось, что в доме хранится оружие, пусть даже и запрятанное в укромное место, и это она настояла, чтобы оружейный ящик запирался на кодовый замок с пятизначным шифром. Ей хотелось оградить Сэм от возможности залезть в него, хотя ящик и висел на уровне шести футов от пола. Она набрала код и услышала, как щелкнули задвижки. Внутри лежали два ружья. Она вытащила то, что поменьше. Рейчел ненавидела огнестрельное оружие, но, пусть и неохотно, все же согласилась научиться пользоваться им. Она зарядила ружье, затем вернулась к кровати и опустилась на колени. На стене крепилась небольшая белая коробочка с красной кнопкой. Рейчел нажала на кнопку и в тот же момент услышала, как задрожало окно в соседней комнате, как если бы кто-то пытался открыть его.

— Сэм! — закричала Рейчел.

Зазвучал сигнал тревоги, в клочья разрывая тишину болот, и Рейчел, а за ней Джоан вбежали в комнату Сэм. Девочка плакала, разбуженная оглушительным ревом сирены. Девочка корчилась в кроватке, ее маленькие ручки молотили воздух, лицо побагровело от слез. На какую-то долю секунды Рейчел показалось, что она увидела какой-то бледный силуэт, метнувшийся на темном фоне окна, затем все исчезло.

— Возьми ее, — обернулась Рейчел к матери. — Беги в ванную и запри дверь.

Джоан схватила ребенка в охапку и выбежала из комнаты.

Рейчел медленно приближалась к окну. Ружье немного подрагивало у нее в руках, хотя палец осторожно, но твердо лежал курке. Ближе, еще ближе: десять футов, пять, четыре, три...

Звук скребущегося или ползущего существа снова послышался где-то наверху, но на этот раз он удалялся от комнаты Сэм куда-то к противоположной части дома. Шум отвлек Рейчел, и она подняла голову, чтобы проследить за его продвижением, как если бы ее напряженный взгляд мог проникнуть через потолок и черепицу и позволил бы ей увидеть то, что происходило на крыше.

Когда Рейчел снова перевела взгляд на окно, она увидела голову прямо у верхнего края рамы, свисавшую вверх тормашками. Темные пряди волос обрамляли бледное лицо.

Лицо женщины.

Рейчел выстрелила, окно разбилось. Она продолжала стрелять, даже когда снова раздался звук, обозначавший присутствие какого-то странного существа на крыше и стене, но на этот раз постепенно удалявшийся. Она увидела синий свет фар, пробивавшийся сквозь темноту, и услышала даже сквозь рев сирены, как навзрыд плакала Сэм.

И тут она заплакала в голос вместе с дочерью от страха и злости, все еще не снимая палец с курка, она уже расстреляла все патроны. Ночной воздух заполнял комнату, принося с собой запах соленой воды, болотной травы и зимнего одиночества.

Глава 12

Немногие назвали бы Санди и Ларри Крэйн счастливой парой. Приятели Ларри из Союза ветеранов иностранных войн, ряды которого непреклонно редели со временем, из тех, кто еще оставался в живых из быстро истощавшегося взвода ветеранов Второй мировой, изо всех сил старались примириться с Ларри и его женой, когда те изредка посещали мероприятия, устраиваемые Союзом ветеранов, чтобы вместе с ними порадоваться встрече. Марк Холл, его однополчанин (их осталось уже только двое из всего подразделения), частенько жаловался жене, что после «дня Ди» однополчан волновал только один вопрос: кто убьет Ларри раньше — немцы или кто-то из своих. Ларри Крэйн был отъявленный ловкач, мог пролезть в игольное ушко, если надо. Он даже банку с леденцами открывал так бесшумно, что невольно приходила мысль, а не лучше бы ему было служить в каком-нибудь специальном подразделении. Но Ларри родился необыкновенным трусом, поэтому и в собственном подразделении от него было мало толку, что уж говорить об элитных частях, в которых крепкие и отчаянные парни вынуждены действовать во вражеском тылу в ужасающих условиях. Черт побери, Марк Холл мог поклясться, что не раз видел, как Ларри прячется за лучшими парнями во время боя в надежде пересидеть за их спинами, пока они принимают на себя пули, предназначенные ему.

И, как часто это бывает, Ларри Крэйн мог спокойно оставаться элементарным сукиным сыном, трусливым, как все эти женоподобные маменькины сыночки, но он был страшно удачлив. Посреди всей той резни он оставался целехоньким, не пролив ни капли своей крови. Холл мог не признаваться в этом никому, мог даже отказываться признаваться в этом самому себе, но, по мере того как война все дольше затягивалась, Холл все больше прилеплялся к Ларри Крэйну в надежде, что часть удачи этого парня перейдет и на него. Может, так оно и случалось, раз он оставался жив, когда другие гибли.

Но не таким уж счастливым был этот счастливый случай для Марка Холла. Он заплатил свою цену за частицу удачи Ларри, став вторым "я" Ларри Крэйна, поделив с ним однажды воспоминания о том, что они сотворили в цистерцианском монастыре в Фонфруаде. Марк Холл не говорил об этом с женой. Он не говорил об этом ни с кем, кроме Бога, и то только в момент тайной исповеди самому себе. Он ни разу не переступил порога церкви, начиная с того памятного дня, даже сумел убедить единственную дочь провести свадьбу на открытом воздухе, предложив ей самую дорогую гостиницу в Саванне для брачной ночи. Жена считала, что ее Марк пережил некий кризис веры, пройдя сквозь невзгоды войны, а он позволял ей думать так, поддерживая ее предположения, время от времени глухо намекая на «увиденное в Европе». Он полагал, что в этом есть зерно правды, пусть и скрытой под толщей лжи, потому что он действительно видел ужасы войны и сам принимал в них участие.

Бог мой, какими они были еще детьми, когда их послали воевать, послали убивать. Невинными детьми, и невинные дети не испытывали никакого желания брать в руки оружие и стрелять в таких же детей, как они. Сейчас, глядя на внуков, изнеженных, избалованных и наивных, несмотря на всю их претенциозность и все их всезнайство, он не мог создать отчетливый образ самого себя в их возрасте. Он вспоминал, как сидел в автобусе на Кэмп Уолтерс и щеки его были мокры от слез его мамочки. Он тогда услышал, как водитель велел неграм садиться на задние сиденья, потому как передние места занимали только белые. И не имело значения, что все они — и белые, и черные юноши — отправлялись на одну и ту же войну, а пули не различают цвета кожи. Чернокожие не возражали, хотя он видел, как негодовали некоторые из них, сжимая до боли кулаки, а кто-то из белых новобранцев освистывал их, пока они шли к указанным местам. Чернокожие знали: лучше смолчать. Но одно лишнее слово — и все взорвалось бы, и штат Техас припомнил бы им все. Любой из тех ребят, подняв руку на белого человека, избавил бы себя от переживаний по поводу немцев или японцев. Их собственная страна позаботилась бы о них, прежде чем они успели бы подняться с места, и никого никогда не привлекли бы к ответственности за то, что произошло бы тогда с этими «черномазыми».

Позже он узнал, что некоторых из тех черных парней, кто умел читать и писать, призывали записаться в кандидаты в офицерскую школу, поскольку в армии США создавалось воинское подразделение из черных солдат — 92-я дивизия, больше известная как дивизия Буффало, названная в честь чернокожих солдат, сражавшихся в войнах с индейцами. Они с Ларри Крэйном оказались вместе где-то в Англии, на каком-то дьявольски пропитанном дождем поле, и кто-то сказал им об этом. Крэйн тогда начал скулить и материться: ведь каким-то черномазым подфартило получить погоны, а он оставался всего лишь рядовым пехотинцем.

Война брала свое, и скоро некоторые из тех черных солдат также оказались в Англии, что вызвало у Крэйна новый приступ жалоб, перемешанных с руганью. Для него уже не имело значения, что чернокожим офицерам в отличие от белых не позволяли входить в штаб через переднюю дверь или что черные отряды пересекали Атлантику без всякого эскорта, потому что их считали не слишком ценным грузом для военных действий. Нет, Ларри Крэйн видел только одно: бесстыжих и нахальных ниггеров. Даже после того, как берег в Омахе был взят штурмом и со стены захваченной немецкой огневой позиции, где они курили, они увидели, как низведенные до уровня сборщиков человеческого мусора черные солдаты брели с мешками по песку, наполняя их частями тел погибших. Нет, даже тогда Ларри Крэйн увидел повод для своих окропленных ругательствами причитаний. Он называл негров трусами, недостойными касаться останков лучших парней, хотя это армейское начальство не использовало их в бою. Так было до тех пор, пока зимой 1944 года офицеры, подобные генералу Дэвису, не стали допускать чернокожих солдат в боевые пехотные подразделения и дивизия Буффало не начала с боями пробиваться сквозь Италию. У Холла не возникло много проблем с неграми. Да, Марк предпочел бы не спать с ними на соседних койках и, дьявол его побери, не стал бы пить с ними из одной бутылки. Но он понимал, что они могли словить пулю так же, как его белый сосед, и, пока они направляли свое оружие в нужную сторону, он был рад носить с ними одну униформу. По сравнению с Ларри Крэй-ном это делало Марка Холла настоящим оплотом либерализма, но Холлу хватало ума не слишком афишировать это, он только изредка возражал Крэйну или просил того держать свой проклятый рот на замке и не распускать свой окаянный язык. Время от времени Холл пытался увеличивать дистанцию между собой и Ларри Крэйном, но постепенно пришел к пониманию, что Ларри относится к числу живучих счастливчиков, и все больше держался подле него. Тогда-то они и оказались в Фонфруаде, и узы, связывающие их, стали намного теснее, отвратительнее и неразрывнее.

Шли годы, Марк Холл поддерживал подобие дружбы с Ларри Крэйном, иногда выпивая с ним, когда не удавалось каким-либо образом отговориться от встречи. Ему пришлось пригласить чету Крэйнов на эту треклятую (одно только разорение!) свадьбу, хотя жена ясно дала ему понять, что не хотела бы срамить дочь в столь знаменательный день присутствием Ларри и этой неряхи Санди. Она угрюмо дулась на него целую неделю, пока он не проинформировал ее, что это он оплачивает чертов «знаменательный день», и, если у нее есть проблемы с его друзьями, тогда, возможно, ей следует самой пополнить свой счет в банке да и оплатить с него все расходы по свадьбе.

Да-да, именно так все и прозвучало. Какой он крутой парень, переругавшийся с женой, чтобы прикрыть свой собственный позор и свою вину!

Холл полагал, что и у него на Ларри Крэйна кое-что есть. В конце концов, они были там вместе, и оба оказались замешаны в том, что произошло. Он дал добро Ларри выгодно пристроить часть их находки, а затем принял с благодарностью свою долю. Те деньги позволили Холлу купить часть дилерской сети по продаже подержанных автомобилей и таким образом заложить фундамент всего, что сделало его автомобильным королем всей Северо-Восточной Джорджии. Именно так его величали и в газетной рекламе, и в коммерческих радиопередачах, и на телевидении: Автокороль, Номер один, Повелитель цен, Непобедимый автокороль, Несравненный и незаменимый король подержанных авто.

Это была империя, выстроенная на дельном и разумном управлении, низких накладных расходах и небольшой крови. Именно небольшой. На фоне всей крови, пролитой за годы войны, та кровь была чуть больше, чем маленькое пятнышко. После того дня они с Ларри никогда не обсуждали случившееся. И Холл надеялся, что им никогда не придется обсуждать это снова, до самой смерти.

Смерть — и это любопытнее всего — всегда в конце концов случается.

* * *

Санди Крэйн сидела на табурете у кухонного окна и наблюдала, как ее муж, подобно Тарзану, усмиряющему змею, сражается с садовым шлангом. Она затянулась ментоловой сигаретой и стряхнула пепел. О, как ее муж ненавидел этот пепел в раковине! Утверждал, будто из-за этого пепла от раковины разило старым монетным двором. Санди же считала, что раковина и без того довольно воняла и дополнительный запах от пепла не вносил никакой дисгармонии в уже имеющиеся ароматы. Если не дать Ларри повода скулить из-за запаха ее сигарет (она была в этом убеждена), он найдет, к чему еще придраться. По крайней мере она получала некоторое удовольствие, и это давало ей силы. Тем более не сравнить же ее ментоловые с той вонючей дешевкой, которую он покупает себе.

Ларри теперь присел на корточки, все так же безрезультатно пытаясь распутать шланг, и снова потерпел неудачу. Сам виноват. Она постоянно твердила ему, что если бы он не был упрям и ленив, как ослиный зад, и нормально скручивал бы шланг после использования, а не закидывал как попало в гараж, то не имел подобных проблем. Но Ларри не был бы Ларри, если бы слушался советов кого-либо и менее всего — собственной жены. Так он и потратил всю жизнь, выкарабкиваясь из тех волчьих ям, в которые сам себя и загонял, а она потратила свою жизнь на вечные «я же тебе говорила!».

Кстати, об ослиной заднице. Со своего наблюдательного пункта Санди теперь отчетливо видела расселину ягодиц Ларри, оголившуюся из-за сползших штанов. Она едва могла выносить лицезрение его голого торса. Это причиняло ей почти физическую боль. В нем все было обвислым и ослабевшим: ягодицы, живот, малюсенький морщинистый орган, теперь фактически лысый, как и его такая же малюсенькая морщинистая голова. Не то чтобы она сама оставалась еще конфеткой, нет, но она была моложе, чем ее муж, и знала, как лучше преподнести то немногое, что имела, скрывая недостатки. Кое-кто из мужчин имел возможность обнаружить несовершенство Санди Крэйн, хотя и несколько поздновато, когда спадала на пол ее одежда, но они все-таки справлялись со своей задачей. Будь она менее женщиной, она бы не знала, кого презирать больше: мужчин или себя. Санди Крэйн по этому поводу особо не волновалась и, как и в большинстве других аспектов своей жизни, научилась в одинаковой мере презирать всех, кроме себя.

Она была на двадцать лет моложе мужа, да и встретила Ларри, когда тому пошел уже шестой десяток. В нем и тогда не на что было посмотреть, но его материальное положение отличалось стабильностью. Он владел баром и рестораном в Атланте, которые потом, когда «гомики» облюбовали этот район, продал явно себе в ущерб. Это и был ее Ларри, по тупости превосходящий до отказа набитый автобус безъязыких глухонемых идиотов! Из-за своего предвзятого мнения не заметивший, что геи, обитавшие по соседству, оказывались бесконечно богаче, чем его тогдашняя клиентура, и уж, конечно, шикарнее. Он продал бизнес, возможно, за четверть его нынешней цены и с тех пор все бушевал и никак не мог успокоиться. Та продажа превратила его в еще большего расиста и ненавистника сексуальных меньшинств, чем он был прежде, хотя уж куда больше. Ведь Ларри Крэйну, чтобы совсем ничем не отличаться от тех, кто сжигает деревянные кресты на задних дворах, оставалось лишь надеть на голову наволочку и проделать в ней дырочки для глаз.

Иногда она задавалась вопросом, что, черт побери, вообще заставляло ее оставаться с Ларри. Но тут же останавливала себя, прекрасно понимая, что встречи урывками в номерах мотелей или в спальнях других женщин вряд ли могли перейти в разряд длительных отношений с солидным финансовым подкреплением. С Ларри она по крайней мере имела дом, машину и умеренно комфортный образ жизни. Немногочисленные запросы Ларри становились все непритязательнее теперь, когда сексуальный «двигатель» отказал ему полностью. Да к тому же он так раздражался и так кипел яростью на весь мир, что это был только вопрос времени, когда его хватит удар или сердечный приступ. Даже злополучный садовый шланг мог сослужить ей службу, если она сумеет научиться держать свой рот закрытым достаточно долго.

Санди выкурила сигарету, зажгла другую от тлеющих угольков, затем бросила окурок в контейнер для мусора. На столе в ожидании, когда Ларри вернется от своих трудовых подвигов, лежала газета. Нужно же было ему откуда-то почерпнуть повод для жалоб на оставшуюся часть дня. Она взяла газету со стола и стала листать ее, хотя и сознавала, что этого простого действия с лихвой хватит, чтобы заставить ее мужа закипеть от злости. Он любил первым читать газету. Он ненавидел, когда от страниц газеты на него шел запах духов и ментола. А как он бушевал при виде измятых, скомканных, а то и порванных во время чтения страниц! Но если ей не удастся просмотреть газету теперь, то к тому времени, когда она получит эту газету, все новости будут уже с бородой и больше того — пропахнут запахом уборной, так как ее муж, казалось, лучше всего концентрировался, сидя на толчке, подвергая свое состарившееся тело очередной экзекуции по вымучиванию застойных испражнений.

В газете ничего интересного не было. Никогда не было. Санди не знала, что она каждый раз ожидала в ней найти. Она ведь знала, какое разочарование ждет ее, и все равно открывала. Она занялась просмотром почты. Она всегда вскрывала всю почту, даже письма, адресованные лично мужу. Ларри бесился и стонал, когда она делала это, но по большей части сам потом отдавал ей их, чтобы она разобралась во всем сама. Ему всего лишь нравилось притворяться, будто он все еще при деле. Этим утром, однако, Санди не была в настроении выслушивать его бредовые придирки и вскрыла только те конверты, которые обещали хоть немного развлечь ее. Обычная макулатура, всякий хлам, хотя на всякий случай она откладывала присланные купоны на скидки. Пришли какие-то счета, и опять предлагали какие-то кредитные карточки, чтоб они ими подавились, и бланки подписки на журналы, которые никогда не будут читаться.

А вот и какой-то конверт, похожий на официальное уведомление. Она открыла его и прочла вложенное письмо, затем перечитала, чтобы убедиться, что правильно поняла все детали.

К письму прилагались две цветные фотокопии страниц из каталога аукционного дома в Бостоне. «Ничего себе! — подумала Санди. — Нет, ничего себе!» Пепел от сигареты упал на бумагу. Она смахнула его. Очки Ларри для чтения лежали на полке около его витаминов и лекарств для лечения ангины. Санди схватила их и наспех вытерла кухонным полотенцем. Муж ни черта не сможет прочесть без своих очков.

Ларри все еще боролся со шлангом, когда ее тень упала на него. Он поднял голову.

— Не загораживай мне свет, черт возьми! — пробурчал Ларри, затем увидел, что жена сделала с его газетой, которую зачем-то машинально захватила с собой, и теперь та, скрученная, торчала у нее из-под мышки. — Дьявол, во что ты превратила газету? — возмутился он. — Теперь ее только в птичью клетку класть.

— Забудь ты эту проклятую газету. На, читай. — Она протянула ему письмо.

Он поднялся, задыхаясь и подтягивая штаны на свой худой живот.

— Не могу же я читать без очков.

Она протянула ему очки и нетерпеливо наблюдала, как он посмотрел стекла на свет, потом стал вытирать их грязным краем своей рубашки и только потом надел на нос.

— Что это? — продолжал бурчать он. — Что такое важное ты притащила сюда, и зачем тебе понадобилось превращать мою газету в тряпку?

Она ткнула пальцем на важные строчки.

— Черт побери! Вот это да! — воскликнул Ларри.

И впервые почти за десятилетие Ларри и Санди Крэйн наслаждались моментом разделенного удовольствия.

Ларри Крэйн держал жену подальше от своих дел. Это был его принцип. На заре их отношений, Ларри не раз обманывал доверие Санди и по очевидным причинам предпочитал не вдаваться в подробности своих дел. С тех пор он так и придерживался принципа, что даже небольшое знание — опасная вещь.

Одно из немногих оставшихся пристрастий Ларри — его увлечение скачками — вышло из-под контроля, и он задолжал деньги таким людям, которые не любили долго размусоливать с подобными вопросами. Два дня назад они твердо обозначили свою позицию, когда Ларри заплатил часть долга, достаточно существенную, чтобы позволить ему продержаться еще пару-другую недель. Его дом был единственным достоянием, которое он мог реально обратить в наличные, поскольку даже продажа автомобиля не покрыла бы его долги, но он не представлял, как заставить Санди одобрить продажу дома и переезд в какую-нибудь собачью конуру ради оплаты его пагубных пристрастий.

Конечно, он может попытаться обратиться к Марку Холлу, но из этого колодца он уже вычерпал почти всю воду пару лет назад, и только абсолютное отчаяние заставит его припасть к нему снова. В любом случае Ларри затеял бы опасную игру, если бы снова разыграл эту карту. Шантажировать старину Холла небезопасно, а Ларри Крэйн не имел никакого желания провести остаток жизни в тюрьме. Он полагал, что Холл знает это. Старый Холл бывал разным, но глупым не был никогда.

Итак, Ларри Крэйн боролся с садовым шлангом и думал, нет ли резона как-нибудь избавиться от Санди. Например, удушить ее этим шлангом и утопить тело, а затем получить страховку. Вдруг тень самой Санди упала на него. Ларри знал, что шансов успешного убийства жены у него не больше, чем шансов на управление «Плейбоем» в те дни, когда Хью Хефнеру немного нездоровится. Санди была крупной и сильной женщиной, к тому же всегда начеку. Да он только замахнется на нее, как она сломает ему хребет, словно он соломинка в каком-то из ее любимых дешевых коктейлей.

Но по мере того как Ларри читал и перечитывал письмо, до него доходило, что, на его счастье, ему не придется прибегать к столь отчаянным мерам. Ларри когда-то видел нечто похожее на описание в присланных фотокопиях, но он и не подозревал, что это вообще могло стоить денег, а теперь вот читал, будто это могло бы принести ему десятки тысяч долларов. Но «могло бы» еще вовсе не означало наступления события. Тем, что разыскивали эти люди, он, Ларри Крэйн, фактически не владел на данный момент, а владел этим Маркус Е. Холл, Автокороль.

* * *

В то время как Марк Холл по-прежнему официально оставался главой фирмы, старик уже давно лишь номинально управлял фирмой. Его сыновья, Крейг и Марк-младший, приняли на себя ежедневное управление семейным бизнесом уже почти десять лет назад. Джинни, его дочь, получила долю в двадцать процентов, поскольку Крейг и Марк-младший отвечали за всю работу, пока Джинни только сидела и ждала свои деньги, чтобы потратить их. Джинни, правда, видела все это немного в ином свете и последние пять лет при каждом удобном случае поднимала бучу по этому поводу. Король видел в поведении дочери руку ее мужа Ричарда. Дик (а сыновья Марка иначе и не называли Ричарда и в лицо, и за глаза, и всегда с некоторым привкусом яда, поскольку хорошее образование не мешало им разбираться в уличном жаргоне, а на улице этим именем принято называть мужское достоинство) был юристом, а если и существует порода грызунов, которые ради денег могут прогрызться в самое сердце семьи и выгрызть его полностью изнутри, так эта порода называется юристы. Они все оправдывают деньгами. Король подозревал, что стоит ему умереть, как Дик начнет предоставлять в суд всякие свои бумаги и требовать большей доли в бизнесе, ссылаясь на те времена, когда сама Дева Мария была в трауре. Собственные законники Короля уверяли его, что ничего в безупречно составленных и должным образом оформленных бумагах фирмы не допускает двойного толкования, но на то они и законники, чтобы внушать своему клиенту то, что, по их мнению, он желает от них услышать. Не миновать сыновьям судебных разбирательств после его смерти, в этом Марк Холл не сомневался. И в результате распадется на части и его любимое детище, дилерская сеть, и не менее любимая семья.

Король стоял у офиса основного фирменного салона на дороге номер 1, потягивая кофе из большой кружки, украшенной золотой короной. Он все еще любил поработать здесь пару дней и делал это каждый месяц. Другие продавцы не возражали, ведь все, что он зарабатывал на комиссии, складывалось в общий котел. В конце каждого месяца тянули жребий, и все комиссионные шли к какому-то одному из продавцов или продавщиц, поскольку теперь в сети работали две женщины и им удавалось продавать уйму автомобилей тем мужчинам, у которых имелся привод от содержимого их штанов к содержимому их бумажников. Выигравший платил за пиво и ставил угощение, так что все были счастливы.

Было четыре часа дня: мертвое время да еще будний день в середине месяца. Король и не ожидал многого. Так, забежит кто-нибудь в конце дня, когда станут закрываться офисы, но у них в карманах пусто.

Но неожиданно в дальнем секторе салона он увидел мужчину, склонившегося над ветровым стеклом «вольво» 2001 года выпуска, V70 Турбо-вагон, 2,4-литровый движок, кожаный салон, AM/FM-кассетник / CD-плеер, крыша от солнца, пробег 45 000 миль. Эту машину прежние хозяева явно считали сделанной из яичной скорлупы — ну ни единой царапины за все время, пока на ней ездили. Мальчики Короля выставили ее за двадцать тысяч, и торг был вполне уместен. Козырек от солнца да еще темные очки на носу — его лицо из офиса и не разглядишь толком! Правда, все равно видно, какой этот тип старый и сильно потертый. Зрение Короля уже подводило его, но, стоило ему сфокусировать на субъекте внимание, он за тридцать секунд осмотра мог рассказать о человеке столько, сколько все эти заумные психологи не могли и после долгих лет учебы.

Король поставил кружку на подоконник, поправил галстук, вытащил ключи от «вольво» из ящика и направился в зал. Кто-то поинтересовался, не понадобится ли ему помощь, кто-то весело рассмеялся вдогонку. Король знал: сотрудники салона присматривали за ним, притворяясь, будто не делают этого.

— Этот парень постарше меня будет. Как бы не помер, прежде чем я заставлю его подписать бумаги.

Раздался новый взрыв смеха. Король увидел, что старикашка открыл дверь «вольво» и проскользнул на сиденье водителя. Хороший знак. Заставить их сесть в проклятый автомобиль — задача сложная, ну а уж после тест-драйва грех не заполучить клиента. Ведь продавец, хороший парень, выкроил время из своего напряженного графика только ради этой ознакомительной поездки. Он знал немного о спорте, возможно, ему нравилась та же самая музыка, раз он прошелся по всей шкале и нашел то, что вызвало улыбку. И после всего этого... В общем, разве приличный человек может не выслушать теперь рассказ о достоинствах этого прелестного автомобиля? И... эх, здесь жарковато, пойдемте лучше поговорим в прохладном офисе, да еще со стаканом холодной содовой в руке, уф-ф, хорошо! А, вы хотите переговорить сначала со своей женой? Вы правы. Но ей непременно понравится этот автомобиль: он безопасный, опрятный, у него гарантированная возможность получить хорошую цену потом, когда соберетесь его перепродавать. Да, вы можете уйти, не подписав бумаги, но, когда вернетесь после разговора с женой, машины здесь уже может и не оказаться. И зачем вам эта беседа с вашей милой женой, вы и так знаете, что она скажет вам то же самое, что и я: это дешево. Вы дадите ей надежду, а затем приведете сюда, чтобы выяснить, что этого малыша уже продали, и окажетесь в худшем положении, чем были прежде, когда все это затеяли. Поговорите с банком. У нас отличный финансовый пакет, намного лучше, чем в любом банке. Да что вы пугаетесь? Это только числа: вам никогда не придется выплачивать так много...

Король добрался до «вольво», наклонился и заглянул в окно машины.

— Рад вас видеть. Как ваши де...

Слова замерли на губах. В машине сидел Ларри Крэйн собственной персоной, с немытыми волосами, забитыми грязью морщинистыми складками на лице, и усмехался ему всеми своими желтыми зубами.

— Ну, я-то, отлично, Король, просто великолепно.

— Пришел выбрать машину, Ларри?

— Да, подыскиваю, Король, это точно, но пока не покупаю. Бьюсь об заклад, ты мог бы дать мне скидку, по старой памяти, вроде как фронтовики оба.

— Ты прав, могу и скинуть в цене для тебя.

— Да, — сказал Ларри. — Бьюсь об заклад, ты мне скинешь цену, и я в ответ тебе скину.

Он приподнял одну ягодицу и испортил воздух. Король кивнул, но теперь даже остатки напускной теплоты, которую он едва сумел продемонстрировать, улетучились.

— Не нужна тебе никакая машина, вовсе не нужна, Ларри. Чего тебе тут надо?

Ларри Крэйн наклонился и открыл пассажирскую дверь.

— Садись со мной, Король. Открой окно, а то задохнешься от вони. У меня к тебе предложение.

Король не сел в машину.

— Денег от меня, Ларри, ты не получишь. Я давно тебе это объяснил. Наши счеты закончены.

— Я и не прошу денег. Садись же, старина. Тебе это ничего не стоит, послушать-то можно.

Король с хрипом набрал воздуха. Он с тоской посмотрел на свою контору наверху, жалея, что вообще не проигнорировал этого посетителя, затем заставил себя сесть в «вольво».

— У тебя от этого дерьма ключи есть? — спросил Ларри.

— Да, я взял.

— Тогда давай с тобой покатаемся. Надо бы поговорить с тобой.

* * *

Франция, 1944 год

Французские цистерцианцы привыкли хранить тайны. Монастырь в Понтиньи, что в Бургундии, с 1164 по 1166 год давал приют Томасу Бекету, английскому прелату, сосланному за противодействие Генриху II, пока сам прелат не решил вернуться в свою епархию, где его и убили за его же хлопоты. Лох-Дье, в Марселе, в Миди-Пиренеях, предоставили убежище для Мо-ны Лизы во время Второй мировой войны — сочетание высоких крепостных стен и огромных владений послужило хорошим доводом для предоставления убежища этой знатной даме. Другие монастыри, далекие от войны, хранили и свои собственные сокровища: цистерцианцам из Лох-Киндара в Шотландии было поручено сохранить забальзамированное сердце лорда Джона Баллиола, умершего в 1269 году, и его жены, леди Деворгиллы, последовавшей за ним двумя десятилетиями позже; в «Злата Коруна» в Чешской Республике прятали шип, по легенде, из тернового венца, надетого на голову самого Христа, выкупленный у короля Людовика Премышлем Отакаром П. Но все это были известные реликвии, о них знали, знали, что их хранят монахи, и вплоть до двадцатого столетия мало кто беспокоился о том, что сами монастыри могут подвергнуться опасности из-за оберегаемых ими церковных реликвий.

Но в монастырях в глубочайшей тайне хранились и иные ценности. Укрытые за стенами подвалов или в пределах больших алтарей, они подвергали опасности и монастырские стены, и обитателей монастырей. От аббата к аббату тайно передавалось это знание, и лишь очень немногие ведали, что скрывается под библиотекой в Салеме в Германии или под декоративными плитами, которыми вымощен пол церкви в Булэнде в Северном Йоркшире.

Или в Фонтфруаде.

Монахи селились в Фонтфруаде еще с 1093 года, хотя первое формальное сообщество, вероятно составленное из бывших отшельников ордена бенедиктинцев, было создано в 1118 году. Само аббатство Фонтфруад появилось в 1148 или 1149 году и стремительно превратилось в надежное укрепление на линии фронта в борьбе против ереси. Когда Римский Папа Инокентий III пошел против Манишеанс, его легатами были два монаха из Фонтфруада, один из которых, Пьер Кастельно, был впоследствии убит. Еще один аббат Фонтфруада вел кровавый крестовый поход против Альбижансьанс и как поборник веры поднял своих монахов против сил Монсегура и Кверибю, которых привечали либералы Арагона. Не было, возможно, ничего неожиданного в том, что Фонтфруад наконец получил заслуженную награду за свою несгибаемость, когда один из его аббатов, Жак Фоурниер, стал Римским Папой Бенедиктом XII.

Аббатство Фонтфруад было в придачу еще и богато, его процветание опиралось на 25 усадеб и ферм со стадами более чем в двадцать тысяч голов крупного рогатого скота. Но постепенно монахи стали беднеть. Во время Французской революции Фонтфруад превратили в приют города Нарбон. Как ни странно, в этом было спасение Фонтфруада, поскольку аббатство сохранилось, тогда как многие другие запросто подвергались разрушению. Цистерцианцы еще не раз процветали в своем аббатстве с 1858 до 1901 года, когда государство выставило Фонтфруад на продажу и его приобрела и отреставрировала пара французских покровителей искусства из Лангедока.

И всегда, даже тогда, когда ни один монах не спасал свою душу в монастырских кельях, Фонтфруад не оставался без пристального внимания цистерцианцев. Они пробирались туда, когда там располагался приют, проявляя заботу о больных и увечных в облике обывателей, и они возвратились в его окрестности, когда богатые благотворители Густав Файет и его жена Мадлен д'Андок приобрели здание монастыря, чтобы не дать вывезти этот архитектурный шедевр в Соединенные Штаты. Меньше чем в миле от Фонтфруада находится небольшая церковь, далеко более скромное посвящение Богу, чем ее грандиозный сосед, и оттуда цистерцианцы внимательно следили за Фонтфруадом и его тайнами. Почти 500 лет монастырь оставался нетронутым, пока Вторая мировая война не вступила в свою заключительную стадию и в округе не появились солдаты.

— Нет. О-хо-хо! Я тоже получил такое же письмо, но выбросил его в мусорку.

Марк Холл в отличие от Ларри Крэйна понимал, что времена изменились. В те месяцы после войны в мире все еще царил хаос, и можно было легко избежать неприятностей, всего лишь проявляя некоторую осторожность. Сейчас все изменилось. Он внимательно просматривал газеты и следил за публикациями по делу Мидора с особым интересом и беспокойством. Джо Том Мидор служил в армии США во время Второй мировой войны и утащил манускрипты и ковчег для мощей из пещеры, расположенной близ Кведлинбурга в Центральной Германии, где городской собор спрятал свои сокровища на время боевых действий. В мае 1945 года Джо Том отправил свои трофеи матери. Вернувшись, он показывал их женщинам в обмен на их сексуальную благосклонность. Мидор умер в 1980 году, и его брат Джек и сестра Джейн решили продать эти трофеи, тщетно попытавшись замаскировать их происхождение. Стоимость сокровищ приближается к 200 миллионов долларов, но Мидоры получили только три миллиона. Кроме того, продажей этих ценностей они привлекли к себе внимание прокурора Восточного Техаса, Кэрола Джонсона, который в 1990 году начал международное расследование. Шестью годами позже Большое жюри предъявило Джеку, Джейн и их адвокату Джону Торигану обвинение в незаконном сговоре с целью реализации краденых сокровищ. Эта статья тянула на десять лет тюремного заключения и уплату штрафов до 250 тысяч долларов.

То, что они избежали такой участи и заплатили только 135 тысяч долларов, для Марка Холла было уже не столь существенно. Он твердо осознал, что для них обоих лучше всего унести с собой в могилу знание о существовании остатка их находки из Фонтфруада. Но тут подвернулся этот жадный тупица Ларри Крэйн, способный навлечь на них невероятные бедствия. Холла и так уже сильно обеспокоили эти письма. Их появление означало, что кто-то неведомый проследил связи и сделал определенные выводы. Если они притаятся и откажутся заглатывать приманку, то, возможно, Холлу все же удастся сойти в могилу, не растратив наследство детей на оплату юристов.

Они припарковались на подъезде к дому Короля. Жена Холла поехала навестить Джинни, поэтому там стоял только один автомобиль. Ларри дрожащей рукой коснулся локтя Короля. Король попытался стряхнуть ее, но Ларри уже двумя руками обхватил и крепко сжал его локоть.

— Давай посмотрим. Это все, что я прошу. Нам надо только сличить с фотографией и удостовериться, что у нас с тобой именно то, что они ищут. Эти люди отваливают такой куш! Это же уйма денег.

— У меня есть деньги.

— Ну и пусть, но я-то, мать твою, их не имею! — закричал, не сдержавшись, Ларри Крэйн. — Я в полном дерьме, Король, влип по самые уши. У меня проблемы.

— Какие проблемы могут быть у такого старого козла, как ты?

— Ты же знаешь, я всегда любил играть на скачках.

— Ах ты, мать честная! Я знал, что ты из тех придурков, которые мнят себя умнее остальных идиотов, но играть на бегах вправе только те, кто может позволить себе проиграться. Насколько я помню, ты уж точно не возглавляешь подобный список.

Крэйн проглотил оскорбление и снес удар. Ему хотелось наброситься на Короля и дубасить его головой о новенькую деревянную приборную панель скандинавской мерзости, но этим он ни на йоту не приблизится к деньгам.

— Пусть так, — прошипел он, и на какое-то мгновение Крэйн обнажил ненависть к самому себе, так тщательно затаенную под слоем ненависти к другим. — Нет у меня твоих талантов, это уж точно. И женился я неудачно, и в делах не туда попер. И детей у меня нет, но, может быть, к лучшему. Я бы и с ними напортачил. Думаю, все говорят, что так мне и надо, за все получил по заслугам. — Он ослабил хватку. — Но эти жлобы, они меня растопчут, Король. Они заберут мой дом, их ничто не остановит. Дьявол, это единственное, что у меня осталось из того, что имеет цену, но при этом мне от них все равно не отвертеться, а я не смогу вынести боли. Все, о чем я прошу тебя, — посмотреть на нашу вещь, подходит ли она. Может, мы смогли бы договориться с теми парнями, которые ищут ее. Мы можем обтяпать все без шума, и никто никогда ничего не узнает. Прошу тебя, Король, сделай это для меня, и ты никогда больше не увидишь меня. Знаю, тебе не нравится, что я все время верчусь подле тебя, и твоей жене тоже, она спит и видит меня горящим в аду, и она с удовольствием спустила бы меня с лестницы при случае, но меня это нисколечко не волнует. Я только хочу услышать, что скажет этот парень, и мне надо знать, что у нас с тобой есть именно то, что он ищет. Я принес свою часть.

Он вынул засаленный коричневый конверт из целлофанового мешка, который лежал на заднем сиденье. Внутри была маленькая серебряная коробочка, очень старая и очень потертая и исцарапанная.

— Я почти забыл про нее, — объяснил он.

От одного взгляда на эту вещицу здесь, у порога его собственного дома, у Холла по телу пробежали мурашки. Он с самого начала не знал, зачем они прихватили и эту коробочку. Разве только внутренний голос подсказал ему, что вещь эта необычная, возможно, даже очень дорогая. Ему думалось, он сразу же понял ее ценность, даже если бы тогда никто не погиб за нее.

Но это было тогда, когда его кровь была все еще горяча.

— Я не знаю, — сказал Король.

— Доставай, — прошептал Ларри. — Давай соединим их и удостоверимся.

Король замер и ничего не отвечал. Он смотрел на свой славный дом, аккуратно подстриженную лужайку, окно спальни, которую он делил с женой. "Если бы я мог уничтожить только один кусок моей жизни, если бы я мог вернуться назад и не совершить только одно это действие! Все, что пришло потом, все мое счастье и вся моя радость были отравлены этим поступком. За все блаженства в жизни, за все богатство, которое я накопил, и за то положение, которое я получил, я никогда не знал ни единого дня покоя ".

Король открыл дверь машины и медленно направился к дому.

* * *

Рядовой Ларри Крэйн и капрал Марк Т. Холл попали в серьезную переделку.

В то время как главные американские силы продолжали движение в восточном направлении, их взвод был назначен в патруль в Лангедоке и попал в западню за деревней Нарбон. Их встретили немцы в коричневой с зеленым камуфляжной форме, поддержанные полугусеничной машиной с тяжелой пушкой.

Эта униформа и подвела американцев. Из-за нехватки снаряжения некоторые подразделения все еще использовали экспериментальный камуфляж, состоявший из двух частей артикула М образца 1942 года, который походил на типичную поношенную форму Вафен СС в Нормандии. Холлу и Крэйну уже доводилось оказываться в подобной ситуации по ходу боевых действий, когда их подразделение открыло огонь по четверке стрелков 2-й бронетанковой части, которые оказались отрезанными в ожесточенной борьбе со 2-м соединением войск СС около Сент-Дени-ле-Гаст. Двоих стрелков застрелили, прежде чем те получили возможность доказать свою принадлежность к американцам, еще один умер от ран.

Лейтенант Генри сам произвел фатальный выстрел, и Марка Холла иногда мучил вопрос, не потому ли лейтенант в тот критический момент позволил вражескому отряду выдвинуться из темноты раньше, чем приказал своим парням открыть огонь.

Но было уже слишком поздно. Холл никогда не видел, чтобы какое-нибудь воинское подразделение двигалось с такой скоростью и точностью, как те немцы. Одна минута — и они оказались перед американцами, в следующую минуту они уже были рассеяны среди деревьев с обеих сторон дороги, быстро и спокойно окружая врага, чтобы окончательно добить его. Капрал Холл и рядовой Крэйн каким-то чудом уцелели. Они оказались в заполненной жижей канаве и лежали там, пока кругом рвались снаряды, а деревья и кустарники рассыпались в щепки, разлетавшиеся в воздухе, как стрелы.

— Немцы, — сказал Крэйн совершенно некстати. Лицо его было вымазано грязью. — Здесь не должно быть никаких немцев, их же здесь не осталось. Какого дьявола они делают в Нарбоне?

«Нас убивают, — подумал Холл. — Убивают, вот что они тут делают». Но Крэйн был прав: немецкие войска отступали из этого района, а эти солдаты явно продвигались вперед. У Холла кровь текла по лицу и волосам, а взрывы кругом все продолжались. Их товарищей разрывало на части. В живых оставалась только горстка, и Холл мог видеть, как немецкие солдаты приближаются к уцелевшим, чтобы прикончить их. Немцы постепенно переставали прятаться, так как потребность в этом отпадала.

Эти немцы сильно отличались от других. Они имели какую-то цель.

Он услышал, как хнычет Крэйн. Холл чувствовал его дыхание, поскольку Крэйн вплотную притиснулся к капралу в надежде, что тело Холла обеспечит ему хоть какое-то прикрытие. Холл все понял и с силой толкнул Крэйна.

— Чего ты жмешься ко мне?!

— Мы должны держаться вместе, — взмолился Крэйн.

Звуки орудийного огня становились теперь все реже, и они слышали только одиночные очереди немецких автоматов. Холл знал, что это приканчивают раненых.

Он пополз через подлесок. Секундой позже за ним последовал Крэйн.

* * *

Много миль отделяло их сейчас от того злополучного места, много лет отделяло их от событий того дня. Ларри Крэйн сидел в «вольво» с кондиционером и тер пальцем крест, вырезанный на шкатулке. Он пытался вспомнить, чем была примечательна бумага, которая когда-то хранилась в этой коробке. Он припомнил, как разглядывал написанное на ней, но ничего не сумел понять и поэтому отложил ее в сторону. Он только догадался, что это латынь, но, скорее всего, какие-то обрывки слов. Что-то реальное заключалось в ином — в паре крошечных буковок, тщательно выведенных в правом верхнем углу пергамента. И Марка Холла, и Ларри Крэйна больше привлекли иллюстрации на присланных фотокопиях. Они напоминали наброски для какой-то статуи, но непонятно было, почему кому-то пришло в голову сотворить подобную статую из чего-то, что явно напоминало кости, кусочки высушенной кожи — останки, не то человеческие, не то каких-то животных.

Но кому-то все это вдруг понадобилось, и, если Ларри Крэйн прав, эти люди готовы заплатить щедрое вознаграждение.

Два солдата бесцельно блуждали в отчаянных попытках найти убежище, чтобы укрыться от дикого, неожиданно нагрянувшего холода, который становился все ощутимее, и от немцев, которые, возможно, теперь прочесывали местность в поисках оставшихся в живых, чтобы об их появлении никто не смог сообщить превосходящим силам противника. То была вовсе не отчаянная атака погибающих, не последняя, бессмысленная попытка немцев сдержать союзнический поток вроде действий тевтонского короля Канута.

Эсэсовцы явно специально десантировались в этом месте, возможно, по пути захватили американский бронетранспортер. И Холл не сомневался, что они имели какую-то очень серьезную тайную задачу. Эта уверенность была подкреплена увиденным, когда они с Крэйном отступили: люди в штатском, появившиеся из укрытия за бронетранспортером, явно направляли действия солдат. Но какое это имело сейчас значение для Холла? Никакого.

Ему оставалось только надеяться, что дорожка, которую они с Крэйном выбрали, уведет их как можно дальше от того места, куда направлялись немцы.

Мало-помалу они поднялись на какую-то возвышенность и наконец оказались в необитаемой части Корберийских холмов. Никаких зданий поблизости, никакого выпаса домашнего скота. Холл предположил, что даже если здесь когда-то и паслись стада, все пошло на снабжение продовольствием нацистов.

Начался дождь. Ноги Холла промокли. Высшему начальству почему-то пришло на ум, будто новые походные ботинки на пряжках, с недавних пор поставляемые в войска для солдат, выдержат холодную зиму, если их смазывать жиром. Однако Холл теперь мог поспорить, что даже ранней осенью дело обстояло весьма плачевно. Ботинки, хоть и обильно смазанные жиром, промокали и совсем не держали тепло. Пока они с Крэйном брели по холодной и влажной траве, пальцы ног начало ломить от боли так сильно, что на глазах выступили слезы. В довершение их бед из-за проблем с налаживанием поставок они с Крэйном были одеты только в шерстяные брюки и жакеты «от дядюшки Исаака».

На двоих у них имелись четыре осколочные гранаты, Ml у Крэйна и автоматическая винтовка у самого Холла. У него оставалось еще девять патронов, включая тот, что уже сидел в стволе ружья, а у Крэйна были еще два пояса, итого, в общей сложности, 25 магазинов.

Они также имели четыре НЗ-пайка, по два на каждого — консервы из колбасного фарша и сосисок. Не так уж плохо, но и не слишком хорошо, особенно если те немцы нападут на их след.

— Ты представляешь хоть примерно, где мы? — спросил Крэйн.

— Не имею ни малейшего понятия.

Надо же такому случиться, что из всего их подразделения в живых после той проклятой кровавой резни остались именно они, вдвоем с Ларри Крэйном. Этот парень и впрямь заговоренный. Холл уже походил на подушку для булавок со своими осколками, которые попали в него, а у Крэйна ни одной царапины.

Все же правильно поговаривали у них, что Крэйн заговоренный, и, пока он, Холл, оказывается где-то рядом с ним, частица этой неведомой защиты достается и ему. Достойная причина чувствовать благодарность.

— Холодно, — сказал Крэйн. — И сыро.

— Ты думаешь, я не заметил?

— Ты собираешься идти, пока не свалишься с ног?

— Я собираюсь продолжать идти, пока...

Он замер на полуслове. Они стояли на вершине небольшого холма. Справа от них в лунном свете сияли белые камни. Чуть дальше на фоне ночного неба вырисовывался целый комплекс зданий. Холл мог разглядеть какое-то подобие двух шпилей и много-много темных окон на стене.

— Что это?

— Церковь, а может, и монастырь.

— Ты думаешь, там есть монахи?

— Нет, если у них есть хоть капля здравого смысла.

— И что будем делать? — Крэйн присел на корточки на землю, опираясь на винтовку.

— Спустимся, осмотримся вокруг. Вставай.

Холл ухватил Крэйна за плечо и случайно измазал его кровью.

— Эй, ты меня испачкал, — возмутился Крэйн.

— Ну, прости, я же не нарочно.

* * *

Санди Крэйн говорила с сестрой по телефону. Ей нравился муж ее сестры. Красивый мужчина. Он носил хорошую одежду, и от него всегда приятно пахло. Он и деньги имел, и не боялся тратить их на жену, чтобы та могла выглядеть как можно лучше в этом ее клубе любителей гольфа или на благотворительных обедах, которые они, казалось, посещали каждую вторую неделю и о которых ее сестра никогда не уставала рассказывать ей. Ладно уж, Санди еще утрет ей нос, как только Ларри приберет к рукам те деньги. Только восемь часов прошло с того момента, как она открыла письмо, но Санди уже мысленно раз десять потратила это нежданно свалившееся богатство.

— Да. Ларри, похоже, получит э... какие-то деньги. Какое-то вложение окупилось, и теперь мы... ждем, ну... пока оплатят чек.

Она сделала паузу, чтобы выслушать фальшивые поздравления сестры.

— Что ж, возможно, мы могли бы побывать в твоем клубе как-нибудь и даже узнать про членство.

Санди не могла и подумать, чтобы просить сестру рекомендовать Крэйнов в члены этого шикарного клуба. Но было забавно подергать ее и подразнить. Лишь бы только на этот раз Ларри не удалось зажать от нее деньги или все испортить.

* * *

Холл и Крэйн были уже на расстоянии броска камня от внешней стены, когда увидели тени от движущихся огней.

— Ложись! — прошептал Холл.

Двое солдат вжались в стену и услышали голоса.

— Французский, — сказал Крэйн. — Они говорят по-французски. — Он рискнул заглянуть за стену. — Трое. Оружия я не увидел.

Люди двигались куда-то влево от них. Холл и Крэйн замерли в тени стены, потом пробрались к фасаду главной церкви, где единственная дверь оставалась открытой. Над ней был тимпан с тремя резными барельефами. Хотя они не знали об этом, дверь, за которой они наблюдали, вообще редко открывалась. В прошлом ее отпирали только для того, чтобы принять останки герцогов Наваррских и щедрых дарителей из числа благородных граждан, которых предполагалось захоронить в Фонтфруаде.

Из церкви доносились какие-то странные звуки: будто кто-то двигал там камни и охал от напряжения. Часовой из тени справа от них не спускал глаз с дороги, ведущей к монастырю. Он двигался спиной к солдатам. Холл приблизился к нему, доставая кинжал из-за ремня, выпростал руку, зажал тому рот и прижал кончик ножа к его шее.

— Стой, ни звука. Понимаешь?

Мужчина кивнул. Холл разглядел белую одежду под изодранной накидкой.

— Ты монах? — прошептал он.

Человек кивнул.

— Сколько внутри? Покажи на пальцах.

Монах поднял три пальца.

— Монахи?

Снова кивок.

— Хорошо, мы идем внутрь, ты и я.

Крэйн присоединился к ним.

— Монахи, — сказал Холл, и Крэйн вздохнул с облегчением, Холл тоже немного успокоился. — Все равно надо быть начеку. Ты прикрывай меня.

Он подтолкнул монаха вниз.

На каменном полу церкви лежали золото — чаши, монеты, мечи и кинжалы, — драгоценные камни. Как и сказал монах, внутри были трое: двое, раздетые по пояс, что-то пытались сделать при помощи ломов. По голым спинам ручьем стекал пот, изо рта на холодном воздухе шел пар. Третий монах, самый старый из них, стоял подле, подгоняя их. Его белое одеяние касалось пола, но на ногах были видны сандалии. Он произнес какое-то имя, но, поскольку ответа не последовало, направился к двери.

Холл вошел в часовню. Он отпустил монаха и слегка подтолкнул его вперед. Крэйн встал рядом.

— Все хорошо, — сказал он. — Мы американцы.

Но лицо старого монаха от этой новости не прояснилось, и Холл понял, что тот опасался союзников не меньше, чем немцев.

— Нет, — сказал он, — ты здесь не должен быть. Ты должен идти. Уходи!

Он неплохо говорил по-английски. Монахи, прервавшиеся на короткий отдых, удвоили усилия.

— Не думаю, что должен, — сказал Холл. — Мы попали в беду. Немцы! Мы потеряли много парней.

— Немцы? — встрепенулся монах. — Где?

— Около Нарбона, — сказал Холл. — СС.

— Тогда они скоро будут здесь, — произнес монах.

Он повернулся к часовому и велел тому возвращаться. Крэйн хотел было преградить путь монаху, но Холл остановил его.

— Скажите нам, что вы делаете?

— Лучше тебе не знать. Пожалуйста, оставьте нас.

Большой камень, который монахи пытались поддеть ломами, упал на место, и оба аж взвыли от гнева и разочарования. Один из них с горя опустился на колени.

— Вы хотите все это спрятать?

Наступила тишина.

— Да, — сказал монах после недолгого молчания, но Холл понял, что ему сказали не всю правду. «Интересно, разве монаху пристало лгать в церкви? — неожиданно подумал он. — Наверное, это он от отчаяния».

— Им не справиться вдвоем, — сказал Холл. — Мы можем помочь, правда? — повернулся он к Крэйну, но тот не спускал глаз с сокровищ, лежавших на полу, и ничего не слышал. Холл с силой хлопнул Крэйна по руке. — Я сказал, что мы можем помочь им. Ты как?

— Конечно, — кивнул Крэйн.

Он скинул жилет, положил оружие на пол, и они с Холлом присоединились к монахам. Холл мог видеть, что на головах у них выбриты тозуры. Они повернулись к своему настоятелю, ожидая его решения.

— Bien, — сказал настоятель наконец. — Vite.

От усилий четверых людей камень начал подниматься быстрее, но дело оказалось не из легких. Дважды камень соскальзывал и падал на свое место, пока его наконец не подняли достаточно высоко. Холл заглянул в образовавшуюся нишу.

Там, прямо в земле, лежала серебряная шестиугольная коробка размером примерно в шесть дюймов, залитая воском, чтобы на нее не попадала грязь. Простая коробка, ничем не украшенная. Только крест на крышке. Старый монах опустился на колени и осторожно потянулся за ней. Не успел он взять ее в руки, как снаружи раздался голос монаха, стоявшего на страже.

— Черт побери! — воскликнул Холл. — Только этого нам не хватало.

Старый монах уже запихнул в тайник золото и просил товарищей положить камень на место, но они были измотаны, и у них ничего не получалось.

— Пожалуйста, — произнес монах. — Помогите им.

Но Холл и Крэйн уже направились к двери.

Какие-то люди, человек двенадцать, а то и больше, продвигались по дороге, в отсветах лунного свете поблескивали их шлемы. Позади них появился бронетранспортер и еще больше людей за ним. Оба американца, переглянувшись, растаяли в темноте.

* * *

Холл добрался до верхнего пролета лестницы и потянул за шнур. Свет проникал не во все углы чердака. Жена постоянно уговаривала его установить мансардное окно на крыше или хотя бы заменить лампы в светильнике на более мощные, но Марку, по правде говоря, ничего из этого не казалось первостепенной задачей. Как ни крути, они не так часто сюда и забирались, и он уже давно позабыл, что лежало в большинстве этих коробок и старых чемоданов. Он был слишком стар, чтобы разобраться во всем этом, поэтому примирился без особого труда с тем фактом, что дети сами займутся всем этим барахлом, когда они с Джинни умрут.

Он точно знал, где лежала только одна коробка. На полке со всякими памятными сувенирами военного времени, которые когда-то предназначались для того, чтобы их показывали в кругу семьи, а теперь воспринимались как очередные накопители пыли. Нет, он немного покривил душой. Подобно большинству солдат, он собирал сувениры на войне. Форменные фуражки, пистолет, даже церемониальный меч — все это он нашел на развалинах бетонного дзота на Омахе.

Он поднял их, не задумываясь ни на секунду. В конце концов, если бы он не забрал, кто-то другой сделал это. Прежним хозяевам от всего этого было уже мало толку. По правде говоря, когда он зашел в тот дзот, там лежало обугленное тело того офицера, который недавно был очень гордым обладателем этого меча. Не слишком хорошая смерть — заживо сгореть в забетонированном дзоте от напалма, залившегося внутрь через оружейную щель. Впрочем, в смерти вообще нет ничего хорошего. Но стоило Холлу возвратиться домой, как его желание напоминать себе о войне сильно поуменьшилось, а уж любые мысли о том, чтобы показывать военные сувениры в кругу семьи, и вовсе были отложены, как и сами эти сувениры.

Холл поднялся на чердак, пригибая голову, чтобы не удариться о низкий потолок, и начал прокладывать себе путь между коробками и скатанными ковриками, пока не добрался до нужной полки. Меч все еще лежал там, в оберточной бумаге и прозрачном целлофане, но он ничего этого пока не тронул.

За мечом лежала запертая коробка. Он всегда хранил ее запертой, хотя бы потому, что там находился пистолет и он не хотел, чтобы кто-то из мальчишек, когда они были маленькими, обнаружив его, начал играть с ним.

Ключ хранился в банке с ржавыми гвоздями, подальше от шаловливых ручонок. Он вывалил часть гвоздей на пол, вытащил ключ и открыл им коробку. Рядом стоял дорожный сундук, заполненный старыми, когда-то дорогущими книгами в твердом переплете, на него он и сел передохнуть, держа коробку на коленях. Какая-то она стала тяжелая, много тяжелее, чем отложилось в его памяти, но прошло очень много времени с тех пор, как он открывал ее, а он не становился ни моложе, ни крепче. Вдруг он подумал, что все это плохие воспоминания и старые грехи, которые потяжелели с годами. Эта коробка как раз и была материальным воплощением греха, приобретшего объем, вес и форму. Ему чудилось, что она тянет его голову вниз, как если бы она висела на цепи, обвивавшейся вокруг его шеи.

Он открыл коробку и начал медленно выкладывать содержимое на пол у своих ног: сначала пистолет, потом кинжал. Серебряные ножны с чернением, украшенные главной эмблемой смерти.

Когда-то он самым тщательным образом обработал кинжал, прежде чем убрать его на хранение, и тогдашние его предосторожности не пропали даром. Целлофан снялся легко, и в тусклом свете сверкнуло лезвие, смазывавший его жир придал ему дополнительный блеск.

Он положил кинжал около пистолета и вытащил третий трофей. Многие солдаты привозили с войны железные кресты, снятые с врага, самые простые. Но сейчас Холл держал в руке крест, украшенный венком из дубовых листьев. «Офицер, с которого снял тогда этот крест, должно быть, совершил какой-то особенный поступок, — думал Холл. — Он, наверное, пользовался особым доверием, если его послали в Нарбону, чтобы разыскать монастырь Фонтфруад и забрать то, что хранилось в этом монастыре».

Теперь только два предмета оставались в коробке. Первым был золотой крест, размером в четыре дюйма, украшенный рубинами и сапфирами. Холл сохранил его, наверное, даже помимо своей воли. Он был очень красив, этот крест, и ему иногда казалось, что крест этот символизировал его собственную потерянную веру. Теперь, когда приближалось время смерти, он начал понимать, что не совсем отошел от веры. Крест всегда оставался запертым в глубине чердака вместе с его прошлым и прошлым его жены и детей. По правде сказать, что-то из его прошлого было совершенно бесполезно, о чем-то было бы лучше совсем забыть. Но ведь осталось же что-то в его жизни, что нельзя было вот так отвергать, что хранило свою ценность даже в чердачной пыли, среди всего этого хлама пустых воспоминаний.

Он провел кончиком пальцев по поверхности креста: вот рубин, размером с ноготь его большого пальца. "Я сохранил крест, потому что он стоит очень дорого, — сказал он себе. — Я оставил его, потому что он был великолепен и потому что где-то в своем сердце и душе я все еще верил в его силу, чистоту и совершенство. Я верил в то, что он олицетворял собой. Он всегда лежал на этом месте в коробке, преграждая путь к тому кусочку пергамента на самом дне, олицетворял что-то незыблемое, делая содержание пергамента менее опасным, Ларри Крэйн не понимал этого, не верил ни во что. Но я-то верил. Меня же растили в вере, и я буду умирать в вере. То, что я сделал в Фонтфруаде, ужасно, и я буду наказан за это после смерти. И все же в тот момент, коснувшись кусочка пергамента, я понял, что это было связано с чем-то еще более омерзительным, чем сотворенное мною зло в монастыре во Франции.

Те немцы рисковали жизнью не ради золота и драгоценных камней. Для них это были всего лишь безделушки. Нет, они пришли туда за тем обрывком пергамента, и если тогда и случилось что-то хорошее в мире, так это то, что он не попал к ним в руки. Хотя этого и недостаточно, чтобы спасти меня от проклятия. Нет, мы с Ларри Крэйном будем гореть в аду вместе за содеянное нами той ночью".

* * *

Эсэсовцы со всех сторон спускались вниз по ступенькам, как потоки грязной, мутной воды, и сливались вместе в небольшом внутреннем дворе перед входом в церковь, создавая своего рода почетный караул для четырех в штатском, вылезших из бронетранспортера. Из укрытия Холл видел, как старый монах попытался преградить им путь. Его отшвырнули в руки выстроившихся солдат, а те откинули его дальше к стене. Холл слышал, как он пытался поговорить с офицером высокого чина, тем, с кинжалом на поясе и рыцарским крестом на шее, который сопровождал мужчин в штатском. Монах протягивал ему свой украшенный драгоценными камнями золотой крест. Холл не понимал по-немецки, но было ясно: монах пытался убедить офицера, что он может показать ему, где лежит еще больше всякого золота, если тот захочет.

Офицер резко оборвал его, затем он и те, в штатском, вошли в церковь. Холл услышал крики и короткую автоматную очередь. Затем кто-то громко приказал прекратить огонь — это Холл, уже различавший некоторые немецкие слова, понял. Он не знал, как долго все будет длиться. Как только немцы доберутся до того, за чем они прибыли сюда, они не оставят в живых ни одного свидетеля.

Холл начал пробираться назад, прячась в тени, пока не добрался до деревьев и не уткнулся в бронетранспортер. Пассажирская дверь была открыта, за рулем сидел солдат, наблюдавший за происходящим во внутреннем дворе. Холл вытащил из ножен свой штык и пополз к самому краю дороги. Когда он убедился, что его не видно другим солдатам, он, пригнувшись, перебрался через размытую дорогу и залез внутрь машины. Немец почувствовал его присутствие только в последнюю минуту и уже хотел поднять тревогу, но Холл левой рукой зажал ему рот, а правой воткнул штык в самое сердце.

Насаженный на штык немец задергался, затем замер. Холл пригвоздил его к сиденью, затем проскользнул из кабины в заднюю часть бронетранспортера. Он хорошо видел солдат справа на ступенях лестницы и большую часть тех, кто стоял во внутреннем дворе, но налево от него стена скрывала еще по крайней мере троих. Он посмотрел налево и тут увидел Крэйна, следившего за его действиями из зарослей кустарника. «Хотя бы на этот раз, — подумал Холл, — сделай все правильно, Ларри». Он пальцем показал Крэйну, что тот должен обойти бронетранспортер сзади, не покидая кустарник, чтобы контролировать немцев, невидимых Холлу. Спустя какое-то время Крэйн кивнул и начал двигаться.

* * *

Ларри Крэйн попытался зажечь сигарету, но эти ироды, будь они прокляты, убрали прикуриватель из «вольво», чтобы не поощрять курильщиков портить прошедшую предпродажную подготовку машину табачным дымом. Он обшарил карманы, но его собственная зажигалка куда-то пропала. Он, вероятно, в спешке оставил ее дома, когда собирался на встречу с этим старым хрычом Автокоролем, чтобы осчастливить того перспективой неожиданно свалившегося богатства.

Ларри схватил первый попавшийся под руку пиджак. Он терпеть не мог этот пиджак, во-первых, из-за кожаных заплат на локтях, во-вторых, из-за слишком длинных рукавов, и старался его не надевать, чтобы не походить на еврейского профессора из Нью-Йорка. Ему вовсе не хотелось чувствовать себя старше и меньше ростом. Теперь из-за той спешки, будь она неладна, он не мог закурить. Можно биться об заклад, что Король не запер за собой дверь в дом, когда зашел внутрь. Ларри прикинул, где можно найти спички. Скорее всего, на кухне. В худшем случае, он сможет прикурить от плиты. Ему не впервой, он как-то даже подпалил себе брови, и с тех пор правая бровь росла пучками.

Чертов Король в этом его распрекрасном доме, с его жирной женой, отменными сыновьями и дочерью, этакой откормленной кобылицей, издающей радостное ржание при виде своего хозяина, то бишь мужа. Королю-то нет особой нужды в деньгах, он и так много имел и теперь заставлял своего старого боевого друга корчиться на крюке, пока сам не решит, стоит ли клевать на приманку. Ну и дьявол с ним, как-нибудь заставим его и обтяпаем это дельце. Неужто ему, Ларри Крэйну, позволить переломать себе пальцы только потому, видите ли, что наш Автокороль мучается сомнениями? Ну его к дьяволу, старый ублюдок никогда не открыл бы это дело, если бы не Ларри. Они покинули бы тот монастырь все теми же бедняками, и на старости лет Холл дрожащей рукой считал бы медяки и вырезал отовсюду купоны на скидки, а не строил бы сейчас из себя столпа делового сообщества Джорджии и не жил бы в этом дьявольски шикарном особняке в великолепном районе. «Думаешь, что они по-прежнему будут уважать тебя, если вскроется, как ты достал деньги на покупку того первого твоего салона? Фу ты, ну ты! Да ставлю на кон твою ослиную задницу, не будут. Они всю душу из тебя вынут, из тебя, твоей суки жены и всего вашего жалкого выводка!»

Ларри теперь явно накачал себя до предела. Ему потребовалось время, чтобы заставить свою старую кровь разбушеваться. Не позволит он этому Автокоролю окунуть себя в дерьмо опять, на сей раз не позволит и никогда больше не позволит.

Сигарета насквозь пропиталась ядовитой слюной Ларри Крэйна, когда он зашагал в дом Короля за спичками.

* * *

Офицер появился на пороге церкви, вместе с ним вышли люди в штатском. Один из них нес серебряную коробочку в руках, а остальные — какие-то мешки, очевидно, с награбленным золотом. Вслед за ними появился кто-то из тех монахов, которым Холл и Крэйн помогали сдвигать камень. Его со связанными руками вывели два эсэсовских солдата и поставили у стены рядом с аббатом и монахом, караулившим у дверей часовни. С его места было видно троих монахов, четвертый, похоже, был уже убит, а остальных явно ожидала та же участь. Аббат было взмолился о чем-то, но офицер уже повернулся к нему спиной и велел троим солдатам расстрелять пленников.

Холл подвинул ствол пулемета и увидел, что Крэйн наконец добрался до места. Он насчитал двенадцать немцев перед собой. На Крэйна останется всего какая-то горстка, если все пройдет без заминок. Холл глубоко вздохнул, положил руки на огромный пулемет и передернул затвор.

Тишину ночи разорвал оглушительный грохот, мощь оружия сотрясала Холла, пока он стрелял. От столетнего здания отскакивали кусочки камня, когда пули прорывались в монастырь, покрывая оспинками и щербинками фасад церкви и разрушая часть перемычки над дверью, хотя к моменту попадания в стены они уже пролетали сквозь немецких солдат, раздирая их в клочья, словно те были бумажными. Он мельком увидел вспышку от оружия Крэйна, но не мог ничего расслышать. В ушах звенело, в глазах мелькали черные человечки-марионетки в униформе, танцующие в ритм музыки, которую он сам создавал. Он заметил, как исчезла голова офицера, видел, как одного из штатских швырнуло об стену, но тело этого мертвого штатского все еще продолжало дергаться от каждого попадания пуль. Он прекратил обстреливать внутренний двор и лестницу лишь тогда, когда убедился, что все, кто попадал в поле его зрения, убиты. Весь мокрый от дождя и пота, он почувствовал невероятную слабость в ногах.

Когда Крэйн вышел из своего укрытия в кустарнике, Холл тоже вылез из бронетранспортера и оба стали рассматривать свою работу. Внутренний двор и ступени лестницы были залиты кровью, куски тел и костей, казалось, вырастали из трещин, подобно ночецветам. Один из монахов у стены был мертв, убит, возможно, рикошетом или выстрелом умирающего немца. Мешки с церковным добром лежали на земле, часть их содержимого рассыпалась вокруг. Тут же валялась серебряная коробка. На глазах у Холла уцелевший аббат потянулся к ней. Все его лицо было изранено осколками камней, отлетавших от стены, и по нему струйками стекала кровь. Другой монах, тот, что караулил во дворе, уже пытался засунуть золото обратно в мешки. Ни один из них не сказал ни слова американцам.

— Эй, — позвал Крэйн.

Холл посмотрел на напарника.

— Смотри, он собирает наше золото. — Крэйн дулом показал на мешки.

— Почему «наше» золото?

— Мы спасли им жизнь, верно? Мы заслуживаем некоторой награды. Не трогай, — сказал Крэйн, направив дуло на монаха, но монах и не думал прерывать своего занятия. — Arret! — крикнул Крэйн, затем добавил на всякий случай: — Arret! Francais, oui? Arret!

Но монах уже собрал рассыпавшееся добро в мешки и, взяв в каждую руку по мешку, выпрямился, собираясь куда-то пойти. Крэйн выстрелил перед ним на дорожке. Монах замер как вкопанный, подождал секунду или две, затем продолжил свой путь.

Следующие выстрелы попали ему в спину. Он споткнулся, выронил мешки на пол, но удержался, цепляясь за стену церкви. Монах попытался встать, но колени подкосились, и он рухнул в грязь прямо у самого входа.

— Какого дьявола ты стрелял? — заорал Холл. — Ты убил его! Ты убил монаха.

— Это наше, — сказал Крэйн. — Это наше будущее. Я не для того столько всего вынес в этой треклятой войне, чтобы возвращаться домой нищим, да и ты тоже, думаю, не хочешь вернуться на ферму.

Старый аббат безучастно смотрел на бездыханное тело у двери.

— Ты знаешь, что нужно делать, — произнес Крэйн.

— Мы можем уйти.

— Нет, не можем. А если он расскажет кому-нибудь о нас? Он нас запомнил. Нас расстреляют как грабителей, как убийц.

«Нет, это тебя расстреляют, — подумал Холл. — А я буду героем. Я убил эсэсовцев и спас сокровище. Я получу... Что? Благодарность? Медаль? Может, ни то, ни другое. Скажут, что героического я сделал? Да ничего! Направил орудие на группу нацистов. Они даже выстрелить не успели в ответ». Он посмотрел в глаза Ларри Крэйна и понял, что того, первого монаха с раной в груди, убили не немцы. Ларри уже тогда начал осуществлять свой план.

— Ты убьешь его...

— Или?..

Дуло оружия Крэйна замерло в воздухе между Холлом и монахом. Все было ясно без слов.

— Или мы действуем заодно, — сказал Крэйн, — или никаких «мы» больше не существует. Вообще.

Позже Холл доказывал себе, что он бы непременно погиб, не вступи он тогда в сговор с Крэйном, но глубоко внутри себя он знал, что это неправда. Даже тогда он мог дать отпор этому типу. Он мог попытаться заспорить, выждать момен и как-то изменить ситуацию, но он не стал этого делать. Все его прошлые столкновения с Ларри Крэйном подтвердили одно: с этим человеком спорить бессмысленно. Но ведь Холлу хотелось тогда чего-то большего, чем благодарность перед строем, большего, чем медаль. Ему хотелось хорошей жизни, хотелось, чтобы было с чего начать эту хорошую жизнь. Крэйн оказался прав: он не собирался возвращаться домой таким же убогим и нищим, каким уходил на войну. У него не было пути назад, теперь, когда Крэйн убил безоружного монаха, а то и двоих. Пришло время выбора, и в тот момент Холл понял, что, возможно, им с Ларри Крэйном было предначертано свыше найти друг друга и что не такие уж они и разные. Краем глаза он заметил, как оставшийся в живых монах сделал шаг к церковному крыльцу, и направил свой пистолет на него. Холл прекратил считать после пятого выстрела. Когда вспышки кончились и пятна исчезли перед его глазами, он увидел крест, отброшенный в сторону на несколько дюймов от протянутой к нему руки старика. Вокруг, словно рубины, алели капельки крови.

Они несли мешки с золотом и коробочку почти до Нарбона и запрятали их в лесу, за развалинами сельского дома. Через два часа конвой зеленых грузовиков вступил в деревню, и они присоединились к своим соотечественникам, а затем с боями продолжили путь дальше по Европе, проявляя различную степень доблести. Потом их начали отправлять домой. Обоим удалось задержаться в Европе на какое-то время, и они вернулись в Нарбон на джипе, явно великоватом для их трофеев или ставшим великоватым, как только заплатили соответствующую взятку.

Холл нашел выход на людей, занимавшихся антиквариатом, которые в свою очередь действовали в качестве посредников для некоторых из не слишком щепетильных собирателей предметов искусства и древностей, уже прокладывавших свой путь по костям послевоенной европейской культуры. Никто из них не проявил особого интереса ни к серебряной коробочке, ни к ее содержимому. Сам рисунок на пергаменте не производил приятного впечатления, даже если и стоил каких-то денег, то только для специалистов, а не для обычных собирателей ценностей, наводнивших послевоенную Европу. Поэтому Крэйн и Холл поделили этот трофей между собой, Крэйн забрал примитивную серебряную коробочку, а Холл оставил себе пергамент. Крэйн как-то попытался продать коробку, но ему давали за нее совершенный пустяк, и он решил оставить ее себе как сувенир.

По правде сказать, ему почти нравилось вспоминать о случившемся тогда, много лет назад!

Ларри Крэйн нашел какие-то длинные спички в ящике и зажег сигарету. Он разглядывал пустую кормушку для птиц на заднем дворе, когда услышал звук шагов спускающегося по лестнице Холла.

— Я здесь, — сообщил он ему.

— Я не помню, чтобы приглашал тебя в дом, — сказал Холл, входя на кухню.

— Хотелось покурить, а зажигалку дома забыл, — даже не смутился от его грубости Крэйн. — Принес бумагу?

— Нет.

— Ты, да ты... — начал Крэйн, затем замолчал, поскольку Холл двинулся на него. Оба старика стояли лицом к лицу: Крэйн, прижатый спиной к раковине, Холл перед ним.

— Нет, не принес. Говорю тебе, я устал от тебя. Ты всю мою жизнь был как невыплаченный долг, долг, который я так никогда и не смогу выплатить. Но сегодня и здесь все заканчивается.

— Ты кое о чем забыл, дорогуша. Я знаю, как все происходило там, у той церкви. Я видел, что ты там делал. Если я пойду ко дну, то и тебя потащу за собой, у нас с тобой одна метка. — Крэйн выпустил дым в лицо Холла, затем наклонился совсем близко к нему. — Все кончится тогда, когда я тебе это скажу.

Глаза Крэйна внезапно вылезли из орбит. Рот раскрылся до невероятных размеров, последняя порция сигаретного дыма вперемешку со слюной выплеснулась Холлу в лицо. Левая рука Холла вытянулась в знакомом движении, закрывая рот Крэйну, правая в тот же миг всадила лезвие эсэсовского кинжала Крэйну под ребро.

Холл знал, что делал. В конце концов, когда-то давно он делал это довольно часто, когда-то давно. Тело Ларри Крэйна обвисло на нем, от запаха из его рта Холла чуть не вырвало, и он на время потерял контроль над собой.

— Скажи это сейчас, Ларри, — прошептал Холл. — Скажи, что теперь все кончено.

Крови пролилось намного меньше, чем он ожидал. Он успеет все отчистить. Холл отогнал «вольво» на задний двор, затем обернул тело Крэйна в целлофан, оставшийся от недавнего ремонта в доме.

Убедившись, что тело перевязано очень крепко, Холл впихнул его в багажник и поехал в сторону болот.

Глава 13

В аэропорту Тусона шла реконструкция, и временный туннель вел от пункта выдачи багажа к стойкам фирм, занимавшихся прокатом автомобилей. К одной из них подошли двое мужчин, и им предложили «камри». Это заставило того, кто был пониже ростом, горько сетовать на свою судьбу весь путь до подземной стоянки.

— Лучше бы сбросил немного веса, а то задницу никуда не можешь пристроить, все тебе кажется чертовски тесным, — возмутился Луис. — Вот я, смотри, выше тебя на целый фут и то могу вписаться в «камри».

Эйнджел остановился.

— Как! Ты думаешь, я толстый?

— Все к тому идет.

— Но ты никогда раньше ничего подобного мне не говорил.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? Да я тебе с самой нашей первой встречи говорю, что твоя проблема в том, что ты падок до сладкого. Тебе пора сесть на это аткинсовское дерьмо.

— Да я с голоду умру от этого Аткинсона.

— Думаю, ты упустил суть. Это в Африке народ голодает. Ты же сядешь на диету, совсем как белка. Тебе всего-то и придется впасть в спячку и дозволить телу пережечь все, что в нем накопилось.

Эйнджел тайком попытался прихватить излишки на талии.

— И сколько я могу отжать и все еще оставаться здоровым?

— По телевизору говорят, целый дюйм.

Эйнджел посмотрел на то, что он сжимал в кулаке.

— Дюйм вбок или вверх?

— Послушай, парень, только задашь им этот вопрос и считай, что влип по самое некуда.

Впервые за много дней Эйнджел позволил себе слабо улыбнуться, правда, только на краткий миг. С момента появления Марты Луис почти не ел и не спал. Эйнджел, просыпаясь ночью, всегда находил кровать пустой, а подушки и простыню на месте его любовника давно остывшими. В ту первую ночь, когда они доставили Марту назад в Нью-Йорк и потом перевезли в другую гостиницу, он тихонько подкрался к двери спальни и молча смотрел, как Луис, сидя у окна, глядит на город, внимательно всматриваясь в каждое лицо проходивших мимо прохожих, в тщетной надежде отыскать среди них Алису.

Он исходил своей виной, как люди исходят потом, и комната, казалось, пропахла какими-то горькими и стариковскими запахами. Эйнджел знал об Алисе все. Он сопровождал своего друга, когда тот искал ее, сначала по Восьмой авеню, когда они только узнали о ее приезде в Нью-Йорк, а позже и в Поинте, когда реформы Джулиани стали жалить по-настоящему и полиция нравов начала прочесывать улицы Манхэттена на регулярной основе, «призраки» департамента полиции Нью-Йорка смешивались с толпой ниже 44-й, а команды наружного наблюдения ожидали сигнала к атаке в фургонах без опознавательных знаков. В самом начале в Поинте все складывалось иначе. «С глаз долой — из сердца вон», — такова была мантра Джулиани. Если туристы и делегаты всяческих конгрессов, прогуливаясь по Манхэттену (если они случайно или преднамеренно не слишком отклонялись от Таймс-сквер), не натыкались на слишком уж много их подростков-проституток, значит, все обстояло много лучше, чем прежде. Дальше, в Хантс Поинте, 90-й округ имел в своем распоряжении не больше десяти человек и всего одного секретного сотрудника, женщину-офицера. Такого численного состава хватало только для проведения спецоперации раз в месяц, как правило, нацеленной на мужчин из числа постоянных посетителей этих мест. Правду сказать, время от времени устраивались и тотальные зачистки, но проводились они нечасто, пока «нулевая терпимость» на самом деле не начала жалить, и тогда уже полицейские провели череду задержаний, которые почти неизбежно вели к арестам, так как бездомные и наркоманки, из которых состояла большая часть уличных проституток в городе, не могли позволить себе оплатить штрафы, и их тут же заключали в тюрьму на три месяца. Почти непрерывное преследование полицейских вынуждало женщин «мотаться», чтобы их не застали на одном месте две ночи подряд. Это также вынуждало проституток все чаще искать безлюдные места, что превращало их в потенциальные жертвы изнасилования, похищения и убийства.

Именно в эту засасывающую бездну варварства, жестокости и отчаяния опускалась Алиса, и их вмешательство не имело никакого смысла. По правде говоря, Эйнджел прекрасно понимал, что эта женщина находила странное удовольствие служить вечным укором Луису своим погружением в такую жизнь, хотя для нее самой это означало лишь неуклонное падение и в конечном счете вело к неминуемой гибели. Луису оставалось немногое. Сутенер, который кормился от нее, должен был знать, какими последствиями ему грозило любое происшествие с ней, и оплачивал за нее штрафы, спасая от попадания в тюрьму. Временами Луис больше не мог становиться немым свидетелем ее деградации, и вряд ли стоило удивляться, что Алиса выскользнула из расставленной им сети после смерти Щедрого Билли, когда перешла под крыло Джи-Мэка.

И вот в ту первую ночь Эйнджел какое-то время молча наблюдал за ним, пока наконец не выдержал:

— Но ты же пытался.

— Не слишком.

— Так, может, она где-нибудь...

— Нет, — Луис едва заметно покачал головой. — Ее уже нет. Я могу чувствовать это, как если бы у меня оторвали какой-то кусок.

— Послушай...

— Иди спи.

И Эйнджел вернулся в спальню, потому что ему нечего было больше сказать. Не имело никакого смысла пытаться убедить Луиса, что в случившемся нет его вины, что человек сам делает свой выбор и нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным, сколько ни старайся. Луис не поверил бы ему, не смог бы поверить. Он во всем видел свою вину. Выбор Алисы был не совсем ее собственный выбор. Поступки других повлияли на нее, и он оказался среди этих других.

Теперь, впервые после появления Марты и обнаружения останков в Уильямсбурге, Луис казался бодрым и энергичным. Эйнджел понимал, что это означает: кого-то ждет расплата за содеянное с Алисой. Эйнджел не слишком волновало кого, раз это принесло его возлюбленному некоторое облегчение. Они добрались до арендованного автомобиля, золотистой «камри».

— Как же я ненавижу эти машины, — сказал Эйнджел.

— Да-да, ты уже говорил об этом. К счастью, мы не берем ее.

— Меня буквально взбесило, что вообще можно было подумать, что мы возьмем «камри».

Они опустили сумки на землю, наблюдая, как мужчина в фирменной куртке компании по прокату автомобилей приближается к ним.

— Похоже, у вас какие-то проблемы с этой машиной, — заметил он.

— Шина спущена, — кивнул Луис.

Служащий компании опустился на колени, вытащил из кармана перочинный нож и осторожно вставил лезвие в правую переднюю шину. Затем прокрутил нож, вытащил лезвие и стал с удовлетворением наблюдать, как шина начала спускаться.

— У меня есть для вас кое-что другое, — сказал он, поднимаясь с колен. — Отличный «меркури», там дальше, в конце этого ряда. Одному из вас придется возвратиться в офис, чтобы мы могли оформить замену.

— Я схожу, — вызвался Эйнджел. — В любом случае, машина-то на мое имя.

Они вдвоем направились к стойке компании. Луис взял вещи, нашел «меркури», затем открыл багажник. Прежде чем поднять коврик, прикрывающий запасное колесо, он окинул взглядом гараж. Под ковриком лежали два девятизарядных «глока», рядом — восемь запасных обойм, связанных изолентой попарно в четыре комплекта. Вряд ли им понадобится больше, разве только они решат объявить войну Мексике. Луис сунул оружие в карманы пальто, добавил запасные обоймы, вернул коврик на место и сверху положил багаж. Когда Эйнджел вернулся, он уже крутил ручку настройки каналов и на какой-то малоизвестной местной радиостанции нашел «Дрожь». Луису нравился Хауи Гелб.

Как только Эйнджел сел на свое место, Луис отдал ему один из «глоков» и две из запасных обойм. Оба проверили пистолеты, затем, удовлетворившись осмотром, спрятали их.

— Ты знаешь, куда нам ехать? — спросил Эйнджел.

— Да. Думаю, да.

— Великолепно. Ненавижу разбираться в картах. — Он потянулся к радиоприемнику.

— Ты, парень, не трогай приемник.

— Раздражает же эта тягомотина.

— Оставь.

Эйнджел вздохнул. Они выехали из унылого полумрака гаража в черноту ночи. Небо было усеяно звездной пылью, и холодный воздух пустыни проникал в вентиляционную систему салона, освежая их.

— Красиво, — отметил Эйнджел.

— Мне нравится.

Прожорливый коротышка Эйнджел еще несколько секунд созерцал окрестности, затем не выдержал:

— Как думаешь, нам удастся где-нибудь остановиться поесть пончиков?

* * *

Было поздно, и я вернулся на Кортленд-лайн. Вкус тайской пищи все еще стоял у меня во рту. На Лафайет раздавался смех, люди курили и флиртовали у одного из местных баров.

Витрина «Древность и классика инкорпорэйтед» была освещена, люди внутри тщательно расставляли вновь поступившую мебель, какую-то утварь, украшения. Звуки гулко отзывались в пустом переулке, и я слышал, как мои шаги по тротуарным плитам откликаются где-то эхом.

Я подошел к входной двери. На сей раз Неддо тут же снял цепочку, стоило мне только назвать себя. Он провел меня в тот же самый укромный кабинет, позади магазина, и предложил чаю.

— Здесь на углу есть небольшой магазинчик, чай я беру у них. Это хороший чай.

Я наблюдал, как он поставил пару фарфоровых чашек, настолько маленьких, что они напоминали чашечки из кукольного сервиза. Взяв одну из них, я увидел, что эта очень старая чашка была покрыта сетью тончайших коричневых трещинок не толще волоска. Чай оказался ароматным, и крепким.

— Я прочитал все о случившемся, все, что нашел в газетах, — заговорил Неддо. — И знаете, ваше имя нигде не упоминается.

— Возможно, их волнует моя безопасность.

— Больше, чем вас самого, это ясно. Кто-то может подумать, что у вас есть желание свести счеты с жизнью, мистер Паркер.

— Счастлив заметить, что оно не исполнилось.

— Пока. Надеюсь, вас никто не проследил по дороге сюда. Я вовсе не мечтаю умереть вместе с вами.

Я сказал, что был очень осторожен.

— Но теперь, мистер Неддо, расскажите мне о Санта-Муэрте.

Мой вопрос озадачил Неддо, но секундой позже его лицо просветлело.

— Ах, это из-за мексиканца, который умер. Вы из-за него ведь спрашиваете?

— Давайте сначала вы. А уж потом я посмотрю, что смогу дать вам взамен.

Неддо согласно кивнул.

— Это мексиканская святыня, — сообщил он. — Святая смерть. Санта-Муэрте. Покровительница изгоев, тех, кто живет за гранью закона. Даже преступники и скверные люди нуждаются в своих святых. Ей поклоняются в первый день каждого месяца, иногда публично, чаще тайно. Старухи просят ее спасти их сыновей и племянников от преступлений, в то время как те же самые сыновья и племянники молятся ей же о хорошей поживе или просят помочь расправиться с врагами. Смерть могущественна, мистер Паркер, и она всесильна для них, как истина в последней инстанции. В зависимости от того, как повернется ее коса, она может принести защиту или гибель. Стать сообщницей или убийцей. Через Санта-Муэрте смерти придают облик. Она создание людей, не Бога.

Неддо встал и исчез в лабиринте своего магазина. Он возвратился с черепом, закрепленным на грубом деревянном бруске, обернутым в синий газовый платок, украшенный изображением солнечного диска. Череп был весь выкрашен в черный цвет, кроме зубов, на которые не пожалели золотой краски. Дешевые серьги были ввернуты в кость, а макушку венчала грубовато изготовленная корона из окрашенной проволоки.

— Вот, — сказал Неддо, — типичный образ Санта-Муэрте. Как правило, это задрапированный скелет или череп, часто окруженный подношениями и свечами. Она наслаждается сексом, но, так как не имеет никакой плоти, одобряет желания других и живет опосредованно через них. Она носит яркие цветастые одежды и кольца на каждом пальце. Она предпочитает неразбавленное виски, сигареты и шоколад. Вместо гимнов в ее честь ей играют музыку мариачей. Она негласная, тайная святая. Святая Гваделупская Дева, может быть, и покровительствует этой стране, но Мексика — такое место, где люди бедны и вечно за что-то борются, они обращаются к преступлению либо по необходимости, либо по склонности характера. Но люди эти остаются глубоко религиозными, хотя, чтобы выжить, вынуждены нарушать законы, устанавливаемые церковью и государством, тем более что это государство глубоко прогнившее и коррумпированное. Санта-Муэрте позволяет мексиканцам сочетать потребности с глубокой религиозностью. Алтари Санта-Муэрте и места поклонения ей существуют в Тэпито, Тихуане, Соноре, Хуаресе — везде, где бедняки собираются вместе.

— Звучит как культ.

— Это и есть культ. Католическая церковь осудила такое обожание, приравняв его к поклонению дьяволу, и, хотя у меня самого очень много сложностей с этим достопочтенным учреждением, нетрудно заметить, что в данном случае имеется некоторое оправдание позиции католической церкви. Большая часть тех, кто молится Санта-Муэрте, всего лишь ищут защиту от зла и жестокости в собственной жизни. Но есть и такие, кто желает, чтобы она одобрила причинение зла другим. Культ этот дал мощную поросль среди самых омерзительных типов: торговцев наркотиками, похитителей людей, поставщиков детей-проституток. В начале этого года в Синалоа произошли массовые убийства, погибли больше пятидесяти человек. И почти на всех телах нашли ее изображение. На татуировках или на амулетах и кольцах.

Он пересек комнату и щеткой почистил пыль в пустых глазницах запрещенной святой.

— И это далеко не самый ужасный случай из известных, — закончил он. — Еще чаю?

Он снова наполнил мою чашку.

— Человек, который умер в квартире, держал нечто похожее в тайном алтаре в стене одной из комнат, и он взывал к Санта-Муэрте, когда напал на нас. Думаю, он — и не один, а с кем-то еще, — использовал эту квартиру для пыток и убийств. Скорее всего, череп в алтаре как раз и принадлежал той женщине, которую я искал.

— Сочувствую, — произнес Неддо, посмотрев на череп на своем собственном столе. — Если бы я знал об этом, я проявил бы больше такта и не стал бы показывать вам этот. Могу убрать его, если вам станет легче.

— Можете оставить. По крайней мере, теперь я хоть знаю, что этот алтарь означает.

— Мужчину, которого вы убили, опознали? — спросил Неддо.

— Его имя Гомеро Гарсия. У него большой «послужной список» преступлений, совершенных еще в юности, в Мексике.

Я не стал рассказывать Неддо, как заинтересовались Гарсией федералы. Информация о его смерти вызвала шквал телефонных звонков в «Девять-шесть» от мексиканцев, да еще пришел формальный запрос от мексиканского посла. Не стал рассказывать ему и о том, что департамент полиции Нью-Йорка всеми возможными способами сотрудничает сейчас с мексиканскими правоохранительными органами, предоставляя им все без исключения копии любого материала, касающегося расследования смерти Гарсии. Как правило, бывшие малолетние мексиканские преступники раньше не возбуждали такого интереса в дипломатических и правоохранительных сферах.

— Откуда он?

Мне не очень-то хотелось говорить на эту тему. Я все еще слишком мало знал о самом Неддо. Да и его нездоровая восторженность всякий раз, когда он описывал или показывал мне человеческие останки, как минимум заставляла меня испытывать чувство неловкости. Он заметил мои колебания.

— Мистер Паркер, вы можете одобрять или не одобрять мои интересы и мой способ зарабатывать себе на жизнь, но имейте в виду, что я знаю много больше обо всех интересующих вас фактах, чем кто бы то ни было другой в этом городе. У меня нюх ученого. Я могу помочь вам, но только, если вы сообщите мне, что вы уже узнали.

Похоже, выбор у меня был небольшой.

— Слишком уж мексиканцы заинтересовались этим Гарсия, учитывая его юношеский послужной список на их территории, — решился я наконец. — Они предоставили нашим полицейским некоторые сведения о нем, но явно чувствуется, что большую часть они придерживают. Родился Гарсия в Тэпи-то, но его семья покинула те места, когда он был еще младенцем.

Он начал осваивать профессию серебряных дел мастера. Очевидно, таковы были традиции в его семье. Похоже, Гарсия переплавлял краденое серебро и получал долю от продажи. Это занятие как раз и привело к его первому аресту. Он отсидел в тюрьме три года, затем освободился и снова взялся за старое.

Правда, с тех пор Гарсия никогда не привлекался к уголовной ответственности, и официально считается, что больше ничем противозаконным он не занимался.

— Где он занимался своим ремеслом, мистер Паркер? — Неддо наклонился вперед в кресле, и в его голосе слышался новый настоятельный интерес. — Где он обосновался?

— В Хуаресе, — ответил я. — Он жил в Хуаресе.

— Женщины, — протяжно и с пониманием вздохнул Неддо. — Та, которую вы искали, не была первой. Думаю, Гомеро Гарсия был профессиональным убийцей и специализировался на женщинах.

* * *

В «Лучшем отдыхе у Гарри» явно не было наплыва постояльцев, когда «меркурий», теперь значительно запылившийся, вполз на автостоянку.

Где-то в темноте виднелись большие фуры, но никто не сидел в столовой, и всякому одинокому водителю грузовика, ищущему услады от женщины, предоставился широкий выбор, если он приехал пораньше вечером. Впрочем, излишнее внимание полиции после убийств в «Глазке» несколько поубавило даже количество женщин. Кантину уже заперли на ночь, и только две женщины теперь оставались там, полусонно сутулясь у бара, в надежде заполучить парня, который все не уходил, покуривая сигарету с марихуаной и потягивая остатки спиртного. Лампочки на гирлянде у барной стойки едва освещали их лица.

Эд складывал ящики из-под пива в подсобке, когда из темноты появился Луис.

— Это ты владелец? — спросил он.

— Да, — ответил Эд. — Что-нибудь ищете?

— Кого-нибудь, — поправил его Луис. — Чьи здесь женщины? Кто о них заботится?

— Женщины здесь сами заботятся о себе, — ответил Эд и улыбнулся собственному остроумию, затем отвернулся, собираясь снова заняться ящиками. Этим типом займутся его люди, надо только сказать им о его появлении.

Тут Эд обнаружил, что путь к ящикам ему заблокировал оплывший жиром коротышка с трехдневной щетиной и стрижкой, которую месяц назад можно было бы назвать приличной. Эд даже не возмутился, потому что тот верзила у двери держал в руке пистолет. Нельзя было сказать, что дуло пистолета точно нацелено на Эда, но ситуация могла получить дальнейшее развитие, и сию минуту никак нельзя было определить, чем все закончится.

— Имя, — сказал Луис, — я хочу имя человека, который пас Серету.

— Не знаю я никакой Сереты.

— Прошедшее время, — уточнил Луис. — Она мертва. Это она умерла в «Глазке».

— Мне жаль это слышать, — заметил Эд.

— Ты сам скажешь ей об этом, если сейчас не назовешь мне имя.

— Мне не нужны неприятности.

— Это твои лачуги, вон там? — спросил Луис, указывая на три небольших домика, притулившихся прямо у края автостоянки.

— Да, иногда водители устают спать в своих грузовиках. Им хочется чистых простыней на ночь.

— Или на час.

— И так случается.

— Если ты не начнешь сотрудничать, я затащу тебя в одну из этих лачуг и буду бить до тех пор, пока ты не скажешь мне все, что мне надо узнать. Если ты назовешь его имя, но соврешь, я вернусь и опять же в одном из этих милых строений прикончу тебя. У тебя есть выбор.

— Октавио, — заторопился Эд. — Октавио его имя, но он отсюда исчез. Он уехал, когда шлюху убили.

— Рассказывай, что здесь случилось.

— Она проработала всего пару дней, до того как те типы появились. Один был невероятно жирным, ну прямо-таки сплошной жир, другой — этакий тихоня, весь в синем. Они сразу спросили об Октавио, немного поговорили с ним, потом уехали отсюда. Он велел мне забыть о них. Той ночью всех тех и убили в мотеле.

— Куда делся Октавио?

— Не знаю. Честно, он не говорил. Он со страху сбежал.

— Кто же заботится о его женщинах, раз он в бегах?

— Племянник.

— Опиши мне его.

— Высокий для мексиканца. Тонкие усы. Носит зеленую рубашку, синие джинсы, белую шляпу. Сейчас он вот там.

— Как его звать?

— Руис.

— Вооружен?

— Иисусе! Они все вооружены.

— Зови его.

— Как это?

— Я сказал, зови. Скажи, мол, девчонка хочет поговорить насчет работы.

— Тогда он узнает, что я навел вас.

— Я все сделаю так, чтобы он увидел наши пушки. Не сомневаюсь, он поймет тебя. А теперь зови его.

Эд пошел к двери.

— Руис, — крикнул Эд. — Тут девчонка к тебе, говорит, хочет потолковать с тобой насчет работы.

— Пускай заходит, — ответил мужской голос.

— Она не зайдет. Говорит, боится.

Парень выругался. Они услышали приближающиеся шаги. Дверь открылась, и молодой мексиканец вышел на свет. Он выглядел сонным, и от него шел слабый запах марихуаны.

— Эта дрянь подорвет твое здоровье, — произнес Луис, проскользнув за спиной мексиканца и вытащив серебристый «кольт» у него из-за пояса, при этом уперев собственный пистолет в загривок Руиса. — Хотя не с такой скоростью, как пуля. Давай прогуляемся с нами. Он не вернется, — Луис повернулся к Эду. — Проговоришься, нам придется опять потолковать с тобой. Тебе о многом следует забыть. Для тебя теперь так лучше.

С этими словами они увели Руиса. Они проехали пять миль, пока не нашли грунтовую дорогу, затем покатили в полную темноту до тех пор, пока больше не могли видеть движение на шоссе. Через некоторое время Руис сообщил им все, что они хотели знать.

Они двинулись дальше и ехали до тех пор, пока наконец не добрались до потрепанного трейлера, который стоял позади недостроенного дома на неогороженной земле. Человек по имени Октавио услышал, как они подъехали, и попытался бежать, но Луис прострелил ему ногу. Октавио покатился вниз с песчаной насыпи и застрял в иссохшем колодце.

Ему сказали, чтобы он отбросил пушку, иначе умрет там, где лежит.

Октавио отбросил пистолет и наблюдал, как тени-близнецы склонились над ним.

* * *

— Самые-самые отпетые, — сказал Неддо, — это в Хуаресе.

Чай остывал. Образ Санта-Муэрте все еще стоял между нами, слушая и не слыша, взирая на мир пустыми глазницами.

Хуарес! Теперь я понял.

Полтора миллиона человек проживает в Хуаресе, большинство в неописуемой бедности, которая делает жизнь еще невыносимее, поскольку эта нищета царит в тени богатства Эль-Пасо.

В Хуаресе полно контрабандистов, промышляющих наркотиками и людьми. Есть проститутки, почти дети, едва достигшие половой зрелости, и дети, которым никогда не прожить достаточно долго, чтобы вступить в эту самую половую зрелость. В Хуаресе есть огромные электросборочные цеха, которые обеспечивают дешевыми микроволновками и фенами другие страны. Дешевыми за счет рабочих на этих заводах, получающих по десять долларов в день и лишенных элементарных прав и защиты профсоюзов. За забором по всему периметру протянулись ряд за рядом дощатые строения — без канализации, водопровода, электричества, мощеных дорог. Они служат домом мужчинам и женщинам, которые трудятся в цехах. Тех, кому повезло, каждое утро отвозят на работу красные и зеленые автобусы, когда-то возившие американских детишек в школу и обратно. Остальные же вынуждены ранним утром предпринимать рискованную прогулку через Ситио Колозио Балле или еще какой-нибудь такой же зловонный район. За их домами простирались муниципальные свалки, где мусорщики зарабатывали больше, чем фабричные рабочие. Есть там и бордели, и тиры на улице Угарте, где молодежь травит себя «мексиканской смолой» — дешевой производной героина из Синалоа, оставляя за собой горы окровавленных игл. Около восьмисот банд хозяйничают на улицах города почти безнаказанно, ее члены чувствуют себя выше закона, который бессилен против них или, правильнее сказать, слишком коррумпированный, чтобы интересоваться ими. Федералы и ФБР больше не предупреждали местную полицию в Хуаресе о своей деятельности в их сфере влияния, придя к выводу, что информировать ее надо только в том случае, если хочешь заранее предупредить тех, против кого готовится операция.

Но это еще не самое ужасающее из того, чем знаменит Хуарес. В прошлом десятилетии в городе были изнасилованы и убиты больше трехсот молодых женщин. Были среди них проститутки из публичных домов, просто легкодоступные женщины, но в основном погибали простые, трудолюбивые, бедные и беззащитные девочки. Как правило, мусорщики натыкались на их искалеченные тела среди мусора, но власти в Чиуауа продолжали закрывать глаза на убийства, даже когда тела начали появляться с ошеломляющей регулярностью. Не так давно федералы задумали провести расследование, возбудив дела по торговле человеческими органами как оправдание для вмешательства. Но упор на торговлю органами был в значительной степени всего лишь дымовой завесой. Самыми правдоподобными версиями, подкрепленными слухами и тем страхом, который охватил население и граничил с паранойей, были версии хищнических безумств богатых людей и деяний религиозных культов, среди которых подозревался и культ Санта-Муэрте.

За все время только одному человеку предъявили обвинение — египтянину Абдел Латифу Шарифу, подозреваемому в убийстве не меньше двадцати женщин. Следователь утверждал, что Шариф продолжил свои убийства даже из тюрьмы, оплачивая членам Лос Ребелдос, одной из банд города, убийства женщин от его имени. Каждому члену банды, участвовавшему в убийстве, платили по тысяче песо. Когда члены Лос Ребелдос оказались в тюрьме, Шариф, как считали, завербовал вместо них четверку водителей автобуса, которые убили еще двадцать женщин. В награду они получали ежемесячно по тысяче двести долларов, распределяемых между ними и кем-то пятым, пока они убивали не меньше четырех девочек ежемесячно. Большинство обвинений против Шарифа было опровергнуто в 1999 году. Шариф даже вместе с сообщниками не мог быть обвинен в убийстве всех жертв насилия в окрестностях. Действовал кто-то еще, поскольку убийства продолжались даже тогда, когда Шариф уже находился в тюрьме.

— Есть такое место под названием Анапра, — заговорил Неддо. — Настоящие трущобы. Одни лачуги. Двадцать пять тысяч человек живет там в тени горы Кристо Рэй. Знаете, что находится на вершине горы? Статуя Иисуса. — Он глухо рассмеялся. — Разве не удивительно после этого, что люди отворачиваются от Бога и обращают свои взгляды к скелетному божеству? Именно из Анапры, как считают, Шариф украл многие из своих жертв, а теперь другие приняли это на себя, чтобы вытянуть жилы из женщин Анапры или другого какого места.

Все больше и больше тел находят с изображениями Санта-Муэрте. Некоторых уродовали после смерти, их тела лишены конечностей, головы отсечены. Если кто-то верит слухам, преступники учли ошибки своих предшественников. Они ведут себя осторожно. У них есть покровители. Говорят, что они богаты и что они упиваются этим видом спорта. Может, и правда. А может, и нет.

— В квартире Гарсии мы нашли видеозаписи, — вспомнил я в подтверждение его слов. — На них засняты женщины, мертвые и умирающие.

Неддо хватило порядочности выказать некоторое сопереживание.

— И все же он был здесь, в Нью-Йорке. Возможно, он пережил свой пик там и сбежал. Возможно, он планировал использовать записи, чтобы шантажировать подонков или гарантировать свою безопасность. Может даже быть и так, что подобный человек получал удовольствие от просмотра записей своих преступлений, заново переживая случившееся по многу раз. Независимо от причины его прибытия на север он, кажется, обеспечивает человеческую связь между Санта-Муэрте и убийствами в Хуаресе. Неудивительно, что мексиканские власти заинтересовались им так же, как я.

— Кроме Санта-Муэрте, в чем еще ваш интерес? — решил уточнить я.

— В Хуаресе существует небольшой склеп, — объяснил Неддо. — Часовня с останками мертвых. Не слишком знаменитая. Ее первоначальные создатели не обладали особым мастерством. В течение долгого времени убранство часовни приходило в упадок, пока относительно недавно кто-то не потратил много времени и усилий для его восстановления. Я посетил этот склеп. Объекты были мастерски восстановлены. Даже появились новые дополнения, такие как бра, подсвечники, дароносицы, — все далеко превосходит качество оригиналов. Тому, кто взялся за подобное творчество, якобы предложили использовать для этой цели только останки из склепа, но у меня закрались сомнения на этот счет. Я не мог провести тщательную экспертизу работ, так как священник, ответственный за содержание часовни, был одновременно и скрытен, и напуган, но я уверен, что некоторые из костей состарены искусственно, как и череп, который вы приносили ко мне в первый вечер нашего знакомства. Я попросил о встрече с мастером, сотворившим все мною увиденное, но тот уже покинул Хуарес. Я слышал позже, что федералы искали его. Поговаривали, что у них были строжайшие указания захватить его живым, а не убивать. Это случилось год назад. А напротив склепа тот же самый мастер устроил место поклонения Санта-Муэрте. Очень красивое место и очень красиво украшенная статуя. Если Гомеро Гарсия приехал сюда из Хуареса и был таким преданным приверженцем Санта-Муэрте, тогда, возможно, он и тот реставратор склепа один и тот же человек. В конце концов мастер, способный производить тончайшую работу с серебром, вполне мог справиться с другими материалами, включая кость.

Неддо откинулся назад в кресле. Еще раз его слабость выплеснулась наружу. Как и тогда, когда он рассказывал мне о проповеднике Фолкнере и книге из кожи и костей.

Вероятно, Гарсия прибыл в Нью-Йорк по своей собственной воле и без помощи других, но я сомневался в этом. Кто-то обнаружил его таланты, нашел ему склад в Уильямсбурге и предоставил место для работы. Он был привезен на север из-за своих способностей, вывезен из мест, попавших в поле зрения федералов, и, возможно, подальше от тех, для кого он поставлял женщин.

Я снова подумал о фигуре с крыльями, созданной из останков птиц, животных и людей. Вспомнил пустые корзины, отброшенные за ненадобностью обломки костей, кости, лежавшие на верстаке, как в мастерской скульптора. Гарсия создавал свое творение по заказу. Кем бы ни был его заказчик, мастера убили, когда его работа близилась к завершению.

Я посмотрел на Неддо, но тот углубился в созерцание Санта-Муэрте.

Интересно, сколько еще Неддо утаил от меня?

* * *

Мой сотовый зазвонил, когда я приближался к гостинице. Это был Луис. Он дал мне номер телефона-автомата и велел отзвонить ему с городского таксофона. Я позвонил с улицы, используя свою карточку «Эй ти ти». В трубке слышался шум машин на улице и пение людей.

— Что ты раскопал? — спросил я.

— Сутенера Сереты звали Октавио. Он залег на грунт после того, как она была убита, но мы нашли его племянника и через него вышли на Октавио. Мы сильно прижали его. Он сказал нам, будто бы решил вернуться в Мексику, в Хуарес, откуда он родом. Эй, ты еще там?

Я чуть не выронил трубку. Это было второе упоминание о Хуаресе менее чем за час. Гарсия, возможно, знал Октавио еще в Хуаресе. Серета сбежала из Нью-Йорка и появилась в зоне действия Октавио. Когда нашли Алису, она, вероятно, сказала им, в каких краях обитает ее подруга. Гарсия направил туда своих людей, и Октавио выплыл на свет. Тогда те двое были посланы, чтобы найти Серету и отобрать у нее что-то важное для них.

— Да, я здесь, — откликнулся я. — Объясню все, когда вернетесь. Где Октавио теперь?

— Он мертв.

Я глубоко вздохнул, но не сказал ничего.

— У Октавио были контакты в Нью-Йорке, — продолжил Луис. — Он должен был позвонить туда, если кто-нибудь начнет справляться о Серете. Это адвокат по имени Секула.

* * *

В Скарборо Рейчел сидела на краешке кровати, качая Сэм, которая наконец заснула. Патрульный автомобиль стоял у дома, и местные полицейские заделывали разбитое окно.

— Позвони ему, Рейчел, — сказала Джоан. Она стояла подле дочери, уперев руки в бока.

Рейчел покачала головой, но ничего не ответила матери.

— Это не может так продолжаться, — возмутилась Джоан. — Никак не может.

Но Рейчел только крепче прижимала дочь к груди и ничего не отвечала.

Глава 14

Уолтер Кол ответил мне на следующее утро. Я еще спал, когда он позвонил. Я направил ему факсом распечатку звонков с сотового телефона Эдди Тагера и попросил его посмотреть, что он мог сделать со всем этим. Если бы ему совсем ничего не удалось, мне было к кому обратиться, правда, уже в обход закона. Я только посчитал, что Уолтер сумеет получить нужную нам информацию быстрее, нежели я.

— Ты знаешь, что вмешательство в частную переписку считается преступлением во всех штатах? — уточнил для начала мой бывший напарник.

— Я и не вмешивался. Я по ошибке решил, что письмо было адресовано лично мне.

— Ладно, для меня звучит убедительно. Всякий может ошибиться. Но все же, вынужден предупредить тебя. Пойми, мне делают любезность, и нельзя же выходить за рамки, иначе мне перестанут доверять.

— Не переживай. Ты и так сделал для меня предостаточно.

— Переслать тебе список по факсу?

— Позже. Пока только прочитай имена. Выбери те, где звонили около часу дня. Того дня, что я отметил.

Примерно в это время Алису забрали с улицы. Кто-то же должен был войти в контакт с Тагером, чтобы сказать о залоге, и я надеялся, что, как только Тагер внес залог за Алису, он немедленно отзвонил тому абоненту.

Уолтер начал зачитывать имена, но я не узнал ни одного из них. По большей части мужчины. Два номера принадлежали женщинам.

— Повтори имена женщин.

— Гэйл Фридман и Хоуп Захн.

— Скажи, второе — корпоративный или частный номер?

— Сотовый. Счета идут на абонированный почтовый ящик в Аппер Вест Сайде, зарегистрированный на частную компанию «Робсон Риэлити». «Робсон» была частью «Амбассад груп», той самой, что контролировала переоборудование склада в Уильямсбурге. Судя по всему, Тагер дважды звонил по этому номеру в тот день. Один раз в четыре часа четыре минуты и второй раз в четыре тридцать пять. Больше звонков с его сотового не было до следующего полудня, ну а этот номер вообще больше не появлялся.

Хоуп Захн.

Я представил Секулу в его спартанской приемной, вспомнил, как он обращается к своей холодной красавице-секретарше с просьбой, чтобы его не беспокоили, в то время как сам разводит меня.

«Никаких звонков, пожалуйста, Хоуп».

Дни Секулы сочтены.

— Тебе это хоть как-то помогло? — спросил Уолтер.

— Ты подтвердил кое-что. Можешь переслать эту информацию по факсу в мой номер?

У меня был персональный факс на столе в углу комнаты. Я повторил ему номер.

— Я также проверил номер сотового телефона, который Джи-Мэк дал нам, — сказал Уолтер. — Это призрак. Если и существовал когда-либо, сейчас о нем нигде никакого упоминания.

— Я так и предполагал. Не имеет значения.

— Так что теперь?

— Я должен съездить домой, а там посмотрим.

— Посмотрим?

Все будет зависеть от любезности незнакомцев, я полагаю. Хотя не знаю, может, слово «любезность» тут совсем не подходит...

Я вышел попить кофе и по пути позвонил в офис Секулы. Какая-то девушка подошла к телефону, но по голосу я понял, что это не та секретарша Секулы, которую я видел. Эта девочка так весело щебетала, словно вылетела из птичьего вольера.

— Здравствуйте, соедините меня с Хоуп Захн.

— Ой, боюсь, ее не будет в офисе несколько дней. Я могу принять у вас сообщение.

— А как насчет мистера Секулы?

— Он тоже в отъезде, к сожалению.

— Когда вы ожидаете их обратно?

— Простите, — опомнилась секретарша, — не могу ли я узнать ваше имя?

— Скажите Хоуп, что звонил Эдди Тагер, — продиктовал я после некоторого раздумья. — В связи с Алисой Темпл.

По крайней мере Захн или Секуле, вернувшимся в офис, будет о чем подумать.

— У нее есть ваш номер?

— Она хотела бы думать так, — сказал я, затем поблагодарил ее за внимание и повесил трубку.

* * *

Санди Крэйн немного беспокоилась о муже, что означало что эта неделя превращалась в реальное «впервые» для нее. Впервые за последние годы на горизонте замаячили деньги; впервые возникло беспокойство за мужа (пусть и со значительной долей личного интереса), который до сих пор не вернулся домой от своего старого военного приятеля. Но он и раньше иногда не ночевал дома, так что его отсутствие пока не совсем выходило за рамки обычного. Правда, как правило, его отлучки совпадали со скачками во Флориде, да и нынешняя поездка имела цель, совсем необычную для той жизни, которую он вел последнее время.

Санди знала, что ее муж любит играть на деньги. Это немного волновало ее, но, пока он держался в пределах разумного, она не собиралась поднимать из-за этого шум. Если бы она начала пенять ему на его проигрыши, тогда и он мог бы, в свою очередь, решить обуздать ее траты, а, что уж там говорить, Санди любила побаловать себя. Она не исключала, что муж мог попытаться вычеркнуть ее из игры, но эти ее опасения не могли сильно разрастись: она твердо знала, что Ларри очень нуждается в ней. Он постарел и ослаб, у него не было друзей. Даже если тот заносчивый сукин сын, Холл, согласился, Ларри все равно надо держать жену под боком, чтобы удостовериться, что его не одурачат. Санди все-таки немного удивляло, что муж не позвонил ей из Джорджии накануне вечером, но и это было на него похоже. Может, откопал бар, где мог скулить и стонать всю ночь напролет или — если Холл все же пошел на сделку — немного расслабиться и отпраздновать это событие. Ну а теперь, вероятно, отсыпается где-то в номере мотеля между походами к унитазу. Ларри вернется, куда он денется.

Санди потягивала водку — еще одно «впервые» для этого времени дня — и снова размышляла над тем, как ей потратить деньги. Новая одежда для начала и автомобиль без всяких этих вонючих стариковских запахов. Ей также понравилась идея о молодцеватом малом с крепким телом и двигателем, который мурлыкал бы вместо покряхтывания, как у истощившихся двигателей тех мужчин, которые сейчас время от времени обслуживали ее потребности. Она не возразила бы даже против оплаты его времени. Уж в таком случае он тем более не сможет ей ни в чем отказать.

Раздался звонок в дверь, и она пролила немного водки в поспешной попытке подняться с кресла. У Ларри был ключ, так что это не мог быть он. А вдруг что-то случилось с ним? Вдруг этот ублюдок Холл позволил совести взять верх над собой и во всем признался полицейским? Если так, Санди Крэйн на суде прикинется тупее, чем дети из специальной школы, каждое утро проезжавшие мимо ее дома в небольшом автобусе, эти жуткого вида маленькие человечки, которые махали ей из окон, считая, будто она этому рада. Да пропади все пропадом, она мышей лучше переносила, а эти недоделки вызывали у нее только содрогание, хуже, чем змеи и пауки.

Какие-то незнакомые мужчина и женщина стояли в дверях. Оба прилично одеты. Мужчина в сером костюме, женщина в синем жакете и синей юбке. Даже Санди не могла не признать, что женщина хороша как картинка: длинные темные волосы, бледная кожа, упругое тело. Мужчина держал в руке портфель, у женщины на правом плече висела коричневая кожаная сумка.

— Госпожа Крэйн? — уточнил мужчина и представился: — Мое имя Секула. Я адвокат из Нью-Йорка. Это моя помощница, мисс Захн. Ваш муж вчера обращался в нашу фирму. Он сказал, что у него есть вещица, которая нам интересна.

Санди не знала, то ли проклинать мужа, то ли воздать хвалу его предвидению. «Все зависит от того, как повернется дело», — решила она. Старый дурак так стремился гарантировать продажу, что пошел на контакт с людьми, приславшими ему письмо прежде, чем даже заполучил в свои руки бумагу, которая когда-то лежала в шкатулке. Она могла почти воочию видеть, как Ларри кривит рот в хитренькой усмешке, в полной уверенности, что разыграл этих больших городских увальней как по нотам. Вот только ума ему явно не хватило. Либо он слишком много уступил им, либо наговорил с три короба про эту свою шкатулку, так что у них слюнки потекли. Иначе разве стояли бы они теперь у дверей их дома?! Санди задумалась, не проговорился ли он им и про Марка Холла, но тут же решила, что он этого не сделал. Знай они о Холле, стояли бы они у него на пороге, а не здесь.

— Мужа сейчас нет, — сказала она. — Я ожидаю его возвращения с минуты на минуту.

Улыбка на лице Секулы не дрогнула.

— Вы же наверняка не станете возражать, если мы подождем его. Мы действительно хотели бы заполучить вещицу как можно скорее, без ненужной суеты и излишнего внимания к ней.

— Не знаю, не знаю, — Санди неловко переминалась с ноги на ногу. — Не сомневаюсь, люди вы хорошие и все такое, но я вправду не люблю впускать незнакомцев в свой дом.

Улыбка, по-видимому выгравированная на лице Секулы, начинала вызывать у нее мурашки по телу, как улыбки детей из автобуса: какая-то бессмысленная она была. Даже дерьмовый умник Холл вкладывал что-то человеческое в свои плохонько сыгранные гримасы, когда пытался всучить очередному лоху подержанный драндулет.

— Я понимаю. Но посмотрите, не убедит ли вас в наших хороших намерениях вот это? — Секула прислонил свой портфель к стене, открыл замки и повернул его так, чтобы Санди могла увидеть содержимое. В портфеле лежали небольшие стопки покойных президентов, этакие ровные зеленые холмики. — Только как символ нашей доброжелательности.

— Я думаю, что могу сделать исключение, — произнесла Санди, чувствуя, как покрывается потом. — Только на этот раз.

Забавнее всего было то, что Секула вовсе не желал причинять боль этой женщине. Они оттого-то и оставались нераскрытыми столь долгое время — хотя за другими уже шла охота, — что каждый раз избегали применять силу. Они не идут на кровь, если не возникает абсолютной необходимости в этом, или, точнее, не шли до тех пор, пока расследования Секулы не сделали их поиски безотлагательными. Последующая вербовка Брайтуэллом Гарсии отметила переход к следующей стадии и экскалацию насилия.

Секула был привлечен к делу вскоре после окончания юридической школы. Вербовка была тонкая, шла исподволь. Сначала использовали его к тому времени уже потрясающие юридические навыки для расследования подозрительных продаж, установления собственности и происхождения везде, где необходимо, потом мало-помалу перешли к более детальным расследованиям темных, тайных жизней, которые так много людей прячут от окружающих. Секула рассматривал это как захватывающее приключение, даже когда пришел к пониманию, что его талант использовали больше с целью подчинить своим интересам объекты следствия, нежели чтобы оказать содействие в судебном расследовании, публичном или частном. Информация, собранная Секулой, использовалась только на благо его нанимателей, которые сосредоточивали в своих руках влияние, знание и богатство. Но Секула быстро обнаружил, что его не слишком тяготит подобное развитие событий.

В конце концов, специальностью Секулы была адвокатура, и, если бы он вступил в сферу криминального права, он, естественно, обнаружил бы себя в роли защитника того, что большинство обывателей расценивают как непростительное зло. В сравнении с этим, по крайней мере на начальном этапе, работа, которой он занимался, если и была нравственно скомпрометирована, то в самой малой степени. Оплачивалась его деятельность щедро, он разбогател, значительно обойдя большинство своих коллег по адвокатскому цеху, которые работали вдвое больше него. Он получал и другие награды, Хоуп Захн среди них. Ему приказали нанять ее, и он охотно подчинился. С тех пор она доказала свою необходимость для него и лично, и профессионально, и, надо признать, сексуально. Если Секула имел слабость, то это всегда были женщины, но мисс Захн утоляла все его сексуальные аппетиты и некоторые другие, которые он в себе и не предполагал, пока она не обнаружила их.

И когда после многих лет Секулу проинформировали относительно истинного характера их поисков, он едва ли сумел заставить себя хотя бы слегка удивиться. Время от времени он задавался вопросом, явилось ли такое равнодушие степенью, до которой он был уже развращен к тому моменту, или все произошедшее естественно вытекало из природы его сущности, и его наниматели всего лишь распознали это намного раньше, чем он сам заподозрил в себе подобные качества. По правде говоря, нацелиться на ветеранов было идеей самого Секулы, вдохновленного раскрытием деталей сделок, осуществленных через посредника в Швейцарии вскоре после окончания Второй мировой войны. Продажа прошла незамеченной среди потока послевоенных дел, когда награбленные вещи переходили из рук в руки с пугающей скоростью, а их предыдущие владельцы во многих случаях уже обратились в прах или осели золой на деревьях Восточной Европы. Путь обозначился перед Секулой, когда он получил копии отчетов дома аукциона от их чем-то обозленного служащего, уверенного в готовности адвоката заплатить разумную цену за информацию. Секула был благодарен швейцарцам за их скрупулезное внимание к мелочам, которое подразумевало, что даже дела сомнительного происхождения всегда регистрировались и подробнейшим образом описывались. Во многом, как он отмечал про себя, швейцарцы имели много больше общего с нацистами, чем им хотелось бы в этом признаваться, по крайней мере в их жажде документарно отражать свои прегрешения.

Запись со всей откровенностью детализировала продажу частному коллекционеру, обосновавшемуся в Хельсинки, ювелирной дароносицы, датируемой четырнадцатым веком. Изделие описывалось скрупулезно, и этого было достаточно, чтобы указать Секуле на связь дароносицы с предметами, украденными из Фонтфруада: заключительная согласованная цена продажи; комиссия дома; сумма, которая переходила продавцу. Формальным продавцом являлся частный дилер по имени Жак Год, проживавший в Париже. Секула тщательно проследил по бумагам следы Года, затем предпринял внезапную атаку. Семья Годов с тех пор расширила дело их дедушки и теперь пользовалась серьезной репутацией в торговле. Секула, исследуя записи швейцарского аукционного дома, откопал не меньше дюжины дальнейших сделок, инициированных Годом, которые можно было отнести к сомнительно-подозрительным, только проявив некоторую лояльность. Он сравнил упомянутые изделия со своим собственным списком ограбленных или исчезнувших в годы войны сокровищ и припас достаточно свидетельств, способных разоблачить Года как спекулянта на страданиях других и одним махом разрушить репутацию дела его потомков, так же как поставить их под сокрушительный удар уголовного и гражданского преследования. После серии секретных переговоров, получив гарантии от Секулы, что информация, которую они ему передадут, не получит огласки, дом «Год и Фререс» тайно передал ему копии всех документов, касающихся продажи сокровищ Фонтфруада.

Но на этом след оборвался, так как сумма выплачивалась через Года наличными фактическим продавцам (после вычета из нее комиссионных самому Году за его содействие, которые показались Секуле чрезмерными, на грани откровенного грабежа). Единственной зацепкой, которую нынешние владельцы дела могли дать ему, было то, что Год в рассказах называл продавцов американскими солдатами. Едва ли это удивило Секулу, поскольку союзники были так же склонны к мародерству, как и нацисты. На той стадии войны американцы не дислоцировались в этих местах Франции в значительном количестве, но он разузнал о случаях столкновений воюющих сторон в Нарбоне и Фонтфруаде при весьма схожих обстоятельствах и счел вполне вероятным, что оставшиеся в живых участники первого столкновения могли впоследствии оказаться очевидцами и второй. Секула идентифицировал возможную связь между гибелью взвода американских Джи-ай и налетчиками из СС, а затем гибелью эсэсовцев в Фонтфруаде. Через свои контакты в советах ветеранов и ассоциации «Ветераны иностранных войн» адвокат установил личности и адреса тех, кто еще оставался в живых из солдат военного времени, которые базировались в конкретных местах в конкретное время, а также адреса родственников погибших.

Затем он разослал больше тысячи писем якобы в поисках общей информации о сувенирах военного времени, которые могли бы представлять интерес для коллекционеров, и совсем немного особых писем, определенно намекавших на исчезнувшую из поля зрения коллекционеров находку из Фонтфруада. Если он ошибался в своих расчетах, то всегда имелся шанс, что письма могли бы все-таки выудить некоторую полезную информацию.

Если он окажется прав, обилие посланий послужило бы прикрытием его истинной цели. В особых письмах упоминались денежные вознаграждения, которые можно было бы получить за необычные вещицы, привезенные с фронтов Второй мировой войны, но не связанные непосредственно с боевыми действиями, причем особый упор Секула сделал на рукописи. В письмах также неоднократно повторялось, что откликнувшимся на его предложение будет гарантирована самая строгая конфиденциальность. Реальной приманкой была выписка из каталога аукциона, выпущенного «Домом Штерн», с фотографией серебряной коробочки невзрачного вида. Секула мог только надеяться, что тот, в чьи руки попала коробочка из Фонтфруада, сохранил и саму коробку, и ее содержимое.

И вот накануне утром, ближе к полудню, какой-то мужчина позвонил и описал Секуле некое подобие фрагмента какой-то карты и коробку, в которой хранился этот обрывок пергамента. Звонивший был стар и попытался сохранить свою анонимность, но он выдал себя с самого начала — воспользовался домашним телефоном, чтобы вызвать Нью-Йорк. И вот теперь всего день спустя они сидели перед этой неприглядного вида пьянчужкой в домашней пижаме, закапанной водкой, наблюдая, как она все больше пьянеет прямо у них на глазах.

— Он скоро вернется домой, — уже не совсем членораздельно выговаривая отдельные слова, заверяла она посетителей. — Ума не приложу, куда он запропастился.

Санди попросила их еще раз показать ей деньги, и Секула охотно покорился.

— Подождите, пока он не увидит все это. — Она провела по лицам на банкнотах коротким толстым пальцем и хихикнула. — Старик уписается от радости.

— Возможно, пока мы его ждем, мы могли бы посмотреть вещицу, — предложил Секула.

— Всему свое время, — отреагировала Санди, почесав пальцем нос. — Ларри добудет ее для вас, даже если ему придется выколотить ее из этого старого хрыча.

Секула почувствовал, как напряглась мисс Захн подле него. Впервые за улыбкой, наклеенной на его лице, стал проявляться угрожающий оскал.

— Вы хотите сказать, что вещица, которую вы собрались продать, не принадлежит вам? — осторожно поинтересовался он.

— Нет, принадлежит-то все Ларри, но так уж вышло, что в деле есть еще один тип, и, дьявол его побери, нужно и его слово. Но он согласится. Ларри добьется этого. — Санди Крэйн попыталась исправить свою ошибку, но было уже слишком поздно.

— Кто он, госпожа Крэйн? — спросил Секула.

Санди затрясла головой. Если она скажет им, они уйдут говорить с самим Холлом и заберут с собой эти чудесные купюры. Она и так сказала уже слишком много. Настало время помолчать.

— Он скоро вернется. — Санди проявила твердость. — Поверьте мне, все под контролем.

Секула встал. Все могло бы пройти так просто и легко. Отдали бы деньги, пергамент перешел бы к ним, и тогда они просто уехали бы отсюда. Ну а если Брайтуэлл впоследствии, когда-нибудь позже, и решил бы убрать продавца, тогда он сам бы этим и занялся. Ему следовало бы догадаться, что подобные случаи никогда не бывают слишком простыми!

Нет, на это Секула был совсем не пригоден. Вот почему мисс Захн находилась с ним. Она, напротив, была очень хороша по этой части. Она уже вскочила на ноги, снимая жакет и расстегивая блузку, в то время как Санди Крэйн, открыв рот от недоумения, наблюдала за происходящим. Санди не могла ничего произнести, только какие-то бессмысленные междометия срывались с ее языка. Лишь когда мисс Захн расстегнула последнюю кнопку и стянула с себя блузку, жена Крэйна наконец начала что-то понимать в происходящем.

Секула обмирал от восторга при виде татуировок на теле своей любовницы, хотя и с трудом мог вообразить, какую боль ей, видимо, пришлось вынести, пока все это колдовское чудо наносилось на ее тело. Только кожа лица и кисти рук мисс Захн оставались не закрашены рисунками. Зловещие, неправильной формы и размеров, искаженные лица переходили одно в другое, и было почти невозможно различить среди них отдельные существа. И глаза, кругом глаза, которые тревожили, приводили в трепет каждого, даже Секулу. Их было множество — от крупных до совсем маленьких, всевозможных расцветок, они покрывали все ее тело, словно овальные раны. Теперь, когда она направилась к Санди Крэйн, все они, казалось, задвигались, их зрачки начали то расширяться, то сужаться, вращаясь в своих орбитах, исследуя это новое незнакомое им место и пьяную женщину, теперь съежившуюся от ужаса перед ними.

Но, очевидно, это было не больше, чем игра света.

Секула вышел в холл и закрыл за собой дверь. Потом прошел в гостиную и уселся в кресле. Это положение давало ему возможность хорошо видеть подъезд к дому и улицу за ним. Он попытался найти что-нибудь почитать, но увидел только номера «Ридерс Дайджест» и рекламные проспекты каких-то супермаркетов. Он слышал, как госпожа Крэйн что-то говорила в комнате, затем ее голос стал глуше. Секундой позже Секула поморщился. Женщина начала кричать так, что не помогал даже кляп.

* * *

За всю историю своего существования нью-йоркское городское подразделение ФБР меняло места обитания так часто, что ему следовало бы комплектовать штат цыганами. В 1910 году, когда все только формировалось, его разместили в старом здании городской почты, там, где теперь располагается Сити Парк Холл. С тех пор контора перебывала в различных местах на Парк Роу, в здании подказначейства в Уолл и Нассау, в Гранд Сентрал Терминал, в здании суда США на Фоли-Скуэр, на Бродвее, и в бывшем Линкольн Верхаузе на 69-й Восточной, прежде чем наконец не обосновалась в Джекобе Джавиц Федерал билдинг, близ той же Фоли-Скуэр.

Где-то около одиннадцати я заглянул туда и попросил соединить меня со специальным агентом Филиппом Босвортом, тем самым, который заходил к Неддо, чтобы расспросить того о Седлеце и «приверженцах». Меня отфутболивали по кругу, пока я наконец не оказался в отделе ОСМ, бывшей внутренней канцелярии, до того как всех наделили звучными наименованиями. К заведующему отделом и его штату стекались все нераскрытые дела. Мужчина, представившийся как Грэнтли, спросил мое имя и род занятий. Я предоставил ему номер своей лицензии и сказал, что хотел бы переговорить со специальным агентом Босвортом в связи с расследованием исчезновения пропавшего без вести человека.

— Специальный агент Босворт больше не работает в конторе, — объяснил мне Грэнтли.

— А вы можете сообщить мне, где его найти?

— Нет.

— Можно я оставлю вам номер своего телефона, чтобы вы передали его Босворту?

— Нет.

— И вы не можете помочь мне как-нибудь иначе?

— Не думаю.

Я поблагодарил его. Не слишком уверен, что было за что, но так принято. Из вежливости.

Эдгар Росс по-прежнему служил одним из специальных агентов в нью-йоркском подразделении. В отличие от большинства других городских подразделений, за исключением округа Колумбия, в Нью-Йорке специальные агенты были подответственны заместителю директора, довольно приличному малому по имени Уилмотс, но Росс все же имел у себя под командой немногочисленное семейство заместителей специальных агентов и, таким образом, оказывался самым влиятельным официальным лицом в подразделении из тех, кого я знал. Наши дорожки пересеклись еще тогда, когда шел поиск человека, который убил Сьюзен и Дженнифер, и, я полагаю, Росс чувствовал себя немного в долгу передо мной из-за всего, что произошло тогда. Я даже подозревал, что он против своей воли испытывал болезненную симпатию ко мне, но, возможно, я слишком насмотрелся полицейских телесериалов, в которых грубоватые лейтенанты тайно лелеют гомоэротические фантазии в отношении частных сыщиков-индивидуалов под их командой. Я не думал, что чувства Росса ко мне зашли тогда так далеко, впрочем, его не так-то просто было раскусить.

Я позвонил в офис Росса, как только разделался с Грэнтли, назвался секретарше и стал ждать. Спустя несколько минут она поведала мне, что Росс не может подойти к телефону, но она передаст ему, что я звонил. Я подумал было, не сделать ли мне передышку и подождать его ответного звонка, но потом пришел к выводу, что могу до посинения ждать и не дождаться его звонка. Поскольку секретарша несколько задержалась с ответом, я заключил, что Росс находился где-то рядом, но не захотел подойти. Видно, закостенел, с тех пор как мы говорили в последний раз. Я рвался домой, к Рейчел и Сэм, но мне хотелось иметь на руках всю возможную информацию, прежде чем я покину город. Я чувствовал, что мне ничего не остается, как потратиться на такси до Федерал Плаза.

Иногда говорят — на стыке культур. Так вот это место и есть настоящий стык различных культур. На восточной стороне Бродвея располагаются огромные здания федеральных контор, окруженные бетонными баррикадами, украшенные немыслимыми, покрытыми ржавчиной творениями современных скульпторов.

С другой стороны, прямо напротив громады ФБР, пестреют витрины магазинов дешевых часов и кепок, с неплохим побочным заработком на содействии в подаче иммиграционных заявлений, и витрины дисконтных магазинов, предлагающие костюмы по 59 долларов 99 центов. Я взял кофе в «Данкин Донатс», затем пристроился и стал ждать Росса. Я знал, что Росс был человеком устоявшихся привычек; когда мы встречались в последний раз, он как раз разоткровенничался со мной на эту тему. Я знал, что он предпочитает обедать в ресторане «Веранда» на углу Бродвея и Томаса, месте встреч руководящих кадров уже с конца девятнадцатого столетия. Оставалось только надеяться, что он неожиданно не выработал в себе новую привычку потреблять ленч за рабочим столом. Кофе был давно выпит, и я ждал его уже около двух часов, когда Росс наконец появился. Я с удовольствием отметил, что был прав, когда он направился к «Веранде», но мое удовлетворение быстро сменилось болью сожаления, стоило мне увидеть гримасу, которая появилась у него на лице, когда я неожиданно возник рядом.

— Нет, только не это, — проговорил Росс, несколько придя в себя. — Исчезни.

— Ты не пишешь, не звонишь, — пожаловался я. — Мы не общаемся, теряем друг друга. Все теперь совсем не так, как прежде.

— Но я не хочу с тобой общаться. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Купишь мне ленч?

— Нет, нет и нет! Какая часть предложения «оставь меня в покое» тебе не понятна?

Он остановился на перекрестке. Это была его ошибка. Ему следовало воспользоваться шансом отделаться от меня потоком машин.

— Я пытаюсь найти одного из твоих агентов.

— Послушай, я не твой личный мальчик на побегушках в конторе, — возмутился Росс. — Я же занятой человек. И занят серьезными делами. Повсюду кишат террористы, торговцы наркотиками, бандиты. На них уходит уйма времени. Остальное время я посвящаю людям, которых люблю: семье, друзьям. Да уж кому угодно, только не тебе.

Он хмурился на приближающийся поток машин. Еще немного, и он поддался бы соблазну вытащить пистолет и начать угрожающе размахивать им, лишь бы перескочить от меня на другую сторону.

— Ладно тебе кипятиться, я знаю, глубоко в своем сердце ты тайно любишь меня. Возможно, ты даже написал мое имя на своем пенале. Я ищу агента Филиппа Босворта. В офисе мне сказали, что он больше не работает в подразделении. Мне просто хотелось бы поговорить с ним.

Надо отдать ему должное, он сделал великолепную попытку оторваться от меня. Всего на какую-то долю секунды я отвел взгляд от него, как он тут же нырнул поперек потока. Но я не дал ему уйти от меня.

— Я надеялся, тебя уже убили, — сказал он, но я понял, что заинтриговал его.

— Хватит притворяться этаким жестокосердным малым. Уж я-то знаю, какой ты мягкий и пушистый внутри. Послушай, мне всего-то надо задать этому Босворту несколько вопросов.

— Зачем? Почему вдруг такое внимание к его особе? Что такое важное для тебя связано с ним?

— А все эти штучки в Уильямсбурге, человеческие останки в апартаментах на складе и все прочее? Он может знать кое-что относительно подноготной тех людей, кто со всем этим связан.

— Тех? Я слышал, там и был-то всего один тип. Его пристрелили. Ты и пристрелил. Ты вообще пристрелил кучу народа. Тебе следует прекратить это.

Мы были уже у входа в «Веранду». Если бы я попытался проследовать за Россом внутрь, я и глазом моргнуть не успел бы, как персонал вытолкал бы меня взашей на улицу. Я видел, как он колеблется между мудрым решением пройти внутрь и попытаться забыть о моем появлении как о кошмарном сне и реальной возможностью вытянуть из меня какую-нибудь полезную для себя информацию, если я таковой обладаю. К тому же он не исключал вероятность того, что я останусь ждать, пока он не поест, и тогда весь этот кошмар для него начнется по новой.

— Кто-то поселил его в эту квартиру, предоставил ему это место для работы, — я словно размышлял вслух. — Он ничего не делал в одиночку.

— Копы утверждают, ты расследуешь чье-то исчезновение.

— Откуда ты знаешь?

— Мы получаем сводки. Мои люди позвонили в «Девять-шесть», когда твое имя всплыло.

— Вот видишь, я же знаю, что небезразличен тебе.

— Все относительно. Кто та девица, которую они нашли?

— Алиса Темпл. Друзья друзей.

— У тебя слишком много друзей, и у меня есть серьезные подозрения по поводу них. Ты водишь плохую компанию.

— Мне придется выслушать наставления, прежде чем ты поможешь мне?

— Ну вот, видишь, вот поэтому-то у тебя все не слава богу и с тобой очень трудно иметь дело. Ты не умеешь вовремя останавливаться. Я никогда не встречал парня, который так сильно бы увлекался и все время во что-нибудь впутывался.

— Босворт, — перебил я его. — Филипп Босворт.

— Посмотрю, что смогу для тебя сделать. Кто-нибудь с тобой свяжется. Возможно. Не звони мне, договорились? Только не звони мне!

Дверь «Веранды» отворилась, и мы отступили в сторону, пропуская стайку старушек. Росс прошел внутрь ресторана. Я придержал дверь.

Я сосчитал до пяти, чтобы он успел скрыться из виду.

— Ладно, — крикнул я ему вслед, — перезвоню тебе, как договорились.

* * *

Марк Холл не мог остановить рвоту с того самого момента, как добрался до дому. Его живот пузырился и закипал кислотой, пока в конечном счете не восстал окончательно и не начал извергать из себя содержимое. Он почти не спал ночь, и теперь голова и все тело тупо болели. Он только обрадовался, что жена была в отъезде, иначе она бы стала трястись над ним, заставляя вызвать врача. Без нее он мог не покидать ванную комнату, тяжело опустившись на пол и припав щекой к прохладе унитаза, ожидая очередного позыва на рвоту. Он не знал, как долго пробыл там. Он знал сейчас только одно. Всякий раз, когда он вспоминал о том, что сотворил с Ларри, зловоние последнего выдоха Крэйна накатывало на него, словно призрак Ларри дышал на него где-то рядом. И тут же начинался новый неудержимый приступ рвоты.

Все было странно. Он так долго ненавидел Крэйна. Каждая встреча с ним служила Холлу напоминанием о суде, перед которым ему предстояло неизбежно оказаться, словно при виде Ларри он видел вместо него беса, усмехающегося ему из могилы. Он давно надеялся, что Крэйн просто уползет прочь умирать, но, как и во время войны, Ларри Крэйн по-прежнему был стойким везунчиком, и его не брала смерть.

За войну Марк Холл убил столько людей, сколько выпало ему на долю убить. Кого-то из них издали, далекие фигуры, падающие вместе с эхом от выстрела винтовки, кого-то рядом с собой, так, что их кровь брызгала ему в лицо и оставляла пятна на форме. Ни одна из тех смертей не мучила его, кроме первой, когда наивный мальчик из автобуса, отвозившего новобранцев для прохождения курса молодого бойца, превратился в мужчину, способного лишить жизни другого человека.

Но тогда шла война и все было справедливо и просто: если бы он не убивал их, тогда они непременно услали бы к праотцам его самого. Но он давно поверил, что те дни убийств остались далеко позади. Не мог же он представить себя втыкающим нож в безоружного старикашку, пусть даже и такого гнусного и омерзительного, как Ларри Крэйн. Шок и отвращение, которые он испытал, вытягивали теперь из него жизненные силы, и ничто отныне не могло оставаться по-прежнему.

Холл услышал звук дверного звонка, но не пошевелился. Он был слишком слаб, чтобы встать, и его переполнял стыд. Он не смог бы никому посмотреть в глаза, даже если бы сумел подняться. Он остался сидеть на полу, не открывая глаз. Должно быть, Холл задремал, потому что, когда он открыл глаза, дверь ванной комнаты открылась и он увидел две пары ног, женские и мужские. Его взгляд поднялся по ногам женщины, проследовал вверх, к краю ее юбки и к ее рукам. Холлу показалось, будто он увидел кровь на ее руках. «Интересно, — подумал он, — а на моих руках кровь видна, как у нее?»

— Кто вы? — едва сумел выговорить Марк. Его голос звучал как равномерное шуршание дворницкой метлы, собирающей мусор со двора.

— Мы пришли поговорить о Ларри Крэйне, — ответил Секула.

— Я его не видел, — сказал Холл, попытавшись поднять голову, чтобы посмотреть на мужчину, но любое движение причиняло ему боль.

Секула присел на корточки перед стариком. Холлу он ни капельки не понравился. Какое-то слишком чисто выбритое лицо и хорошие зубы.

— Вы кто, полиция? — спросил Холл. — Если вы полицейские, покажите свои удостоверения.

— С чего вы взяли, что мы из полиции, мистер Холл? Вам есть в чем покаяться? Вы вели себя как плохой мальчик?

Холла снова чуть не вырвало, на него опять накатил запах Ларри Крэйна.

— Мистер Холл, отвечайте, мы вроде спешим, — не дал ему отвлечься Секула. — Я полагаю, вам известно, за чем мы пришли.

Этот жадный тупица Ларри Крэйн. Даже после смерти он нашел способ разрушить жизнь Марка Холла.

— Ничего больше нет, — проговорил Холл. — Он забрал все с собой.

— Куда?

— Не знаю.

— Не верю.

— Дьявол с вами. Прочь из моего дома.

Секула встал, кивая мисс Захн. На сей раз он не ушел. Ему следовало убедиться, что она понимает безотлагательность момента. Ей не потребовалось много времени. Старик начал говорить, как только игла приблизилась к его глазу, но мисс Захн все равно всадила ее внутрь, дабы удостовериться, что он не обманул ее. Но к этому моменту Секула отвернулся — запах рвоты настиг его.

Когда она закончила, они уложили Холла, ослепленного на левый глаз и связанного, в его машину, затем отвезли туда, где он утопил тело Ларри Крэйна, в жиже канавы около грязного болота. Коробочка покоилась на груди Крэйна, там, где ее положил Холл, перед тем как оставить гнить своего старого военного приятеля. В конце концов он полагал, что, если Крэйн так истово хотел заполучить эту вещицу, следовало и оставить ее ему. Пусть забирает с собой, куда бы он ни отправлялся.

Секула осторожно вытащил коробку из цепкой хватки мертвого старика и открыл ее. Кусочек пергамента лежал внутри нетронутым. Коробочка, изготовленная очень тщательно, оказалась способна уберечь содержимое и от воды, и от снега, и от всего остального, что могло бы уничтожить информацию, содержавшуюся в ней.

— Осталась всего одна, — сказал Секула женщине. — Мы теперь уже близко.

Марк Холл, автомобильный король, сидел в грязи, по-стариковски часто и тяжело дыша, прижимая левую ладонь к раненому глазу. Когда мисс Захн взяла его за руку и повела к воде, он не сопротивлялся. Не сопротивлялся он и тогда, когда она заставила его опуститься на колени и держала его голову под водой до тех пор, пока он не захлебнулся. Когда старик затих, они оттащили его к канаве и положили возле его прежнего товарища, объединяя двух стариков в смерти, как те были объединены, пусть и не по обоюдному желанию, в жизни.

Глава 15

Уолтер позвонил мне, когда я уже выезжал из города.

— У меня еще новости, — сказал он. — Медицинская экспертиза подтвердила идентичность останков, найденных в квартире Гарсии. Это Алиса. Токсикологические тесты показали также наличие препарата ДМТ, диметилтриптамина, в крохотной частице ткани, которую обнаружили прилипшей к основанию ее черепа.

— Я никогда о таком не слышал. Как он действует?

— В принципе это — галлюциногенный препарат, обладает крайне специфическими признаками. Он порождает паранойю и вызывает у тех, кто его принимает, галлюцинации с появлением иного разума, духов или монстров. Иногда он вызывает ощущение путешествия во времени или в другие миры. Хочешь еще новость? Они нашли следы этого ДМТ и в теле Гарсии. Медики полагают, что найдут препарат в продуктах на его кухне, но они все еще проводят экспертизу.

Было похоже, что Алису накачали препаратом, чтобы добиться от нее нужной им информации. Это позволило ее похитителям маскироваться под спасителей, как только эффект от наркотика начал постепенно проходить. Но и Гарсии скармливали ДМТ. Возможно, они использовали препарат как средство контроля над ним, чтобы он почти постоянно пребывал в страхе. Высокая дозировка не требовалась, нужно было только удерживать его на грани критического состояния, его паранойей можно было управлять, если потребуется.

— У меня есть еще кое-что для тебя, — продолжал Уолтер. — В здании в Уильямсбурге есть не то цокольный, не то полуподвальный этаж. Вход в него был замаскирован ложной стеной. Кажется, мы теперь знаем, как Гарсия распорядился остальными костями...

Нашли его сотрудники следственного криминального отдела нью-йоркского департамента полиции. Они не поленились и обшарили все здание, проходя этаж за этажом, осматривая все закоулки сверху донизу, сверяя планы здания с тем, что они видели вокруг, отмечая каждое изменение, новое или давнишнее.

Разрушив свежую кладку, полицейские нашли стальную дверь на этаже площадью почти в сорок квадратных футов и защищенную тяжелыми сложнейшими замками и задвижками. Им потребовался целый час, чтобы открыть ее при помощи все той же службы быстрого реагирования, которая прибыла по вызову в ночь, когда пристрелили Гарсию. Открыв дверь, они спустились по временной деревянной лестнице в темноту.

Пространство внизу было тех же размеров, что и ведущая туда главная стальная дверь, и около четырех метров в глубину. Гарсия хорошо поработал в этом укромном месте. Гирлянды заточенных костей, свисавшие из углов помещения, в каждом углу замыкались на гроздья черепов. В стены были зацементированы декоративные вставки из кусочков наполовину зачерненных костей, части челюстей, бедер, фаланги пальцев и ребра выступали из стены, похожие на фрагменты, обнаруженные в ходе каких-то неоконченных археологических раскопок. Четыре башни из подсвечников, созданных из мрамора и костей, стояли квадратом в центре комнаты, свечи держались в черепах с костями, совсем как в тех, что я обнаружил в квартире Гарсии. Четыре цепи из костей связывали башни, словно преграждая доступ к какому-то пока еще неизвестному дополнению к этому хранилищу костей. Там еще обнаружили небольшую пустую нишу около метра высотой, но явно приготовленную для установки еще какого-то экспоната экспозиции, возможно, для той миниатюрной скульптуры, выполненной из кости, которая теперь лежала в багажнике моего автомобиля.

Медицинским экспертам предстояло выполнить сложнейшую задачу идентификации останков, но я знал, с чего они могли начать. Со списка умерших или пропавших женщин из района Хуареса, в Мексике, и тех несчастных, которые исчезли с улиц Нью-Йорка с тех пор, как Гарсия появился в этом городе.

Я направлялся на север и прибыл в Бостон, когда стрелки приближались к пяти. Аукцион «Штерн и компания» был расположен в переулке почти на задворках Флит-центра — весьма необычное месторасположение для подобного бизнеса, в явной близости к череде баров, включая зону аванпоста местных путан. В нижней части окон из затемненного дымчатого стекла лаконичная надпись золотом сообщала название компании. Справа была выкрашенная в черный цвет деревянная дверь с декоративным золотым дверным молоточком в виде зевающего рта и золотым почтовым ящиком с выгравированными на нем драконами, хватающими себя за хвосты.

Я надавил на дверной звонок и стал ждать. Дверь открыла молодая особа с красными волосами и фиолетовым лаком на ногтях, слегка облупившимся на кончиках.

— Боюсь, мы уже закрыты, — этими словами приветствовала она меня. — Мы открыты для публики с десяти до четырех с понедельника по пятницу.

— Я не клиент, — успокоил я ее. — Мое имя Чарли Паркер. Я частный сыщик и хотел бы видеть Клаудию Штерн.

— Она ждет вас?

— Нет, но я думаю, она захочет встретиться со мной. Вас не затруднило бы показать госпоже Штерн вот эту вещицу.

Я протянул ей коробку, которую держал в руках. Молодая женщина с некоторым сомнением осторожно раздвинула слои газеты, чтобы увидеть содержимое, и ей открылась часть костяной статуи. Какое-то время она молча рассматривала увиденное, затем шире открыла дверь, чтобы пропустить меня внутрь, велела мне подождать в небольшой приемной и исчезла за полуоткрытой зеленой дверью.

Комната, в которой меня оставили, выглядела немного обшарпанной. Ковер на полу был изношен и потерт, обои на углах сильно пообветшали, затертые боками проходивших мимо людей, с отметинами от неловких ударов проносимыми мимо негабаритными предметами. Справа от меня стояли два стола, заваленных газетами и с водруженным на каждый из них компьютером, сейчас погруженным в глубокую спячку. Слева от меня находились четыре упаковочных ящика из которых торчали спирали деревянных стружек, похожие на непослушные волосы клоуна. За ними на стене висело несколько литографий, изображавших сцены битвы ангелов. Я подошел, чтобы поближе рассмотреть их. Они напоминали работы Густава Доре, иллюстратора «Божественной комедии», но мне показалось, что это иллюстрации к какому-то другому произведению, совсем незнакомому мне.

— Битва ангелов, — проговорил женский голос у меня за спиной, — и падение мятежного воинства. Они датируются началом девятнадцатого столетия и выполнены по заказу доктора Ричарда Лоренса, профессора древнееврейского языка из Оксфорда для иллюстрации его первого перевода на английский язык «Книги Еноха», изданного в 1821 году. Эти литографии были отвергнуты и остались неиспользованными, не став иллюстрациями из-за разногласий художника с автором. Здесь вы видите часть из немногих существующих копий. Остальные были уничтожены.

Я повернулся и увидел невысокого роста симпатичную женщину лет пятидесяти с небольшим, одетую в черные брюки и белый свитер, запачканный в самых разных местах чем-то темным. Если бы не едва заметный намек на золото, оставшийся на висках, угадать прежний цвет ее волос оказалось бы невозможно, так как она была совсем седой. Но морщины почти не тронули ее лицо, да и шею тоже. Если я правильно определил ее возраст, она хорошо выглядела для своих лет.

— Госпожа Штерн?

— Клаудия, — и протянула мне руку для рукопожатия. — Приятно с вами познакомиться, господин Паркер.

Я снова повернулся к иллюстрациям.

— Почему же остальные рисунки были уничтожены?

— Художник, его имя Ноулес, был католиком и регулярно выполнял работу для издателей как в Лондоне, так и в Оксфорде. Его работы почти безукоризненны, хотя и не совсем оригинальны. Он много заимствует у других авторов, работавших в том же стиле. Соглашаясь на выполнение заказа, Ноулес не задумывался о спорном характере «Книги Еноха» и встревожился только после беседы с местным католическим священником, когда они неожиданно затронули тему его работы. Священник поведал ему историю этого произведения. Вам что-нибудь известно о библейских апокрифах, господин Паркер?

— Ничего стоящего того, чтобы поделиться с кем-нибудь своими знаниями, — ответил я.

Я немного слукавил, поскольку натыкался на «Книгу Еноха» и раньше, хотя никогда не видел подлинного текста. Странник, убийца, который отнял у меня жену и дочь, ссылался на Еноха. Один из множества неясных текстов, которые разожгли его фантазии.

Клаудия Штерн улыбнулась, показывая белые зубы с легким желтоватым налетом по краям и у десен.

— Тогда, возможно, я смогу просветить вас, а вы сможете в свою очередь просветить меня относительно того предмета, которой передали моей ассистентке. «Книга Еноха» на протяжении приблизительно пяти столетий была составной частью официально признанного канона, и фрагменты ее были найдены среди свитков Мертвого моря.

Перевод Лоренса был основан на источниках, датированных вторым столетием до Рождества Христова, но сама книга может быть еще старше. Из того, что мы знаем, или думаем, что знаем, о падении ангелов, все большей частью восходит к «Книге Еноха», и, вполне возможно, сам Иисус Христос был знаком с этим произведением, поскольку есть явные отголоски «Еноха» в некоторых из более поздних Евангелий. Впоследствии священники и богословы отвергли его в значительной степени из-за теорий о природе ангелов.

— Это как ученые споры о том, что первично: яйцо или курица?

— В некотором роде, — ответила госпожа Штерн. — Несмотря на то что как минимум корни зла на Земле до определенной степени все же признавались за падением ангелов, сама их природа спровоцировала разногласие. Действительно ли они были материальны, телесны? Если так, что можно сказать об их потребностях и склонностях? Согласно «Книге Еноха» не гордыня явилась великим грехом падших ангелов, но вожделение. Овладевшее ими страстное желание совокупляться с женщинами, самым красивым выражением самого грандиозного создания Бога — человечества. Это привело к неповиновению и восстанию против Бога, и в наказание их сбросили с небес. Подобные предположения нашли немного понимания у владык церкви, и «Книга Еноха» была осуждена и исключена из канона, а некоторые даже зашли так далеко, чтоб объявили это произведение еретическим. Его содержание было в значительной степени забыто вплоть до 1773 года, когда шотландский исследователь по имени Джеймс Брюс путешествовал по Эфиопии и там ему в руки попали три экземпляра книги, которые были сохранены церковью в этой стране. Через пятьдесят лет после этого Лоренс закончил свой перевод «Книги Еноха», и вот таким образом впервые за тысячелетие книга была представлена англоговорящему миру.

— Но без иллюстраций Ноулеса.

— Ноулеса смущала полемика, которая могла вспыхнуть после публикации, да и его священник, очевидно, пригрозил отказом в причастии, если Ноулес внесет свой вклад в эту работу. Ноулес уведомил доктора Лоуренса о своем решении. Лоуренс отправился в Лондон, чтобы там обсудить вопрос лично, но в ходе этого обсуждения между ними возник жаркий спор. Ноулес начал бросать свои иллюстрации в огонь — оригиналы вместе с пробными оттисками с гравюры. Лоуренс схватил то, что успел, со стола художника и сбежал. Честно говоря, сами по себе иллюстрации не особенно ценны, но мне нравится история их создания, и я решила оставить их у себя, несмотря на поступающие время от времени предложения выставить их на продажу.

В какой-то мере они символизируют то, что этот дом всегда имел своей целью: сделать так, чтобы невежество и страх не внесли свой вклад в разрушение тайного и загадочного искусства и чтобы подобные произведения находили свою дорогу к тем, кто способен глубже оценить их. Теперь, если вы желаете, мы войдем внутрь и сможем обсудить ваше дело.

Я последовал за ней через зеленую дверь и дальше по коридору, который вел в рабочую зону. В одном углу мастерских ассистентка с красными волосами проверяла состояние каких-то книг в кожаных переплетах, в то время как в другом мужчина средних лет с поредевшими каштановыми волосами работал над живописным полотном, освещенным рядом ламп.

— Вы пришли в интересное время, — сказала Клаудия Штерн. — Мы готовимся к аукциону, кульминацией которого станет вещица, имеющая отношение к Седлецу, как и принесенная вами статуэтка. Но в таком случае, как мне представляется, вы уже знали об этом, и именно этим обусловлено ваше появление здесь. Позвольте поинтересоваться, кто рекомендовал вам принести статуэтку, выполненную из человеческих костей, именно мне?

— Чарльз Неддо. Он дилер из Нью-Йорка.

— Я знаю господина Неддо. Он одаренный любитель. Иногда он появляется здесь с весьма необычными предметами, но он так никогда и не научился различать, что ценно, а что следует отбросить прочь и забыть.

— Он высоко отзывался о вас.

— Неудивительно. По правде говоря, господин Паркер, наш аукцион специализируется на подобных вещах и наша репутация старательно завоевывалась в течение всего прошлого десятилетия. Прежде чем мы вышли на сцену, таинственные артефакты прятались с глаз и ими занимались только подпольные торговцы, сомнительные нечистоплотные люди с темным прошлым. Иногда кто-нибудь из известных домов выставлял «сомнительный материал», это случалось, но реально ни один из них не специализировался в этой области. «Штерн» уникален, и крайне редко продавцы тайн выставляют свои раритеты на продажу, не проконсультировавшись с нами. Точно так же очень многие частные коллекционеры обращаются к нам и официально, и конфиденциально с вопросами, касающимися своих коллекций, рукописей и даже человеческих останков. — Она подошла к столу, на котором статуэтка, найденная у Гарсии, теперь была бережно установлена на крутящийся круг, используемый для исследования. Штерн щелкнула кнопкой на настольной лампе, и лампа белым светом осветила кости. — Я полагаю, господин Неддо рассказал вам кое-что об истоках этого образа?

— Он, кажется, решил, что это изображение демона, попавшего в чан с серебром, где-то в пятнадцатом столетии. Он назвал его «Черным ангелом».

— Иммаил, — кивнула госпожа Штерн. — Одна из наиболее интересных фигур в демонической мифологии. Редко обнаруживается присвоение имени столь недавнее.

— Присвоение имени?

— Согласно Еноху, две сотни ангелов восстали, и первоначально они были низвергнуты на горе под названием Армон, или Эрмон. Herem на древнееврейском означает «проклятие». Некоторые, конечно, спустились дальше и основали ад, но другие остались на Земле. Мне кажется, Енох дает имена девятнадцати из них. Иммаила нет среди этих имен, хотя есть имя его близнеца, Ашмаила, которое появляется в некоторых версиях. Фактически первое упоминание Иммаила встречается в рукописях, написанных в Седлеце после 1421 года, в котором скульптура «Черный ангел», как предполагается, и была создана, и все это внесло вклад в его мифологию.

Она медленно крутила колесо, исследуя скульптуру со всех возможных ракурсов.

— Где вы говорили, нашли эту вещь?

— Я не говорил.

Она опустила голову и посмотрела на меня поверх очков с половинками стекол.

— Не говорили? Но мне бы хотелось знать это, прежде чем я продолжу.

— Первоначальный владелец, который и был, вероятно, создателем этой статуэтки, сейчас уже мертв. Это некий мексиканец по имени Гарсия. Неддо полагает, что именно этот человек восстанавливал склеп в городе Хуарес и создал святыню мексиканской местной святой — Санта-Муэрте.

— И как этот мистер Гарсия встретил свой конец?

— Вы не читаете газет?

— Нет, если без этого можно обойтись.

— Его застрелили.

— Какая жалость! Он, похоже, обладал замечательным талантом, если сумел сотворить нечто подобное. Это действительно очень красиво. Я предполагаю, что использованные им человеческие кости не старые. Большинство костей — детские, вероятно выбранные по причинам размера. Присутствуют также какие-то собачьи и птичьи кости, а ногти на концах конечностей — кажется, когти кота. Статуэтка просто замечательна, но, скорее всего, продать ее не удастся. Слишком много вопросов будет задано об источнике детских костей. И имеется большая вероятность, что они могут быть связаны с совершенным преступлением. Любой попытавшийся либо купить, либо продать эту вещь без уведомления властей поставил бы себя как минимум в положение обвиняемого в создании препятствий для вершения правосудия.

— Я и не пытался продавать эту вещь. Человек, создавший эту статую, причастен к убийству по меньшей мере двух молодых женщин в Соединенных Штатах и, возможно, намного большего количества в Мексике. Кто-то обеспечил его переезд на север, в Нью-Йорк. Я хочу выяснить, кто это мог быть.

— Итак, куда в ваше расследование втиснуть эту вещицу и зачем вы принесли ее ко мне?

— Я думал, что это могло вызвать ваш интерес и позволить мне задать вам некоторые вопросы.

— Что ж, так и случилось.

— Но я придержал еще один вопрос напоследок: расскажите мне о «приверженцах».

Госпожа Штерн резко нажала на кнопку выключателя. Это дало ей лишнюю секунду, позволив овладеть собой и в известной мере скрыть тревогу, которая на миг омрачила ее лицо.

— Я не уверена, что понимаю вас.

— Я нашел символ, вырезанный внутри черепа в квартире Гарсии. Это был дрек или двузубец. Если верить Неддо, такой знак используется некой группой приверженцев определенного культа для идентифицирования своих членов и пометки некоторых своих жертв. Эти люди имеют интерес к истории Седлеца и желают восстановить первоначальную статую «Черного ангела», если допустить, что таковая вообще существует. Вы собираетесь выставить на аукцион фрагмент карты на пергаменте, которая, как предполагается, содержит ключи к местоположению статуи. Я вообразил бы, что одного этого будет предостаточно, чтобы привлечь внимание подобных людей.

Я подумал, что госпожа Штерн сплюнет на землю — столь очевидным было ее отвращение к предмету, который я затронул.

— "Приверженцы", поскольку они называют себя именно так, являются попросту ненормальными. Мы — а я уверена, что господин Неддо не преминул осведомить вас и об этом — в ходе работы иногда имеем дело со странными индивидуумами, но большинство их безопасны. Они коллекционеры, их можно простить за энтузиазм, поскольку они никогда не причинят вреда и боли другим людям. Ваши «сторонники», или «приверженцы», — совсем иное дело. Если верить слухам, они существовали уже на протяжении нескольких столетий и их формирование было прямым результатом открытой конфронтации в Богемии между Эдриком и Иммаилом. Их численность невелика, и они стараются оставаться как можно глубже в тени. Единственная цель их существования — воссоединиться с Черными Ангелами.

— Ангелами? Но Неддо рассказал мне о существовании только одной статуи.

— Их волнует не статуя, — поправила меня госпожа Штерн, — а сами существа.

Она провела меня к тому месту, где лысеющий мужчина реставрировал большое живописное полотно, размером приблизительно три на два с половиной метра, на котором было изображено поле битвы. На дальних холмах пылали костры, и большие воинства уничтожали на своем пути дома, сжигали дотла посевы. Картина была насыщена живописными деталями, каждая фигура тщательно прорисована, хотя, на мой взгляд, в целом было трудно определить, что хотел изобразить автор — само ли сражение, или его последствия. Похоже, кое-где еще оставались очаги ожесточенного сопротивления, но в центральной части полотна группа придворных уже приветствовала королевскую особу. На некотором удалении от короля, художник изобразил фигуру одноглазого предводителя нападавших, к которому стекались его отряды.

Холст был закреплен на мольберте, и со всех сторон на него нацелились яркие лампы, почти как на пациента на операционном столе. На полке около мольберта стояли микроскопы и фляги с различными химикатами, лежали линзы, скальпели, лупы. На моих глазах реставратор взял тонкую деревянную палочку, оточил ее перочинным ножом, затем воткнул в вату и повертел, стараясь сделать ватный тампон требуемой толщины. Удовлетворившись своим созданием, он опустил тампон во флягу с жидкостью и начал скрупулезно очищать поверхность живописного полотна.

— Это ацетон, смешанный с уайт-спиритом, — объяснила госпожа Штерн. — Такая смесь используется, чтобы снять с поверхности живописи нежелательные наслоения лака, табака и дыма, все последствия загрязнения и продукты окисления.

Приходится быть очень осторожным при подборе правильного химического состава смеси для очистки определенного живописного полотна, поскольку требования к каждому свои. Цель подбора уникального состава очистителя состоит в том, чтобы добиться силы, достаточной для удаления грязи, лака и даже краски, добавленной более поздними художниками или реставраторами, но он не должен прожигать первоначальные слои краски под всеми этими наслоениями. В данном случае работа над этим полотном особенно кропотлива, поскольку анонимный художник использовал необычную смесь техник.

Клаудия указала на два или три участка на картине, где краска оказалась наложена на редкость толстым слоем.

— Вот здесь, как вы можете заметить, он использовал не масло, а красители особой, необычной консистенции. Импасто, густо замешенные и густо наносимые краски, накопили слои пыль в углублениях, которые мы вынуждены удалить, работая скальпелем и ацетоном.

Снова ее руки замелькали над картиной, почти касаясь поверхности.

— А вот и многочисленные кракелуры — эффект сетки, где старые пигменты высохли и деградировали за долгие годы своего существования. Теперь позвольте мне показать вам вот это.

Она нашла картину меньшего размера, на которой был изображен важный, мрачноватого вида господин в горностаях и черной шляпе. Ассистентка отставила свою работу и подошла к нам. Очевидно, мастер-классы мисс Штерн стоили внимания.

— Если вы не знаете, это алхимик доктор Ди, — пояснила госпожа Штерн. — Мы собираемся выставить картину на нашем аукционе вместе с полотном, над которым сейчас работает Джеймс. Теперь позвольте мне отрегулировать и настроить свет.

Единым выключателем Клаудия отключила большие лампы, окружающие картины. На мгновение мы остались в полумгле, но тут наш угол комнаты внезапно заполнил ультрафиолетовый свет. Зубы и белки глаз засияли фиолетовым цветом, но самое большое изменение стало заметно на этих двух картинах. Та, что поменьше, изображение алхимика Ди, вся оказалась забрызгана пятнышками и точками, как если бы на готовую работу обрушился сумасшедший студент Джексон Поллок. Большое же полотно было почти полностью свободно от таких отметин, кроме тонкого полумесяца в одном углу, где реставратор еще работал.

— Точки на портрете Ди называются «по краске», и они показывают области, где предыдущие реставраторы делали поправки или заполняли краской поврежденные области, — объясняла мисс Штерн. — Если провести подобный эксперимент почти в любой галерее мира, можно стать свидетелем того же самого эффекта на множестве представленных там работ. Сохранение больших произведений искусства — постоянный процесс, и это всегда было так.

Мисс Штерн снова включила основные лампы.

— Вы знаете, что такое «темная лошадка», господин Паркер? В нашем бизнесе этот термин относится к произведению, ценность которого не обнаружил аукцион и которое впоследствии попадает в руки покупателя, распознающего истинную ценность своего приобретения. Вот эта батальная живопись как раз та самая «темная лошадка»: картина была обнаружена провинциальным коллекционером в Соммерсете, в Англии, и продана за тысячу долларов. Ясно, что эту «темную лошадку» нигде не реставрировали, куда бы она ни попадала за это время, хотя, судя по всему, сохранилась она в сравнительно приличном состоянии, за исключением неизбежных эффектов естественного старения. Кроме того, обнаружилось, что в правом нижнем углу полотна значительная часть поверхности покрыта поздним слоем живописи поверх первоначального, и это обнаружилось, как только на картине опробовали ультрафиолетовый свет. Оригинально, но часть этого произведения была грубо закрашена, чтобы скрыть изображение. Снялся этот слой относительно легко. То, что вы видите перед собой, уже вторая стадия реставрации. Отступите назад и посмотрите на эту часть полотна свежим взглядом.

В правом нижнем углу были прорисованы тела монахов, все в белом, развешанные на монастырской стене. Человеческие кости были сложены костровищем у их ног, а во лбу одного из монахов торчала стрела. На белых одеяниях каждого монаха чем-то, напоминающим кровь, был нарисован дрек. Группа всадников отъезжала от них во главе с высоким закованным в броню рыцарем с белым бельмом на правом глазу. Человеческие головы свисали с седел всадников.

Хотя бородатый воин был предводителем, взгляд зрителя сразу же притягивал другой персонаж: пеший человек, который шел рядом с лошадью своего капитана, неся окровавленный меч в правой руке.

Это был какой-то тучный бес, жирный и уродливый, с большим зобом или опухолью, раздувавшими шею до невероятных размеров. На нем было подобие рубашки из кожаных пластин, которое не могло скрыть величину его живота; ноги, казалось, колесом подгибались под тяжким бременем его грузных тяжеловесных объемов. Вокруг рта все было измазано кровью поверженных противников. В левой руке он высоко держал знамя с изображением дрека.

— Почему этот кусок был закрашен? — поинтересовался я.

— Это последствия разграбления, которому подвергся монастырь в Седлеце, — снова продолжила свой рассказ мисс Штерн. — После установления перемирия вину за убийство монахов возложили сначала на Яна Смирну и его гуситов, но эта картина может оказаться много ближе к правде. Автор, похоже, предлагает иную версию. Гибель монахов — дело рук наемников, возглавляемых этими двумя людьми, рыскающих по полям сражений в Смутное время. Более поздние документальные свидетельства, включая показания очевидцев, подтверждают версию событий, изображенную художником.

Она протянула указку в сторону бородатого всадника и гротескной фигуры, бегущей вприпрыжку подле его лошади.

— Этот, — она указала на жирного человека, — не имеет никакого имени. Их лидер был известен просто как Капитан, но, если есть основание верить мифам, окружающим Седлец, в действительности это Ашмаил, тот самый Черный Ангел. Согласно старым сказаниям, после того изгнания с небес компания падших ангелов избегала и остерегалась Ашмаила, потому что его глаза были отмечены последним взглядом Бога. В своем невыносимом одиночестве Ашмаил разорвал себя надвое и так получил спутника в своих скитаниях, назвав возникшего из его собственной плоти близнеца Иммаилом. Утомленные скитаниями, они спустились в глубины земли около Седлеца, где уснули и спали до тех пор, пока там не начали рыть шахты. Тогда они пробудились и обнаружили, что на Земле идет война, и начали подстрекать противоборствующие силы, выступая то на одной стороне, то на другой, но в конце концов Иммаила схватили и погрузили в расплавленное серебро. Ашмаил немедленно бросился на помощь, но, когда он достиг монастыря, статуя уже была тайно вывезена куда-то. Ему оставалось только отомстить монахам и отправиться на поиски, которые, по убеждениям ваших «приверженцев», продолжаются по сей день. Итак, господин Паркер, теперь вы все знаете. Они существуют, чтобы воссоединить две половины падшего ангела. Это замечательная история, и сейчас я намерена продать ее. В конце концов, я единственный человек, который получит прибыль от истории Черных Ангелов.

* * *

Я вернулся домой еще до полуночи. Дом был тих. Я прошел наверх, увидел, что Рейчел спит, и не стал будить ее. Хотел пройти к Сэм, но тут мать Рейчел появилась в дверях и, приложив палец к губам, сделала знак спуститься за ней вниз.

— Выпьете кофе? — спросила Джоан.

— Хорошо бы.

Я молчал, пока она занималась приготовлением кофе, чувствуя, что не мне следует начинать разговор, который нам предстоял.

Джоан поставила чашку передо мной.

— У нас были неприятности вчера вечером, — заговорила она, не глядя на меня, сжимая свою чашку в ладонях.

— Какие неприятности?

— Кто-то пытался проникнуть в дом через окно в комнате Сэм.

— Грабитель?

— Не знаем. Полиция, кажется, склонна думать именно так, но мы с Рейчел не настолько уверены.

— Почему?

— На них не отреагировали датчики движения. Все остальные датчики тоже исправны, так что мы не можем вычислить, как они пробрались к дому. И вот еще что. Меня можно счесть сумасшедшей, я знаю, но кажется, будто они заползли наверх по наружным стенам дома. Мы слышали, как один из них перемещался по той стене, где стоит кровать Рейчел. Другой полз по крыше, а еще Рейчел говорит, что когда она вошла в комнату Сэм, то увидела лицо женщины в окне, которая висела вверх тормашками. Она выстрелила в нее и...

— Она выстрелила?!

— Я унесла Сэм из комнаты, а Рейчел нажала тревожную кнопку. У нее было ружье, и она выбила выстрелом окно. Мы сегодня заменили стекло.

Я обхватил лицо руками и некоторое время просидел молча, потом почувствовал легкое прикосновение к пальцам. Джоан взяла мою руку в свою.

— Послушайте меня, — заговорила она, — я знаю, что иногда может казаться, будто мы с Фрэнком несправедливы к вам, и я знаю, что вы с Фрэнком не слишком ладите, но вы должны понять одно. Мы любим Рейчел, и мы любим Сэм. Мы знаем, что вы любите их тоже, и знаем, что вы дороги Рейчел и она любит вас сильно и глубоко. Так, как никогда не любила никого в своей жизни. Но чувства, которые она испытывает к вам, достаются ей слишком дорого. Они подвергали ее жизнь опасности раньше и причиняют ей боль теперь.

Комок застрял у меня в горле, когда я попытался заговорить. Я отхлебнул глоток кофе, но это не помогло.

— Я знаю, что Рейчел рассказывала вам о Курте, — сказала Джоан.

— Да, — подтвердил я. — По ее рассказам, он был хорошим человеком.

— Курт был довольно необузданным подростком, — Джоан улыбнулась моим словам, — и оставался таким, а то и еще безудержнее, когда ему уже исполнилось двадцать. У него была подруга, Джастин, и, милый мой, он сводил ее с ума. Джастин оказалась намного нежнее, чем он, и, хотя мой мальчик всегда выделял ее, я думаю, он немного пугал девушку, поэтому Джастин оставила его на какое-то время. Он не мог понять почему, и я вынуждена была объяснять ему, что необходимо чуть притормозить и укротить себя, что молодым людям свойственно много лишнего, и в этом нет ничего страшного, но на каком-то этапе уже пора начинать вести себя по-взрослому и обуздывать свои порывы. Это вовсе не означает, что следует провести оставшуюся часть жизни застегнутым на все пуговицы, в костюме и при галстуке, никогда не поднимая голоса или не переступая черту, но следует признать, что ценности, которые дают семейные отношения, растут в цене. И все же цена эта много меньше, чем все, что вы получаете взамен, хотя, надо признать, это в какой-то мере все-таки жертва. Если Курт не был готов принести подобную жертву своим взрослением, то он должен был позволить Джастин уйти и принять, что она не создана для него. Он решил, что хочет остаться с нею. Потребовалось некоторое время, но он изменился. Он по-прежнему оставался все тем же мальчуганом в душе, и, конечно, необузданность его характера не пропала насовсем, но мой сын держал ее под уздцы так, как держат лошадь, когда обучают.

Впоследствии он стал полицейским и считался хорошим работником. Те люди, которые убили моего мальчика, сделали этот мир много беднее, они разрушили много сердец, слишком много.

Я никогда не думала, что мне снова придется беседовать с мужчиной на подобную тему, и я понимаю, что сейчас совсем иные обстоятельства. Я знаю все, что вам пришлось пережить, и я могу представить вашу боль хотя бы отчасти. Но вам придется выбирать между жизнью, которую вам предлагают здесь, с женщиной и ребенком, возможно, второй брак и еще много детей, и той другой жизнью, которую вы сейчас ведете. Если что-то случится с вами из-за всего, что составляет вашу жизнь сейчас, то жестокость и насилие отнимут у Рейчел уже двоих мужчин, которых она любила. Но если что-то случится с нею или Сэм вследствие вашей работы, то каждый, кто любит Рейчел и Сэм, будет растерзан горем и вам достанется больше всех, поскольку я и представить не могу, как вы сумеете пережить такую потерю второй раз. Никто не сможет.

Вы хороший человек, и я понимаю, что вами движет желание восстановить справедливость для тех, кто не может помочь себе сам, тех, кому причинили зло или даже лишили жизни. Ваше дело благородное, но я не думаю, что вами движет только оно. Я вижу, что вы приносите себя в жертву, вы искупаете вину. Но это неправильно. Вы пытаетесь уничтожить неуничтожимое и обвиняете себя в попустительстве тому, что было вовсе не в вашей власти предотвратить или прекратить. Однако вы уже оказываетесь перед необходимостью прекратить обвинять себя, пытаться изменить прошлое. Все уже ушло, как бы трудно вам ни было принять это. Все, что вы имеете теперь, — это новая надежда. Не позволяйте ей ускользнуть от вас, не позволяйте, чтобы ее у вас отняли.

— Думаю, Рейчел и Сэм должны побыть с нами немного. — Джоан поднялась и выплеснула остатки кофе в раковину, затем поставила кружку в посудомоечную машину. — Вам нужно время, чтобы завершить свои дела и подумать. Я не пытаюсь встрять между вами, иначе не стала бы вести с вами эту беседу. Но Рейчел испугана и несчастна, даже не принимая во внимание последствия родов и всей той путаницы в мыслях и чувствах, которые приносит с собой рождение ребенка. Она должна немного побыть среди людей, которые будут с ней рядом постоянно.

— Я все понимаю, — сказал я.

Джоан положила руку мне на плечо, затем ласково поцеловала в лоб.

— Моя дочь любит вас, и я уважаю ее чувства больше, чем чьи-либо другие из тех, кого я знаю. Рейчел что-то видит в вас. И я сама могу это видеть. Вы должны помнить об этом. Если вы забудете, тогда все потеряно.

* * *

Черный Ангел в своем человеческом обличье шел в лунном свете в потоке туристов и местных жителей, мимо магазинов и галерей, ощущая запах кофе и бензина в воздухе, слыша отдаленный звон, возвещающий наступление нового часа, изучая лица в толпе, отыскивая тех, кого мог бы узнать, высматривая глаза, которые задерживались на секунду дольше на его лице и теле. Он оставил Брайтуэлла в конторе и теперь заново проигрывал их разговор. Он слабо улыбнулся при этом, и какие-то двое влюбленных улыбнулись ему в ответ, уверенные, что они увидели на лице проходящего мимо незнакомца воспоминание о недавнем поцелуе при расставании с кем-то. Это была тайна Ангела: он мог раскрашивать самые мерзкие чувства в самые красивые тона, иначе никто не пожелал бы следовать за ним по его дороге.

Брайтуэлл не улыбался ему при встрече.

— Это он, — сказал Брайтуэлл.

— Ты кидаешься на тени, — возразил Черный Ангел.

Брайтуэлл вытащил пачку скопированных газет из складок своего пальто и разложил их перед Ангелом. Брайтуэлл наблюдал, как его рука перекладывала их, как взгляд выхватывал обрывки заголовков и историй, и с каждой страницей, которую он прочитывал, его интерес рос, пока наконец он не распластался над столом. Тень падала на тексты и снимки, пальцы задерживались на именах и названиях, теперь расследованных или захороненных нераскрытыми в архивах: Шарон, Пад, Чарльстон, Фолкнер, озеро Игл, Киттим. Киттим!

— Это могут быть совпадения, — тихо заметил Ангел, но это было сказано уже не так категорично, скорее как свидетельство очередного шага в продолжающемся процессе рассуждения.

— В таком количестве? — удивился Брайтуэлл. — Мне в это не верится. Он преследует нас по пятам.

— Но это невозможно. Он никоим образом не может знать своей сущности.

— Но мы-то знаем, — возразил Брайтуэлл.

Ангел пристально посмотрел в глаза Брайтуэлла и увидел в них гнев, и любопытство, и желание мести.

И страх? Да, возможно, только немного.

— Было ошибкой идти в дом, — сказал Ангел.

— Я подумал, мы могли бы использовать ребенка, чтобы привести его к нам.

Черный Ангел посмотрел на Брайтуэлла. «Нет, — подумал он, — ты хотел забрать ребенка совсем не для этого. Твое побуждение причинять боль всегда оставалось твоей бедой».

— Ты не слушаешь, — повторил Ангел. — Я же предупреждал тебя. Нельзя привлекать внимание к нам, особенно в столь тонком деле.

Брайтуэлл явно собирался запротестовать, но Ангел встал и снял пальто со старинной вешалки около стола.

— Я должен выйти на некоторое время. Побудь здесь. Отдохни. Я скоро вернусь.

И теперь Ангел шел по улицам, подобно масляной пленке просачиваясь через людской поток, с улыбкой, иногда всплывающей на его лице, никогда не задерживающейся больше чем на секунду или две и никогда не отражающейся в глазах. Как только прошел час, он возвратился в контору, где Брайтуэлл терпеливо сидел в углу, подальше от света.

— Можешь встретиться с ним лицом к лицу, если ты того желаешь, если это подтвердит или опровергнет то, чему ты веришь.

— Применить силу? — спросил Брайтуэлл.

— Если придется.

Не было надобности задавать последний вопрос, тот, который остался незаданным. Не могло идти и речи об убийстве, так как убить его значило освободить его, и тогда уж его никогда не удастся отыскать снова.

* * *

Сэм лежала с открытыми глазами в своей кроватке. Она не посмотрела на меня, когда я приблизился. Вместо этого она не отводила восхищенного взгляда с чего-то над стенкой кроватки.

Ее крошечные ручки делали хватательные движения, и она улыбалась. Я видел нашу девочку такой раньше, когда мы с Рейчел стояли у кроватки, говорили с малышкой или предлагали какие-то погремушки, игрушки. Я пододвинулся ближе и ощутил какой-то холод в воздухе рядом с кроваткой. Сэм по-прежнему не смотрела на меня. Вместо этого она издала какой-то звук, немного напоминавший радостное хихиканье.

Я потянулся к кроватке, выставив вперед руки. На какой-то кратчайший миг мне показалось, будто я почувствовал нечто, коснувшись этого пальцами: не то паутину, не то лоскут легкой газовой ткани или даже шелка. Потом нечто исчезло, и вместе с ним пропало ощущение холода. И тут же Сэм начала плакать. Я взял ее на руки и прижал к себе, но девочка не успокаивалась. Сзади меня почувствовалось движение, и откуда-то сбоку появилась Рейчел.

— Дай ее мне, — сказала она, протягивая руки к Сэм и не скрывая раздражения в голосе.

— Все в порядке. Я и сам могу подержать Сэм.

— Я сказала, дай мне девочку, — отрывисто произнесла она, и раздражение в голосе сменилось чем-то большим.

Как полицейского меня не раз вызывали на домашние разборки, и я видел, как матери бросались к детям, стремясь защитить их от любой угрозы насилия, даже когда их мужья старались загладить свою вину или вынуждены были пытаться это сделать после приезда полиции. Я видел выражение тех женских глаз. Сейчас я видел нечто подобное в глазах Рейчел. Я молча отдал ей дочь.

— Зачем тебе понадобилось будить ее? — Рейчел, прижала к себе Сэм и ласково поглаживала ее по спине. — Мне часами приходится убаюкивать ее.

— Она не спала. Я только подошел посмотреть на нее и... — Я едва справился со своим голосом, но она перебила меня:

— Это теперь не имеет значения.

Она повернулась ко мне спиной, и я ушел. Я разделся в ванной, затем долго простоял под душем. Затем я спустился вниз, нашел пижамные штаны и футболку, направился в свой кабинет и прогнал Уолтера с кушетки. Я решил провести ночь здесь.

Сэм прекратила плакать, и наверху на какое-то время стихли все звуки. Потом послышались осторожные шаги Рейчел по ступенькам. Она накинула халат поверх ночной рубашки, но ноги ее были босы.

Она прислонилась к двери, наблюдая за мной. Сначала я вообще ничего не мог произнести, потом попробовал заговорить, но что-то снова защекотало в горле. Мне хотелось и накричать на нее, и изо всех сил прижать ее к себе. Мне хотелось сказать, как я виноват перед ней, сказать, что все будет хорошо, и хотелось услышать от нее то же самое, даже если ни один из нас не поверил бы в это до конца.

— Я просто устала, — призналась она, — и меня удивило твое возвращение.

Несмотря на все, что сказала мне Джоан, мне все еще необходимо было большее.

— Ты вела себя так, будто решила, что я собираюсь уронить ее или сделать ей больно. И это не в первый раз.

— Нет, все совсем не так. — Она подошла ближе. — Я знаю, ты никогда не сделаешь ничего, что может причинить ей боль.

Рейчел хотела коснуться моих волос, но, к моему стыду, я отпрянул от нее. Она заплакала, и ее слезы потрясли меня.

— Я не знаю, что это такое, — проговорила она. — Я не знаю, что происходит. Это... тебя не было здесь, а кто-то приходил и напугал меня. Ты понимаешь? Мне страшно, и я ненавижу свой страх. Мне теперь лучше, но ты заставил меня испытать все это.

Теперь все вышло наружу. Ее голос зазвенел, а лицо исказилось от невыносимой боли, и гнева, и горя.

— Ты заставил меня испытать страх за Сэм, за себя, за тебя. Ты уходишь, когда мы нуждаемся в тебе. Ты нужен нам здесь, а тебя нет. Ты подставляешь себя под удары, но ради... но ради кого? Ради незнакомцев, чужих людей, тех, кого ты даже не встречал ни разу в своей жизни. А я-то, вот она я, я здесь. И Сэм здесь. Мы же твоя жизнь теперь. Ты ее отец, ты мой возлюбленный. Я люблю тебя... Боже Иисус, как я люблю тебя! Я люблю тебя так сильно... но ты не можешь больше продолжать поступать так со мной... с нами. Тебе придется выбирать, потому что я не смогу пережить еще один такой год. Ты знаешь, что я сделала? Ты знаешь, что твоя работа заставила меня сделать? У меня на руках кровь. Я чувствую ее запах на своих пальцах. Я выглядываю из окна и вижу то место, где пролилась кровь. Каждый день я бросаю взгляд на те деревья и помню то, что случалось там. Это все возвращается ко мне. Я убила человека, чтобы защитить нашу дочь, и прошлой ночью я могла сделать это снова. Я отобрала его жизнь. Там, в болотах. И я была довольна собой. Я попала в него и попаду в него снова, я хочу попасть в него. Я хотела разорвать его на части, чтобы он мог почувствовать всю боль до конца, ни на йоту не уменьшить его боли.

Я видела кровь, выступающую на воде, и смотрела, как он тонет, и была счастлива, когда он умер. Я знала, что он хотел сделать со мной и с моим ребенком, и, пропади все пропадом, не собиралась позволить этому случиться. Черт побери, я ненавидела его и ненавидела тебя за то, что из-за тебя я убила его, это ты поставил меня в такое стене. Я ненавидела тебя.

Рейчел медленно соскользнула по стене на пол. Она широко открыла рот. Нижняя губа искривилась. А слезы текли и текли, изливая безмерное горе моей любимой.

— Я ненавидела тебя, — повторила Рейчел. — Ты понимаешь? Я не могу ненавидеть тебя.

Затем слова иссякли, остались только звуки без всякого значения. Я слышал плач Сэм, но не мог пойти туда. Я мог только ухватиться за Рейчел, что-то шептать ей и целовать ее, пытаясь унять боль. А потом мы оказались на полу вместе, она обнимала меня, уткнувшись лицом в шею. Так, вцепившись друг в друга, мы пытались удержать все, что мы теряли.

Той ночью мы спали вместе. Утром Рейчел упаковала какие-то вещи, усадила девочку в детское сиденье машины Джоан и приготовилась к отъезду.

— Мы еще обо всем поговорим, — сказал я Рейчел.

— Да.

Я поцеловал ее в губы. Она обняла меня, и ее пальцы коснулись моей шеи. Они задержались там на секунду, и затем мы расстались. Но ее аромат не исчезал в воздухе даже после того, как машина скрылась из виду, даже после того, как прошел дождь, даже после того, как солнечный свет исчез и спустились сумерки, а потом звезды рассеяли ночное небо, словно блестки, упавшие с платья какой-то женщины, наполовину придуманной, наполовину позабытой.

И через пустоту дома наползал холод, и, когда меня сморил сон, голос прошептал:

«Я же говорила тебе, что она уйдет. Только мы остаемся».

Какая-то паутина коснулась моей кожи, и духи Рейчел утонули в тошнотворном запахе земли, смешанной с кровью.

* * *

А в Нью-Йорке молоденькая проститутка по имени Эллен проснулась подле Джи-Мэка, почувствовав руку, сжимавшую ей рот. Она попыталась высвободиться, но ощутила холод металлического дула пистолета у щеки.

— Закрой глаза, — приказал мужской голос, и ей показалось, будто она уже слышала его где-то. — Закрой глаза и не двигайся.

Она послушно выполнила все, что от нее потребовали. Рука по-прежнему сжимала ей рот, но дуло пистолета больше не касалось ее щеки. Она слышала, как начал просыпаться Джи-Мэк. Болеутоляющие таблетки делали его сонливым, но они обычно переставали действовать среди ночи, и он просыпался, чтобы принять еще.

— Что такое? — произнес Джи-Мэк.

Она услышала пять коротких слов, и затем раздался звук, как будто книга упала на пол. Что-то теплое брызнуло ей на лицо. Рука освободила рот.

— Не открывай глаза, — приказал голос.

Она зажмурилась и так просидела до тех пор, пока не удостоверилась, что мужчина ушел. Когда она открыла их снова, во лбу Джи-Мэка зияла дыра.

Глава 16

Без Рейчел и Сэм я провалился в черную дыру: ничего не помнил из тех двадцати четырех часов, которые последовали за их отъездом. Я спал, чего-то ел и не подходил к телефону, подумывал, не напиться ли, но был до такой степени съедаем самобичеванием и ненавистью к себе, что оказался неспособен унизить себя еще больше. Кто-то оставлял сообщения на автоответчике, но ни одно не представляло для меня никакой важности, и спустя некоторое время я вообще прекратил слушать их. Я пробовал смотреть какие-то телепрограммы, даже пролистал газету, но ничто не могло удержать мое внимание. Я отогнал мысли об Алисе, Луисе, Марте как можно дальше от себя, не хотел думать об этом деле.

И с каждым медленно наползающим часом боль внутри меня разрасталась, словно кровоточащая язва разъедала меня. Я лежал, сжавшись в комочек на кушетке, уткнувшись коленями в грудь, и конвульсивно вздрагивал, когда боль накатывала или отползала, как морской прилив и отлив. Мне казалось, я слышал какие-то звуки наверху, шаги матери и ребенка, но, когда я поднялся посмотреть, там никого не было. Полотенце упало в гладильной, дверь оказалась открытой, но я не мог вспомнить, заходил ли туда и закрывал ли за собой дверь. Не проходило и минуты, чтобы мне не хотелось позвонить Рейчел, но я не брался за трубку телефона. Я знал, что ничего хорошего не выйдет из моего звонка. Что я мог сказать ей? Какие обещания мог дать, не испытывая сомнений? Пусть даже пообещаю только то, что в состоянии выполнить.

Снова и снова я вспоминал слова Джоан. Однажды я потерял слишком много; такую потерю не вынести во второй раз. В новом и неуютно тихом доме я снова почувствовал, как сместилось время, как прошлое и настоящее сливаются вместе, образуя одно расплывчатое пятно, а дамбы, которые я так отчаянно воздвигал между тем, что однажды было, и тем, что еще только могло быть, все больше размывались, и мучительные воспоминания просачивались в мою новую жизнь, сводя на нет тщетную надежду, что старые призраки когда-нибудь обретут покой.

Это тишина приводила с собой призраки, как и чувство внезапно и резко остановленного бытия. Рейчел оставила какие-то вещи в ванных комнатах, косметику на столике.

Ее кондиционер для волос висел в душевой кабине, а ее длинный рыжий волос остался лежать на полу под раковиной. Уткнувшись в подушку, я мог вдохнуть ее запах, и вмятина, повторяющая форму ее головы, осталась на подушках кушетки у окна нашей спальни, где она любила читать лежа. Я нашел белую ленту под кроватью и сережку, которая соскользнула за радиатор. На невымытой кофейной чашке остался след ее помады, и в холодильнике лежал кусочек торта, от которого она откусила.

Маленькая кроватка Сэм все еще стояла в центре ее комнаты, поскольку Джоан сохранила детскую кроватку своих детей, и легче было достать ее с чердака в Вермонте, чем разбирать и перевозить кроватку Сэм. Да и Рейчел, скорее всего, не захотела забирать с собой кроватку Сэм из нашего дома, понимая, какую боль это причинит мне своим неизбежным намеком на неизменность. Какие-то игрушки Сэм, ее одежки валялись на полу у стены. Я поднял их, грязные нагруднички и чепчики отнес в корзину для белья в прачечной. Выстираю их позже. Я коснулся рукой места, где она спала, и ощутил ее младенческий запах на кончиках своих пальцах. Она пахла совсем как когда-то Дженнифер.

И я вспомнил, как все это я уже делал раньше, тогда, когда кровь подсыхала в трещинках на полу кухни. Какая-то детская одежда на кровати, и кукла на детском стульчике. Чашка с недопитым кофе стояла на столе, и стакан со следами молока. И косметика, и щетка для волос, и помада... и жизни, прерванные в момент, когда что-то было начато и не закончено. И все время казалось, будто они должны непременно вернуться и доделать начатое. Будто они просто убежали совсем ненадолго и вот-вот возвратятся, чтобы закончить вечернее чаепитие и поставить куклу на полку, на которой она всегда сидела. Вернутся, чтобы продолжить жить и позволить мне разделить с ними кров. Чтобы любить меня и умереть вместе со мной, не оставлять меня одного горевать о них. И так мне казалось до тех пор, пока я в конце концов не погрузился в свое горе. Настолько надолго и настолько глубоко погрузился, что нечто все-таки вернулось. То были тени, вызванные моей болью, два существа, которые были почти моей женой и дочерью.

Почти.

Теперь я находился в другом доме и снова повсюду наталкивался на напоминания о жизни вокруг меня. О незаконченных делах и недоговоренных словах. Только теперь эти жизни продолжались в другом месте.

И не было никакой крови на полу. Еще не было. И не было никакой бесповоротности. Просто пауза, чтобы перевести дыхание и все переосмыслить. Они могли продолжать жить, пусть не здесь, где-то далеко отсюда, где-то в надежном и безопасном месте.

Исчезающий свет, падающий дождь и ночь, словно сажей покрывающая землю. Еле слышные голоса, прикосновения в темноте. Кровь в моем носу и грязь в моих волосах.

Мы остаемся

навсегда,

мы остаемся.

* * *

Я пробудился от телефонного звонка, подождал, пока автоответчик примет сообщение. Звучал мужской голос, смутно знакомый, но я не мог сообразить, кто это, и не стал брать трубку.

Позже, уже приняв душ и одевшись, я повел Уолтера погулять до Ферри-Бич и позволил ему поиграть у кромки прибоя. У пожарной части Скарборо пожарники прочищали двигатели из брандспойтов. Лучи осеннего солнца изредка пробивались сквозь облака и, прежде чем упасть на землю, заставляли капельки воды искриться, совсем как драгоценные камни. На заре существования пожарной части для созыва добровольцев применяли стальные колеса локомотива. У третьей станции, за Плезент Хилл, до сих пор еще сохранилось одно такое колесо. Потом, в конце сороковых, Элизабет Либби и ее дочь Шерли взяли на себя обязанность созывать пожарных в чрезвычайных ситуациях, создав службу экстренного оповещения в магазине на Блэк Поинт Роуд, где они жили и работали. Когда поступал сигнал, они включали систему сигнализации, которая в свою очередь включала сирены в зданиях станции. Эти две женщины исправно несли бессменное дежурство все двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и за первые одиннадцать лет добровольной службы уезжали вдвоем только дважды.

Одно из моих самых ранних воспоминаний о Скарборо связано с тем, как в 1971 году старый Клейтон Уркхарт открывал мемориальную доску Элизабет Либби за ее долгое и добросовестное служение городу. И дедушка, и бабушка присутствовали на этом открытии. Мой дедушка состоял добровольным членом пожарной команды и участвовал в тушении пожаров всякий раз, когда возникала потребность в его помощи, а моя бабушка была в числе тех женщин, которые работали в передвижной столовой, обеспечивавшей питанием и питьем пожарников, когда те занимались тушением крупных пожаров.

Элизабет Либби, которая имела обыкновение давать мне леденец каждый раз, когда мы навещали ее, надевала пенсне и прикрепляла белый цветок к своему платью. Она прикладывала кружевной носовой платочек к глазам, когда люди, которых она знала всю свою жизнь, говорили такие хорошие слова о ней при большом стечении народа.

Я привязал Уолтера к воротам кладбища и пошел к тому месту, где были преданы земле мои дедушка и бабушка. Бабушка умерла много раньше деда, и у меня осталось мало воспоминаний о ней, кроме того случая, когда в честь Элизабет Либби открывали мемориальную доску. Дедушку я похоронил собственноручно. После того как провожавшие его в последний путь ушли, я взял лопату и стал медленно засыпать сосновый гроб, в котором он лежал. День выдался тогда теплый, и я положил свою куртку на надгробный камень.

Кажется, я говорил с ним, пока работал, но мне трудно вспомнить, о чем именно. Возможно, я говорил с ним по привычке, как говорил всегда, поскольку даже взрослые мужчины остаются мальчишками рядом со своими дедами. Его когда-то наделяли правами шерифа, но случилась одна скверная история, которая отравила его существование и измучила настолько, что он не знал отдыха от мыслей, преследовавших его. В конце концов именно мне пришлось замкнуть круг и положить конец демону, который терзал моего дедушку. Я задавался вопросом, оставили ли его угрызения совести, когда он умер, или последовали за ним в следующий мир. Успокоился ли он вместе с последним дыханием, заставив замолчать голоса, которые посещали его столь долго, или это случилось позже, когда мальчик, которого он когда-то качал на своем колене, упал на снег и наблюдал, как старый ужас истек кровью и превратился в ничто?

Я вырвал сорняк, выросший подле его надгробного камня. Сорняк вырвался легко, как всегда такие растения. Дедушка учил меня, как отличать сорную траву от хороших цветов. У хороших цветов корни глубокие, а плохие растут на поверхности. Когда он говорил мне что-нибудь, я уже этого никогда не забывал. Я тщательно все запоминал, потому что знал его привычку неожиданно возвращаться к пройденной теме и задавать вопросы. А мне всегда хотелось отвечать на его вопросы правильно.

«У тебя глаза старика, — всегда говорил он мне. — И ты должен иметь знания старика, чтобы соответствовать им».

Но постепенно он становился все слабее, и память начала подводить его, а затем болезнь Альцгеймера стала постепенно овладевать им, последовательно и неуклонно отнимая у него и у меня все, что было ценного для нас, медленно разрушая стариковскую память. И со временем мне только и оставалось, что напоминать ему обо всем, о чем он однажды говорил мне, и я сам стал учителем для своего дедушки.

"Хорошие цветы имеют глубокие корни, а плохие обитают на поверхности ".

Совсем незадолго до смерти болезнь дала ему временную передышку, и то, что казалось потерянным навсегда, вернулось к нему. Он вспомнил свою жену, их свадьбу и дочь, которую они родили. Он вспоминал свадьбы и разводы, крещения и похороны, имена коллег, ушедших раньше него в последнюю великую ночь, которая освещается слабым светом обещанного рассвета. Слова и воспоминания мощным потоком лились из него, и он прожил всю свою жизнь заново за каких-то несколько часов. Затем все ушло, и ни один миг из его прошлого не остался с ним, как если бы наводнение навеки смыло последние следы его пребывания на Земле, оставляя пустое жилье с темными окнами, отражавшими все, но не показывающими ничего, поскольку не осталось ничего, что можно было бы показать.

Но в те последние минуты ясного сознания он взял мою руку, и его глаза загорелись ярче, чем когда-либо прежде. Мы были одни. Его день шел к завершению, и солнце садилось для него.

— Твой отец... — начал он. — Ты не похож на него, ты знаешь. У всех семей есть свое бремя, свои смятенные души. Моя мать всегда носила в себе печаль, и мой отец так и не сумел сделать ее счастливой. Это не было его виной и не было ее виной. Она просто была такой, какой она была, и люди не понимали это тогда. Это была болезнь, которая прибрала ее в конце, подобно тому, как рак забрал твою мать. Твой отец... в нем было немного той болезни, той печали. Думаю, может, твоя мать поэтому и потянулась к нему, ну хотя бы отчасти. Она находила в нем отголоски происходящего в ней самой, даже если она и не всегда хотела слышать то, что творилось в ней самой.

Я попытался вспомнить своего отца, но с годами, прошедшими после его смерти, мне становилось все труднее представлять его. Когда я пытался мысленно увидеть отца, какая-то тень набегала на его лицо или черты его лица расплывались и тускнели. Он служил полицейским и застрелился из своего собственного оружия. Говорили, что он поступил так из-за угрызений совести. Они сказали мне, что он убил девочку и мальчика, кажется, после того как мальчик направил на него пистолет.

Они не могли объяснять мне, почему девочка тоже погибла. Я предполагаю, что у них не находилось никакого объяснения или ни одного, которое могло бы оказаться разумным.

— Я никогда не спрашивал, почему он сделал то, что сделал, но, наверное, я немного понимаю, — сказал дедушка. — Видишь ли, и мне досталась часть той материной скорби, и тебе тоже. Я боролся с этим всю свою жизнь. Я не собирался позволить скорби одолеть меня, как она одолела мою мать, и ты не позволяй ей взять над тобой верх.

Он крепче сжал мою руку. Замешательство отразилось на его лице. Он замолчал и сузил глаза, отчаянно пытаясь вспомнить, о чем же еще он хотел сказать мне.

— Печаль, — напомнил я. — Ты говорил о печали.

Его лицо расслабилось. Я увидел, как единственная слеза выкатилась из его правого глаза и мягко сползла вниз по щеке.

— С тобой все иначе, она у тебя другая. Она пронзительнее, и какая-то часть этой скорби приходит к тебе откуда-то извне, из другого места. Нет, не мы передали эту печаль тебе. Это только твое, ты принес это с собой в мир. Это часть тебя, часть твоей природы. Это старо и... — Он заскрежетал зубами, и его тело затряслось, так он боролся за те последние минуты ясного сознания. — Они все имеют имена. — Слова были выдавлены, выплюнуты из него, изгнаны изнутри, как опухоль. — Они все имеют имена, — повторил он, и его голос звучал совсем по-другому. То был резкий, полный страшной ненависти, граничащий с отчаянием всплеск эмоций. На какой-то момент он преобразился: он не был больше моим дедушкой, а был каким-то другим существом, тем, кто захватил его больной, исчезающий дух и на короткое время взбудоражил его, чтобы связаться с миром, с которым иначе он никак не мог связать.

— Все они, они все имеют имена, и они здесь. Они всегда были здесь. Им нравится приносить страдания, и боль, и нищету, и они всегда рыскают, выискивают взглядом. И они найдут тебя, ведь все это есть и в тебе тоже. Ты должен бороться с этим. Ты не сможешь быть, как они, но ты им нужен. Они всегда хотели тебя.

Пока дед говорил, он как-то умудрился приподнять себя над кроватью, но теперь откинулся назад, полностью истощенный. Он ослабил свою хватку, оставляя отпечаток пальцев на моей коже.

— Они имеют имена, — шептал он, но болезнь теперь расплывалась и поглощала собой все его воспоминания. Как чернила, окрашивающие чистую воду и превращающие ее в черноту. — Они все имеют имена...

* * *

Я отвел Уолтера назад домой и впервые за все это время прослушал сообщения на автоответчике. Прогулка прочистила мне голову, а проведенное в уходе за могилой время принесло немного мира в мою душу. Возможно, я пришел к какому-то решению и дальнейшая агония просто потеряла всякий смысл. И еще я вспомнил, почему слова Неддо об именах приверженцев показались мне знакомыми.

Сообщений от Рейчел не было. Два-три содержали предложения работы. Я удалил их. Еще одно записала секретарша Росса из Нью-Йорка. Ей я отзвонился сразу же, и она, сказав, что Росса на месте нет, пообещала связаться с ним и передать ему, что я звонил. Не успел я сделать себе бутерброд, как Росс уже перезвонил мне. Судя по звукам, доносившимся из трубки, звонил он из какого-то ресторана или бара. Где-то стучали тарелки, позвякивали фарфор и стекло, глухо раздавались смех и голоса людей.

— Ну и зачем нужна была вся эта горячка с этим Босвортом, если потом тебе потребовалось целых полдня, чтобы откликнуться на мой звонок? — возмущался он.

— Я был очень расстроен, — ответил я.

— Прости. — Мое признание, похоже, выбило Росса из колеи. — Я бы спросил тебя, как ты себя чувствуешь сейчас, но не хотелось бы, чтобы ты начал думать, будто это меня волнует.

— Все в порядке. Момент слабости, не больше.

— Ладно, ты все еще питаешь интерес к теме?

— Да. — Мне потребовалось время, чтобы ответить утвердительно. — Меня это еще интересует.

— Босворт не из моей епархии. Он не был полевым агентом и считался под началом одного из моих коллег.

— Кого именно?

— Господина Это-тебя-не-касается. Не дави, где не надо. Какое это имеет значение? При определенных обстоятельствах и я мог выходить на Босворта так же, как и мой коллега. Его пропустили через процесс.

Процессом именовался практиковавшийся федералами метод (неофициальный, разумеется), применявшийся для агентов, выбившихся из строя. В серьезных случаях, например когда дело касалось утечки информации, предпринимались меры по дискредитации уличенного в этом сотрудника. Другим агентам предоставлялся доступ к личному досье провинившегося. Коллег опрашивали о его привычках. Если агент предал гласности нечто особенное, в ответ в прессу могли запустить потенциально дискредитирующую агента частную информацию о нем. ФБР придерживалось политики не увольнять «свистунов», поскольку возникала опасность, что таким шагом контора как бы косвенно подтверждает правдоподобность его слов. Гораздо большего эффекта добивались травлей непокорного агента, опорочив его или ее имя.

— Что он натворил? — спросил я Росса.

— Босворт был одним из компьютерщиков, специализировался на кодах и криптографии. Не могу сказать тебе больше. Во-первых, тогда мне придется тебя убить, но это не так уж и важно для меня, просто я в любом случае ровным счетом ничего в его работе не понимаю. Кажется, брался за какую-то халтурку на стороне, возился с какими-то картами и рукописями. Привлек к себе внимание службы внутренней безопасности (служба внутренней безопасности занималась проверкой сигналов о халатности или должностных преступлениях в ФБР), получил от них реприманд, но до дисциплинарного слушания дело не дошло. Это произошло около года назад. Что бы там ни было, вскоре после этого Босворт взял отпуск, и в следующий раз неожиданно спалился в Европе. Попал во французскую тюрьму. Был арестован за осквернение церкви.

— Осквернение церкви?

— Формально там монастырь. Аббатство Септ-Фонс. Его застукали, когда он ночью ковырялся в полу подвала. В Париже к разборке привлекли папского легата, тот умудрился скрыть принадлежность Босворта к ФБР. Он возвратился на работу в ту самую неделю, когда в каком-то издании уфологов появилось интервью с «неким агентом ФБР», в котором тот утверждал, будто Бюро препятствует надлежащему расследованию деятельности культов в Соединенных Штатах. Это снова был явно Босворт, наговорил там всякой ерунды о склепах, ссылался на зашифрованные карты.

В конторе решили, что пора от него избавляться, вот и пропустили его через процесс. Ему понизили степень допуска, дальше — больше: совсем отстранили от дел, разве что компьютер разрешали включать и играться в стрелялки. Ему вменили обязанности ниже его способностей, дали место у мужского туалета на цокольном этаже, но он все не сдавался.

— И?

— И в довершение всего предложили пройти тест на профпригодность в центре «Перл Хейтс» в Колорадо.

Испытания на профпригодность было «поцелуем смерти» для карьеры агента. Если агент отказывался проходить этот тест, он или она автоматически увольнялись. Если агент подчинялся, то диагноз «психическая неустойчивость» по результатам теста выносился задолго до того момента, как агент успевал переступить порог Центра. Испытания проводились на медицинском оборудовании по специальным контрактам на обследование федералов и обычно растягивались не меньше, чем на три-четыре дня. Подвергаемым испытанию сотрудникам в полной изоляции (исключение составлял только медицинский персонал) предстояло ответить как минимум на шестьсот вопросов, причем отвечать следовало только «да» или «нет». Если тот, кто попадал туда, и не был уже немного не в себе до начала тестов, разработчики процесса, бесспорно, предусмотрели, чтобы к тому времени, когда он покинет место проверки на профпригодность, он уже явно тронулся умом.

— Он прошел тест?

— Он ездил в Колорадо, но до Центра так и не доехал. Его уволили автоматом.

— Так где он теперь?

— Официально понятия не имею. Неофициально он сейчас в Нью-Йорке. Кажется, его родители при деньгах, и у них есть собственная квартира где-то между Первой и Семидесятой, там находится жилой комплекс «Вудроу». Насколько мне известно, Босворт живет там, но он, вероятно, все-таки псих. Мы не контактировали с ним после его увольнения. Итак, теперь ты знаешь все.

— Я знаю одно: не стоит идти в ФБР, а затем начинать разбирать по кусочкам церкви.

— Мне не нравится даже, когда ты просто мимо нашего здания проходишь, так что об «идти в ФБР» тебе едва ли вообще стоит беспокоиться. Но я все это тебе рассказал вовсе не за просто так. Если Босворт связан с этим делом в Уильямсбурге, моя лошадка должна прийти первой.

— Это справедливо.

— Справедливо? Да что ты знаешь о справедливости? Просто запомни: я хочу быть первым, кто узнает, если Босворт как-то вляпался в это дело.

Я пообещал перезвонить ему, если откопаю что-нибудь для него. Это, казалось, удовлетворило Росса. Он отключился, не попрощавшись, но и не сказав ничего обидного.

Самым недавним оказался звонок от некоего Мэтсона.

Мэтсон был одним из моих бывших клиентов. В прошлом году я расследовал дело, в котором фигурировал дом, где умерла его дочь. Не могу поэтому сказать, что все закончилось хорошо, но Мэтсон остался удовлетворен результатом.

В его сообщении говорилось, что кто-то наводил обо мне справки и даже обратился к нему за рекомендациями, или так они это дело представили. Его визитер, человек по имени Алексис Мурнос, утверждал, будто действует от лица своего нанимателя, который пожелал пока остаться неизвестным. Мэтсон выработал в себе огромную подозрительность, поэтому постарался свести к минимуму информацию обо мне. У самого Мурноса он сумел выудить только то, что наниматель был богат и ценил осторожность и осмотрительность. Номер контактного телефона Мурнос давать отказался наотрез. Мэтсон попросил меня перезвонить ему, как только прослушаю его сообщение.

— Я засомневался, вдруг вы добавили осмотрительность к списку своих достоинств, — начал вместо приветствия Мэтсон, как только его секретарша соединила меня с ним. — Это и вызвало мои подозрения.

— И он не оставил вам никаких координат?

— Ноль. Я предложил ему самому поговорить с вами, если у него есть какие-либо сомнения. Он сказал мне, что так и поступит, но тут же предупредил, что будет мне благодарен, если наш с ним разговор останется строго между нами. Естественно, я позвонил вам сразу, как только он ушел от меня.

Я поблагодарил Мэтсона за предостережение, и он попросил меня дать ему знать, если сможет мне еще чем-нибудь помочь. Покончив с сообщениями, я позвонил в офис «Пресс Геральд» и оставил там телефонограмму для Фила Исааксона, художественного критика газеты. Они сообщили, что он обязательно появится в редакции, но позже. Я стрелял по площадям, но эрудиция Фила простиралась от архитектуры до законодательства и много дальше, и я хотел поговорить с ним о фирме «Штерн и компания» и аукционе, который должен был состояться у них.

Это напомнило мне, что я давно ничего не слышал ни об Эйнджеле, ни о Луисе. Вряд ли подобная ситуация могла продлиться очень долго.

Я решил съездить в Портленд убить время, пока не получу известий от Фила Исааксона. Завтра я оставлю Уолтера моим соседям и вернусь в Нью-Йорк в надежде, что Росс сможет дать мне кое-какую информацию по бывшему специальному агенту Босворту. Я включил сигнализацию в доме и оставил полусонного Уолтера в его корзине. Я знал, что, как только уеду, он помчится на кушетку в кабинете, но меня это не слишком волновало. Я был благодарен ему за присутствие в моем доме, и его шерсть на мебели казалась не слишком большой жертвой ради поддержания компании.

«Они все имеют имена».

Слова дедушки возвратились ко мне, когда я сел за руль. Теперь им вторили и Неддо, и Клаудия Штерн.

«Две сотни ангелов восстали... Енох приводит имена девятнадцати».

Имена.

В южной части Портленда располагался магазин христианской литературы. Я почти не сомневался, что у них выделен целый раздел по апокрифам. Пришло время взглянуть на «Книгу Еноха».

Красный «БМВ» пятой серии догнал меня на шоссе № 1 и не отстал, когда я сошел с шоссе и повернул на Мэн Молл Роуд. Я въехал на автостоянку и подождал, но «БМВ» с двумя мужчинами внутри проехал мимо. Я дал им пять минут, затем выехал со стоянки, все время поглядывая в зеркало заднего вида. Я увидел «БМВ», припаркованное у «Данкин Донатс», но на сей раз они не пытались следовать за мной. Попетляв немного, я определил их замену. На сей раз «БМВ» был синий с одним водителем, но не оставалось сомнений, что я и на этот раз являюсь объектом его внимания. Я почувствовал себя почти оскорбленным: одинаковые «БМВ». Выходит, для меня наняли парней по случаю и по дешевке. Одна моя половина испытывала искушение столкнуться с ними нос к носу, но я не был уверен, что совладаю с собой, а тогда все могло кончиться весьма печально. Я все же заставил себя сделать звонок. Джекки Гарнер ответил сразу же.

— Здорово, Джекки, — сказал я. — Хочешь открутить кое-кому голову?

* * *

Я сел в свою машину у пончиковой закусочной Тима Хортона. Красный «БМВ» стоял на автостоянке через улицу, в то время как его синий родственничек поджидал на автостоянке «Шератона». По одному на каждой стороне дороги. Все еще далеко от профессионализма, но уже многообещающе.

Зазвонил мой сотовый.

— Как ты там, Джекки?

— Я у Бест Бай.

Я осмотрелся по сторонам. И увидел фургон Джекки у пожарного гидранта.

— Синий «БМВ». Тронется, когда я тронусь.

— А где другой?

— У «Шератона». Тот красный «БМВ». В нем двое.

— Они что, пользуются одинаковыми бэйджами? — Джекки, кажется, пришел в замешательство.

— Одна модель, только другого цвета.

— Они что, недоумки или придуриваются?

— Не думаю, что тебе позволительно называть их недоумками, Джекки. Тут вернее сказать не «придуриваются», а "бросают вызов ".

— Что ты собираешься делать с парнем в красном?

— Полагаю, позволю ему сблизиться, затем разберусь с ним сам. А почему спрашиваешь? — Я нутром почувствовал, что Джекки приготовил альтернативу. — Ладно, — признался он. — Видишь ли, я с друзьями. Нужно, чтобы все прошло без эксцессов?

— Джекки, если бы я хотел, чтобы без эксцессов, разве я позвонил бы тебе?!

— Я так и думал.

— Так кого ты прихватил с собой?

Он попытался избежать ответа, но я припер его к стенке.

— Джекки, признавайся, кого ты прихватил с собой?

— Фулчи, — ответил Джекки извиняющимся голосом.

Бог мой! Братья Фулчи. Они нанимались за плату для разборок, этакие одинаковые горы мускулов. Но термин «нанимались» в случае с ними мог ввести кого-нибудь в заблуждение. Если бы ситуация дала им возможность разгуляться и безнаказанно наносить удары направо и налево, Фулчи с радостью предложили бы свои услуги бесплатно. Тони Фулчи, старший из братьев, держал рекорд как самый дорогостоящий заключенный за все времена существования тюрьмы штата Вашингтон в пересчете на срок пребывания. Тони определили туда на некоторое время в конце девяностых, когда многие тюрьмы сдавали в аренду своих обитателей крупным корпорациям, которые пристраивали их для «работы на телефоне».

Тони поручили звонки от имени нового оператора связи «Фаствайрком». Надо было предложить клиентам конкурентов подумать, не стоит ли им перейти на обслуживание от их старого оператора к новому дитяти, появившемуся в их блоке. Первая и единственная беседа Тони Фулчи с потенциальным клиентом проходила примерно таким образом:

Тони (читая медленно по записке): Я звоню вам от имени «Фаствайрком».

Клиент: Спасибо, я не заинтересован.

Тони: Эй, дайте мне закончить.

Клиент: Повторяю, я не заинтересован.

Тони: Послушайте, вы что, совсем тупой? Это же хорошее дельце.

Клиент: Я же сказал вам, я не хочу ничего менять.

Тони: Ты, не вешай трубку. Только попробуй повесить трубку — и ты мертвец.

Клиент: Как вы смеете говорить со мной подобным образом!

Тони: Эй, едрит твою налево! Да знаю я, кто ты, знаю, где ты живешь, и, когда выйду отсюда через пять месяцев и три дня, зайду посмотрю на тебя, а затем разделаюсь с тобой в пух и прах, дьявол тебя побери. В таком порядке. А то и наоборот. Теперь так, ты берешь это дерьмо или нет?

Компания «Фаствайрком» поспешно отказалась от грандиозных планов привлекать заключенных в качестве операторов на телефоне, но не достаточно поспешно, чтобы избежать судебного преследования. Тони стоил вашингтонским тюрьмам семь миллионов долларов в потерянных контрактах, поскольку история с «Фаствайрком» получила огласку. Или по одному миллиону шестнадцати тысячам за каждый месяц отсидки Тони в тюрьме. А Тони, надо сказать, был самым спокойным в семье. Если собрать всех Фулчи вместе, монгольские орды померкнут на их фоне.

— Ты других психов не мог найти?

— Мог, но они стоили бы дороже.

С этим не поспоришь. Я сказал, что поеду Кумберленд-авеню, чтобы вытянуть за собой того, кто один в машине, и попросил Джекки, в свою очередь, сесть ему на хвост. Фулчи могли перехватывать других парней там, где им заблагорассудится.

— Дай мне две минуты, — сказал Джекки, — я только предупрежу Фулчи. Дружище, они в таком воодушевлении. Ты даже не представляешь, каково это для них — участвовать в настоящей детективной работе. Тони только и желает немного больше внимания с твоей стороны. Он не выйдет за рамки.

* * *

Фулчи не пришлось ехать далеко за красным «БМВ». Они просто блокировали его на автостоянке у «Шератона». Братья ездили на переделанном грузовичке «Додж 4x4». Вдохновил их на переделку чудовищный автомобиль из какого-то фильма на диске, который они смотрели тогда, когда не устраивали настоящее кино с потасовками и кровавой бойней другим согражданам. Двери «БМВ» открылись. Водителем оказался мужчина средних лет, гладко выбритый, в дешевеньком сером костюме, способный сойти за служащего компании, которая едва сводит концы с концами. Он еле-еле дотягивал по весу до одной второй, или половины, веса Фулчи. Его спутник был темнее кожей и покрупнее, возможно, их суммарный вес мог дойти до отметки Фулчи с четвертью, от силы Фулчи с половиной, если Тони последнее время злоупотреблял диетическими пилюлями для похудания. У «доджа» Фулчи были затемненные окна, так что к этому малому в костюме можно было бы проявить снисхождение за вырвавшиеся у него явно по недомыслию слова.

— Эй, ты там, — сказал он, — убери-ка отсюда свою мерзопакостную консервную банку. Мы спешим.

Приблизительно секунд пятнадцать ничего не происходило. Это время потребовалось примитивным мозгам братьев Фулчи вникнуть в смысл слов, которыми обозвали их обожаемое транспортное средство. Но потом дверь со стороны водителя открылась, и очень большой, очень сердитый Тони Фулчи тяжело выпрыгнул из кабины на землю. На нем была рубашка для игры в гольф из полиэстера, эластичные брюки из магазина для больших людей и рабочие ботинки со стальными носами. Его живот выпирал под рубашкой, рукава которой задирались над его огромными бицепсами, поскольку в ткани явно было маловато лайкры, чтобы растянуться по его накачанным формам. Одинаковые дуги мускулов рельефно выступали от самых плеч до места чуть ниже мочек ушей, их симметрия, не потревоженная вторжением шеи, придавала ему вид человека, который недавно проглотил очень большую вешалку.

Его брат Поль присоединился к нему. Оказалось, что на его фоне Тони смотрится много изящнее.

— Господи Исусе, — только и смог произнести водитель «БМВ».

— А что, Иисус тоже ездит на мерзопакостной консервной банке?

Ну а потом Фулчи принялись за дело.

* * *

Синий «БМВ» не отставал от меня вплоть до Диринг-авеню, пропуская два или три автомобиля, но всегда держа меня в поле зрения. Джекки Гарнер шел прямо за ним всю дорогу. Я неожиданно повернул налево, сразу за «Биг скай бред Компани», и подождал, пока он пойдет за мной. Если бы «БМВ» не сделал этого, то рисковал бы потерять меня, поскольку перекресток впереди был невероятно сложным. Я видел, как он замер, раздумывая, как ему поступить, затем свернул налево. Джекки последовал его примеру. Как только все трое выстроились в ряд на улице, я резко пошел на разворот. Джекки висел на бампере у «БМВ», и тому ничего другого не оставалось, как попытаться воспользоваться стоянкой хлебобулочной компании, чтобы выиграть для себя немного места и времени. Он, не теряя времени, заскочил туда, и тут мы подъехали и встали буквой V, загнав его в ловушку у стены.

Я крепко прижал пистолет к боку, выходя из машины. Не хотелось никого пугать, кто бы там ни оказался. Водитель сидел, положив руки на руль, слегка приподняв пальцы. На нем был мешковатый синий костюм с галстуком в тон. Провод от наушника сотового телефона крепился клипсой к отвороту его пиджака. Вероятно, он пытался вызвать на помощь своих приятелей.

Я кивнул Джекки.

— Выходите, — сказал Джекки, открывая дверь, нацеливая небольшой курносый браунинг, который держал в правой руке, на водителя. — Как можно медленнее.

Водитель повиновался, сделав все, как ему сказали. Он оказался высоким, черноволосым, уже начинающим лысеть дядькой. Будь он подстрижен чуть покороче, выглядел бы безукоризненно.

— Я безоружен, — примирительно сказал он.

Джекки все же подтолкнул его к моей машине и обыскал на всякий случай. Он вытащил бумажник и 38-й из кобуры, прикрепленной к лодыжке.

— А это что? — уточнил Джекки. — Мыло?

— Вы не должны говорить неправду, — сказал я. — А то нос отрастет, как у Пиноккио.

Джекки бросил мне бумажник. Внутри лежало водительское удостоверение из штата Массачусетс на имя Алексиса Мурноса. Там лежали и визитные карточки на то же имя, где он значился сотрудником некой компании «Дрезден Энтерпрайзес» со штаб-квартирой в Пруденшл, в Бостоне. Мурнос возглавлял службу общей безопасности.

— Слышал, вы наводите справки обо мне, господин Мурнос. Вам было много проще обратиться ко мне непосредственно.

Мурнос не отвечал.

— Выясни, как там его приятели, — попросил я Джекки.

Джекки отошел на шаг назад, чтобы позвонить по сотовому. Большая часть разговора состояла из таких междометий, как «уф-ф» и «да уж», и еще взволнованного возгласа: «Иисусе, неужели так легко сломалась, у этого малого, должно быть, очень хрупкие косточки».

— Фулчи уложили их в своем кузове, — обрисовал он ситуацию, когда разговор был окончен. — Они — копы по найму из какого-то агентства безопасности. Тони говорит, он думает, кровь скоро остановится.

Если Мурнос и был обеспокоен услышанным, то не показал нам виду. Похоже, Мурнос знал свою работу лучше, чем два других джокера, но кто-то попросил его сделать дело быстрее, даже слишком быстро, и за небольшие деньги. Это задевало его профессиональную гордость.

— Не слишком-то вы справляетесь со своим делом, мистер Мурнос, — решил я немного подразнить его. — Служба безопасности «Дрезден Энтерпрайзес», очевидно, оставляет желать много лучшего.

— Мы даже не знаем, что такое эта «Дрезден Энтерпрайзес», — возразил мне Джекки. — Может, она отвечает за охрану цыплят.

Мурнос процедил воздух сквозь зубы и слегка покраснел.

— Итак, — снова обратился я к нему. — Вы настроены поведать мне, что все это значит? Можно где-нибудь за чашкой кофе. Или вы хотите, чтобы мы отвезли вас к вашим друзьям? По всему получается, они отправятся домой немного позже, им еще придется прибегнуть к помощи врачей. Я буду вынужден оставить вас на попечение господ, которые в настоящее время взяли на себя заботу о ваших друзьях, но не надолго, на один-два дня, пока я не разузнаю о компании, на которую вы работаете. Если понадобится экскурсия на «Дрезден Энтерпрайзес», по возможности, захвачу с собой кого-нибудь на буксире. Для вас, правда, это некоторое профессиональное фиаско.

Мурнос думал над своим положением. У него был, надо отметить, крайне ограниченный выбор.

— Чашка кофе звучит лучше, — наконец решил он.

— Видишь? — повернулся я к Джекки. — Все оказалось совсем несложно.

— Ты умеешь ладить с людьми. — Джекки, мягко выражаясь, был слегка разочарован. — Нам даже не пришлось его бить.

* * *

Как выяснилось, Мурносу поручили связаться со мной напрямую и кое-что сообщить мне. Но он предпочел последить за мной, так как сомневался в целесообразности выхода на меня, и хотел подстраховаться во всех отношениях. Он признался, что раскопал обо мне многое, даже не покидая своего кабинета, и он предполагал, что Мэтсон сразу же свяжется со мной. Если бы подтвердилось худшее из его предположений, а так оно и вышло, у него появлялся шанс понаблюдать за мной в ярости.

— Однако мои коллеги ведь не истекают кровью в каком-то кузове, не так ли? — все же поинтересовался он.

Мы сидели за столом в «Большом небе». Пахло очень вкусно. За прилавком ребятня, которая пекла сдобы, чистила противни и заваривала новый кофе.

— У меня в этом нет никаких сомнений. — Я с укоризной посмотрел на Джекки.

— Те парни, что позаботились о них, не слишком придают значение подобным вещам, — пояснил Джекки, доедая второй пирожок с яблоками. — Плюс один из ваших людей умудрился как-то не слишком оценить достоинства их «доджа».

Я был благодарен Джекки за все, что он сделал, но пришло время выводить его из игры. Я попросил его отыскать Фулчи и удостовериться, что они больше пальцем не тронут несчастных. Он купил им мешок булочек и убрался восвояси.

— Интересные у вас друзья, — заметил Мурнос, как только Джекки ушел.

— Вы еще не со всеми знакомы, а то бы так не говорили. Если у вас есть чем поделиться со мной, сейчас самое время.

— Я работаю на мистера Иоахима Стаклера. Он главный администратор компании «Дрезден Энтерпрайзес», — начал Мурнос, отпив глоток кофе. — Мистер Стаклер — коммерсант, специализирующийся на программном обеспечении и различных средствах информации.

— Значит, он богат?

— Да, думаю, его можно справедливо назвать богатым.

— Если он богат, зачем ему нанимать кого-то по дешевке?

— Это моя оплошность. Один я бы не справился, а этих двоих я уже использовал раньше. Я не ожидал, что они так легко влипнут в неприятности. Да и про себя скажу, что я никак не предполагал быть загнанным в угол на парковке, что меня сначала обезоружат, а потом предложат кофе с булочкой.

— Сегодня явно не ваш день.

— Да, очевидно, так оно и есть. Мистер Стаклер еще и коллекционер. У него есть деньги, чтобы потворствовать своим прихотям.

— И что он собирает?

— Живопись, антиквариат. Загадочные, таинственные предметы.

— Вроде небольших серебряных коробочек пятнадцатого столетия? — Я сообразил, куда это вело.

Мурнос пожал плечами.

— Он в курсе, что именно вы обнаружили останки в той квартире. Он полагает, что ваше расследование определенным образом перекликается с какими-то его интересами. Он хотел бы встретиться с вами, чтобы обсудить этот вопрос детальнее. Если вы выделите для него время, он бы это высоко оценил. Естественно, он оплатит вам все ваши расходы.

— Естественно, кроме одного: у меня нет никакого настроения предпринимать поездку в Бостон.

— Вы ведь искали женщину, — сказал Мурнос как бы между прочим, снова пожимая плечами. — Мистер Стаклер может оказаться полезным и предоставить вам некоторую информацию о тех, кто причастен к ее исчезновению.

Я посмотрел на детишек за стойкой. Мне захотелось ударить Мурноса. Хотелось бить его до тех пор, пока он не скажет все, что знает. Он разглядел это желание на моем лице.

— Мистер Паркер, поверьте, моя осведомленность в этом деле ограниченна, но я твердо знаю, что сам мистер Стаклер не имел никакого отношения к тому, что случилось с женщиной. Он просто узнал, что именно вы убили Гомеро Гарсию и обнаружили человеческие останки в его квартире. Он также в курсе, что в цокольном этаже вскрыли особое помещение. Я наводил справки по его просьбе и обнаружил, что ваш интерес касается женщины. Мистер Стаклер счастлив поделиться с вами своими догадками и теми сведениями, которыми он обладает.

— В обмен на?..

— Возможно, вы окажетесь в состоянии заполнить некоторые пробелы в его знании. Но даже если вы этого не сделаете, то и тогда мистер Стаклер все же желает поговорить с вами, и сообщить все, что, по его соображениям, может оказаться вам полезным. Для вас, мистер Паркер, ситуация выгодна, нечто вроде участия в беспроигрышной лотерее.

Мурнос знал, что у меня не было выбора, но ему хватило порядочности не злорадствовать.

Я согласился встретиться с ним и его нанимателем через два дня. Мурнос подтвердил договоренность по сотовому в беседе с одним из помощников Стаклера, затем спросил, не буду ли я возражать, если он покинет меня. Я оценил его такт, потом сообразил, что он всего лишь хотел вернуть свой пистолет. Я проводил его из кафе, вынул пули и вручил ему его пистолет.

— Вам следует достать другое оружие, — сказал я. — От этого на лодыжке не слишком много пользы.

Правая рука Мурноса согнулась, и неожиданно для себя я уже смотрел в дуло «смит-вессон. Сигма-380».

— Вот я уже и достал. Похоже, я здесь не единственный, кто нанимает помощников по дешевке.

Он подержал дуло передо мной еще лишнюю секунду, затем пистолет снова исчез в складках его пальто. Он улыбнулся мне, сел в свою машину и уехал.

Мурнос был прав. Джекки Гарнер был болван, но не такой безнадежный, как тот малый, который нанял его.

* * *

Я взял курс на Скарборо, предварительно заглянув в магазин церковной литературы. Женщина за прилавком была счастлива помочь мне и не слишком расстроилась, когда я не приобрел маленького серебряного ангелочка или наклейку на бампер «Мой ангел-хранитель говорит, что вы едете слишком близко от меня», а ограничился только покупкой двух книг по апокрифам.

— О, мы много продаем подобных книг, — поведала она мне. — Уйма людей считают, будто все эти годы католическая церковь что-то скрывает.

— Что же они могут скрывать? — вырвалось у меня против воли.

— Не знаю. — Она говорила отчетливо и медленно, словно с несмышленым ребенком. — Ведь она это скрывает.

С этим я ее и оставил, сел в машину и пролистал первую из книг, но полезного для меня в ней нашлось немного. Вторая оказалась лучше, поскольку содержала полную расшифровку «Книги Еноха». Имена падших ангелов появились в седьмой главе, и, как Клаудия Штерн и сказала, Ашмаил был среди них.

Я мельком проглядел всю книгу. По большей части там были сплошные аллегории, кроме самого начала, где шло описание изгнания и падения ангелов. Согласно Еноху, они не лишились бессмертия даже после своего падения, но и прощение за содеянное их не ждало во веки вечные. И вот падшие ангелы начинают обучать людей делать мечи и щиты и говорят им об астрономии и движении звезд «...с тем, чтобы мир изменился... И люди, погубленные, громко стенают». Приводились также некоторые подробности о греческом богослове Оригене, преданном анафеме за предположение, что падшими ангелами были те, «...в ком божественная любовь охладела», что они были «...скрыты тогда в грубых больших телах, таких как наши, и назывались людьми».

Я снова увидел перед собой картину в реставрационной мастерской Клаудии Штерн: фигура Капитана; кровавый двузубец на одеждах мертвых монахов; та невероятно огромная фигура. Жирное, уродливое существо держится за стремя предводителя, все в крови, и усмехается от переполняющей его радости от убийства.

Я прихватил сандвич в «Амато» на шоссе № 1 и заправился, прежде чем двинуться на восток в сторону дома. У колонки подле меня в чумазом черном «пежо» двое мужчин — один бородатый с излишним весом, другой помоложе и тщательно выбритый — сверялись с картой. Бородатый был в сером ручной вязки свитере, воротничок священника выглядывал из-под ворота. Они не обратили на меня никакого внимания, и я не стал навязывать им свою помощь.

Когда я подтянулся к дому, то увидел машину, припаркованную перед въездом. Машина не совсем заблокировала проезд, но мне было бы сложно въехать, не замедлив движение. На капоте полулежал мужчина, и под тяжестью его тела передняя часть машины опустилась вниз так, что передний бампер почти уперся в асфальт. Мужчина был выше меня дюймов на пять, а то и на шесть, и много массивнее. Он явно страдал ожирением и напоминал гигантское яйцо с огромным кулем жира на животе, который нависал над его пахом и наползал на бедра. У него были слишком короткие ноги, настолько короткие, что руки казались длиннее, чем ноги. Зато кисти рук были далеко не дряблыми и не складными, а странно тонкими, почти аристократичными, правда, широкие и опухшие запястья им не соответствовали.

Небольшие ступни были упакованы в простые черные ботинки. Рыжевато-коричневые брюки явно укорачивали, лишнюю ткань завернули внутрь и неумело подшили, давая возможность судить о степени изменений по круговым отверстиям на голени, где-то посередине между коленом и щиколоткой. Брюки образовывали букву V, чтобы вместить куль жира, но этот странный куль был слишком большим или слишком неудобным для обхвата, поэтому пояс брюк все равно опустился под живот, который обвисшей губой свисал поверх пояса и свободно болтался под вздымающейся белой рубашкой. Рубашка была застегнута под самое горло и сжимала шею до такой степени, что кожа поверх воротника приобрела интенсивный фиолетово-багровый отлив, напоминающий ужасающее изменение цвета, которое происходит у трупа, когда кровь собирается в конечностях. Я не сумел разглядеть ни намека на жакет под коричневым из верблюжьей шерсти пальто. Часть пуговиц отсутствовала, возможно, после некоторой бесполезной попытки застегнуть их. Его голова ловко балансировала на слоистых жирах шеи, сужаясь от почти правильной окружности черепа до маленького, слегка заостренного подбородка. Этакое перевернутое яйцо воробья поверх большого яйца страуса. Лицо при таких формах должно было бы утонуть в зобу и шее, расплыться, как на детском рисунке человека-луны.

Его схожесть с отвратительным существом на картине в доме Клаудии Штерн потрясала. Этот мужчина был, наверное, значительно жирнее да и постарее, но все равно казалось, будто тот воин с окровавленным ртом сошел с холста и реально существует в этом мире.

Я остановил свой «мустанг» поблизости от него, предпочитая не проезжать мимо. Он не двигался, когда я вышел из машины. Его руки лежали скрещенными на складках его живота.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам? — поинтересовался я.

— Возможно, — ответил он после некоторого раздумья.

Его вылинявшие глаза оценивали меня. Он не мигал. Я почувствовал слабый проблеск узнавания. Но не холст в реставрационной мастерской вспоминался мне. На сей раз узнавание относилось к чему-то более личному. Так бывает, когда слышишь мелодию по радио, которая переносит тебя в далекое-далекое детство, скорее младенчество, и которая вызывает лишь слабые отголоски воспоминаний.

— Как правило, я не веду дела дома.

— Но у вас нет офиса, — возразил мужчина. — Для частного детектива вас слишком трудно отыскать. Можно подумать, вы сами скрываетесь от слежки.

Он отошел от машины. Он был странно изящен, этот человек, казалось даже, будто он катится по земле на коньках, а вовсе не идет. Он двинулся вперед, все так же скрестив руки на животе, пока не остановился всего в полуметре от меня.

— Позвольте представиться, — сказал он и протянул мне правую руку. — Мое имя Брайтуэлл. Я полагаю, у нас найдутся темы для обсуждения.

Когда его рука оказалась в воздухе, рукав пальто отвис, и я мельком увидел начало отметины на его руке, как будто одинаковые наконечники стрел совсем недавно прожгли его плоть. Немедленно я отскочил от него, и моя рука потянулась к пистолету под курткой, но он оказался настолько проворнее, что я едва заметил, как он рванулся. Еще секунду назад между нами было некоторое расстояние, но вот оно уже исчезло. Он крепко прижался ко мне, пальцы его левой руки вонзились в мое правое предплечье, ногти прорвались сквозь ткань пальто и впились в кожу, разрывая ее до крови. Его лицо коснулось моего: нос терся о мою щеку, губы застыли в дюйме от моего рта. Капли пота стекали с его бровей и падали на мои губы. Я почувствовал их на языке и попытался сплюнуть. Но во рту капли пота словно бы затвердевали, застревали в зубах и прилипали к нёбу, как жевательная резинка, только настолько плотная, что она защелкнула мне челюсти, прикусившие кончик языка.

Его же губы раскрылись, и я увидел, что его зубы оказались с легкими зазубринами на концах.

— Я нашел тебя, — сказал он, и я почувствовал его дыхание. От него пахло сладким вином и разломанным ломтем хлеба.

Я начал куда-то падать, кувыркаясь в пространстве. Горе и стыд переполняли меня, и чувство потери, которое вечно и никогда не отступит, и отречение от всего, что я любил, — и все это навеки останется со мной. Я был весь в огне, кричал, выл, бился с огнем кулаками, но языки пламени не гасли. Все мое существо горело. Огненные потоки шли по моим венам. Это оживило мои мускулы. Я перевернулся в воздухе и углядел, далеко внизу воды большого океана мельком увидел свое горящее тело, отразившееся в них, и отражения других подле меня. Этот мир был темен, но мы принесем свет ему.

Ты найден.

И так мы упали подобно звездам, и в момент соприкосновения с поверхностью я обернул изодранные остатки обугленных черных крыльев вокруг себя, и пламя наконец погасло.

Меня тянули куда-то за воротник куртки. Я не хотел идти, с трудом удерживал глаза открытыми, и все вокруг дрейфовало между тьмой и полутьмой. Я слышал свой голос. Услышал, как много раз подряд бормочу одни и те же слова: «Прости меня. Прости меня. Прости меня».

И вот я уже почти в машине Брайтуэлла. Это большой синий «мерседес», но из него вытащили заднее сиденье, чтобы Брайтуэлл смог отодвинуть до предела кресло водителя и двигаться внутри посвободнее. В машине воняло мясом. Я попытался сопротивляться ему, но я ослаб и был сбит с толку. Мне чудилось, что я совсем опьянел и на языке оставался вкус сладкого вина. Брайтуэлл открыл багажник, весь заполненный горящей плотью. Мои глаза закрылись в последний раз.

— Чарли, — чей-то голос позвал меня по имени. — Как ты тут? Надеюсь, мы не помешаем.

Я открыл глаза.

Я по-прежнему стоял у открытой двери своего «мустанга». Брайтуэлл отошел на несколько шагов от своей машины, но еще не успел подойти ко мне. Справа от меня стоял черный «пежо», и бородатый мужчина с воротничком священника выскочил из машины и теперь неистово тряс мою руку.

— Мы так долго не виделись. Позволь тебе попенять, мы с трудом отыскали это место. Вот уж никогда не думал, что такое городское дитятко, как ты, заберется в самую глубинку. Ты помнишь Поля?

Мужчина помоложе обошел капот «пежо», стараясь не поворачиваться спиной к грузному человеку, наблюдавшему за нами, не двигаясь с места. Брайтуэлл, казалось, решал, как ему поступить, затем повернулся, забрался в свой «мерседес» и двинулся в направлении Блэк Поинта. Я попытался разглядеть номерной знак, но мой мозг был неспособен различать числа.

— Кто вы? — спросил я.

— Друзья, — ответил бородатый священник.

Я взглянул на свою правую руку. Кровь стекала по пальцам. Я закатал рукав и увидел пять глубоких колотых ран.

«Мерседес» уже скрылся из виду.

Священник протянул мне носовой платок, чтобы остановить кровь, и задумчиво произнес:

— С другой стороны, если подумать, тот был определенно недруг.

Часть четвертая

Я говорю им — нет прощения,

и все же прощение есть всегда.

Майкл Коллинз (1890-1922)

Глава 17

Мы сидели за кухонным столом. Болота приготовились к приходу большой воды, ожидая приближение прилива, который принесет с собой смерть и возрождение. Уже и воздух был совсем другой; в природе все словно настороженно замерло, как если бы все живые существа, которые зависели от болот в своем существовании, казалось, настроены на его ритмы и инстинктивно предчувствовали, что должно произойти.

Я промыл порезы на руке, хотя никак не мог точно восстановить цепь событий, которые привели к их появлению. Голова все еще слегка кружилась, это вызывало неуверенность в ногах, и я никак не мог выполоскать вкус сладкого вина изо рта. Я предложил своим гостям кофе, но они предпочли чай. Рейчел оставила немного цветочного чая. От него шел такой запах, словно вы окунули в заварку целый розовый цветок вместе с листьями.

Бородатый священник, который представился как Мартин Рейд, слегка вздрогнул, отпив глоток, но стойко выдержал испытание. Годы, которые он посвятил своему делу, явно наделили его большой внутренней силой.

— Как вы нашли меня? — поинтересовался я.

— Оказалось не слишком сложно связать вас с событиями в Бруклине, — ответил он. — Вы производите сильное впечатление везде, где появляетесь. Уже в Нью-Йорке мы узнали о вас немного больше от господина Неддо.

Связь Неддо с этими людьми была для меня неожиданностью. Надо признаться, Неддо начал вызывать у меня опасения. Я не мог отрицать, что он обладает обширным знанием в некоторых вопросах, но удовольствие, которое он находил в них, было ненормальным.

Получалось, что держаться рядом с ним — все равно, что водить компанию с еще не полностью излечившимся наркоманом, чье желание избавиться от порока оказывается не столь сильным, сколь его тяга к наркотикам.

— Я думаю, мистера Неддо нельзя назвать безупречным с моральной точки зрения, — заметил я. — Ваше общение с ним может бросить тень на вас.

— Мы все не без греха, у всех свои слабости.

— Возможно, но ванная комната в моем доме не заполнена черепами из Китая, свеженькими, прямо из-под орудия палача.

— По общему согласию, я пытаюсь не слишком глубоко вдаваться в подробности, связанные с его приобретениями, — пошел на попятную Рейд. — Однако господин Неддо — полезный источник информации, и у вас есть причина испытывать благодарность к нему. Ведь это он сообщил нам о вашем визите и о том, на какую тропу вывело вас ваше расследование. Тому джентльмену на дороге, если судить по нему, не слишком понравилось наше вмешательство в его дела. Если бы мы не появились в нужный момент, все могло бы кончиться весьма скверно для вас.

— Да, это точно, — согласился я.

— Иисус, это ужасно, — сказал Рейд, наконец сдавшись и отодвигая чашку с чаем. — Я и на смертном одре буду помнить этот вкус.

Я еще раз извинился.

— Человек на дороге сказал мне, что его зовут Брайтуэлл. Полагаю, вы знаете немного больше о нем, не только его имя.

Тот, что помоложе, который представился как Пауль Бартек, посмотрел на своего собрата. Они оба были цистерцианцами, монахами из Европы, но жили пока в монастыре в Спенсере. Рейда сразу же выдавал шотландский акцент, но определить, откуда родом Бартек, оказалось сложнее, в его речи слышались отголоски французского, американского английского и каких-то других, для меня экзотических языков.

— Расскажите мне, что случилось на дороге, — попросил Рейд. — Что вы чувствовали?

Я попытался вспомнить чувства, которые испытал. Эти усилия вызвали тошноту, но я держался.

— Вот он облокотился на капот, но уже в следующую секунду оказался прямо у моего лица, — начал я. — Я ощущал на себе его дыхание, от него пахло вином. Потом он схватил меня за руку и потащил к своей машине. Это он порезал мою руку. Багажник открылся, а внутри все напоминало кровавую рану. Кругом была только плоть и кровь, и все воняло.

Рейд и Бартек обменялись взглядами.

— Что-то не так? — спросил я.

Они еще раз переглянулись.

— Когда мы подъезжали, то видели вас обоих, — ответил Бартек. — Он ни на секунду не сдвинулся с места. Он не прикасался к вам.

— И все же вот они. — Я показал им порезы на руке.

— Да, все так и есть, — согласился Рейд. — Это нельзя отрицать. Он что-нибудь говорил вам?

— Он сказал, что меня трудно было выследить и нам есть что обсудить.

— А еще?

Я вспомнил, как ощущал падение вниз, как горел. Но мне не хотелось делиться своими ощущениями с этими людьми, поскольку вместе с признанием возросло бы чувство стыда и раскаяния. Но что-то подсказало мне, что им можно довериться и даже стоило довериться, так как они готовы были дать ответы на мои вопросы.

— Возникло ощущение головокружения, падения откуда-то сверху. Я горел, и кто-то еще горел рядом со мной. Я слышал, как он говорил, когда тащил меня к машине или когда я думал, будто он тащил меня туда.

— Что он говорил?

— "Найденный" или «Ты найден». Он сказал, что меня нашли.

Если Рейда и удивил мой рассказ, то он слишком хорошо прятал свои чувства.

Бартек не обладал способностями своего друга сохранять невозмутимость игрока в покер и выглядел потрясенным.

— Этот человек — «сторонник»? — спросил я.

— А почему вы так решили? — поинтересовался Рейд.

— У него отметина на руке. Похожа на дрек или двузубец. Неддо говорил мне, что они помечают себя.

— Но вы-то хоть знаете, кто такие эти приверженцы? — скептически, почти покровительственно поинтересовался Рейд, однако я не придал этому значения.

— Не люблю, когда высокомерно подчеркивают мое невежество да еще и косвенно соблазняют приманкой просвещения. — Я старался говорить тихо и спокойно, хотя это стоило мне больших усилий. — И не реагирую, когда люди дразнят собак. Лучше не переступайте черту! Я знаю, что они ищут, на что они способны, чтобы заполучить то, что ищут.

Я встал, вытащил книгу, которую приобрел в Портленде, и швырнул ее Рейду. Он неловко поймал ее обеими руками, смяв страницы.

Я подождал какое-то время, потом продолжил:

— Седлец. Енох. Темные ангелы в телесной форме. Квартира с человеческим останками, желтеющими в наполненной мочой ванне. Цокольное помещение, украшенное человеческими костями, ожидающее прибытия серебряной статуи с демоном, пойманным в ловушку внутри нее. Человек, который сидит спокойно в горящем автомобиле, пока его тело превращается в золу. И череп молодой женщины в золотых украшениях, поставленный в нишу. Ее убили в специально приготовленной для убийств комнате, отделанной кафелем. — Я залпом выпалил слова, пока он листал книгу. — Теперь мы добились ясности, отец или брат, или как вам больше нравится, чтобы вас называли?

Рейду хватило такта принять виноватый вид, но я уже сожалел о своей вспышке перед этими незнакомцами. Не просто из-за стыда за потерю хладнокровия, но и потому, что не хотел выболтать лишнее в порыве гнева.

— Простите меня, — извинился Рейд. — Я не привык иметь дело с частными детективами и всегда склонен предполагать, что никто ничего не знает. Честно говоря, меня редко кто удивляет обратным.

Я снова уселся за стол и ждал, что он скажет дальше.

— Сторонники или те, кто возглавляет их, убеждены, что они падшие ангелы, изгнанные с небес и рожденные снова много раз в телесной оболочке человека. Они считают, что их нельзя уничтожить. Если они убиты, то скитаются в нематериальной форме, пока не находят другое подходящее тело. Могут потребоваться годы, десятилетия даже, прежде чем они его найдут, но тогда процесс начинается снова. Если они не убиты, то стареют несравнимо медленнее, чем обычные люди. В конечном счете они бессмертны. Именно в это они верят.

— А во что верите вы?

— Я не верю, что они ангелы, падшие или какие-то другие, если это то, о чем вы спрашиваете. Я работал в психиатрических больницах, мистер Паркер. Самым популярным заблуждением среди пациентов было то, что они Наполеоны Бонапарты. Существует какое-то серьезное обоснование, почему они предпочитают Бонапарта, или, скажем, Гитлера, или генерала Па-тона, но на самом деле я никогда не задавался целью выяснять, в чем причина этого феномена. Мне было достаточно сознавать, что сорокалетний джентльмен из Пакистана, который весит две сотни фунтов без одежды, по всей вероятности, не Наполеон Бонапарт, но тот факт, что я не верил в это, для него самого не имел никакого значения.

Точно так же не имеет значение, согласны ли мы с убеждениями «сторонников» или нет. Они верят в это и убеждают другие более слабые души поверить в это. Они показали себя необычайно способными убеждать, создавать у человека ложные воспоминания на плодородной почве, но и они, и люди, которыми они окружают себя, не менее опасны из-за того, что подверглись самообману или обману.

Однако они оказались способными не только на это. Обстоятельства смерти Алисы стали недвусмысленным свидетельством того, что эти индивидуумы были много опаснее и много могущественнее, чем даже Рейд был готов считать, по крайней мере здесь и для меня. Возникал также вопрос о ДМТ — наркотике, найденном в останках Алисы и в теле Гарсии. Вопрос стоял не только в силе внушения. Не одна лишь сила внушения притягивала людей под их знамена.

— Что он подразумевал, когда говорил «найден»?

— Этого я не знаю.

— Я не верю вам.

— Ваше право.

Я не стал с ним спорить.

— Что вы знаете о фирме «Дрезден Энтерпрайзес»?

— Немного. Фирма принадлежит человеку по имени Иоахим Стаклер. — Теперь наступила очередь Рейда удивляться. — Он коллекционер.

— Я думаю, что встречусь с ним в Бостоне.

— Он говорил с вами?

— Он послал одну из своих «летучих обезьян», чтобы договориться о встрече. По правде сказать, он послал трех летучих обезьян, но две из них в любом случае не скоро поднимутся в воздух. Между прочим, они тоже пытались сыграть со мной на дурачка.

Рейд, похоже, смутился, услышав скрытую угрозу в моем голосе.

— Я бы хотел напомнить вам, что мы тоже сильнее, нежели кажемся, и, хотя мы и носим церковные одеяния, это вовсе не означает, что мы не попытаемся постоять за себя.

— Тех, кто потоптал стаклеровских посланников, зовут Тони и Пауль Фулчи, — продолжал я. — Не думаю, будто их можно признать хорошими католиками, несмотря на их происхождение. По правде сказать, я считаю, что они вообще хороши хоть в чем-то, но они немало гордятся своей работой. У психов это случается, как это ни забавно. Меня не станут мучить сомнения, насылать ли на вас Фулчи, если только я не решу усложнить вам жизнь самостоятельно или не перепоручу вас кому-нибудь еще, перед кем Фулчи покажутся миссионерами.

Бартек смотрел в пол.

— Я знаю о вас все, мистер Паркер, — начал Рейд, немного запинаясь. — Знаю, что случилось с вашей женой и дочерью. Я читал о тех, кого вы выследили. Подозреваю даже, что, сами того не сознавая, вы уже и раньше подходили совсем близко к этим «приверженцам», поскольку вы, без всякого сомнения, уничтожили некоторых из тех, кто разделял их заблуждение. Вы не могли осознать эту связь-, и по отдельным причинам они не могли тоже, но только до недавнего времени. Возможно, все так складывалось из-за существующего различия между добром и злом. Добро самоотверженно, тогда как зло всегда корыстно. Добро влечет к себе добро и впоследствии объединяется ради общей цели. Зло, в свою очередь, привлекает злых людей, но они уж точно никогда не будут действовать единым целым. Они всегда и всех подозревают, всегда завистливы и ревнивы. В конечном счете они ищут власти и добиваются могущества только для себя, и по этой причине в конце пути они всегда будут разобщены. Прошу прощения, порой я впадаю в философию. Видимо, слишком погружаюсь во все эти проблемы. — Он прервал себя и улыбнулся, улыбка у него вышла какая-то глуповато-стыдливая. — Впрочем, как бы там ни было, я знаю также, что теперь у вас есть женщина и маленькая дочурка. Я не вижу следов их присутствия здесь. И в раковине грязные тарелки. А по вашим глазам видно, что вас тревожит положение вещей, которое не имеет никакого отношения к этому расследованию.

— Вот это уже точно не ваше дело, — отрезал я.

— Ох, как раз и нет. Вы уязвимы, мистер Паркер, и вы сердиты, и они обязательно воспользуются этим, чтобы подобраться к вам. Я ни на секунду не сомневаюсь, что вы легко справитесь с теми, кто мешает вам или стоит у вас на пути. И даже не думаю, что вы нуждаетесь в оправдании для подобных действий в этом конкретном случае. Но прошу вас, поверьте, у нас имелись серьезные основания проявлять осмотрительность, отвечая на ваши вопросы. Хотя, быть может, правы именно вы. Возможно, пришло время для откровенного разговора. Поэтому позвольте мне начать.

Стаклер имеет два лица и две коллекции. Одна из них официальная и адресована публике, другая имеет исключительно частный характер. Публично экспонируемая коллекция состоит из картин, скульптур, антиквариата, все с выясненным прошлым и вне всяких упреков как со стороны художественного значения, так и со стороны неоспоримо законных источников приобретения. Вторая коллекция выдает его происхождение. Отец Стаклера был майором гитлеровской армии, служил в полку Второй бронетанковой дивизии СС. Он воевал еще и на русском фронте и был одним из тех, кто позже оставил кровавый след во Франции в 1944 году.

Он был среди тех, кто на фонарных столбах в Тюле повесил девяносто девять мирных жителей в отместку за нападения на немецкие подразделения, и на руках у него остались следы бензина после резни и сожжения более шестисот мирных жителей в Орудур-сюр-Глань.

Матиас Стаклер беспрекословно выполнял приказы, очевидно, ничего иного нельзя было бы ожидать от элиты армии. Другая его миссия состояла в поисках сокровищ для нацистов. Стаклер задолго до войны занимался историей искусств. Он получил образование, но, как случается с очень многими образованными людьми, его вкус к красивым вещам сосуществовал с варварской натурой. В 1938 году он вывозил из Вены сокровища королевского дома Габсбургов, в том числе копье, которое, по многочисленному заблуждению, принадлежало Лонгинусу. Стаклер ходил в любимцах у Гиммлера, испытывавшего особенное пристрастие ко всему оккультному; в конце концов, именно он посылал экспедиции в Тибет в поисках доказательств происхождения арийской расы, и именно он использовал рабский труд, чтобы восстановить замок Вевельсбург, дабы походил на Камелот, в придачу с круглым столом. Лично я не думаю, что Стаклер верил хоть слову из всего этого, но это давало ему возможность оправдывать грабеж и получать сокровища для удовлетворения собственных амбиций, которые он заботливо отсылал на хранение при каждом удобном случае.

После войны все ценности попали к его сыну, и именно они составляют большую часть тайной коллекции. Если слухи верны, то и часть художественной коллекции Геринга также оказалась в хранилище Иоахима Стаклера. Ближе к концу войны из своего охотничьего домика в Баварии Геринг отправил целый железнодорожный состав похищенных в годы войны картин, но поезд не дошел до места назначения, и вся та коллекция исчезла. Так, в прошлом году без особой огласки была репатриирована картина Франсуа Буше, похищенная из галереи в Париже в 1943 году, которая считалась пропавшей вместе с составом Геринга, и, по общему мнению, поступила она именно от Стаклера. По слухам, существование картины вскрылось, когда он наводил справки о продаже. Дабы избежать неприятностей, он вернул картину французам, утверждая, будто сам купил ее несколькими годами ранее по незнанию. Стаклер всегда отрицает существование секретных кладовых и настаивает, что, если его отец и сумел собрать у себя награбленные произведения искусства (он еще и публично заявляет, что все подобные инсинуации являются ложью), тогда ее местонахождение похоронено вместе с его отцом.

— А что произошло с его отцом?

— Матиас Стаклер был убит в 1944 году во время инцидента в цистерцианском монастыре Фонтфруад, на нагорье Корбьер, на территории Франции. Обстоятельства его смерти так и остались до конца не выясненными, но группа солдат СС, какие-то гражданские лица из Нюрнбергского университета и четыре цистерцианских монаха погибли во время перестрелки во внутреннем дворе монастыря. Стаклер выполнял распоряжение своего хозяина, но какая-то неожиданность помешала ему. В любом случае, сокровища Фонтфруада ему не достались.

— Вы знаете, что там было?

— Очевидно, ценнейшее золотое распятие четырнадцатого века; различные золотые монеты; много драгоценных камней; две золотые чаши и небольшая, покрытая драгоценными камнями дароносица.

— Звучит неубедительно, вряд ли из-за подобного трофея эсэсовцы полезли бы в гористую местность, зная о приближении продвигающегося врага.

— Золото было лишь предлогом. Реальное сокровище представляло собой невзрачную серебряную коробочку. Там хранился фрагмент закодированной карты, одна из шести частей, в пятнадцатом веке разложенных по таким же коробочкам и затем разосланных по различным монастырям. Сведения, содержащиеся в этих клочках пергамента, с тех пор утеряны для нас, возможно, лучше бы им оказаться утерянными навеки вместе с коробочками.

— Надо же было вам затерять вашу собственную статую, — заметил я как бы между прочим.

— Орден никогда не стремился выставлять на обозрение это произведение, — сказал Рейд. — Среди монахов с самого начала раздавались голоса за ее полное уничтожение.

— Почему же к ним не прислушались?

— Если верить мифу о создании этой скульптуры, они боялись, что любая попытка уничтожить статую выпустит то, что заключено внутри серебряной оболочки. Поспешу добавить: в те давние времена люди отличались большим легковерием. Вместо того чтобы ее расплавить, статую запрятали, место ее хранения отметили на пергаментной карте, части которой передали наиболее доверенным аббатам. Каждый фрагмент содержит много вспомогательной информации: иллюстрации, размеры помещений, частичный рассказ о возникновении статуи, которую вы упомянули, и числа рядом с одной-единственной латинской буквой: или D, или S для «dexter» — «правый», или S для «sinister» — «левый». Все это единицы измерения от какой-то одной отправной точки. Объединенные вместе, они, как предполагается, дают точное местоположение хранилища. Стаклер пытался собрать карту, но умер, как и многие другие искатели до него. Фрагмент из Фонтфруада исчез после той бойни и с тех пор нигде не всплывал.

Видите ли, статуя, если верить молве, лежит захороненная в церкви, указанной на карте. Стаклер как раз и пытался добыть фрагмент, к этому же стремятся и «сторонники». Недавние события придали их поискам новый стимул. В начале этого года в Седлеце, в Чешской Республике, был обнаружен еще один фрагмент карты, но впоследствии исчез, прежде чем его успели изучить. Мы полагаем, что несколько недель назад из какого-то дома в Бруклине пропал еще один кусок пергамента.

— Из дома Уинстона.

— Вот тут-то и вы оказались втянутым в эту историю, поскольку, как мы теперь знаем, в момент убийства в доме находились две женщины и за ними началась охота, так как грабители не сомневались, что коробочка оказалась в руках этих случайных свидетельниц убийства.

— Это уже две части, исключая ту, из Фонтфруада.

— Еще три части — одна из Богемии, другая из Италии и еще одна из Англии — исчезли на целые столетия. Содержание итальянского фрагмента уже очень давно стало достоянием гласности, но остальные почти определенно находятся в скверных руках. Вчера мы получили информацию, по которой фрагмент, предположительно пропавший из Фонтфруада, возможно, попал в такие же руки в Джорджии. Там, в болоте, обнаружили мертвые тела двух ветеранов Второй мировой войны. Неясно, как они умерли, но оба как раз из тех, кто уцелел после того эсэсовского рейда близ Фонтфруада, рейда тех самых эсэсовцев, которые впоследствии погибли в самом монастыре.

— Это Стаклер причастен к смерти ветеранов?

— Все возможно, хотя и не похоже на него. Мы полагаем, у него самого имеется по крайней мере один фрагмент, а может, и больше. И он, несомненно, подвигнут на поисках остальных фрагментов.

Я не мог заподозрить Мурноса в причастности к смерти двух стариков. Как-то не вязалось такое с этим человеком.

— А сам Стаклер — «сторонник»?

— У нас нет никаких оснований для подобного предположения, но все они тщательно маскируются. Ничего невероятного нет в том, что и Стаклер может оказаться одним из них или отступником, тем, кто захотел использовать свои шансы против своих же собратьев.

— То есть вполне допустимо, что он конкурирует с ними за владение этой картой?

— Один из фрагментов должен быть выставлен на аукцион на этой неделе в малопонятном и не слишком известном аукционном доме из Бостона, которым управляет женщина по имени Клаудия Штерн. Как мы понимаем, именно он и есть фрагмент из Седлеца, хотя не можем доказать это. Карта и коробочка пропали из Седлеца буквально сразу же после их обнаружения и прежде, чем мы успели произвести надлежащую экспертизу. Мы изучили возможность возбуждения судебного иска, чтобы приостановить продажу, пока происхождение раритета не определено, но нам объяснили, что любое подобное действие обречено на неудачу. У нас нет никаких доказательств, что коробочка попала на аукцион из Седлеца и что цистерцианцы вообще имеют право на нее. Скоро все шесть частей будут доступны для изучения, и тогда они начнут охоту на статую.

Рейд и Бартек молча ехали по направлению к шоссе I-95. Они заговорили только тогда, когда повернули на юг, съехав на межгосударственную трассу.

— Отчего вы не сказали ему? — спросил Бартек.

— Я и так сказал ему предостаточно, возможно, слишком много.

— Но вы солгали ему. Вы утверждали, будто не знаете, что означает «найден».

— Эти люди в плену своих заблуждений.

— Брайтуэлл не похож на остальных. Он совсем другой. Иначе как у него получается снова и снова появляться в неизменном виде?

— Позволь им верить тому, чему они хотят верить, включая Брайтуэлла. Какой смысл приводить человека в еще большее смятение? Он и так уже еле живой под тяжестью своей ноши. Зачем нам еще добавлять лишнее?

Бартек смотрел в окно. Магистраль готовили к расширению, и снятая земля была сложена в большие кучи. Кругом лежали сваленные деревья в ожидании, когда их распилят и вывезут. На фоне темнеющего неба вырисовывались силуэты экскаваторов, словно какие-то животные застыли посреди поля невероятной битвы.

«Нет, — думал он. — Это больше, чем заблуждение. И ищут они не просто статую».

— Нам все равно придется сказать ему, какие бы проблемы ему ни приходилось решать помимо этого, — осторожно подбирая слова, заговорил он. Зная вспыльчивость Рейда, Бартек не хотел, чтобы оставшуюся часть пути тот вел машину мрачным и угрюмым. — Они возвратятся, раз считают его именно тем, кем считают. И они представляют опасность для него.

Впереди приближался съезд на Кеннебанк. Бартек уже различал автостоянку на площадке для отдыха и огни у входа в ресторан быстрого питания. Они шли по центральной скоростной полосе, по внутренней полосе двигалась большая фура.

— Нет, ты все-таки педераст, — вспылил Рейд. — Знал ведь, не следовало брать тебя с собой.

Он нажал на газ, выскочил перед грузовиком и пошел на съезд. Через секунду они двигались назад по дороге, по которой только что проехали.

Уолтер залаял уже тогда, когда их машина въехала на дорогу, ведущую к дому. Он научился различать тревожные звуки у датчика на воротах. Теперь, когда Рейчел уехала, я открыл оружейный сейф, и поставил одно ружье в холле, а другое на кухне. Третье, большой «смит-10,1», я старался держать под рукой везде, где бы ни находился. Я наблюдал, как большой священник подходит к двери. Тот, что моложе, оставался в машине.

— Потеряли дорогу? — спросил я, открывая дверь.

— Давным-давно, — сказал Рейд. — Мы можем сходить куда-нибудь поесть? Я голоден.

Я отвел их к «Большому потерянному медведю». Я любил это заведение. Там было непретенциозно и недорого, и я не хотел чувствовать себя неуклюже за дорогим обедом с монахами. Мы заказали горячие крылышки, булочки с начинкой и картошку фри. Рейда явно поразил выбор пива, и он накинулся на какое-то импортное британское, которое, судя по его внешнему виду, разлили в бутылки еще во времена Шекспира.

— Ну и где вас сразило раскаяние? — спросил я.

— Голос моей кровоточащей совести заговорил где-то в районе «Бургер Кинг», — ответил Рейд, бросив на Бартека ядовитый взгляд.

— Это была не совсем дорога на Дамаск, — вставил Бартек, — но и вы вовсе никакой не святой Павел, разве только скверным характером с ним схожи.

— Как вы уже догадались, я не совсем словоохотлив в отношении некоторых тем, — заговорил Рейд. — Но моему молодому спутнику кажется, что мы обязаны прояснить вам, какому риску вы подвергаетесь, и что вкладывал этот Брайтуэлл в слова «ты найден». Я остаюсь на той же позиции, что и раньше. Они вводят себя в заблуждение и хотят, чтобы другие разделили их иллюзии. Они могут верить тому, чему хотят верить, и вам вовсе не обязательно соглашаться с ними, но теперь я признаю, что в их заблуждении заключена угроза для вас. Эта история возвращает нас назад к апокрифу и падению ангелов. Бог изгоняет мятежников с небес, и они горят во время своего падения.

Они сосланы в ад, но некоторые избирают для себя другой путь. Они блуждают по зарождающейся Земле, переполненные ненавистью к Богу, а постепенно и к людским толпам, которые они видят вокруг себя. Они открывают для себя то, что, как они полагают, является изъяном, упущением в творчестве Бога. Ведь Бог наделил человека свободой воли, и человек открыт для зла так же, как для добра. В итоге, война против Бога продолжается и на Земле, только теперь они воюют с ним через людей. В принципе это в какой-то мере похоже на партизанскую войну. Но не все ангелы повернулись спиной к Богу. По Еноху, нашелся среди них тот, кто раскаялся и уверовал, что он все же сумеет заслужить прощение. Остальные попытались затравить его, но он затерялся среди людей. Спасение, которое он искал, так и не пришло, но он продолжал верить в возможность прощения, которое снизойдет на него, если он искупит свою вину. Он не терял веру. В конце концов его прегрешение было немалым, значит, и наказание должно быть немалое. Он был готов вынести все, что ниспошлют на него, в надежде на окончательное спасение. Ну а наши друзья, эти приверженцы, или сторонники, пришли к выводу, что тот самый ангел все еще здесь, где-то среди людей, и они ненавидят его не меньше самого господа Бога.

«Ты найден».

— Они хотят убить его?

— Согласно их доктрине его невозможно убить. Если они убьют его, то заново потеряют его. Он поблуждает, найдет новую форму, и тогда снова придется начинать поиск сначала.

— И какие у них есть варианты?

— Развратить его, довести до отчаяния так, чтобы он снова вернулся в их ряды; или заточить его в плену навсегда, запереть где-нибудь так, чтобы он слабел и чах, но ему никогда не дождаться избавления смертью. Ему придется терпеть медленное истощение, но не смерть. Даже помыслить об этом ужасно, не то что прочувствовать на своей шкуре.

— Видите ли, — заговорил Бартек, — Бог милосерден. Именно в это я верю, именно в это верит Мартин, именно в это, согласно Еноху, верил этот одинокий ангел. Бог даже простил бы Иуду Искариота, если бы тот попросил о прощении. И Иуда же не за предательство Христа был проклят. Он был проклят за отчаяние, за то, что отверг возможность получить прощение за содеянное.

— Я всегда считал, что с Иудой поступили нечестно, несправедливо и жестоко, — перебил его Рейд. — Христос должен был умереть ради нашего спасения, и слишком многие сыграли какую-то роль в приближении Его смерти. Можно спорить, что роль Иуды была заранее предопределена и что потом ни от кого нельзя было ожидать, что он сумеет вынести бремя убийства Бога, не поддавшись отчаянию. Можно прийти к мысли, что не слишком много места отведено для маневра в большой схеме Бога, определенной для Иуды.

Я выпил глоток безалкогольного пива. Не сказать, чтобы вкус мне показался превосходным, но пиво тут явно было ни при чем.

— Вы объясняете мне, что они думают, будто я, скорее всего, и есть тот самый ангел, которого они искали.

— Да, — подтвердил Рейд. — «Книга Еноха» полна аллегорий, как вы уже, конечно, поняли, и там имеются места, где аллегория, как кровеносные сосуды, пронизывает ткань самых простых понятий. Создатель «Книги Еноха» хотел, чтобы кающийся ангел символизировал надежду на прощение, которую все мы должны питать в своей душе, даже те, кто согрешил самым ужасным образом. Приверженцы выбрали для себя позицию буквальной интерпретации, и они думают, что нашли в вас их потерянного раскаявшегося собрата. Хотя они в этом и не убеждены до конца. Именно поэтому Брайтуэлл попытался подобраться к вам ближе.

— Я не говорил вам, когда мы только встретились, но думаю, что уже видел кого-то, напомнившего мне Брайтуэлла.

— Где?

— На картине пятнадцатого столетия. В реставрационной мастерской Клаудии Штерн. Картину выставят на аукцион на этой неделе вместе со шкатулкой из Седлеца.

Я ожидал, что Рейд поднимет меня на смех, но он этого не сделал.

— С этим мистером Брайтуэллом связано много интересного. Хотя бы уже то, что он или его предки, поразительно похожие на него, существовали на этой земле уже очень-очень давно.

Он кивнул своему спутнику, и Бартек начал раскладывать на столе фотографии. Мы сидели в самом конце зала и предупредили официантку, что нам пока ничего больше не нужно и чтобы нас никто не беспокоил. Я пододвинул к себе первую фотокарточку. Это был черно-белый снимок группы людей, по большей части в нацистской форме. Между военными стояли и гражданские. Всего человек двенадцать, они сидели где-то под открытым небом за длинным деревянным столом с остатками еды, беспорядочно заставленным пустыми винными бутылками.

— Мужчина на заднем плане слева — это Матиас Стаклер, — показал мне Бартек. — Другие люди в форме — члены специальной эсэсовской группы. Гражданские лица — члены «Аненербе», «Общества исследования наследия и обучения», вошедшего в СС в 1940 году. На деле так назывался научно-исследовательский институт Гиммлера, использовавший далеко не гуманные методы. Бергер, эксперт по чистоте расы, увидел потенциал для экспериментирования в концентрационных лагерях уже в 1943 году. В тот год он провел восемь дней в Освенциме, отбирая больше сотни заключенных для проведения измерений и обмеров оценки, затем все они были отправлены в отдел анатомии в Страсбурге или в газовые камеры.

Весь штаб «Аненербе» имел чины СС. Это те самые люди, которые погибли в Фонтфруаде. Фотография была сделана всего за несколько дней до их гибели. К тому времени многие из товарищей Стаклера по полку погибли, пытаясь остановить продвижение союзнических частей после дня "Д". Те, кто рядом с ним на этой фотографии, — остатки самых преданных кадров.

Остальные закончили свой путь в Венгрии и Австрии, сражаясь в последний день войны. Они были преданными людьми, хотя и служили неверной цели.

Я не заметил ничего особенного в этих людях, правда, Стаклер выделялся ростом и казался крупнее остальных, чуть моложе их. Но черты его лица были резкими, а свет в глазах давно пропал. Я собирался отложить фотографию в сторону, когда Бартек остановил меня.

— Взгляните на тех, кто на заднем плане.

Я присмотрелся. За другими столиками, иногда в обществе женщин, но большей частью одни, сидели военные. В углу в одиночестве сидел мужчина, на столе перед ним стоял полупустой стакан вина. Он смотрел на группу эсэсовцев как раз в тот момент, когда их фотографировали, поэтому его лицо частично попало в кадр.

Это был Брайтуэлл. Чуть тоньше, безусловно, и волос на голове чуть больше, но шея так же распухла от опухоли, а немного женоподобные черты лица рассеяли любые сомнения.

— Но эта фотография сделана почти шестьдесят лет назад, — удивился я. — Должно быть, какая-то подделка.

— Это всегда возможно, но мы думаем, что она подлинная, — возразил Рейд, со скептическим видом выслушав меня. — Но даже если эта конкретная фотография подделка, у нас есть другие, относительно которых нет никаких сомнений.

Я пододвинул к себе остальные снимки. Большей частью черно-белые, некоторые подкрашены, как было принято на заре развития фотографии. На многих стояли даты, самая старая относилась к 1871 году. По большей части на них были запечатлены группы паломников на фоне церквей или монастырей. И на каждой я находил мужчину, чуть поодаль от группы, старавшегося не попасть в объектив, — странная, тучная фигура с полными губами и бледной, почти светящейся кожей.

На всех фотографиях имелась высокого качества репродукция картины сродни той, которую Клаудия Штерн показывала мне, возможно, даже того же самого художника. Как и там, на ней изображалась группа всадников, окруженных атрибутами насилия и войны. Пожары на горизонте, все мужчины вокруг всадников либо сражались, либо умирали, причем страдания умирающих отображались в сложнейших, почти фотографических деталях. У всех всадников на седлах обязательно присутствовал отличительный знак: кровавый дрек. Отряд всадников возглавлял длинноволосый брюнет в плаще, под которым виднелись доспехи. Художник рисовал его глаза в некотором несоответствии с пропорциями — они были слишком большими для его головы. На одном глазу выделялось белое пятнышко, как если бы краску содрали, чтобы показать незаполненный холст под ней.

По правую руку от предводителя автор изобразил Брайтуэлла, одной рукой держащего знамя с кроваво-красным дреком, другой — отрубленную голову женщины.

— Ваша репродукция напоминает ту картину, которую я видел, — подтвердил я. — Она меньше по размеру, и всадники здесь в самом центре экспозиции, а не только как фрагмент картины, но во всем остальном очень похоже.

— Эта картина изображает битву в Седлеце, — сообщил Бартек. — Седлец — теперь часть Чешской Республики, и мы знаем, что там проходило сражение между Иммаилом и монахом Едриком. После долгих споров, длившихся многие годы, было решено, что слишком опасно держать статую в Седлеце и что ее следует надежно перепрятать. Фрагменты карты были разосланы по монастырям, в каждом случае о них сообщалось только аббату, затем тот уже в своем аббатстве делился этой тайной только с одним доверенным монахом. Аббат Седлеца, единственный из всех членов ордена, знал, куда отослана каждая шкатулка, и, как только все они были распределены по монастырям, он стал готовить статую к перевозке в ее новое тайное укрытие. К сожалению, когда шла эта подготовка, Седлец был атакован теми, кого изобразил художник на своих картинах. Аббату удалось надежно спрятать «Черного ангела», но знание о месте его хранения Едрик унес с собой в могилу, так как только он знал все шесть монастырей, которым было поручено хранить у себя фрагменты карты в полной тайне под угрозой отлучения от церкви и вечного проклятия.

— Выходит, даже если статуя вообще когда-либо существовала, она утеряна? — уточнил я.

— Шкатулки существуют, — пояснил Рейд. — Мы знаем, что в каждой из них содержатся фрагменты какой-то карты. Вся эта история, правда, может оказаться всего лишь великой мистификацией, хитросплетением ума аббата Седлеца, тщательно продуманной шуткой. Но если это мистификация или шутка, тогда из-за шутки он принял смерть, и очень многие другие в разные годы приняли смерть тоже из-за нее.

— Но почему тогда просто не позволить им искать эту статую? — удивился я. — Если таковая существует, пусть ее отыщут. Если нет, они потратят впустую время.

— Статуя существует, — как-то слишком буднично ответил Рейд. — В это я верю. Я оспариваю только природу ее появления, ее происхождение, но не сам факт существования подобной статуи. Она служит своеобразным магнитом для зла, но само зло только отражено в ней, а не укрыто в ее пределах. Все это, — он махнул рукой на лежащие на столе фотографии, — только случайность, а не предопределенность. Хотя у меня нет никакого объяснения тому, как Брайтуэлл или кто-то, невероятным образом похожий на него, появляется на всех этих картинах и фотографиях.

Возможно, все эти люди — его предки по прямой линии. Но, как бы там ни было, все прошедшие столетия «сторонники» убивали и убивают, и настало время положить этому конец. Они теряют бдительность и осторожность. Во многом их к этому побуждают обстоятельства. Они думают, что впервые за многие-многие годы они приблизились к тому моменту, когда в их руках окажутся все части карты. Если мы проследим за ними, мы сможем вычислить их и принять меры против них.

— Какого рода?

— Если мы найдем доказательства их причастности к преступлениям, то сможем передать эту информацию властям, а те уже привлекут их к ответственности.

— А если вы не найдете доказательств?

— Тогда будет достаточно вычислить их, и другие исполнят то, чего мы не можем делать.

— Убьют их?

— Заключат в тюрьму или что-нибудь похуже. Это не мне решать. — Рейд смутился и пожал плечами.

— Мне казалось, вы говорили, будто их невозможно убить.

— Я сказал иначе: это они убеждены, будто их нельзя уничтожить. Это не одно и то же.

Я закрыл глаза. Какое-то сумасшествие!

— Теперь вы знаете все, что и мы, — заключил Рейд. — Все, о чем мы можем вас попросить, — это делиться с нами любыми сведениями, которые могли бы помочь нам против этих людей. Если вы встретитесь со Стаклером, мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне, о чем он станет говорить с вами. Точно так же, если вы сумеете обнаружить того агента ФБР, Босворта, пожалуйста, сообщите нам. Во всем этом деле он для нас остается неизвестной фигурой.

Я рассказал им о Босворте, когда мы ехали в Портленд. Казалось, они должны были бы уже знать о нем. В конце концов, именно он копался в одной из их церквей. Однако они не знали, где он, и я решил не сообщать им, что он где-то в Нью-Йорке.

— И еще мистер Паркер, я хочу, чтобы вы соблюдали осторожность, — сказал Рейд. — Существует какой-то мозговой центр, который управляет всеми их действиями здесь. И это вовсе не Брайтуэлл.

Он постучал пальцем по изображению головы Капитана в доспехах.

— Где-нибудь имеется тот, кто считает именно себя воплощением Капитана, а это означает, что он страдает от самого немыслимого заблуждения из всех. Он считает себя Ашмаилом и ищет своего близнеца. В настоящий момент вы любопытны Брайтуэллу, но важнейшей задачей для них остаются все же поиски статуи. Как только они найдут статую, он снова переключит внимание на вас, и тогда вряд ли дело закончится хорошо.

Рейд перегнулся через стол и схватился рукой за мое плечо. Правой рукой он расстегнул ворот своей рубашки и вытащил серебряный крест с чернением, висевший у него на груди.

— Однако помните: что бы ни случилось, вы на все найдете ответ здесь.

С этими словами Рейд снял с себя крест и протянул его мне. Немного поколебавшись, я принял его дар.

* * *

Домой я возвращался один. Рейд и Бартек предлагали проводить меня и даже остаться со мной, но я вежливо отказался.

Возможно, гордыня была и неуместна в моем положении, но я чувствовал себя неуютно при мысли, что нуждаюсь в двух монахах, которые прикрывали бы мою спину.

Когда я добрался до дома, на подъездной дороге стояла машина, входная дверь оказалась открытой. На циновке у входа лежал Уолтер, с блаженством обгладывающий мозговую косточку. Эйнджел появился у него за спиной. Уолтер посмотрел вверх, помахал хвостом, затем вернулся к своей трапезе.

— Не помню, чтобы я оставлял дверь открытой, — заметил я.

— Нам хотелось бы думать, что твоя дверь всегда открыта для нас, а если и не открыта, то мы можем всегда открыть ее отмычкой. К тому же мы знаем все коды сигнализации в этом доме. Мы оставляли сообщение на твоем сотовом.

Я проверил телефон. Я не слышал, как он звонил, но сообщения были. Целых два.

— Меня отвлекли.

— Чем?

— Это длинная история.

Я прослушал сообщения. Первое было от Эйнджела. Второе от Эллиса Палмера, которому я отказал, когда он приезжал ко мне по поводу своего сына, и посоветовал обратиться к кому-нибудь другому. Его слова оборвались рыданиями прежде, чем он сумел мне сказать все, что хотел, но услышанного было достаточно.

Тело его сына Нейла нашли в какой-то канаве, в Канзасе. Те люди, которым он задолжал деньги, в конце концов потеряли терпение.

Глава 18

Немногие сейчас помнят имя Сэма Лихтмана. Лихтман был нью-йоркским таксистом. 18 марта 1941 года он вел свою желтую машину по Седьмой авеню близ Таймс-сквер, когда перед ним на перекрестке внезапно выскочил парень. Согласно паспорту звали погибшего сеньор Хулио Лопес и он был испанцем. В замешательстве никто не заметил, что дон Хулио говорил с другим человеком на перекрестке прежде, чем сделал тот роковой шаг. Пока собравшаяся толпа любопытных ждала полицию, этот второй человек поднял коричневый кожаный портфель, лежавший подле тела, и исчез.

Как и положено, появились сотрудники департамента полиции Нью-Йорка и выяснили, что дон Хулио жил в гостинице на Манхэттене. Когда полицейские зашли в его номер, они нашли там карты, записи и много всяческих документов, связанных с военной авиацией. Вызвали ФБР и, по мере того как те зарывались глубже в тайну мертвого испанца, обнаружили, что на самом деле он был неким Ульрихом фон дер Остеном, капитаном нацистской военной разведки, и являлся мозговым центром узловой немецкой шпионской сети в Соединенных Штатах. Человек, который исчез со сцены во время несчастного случая, оказался Куртом Фредериком Людвигом, помощником фон дер Остена. Вместе эти двое сумели завербовать восемь сообщников, которые передавали им информацию всякого рода: о технических новинках, графиках поставок и промышленном производстве в Берлине, в том числе и время отплытия и прибытия судов, использующих нью-йоркскую гавань, и количество «летающих крепостей», отгруженных в Англию. Сообщения писались невидимыми чернилами и отправлялись вымышленным получателям на фиктивные иностранные адреса. Письма к некоему Мануэлю Алонсо, например, предназначались самому Генриху Гиммлеру. Людвиг был впоследствии арестован, его и всех агентов судили в федеральном суде на Манхэттене, и каждый из них получил за свои преступления различные сроки — вплоть до двадцати лет тюремного заключения. Так Сэм Лихтман одним нажатием на педаль газа вскрыл целую нацистскую шпионскую сеть в США.

Мой отец рассказал мне историю Лихтмана, когда я был еще мальчишкой, и я никогда не забывал этот рассказ. Я догадался, что Лихтман — это еврейское имя, и мне казалось очень символичным, что именно еврею предопределено было сбить нациста на 7-й авеню в 1941 году, когда многие его соплеменники уже грузились в товарные поезда, направляющиеся на восток, в вагоны, в которых в мирное время перевозили скот. Это было небольшое отмщение, непроизвольно совершенное незаметным человеком, который затем исчез из людской памяти.

Луис не слышал историю о Сэме Лихтмане, и она не слишком впечатлила его, судя по реакции. Так же, без комментариев, он слушал меня, когда я перечислял события прошедших двух дней, кульминацией которых явилось появление двух монахов и столкновение с Брайтуэллом на дороге. Когда я упомянул жирного человека и его слова, смысл которых разъяснил мне Рейд, что-то изменилось в поведении Луиса. Он как-то даже отстранился от меня, глубже ушел в себя и стал избегать смотреть мне в глаза.

— И ты думаешь, это тот самый тип, который следил за нами, когда мы брали Джи-Мэка? — заинтересовался Эйнджел.

Он почувствовал напряженность, возникшую между Луисом и мной, и, показав глазами в сторону своего любовника, дал мне понять, что нам с ним стоит поговорить обо всем без Луиса немного позже.

— Чувства, которые он пробудил во мне на этот раз, сильно напоминали то состояние в Нью-Йорке, — объяснил я. — Ничего другого я сказать не могу.

— По описанию он напоминает одного из тех, кто искал Серету, — вспомнил Эйнджел. — Октавио не называл его имени, но вряд ли слишком много похожих типов бродит по улицам.

Я подумал о картине в мастерской Клаудии Штерн и фотографиях, которые Рейд и Бартек показывали мне. Мысленно я выстроил их в ряд в хронологическом порядке: от картин до дагерротипов, затем к фотографиям времен нацистов и, наконец, к тому, что видел своими глазами, глядя на этого Брайтуэлла, когда он непонятно каким образом вдруг приблизился ко мне, не сделав при этом ни единого движения в мою сторону, и ногтями расцарапал мне кожу. Каждый раз он старел, его тело приобретало все более уродливую форму, ужасная отвратительная опухоль на его шее становилась больше и заметнее. Нет, на этой земле не может быть много таких людей.

— Итак, что теперь? — вернул меня из размышлений Эйнджел. — Секула слинял с этой планеты, а он-то был нашей лучшей ставкой.

Эйнджел и Луис зашли в контору и квартиру Секулы на этой неделе. В сущности, они ничего не нашли в его офисе. Так, какие-то ничего не значащие файлы, по объектам недвижимости в районе Три-стэйт, общие материалы по корпорациям и папку с названием «Амбассад риэлти», в которой лежало одно-единственное письмо, датированное двумя годами ранее, подтверждающее, что «Амбассад» принял на себя обслуживание и аренду трех складских зданий, включая то самое в Уильямсбурге. Квартира над офисом дала для следствия немногим больше. Там оставались одежда и туалетные принадлежности, как мужские, так и женские, что подтверждало со все большей вероятностью личную связь Секулы и его секретарши с неправдоподобным именем Хоуп. Какие-то безликие книги и журналы, из чего следовало, что он и его помощница приобретали все это чтиво в аэропортах. И кухня, заполненная унылой сухой «здоровой пищей», с холодильником без продуктов, кроме молока длительного хранения. По мнению Эйнджела, все там свидетельствовало только об одном: кто-то приложил массу стараний и забрал оттуда все, что могло хотя бы отдаленно представлять интерес для оценки жизни и работы Секулы, создавая впечатление, будто мы имеем дело с невероятно безликим типом, скучнейшим представителем адвокатского цеха.

Луис вернулся в контору на следующий день и допросил ту секретаршу, которая прошлый раз весело щебетала в трубку. Если она и принимала Луиса за полицейского, когда отвечала на его вопросы, так лишь по недопониманию с ее собственной стороны, сам он никоим образом не пытался ввести девушку в заблуждение. Она оказалась временной секретаршей, нанятой в конторе, предоставляющей такие услуги. От нее требовалось только отвечать на телефонные звонки, что она и делала, в остальное время читала или красила ногти. Она не видела ни Секулу, ни постоянную секретаршу адвоката с того самого дня, когда ее наняли, и единственная связь с ним была через автоответчик. Еще девушка сказала, что какие-то другие полицейские заходили в офис, после того как обнаружилось помещение в цоколе в Уильямсбурге, но она могла рассказать им не больше, чем Луису.

Правда, ей показалось, что кто-то заходил в офис, так как некоторые предметы вроде бы исчезли со стола секретарши и с полок у ее стола. В тот день, когда наведался Луис, она работала в конторе последний раз, так как ей позвонили из агентства и назвали новое место работы. От нее требовалось только вечером перед уходом активизировать автоответчик.

— У нас еще есть Босворт и Стаклер, — успокоил я Эйнджела. — Плюс аукцион состоится на этой неделе, и, если Рейд и Неддо правы, этот последний фрагмент карты заставит некоторых людей покинуть свои укрытия, а то и сбросить маски.

Луис внезапно встал и вышел из комнаты. Я повернулся к Эйнджелу за объяснениями.

— Все до кучи, — сказал он. — Он почти не спит, почти не ест. Вчера они забрали останки Алисы для похорон, и Марта увезла их домой. Он пообещал ей продолжить поиск тех, кто убил ее дочь, но она сказала ему, что теперь уже слишком поздно и что если он думает, будто делает все это для Алисы, то он сам себя обманывает. Она не собирается благословлять его в таких делах. Нельзя сделать плохо другому и почувствовать себя лучше. Он обвиняет себя во всем, что случилось.

И он обвиняет меня.

— Этот тип, Брайтуэлл, знает что-то о тебе. — Эйнджел судорожно передернул плечами. — Выходит, и ты каким-то образом во все это втянут, а Луис не хочет ни о чем слышать. Не сейчас. Ему нужно время пережить это по-своему, вот и все.

Эйнджел вытащил пиво из холодильника. И предложил мне. Я отрицательно покачал головой.

— Как здесь тихо, — заметил он. — Ты говорил с ней?

— Коротко.

— Как они?

— Все в норме.

— А когда вернутся?

— Может быть, после того, как все это закончится.

— Может быть?

— Ты же меня слышал.

Эйнджел прекратил пить и вылил пиво в раковину.

— Ну да, — примирительно сказал он. — Слышал. И вышел, оставив меня одного на кухне.

* * *

Иоахим Стаклер жил в белом двухэтажном доме, расположенном на акре собственной земли у береговой линии в графстве Эссекс. Земля была окружена высокой стеной и защищена электронными воротами. Траву аккуратно подстригали, а высокий кустарник маскировал стены с внутренней стороны. С фасада основной дом напоминал среднестатистическое двухэтажное жилье, чуть выше среднего уровня. Такие декорируют подвыпившие греки, тоскуя по своей родине, поскольку фасад мог гордиться большим количеством колонн, чем в самом Акрополе. Но когда я прошел через ворота и последовал дальше по дороге, то мельком увидел заднюю часть дома и понял, что она была значительно увеличена. Огромные окна мерцали дымчатыми стеклами в солнечных лучах, и блестящий белый катер отдыхал у деревянного причала. Если не акцентировать внимание на ляпы в декоре, похоже, с финансами у Стаклера все было в порядке. Когда я остановился перед домом, парадная дверь была открыта и в дверях меня поджидал Мурнос. По выражению его лица я мог догадаться, что он ни на сотую долю процента не одобряет решение своего босса пригласить меня, но я на это и не рассчитывал. Я научился не принимать ничего подобного на свой личный счет.

— Вы вооружены, мистер Паркер? — поинтересовался Мурнос.

— Только немного. — Я пытался казаться оробевшим.

— Мы приглядим за вашим оружием.

Я протянул ему свой «смит-10». Тогда Мурнос вынул из ящика круглую палочку и провел ее по мне. Часы и пряжка ремня заставили ее запищать. Мурнос удостоверился, что я не скрывал ничего потенциально угрожающего ни в том, ни в другом случае, затем отвел меня в гостиную, где невысокий коренастый мужчина в морском костюме в полоску, оттененном буйным розовым галстуком, застыл в картинной позе у богато украшенного буфета. Он явно всего на несколько десятилетий опоздал родиться, иначе его бы наверняка увековечили в черно-белых иллюстрациях тогдашних выпусков журнала «Life». Его темно-пепельные волосы были зачесаны назад. Кожу покрывал легкий загар, зубы были ослепительно белыми. Часы на его запястье могли бы оплатить мою ипотеку за целый год. Обстановка в комнате и картины на стенах могли, вероятно, покрыть ипотеки всего остального Скарборо за тот же период.

Он пошел мне навстречу, протягивая руку. Это была очень чистая рука. Я почувствовал некоторое замешательство — вдруг это всего лишь простая вежливость, и он втайне надеется, что я не стану марать его любой формой физического контакта.

— Иоахим Стаклер, — представился он. — Рад нашему знакомству. Алексис рассказал мне все о вас. Его поездка в Мэн получилась весьма дорогостоящей. Я буду вынужден заплатить компенсацию людям, которые получили травмы.

— Вы могли просто позвонить.

— Мне приходится... — Стаклер сделал паузу, стоя в позе человека в саду, отыскивающего особенно зрелое яблоко, затем отщипнул слово из воздуха деликатным движением пальцев, — ...быть осторожным, — закончил он фразу. — Я не сомневаюсь, что теперь вы и сами успели убедиться, какие опасные люди окружают нас.

Я мучился вопросом, а сам-то Стаклер, несмотря на все свои позы, манерность, легкую изнеженность и даже едва уловимую женственность, не является ли одним из них? Он пригласил меня сесть, затем предложил чай.

— Вы можете выпить кофе, если предпочитаете. Сам я обычно пью утром чай.

— Чай меня вполне устроит.

Мурнос снял трубку старого черного телефона и набрал внутренний номер. Через секунду появился лакей в ливрее, неся поднос на вытянутой руке. Он тщательно расставил большой фарфоровый чайник, две чашки, сахарницу, молочник и маленькую тарелочку с тонко нарезанными ломтиками лимона. На другой тарелке лежало самое разнообразное печенье. На вид оно показалось рассыпчатым, и я не стал его трогать. Чашки были очень тонкие, с золотой каемочкой. Стаклер налил немного чая в чашку, затем, как только удовлетворился цветом, пустил струю побольше. Когда обе чашки были наполнены, он спросил у меня, как я предпочитаю пить чай.

— Предпочитаю в чистом виде.

Стаклер слегка вздрогнул, но никак иначе не проявил своего неудовольствия.

Мы потягивали чай. Это было очень приятно. Нам не хватало только бестолкового детины по имени Алджи, блуждающего в теннисном белом костюме с ракеткой в руках, чтобы мы могли сойти за персонажей салонной комедии, вот только Стаклер был значительно интереснее, чем мог показаться с первого взгляда. Еще один звонок Россу (на сей раз он ответил немного быстрее, чем раньше) дал мне некоторые сведения об истории этого опрятного, усмехающегося невысокого человека, сидящего напротив меня. Согласно контакту Росса в «Рабочей группе посредничеств» (созданной в 1998 году, чтобы среди прочих дел рыться в записях, касающихся нацистских и японских военных преступлений, и оценивать свидетельства сотрудничества между американскими организациями и сомнительными личностями из прежних режимов), мать Стакле-ра Мария прибыла в Соединенные Штаты со своим единственным сыном вскоре после окончания войны. Общественность пыталась заставить депортировать из страны очень многих подобных переселенцев, но ЦРУ и в особенности Гуверовское ФБР предпочитало оставлять таковых в США, дабы они могли информировать о тех, кто сочувствует коммунистическим идеям в их собственных общинах. Правительство США оказалось не слишком щепетильным в таких делах и принимало доброжелательно пятерых сообщников Адольфа Эйхманна, каждый из которых сыграл свою роль в Заключительном решении, разработанном для ЦРУ. Эти усилия были предприняты, чтобы принять на работу по крайней мере еще две дюжины военных преступников и коллаборационистов.

Мария Стаклер проложила свой путь в США путем сделки, пообещав предоставить документы, касающиеся немецких коммунистов, выявленных ее мужем в годы его сотрудничества с Гиммлером. Она была умной женщиной и привезла с собой достаточно материала, чтобы держать американцев на крючке, поэтому с каждым разом приближалась на шаг к ее окончательной цели — получению американского гражданства для нее самой и для сына. Ее заявление о предоставлении гражданства было лично одобрено Гувером, после того как она передала последние документы из своего архива, имевшие отношение к различным левым евреям, сбежавшим из Германии перед началом войны и с тех пор безбедно проживавшим в Соединенных Штатах. «Рабочая группа» заключила, что передача некоторых сведений Марией Стаклер сыграла решающую роль на ранних этапах слушаний Маккарти, которые сделали ее чем-то вроде героини в глазах Гувера. Статус привилегированной персоны позволил ей основать антикварное дело, которое она впоследствии передала сыну, и импортировать ценности из Европы с небольшими, а то и вовсе без придирок со стороны американской таможни.

Старуха, очевидно, была еще жива. Она проживала в частном санатории на Род-Айленде и сохранила все свои способности, хотя ей уже исполнилось восемьдесят пять лет.

И вот теперь я сидел здесь, пил чай с ее сыном. В доме, оплаченном военными трофеями, в комнате, обставленной из того же источника, если Рейд был прав в оценке частного собрания Стаклера, где все гарантировал неторопливый процесс предательства, задуманного честолюбивой женщиной и продолжавшегося больше десятилетия. Меня интересовало, беспокоило ли это когда-либо Стаклера. Росс сообщал, что Стаклер щедро жертвовал на очень многие хорошие начинания, в том числе на многочисленные еврейские благотворительные мероприятия, хотя некоторые и отклоняли его предложения, как только личность предполагаемого спонсора становилась известной. Может, на все эти пожертвования его толкали подлинные муки совести. А возможно, ему всего лишь необходимо было поддерживать хорошие отношения с широкой публикой, чтобы отвлечь внимание от его бизнеса и коллекции.

Я осознал, что у меня развилась внезапная затаенная неприязнь к Стаклеру, а я ведь даже не знал этого человека.

— Я благодарен вам, что вы нашли время, чтобы приехать сюда, — проговорил он. В его речи не слышалось ни намека на акцент. Ничто не нарушало тот образ, который он тщательно культивировал, чтобы никак не выдавать ни своего происхождения, ни истинного характера, который прятался за всей этой аристократичностью.

— Я приехал сюда, потому что ваш служащий дал мне недвусмысленно понять, что вы можете владеть некоторой информацией. Чаю я могу попить и дома.

Несмотря на демонстративное оскорбление, Стаклер продолжал излучать доброжелательность, как если бы получал несказанное удовольствие в подозрении, что каждый, кто попадал к нему в дом, тайно ненавидел его.

— Конечно-конечно. Я думаю, возможно, смогу помочь вам. Прежде чем мы начнем, мне любопытна смерть мистера Гарсии, в которой, как я понимаю, вы сыграли существенную роль. Хотелось бы узнать, что вы увидели в его квартире.

Я не знал, куда это вело, но понял, что Стаклер привык торговаться. Он, вероятно, приобрел эти навыки от матери и ежедневно применял их в своих делах.

Мне здесь ничего не светит, если я не отдам ему по крайней мере столько же взамен.

— Увидел скульптуры из человеческих костей, декоративные подсвечники, сделанные из человеческих останков, еще какие-то недоделанные вещи и статую мексиканского божества Санта-Муэрте из женского черепа.

Стаклера Санта-Муэрте не заинтересовала. А вот на остальном из увиденного мною у Гарсии он, наоборот, заставил меня остановиться в подробностях, выпытывая мельчайшие детали о костяных скульптурах. Затем он жестом подозвал Мурноса, который взял книгу, лежавшую на одном из столов, и принес ее своему хозяину. Это был огромный том цвета черного кофе со словами «Мементо мори» красными буквами по корешку. На обложке красовалась фотография того, что вполне могло бы явиться на свет в квартире Гарсии: череп, покоящийся на изогнутой кости, которая выступала как белый язык из-под поврежденной челюсти, в которой отсутствовали пять или шесть передних зубов. Под черепом колонна из пяти или шести подобных же изогнутых костей. Стаклер наблюдал, как я разглядывал фотографию.

— Каждая — это человеческий крестец, — объяснил он. — Можно сказать, из пяти объединенных между собой позвоночников.

Он пролистал пятьдесят или шестьдесят страниц текста на множестве языков, включая немецкий и английский, пока не добрался до серии фотографий. Тогда он передал раскрытый фолиант мне.

— Пожалуйста, взгляните на эти фотографии и скажите, если вам что-нибудь покажется знакомым.

Я начал листать. На первом снимке была изображена какая-то церковь с тремя шпилями, расположенными в форме треугольника. Вокруг стояли деревья с опавшими листьями, старая каменная стена, разделенная колоннами, размещенными на равном расстоянии, на каждой по вырезанному из камня черепу. Остальные фотографии знакомили с декоративными орнаментами из черепов и костей под сводчатыми потолками, большими пирамидами и крестами, гирляндами костей и белой цепью, подсвечниками и канделябрами. Потом появился другой вид церкви, на сей раз снятой с задворков и при дневном освещении. Окружающие стены поросли плющом, но на черно-белых фотографиях создавалось ощущение, что это не плющ, а рой насекомых. Как если бы пчелы облепили стены.

— Что это за место? — поинтересовался я. Все-таки ощущалось нечто непристойное в фотографиях, в том, как люди низводились до церковных украшений.

— Сначала вы должны ответить на мой вопрос, — упрекнул меня Стаклер и даже укоризненно погрозил пальцем. Я подумал, не сломать ли мне этот палец. Я взглянул на Мурноса. Он не нуждался в телепатии, чтобы прочесть мои мысли. По выражению на его лице я сообразил, что многие люди, возможно и сам Мурнос, думали о том, не поколотить ли им Иоахима Стаклера.

Я игнорировал палец и вместо этого указал на одну маленькую фотографию, запечатлевшую скопление костей в форме якоря в алькове около взломанной стены. Семь костей плечевой кости сформировали звездообразную форму с черепом в центре. Череп поддерживало, в свою очередь, то, что могло бы считаться частью грудины или лопатки. Затем вертикальная колонна из большего количества костей плеча, которые соединялись с полукругом позвоночника, изгибающимся вверх с обеих сторон и заканчивающимся двумя черепами.

— Нечто подобное этому было и в квартире Гарсии, — сказал я.

— Вы показывали это мистеру Неддо?

Я не отвечал.

— Ну же, мистер Паркер. — Стаклер нетерпеливо фыркал. — Я же говорил вам, что знаю многое о вас и вашей работе. Я знаю, что вы консультировались с Неддо. Естественно, что вы это сделали. В конце концов он опытный эксперт в своей области. Он также, я мог бы добавить, из числа «приверженцев». Ладно, в его пользу скажу, возможно, «был приверженцем», если соблюдать точность. С некоторых пор он покинул их ряды, хотя подозреваю, что он сохраняет веру в некоторые из их наиболее малопонятных убеждений.

Это было новостью для меня. Если Стаклер говорил правду, Неддо тщательно скрывал свою связь с «приверженцами». Это заставляло подвергнуть сомнению его лояльность. Он говорил с Рейдом и Бартеком, но я мог бы решить, что они знали о его прошлом. Вот ведь вопрос: не сказал ли Неддо Брайтуэллу обо мне?

— Что вы знаете о них? — спросил я Стаклера.

— Знаю, что они скрытны и организованны; верят в существование ангельских или дьявольских существ; ищут то же, что ищу я.

— "Черного ангела".

Тут я впервые почувствовал увлеченность Стаклера.

— Да, «Черного ангела», только мое желание совсем иного свойства. Мой отец умер в поисках подтверждений этой легенды. Возможно, вы знаете о моем происхождении? Да, я склонен подозревать, что знаете. Вряд ли я мог бы принять вас за человека, который окажется не в состоянии обеспечить себя информацией перед встречей с незнакомцем. Мой отец был эсэсовцем и состоял в «Аненербе», был из тех копателей в оккультном, что состояли на службе у рейхсфюрера Гиммлера. По большей части там всякая чепуха, конечно, но «Черный ангел» совсем иное дело. Тут все реально, или по крайней мере можно говорить с разумной уверенностью, что серебряная статуя, воплотившая момент перехода от человеческого к демоническому, существовала. Такой артефакт мог стать украшением любой коллекции независимо от его ценности. Но Гиммлер, подобно «приверженцам», утвердился во мнении, что это больше, чем обыкновенное произведение искусства. Он знал легенду о появлении этой статуи. Подобная история обладала естественной привлекательностью для такого человека, как Гиммлер. Он начал поиски карты, которая указывала на местоположение статуи, и именно по этой причине моего отца и его команду послали в монастырь в Фонтфруаде, после того как Гиммлер обнаружил, что одна из коробок, содержащих фрагмент карты, по некоторым данным, укрывалась именно там. «Аненербе» гордился своими потрясающими исследователями, способными расшифровывать самые неясные тексты и криптограммы. Невероятно опасное задание, которое они пытались выполнить под носом союзнических отрядов и при выполнении которого мой отец погиб. Коробка исчезла, и до настоящего момента мне не удавалось проследить ее судьбу. — Он ткнул пальцем в книгу. — В ответ на ваш первоначальный вопрос уточняю: это Седлец, где возник «Черный ангел». Именно поэтому Гарсия работал над своими костяными скульптурами. Ему поручили создать версию склепа в Седле-це, среду, достойную «Черного ангела». Туда его можно доставить, пока не удастся раскрыть его тайну. Вы думаете, это странно?

В глазах Стаклера появился новый свет. Он был фанатиком, совсем как Брайтуэлл и «приверженцы». Его внешний лоск исчез, игра в сложнейшее «даю — беру» потеряла интерес для него. Говоря о предмете своей навязчивой идеи, Стаклер не мог держать себя в руках.

— Почему вы так уверены, что статуя существует?

— Я видел ее копию, — ответил Стаклер. — И вы тоже, как ни странно. — Внезапно он поднялся. — Прошу вас, пойдемте за мной.

Мурнос попытался было возразить, но Стаклер заставил его замолчать, подняв руку.

— Не волнуйтесь, Алексис. Все приходит к своему логическому концу.

И я пошел за Стаклером. Через весь его дом, пока мы не подошли к двери, спрятанной под парадной лестницей. Мурнос держался сзади меня даже тогда, когда Стаклер отпирал дверь и мы спускались в подвалы дома с громадными, с отделанными камнем стенами. Большая часть занимала коллекция вин, там насчитывалось не меньше тысячи бутылок, все тщательно уложенные. На стене висел термостат, контролирующий температуру. Мы прошли через стойки бутылок и подошли ко второй двери, на сей раз отделанной металлом. Вошли внутрь, после того как был набран электронный шифр на клавиатуре, а сканер считал сетчатку глаза хозяина. Мурнос открыл дверь, затем отступил в сторону, чтобы дать Стаклеру и мне войти.

Мы оказались в квадратной каменной комнате. В стеклянных витринах вдоль стен явно хранились самые ценные экспонаты коллекции Стаклера. Три иконы, богатые и яркие, в отлично сохранившихся золотых окладах; золотые чаши и декоративные кресты; картины и небольшие статуэтки, которые могли быть как римскими, так и греческими.

Но властвовала в комнате черная статуя, возможно, восьми футов высотой, выполненная полностью из человеческих костей. Я видел такую же, только в значительно меньшем масштабе, в квартире Гарсии.

Это был «Черный ангел». Единственное большое крыло было развернуто. Его руки, сделанные из бедер и малоберцовой кости, соответствовали масштабу, большая нога из тщательно составленных костей не имела ни малейшего намека на места сочленений.

Голова была выполнена из кусочков многих черепов, каждая часть которых тщательно вырезалась и соединялась, чтобы создать единое целое.

Ребра и позвоночник использовались, чтобы сотворить рог, который начинался из головы и изгибался до его большой воротниковой кости. Сказочное существо опиралось на опору из гранита, его когтистые пальцы ноги слегка свисали по краю и захватывали камень. Стоя рядом, я ощутил ужас и отвращение. Фотографии украшений из кости в Седлеце выбивали меня из колеи, но в их создании по крайней мере имелась какая-то цель, некое осознание бренности всего смертного. Однако тут получалось нечто совсем безобразное — люди низводились до составных частей, исходного материала для создания образа абсолютного зла. — Из ряда вон выходящее, вы не считаете? — повернулся ко мне Стаклер.

Я не мог бы даже приблизительно определить, как часто он стоял здесь раньше, но, судя по проникновенному тону в его голосе, благоговейный страх перед этим экспонатом коллекции никогда не покидал Сталкера.

— Вы нашли точное определение, — ответил я ему. — Откуда эта статуя у вас?

— Мой отец обнаружил ее в монастыре в Моримондо в Ломбардии во время поиска ключей к фрагменту Фонтфруада. Для него это послужило первым знаком, подтверждающим близость к карте. Вот посмотрите, тут имелось некоторое повреждение.

Стаклер указал на отколотые косточки, топорно заделанную трещину в спинном хребте, отсутствующие кости пальцев.

— Отец предположил, что ее вывезли из Седлеца, вероятно, спустя некоторое время после рассылки частей карты. В конечном счете статуя оказалась в Италии. Двойной блеф, возможно, чтобы отвлечь внимание подальше от оригинала. Он приказал спрятать ее. У отца существовало несколько убежищ для подобных вещей, и никто не смел подвергать сомнению его приказы в подобных вопросах. Статуя предназначалась в подарок для рейхсфюрера, но моего отца убили прежде, чем он принял меры к ее транспортировке. После войны все досталось моей матери наряду с некоторыми из других ценностей, накопленных моим отцом.

— Но ведь кто-то мог и сам создать подобное творение?

— Нет, — в голосе Стаклера слышалось непреклонная убежденность. — Только тот, кто изучал оригинал, способен создать эту статую. Детали ее совершенны.

— Откуда вы знаете, если никогда не видели оригинал?

Стаклер шагнул через комнату к одной из витрин и осторожно открыл стекло. Я последовал за ним. Он включил свет внутри витрины. Высветились две маленькие серебряные коробки с простым крестом, вырезанным на крышке каждой. Около них между двумя тонкими стеклами лежали два кусочка пергамента, каждый площадью в фут, не больше. Я увидел части рисунка, изображение стены и окна с рядом символов по краю: «Священное сердце», перевитое шипами, улей, пеликан. Имелся также ряд точек, вероятно представлявший какие-то числа, и углы того, что могло бы считаться щитами или гербами. Почти сразу же я увидел комбинацию римских цифр и единственную букву, как и описывал мне Рейд.

На одном из фрагментов доминировал рисунок огромной ноги с когтистыми пальцами. Все почти совпадало со статуей позади нас. Я мог обнаружить едва различимый след надписи на ноге, но не мог прочесть ни одной буквы. На втором фрагменте была половина головы, опять совершенно совпадавшая со статуей Стаклера.

— Видите? Эти фрагменты были разделены в течение столетий. Только тот, кто видел рисунок целиком, мог возродить образ «Черного ангела», но только тот, кто видел оригинал, мог повторить его в мельчайших деталях. Рисунок относительно грубоват, а статуя сделана намного тоньше. Вы спросили меня, откуда я знаю, что она существует. Отвечаю: вот откуда.

Я повернулся спиной к Стаклеру и его статуе. Мурнос наблюдал за мной без всякого выражения.

— Итак, у вас есть два фрагмента и вы будете участвовать в аукционе, чтобы заполучить третий.

— Я буду участвовать в аукционе, как вы заметили. Как только аукцион закончится, я свяжусь с другими претендентами, чтобы понять, кто среди них также владеет частями карты. Я богатый человек, мистер Паркер. Сделка состоится, и я получу достаточно сведений, чтобы точно определить место хранения «Черного ангела».

— А «приверженцы»? Вы думаете, что сможете переиграть их?

— Пусть вас не вводит в заблуждение легкость, с которой вы справились с теми нанятыми ищейками в Мэне, мистер Паркер. Вас мы не сочли реальной опасностью. Мы сумеем справиться с ними, если возникнет необходимость, но я предпочел бы достичь приемлемого соглашения, устраивающего обе стороны.

Я сомневался относительно подобной возможности. Из всего, что я узнал пока, стаклеровские причины поисков «Черного ангела» сильно отличались от мотивов Брайтуэлла и его сподвижников. Для Стаклера это всего лишь очередное сокровище, которое он укроет от чужих глаз в своей пещере, пусть оно и связано как-то с памятью его отца. «Черного ангела» поставят рядом со скульптурой из человеческих костей, как в зеркале, отраженные друг в друге, и он будет боготворить их обеих. С педантичной одержимостью. Но Брайтуэлл и те, кому он служит, стремятся проникнуть под серебряную оболочку, найти там живое существо. Стаклер хочет, чтобы статуя осталась неповрежденной. Брайтуэлл — проникнуть в ее пределы.

— Мне пора идти, — сказал я, но Стаклер больше меня не слышал.

Мурнос вывел меня из хранилища, оставив своего хозяина углубленным в созерцание порушенных тел людей, теперь соединенных воедино в темной дани к бессмертному злу.

Глава 19

Я встретился с Филом Исааксоном за обедом в «Старом порту» вскоре после своего возвращения от Стаклера. Все четче вырисовывалось, что аукцион следующего дня станет поворотным моментом. Он притянет к себе всех, кто хотел обладать коробкой из Седлеца, включая «приверженцев», и это приведет к конфликту между ними и Стаклером, если ему удастся приобрести эту вещь. Я хотел присутствовать на аукционе, но, сколько ни звонил Клаудии Штерн, соединиться с ней так и не смог. Вместо этого меня проинформировали, что вход на аукцион будет строго по приглашениям и что уже слишком поздно для внесения в список приглашенных. Я оставил сообщение для Клаудии с просьбой перезвонить мне, но не надеялся на ответный звонок. Я не мог предположить, что ее клиентам понравится, если она позволит частному сыщику попасть в их среду, причем сыщику, который помимо всего прочего еще и интересуется возможной судьбой одной из самых необычных вещиц, попавшей на рынок за недавние годы. Но если и существовал на свете человек, который мог бы мне помочь найти способ проникнуть в «Дом Штерн», то таким человеком был Фил Исааксон, к тому же знавший явно немало полезного о претендентах.

Переход Наташи в «Старый порт» было одним из немногих недавних событий в жизни города, которое я одобрил всей душой. Новая обстановка грела душу, но самое главное — улучшилась пища, и это было настоящее достижение, учитывая, что Наташа прежде всего славилась кулинарными способностями. Когда я приехал, Фила уже посадили за стол рядом с насыпью, которая тянулась по всей длине главного зала. Как обычно, Исааксон полностью оправдывал определение «щеголеватый». Небольшого росточка белобородый мужчина, одетый в твидовый пиджак и коричневые брюки, красная бабочка аккуратно завязана на белой рубашке. Его основной профессией была юриспруденция, он оставался партнером в практике, базирующейся в Камберленде и работал художественным критиком «Портленд Геральд пресс». С этой газетой у меня всегда складывались ровные отношения, но появление на ее страницах критика квалификации Фила Исааксона явилось для меня некоторой неожиданностью.

* * *

Порой он язвительно замечал, что в газете успели забыть, что он писал для них, и нетрудно было вообразить, как кто-нибудь из новостной редакции просматривает газету, натыкается на колонку Фила и восклицает: «Постойте, постойте, так у нас есть художественный критик?!»

Впервые я познакомился с Филом на выставке в галерее Джун Фитцпатрик на Парк-стрит, где Джун выставляла работы Камберленда Сары Крисп. Художница использовала природные элементы, листья, кости животных, змеиную кожу для создания работ ошеломляющей красоты, располагая фрагменты флоры и фауны на фоне сложных геометрических узоров. Мне казалось, это имело какую-то связь с порядком, царившим в природе, и Фил, похоже, в целом соглашался со мной. Словарный запас Фила там, где дело касалось мира искусства, оказался, естественно, значительно богаче моего. Кончилось тем, что я купил одну из работ: крест из яичной скорлупы, закрепленной воском, на красном фоне сцепляющихся кругов.

— Ну-ну, — сказал Фил, когда я подошел к столу. — Я было начал подумывать, не нашли ли вы кого поинтереснее, чтобы провести вечер.

— Вы не поверите, я честно пытался, — парировал я. — Похоже, всем интересным людям есть чем заняться сегодня вечером и без меня.

Официантка принесла бокал вина. Я заказал целую бутылку и ассорти из восточных закусок на двоих. Ожидая заказ, мы с Филом обменивались местными сплетнями, и он давал мне советы по работам каких-то художников, которые я обязательно захочу проверить на практике, если когда-либо выиграю в лотерею. Столики вокруг нас только начали заполняться, и прежде чем начинать разработку главной темы вечера, предстояло дождаться, пока все наши соседи не займутся друг другом.

— Ну а что вы можете сказать о Клаудии Штерн и ее клиентах? — спросил я, когда Фил прикончил последнюю креветку с блюда с закусками. Фил положил остатки креветки на край тарелки и изящным движением промокнул губы салфеткой.

— Я не склонен освещать ее аукционы в моей колонке. Во-первых, не хотелось бы портить людям аппетит во время завтрака детальным описанием предметов, с которыми она иногда имеет дело, а во-вторых, я не вижу смысла писать о закрытых аукционах, куда можно попасть только по приглашению. Ну и, в-третьих, вас-то почему заинтересовал ее аукцион? Какая-то связь с расследованием?

— Вроде того. Прибавьте еще, так сказать, и личный мотив.

— Что ж, давайте подумаем. — Фил откинулся назад и погладил бороду. — Дом этот отнюдь не из старых. Он был основан всего лет десять назад и специализируется на том, что можно назвать эзотерикой, то есть понятным лишь посвященным. Клаудия Штерн имеет степень в антропологии из Гарварда, но у нее есть еще и группа экспертов, к которым она обращается, когда возникает потребность подтвердить подлинность. Ее область интереса одновременно и широка, и крайне специфична. Можно упомянуть рукописи, какие-то человеческие останки, переведенные в ранг приближенных к произведениям искусства, и различного рода эфемеры, связанные с библейскими апокрифами.

— Она упоминала человеческие останки, когда я встречался с ней, но не вдавалась в подробности, — вспомнил я.

— Ну, это не та тема, которую большинство из нас обсуждает с незнакомыми людьми, — заметил Фил. — До недавнего времени, скажем, лет пять-десять назад, Штерн вела небольшую по объему, но оживленную торговлю всякими штучками из арсенала аборигенов, в основном черепами, но иногда и более декоративными изделиями. Теперь на подобные занятия стали коситься, и правительства, и племена уже остро реагируют на любого сорта останки, представленные на аукционах. Чуть меньше проблем с европейскими скульптурами из человеческих костей, так как они достаточно древние, но, когда несколько лет назад на ее аукционе выставлялись скелетные поделки из каких-то польских и венгерских склепов, возникла шумиха в газетах. Насколько я помню, там была парочка канделябров.

— Вы знаете, кто бы мог купить их?

Фил отрицательно покачал головой.

— Штерн сохраняет конфиденциальность. Аукцион рассчитан на крайне специфический тип коллекционеров, ни один, насколько я знаю, никогда не жаловался на то, как Клаудия Штерн строит свои деловые отношения. Все предметы для продажи тщательно проверены, их подлинность подтверждена.

— То есть она никогда не продавала никому метлу, которая не летала?

— Очевидно, нет.

Официантка унесла тарелку из-под закусок. Несколько минут спустя на столе появились основные блюда: омар для Фила, бифштекс для меня.

— Вижу, вы все так же не едите дары моря, — отметил он.

— Думаю, некоторые существа были специально созданы уродливыми, дабы не соблазнять людей употреблять их в пищу.

— Так же как не ухаживать за ними. В ваших словах есть смысл.

Он приступил к разделке омара. Я старался не смотреть.

— Ну а вы не хотите поведать мне, почему вдруг Клаудия Штерн попала в зону вашего внимания? Строго между нами, я должен добавить.

— На завтра назначен аукцион.

— Находка из Седлеца, — сообразил Фил. — До меня доходили слухи.

— Вы знаете что-нибудь об этом?

— Я знаю, что клочок пергамента содержит рисунки определенного сорта и что сам по себе этот пергамент представляет относительно небольшую ценность, так, любопытная вещица, не более того. Но это изюминка завтрашнего аукциона. Еще я знаю, что Клаудия Штерн представила только крошечную часть пергамента для установления подлинности, остальное тщательно охраняется, пока покупатель не найден. Я также знаю, что чересчур много секретности для столь незначительной вещицы, да и меры предосторожности предприняты слишком серьезные.

— Я могу сообщить вам немного больше, — вздохнул я.

Когда я закончил свой рассказ, омар Фила спокойно лежал на тарелке. Да и я едва притронулся к говядине.

— Все в порядке? — Сильно расстроенная официантка наклонилась к нам.

Лицо Фила осветилось улыбкой такой безукоризненной, что лишь эксперт мог определить, насколько она фальшива.

— Все было божественно, но у меня уже нет того аппетита, которым когда-то мог похвастать, — объяснил он.

Я позволил ей забрать мою тарелку, и улыбка медленно сошла с лица Фила.

— Вы действительно верите в существование подобной статуи?

— Думаю, очень давно что-то было спрятано, — ответил я. — Слишком многие проявляют интерес к ней, чтобы статуя оказалась сплошным мифом. Что до точной природы, ничего сказать не могу, но можно с уверенностью предположить, что она достаточно ценна, чтобы кто-то не останавливался перед убийством. Как много вам известно о коллекционерах подобных ценностей?

— Некоторых из них знаю по именам, других — по репутации. Те, кто в бизнесе, иногда делятся со мной сплетнями своего круга.

— Могли бы вы получить пару приглашений на аукцион?

— Думаю, мог бы. Надо сделать несколько звонков, но вы ведь только сейчас сказали мне, что полагаете, Клаудия Штерн, вероятно, предпочла бы обойтись без вашего присутствия.

— Надеюсь, она окажется достаточно погружена в процесс, чтобы позволить мне переступить порог ее аукциона вместе с вами. Если уж мы подберемся так близко, как я тщу себя надеждой, ей покажется, что легче допустить наше пребывание там, чем выставлять нас оттуда. Так или иначе, мне приходится делать многое из того, что не устраивает людей. Как бы я занимался своим делом, если бы оглядывался на них?

— Я знал, что этот обед за ваш счет будет стоить мне слишком дорого, — Фил допил вино.

— Да ладно. Вам ведь самому интересно. А если кто-то прикончит вас, только подумайте, какой некролог появится в «Геральд пресс». Ваше имя станет бессмертным.

— Звучит не слишком обнадеживающе, — усмехнулся Фил. — Я всегда надеялся, что бессмертие придет ко мне не через смерть.

— И все же вы можете оказаться первым, — заметил я.

— А каковы ваши шансы?

— Маловаты, — признался я. — Со стабильной тенденцией к снижению.

* * *

Брайтуэлл был голоден. Он боролся со своими побуждениями достаточно долго, но в последнее время они стали слишком сильными для него. Он вспомнил смерть женщины, Алисы Темпл, на старом складе и гулкие звуки своих шагов по кафельному полу, когда он приближался к ней. «Темпл» — «храм». Брайтуэллу казалось занятным, что он мог покидать тело и наблюдать за происходящим, как если бы его тело участвовало в каких-то действиях, в то время как руководящее им сознание было занято чем-то иным.

Брайтуэлл открыл рот и глубоко вдохнул маслянистый воздух. Его кулаки то сжимались, то разжимались, суставы побелели. Он дрожал, вспоминая ярость, с которой разрывал на части женщину. Как раз там и произошло это раздвоение личности: одна часть вожделенно кромсала и разрывала в клочья внутренности, другая же оставалась в стороне, спокойная и даже настороженная, ожидающая того самого последнего мига. Это был дар Брайтуэлла, основа его существа: даже с закрытыми глазами, в полнейшей темноте, он мог ощущать приближение последнего вздоха...

Теперь приступы повторялись все чаще. Рот окончательно пересох. Темпл, Алиса Темпл. Ему нравилось это имя, нравился ее вкус, когда он губами коснулся ее рта, кровь, слюна и пот смешались на ее губах, ее сознание ускользало, силы убывали. Теперь Брайтуэлл был с нею опять, его окровавленные пальцы, сжатые у нее на висках, его губы, прижатые к ее губам, сплошной красный цвет. Красный внутри нее, красный снаружи. Она умирала, и все они — от доктора до обывателя — увидели бы только картину бездыханного тела, покинутого жизнью, распластанного, голого, на сломанном стуле.

Но жизнь не была единственным элементом, отбывающим в тот момент, и Брайтуэлл ожидал, когда же все произойдет, когда «это» покинет тело. Он почувствовал стремительно нарастающее ощущение сладости во рту, словно приятный нежный бриз продвигался через алый туннель, подобно ласковой осени, освобождающей дорогу жестокой зиме, подобно закату и ночи, присутствию и отсутствию, свету и тьме. И затем «это» было уже внутри него, захвачено в ловушку, поймано между мирами в древней, темной тюрьме, имя которой — Брайтуэлл.

Дыхание Брайтуэлла участилось. Он мог чувствовать их внутри себя, замученных и потерянных.

Брайтуэлл — одинокий ангел, Брайтуэлл — страж воспоминаний. Брайтуэлл — искатель, опознаватель.

Брайтуэлл, способный подчинять желания других своим собственным, убеждающий потерянных и забытых, что правда их природы лежит в его словах.

Он нуждался еще в одном. Он уже почувствовал новый вкус. Глубоко внутри него нарастал большой хор голосов, моливших об освобождении.

Он не сожалел обо всем, что последовало за ее смертью. Правда, ее смерть принесла им нежелательное внимание. Как оказалось, она не была одинока в этом мире. Нашлись те, кто переживал за нее, кто захотел отомстить за ее уход. Но пересечение ее жизненной дороги с таким вот Брайтуэллом вовсе не было стечением обстоятельств. Брайтуэлл считал себя очень старым, и с колоссальным возрастом к нему пришло великое терпение. Он всегда поддерживал в себе уверенность, что каждая забранная жизнь приводит его все ближе к тому, кто предал его, их всех ради возможности искупления. Тот сумел спрятаться, укрыться от них, утопив правду о своей сущности и природе своего существования.

Брайтуэлл строил свои планы в отношении него. Он собирался отыскать холодное, темное место с цепями на стенах и там связать его и наблюдать за ним через отверстие в кладке, пока тот не начнет чахнуть, час за часом, день за днем, год за годом, столетие за столетием, вечно на грани смерти, и все же никогда не сможет провалиться в эту пропасть.

И если Брайтуэлл ошибался в его природе — а Брайтуэлл редко ошибался даже в самом пустячном, — и тогда все будет длиться долго. Ибо он посмел встать на пути открытия, к которому они так долго шли в своих поисках, посмел мешать восстановлению того, кто столь долго был утерян для них.

Приготовления шли своим ходом. Завтра они получат все, в чем нуждаются. Больше ничего делать не надо, что можно, уже сделано, и Брайтуэлл позволил себе немного расслабиться. Позже той ночью он наткнулся на молодого человека в тени парка и приманил к себе, посулив деньги, пищу и необыкновенный неизведанный восторг. И в нужный момент Брайтуэлл оказался на нем, его руки глубоко проникли в тело юноши, его длинные ногти разрезали органы и легко разорвали вены, окутывающие сложнейший механизм, которым является человеческое тело, медленно приводя юношу к кульминационному моменту, которого жаждал Брайтуэлл, пока наконец они не слились в одно целое, губы к губам, и поднимающаяся сладость не заполнила Брайтуэлла. И еще один голос был добавлен к большому хору душ внутри Брайтуэлла.

Глава 20

На следующий день Мартин Рейд позвонил мне так рано, что заставил Эйнджела задуматься, не в сговоре ли священник с теми самыми людьми, против которых он якобы работает, поскольку только тот, кто заодно с дьяволом, станет звонить в шесть тридцать утра.

— Вы пойдете на сегодняшнее мероприятие?

— Надеюсь. А как вы?

— Я слишком известен, — фыркнул Рейд в трубку, — чтобы незаметно слиться с толпой в такой компании. Во всяком случае, с нашей мисс Штерн я имел вчера нелицеприятный телефонный разговор, в котором еще раз подчеркнул свое неудовольствие в отношении ее твердых намерений не откладывать продажу, несмотря на сомнения относительно источника и прав собственности на шкатулку. Наш человек будет на месте и проследит за происходящим, но это точно буду не я.

Уже не в первый раз меня резанула мысль о странном поведении Рейда. Что-то во всем этом было не так. Как-то нелепо вел священник дело с продажей фрагмента из Седлеца. Католическая церковь не испытывала недостатка в юристах, особенно в штате Массачусетс, и любой, кто имел дело с епархией архиепископа в ходе недавних скандалов по злоупотреблениям, мог это засвидетельствовать. Если бы они намеревались остановить аукцион, контора Клаудии Штерн уже кишмя кишела бы елейного вида мужчинами и женщинами в дорогих костюмах и отполированных ботинках.

— Кстати, — заметил он. — Как я слышал, вы наводили о нас справки.

Я проверил их обоих — и Рейда, и Бартека — после первой же встречи с ними. Времени на это ушло прилично. Мне пришлось поискать того, кто был готов признать, что они вообще когда-либо переступали церковный порог, не говоря уже о вступлении в монашеские ордена, но в конечном счете их личности подтвердили через аббатство святого Иосифа в Спенсере, штат Массачусетс, где оба остановились. Рейд был официально приписан к Сан-Бернардо алле Терме в Риме и там, видно, отвечал за просвещение путешествующих монахов и монахинь, рассказывая им о жизни Святого Бернарда, поскольку святой этот по большей части причастен к распространению ордена. Бартек работал над созданием нового монастыря Новидворской Божьей Матери в Чешской Республике, первого монастыря, которому предстояло появиться там после падения коммунистического режима и который все еще строился.

До этого Бартек жил в аббатстве Септ-Фонс во Франции, куда он, как и множество других молодых чехов, бежал в начале девяностых годов, чтобы избежать преследования за религиозные убеждения в их собственной стране. Затем он много работал в Соединенных Штатах, главным образом в аббатстве Генесс, на севере штата Нью-Йорк. Септ-Фонс, как я помнил, был тем монастырем, в котором Босворт, неуловимый агент ФБР, осквернил церковь.

В общем, история Бартека казалась благовидной и правдоподобной, но Рейд не производил на меня впечатление человека, который удовлетворился бы местом гида в автобусе с путешествующими братьями и сестрами и бормотанием банальных истин в микрофон. Интересно и другое. Монах, который поведал мне все это (несомненно, предварительно испросив совета у самого главы ордена в Соединенных Штатах и, возможно, даже переговорив как с Рейдом, так и Бартеком), уточнил, что эти два монаха фактически представляют два совершенно разных ордена: Бартек был траппист, из общины, получившей свое название от аббатства Богоматери Ла Трапп во Франции, сформировавшейся после раскола в ордене между теми, кто дал строгий обет соблюдения тишины, строгости и аскетизма, и таких, как Рейд, кто предпочел больше послаблений в обязанностях и образе жизни. Рейд относился к членам группы, известной как Священный орден Сито, или цистерцианцы общего обряда. Не мог я и не почувствовать, какое уважение, граничащее с благоговейным страхом, слышалось в голосе моего консультанта, когда он говорил об этих двух людях.

— Меня мучило любопытство, — честно признался я Рейду. — У меня нет ничего о вас, кроме вашего утверждения, что вы — монах.

— И вы многое узнали? — В его голосе звучало удивление.

— Только то, что вы позволили им сообщить мне. — Я не стал лукавить. — По-видимому, вы всего лишь сопровождающий гид.

— Так они и сказали? — засмеялся Рейд. — Ладно-ладно. Служат и те, кто только ждет у двери автобуса опоздавших туристов. Важно, чтобы история не была забыта. Именно поэтому я дал вам крест. Надеюсь, вы носите его. Он очень старый.

* * *

Так уж получилось, что я повесил его крест на кольцо для ключей. У меня уже висел крест на груди, простой крест византийского пилигрима, тысячелетней давности, который дедушка подарил мне, когда я окончил среднюю школу. Я не думал, что нуждался еще и в другом.

— Я держу его при себе, — заверил я Рейда.

— Прекрасно. Если что-нибудь когда-либо случится со мной, вы только потрите его, и я отзовусь из иного мира.

— Не уверен, что ваши слова утешительны. Впрочем, убедительного маловато и в остальных ваших словах.

— К примеру?

— Полагаю, вам надо, чтобы этот аукцион состоялся. — Я тщательно обдумал все, что собрался сказать ему. — И я полагаю, что вы со своим орденом не предпринимали никаких мер, кроме явно камуфляжных, чтобы остановить его проведение. По каким-то причинам в ваших интересах, чтобы содержимое последнего фрагмента стало известным.

На другом конце линии стояла тишина. Можно было подумать, что Рейд вообще отложил в сторону трубку, если бы не мягкий шелест от его дыхания.

— И каковы же причины? — спросил он, и в его голосе больше не осталось ни следа веселости. Одна настороженность. Не страх и не подозрительность. Именно настороженность. Он явно хотел, чтобы я вычислил ответ, и не собирался предоставить его мне. Несмотря на все мои угрозы наслать на него разгневанного Луиса или братьев Фулчи, Рейд собирался строить игру по своему плану и не сворачивать с пути вплоть до самого конца.

— Возможно, вы и сами хотели бы увидеть «Черного ангела», — решился я сделать ход. — Ваш ордер потерял эту статую и теперь хочет вернуть ее назад.

Улыбающаяся маска снова появилась на лице Рейда. Он играл в «холодно-горячо»!

— Горячо, — произнес он, — но никакой сигары для вас, мистер Паркер. Приглядывайте теперь за крестом и передайте привет Клаудии Штерн.

Он повесил трубку, и это был наш последний разговор.

Я встретил Фила Исааксона, и мы направились к аукциону. Было ясно, что Клаудия Штерн приняла некоторые меры предосторожности из-за выставленного на продажу фрагмента карты. Объявление на дверях гласило, что дом закрыт для частного аукциона, и рекомендовало со всеми интересующими вопросами обращаться по телефону.

Я позвонил, и дверь открыл крупный мужчина в темном костюме. Глядя на него, можно было сразу решить, что в своей жизни он делал ставки только на право первого удара.

— Это частное мероприятие, господа. Только по приглашениям.

Фил вытащил приглашения из кармана. Я не знал, как он приобрел их. Приглашения были напечатаны на плотных карточках, с рельефным в золоте словом «Штерн», датой и временем проведения аукциона. Швейцар внимательно осмотрел карточки, затем пристально оглядел каждого из нас, дабы удостовериться, что мы не собираемся доставать кресты и начинать опрыскивать дом святой водой. Удовлетворившись осмотром, он отступил в сторону, чтобы позволить нам пройти.

— Все же не совсем Форт Нокс, — сказал я.

— Но и круче, чем обычно сталкиваешься. Должен признаться, я уже с нетерпением ожидаю события.

Фил зарегистрировался у стойки, и ему вручили табличку. Молодая женщина в черном предложила нам закуски и освежающие напитки. По правде говоря, людей в черном было предостаточно. Это напоминало презентацию нового альбома Кьюэ или прием после свадьбы Гота. Мы выбрали апельсиновый сок, затем поднялись по лестнице до зала, где и намечалось основное событие. Как я и надеялся, среди присутствующих все равно хватало тех, кто попал сюда больше из любопытства, и мы смогли затеряться в их толпе. Я был удивлен количеством людей, но еще больше меня поразил тот факт, что большая часть из них выглядела относительно нормальными. Хотя имелось несколько типажей, которые, наверное, слишком много времени проводили в одиночестве в малопривлекательных занятиях, и среди прочих один особенно противный экземпляр с заточенными ногтями и черным «конским хвостом», которому был только один шаг до футболки с надписью, что его вскормил грудью Сатана.

— Может, и Джимми... Пейдж будет здесь, — предположил я. — Мне следовало взять с собой диск Лед Зеп IV.

— Джимми как? — не понял Фил.

— Лед Зеппелин, — я не знал, смеется ли он надо мной. — Популярная бит-группа, ваша честь.

Мы заняли места в конце зала. Я старался не поднимать головы и стал рассматривать каталог Фила. Большую часть лотов составляли книги, некоторые из них очень старые. Имелась даже ранняя версия «Ars Moriendi», своего рода «Руководства с практическими рекомендациями» для тех, кто надеется избежать проклятия после смерти, напечатанная англичанином Какстоном после 1490 года. Эта блочная книга состояла из одиннадцати гравюр по дереву, изображающих предсмертные искушения умирающего человека.

Клаудия Штерн прекрасно разбиралась в компоновке впечатляющего и удобопонятного предпродажного пакета. Из пары параграфов, описывающих лот, я узнал, что термин «исповедовавшийся» означает получивший отпущение грехов и что получить «короткий срок» — значит иметь немного времени, чтобы исповедоваться перед смертью, и что «хорошая смерть» вовсе не обязательно ненасильственная смерть. Я также узнал из каталога, что святой Денис, апостол галлов и покровитель Франции, был обезглавлен своими мучителями, но впоследствии взял свою голову и пошел с ней на прогулку, что явно свидетельствовало о его готовности быть хорошим малым, способным выставить себя на посмешище, лишь бы устроить шоу для толпы.

Некоторые из лотов, похоже, были связаны друг с другом. Лот двенадцатый — экземпляр «Malleus maleficarum», «Молот ведьм», который датировался началом XVI века и, как считают, принадлежал некоему Джоану Гейлеру фон Кайзерсбергу, проповеднику собора в Страсбурге, этому приверженцу огня и серы, в то время как экземпляры его проповедей, датированные 1516 годом, выставлялись на аукцион как лот тринадцатый. Проповеди Гейлера были иллюстрированы гравюрой, изображающей ведьму, Ханса Балдунга, который учился у Дюрера, а лот четырнадцатый состоял из ряда гравюр эротического содержания. На них Смерть в образе старика ласкала молодую женщину, очевидно, тема, к которой Балдунг неоднократно возвращался в своих работах.

Среди лотов мелькали статуи, иконы, картины, в том числе и та, которую я видел в процессе реставрации в мастерской (она была теперь внесена в список под названием «Кутна-Гора».

XV век. Неизвестный художник), и множество работ из человеческих костей. Большая их часть была выставлена на обозрение, но они не шли ни в какое сравнение с виденным мной на фотографиях в книге Стаклера в квартире Гарсии. Какие-то они грубоватые и не так тщательно обработанные. Я становился настоящим знатоком этого вида творчества.

Посетители начали занимать места, так как приближалось начало аукциона. Я не видел никаких признаков присутствия Стаклера и Мурноса, но за столом у трибуны аукциониста сидели восемь женщин, каждая с телефоном, прижатым к уху.

— Маловероятно, чтобы по особенным лотам серьезные предложения поступили из зала, — высказал предположение Фил. — Покупателям не надо, чтобы их личности стали известны, частично из-за ценности приобретаемого, но главным образом, потому, что их пристрастия по-прежнему могут подвергнуться неверному истолкованию и кривотолкам.

— Вы имеете в виду, что публика может счесть их больными, чем-то вроде наркоманов?

— Да.

— Но они и есть больные.

— Да.

Однако я предположил, что Стаклер прислал кого-то в зал, кто наблюдал за другими претендентами. Он не хотел бы оказаться в неведении по поводу происходящего в самом зале в ходе аукциона. Здесь должны были находиться и все остальные. Где-нибудь расселись те, кто называл себя «сторонниками». Я предупредил Фила о них, хотя и полагал, что по крайней мере ему с их стороны опасность вообще не угрожает.

Из боковой двери в сопровождении пожилого человека в засыпанном перхотью черном костюме появилась Клаудия Штерн. Она заняла место на подиуме, пожилой мужчина встал подле нее за высоким столом. Огромный гроссбух лежал открытым перед ним: в него будут заноситься данные успешных претендентов и их предложения. Госпожа Штерн постучала по подиуму молоточком, чтобы успокоить толпу, затем пригласила всех принять участие в аукционе. После этого последовало небольшое объяснение правил оплаты и денежных сборов, затем аукцион начался. Первый лот был знаком мне: экземпляр перевода Ричарда Лоренса «Книги Еноха», датированный 1821 годом, и в паре с ним поэтическая драма Байрона «Небо и Земля: Тайна» издания того же года. Лот вызвал несколько умеренных предложений из зала, но ушел к анонимному телефонному претенденту. Экземпляр книги Гейлера «Молот ведьм» достался крошечной пожилой даме в розовом костюме.

— Полагаю, остальная часть их шабаша должна быть довольна, — сказал Фил. — Мол, знай своего врага.

— Точно.

После еще пяти или шести лотов, ни один из которых не вызвал особого оживления, брат-близнец того кривляки у двери появился из конторы. На нем были белые перчатки, и он держал серебряную коробку с крестом на крышке. Шкатулка почти ничем не отличалась от тех, которые я видел в сокровищнице Стаклера, может, несколько лучше сохранилась, по крайней мере выглядела так на демонстрационном экране около госпожи Штерн.

— Теперь, — объявила госпожа Штерн, — мы с вами подходим к тому, что, как я догадываюсь, является для многих самым желанным лотом этого аукциона. Лот двадцатый, пятнадцатый век, шкатулка из серебра из Богемии с вырезанным на ней крестом. В ней хранится пергамент. Тем из вас, кто проявил особый интерес к этому лоту, была предоставлена возможность исследовать небольшой кусочек этого фрагмента и получить независимую экспертизу возраста пергамента там, где вы пожелаете. Никакие дальнейшие вопросы не принимаются, претензии не рассматриваются, и торг является окончательным.

Случайный посетитель мог бы задаться вопросом, из-за чего вся эта суета, учитывая относительно сдержанное представление, но по залу волной прокатился шепот. Я видел, как замерли женщины с телефонами, сжав в пальцах ручки.

— Я открываю торги стартовой ценой в пять тысяч долларов, — сказала госпожа Штерн.

Никто не пошевелился.

— Я знаю, что в зале есть люди, интересующиеся этим предметом, — она снисходительно улыбнулась, — у них есть деньги. Тем не менее я позволю себе низкий старт. Кто даст мне две тысячи долларов?

Сатанист с длинными ногтями поднял свою табличку, и плотина прорвалась. Предложения стремительно посыпались, оставив первоначально названную стартовую цену в пять тысяч долларов далеко позади. Десять тысяч! Пятнадцать! Постепенно, в районе отметки в двадцать тысяч, предложения из зала иссякли, и госпожа Штерн переключила основное внимание на телефоны, где после ряда кивков цена поднялась от пятидесяти до семидесяти пяти, а затем достигла отметки в сто тысяч долларов. Ставки продолжали расти, благополучно проскочили рубеж в две сотни тысяч долларов, но на двухстах тридцати пяти тысячах долларах возникла пауза.

— Есть еще предложения? — поинтересовалась госпожа Штерн.

Никто не двинулся.

— Итак, я остановилась на двухстах тридцати пяти тысячах долларов.

Она подождала, затем коротко постучала молоточком.

— Продано за двести тридцать пять тысяч долларов.

* * *

Тишина взорвалась гулом возобновленного обмена мнениями. Люди уже направлялись к дверям, теперь, когда главная сделка дня была заключена. Госпожа Штерн, видимо ощущая то же самое, вручила молоточек одному из своих помощников, и аукцион возобновился, став значительно спокойнее, чем прежде. Перекинувшись несколькими фразами с молодой женщиной, которая принимала телефонные предложения, госпожа Штерн стремительно направилась к двери своего кабинета. Мы с Филом встали, чтобы уйти, и тут она поглядела вниз. Ее лицо на краткий миг сморщилось в замешательстве, как если бы она пыталась вспомнить, где видела меня прежде. Она кивнула Филу, и он улыбнулся в ответ.

— Вы ей нравитесь, — сказал я.

— У меня белобородое обаяние, которое разоружает женщин.

— Возможно, они просто не видят в вас угрозы.

— И это делает меня еще более опасным.

— У вас богатый внутренний мир, Фил. Это придает вам изысканности.

Мы поднялись на первую лестничную площадку, когда госпожа Штерн появилась в дверном проеме этажом ниже. Она ждала, пока мы спустимся к ней.

— Рада видеть тебя снова, Филипп.

Она подставила ему бледную щеку для поцелуя, затем протянула мне руку.

— Мистер Паркер. Не знала, что вас внесли в список. Я боялась, как бы ваше присутствие на этом аукционе не поставило потенциальных покупателей в неловкое положение, если бы они узнали о характере вашей профессии.

— Я пришел только для того, чтобы удержать Фила, если он поддастся ажиотажу и станет торговаться за какой-нибудь череп.

Она пригласила нас составить ей компанию и выпить с ней. Мы последовали к двери, на которой красовалась табличка «Личный кабинет». Комната была очень уютно обставлена кожаными кушетками и кожаными креслами. Каталоги прошлых и предстоящих аукционов лежали сложенными в аккуратные стопки на двух буфетах и веером на инкрустированном кофейном столике. Госпожа Штерн открыла бар, заставленный бутылками, и пригласила нас выбрать себе напиток. Я взял для приличия безалкогольное «Бекс». Фил остановился на красном вине.

— По правде сказать, меня немного удивило, что вы сами не сделали ставки, мистер Паркер, — обратилась ко мне мисс Штерн. — Как-никак, ведь это вы приходили ко мне с той интересной статуэткой из костей.

— Я не коллекционер, госпожа Штерн.

— Нет-нет, я даже не предполагаю, что вы могли бы им стать. Ведь, честно сказать, вы проявили себя как достаточно суровый судья коллекционеров, о чем свидетельствует недавний конец мистера Гарсии. Вам удалось еще что-нибудь выяснить по этому делу?

— Не слишком много.

— Есть что-нибудь, чем вы хотели бы поделиться?

Она смотрела на меня с непонятным превосходством, прикрытым кривой усмешкой. Как будто считала, что знает все, что я мог бы сообщить ей о Гарсии или о чем-нибудь еще.

— Он хранил у себя видеосъемки мертвых и умирающих женщин. Думаю, он играл активную роль в их создании.

Рябь прошла по лицу госпожи Штерн, и угол ее усмешки слегка уменьшился.

— И вы полагаете, что его присутствие в Нью-Йорке было связано с коробкой из Седлеца, выставленной на торги сегодня? — спросила она. — Иначе зачем бы вам быть здесь?

— Я хотел бы знать, кто купил эту вещицу.

— Многие хотели бы знать это.

Теперь она нацелила свои чары на Фила. Налет внешнего лоска был тонок. У меня создалось впечатление, что она рассержена и его собственным присутствием, и тем, что он пришел не один. Фил, я думаю, тоже ощутил ее недовольство.

— Все это, конечно, не для печати.

— Я здесь не в качестве журналиста, — объяснил Фил.

— Ты знаешь, что ты всегда желанный гость здесь в любом качестве, — произнесла Клаудия таким тоном, что не услышать в нем ложь было нереально. — Только в нашем деле осмотрительность была, есть и будет крайне необходима.

Она отхлебнула глоток вина. Тонкая струйка протекла по наружной стенке бокала. Вино слегка запачкало ей подбородок, но, казалось, она не замечала этого.

— Это были весьма деликатные торги, мистер Паркер. Ценность лота была прямо пропорциональна степени таинственности, окружающей его содержание. Если бы мы показали записи на пергаменте перед продажей, ну, например, разрешили бы потенциальным претендентам исследовать полный пергамент вместо крошечной его части, тогда мы продали бы лот за гораздо меньшую сумму, чем сегодня. Большинство покупателей в зале — обычные искатели древних диковинок, они просто сгорали от любопытства, питая слабую надежду получить связующее звено с тайным оккультным мифом. Шесть из претендентов даже позаботились о размещении у нас депозитов, чтобы им позволили исследовать кусочек пергамента, но ни один из них не присутствовал сегодня на самих торгах. Ни единому человеку не было позволено увидеть ни единого символа, ни единой части рисунков, изображенных на пергаменте.

— Кроме вас.

— Да, я все видела, так же как и двое моих сотрудников, но, правду сказать, его содержание я так и не поняла. Даже если бы я получила возможность как-то истолковать его содержание, мне все равно потребовались бы другие фрагменты, чтобы понять общий смысл. Мы беспокоились, как бы кто-нибудь, кто уже владеет другими фрагментами, взглянув на наш, не сопоставил бы его содержание с тем, что он или она знали.

— А вы знаете точное происхождение этой вещицы? — поинтересовался я. — Насколько мне известно, вопрос спорный.

— Вы о том, что ее считают украденной из самого Седлеца? Нет никаких доказательств, что это та же самая коробка. Изделие прибыло к нам из проверенного европейского источника, которому можно доверять. Мы уверены в ее надежном происхождении и подлинности точно так же, как и те, кто сегодня участвовал в торгах.

— И вы сохраните в тайне имя того, кто сделал это приобретение?

— В наилучшем виде. Такие сведения имеют обыкновение в конечном счете просачиваться наружу, но мы не имеем никакого желания превращать покупателя в мишень для мошенников. Наша репутация основана на сохранении анонимности наших клиентов, особенно учитывая характер некоторых предметов коллекционирования, которые проходят через наш аукцион.

— Получается, вы знаете, что покупатель может оказаться в опасности?

— Или, может статься, другие теперь окажутся в опасности, исходящей от покупателя, — ответила она, не спуская с меня внимательных глаз.

— Так покупатель из числа «сторонников»? Вы это хотите мне сказать?

— Я ничего не хочу вам говорить, мистер Паркер. — Мисс Штерн засмеялась, выставляя напоказ слегка испачканные вином зубы. — Просто указываю вам на возможность прийти не только к одному-единственному умозаключению. Одно могу сказать наверняка: сама я стану намного счастливее, как только коробка перестанет находиться в моем владении. К счастью, она достаточно мала, чтобы перейти к покупателю без привлечения неуместного внимания. Мы закончим с передачей уже к закрытию аукциона.

— А как же вы, госпожа Штерн? Не думаете ли вы, что вам может угрожать опасность? Как-никак вы видели содержимое фрагмента пергамента.

Она отпила еще немного вина, затем встала. Мы поднялись вместе с нею. Нам пора было уходить.

— Это моя профессия уже довольно долгое время. По правде говоря, я видела предостаточно очень странных вещей за свою жизнь и встречала предостаточно не менее странных личностей. Никто из них никогда не угрожал мне, и никто из них никогда не будет этого делать. Я хорошо защищена.

Я в этом как-то не сомневался. Все в «Доме Штерн» внушало мне тревогу. Как будто это был пункт торговли двух миров, место, где скрещивались торговые пути того и этого мира.

— А вы сами «сторонник», госпожа Штерн?

Она поставила свой бокал, затем медленно по очереди закатала оба рукава блузки. На ее руках отметины не было. От ее хорошего настроения не осталось и следа.

— Я верю во многое, мистер Паркер, иногда не без серьезного основания. Например, в необходимость иметь хорошие манеры, которых вы, похоже, начисто лишены. В будущем, Фил, я была бы благодарна тебе, если бы ты справлялся у меня, прежде чем приводить гостей на мои аукционы. Я могу только надеяться, что твое умение разбираться в людях — единственная способность, которой ты, как выясняется, лишился с тех пор, как мы встречались в последний раз, иначе твоя газета будет вынуждена подыскать себе другого специалиста по искусству.

Мисс Штерн открыла дверь и подождала, пока мы уйдем. Фил выглядел встревоженным и смущенным. Когда он попрощался с ней, она не ответила, но заговорила со мной, когда я вышел вслед за Филом из ее кабинета.

— Вам следовало оставаться в Мэне, мистер Паркер. Вам следовало быть тише воды и ниже травы, тогда вы не привлекали бы к себе ничье внимание.

— Вы уж простите, что я не задрожал, — ответил я. — Я встречал людей подобных «сторонникам» и прежде.

— Нет, не встречали, — произнесла она и закрыла дверь перед моим носом.

Я проводил Фила до машины.

— Прости, если я подпортил тебе жизнь, — сказал я Филу, когда он закрыл дверь и опустил стекло.

— Да я никогда особо и не любил ее, как ни крути. И вино у нее отдавало пробкой. Только скажите, все реагируют на вас так ужасно, как она?

Я задумался над вопросом.

— На самом деле, это было еще довольно хорошо для меня.

Эйнджел и Луис ожидали меня поблизости. Они ели из каких-то несуразных оберток и пили воду из бутылок в «лексусе» Луиса.

Эйнджел, как я заметил, держал половину мирового производства салфеток у себя на коленях, прикрывал ноги, части сиденья, не закрытого его телом, и даже пол. Типичный случай перестраховки в случае применения средств поражения избыточной мощности, хотя некоторые шальные бобовые стручки и пара капель соуса уже попали на салфетки, поэтому его опасения были оправданы.

— Он, должно быть, действительно любит тебя, если позволяет есть в его машине, — отметил я, забираясь на заднее сиденье, чтобы поговорить с ними.

Луис кивком приветствовал меня, но что-то недосказанное продолжало висеть между нами. Я не собирался поднимать вопрос: он сделает это сам тогда, когда сочтет нужным.

— Да, ну это где-то последние лет десять, — возразил Эйнджел. — Первые пять лет он даже не позволял мне сидеть в его машине. Мы прошли длинный путь.

Луис тщательно вытирал пальцы и лицо.

— У тебя соус на галстуке, — сообщил я.

Он застыл, затем приподнял пальцами шелк.

— Мать... — начал он, прежде чем повернулся к Эйнджелу. — Проклятье, это ты во всем виноват. Это ты хотел есть, а потом заставил и меня захотеть. Проклятье!

— Я думаю, тебе следовало бы пристрелить его, — услужливо подал я идею.

— У меня есть лишние салфетки, на, возьми. — Эйнджел ничуть не смутился.

Луис схватил несколько салфеток с коленей Эйнджела, прыснул на них воду и занялся пятном, не переставая ругаться.

— Если враги обнаружат эту его ахиллесову пяту, мы можем столкнуться с реальными неприятностями, — повернулся я к Эйнджелу.

— Да, им не пришлось бы применять оружие, хватило бы соевого соуса. Возможно, еще какого-нибудь, если они сработают жестко.

Луис продолжал клясть нас по одному, обоих вместе и пятно в придачу, виртуозно перебирая выражения. Настоящее шоу. Было даже приятно лицезреть прежнего Луиса.

— Продали, — я сказал, переходя к делу. — Двести тридцать пять тысяч долларов.

— Каковы комиссионные устроителей? — спросил Эйнджел.

— Фил рассчитал пятнадцать процентов от цены закупки.

— Неплохо, — цифра произвела впечатление на Эйнджел. — Она сообщила тебе, кто покупатель?

— Она даже не сообщила мне, кто продавец. Рейд полагает, что коробка была украдена из Седлеца буквально в первые часы, после того как в церкви копались, затем через ряд посредников попала на аукцион. Возможно, что сама Штерн и была последней в цепочке покупателей, в таком случае она сделала сегодня просто восхитительный трюк. Что касается покупателя, Стаклер отчаянно хотел приобрести эту вещицу. Его неотступно мучает мысль соединить фрагменты карты, и он почти точно владеет деньгами, достаточными, чтобы оплатить осуществление своей навязчивой идеи. Он сказал мне, что готов платить столько, сколько потребуется. Учитывая подобные обстоятельства, он, вероятно, расценил двести тридцать пять нормальной ценой.

— И что теперь будет?

— Стаклеру доставят его фрагмент, и он попробует объединить имеющиеся у него части карты с новым приобретением, чтобы определить местоположение Ангела. Я не думаю, что он — один из «сторонников», так что он — их следующий ход. Возможно, они предложат купить информацию, в этом случае им или наотрез откажут, или с ними попытаются договориться. Может статься, они просто-напросто предпримут прямое нападение. Хотя дом Стаклера прилично защищен и у него есть охрана. Мурнос, вероятно, хорош в своем деле, но я все равно считаю, что они недооценивают тех, с кем им придется иметь дело.

— Получается, нам остается только ждать и наблюдать, чем все это закончится, — резюмировал Луис.

— Вероятно, ужасно для Стаклера.

— Я говорил о своем галстуке... — Луис горестно посмотрел на меня.

* * *

Брайтуэлл, закрыв глаза, сидел в мягком кресле, его пальцы ритмично сжимались и разжимались, словно от пульсации крови, прокачиваемой через его тело. Он редко спал, но считал, что такие моменты тишины служат для пополнения его жизненной энергии. В известном смысле он даже видел сны, прокручивая фрагменты своей длинной жизни, вновь переживая старые истории, древнюю вражду.

В последнее время он вспоминал Седлец и смерть Капитана. Отставшие от основного войска гуситы перехватили их, когда они направлялись к Праге, и случайная стрела выбрала своей мишенью Капитана.

В то время как другие сокрушали нападавших, Брайтуэлл, раненный, цепляясь ногтями, полз по земле, по траве, залитой кровью Капитана. Он убрал волосы с глаз предводителя, обнажив белое пятнышко, которое, казалось, всегда изменяло форму только по краям, в то время как ядро его оставалось всегда постоянным. Тот, кто смотрел на пятно, словно глядел через стекло на солнце. Некоторые испытывали крайне неприятное чувство, глядя на пятно, но Брайтуэлл не смущался рассматривать его каждый раз, когда возникала такая возможность. Это подпитывало его собственное негодование и давало ему дополнительный стимул, чтобы действовать против Божественного.

Капитан дышал с неимоверными усилиями. Когда он попытался заговорить, кровь запузырилась из его горла. Брайтуэлл уже ощущал начало раздела, дух отцеплял себя от хозяина, поскольку готовился к блужданию в темноте между мирами.

— Я буду помнить, — шептал Брайтуэлл. — Я никогда не прерву свои поиски. Я продержусь живым. Когда наступит время нашего воссоединения, одним прикосновением я передам тебе все, что узнал, и напомню тебе обо всем, что ты тогда уже забудешь, и о том, кто ты такой.

Капитан дрожал. Брайтуэлл сжал правую руку Капитана и приблизил свое лицо к этому любимому рту, и, когда тело сдалось в борьбе, среди вонючей смеси из крови и желчи он почувствовал движение духа по другую сторону его кожи. Брайтуэлл встал и выпустил руку Капитана. Статуя исчезла, но он узнал о карте аббата от молодого монаха по имени Карел Браб, прежде чем тот успел умереть. Шкатулки уже хранились где-то в секретных местах, а душа Карела Браба теперь обитала в тюрьме формы Брайтуэлла.

Но Браб сказал Брайтуэллу еще кое-что, прежде чем умер, в надежде прекратить боль, которую Брайтуэлл причинял ему.

— Не строй из себя великомученика, — прошептал Брайтуэлл юноше.

Браб был почти ребенком, а Брайтуэлл многое знал о возможностях человеческого тела. Его пальцы вырыли глубокие раны в молодом послушнике, вгрызались в потаенные красные точки. Когда его ногти разрезали вены и прокололи органы, кровь и слова полились из мальчика в одном потоке: ошибки в записях на фрагментах; костяная статуя сама скрывает тайну.

— Поиск занял так много времени, так много...

Брайтуэлл открыл глаза. Черный Ангел стоял перед ним.

— Все почти закончено, — прозвучал голос Ангела.

— Мы же не знаем наверняка, что он имеет.

— Он сам выдал себя.

— А Паркер?

— После. Когда отыщем моего близнеца.

— Это он, — Брайтуэлл опустил глаза.

— Я готов согласиться, — сказал Черный Ангел.

— Если он будет убит, я снова потеряю его.

— И снова найдешь. В конце концов, ты же нашел меня.

Силы, казалось, понемногу оставляли Брайтуэлла. Его плечи обвисли, и на мгновение он показался старым и истрепанным.

— Это тело предает меня, — сказал Брайтуэлл. — У меня нет сил для нового поиска.

Черный Ангел коснулся его лица с нежностью возлюбленного. Он погладил его изъеденную кожу, раздутую плоть на его шее, дряблые, пересохшие губы.

— Если ты должен уйти из этого мира, то мой долг — в свою очередь отыскать тебя. И помни, я уже не буду один. На сей раз нас будет двое, и мы вместе станем искать тебя.

Глава 21

Той ночью я впервые говорил с Рейчел, с тех пор как она уехала. Фрэнк и Джоан отправились на местную благотворительную акцию, а Рейчел и Сэм остались дома одни.

Рейчел говорила нарочито бодрым голосом, сводившим меня с ума, обычным для тех, кто принимает сильнодействующие лекарства или отчаянно пытается взять себя в руки перед лицом неизбежного краха. Она не спрашивала меня о том, как продвигается дело, зато пыталась в подробностях передать, что Сэм делала днем, и говорила о том, как Фрэнк и Джоан балуют ее. Она спросила о собаке, затем поднесла трубку к уху Сэм, и мне показалось, что я услышал, как девочка отреагировала на мой голос. Я говорил дочери, что люблю ее и скучаю без нее. Я сказал ей, что хотел бы, чтобы она всегда была в безопасности и счастлива, что сожалею о своих поступках, из-за которых все получается совсем иначе. Я сказал ей, что, даже если не могу быть рядом, я все равно думаю о ней и никогда-никогда не забуду, насколько важна она для меня.

И я знал, что Рейчел тоже слушает меня, и говорил дочери все, что не сумел сказать ее матери.

Разбудил меня пес. Уолтер не лаял, просто тихонечко скулил, поджав хвост, но при этом не переставал нервно подергивать хвостом, как делал всегда, когда пытался загладить вину за какие-то проступки. Потом резко поднял голову и навострил уши, услышав какой-то шум, который был недосягаем для меня. Он смотрел на окно, издавая странные звуки, которые я никогда раньше не слышал от него.

Комната заполнилась мерцающим светом, теперь и я уже мог различить потрескивающий звук где-то вдали. Я почувствовал запах дыма и увидел отсветы пламени, заслоненного оконными шторами. Я встал с кровати и раскрыл шторы.

Горели болота. Уже слышался шум двигателей машин пожарной охраны отдела Скарборо, съезжавшихся на пожарище, и я мог различить на мосту кого-то из соседей, который пересек пустырь ниже моего дома, видимо пытаясь найти источник пламени и узнать, не пострадал ли кто-нибудь. Огонь двигался по дорожкам вдоль каналов и отражался во все еще темной поверхности вод. Казалось, языки пламени вздымаются в воздух и раскаляют глубины. Я смотрел, как темные силуэты обезумевших птиц метались в ночном небе на красном фоне. Тонкие ветки дерева загорелись, но пожарные машины теперь почти добрались до места. Пожарные сумеют легко одолеть очаги пламени, благо зима стояла сырая. Но еще многие месяцы опаленная трава будет бросаться в глаза, как обугленное напоминание об уязвимости и ранимости этого места.

Тут человек на мосту повернулся лицом к моему дому. Языки пламени играли на его лице, и я понял, что это Брайтуэлл, устремивший взгляд на мое окно. Он стоял неподвижно, вырисовываясь на фоне пожарища. Наверное, фары пожарных грузовиков ненадолго осветили его лицо, и я успел разглядеть морщинистую больную кожу. Он отвернулся от приближавшихся машин и спустился в самое адово пекло.

Рано утром Луис и Эйнджел уже завтракали и развлекались, бросая кусочки рогаликов Уолтеру. Они также видели фигуру на мосту, и, пожалуй, его появление усугубило ощущение неловкости, которая теперь окрашивала все в моих отношениях с Луисом. Эйнджел, казалось, служил буфером между нами, и в его присутствии любой случайный наблюдатель мог бы даже счесть, что между нами все оставалось по-прежнему нормально или просто по-прежнему.

Я позвонил в пожарную часть Скарборо. Пожарные так же видели, как Брайтуэлл спустился в горящее болото, но они тщетно искали хоть какой-нибудь след от него. Было признано, что, желая запутать следы, поджигатель (а именно его считали виновником происшествия) спрыгнул под мост, укрылся там и потом спасся бегством. По крайней мере в одном они не ошибались: именно Брайтуэлл устроил пожар, подавая мне знак, что он не забыл про меня.

* * *

В воздухе стоял тяжелый запах сгоревшей травы. Я слушал гудки на другом конце линии, затем молодая женщина взяла трубку.

— Я бы хотел поговорить с равви Эпштейном.

— Могу ли я сообщить ему, кто звонит?

— Скажите, что это Паркер.

Я слышал, как положили трубку. До меня доносились голоса маленьких детей, сопровождаемые перезвоном металлической посуды. Потом раздался стук закрывающейся двери, все звуки стихли, и в трубке послышался старческий голос.

— Прошло немало времени, — сказал Эпштейн. — Я уж думал, вы меня забыли. По правде говоря, я даже надеялся, что вы забыли меня.

Сын Эпштейна был убит Фолкнером и его выводком. Я помог раввину отомстить старому проповеднику. Эпштейн задолжал мне и знал это.

— Мне надо поговорить с вашим гостем, — объяснил я.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

— Есть риск привлечь внимание. Даже я не захожу туда, если в этом нет крайней необходимости.

— Как он?

— Все вполне предсказуемо, в подобных условиях. Он много не говорит.

— Мне в любом случае необходимо увидеть его.

— Могу я спросить, почему?

— Думаю, что я, возможно, столкнулся с его старым другом. Очень старым другом.

Мы с Луисом отправились в Нью-Йорк сразу после полудня. Эйнджел решил остаться в доме и присмотреть за Уолтером, поэтому за всю дорогу мы не проронили ни слова. Ни в Портленде, ни в Нью-Йорке мы не заметили признаков присутствия Брайтуэлла, да и вообще никого, кто мог бы следить за нами.

Мы взяли такси до Лоувер Ист-сайда. Начался ливень, но дождь начал ослабевать, когда мы пересекли Хьюстон. Когда же мы приблизились к пункту нашего назначения, лучи солнца уже пробивались сквозь разрывы в облаках.

Эпштейн ждал меня в Центре «Оренсанц», старой синагоге в нижней части Ист-сайда, где мы впервые встретились после гибели его сына. Как обычно, при нем находились двое молодых людей, которых он таскал за собой явно не для совершенствования их разговорных навыков.

— Ну вот, мы снова здесь, — сказал Эпштейн.

Он совершенно не изменился. Маленького росточка, с седой бородой, немного печальный, как если бы, несмотря на все его усилия сохранять оптимизм, мир каким-то образом уже умудрился разочаровать его в тот день.

— Вы, кажется, предпочитаете здесь назначать встречи.

— Здесь место публичное, бывает и людно, но все-таки можно уединиться, когда необходимо, сохранить конфиденциальность, и много безопаснее, чем может показаться. Вы выглядите утомленным.

— У меня выдалась нелегкая неделя.

— У вас вся жизнь выдалась нелегкая. Будь я буддистом, я бы задумался над вопросом, какими грехами, совершенными вами в ваших предыдущих воплощениях, можно оправдать проблемы, с которыми вам приходится сталкиваться в этом.

Место, где мы стояли, было заполнено мягким оранжевым сиянием. Солнечный свет, обильно попадающий внутрь помещения через большое окно синагоги, проходя через стекло, густо окрашивался благодаря какому-то скрытому элементу конструкции. Уличный шум туда не доносился, и даже наши шаги на пыльном полу звучали приглушенно. Луис остался у двери, между эпштейновскими телохранителями.

— Итак, расскажите мне, — попросил Эпштейн, — какое дело привело вас сюда?

Я думал обо всем, что Рейд и Бартек рассказали мне. Вспомнил Брайтуэлла, ощущение его рук на себе, когда это мерзкое существо попыталось притянуть к себе, потом его лицо перед тем, как он нырнул в огонь. Тошнотворное чувство головокружения вернулось ко мне, и я снова испытал покалывание кожи, как память о старых ожогах.

Я вспомнил и того проповедника, Фолкнера, запертого в своей тюремной камере, когда его дети были уже мертвы и полный ненависти крестовый поход завершен. Я снова видел его руки, протянутые ко мне через прутья решетки, чувствовал жар, исходивший от его старого жилистого тела, и опять слышал слова, которые он сказал мне, перед тем как плюнуть мне в лицо своей отравленной слюной.

«То, с чем ты сталкивался до сих пор, ничто по сравнению с тем, что тебя ждет... То, что тебя ждет, вовсе не человеческой породы...»

Не знаю как, но Фолкнер обладал знанием о скрытом. Рейд говорил, что, возможно, все они — Фолкнер, Странник, убийца детей Аделаида Модин, арахноидит-мучитель Падд, возможно, даже Калеб Кайл, чудовище, призрак которого часто появлялся в жизни моего дедушки, — были связаны, даже если кто-то из них и не осознавал этого. Связывало их человеческое зло, порождение их собственной испорченной природы. Да, плохая генетика сыграла роль в том, кем они стали, и мучительно жестокое детство. Да, поврежденные крошечные кровеносные сосуды мозга или какие-то нейроны, давшие осечку и не взорвавшиеся, могли добавиться к их уже некачественной природе.

Но была в их деяниях их собственная злая воля, поскольку я не сомневался, что наступало время для большинства тех мужчин или женщин, когда они стояли над другим человеческим существом и держали чужую жизнь в своих ладонях, хрупкую, дрожащую, исступленно бьющуюся за свое право на этот мир, и приняли решение уничтожить ее, не обращая внимания на крики или рыдания, на медленное затухание последних вздохов, пока кровь не прекращала пульсировать и только медленно вытекала из ран, сливаясь в единое пятно, и в ее глубокой, вяжуще липкой красноте отражались их лица. Именно в мгновении, отделяющем мысль и действие, намерение и исполнение, таилось истинное зло, когда в один мимолетный миг еще имелась возможность свернуть с пути и отказаться потворствовать тьме, поглотив в себе желание.

Возможно, именно в этот момент человеческая гнусность наталкивалась на нечто худшее, нечто более глубокое и древнее, одновременно знакомое, поскольку откликалось в глубинах наших душ, и все же, чуждая нам и по природе, и по возрасту, натыкалась на зло, которое предшествовало нашему собственному и затмевало наше своей величиной. Слишком много в мире разновидностей зла, как и людей, способных творить его, и градации зла близки к бесконечности. Но, может быть, правда заключена в том, что все зло мира исходит из одного и того же глубочайшего колодца, и есть такие существа, которые черпают из него значительно дольше, чем мы даже можем себе вообразить.

— Одна женщина рассказала мне о книге, одном из библейских апокрифов, — признался я. — Я прочел ее. Там говорится о материальности ангелов, их способности принимать человеческий облик и обитать в таком виде скрытыми и невидимыми для окружающих.

Эпштейн замер, не произнося ни слова. Я больше не слышал даже его дыхания, а размеренное движение груди при вдохе и выдохе, казалось, полностью приостановилось.

— "Книга Еноха", — выдохнул он наконец спустя некоторое время. — Вы знаете, великий раввин, Симеон бен Джочаи, уже после распятия на кресте Иисуса Христоса проклял тех, кто верил в содержание этой книги. Ее расценивали как более позднее, неверное толкование Книги Бытия из-за аналогии между этими двумя текстами, хотя некоторые ученые утверждали, что «Книга Еноха» на самом деле более ранняя работа и, исходя из этого, более точная. К тому же характер книг сомнительного содержания — апокрифических, детероканонических, таких как Юдифь, Тобит и Барух, которые следуют за Ветхим Заветом, и отсеченные более поздние Евангелия, такие как Евангелия Томаса и Бартоломея, — является минным полем для ученых. С «Книгой Еноха» дело, вероятно, обстоит труднее всего. Книга эта написана с неподдельной тревогой, полна проникновенным и глубоким подтекстом — попыткой раскрыть природу зла в этом мире. Едва ли удивительно, что и христиане, и иудеи сочли, что проще запретить это произведение, нежели попытаться исследовать его содержание в свете своих верований и таким образом постараться примирить и согласовать оба представления. Было ли настолько трудно увидеть, что мятеж ангелов связан с сотворением человека; что гордость ангелов оказалась уязвлена невольным изумлением и интересом к этому новому явлению; что ангелы, возможно, позавидовали телесности человека и удовольствиям, доступным человечеству, а больше всего тому, которое заключалось в радости, найденной в слиянии с телом другого? Они испытали вожделение, поддались страсти, они восстали и пали. Некоторые спустились в преисподнюю, а другие нашли себе место здесь и наконец приняли на себя форму, которую они столь страстно и столь долго желали. Интересное предположение, вам не кажется?

— Ну а как быть, если находятся люди, которые верят в это, которые убеждены, что они и есть падшие ангелы или продолжение этих существ?

— Важнее, если они не верят, а действительно являются таковыми, не так ли? — вопросом на вопрос ответил Эпштейн. — Разве не поэтому вы снова хотите увидеть Киттима?

— Я думаю, что стал маяком для скверных существ и самое худшее из них теперь ближе, чем когда-либо прежде, — медленно, четко выговаривая слова, начал объяснять я. — Моя жизнь рвется на куски. В какой-то момент я мог увернуться, и они могли бы проскочить мимо меня, но сейчас уже слишком поздно. Я хочу увидеть того, кто у вас, чтобы подтвердить самому себе, что я не безумен и нечто подобное может существовать и существует.

— Возможно, они существуют и, возможно, Киттим — доказательство этого, но мы столкнулись с его сопротивлением. У него очень быстро возникает привыкание к лекарствам. Но накануне вашего посещения мы дали ему сильную дозу, и это может обеспечить вам несколько минут его разумного поведения.

— Нам далеко ехать? — спросил я.

— Ехать? — удивился Эпштейн. — Ехать куда?

— Так он здесь? — Мне потребовалась секунда, чтобы понять это.

Мы попали в небольшой отсек через обыкновенный туалет, расположенный в цоколе здания. Туалет был обит металлом, и задняя стена представляла собой двойную дверь, снабженную обычным и электронным замками. Дверь открывалась внутрь, за ней обнаружилось звуконепроницаемое помещение, разделенное надвое стальной сеткой. Камеры наблюдения несли постоянную вахту за зоной позади сетки, в которой стояли кровать, диван, маленький стол и стул. Никаких книг я не увидел. Телевизор был закреплен на стене в самом дальнем углу, по ту сторону стального барьера. На полу возле дивана лежал пульт дистанционного управления.

На кровати лежал человек, почти нагой, если бы не пара серых шорт. Его конечности больше напоминали ветки деревьев поздней осенью, все мускулы были заметны невооруженным глазом. Таких исхудавших людей я никогда раньше не видел. Он лежал лицом к стене, поджав колени к груди. Всего несколько прядей волос цеплялись за его фиолетовый облезлый череп, покрытый струпьями. Поверхность его кожи напомнила мне о Брайтуэлле, чья разбухшая шея причиняла боль.

Они были схожи между собой процессом медленного распада.

— Бог мой, — воскликнул я. — Что с ним такое?

— Он отказался есть, — объяснил Эпштейн. — Мы пробовали силой кормить его, но это было слишком сложно. В конечном счете, мы пришли к выводу, что он так пытается убить себя, и приготовились к его смерти. Только он не умер. Он просто становится немного слабее каждую неделю. Иногда он пьет воду, но ничего больше. По большей части он спит.

— И как долго это продолжается?

— Уже много месяцев.

Человек на кровати зашевелился, затем повернулся, чтобы видеть нас.

Кожа так обтянула лицо, что явственно проявились все впадины черепа. Он напомнил мне обитателей концентрационного лагеря, только вот его кошачьи глаза не выдавали ни намека на слабость или внутренний распад. Нет, они тускло поблескивали, как блестят самоцветы.

Киттим.

Он всплыл в Южной Каролине в качестве подручного расиста Роджера Боуэна и связующего звена между проповедником Фолкнером и людьми, которые освободили бы того, если бы сумели. Но Боуэн недооценил своего прислужника и не сумел понять истинное соотношение сил между ними и установить равновесие в их отношениях. Киттим оказался старше и много испорченнее, чем тот мог себе вообразить, и Боуэн оказался марионеткой в руках Киттима. Имя намекало на его характер, так как киттимом, как считают, называлось войско темных ангелов, которые вели войну против людей и Бога. То, что обитало внутри этого киттима, было древним, как мир, и враждебным этому миру.

Киттим дотянулся до пластмассового мерного стаканчика и отпил из него, проливая жидкость на подушку и простыни. Он начал медленно приподниматься, пока ему не удалось сесть на краю кровати. Он оставался в этом положении какое-то время, словно накапливая силы, в которых нуждался, затем встал. Он слегка покачнулся, и казалось, он вот-вот упадет. Но, еле волоча ноги, он все же сумел передвинуться через всю камеру до проволочной сетки.

Его костистые пальцы протянулись вперед и ухватились за проволоку, затем он прижался лицом к сетке. Он был настолько худым, что в какой-то момент мне почти померещилось, что он мог бы попытаться просунуть голову в ячейку между проволоками. Его взгляд задержался сначала на Луисе, затем переполз на меня.

— Пришли позлорадствовать? — спросил он. Его голос был очень тих, но в нем ни намеком не отразился медленный распад его тела.

— Ты выглядишь не слишком хорошо, — сказал Луис. — Но, надо заметить, ты никогда не выглядел хорошо.

— Вижу, вы все еще повсюду таскаете за собой свою обезьяну, мистер Паркер. Может, вам стоило бы обучить ее ходить у вас за спиной и держать над вами зонтик.

— А вы все такой же старый шутник. Послушайте, так вы никогда ни с кем не подружитесь. Именно поэтому вас и держат здесь, подальше от остальных детишек.

— Для меня большой сюрприз увидеть вас живым. Сюрприз приятный.

— Приятный? Но вам-то какое удовольствие от этого?

— Я надеялся, — сказал Киттим, — что вы сможете убить меня.

— Почему? — И тут я догадался. — Значит, и вы можете... блуждать?

Голова Киттима слегка наклонилась, и он посмотрел на меня с новым интересом. Стоявший подле меня Эпштейн внимательно и настороженно наблюдал за нами обоими.

— Возможно, — ответил он. — Но вы-то что знаете об этом?

— Немного. Я надеялся, вы поможете мне узнать больше.

— Я так не думаю. — Киттим сумел покачать головой.

— Тогда нам не о чем больше говорить. — Я пожал плечами. — Я-то думал, вы будете довольны небольшим поощрением. Здесь как-то одиноко и уныло. Хотя у вас по крайней мере есть телевизор, мы уйдем, и вы сможете смотреть свои истории.

Киттим отошел от сетки и снова сел на кровать.

— Я хочу покинуть это место.

— Этого не произойдет.

— Я хочу умереть.

— Тогда почему вы не пытаетесь убить себя?

— Они наблюдают за мной.

— Это не ответ на вопрос.

Киттим вытянул вперед руки, ладонями вверх. Он разглядывал свои запястья довольно долго, как если бы прикидывал, сумеет ли он вскрыть себе вены.

— Не думаю, что вы сможете убить себя, — сказал я. — Не думаю, что этот выбор вам предоставлен. Вы не можете закончить свое собственное существование даже временно. Не в это ли вы верите?

Киттим не отвечал.

— Я могу сообщить вам кое-что. — Я не отступал.

— Что именно?

— Я могу сообщить вам о статуе, сделанной из серебра, спрятанной в склепе. Я могу сообщить вам о близнецах-ангелах, один из которых исчез, другой его ищет. Разве вам не хочется услышать обо всем этом?

— Да, — прошептал Киттим, не поднимая головы. — Рассказывайте.

— Не за так, — я сказал. — Сначала скажите, кто такой Брайтуэлл?

— Брайтуэлл... — Киттим задумался на секунду, — не такой, как я. Он старше, осмотрительнее, терпеливее. Он хочет...

— Что он хочет?

— Мести.

— Кому?

— Каждому. Всем.

— Он сам по себе?

— Нет. Он служит высшей силе и власти. Та сила ищет свою другую половину. Вы знаете это.

— Где эта сила?

— Таится. Он забыл, как все было, но Брайтуэлл нашел его и пробудил в нем все упрятанное. Теперь, как все мы, он таится и ищет.

— И что случится, когда он найдет своего близнеца?

— Начнет охоту и станет убивать.

— А что получит Брайтуэлл в обмен на помощь ему?

— Силу, власть. Жертвы.

Киттим оторвал взгляд от пола и не мигая посмотрел на меня.

— И тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю его. Он думает, ты такой же, как мы, но ты изменил нам. Только один отступился. Брайтуэлл верит, что он нашел того одного в тебе.

— А ты как считаешь?

— Мне неинтересно. Я только хочу, чтобы ты сам это выяснил.

Он поднял правую руку и вытянул пальцы, крутя их в воздухе, как будто бы медленно разрывая ногтями чью-то плоть и кровь.

— Теперь рассказывай. Что там со всем этим?

— Они называют себя «сторонниками». Некоторые — всего лишь честолюбцы, другие убеждены, что они значат много больше. Они ищут статую и подошли совсем близко к цели своих поисков. Они собирают фрагменты карты и скоро получат всю информацию, в которой нуждаются. Они даже приготовили место здесь, в Нью-Йорке, куда доставят статую.

— Да, они близко, — Киттим отхлебнул еще глоток воды.

Он явно не пришел в восторг от этой новости. Когда я наблюдал за его реакцией, правда слов Рейда яснее проявилась для меня. Зло само по себе корыстно, и в конечном счете ему чуждо единение. Кем бы ни был Киттим, он не имел никакого желания разделить свои удовольствия с другими. Он был отступник.

— У меня еще один вопрос.

— Только один.

— Что Брайтуэлл делает с умирающими?

— Он касается ртом их губ.

— Зачем?

— Души, — ответил Киттим, и мне показалось, что я услышал завистливые нотки в его голосе. — Брайтуэлл — хранилище душ. — Он низко опустил голову, потом улегся на кровать, закрыл глаза и повернулся лицом к стене.

* * *

Вудроу было ничем не приметным местом. Никакого швейцара в зеленой ливрее и белых перчатках, призванного охранять покой его обитателей. Вестибюль был обставлен трудноизнашивающимися виниловыми зелеными стульями, повсеместно любимыми начинающими дантистами. Внешние двери были никак не защищены, но внутренние двери оказались заперты.

Справа от них был домофон и три линии звонков с выгоревшими табличками с фамилиями жителей. Имени Филиппа Босворта не было среди них, хотя на многих табличках имена вообще отсутствовали.

— Может, у Росса неверные сведения, — засомневался Луис.

— Это ФБР, не ЦРУ, — сказал я. — К тому же, как бы я ни относился к Россу, не в его правилах изворачиваться, когда дело идет об информации. Босворт где-нибудь здесь.

Я стал по очереди нажимать на каждый звонок. В первом случае ответила женщина, очень старая, злющая и глухая. На мой второй звонок ответил некто, кто мог быть ее старшим, еще более глухим и даже более сварливым братцем.

На третий раз я попал в квартиру к молодой женщине, которая вполне могла оказаться проституткой, судя по ее замешательству и бормотанию о какой-то ранее условленной встрече.

— Росс сказал, что квартира принадлежит родителям Босворта, — сообщил Луис. — Возможно, у него другая фамилия.

— Возможно, а может, и нет.

Я стал водить пальцем по табличкам сверху вниз и остановился на половине третьего ряда. Фамилия на табличке была Ринт, так звали того человека, который отвечал за реконструкцию склепа в Седлеце, проходившую в XIX веке. Это могло быть своего рода шуткой, но пошутить так мог только тот, кто однажды попытался вскрыть пол во французском монастыре.

Я нажал на кнопку звонка. Через секунду из динамика настороженно спросили:

— Вам кого?

— Меня зовут Чарли Паркер. Я частный сыщик, ищу Филиппа Босворта.

— Здесь нет никого с таким именем.

— Помощник Росс сказал мне, как найти вас. Если у вас есть сомнения, свяжитесь с ним, пожалуйста.

Я услышал нечто, похожее на смешок, затем связь прервалась.

— Хорошее начало, — заметил Луис.

— По крайней мере мы знаем, где он.

Мы стояли у закрытых дверей. Никто не входил, никто не выходил. Минут через десять я снова попытался позвонить. Мне ответил тот же самый голос.

— Мы все еще здесь, — сказал я.

— Что вам угодно?

— Поговорить о Седлеце. Поговорить о «сторонниках».

Я ждал. Загудел зуммер. Замок открыли.

— Проходите.

Мы вошли в холл. Над нашей головой торчало полукруглое приспособление синего цвета, скрывавшее камеры, наблюдавшие за входом и вестибюлем. Мы направились к двум лифтам с дверями серого цвета. Между ними в стене была щель для пластиковых ключей. Получалось, что только жители дома могли воспользоваться лифтом. Но стоило нам приблизиться, как дверь левого лифта открылась. Потолок внутри был зеркальным, с золотой отделкой. Нижняя часть лифта обита красным бархатом, старым, но все же в хорошем состоянии. Мы вошли внутрь, двери закрылись, и лифт поехал, хотя мы не успели даже нажать кнопку этажа. Стало понятно, что Вудроу совсем не такой простой жилой комплекс, как это могло показаться снаружи.

Лифт остановился на последнем этаже, и мы оказались в небольшом, без окон, с покрытым коврами полом холле. Перед нами были распашные деревянные двери, ведущие в квартиру в пентхаусе. С потолка над нами свисал другой синий пузырь наблюдения.

Двери квартиры открылись. Человек, встречавший нас, выглядел старше, чем я ожидал. На нем были синие хлопчатобумажные брюки и легкая синяя рубашка Ральфа Лаурена, а на ногах рыжевато-коричневые легкие кожаные мокасины с кисточками. Хотя рубашка и была застегнута вкривь-вкось, на отутюженных брюках я не заметил ни единой складки. Видимо, он только что оделся.

— Мистер Босворт?

Он кивнул. Я дал бы ему лет сорок, но у него были седые волосы, а черты лица искажены недавней болью, и один из его синих глаз казался бледнее другого. Когда он отступил в сторону, чтобы пропустить нас, он слегка качнулся, как если бы почувствовал уколы от булавок и игл в одной или обеих ногах. Он держался за ручку двери левой рукой, а правую вовсе не вытаскивал из кармана брюк и не протянул руки для приветствия ни мне, ни Луису.

Он просто закрыл за нами дверь и медленно направился к мягкому креслу. Держась левой рукой за подлокотник, он сел в кресло. Его правая рука по-прежнему оставалась в кармане.

Комната, в которую мы попали, оказалась впечатляюще современной, из всех пяти вытянутых в ряд окон открывался великолепный вид на реку. На полу лежал ослепительно белый ковер, все места для сиденья были целиком отделаны черной кожей. На одной из стен разместились широкоформатный телевизор, DVD-плеер и ряд черных книжных полок с пола до потолка. На полках почти ничего не стояло, кроме какой-то керамики и античных статуэток, явно потерявшихся в шикарном окружении. Большой дымчатого стекла обеденный стол стоял слева от меня, окруженный десятью стульями. Судя по всему, им вообще никогда не пользовались. Проходя в комнату, я заметил кухню, где первозданным блеском сияла каждая поверхность. Налево шел коридор, возможно, к спальням и ванной комнате. Так может выглядеть квартира для проведения шоу или если нынешний владелец уже освобождает ее от своего присутствия.

Босворт ждал, что мы ему скажем. Этот человек был болен, и болен серьезно. С момента нашего появления ему явно причиняла боль правая нога, мышцы которой сводило длительной судорогой, а левая рука все время слегка дрожала.

— Спасибо, что приняли нас, — начал я и представил ему своего спутника. — Это мой коллега, Луис.

Босворт метнул взгляд с одного на другого. Он облизал губы, затем дотянулся до высокого пластмассового стакана на маленьком стеклянном столике подле себя, внимательно удостоверившись, что твердо держит его, прежде чем поднес ко рту. Неловко отпив воду через трубочку, так же осторожно вернул стакан на стол.

— Я переговорил с секретаршей Росса, — заговорил он после этого. — Она подтвердила ваши слова. В противном случае, вы бы сейчас не были здесь, а сидели бы под присмотром охранников этого здания, ожидая прибытия полиции.

— Я не обвиняю вас в предосторожности.

— Весьма великодушно с вашей стороны, поверьте мне. — Он снова хихикнул, но этот смешок скорее относился к нему самому и его собственной слабости, нежели ко мне. Своего рода двойной блеф, который не сумел убедить никого в комнате. — Присаживайтесь, — предложил он нам, жестом показывая на кожаный диван с другой стороны кофейного столика. — Я достаточно давно не имею удовольствие общения иного, чем с докторами и медсестрами или с заботливо участливыми членами своей семьи.

— Могу я поинтересоваться, от какой болезни вы страдаете? — спросил я, хотя уже почти догадался о его болезни по симптомам, которые наблюдал: нетвердой походке, дрожанию, параличу, судорогам.

— Рассеянный склероз, — подтвердил он мои догадки. — Поздняя стадия. Был диагностирован в прошлом году, но с самого начала устойчиво прогрессировал. Если честно, по словам моих докторов, их весьма тревожит скорость ухудшения моего состояния. Зрение на правом глазу явилось первым ощутимым признаком, но с тех пор я уже потерял чувствительность в правой руке, зато приобрел слабость в обеих ногах, головокружение, трясучку, проблемы с мышцами мочевого пузыря и половое бессилие. Настоящий коктейль напастей, вы не находите? И, как результат, я принял решение оставить свою квартиру и предоставить себя постоянной заботе посторонних.

— Я вам сочувствую.

— И вот что интересно, — продолжал Босворт, по-видимому, полностью игнорируя меня. — Только этим утром я размышлял над причинами своего состояния. Что явилось тому причиной — нарушение обмена веществ, аллергия, подействовавшая на нервную систему, или какая-то внешняя инфекция? Какая-то зловредная болезнь. Я иногда мысленно представляю ее как белое ползучее существо, которое пускает свои усики по всему моему телу, существо это, как-то внедренное в мой организм, должно парализовать его и, в конечном счете, убить. Все думаю, может, я, сам того не зная, раскрылся перед каким-то агентом, и он незамедлительно колонизировал мой организм? Но это уже похоже на безумие, не так ли? Думаю, Россу было бы приятно услышать это. Тогда он смог бы передать наверх по инстанциям заверения, что они оказались правы, когда прервали мою карьеру таким способом.

— Говорят, вы осквернили какую-то церковь.

— Вел раскопки внутри, но не осквернял. Мне требовалось подтвердить свое подозрение.

— И каков оказался результат?

— Все подтвердилось.

— Какое подозрение?

Босворт поднял левую руку и аккуратно помахал ею из стороны в сторону медленным, тщательно выверенным движением, возможно, чтобы дать мне отличить этот жест от обычной трясучки, которая не оставляла его конечности.

— Сначала вы. В конце концов, это вы пришли ко мне.

Опять меня вовлекали в игру. Мне снова предстояло делиться информацией, не слишком много раскрывая из известного мне или из того, что я мог считать правдой. Я не забыл предупреждение Рейда в вечер нашей последней встречи. Где-то есть тот, кто верит, что Черный Ангел живет в нем, поэтому я не упомянул ни причастность к делу Рейда и Бартека, ни подходы ко мне, предпринятые Стаклером. Вместо этого я рассказал Босворту об Алисе и Гарсии и открытиях, сделанных в здании в Уильямсбурге. Я не скрыл почти ничего из того, что знал о фрагментах карты, Седлеце и «приверженцах». Я говорил об аукционе и картине в реставрационной мастерской Клаудии Штерн, о «Книге Еноха».

И я рассказал о Брайтуэлле.

— Все очень интересно, — произнес он, когда я закончил. — Вы узнали очень много за столь короткое время.

Преодолевая боль, Босворт поднялся из кресла и направился к выдвижному ящику под книжными полками. Он открыл ящик, достал его содержимое и положил на стол между нами.

На специальную дощечку была прикреплена часть карты, прорисованная красными и синими чернилами по тонкой, сильно пожелтевшей бумаге. В верхнем правом углу можно было различить черную ногу с когтистыми пальцами. По краю шли микроскопические буквы и ряд символов. В хранилище Стаклера я как раз видел нечто подобное.

— Это копия, — пояснил Босворт, — не оригинал.

— Откуда она?

— Из Сан-Джалджано, в Италии, — ответил Босворт, возвращаясь на свое место. — Монастырь в Сан-Джалджано — одно из тех мест, куда отправили части карты. Сейчас это не более чем красивые руины, но в свое время монастырские здания отличались чистотой линий, и рассказывают, что с монахами этого монастыря консультировались во время строительства собора в Сиене. Правда, монастырь подвергался неоднократным нападениям со стороны флорентийских наемников, его достояние разграбили его же собственные аббаты. Ренессанс в Италии привел к уменьшению числа желающих принять на себя монашество. К 1550 году там оставались всего только пять монахов.

А к 1600 году остался только один, и он жил уже как отшельник. Когда и этот последний монах из Сан-Джалджано умер, среди его вещей нашли и фрагмент карты. О происхождении этого кусочка пергамента сначала никто и не догадался, но его сохранили как реликвию жизни святого человека. Слухи о существовании этого куска карты неизбежно распространяются, и из Рима приходит приказ, что пергамент следует перепоручить заботам самого Ватикана, и немедленно. Но к тому времени кем-то уже была сделана копия. Впоследствии с нее, видимо, сделали и другие копии, так что дубликаты куска карты из Сан-Джалджано к настоящему времени находятся во владении определенного числа частных лиц. Оригинал же исчез при перевозке в Рим. На монахов, перевозящих эту реликвию, было совершено нападение, и, по легенде, в припадке паники они сожгли карту, чтобы она не досталась в руки нападавших вместе с деньгами и имуществом. В итоге все, что осталось, — копии наподобие этой. Но именно эта часть — единственная часть карты из Седлеца, которая оказалась доступной многим, и единственный ключ, которым многие годы руководствовались те, кто хотел обнаружить местоположение статуи. Первоначальный создатель карты изобрел простейший, но совершеннейший способ скрыть местоположение статуи. Содержимое карты остается непостижимым, если не собрать воедино все части пергамента. Большая часть написанного на нем и большая часть символов несет только декоративную нагрузку, а рисунок церкви — всего лишь изображение концепции строительства храмов божьих, изложенной Бернаром. Это идеализированная церковь, и ничего больше. Вся соль — не сомневаюсь, что вы это уже разведали, — находится здесь.

Босворт указал на комбинацию римских цифр и единственную букву D в одном углу.

— Все очень просто. Как и всякая стоящая карта запрятанных сокровищ, она строится на расстояниях, отсчитываемых от определенной точки, но без всех требуемых расстояний она бесполезна. И даже если все эти расстояния у вас под рукой, нужно еще знать, где расположена эта самая точка отсчета. Все эти шкатулки, все фрагменты из них не имеют никакого смысла, если у вас нет представления, где находится сама точка отсчета.

В этом смысле карту из Седлеца можно посчитать мастерской головоломкой, сбивающей с толку, ловким трюкачеством. В конце концов, чем дольше кто-то занят поиском того, что, как они уверены, составляет ключ к поиску их цели, тем дольше они не приступят к поиску самой цели. В каждом фрагменте, однако, предлагается необходимая информация.

— Взгляните еще раз на эту копию, особенно на беса в центре. Я стал внимательно разглядывать то, на что указывал Босворт.

Теперь, при ближайшем рассмотрении, я мог видеть по его черепу, что это очень грубое изображение статуи из костей, которую показал мне Стаклер, обычный набросок, нарисованный штрихами. Фигура была заключена в круг, который образовывали какие-то буквы.

— Quantum in me est, — прочитал Босворт. — «Столько, сколько во мне заложено».

— Не понимаю. Всего лишь рисунок «Черного ангела».

— Нет и нет. — Босворт буквально закипел от моей неспособности выстроить связи, которые он уже успел сделать. — Смотрите же сюда и сюда. — Трясущийся указательный палец его левой руки касался листа бумаги. — Ведь это же человеческие кости.

Босворт был прав. Это были не штрихи и не черточки, а кости. Фигура из кости. Рисунок был прорисован тщательно, а не небрежно, как показалось на первый взгляд.

— Весь рисунок состоит из человеческих костей: костей из склепа в Седлеце. Это описание местонахождения «Черного ангела». Это статуя из кости, которая скрывает фактическое местоположение хранилища, но почти все, кто искал «Ангела», уходили по ложному следу из-за своего навязчивого желания сложить все фрагменты. Упуская из виду содержание этого фрагмента из-за его относительной доступности, все они оказались неспособны признать такую возможность, а те, кто правильно интерпретировал надпись на этом фрагменте, оставляли знание при себе и расширяли свои поиски, переключаясь на розыски точной копии «Черного ангела». Но я-то обнаружил связь, и, если этот человек, Брайтуэлл, достаточно умен, тогда и он уже пришел к тому же выводу. Копия из кости утеряна, начиная с прошлого столетия, хотя, по слухам, находилась в Италии, перед тем как вспыхнула Вторая мировая война. С тех пор нет никаких следов. Приверженцы ищут не просто фрагменты, но и тех, кто владеет фрагментами, надеясь, что в их владении может оказаться и скульптура из костей. Именно поэтому Гарсия создавал ее заново в своей квартире. Это не только символ. Это ключ к самой вещи.

Я пытался вникнуть во все услышанное.

— Почему вы рассказываете нам об этом? — неожиданно, впервые с тех пор, как мы вошли в квартиру Босворта, заговорил Луис.

— Потому что я хочу найти ее, — ответил Босворт. — Я хочу знать, что она существует в этом мире, но больше не могу искать ее сам. У меня есть деньги. Если вы найдете ее, вы принесете ее мне и я щедро оплачу все ваши расходы.

— Вы никогда никому не объясняли, почему вскрыли пол монастыря в Септ-Фонсе, — решил уточнить я.

— Там должен был находиться один из фрагментов, — объяснил Босворт. — Я проследил его путь. На это ушло пять лет, я перепроверял слухи и всякую полуправду, но я добился своего. Как и многие другие сокровища, эту шкатулку ради ее сохранности несколько раз переправляли за годы Второй мировой войны. Так шкатулка попала в Швейцарию, но вернулась во Францию, как только опасность миновала. Она должна была лежать под полом, но ее там не оказалось. Ее забрали оттуда, и я знаю, куда она делась.

Я ждал.

— Шкатулка попала в Чешскую Республику, в совсем недавно основанный монастырь в Нови Дворе, возможно, как подарок, как символ уважения к усилиям чешских монахов сохранить веру при коммунистах. Это великое упущение руководства цистерцианцев. И они делают одну и ту же ошибку все шесть веков. Они с готовностью перепоручают эту шкатулку друг другу, хоть на краткий миг, но выставляют ее на свет. Именно поэтому фрагменты медленно, но верно переходят в чужое владение. Седлецкий фрагмент, выставленный на аукцион вчера, как я полагаю, и есть фрагмент, переданный из Септ-Фонса в Чешскую Республику. Он не имеет отношения к Седлецу. Седлец не существовал как цистерцианская обитель уже почти два столетия.

— Выходит, кто-то поместил туда шкатулку.

— Кто-то хотел, чтобы ее нашли, — Босворт нетерпеливо закивал головой. — Кто-то хочет привлечь внимание к Седлецу.

— Но зачем?

— Седлец не просто склеп. Седлец — западня.

И тут Босворт достал свою последнюю козырную карту. Он открыл вторую папку, показывая копии рисунков, каждый из которых изображал «Черного ангела» с различных ракурсов.

— Вы знаете о Ринте?

— Вы использовали его имя как псевдоним. Из-за этого мы и угадали звонок в вашу квартиру. Это тот человек, который в девятнадцатом столетии перепроектировал склеп.

— Я купил их в Праге. Эти рисунки хранились вместе со всеми бумагами Ринта, связанными с его работой по восстановлению склепа, и принадлежали одному из его потомков, которого я нашел на грани нищеты. Я хорошо заплатил ему за эти бумаги, намного больше, чем они стоили, в надежде, что они предоставят мне веское доказательство. Так оно в конечном счете и случилось.

Ринт рисовал «Черного ангела», и, если верить его потомку, там было много больше рисунков, но они были либо потеряны, либо уничтожены. Эти рисунки говорят об одержимости Ринта. Он был фанатиком. Позже их неоднократно копировали, и эти копии стали популярны среди особого рода коллекционеров, интересующихся мифом. Но Ринт делал оригиналы. Возникает вопрос, как Ринт пришел к мысли создать такие детальные рисунки? Явились ли они полностью плодом его собственной фантазии или он видел что-то во время реставрационных работ, и это позволило ему рисовать на основе увиденного? Я верю, что имеет место последнее, поскольку Ринт явно очень мучился в последние годы, и, возможно, скульптура из кости все еще находится в Седлеце. Моя болезнь не позволяет мне вести дальнейшее исследование, вот почему я делюсь этим знанием с вами.

Босворт, скорее всего, заметил, как изменилось выражение моего лица. Как же он не догадался?! Все стало на свои места. Ринт не мог увидеть скульптуру из кости во время реставрации склепа, поскольку скульптура из кости к тому времени уже давно была потеряна. Согласно Стаклеру костяная копия провела все два столетия в Италии, скрытая от людских взоров, пока его отец не обнаружил ее. Нет, Ринт видел серебряного «Черного ангела» или самого Черного Ангела, утопленного в серебре. Он видел статую в Седлеце, когда восстанавливал склеп. Босворт был прав — карта оказалась хитроумным трюком, так как «Черный ангел» никогда не оставлял Седлец. На протяжении веков статуя оставалась запрятанной там, а вот теперь, если собрать воедино все, что находится у Стаклера и «сторонников», можно получить всю информацию, необходимую для возвращения статуи. Оставалось только собрать все воедино.

И я понял наконец, почему Мартин Рейд отдал мне свой маленький серебряный крест. Сейчас он висел рядом с моими ключами. Я провел пальцем по его граням, потом по буквам, выгравированным на обратной стороне.

С

ЛЕЦ

Д

— Что с вами? — спросил Босворт.

— Нам надо идти, — ответил я.

Босворт попытался встать и остановить меня, но слабые ноги и парализованная рука не позволили ему сделать этого.

— Вы знаете! — взмолился он. — Вы знаете, где! Скажите же мне!

Он еще раз попытался подняться, но мы уже двинулись к двери.

— Скажите же мне! — кричал Босворт, заставляя себя удерживать равновесие. Я видел, как он, спотыкаясь, попытался задержать меня, видел его искаженное лицо, но к тому времени двери лифта уже закрывались. Я бросил последний взгляд на него, и лифт поехал вниз. В холле двое мужчин в униформе появились в дверном проеме направо от лифта. В помещении, откуда они выскочили, я сумел разглядеть телевизоры и телефоны. Охранники остановились, как только увидели Луиса. Если быть точнее, они остановились, как только увидели пистолет Луиса.

— Лежать, — приказал он.

Они упали на пол.

Я обошел Луиса и открыл дверь: он вышел спиной. Оказавшись на улице, мы припустили бегом, растворяясь в толпе. Отсчитывались последние минуты, прежде чем приверженцы приступят к резне своих врагов.

Глава 22

Сначала появились лишь смутные тени на стене, дрейфующие с ночными облаками вслед за лунным светом. Потом тени приобрели телесную форму облаченных во все черное налетчиков с выпуклыми пузырями стекол очков ночного видения, под которыми укрывались не только глаза, но и лица. Когда они облепили стены, эти очки делали их больше похожими на каких-то гигантских насекомых, нежели на людей. Впечатление усиливалось висящим за спиной оружием с тонкими черными стволами, напоминающими жала.

На некотором расстоянии от берега неподвижно застыла лодка, готовая, если потребуется, приблизиться по первому же сигналу тревоги, за рощицей ждал синий «мерседес» с единственным пассажиром в нем, бледным и тучным. Зеленым глазам Брайтуэлла не требовалось никаких искусственных ухищрений, он давным-давно приспособился видеть в темноте. Налетчики спустились в сад и затем рассыпались в разные стороны. Двое направились к дому, кто-то двинулся к воротам, но по заранее оговоренному сигналу все остановились и стали осматривать дом. Так прошло несколько секунд, но они не двигались с места. Четыре черные неподвижные фигуры, напоминающие обожженные остовы мертвых деревьев, с завистью ожидающих медленного наступления весны.

Внутри дома Мурнос сидел перед включенными экранами мониторов. Он читал книгу, и те, кто уже окружил усадьбу, могли бы с удивлением обнаружить, что читал он пояснения к «Книге Еноха». Содержание книги подпитывало веру тех, кто угрожал его хозяину, и Мурнос чувствовал себя обязанным узнать о них больше, чтобы понять своего врага.

«И назовутся они земным злым духом, и на Земле должно быть их обиталище».

Мурносу все больше становилось не по себе, когда он думал о великой навязчивой идее Стаклера, а недавние события не сделали ничего, чтобы унять его беспокойство. Приобретение последнего фрагмента на аукционе было ошибкой, поскольку привлекло внимание ко всему, чем уже владел Стаклер. Мурнос совершенно не разделял уверенность своего хозяина, будто можно прийти к согласию с теми, другими, которые также искали серебряную статую.

«Злыми духами станут они для Земли, и духами греха будут они называться».

Рядом с ним другой охранник наблюдал за экранами, его пристальный взгляд тщательно обследовал каждый монитор, один за другим. В комнате было окно, выходящее в сад. Мурнос много раз предупреждал Стаклера, что расположение комнаты совсем не отвечает ее основной цели. По мнению Мурноса, помещению службы безопасности следовало быть по-настоящему неприступным, чтобы в случае необходимости иметь возможность отсидеться там до приезда полиции и даже обороняться оттуда, но Стаклер, сотканный из противоречий, хотел, чтобы его окружали охранники. Он желал чувствовать себя под их бдительной охраной, но Мурнос понимал, что на самом деле Стаклер не видел ни в чем опасности для себя. Он был сыном своей матери, во всем продуктом ее воспитания. Вера в силу отца и природу его жертвы была привита ему с раннего возраста настолько, что для Стаклера дать волю своим естественным опасениям или сомнениям, даже если их порождали действия других, граничило с осквернением памяти отца. Мурнос ненавидел редкие и носящие случайный характер посещения старухи. Стаклер посылал за ней лимузин, и она приезжала со своей личной сиделкой. Ее обертывали в одеяла даже в самый разгар лета, глаза она круглый год зашторивала солнцезащитными очками. Старая карга в инвалидном кресле упорно цеплялась за жизнь, не получая никакой радости ни от чего в окружающем ее мире. Даже собственный сын не радовал старуху. Мурнос знал ее презрение к Стаклеру, мог слышать это презрение в каждом произнесенном ею слове, когда она разглядывала этого жеманного маленького человечка. Презрение, смягченное снисхождением к его слабости, которую он в ее глазах искуплял лишь своей готовностью ублажать мать, потакая ее прихотям, и своим поклонением перед отцом-героем. Культ отца был настолько сильным, что иногда ненависть и зависть, подпитывавшие этот культ, вдруг раздувались, наполняя его гневом и полностью меняя его облик.

«Не будут они есть, и станет мучить их жажда; и они должны скрываться и должны подняться против сыновей людских...»

Он взглянул на Куина, охранника. Куин подходил для такой работы. Стаклер сначала артачился, не желая платить ему столько, сколько тот стоил, но Мурнос упорно настаивал. Всех остальных также подбирал Мурнос, хотя по своим качествам они уступали Куину.

И все же Мурнос полагал, что охраны недостаточно.

На панеле на стене ритмично замигал свет, одновременно зазвучал настойчивый звуковой сигнал.

— Ворота! — воскликнул Куин. — Кто-то открывает ворота.

Невероятно! Ворота открывались только изнутри или из машин специальным пультом, но все машины стояли на месте. Мурнос проверил мониторы, и на мгновение ему показалось, что он видел фигуру около ворот и еще одну, вынырнувшую из рощи.

«...поскольку они зайдут совсем далеко в дни резни и разрушения».

Потом экраны потухли.

Мурнос уже вскочил на ноги, когда окно около них взорвалось. Куин принял на себя основной удар первого залпа, прикрывая Мурноса в спасительные секунды, позволившие ему добраться до двери. Он пробирался сквозь свист пуль, которые проносились мимо, отскакивали от металла и дырявили штукатурку. Стаклер был наверху в своей комнате, но шум разбудил его. Мурнос уже слышал, как он кричит из основного коридора. Где-то в доме рассыпалось вдребезги другое окно. Невысокого роста вооруженный мужчина появился из кухни, и Мурнос выстрелил в него, заставив отпрянуть назад. Продолжая стрелять, он направился к лестнице. На площадке между пролетами было окно в готическим стиле, и Мурнос видел, как тень прошла по нему, поднимаясь по внешней стене на второй этаж. Он хотел было закричать, предупредить, но услышал еще выстрелы, потом споткнулся о ступеньку, и от шока слова так и замерли на губах. Мурнос схватился за перила, чтобы приподняться, но его руки заскользили по древесине. Кровь стекала по пальцам. Он посмотрел вниз на рубашку и увидел, как кровавое пятно расползается по ткани, и одновременно с этим пришла боль. Он поднял пистолет, поискал цель и почувствовал новый удар в бедро. Спина выгнулась от боли, голова сильно ударилась о ступени, он крепко зажмурился, пытаясь справиться с мучительной болью. Когда он снова открыл глаза, над ним возвышалась женщина, формы ее тела не смог скрыть уродливый маскировочный костюм. Она смотрела на него сверху, ее зеленые глаза переполняла ненависть. В руке она держала пистолет. Мурнос инстинктивно закрыл глаза, когда пришла смерть.

* * *

Брайтуэлл подъехал к парадному входу и вошел внутрь. Он последовал за мисс Захн до подвала, прошел через винные стеллажи и оказался в хранилище, которое заранее уже открыли перед его появлением. Перед ним на возвышении неясно вырисовывались очертания большой черной статуи из кости. На коленях перед ней стоял Стаклер в одной синей шелковой пижаме. На волосах запеклось немного крови, других повреждений на нем не было заметно.

Вытащив из разбитой витрины все три фрагмента пергаментной карты, налетчики вручили их Брайтуэллу. Он передал их мисс Захн, не отводя пристального взгляда от статуи. Голова Брайтуэлла оказалась почти на уровне грудной клетки изображенной фигуры, там, где мастер использовал в качестве материала человеческие лопатки, сцепляя их с грудиной спереди, и, прижимая друг другу сзади, воссоздал воинские латы. Брайтуэлл размахнулся и со всей силы ударил кулаком. Грудина треснула.

— Нет! — закричал Стаклер. — Что вы делаете?!

Брайтуэлл ударил снова. Стаклер попытался вскочить, но мисс Захн вынудила его остаться в прежней позе.

— Вы же разобьете ее, — пробормотал Стаклер. — Такую красоту. Остановитесь же!

Под тяжестью ударов Брайтуэлла грудина раскололась. Острые осколки кости разорвали кожу суставов, но Брайтуэлл, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он засунул руку в образовавшуюся от его удара дыру и стал шарить внутри. Рука ушла в статую почти по локоть, на лице отразилось напряжение от предпринимаемых усилий. Но вот черты лица Брайтуэлла неожиданно смягчились, и он вытащил руку. В кулаке он сжимал маленькую серебряную коробочку, ничем не украшенную. Он разжал кулак и показал коробку Стаклеру, потом осторожно снял крышку. Внутри оказался только кусок пергамента, великолепно сохранившегося. Брайтуэлл вручил его мисс Захн, чтобы та развернула и посмотрела пергамент.

— Цифры, карты, — сказал он Стаклеру. — В какой-то мере все оказалось несущественным. Значение имела только эта статуя из кости и то, что в ней хранилось.

Стаклер плакал. Он дотянулся до отколовшегося обломка черной кости и сжал его в ладони.

— Вы не понимали того, чем владеете, господин Стаклер, — упрекнул его Брайтуэлл. — «Quantum in те est». Детали отображали фрагменты, но истина пряталась здесь.

Он бросил пустую коробку Стаклеру. Тот недоверчиво ощупал ее изнутри.

— Все это время, — проговорил он, — тайна хранилась у меня под рукой.

Брайтуэлл взял у мисс Захн пергамент и стал рассматривать рисунок и буквы над рисунком. Это был архитектурный план церкви и лабиринта галерей в ее основании. Сначала он сдвинул брови, потом удивленно рассмеялся.

— Он никогда не покидал своего места, — сказал Брайтуэлл, прекратив смеяться.

— Покажите же мне, — попросил Стаклер. — Пожалуйста, позвольте мне хоть эту малость.

Брайтуэлл присел на корточки и показал Стаклеру рисунок, затем встал и кивнул мисс Захн. Стаклер не посмотрел наверх даже тогда, когда дуло пистолета коснулось его затылка.

— Все это время, — повторял он, — Все это время.

Потом настал миг, когда все, что происходило и что так и не наступило, подошло к концу и новый мир был рожден для него.

* * *

Двумя часами позже Рейд и Бартек возвращались к своей машине. Они только что поужинали в баре к югу от Хартфорда. Это была их последняя совместная трапеза, прежде чем они покинут эту страну, и Рейд напоследок по традиции потворствовал своему чревоугодию. Теперь потирал живот и жаловался, что бобы с соусом чили всегда вызывают у него газы.

— Никто не заставлял вас все это есть, — заметил его спутник.

— Не могу устоять перед ними, — признался Рейд. — Такое необычное сочетание вкусов. Это совсем иное.

«Шеви» Бартека был припаркован на дороге, под еще не покрывшимся листвой деревом, которое, отбрасывая тень на машину, создавало на ней причудливый филигранный рисунок. Эта была опушка небольшого леса, отделявшего зеленые поля от строящихся вдали новых многоквартирных домов.

— Я имею в виду, — продолжал Рейд, — ни в одном благопристойном обществе даже...

Тень отлепилась от одного из деревьев, и в ту долю секунды, которая отделяет момент, когда отдаешь себе отчет в происходящем вокруг и ответной реакцией, Рейд мог поклясться, что тень спускалась по стволу дерева головой вниз, совсем как ящерица, цепляясь за кору.

— Беги! — приказал он, резко подтолкнув Бартека к лесу, затем повернулся лицом к приближающемуся врагу. Он слышал, как Бартек позвал его по имени, и крикнул в ответ:

— Беги, говорю я. Беги же, тебе говорят, нахаленок ты этакий!

Перед ним уже стоял невысокого росточка мужчина с лицом пирогом, в черной куртке и поношенных джинсах. Рейд вспомнил, что заметил его еще в баре, и задумался, с какого времени их выслеживал противник. Рейд не заметил у него никакого оружия.

— Ну, мы еще посмотрим, — крикнул он. — Сейчас я с тобой разделаюсь.

Он поднял кулаки и стал передвигаться боком на случай, если этот низкорослый тип попытается обогнуть его и последовать за Бартеком, но тут же резко остановился, распознав зловоние рядом с собой.

— Священник, — произнес вкрадчивый голос, и Рейд почувствовал, как силы стали покидать его. Он обернулся. Брайтуэлл находился всего в дюйме от его лица. Рейд открыл было рот, чтобы произнести какие-то слова, но лезвие вошло в его горло столь стремительно, что он сумел только прохрипеть от боли. Он слышал, как карлик двинулся в подлесок, за Бартеком. Вторая фигура направилась туда же, то была женщина с длинными темными волосами.

— Ты проиграл, — сказал Брайтуэлл.

Он притянул Рейда к себе левой рукой, хотя нож продолжал пробивать себе путь наверх. Его губы коснулись рта Рейда, который попытался укусить Брайтуэлла. Но тот не ослабил хватки и успел поцеловать его. Рейд вздрогнул и умер в объятиях Брайтуэлла.

Мисс Захн и низкорослый мужчина вернулись спустя полчаса. Тело Рейда уже лежало в подлеске.

— Мы потеряли его, — сердито проговорила мисс Захн.

— Не имеет значения, — успокоил ее Брайтуэлл. — У нас есть рыбка побольше, и нам пора ее поджарить.

Он смотрел в темноту. Несмотря на свои слова, он, видно, все же надеялся, что у него еще есть шанс на того, кто был помоложе. Затем, когда надежда иссякла, он пошел с остальными назад к машине, и они направились на юг. Им предстояло нанести еще один визит.

Через некоторое время худощавая фигура появилась из леса. Бартек двигался вдоль линии деревьев до тех пор, пока не нашел истерзанное тело, брошенное среди камней и гнилых стволов. Он прижал его к своей груди и вознес молитвы по ушедшему другу.

* * *

Неддо сидел в небольшом кабинете в задней части своего магазина. Уже почти рассвело. Ветер за стеной с грохотом сотрясал пожарные лестницы. Ссутулившись над столом, Неддо крохотной щеточкой тщательно и бережно чистил костяную брошку.

Дверь в магазин открылась, но он не заметил этого за завыванием ветра. Он был настолько поглощен своей тонкой работой, что не сумел расслышать даже звук тихих шагов по его магазину. Он поднял глаза только тогда, когда отодвинулся занавес и тень упала на его работу.

Перед ним стоял Брайтуэлл, а за ним черноволосая женщина с расстегнутой до груди рубашкой, под которой шевелились в изобилии вытатуированные глаза.

— Вы все сплетни про нас распускали, мистер Неддо. Слишком долго мы попустительствовали вам, — сказал Брайтуэлл и печально покачал головой. Большая индюшачья борода на его шее заколебалась и слегка запульсировала.

Неддо положил щеточку на стол. Его очки имели вторую пару линз, приложенных к ним маленькой металлической рамкой. Это позволяло ему лучше видеть вещицу, над которой он работал. Линзы исказили лицо Брайтуэлла, заставляя глаза казаться еще крупнее, губы пухлее и ярче, а фиолетовую массу над его воротником более раздутой, чем когда-либо. Казалось, она вот-вот лопнет, выплеснет из себя всю кровь и гной, которые поднимутся из глубин внутренностей Брайтуэлла, сжигая, будто кислота, на своем пути все, с чем соприкоснется.

— Я сделал все правильно, — сказал Неддо. — Наверное, впервые.

— На что вы надеялись? На прощение?

— Возможно.

— "На земле они никогда не обретут мир и отпущение грехов, — процитировал Брайтуэлл. — И не порадуются они своей поросли; и увидят убиение своих любимых; станут оплакивать, глубоко переживать тлен своих сыновей; и молить будут вечно; но не обретут ни милости, ни мира".

— Я знаю Еноха так же, как и вы, но я не такой, как вы. Я верю в Святое причастие и милость к грешникам...

Брайтуэлл отступил в сторону, пропуская женщину. Неддо слышал о ней, но никогда не видел ее. Если бы не предубеждение, она могла бы показаться ему красивой. Теперь же, оказавшись лицом к лицу с ней, он испытывал только страх и ужасную усталость, которая помешала ему даже попытаться спастись.

— ...и воскрешение, — продолжал Неддо, ускоряя речь, — и вечную жизнь. Аминь.

— Вам следовало бы сохранять верность, — не выдержал Брайтуэлл.

— Верность? Кому, вам? Но я-то знаю, каков вы. Я обратился к вам в гневе, в горе и печали. Я ошибался. — Неддо начал новую молитву: — О мой Бог, я искренне сожалею о всех моих грехах, потому что они оскорбили тебя...

Женщина исследовала инструменты Неддо: скальпели, маленькие лезвия. Неддо мог слышать, как она перебирала их, но он не смотрел на нее. Вместо этого он упорно пытался довершить свою покаянную молитву, но тут Брайтуэлл заговорил, и слова замерли на губах Неддо.

— Мы нашли все.

Неддо прекратил молиться. Даже теперь, перед лицом приближающейся смерти, полный раскаяния, он не смог сдержать интереса.

— Неужели? — изумленно проговорил он.

— Да.

— Где? Я хотел бы знать.

— Седлец. Никогда не покидал пределов склепа.

— Сколько поисков, а статуя никуда не двигалась. — Неддо снял очки и, грустно-грустно улыбаясь, посетовал: — Как бы мне хотелось увидеть ее, взглянуть после всего, что слышал, и всего, что читал.

Женщина нашла тряпку. Она пропитала ее водой из кувшина, затем встала за Неддо и воткнула кляп ему в рот. Он попытался сопротивляться, цепляясь за ее руки и волосы, но она оказалась слишком сильной.

Брайтуэлл присоединился к ней, прижав руки Неддо к стулу, и всем своим весом силой удерживал тело старика. Холод скальпеля коснулся лба Неддо, и женщина начала резать.

Глава 23

Мы летели в Прагу через Лондон. Самолет приземлился далеко за полдень.

Стаклер был мертв. Сразу же после нашей встречи с Босвортом в Нью-Йорке мы взяли напрокат машину и направились на север к дому Стаклера. Но к тому времени, как мы добрались туда, все уже кончилось. Полиция была на месте, и у нас не заняло много времени узнать, что коллекционер и все его люди убиты, а в груди большой статуи из костей в его хранилище зияет отверстие.

Вскоре уже в Бостоне к нам присоединился Эйнджел, и мы отправились в Европу вечером того же дня.

Мы устояли перед соблазном сразу же поехать в Седлец, расположенный приблизительно в сорока милях к востоку от Праги, так как следовало сначала сделать некоторые приготовления. Кроме того, мы усталые и голодные. Мы зарегистрировались в маленькой, удобной гостинице в части города, известной как Мала страна. Как поведала нам молодая женщина у стойки регистрации, в переводе это означало «Малый город». Совсем рядом от нас, с улицы под названием Уджезд на Петрин холм поднимался небольшой фуникулер. По улице Уджезд грохотали старые трамваи, их дуги иногда искрились, соприкасаясь с проводами, наполняя воздух запахом свежей гари. Улицы были мощены булыжником, а на некоторых стенах оставили свои художества любители граффити. Лед на Влтаве еще не сошел, и в укромных уголках лежали остатки снега.

Пока Луис что-то выяснял и куда-то ходил, я позвонил Рейчел и сообщил, где я. Было уже поздно, и я волновался, что разбужу ее, но мне не хотелось вот так просто уехать из страны, не дав ей об этом знать. Похоже, ее больше беспокоил наш пес, но он преспокойно остался у соседа. Сэм чувствовала себя превосходно, и они все планировали навестить сестру Рейчел на следующий день. Рейчел была какая-то мягкая и тихая сегодня и больше походила на себя прежнюю.

— Мне всегда хотелось увидеть Прагу, — призналась Рейчел через некоторое время.

— Я знаю. Возможно, в другой раз.

— Как долго ты пробудешь там?

— Пару дней.

— А Эйнджел с Луисом с тобой?

— Да.

— Забавно, не правда ли, ты сейчас где-то в Праге и они с тобой вместо меня? — Ее голос выдал ее. Она вовсе не находила ничего забавного в этом.

— Ничего личного, — грустно пошутил я. — И номера у нас разные.

— Это звучит убедительно. Может, когда ты вернешься, ты приедешь сюда и мы сможем поговорить.

Я заметил, что она не сказала: «когда» или «если» она приедет домой, но я не стал уточнять. Я съезжу в Вермонт по возвращении, и мы поговорим, и, возможно, я вернусь назад в Скарборо уже один.

— Наверное, это неплохая мысль.

— Ты не говоришь, что ты хотел бы этого.

— У меня никогда не случалось так, чтобы кто-то предлагал мне поговорить, и после нашего разговора мне становилось лучше, чем до этого.

— Но так не должно случиться на этот раз?

— Надеюсь, нет. Я должен идти. Я увижусь с тобой, когда вернусь.

— Ладно.

— До свидания, Рейчел.

— Пока.

Мы заказали столик в ресторанчике под названием «У Модре Качники», или «Синий утенок», расположенном на неприметной улочке в сторону от Уджезд. Ресторанчик был обильно задекорирован портьерами, коврами и старыми печатными изданиями, а зеркала зрительно увеличивали пространство в этом небольшом помещении с низкими потолками. Меню содержало много дичи, на которой специализировался ресторан, так что мы ели утиные грудки и оленину, различное мясо под всевозможными соусами из черники, можжевельника и рома с Мадейры. Мы разлили по бокалам бутылку красного вина «Франковка» и ели в относительной тишине.

Мы еще не успели доесть жаркое, как в ресторан вошел мужчина, и хозяйка показала ему наш стол. Вошедший незнакомец походил на малого, сбывавшего краденые сотовые телефоны на Бродвее. Кожаный пиджак, джинсы, отвратительной расцветки рубашка и заросший подбородок, что-то среднее между «забыл побриться» и «совсем не бреюсь, бродяжничаю». Впрочем, комментировать его внешний вид вовсе не входило в мои планы. В его пиджак легко поместились бы два меня, если бы кто-то сумел найти способ раздеть его нынешнего владельца, не разорвав на части пиджак в процессе раздевания, потому как кожа, казалось, растянулась на нем до предела своих возможностей.

Я задумался, не состоял ли этот тип в каком-нибудь родстве с Фулчи или его предками, по крайней мере того периода, когда они вместе учились добывать огонь.

Его звали Мост, если верить Луису, который, очевидно, имел дело с ним когда-то раньше. Мост был папкой, или папой, одной из преступной группировки в Праге, а через свою женитьбу еще и связан с вором в законе, под которым ходила вся местная организованная преступность. Преступные организации в Чешской Республике были главным образом структурированы вокруг этих группировок, или бригад, которых насчитывалось примерно десять по всей стране. Они имели дело с рэкетом, контрабандой проституток из стран бывшего Восточного блока, сводничеством, автомобильными кражами, поставками наркотиков и оружия, но границы между преступными бригадами с ростом иммиграции становились все более размытыми. Украинцы, русские и чеченцы претендовали теперь на роль основных участников организованной преступности в стране, и никто из них не останавливался перед насилием над своими жертвами или, и это становилось неизбежно, друг над другом. Каждая группа контролировала свои собственные сферы специализации. Русские больше вовлекались в финансовые махинации, в то время как агрессивные украинцы предпочитали серийные грабежи и ограбления банков. Болгары, которые сначала концентрировались в эротических клубах, теперь переключились на автомобильные кражи, торговлю наркотиками и поставку болгарских проституток в бордели. Итальянцы, самые многочисленные, сосредоточились на приобретении недвижимости; китайцам нравилось держать казино и незарегистрированные бордели, а также заниматься контрабандой людей и их похищением, хотя подобные действия имели тенденцию не выходить за пределы их собственной этнической группы; к албанцам отошла часть от всего — от поставки наркотиков до сбора долгов и торговли кожей и золотом. Отечественные мальчики теперь были вынуждены бороться за сферы влияния против новой породы преступников-иммигрантов, которые не придерживались никаких старых правил. В сравнении с вновь прибывшими Мост был старомодным спецом. Он любил пистолеты и женщин.

— Привет. Все хорошо? — спросил он, показывая на тарелку Эйнджела, где медальоны оленя в черничном соусе окружала груда листьев шпината.

— Да уж, — сказал Эйнджел. — Действительно хорошо.

Указательный и большой пальцы Моста сомкнулись, схватив один из оставшихся медальонов с тарелки Эйнджела, и опустили его к себе в рот, как в голландский туннель.

— Эй, парень, — возмутился Эйнджел, — я же...

Мост одарил Эйнджела взглядом. Не угрожающим. Это был взгляд, каким паук мог бы одарить пойманную муху, если насекомое вдруг заговорило бы на тему Билля о правах или начало громко стенать о попирании его свободы.

— ...ел это, как-никак, — закончил Эйнджел несколько неубедительно.

— Хороший повод заявить о своих правах, — заметил я.

— Ну уж, не знаю, чего это ты такой самонадеянный стал, — рассердился на меня Эйнджел. — Может, лучше поделишься со мной, чтобы восполнить мою потерю.

Большой мужчина вытер пальцы о салфетку, затем протянул руку Луису.

— Мост, — сказал он.

— Луис, — сказал Луис, потом представил по очереди меня и Эйнджела.

— Мост означает мост? — уточнил я, поскольку видел указатели на улицах, направляющие туристов к «Карлув мост» — к Карлову мосту.

Мост распростер руки от восхищения, обычного для всех, кому нравится, когда приезжие делают некоторые попытки познакомиться с языком страны пребывания. Мало того, что мы покупаем оружие у него, мы еще и языком интересуемся.

— Мост, да, это правда, — ответил Мост. Он сделал жест руками, как будто балансировал. — Я и есть мост, мост между теми, кто имеет, и теми, кто хочет.

— Мост между едреной Европой и такой же Азией, чтоб тебе пусто было, — пробормотал Эйнджел почти беззвучно.

— Не понял?!

— Хорошее мясо, — Эйнджел поднял нож с вилкой и усмехнулся, насколько позволял набитый олениной рот. — М-м-мм.

Мост, похоже, не слишком ему поверил, но позволил себе не обратить внимания на подобные выходки.

— Нам надо идти. Время дня оживленное, у меня самый наплыв.

Мы оплатили счет и последовали за Мостом туда, где был припаркован черный «мерседес», — на угол Небовидска и Харантова.

— Ничего себе, — сказал Эйнджел. — Автомобиль гангстеров. Какой моветон. Примитив.

— Чего это ты и вправду так невзлюбил его? — удивился я.

— Тоже мне гигант! Не люблю задавак. И чего кичатся своими размерами?

Я был вынужден признать, что Эйнджел прав. Этот Мост был все-таки нахал и слишком много из себя корчил, но мы нуждались в нем, вернее в его услугах.

— Постарайся держаться паинькой, — попросил я. — Дело же не идет об усыновлении.

Мы забрались в машину, Луис и Эйнджел на заднее сиденье, я около Моста. Луиса явно ничего не тяготило, хотя он и не был вооружен. Этакая вполне рядовая коммерческая операция. Да и Мост, по-видимому, в свою очередь, знал предостаточно о Луисе, чтобы попытаться надуть нас.

Мы направились за Влтаву, мимо ресторанчиков для туристов, затем мимо маленьких местных баров, оказались на задворках большого железнодорожного вокзала и только потом повернули в направлении огромной телевизионной башни, возвышавшейся в вечернем небе. Мы еще несколько раз сворачивали на какие-то улицы и переулки, пока наконец не подъехали к двери, над которой висела светящаяся вывеска с изображением Купидона, пронзающего стрелой сердце. Клуб назывался «Мечта Купидона». Мост припарковался и выключил двигатель. Вход в клуб охранялся решетчатыми воротами и умирающим от скуки стражем. Ворота открылись, Мост отдал ключи от машины сторожу, и мы спустились на один лестничный пролет в маленький грязный бар. Какие-то женщины сидели в полном мраке, потягивая лимонад. Самые разные — блондинки, темноволосые, но все из Восточной Европы, и все скучающие, и все поношенные. Откуда-то из глубины звучал рок, и высокая рыжеволосая женщина с татуировками на руках обслуживала крошечную барную стойку. Мужчин не было видно. Когда появился Мост, рыжая барменша откупорила ему «Будвар» и заговорила с ним по-чешски.

— Хотите что-нибудь выпить? — перевел Мост.

— Нет, с нас хватит, — ответил Луис.

Эйнджел обвел взглядом «знаменитый» бордель.

— Наплыв у него, фу ты, ну ты, — пробурчал он. — На что, дьявол его разбери, это похоже, когда здесь затишье?

Мы прошли за Мостом через все здание мимо открытых настежь дверей в пронумерованные комнаты с двуспальными кроватями, только с подушками и простынями, стены в которых украшали сомнительного качества постеры в рамках с изображением обнаженных тел, пока наконец не добрались до его офиса. Там, на стуле с мягкой обивкой, сидел какой-то мужчина и следил за тремя или четырьмя мониторами, которые показывали ворота клуба, какой-то переулок за черным ходом, улицу в двух ракурсах и кассовый аппарат за стойкой бара.

Мост обошел сидящего мужчину и направился к стальной двери в дальней части офиса. Он открыл дверь парой ключей, один из которых достал из бумажника, а другой — из ниши внизу, у самого пола. За дверью мы увидели какие-то ящики с вином и картонные коробки с сигаретами, но занимало все это лишь незначительную часть помещения. За всем этим находился самый настоящий, хотя и не слишком большой, оружейный склад.

— Итак, — заговорил Мост. — Что вы предпочитаете?

Луис предупредил нас, что проблем с оружием в Праге у нас не возникнет, и он оказался прав. Когда-то Чешская Республика являлась мировым лидером по производству и экспорту оружия, но кончина коммунизма привела к упадку и в этой отрасли промышленности после 1989 года. Тем не менее в стране оставались еще приблизительно двадцать семь военных заводов, и чехи не проявляли особой щепетильности в выборе стран — импортеров оружия, хотя и следовало бы. Так, Зимбабве имело повод благодарить чехов за нарушение эмбарго на экспорт оружия, и Шри-Ланка, и даже Йемен, эта красная тряпка для американских интересов за границей и мишень для ООН в плане наложения необоснованного эмбарго. Предпринимались попытки экспортировать оружие даже в Эритрею и Демократическую Республику Конго. Экспорт осуществлялся в полном соответствии с экспортными лицензиями в страны, не подпадавшие под эмбарго, и оттуда уже смертоносные грузы переадресовывались их настоящему адресату. Какая-то часть этого оружия продавалась на законных основаниях, еще что-то попадало дилерам как сверхлимитные поставки, но, несомненно, какая-то часть шла по совершенно темным каналам. Подозреваю, что содержимое склада Моста попадало к нему именно по этим темным каналам. Как-никак, в 1995 году отборное антитеррористическое подразделение чешской национальной полиции, УРНА, как обнаружилось, продавало собственные оружие, боеприпасы и даже взрывчатые вещества организованным преступным группировкам. Мирослав Кваржнак, глава УРНА, был уволен, но это не повлияло на его дальнейшее назначение на пост заместителя директора Службы разведки чешской армии, а потом и военным атташе Чехии в Индии. Если уж полицейские с готовностью продавали оружие тем самым преступникам, за которыми они, по логике, охотились, то что уж говорить о свободном рынке, вовсю заявившем о своих притязаниях. Чехи просто-напросто в упоении от вновь обретенных радостей капитализма прекрасно поняли, как следует двигаться к созданию общества предпринимателей.

У дальней стены расположились оружейные стойки, в основном с полуавтоматическим оружием и разными ружьями, включая пару ФН-тактических полицейских ружей, явно только распакованных. Я увидел штурмовые винтовки Си-Зет 2000, и пять 5,56-дюймовых легких автоматов. Магазинные коробки для М-16 и патронташи для М-249 были сложены аккуратно около каждого. Имелся также АК-47 и стеллаж над стеллажом подобного ему В-Зет58. Около них были еще два стеллажа различного автоматического и полуавтоматического оружия и сложенные по два на прикрытом клеенкой верстаке пистолеты. Почти все продемонстрированное нам оружие было новехоньким, явно выпущенным для нужд военных. Создавалось впечатление, что половина лучшего вооружения чешской армии попадала на склад к Мосту. Если на эту страну нападут, им придется обходиться духовыми ружьями и бранными словами, пока кто-то не соберет достаточно денег, чтобы выкупить настоящие боекомплекты.

Мы с Эйнджелом наблюдали, как Луис осматривал оружие, щелкал затворами, проверял патронники, вставлял и вытаскивал зажимы. В конечном счете он остановил свой выбор на трех пистолетах «хеклер и кох» сорок пятого калибра, с глушителем Найта, чтобы уменьшить вспышку и звук. Пистолеты имели метку «USSOCOM» на стволе. Получалось, первоначально они изготавливались для американской команды специальных операций. Ствол и затвор были чуть длиннее, чем на обычном «хеклер и кох-45», и у них была особая винтовая резьба на дульном срезе для глушителя и еще модуль лазерного прицела, установленный перед предохранителем.

Он также взял несколько боевых ножей «Гербер патриота» и для себя «стейер» девятимиллимитровый — автоматический пистолет, оснащенный тридцатипатронным круглым магазином и глушителем, который был значительно длиннее самого пистолета.

— Мы возьмем две сотни патронов для сорок пятого, и я возьму три по тридцать для «стейера», — сказал Луис, закончив с осмотром. — Ножи вы подбросите нам бесплатно.

Мост согласился с ценой за пистолеты, хотя его удовольствие немного потускнело из-за способностей Луиса торговаться. Мы забрали оружие. Мост даже откопал для нас какие-то старые кобуры, такие истрепанные, словно они поступили с шоу Буффало Била. «Мерседес» все еще стоял припаркованный на том же месте, правда, за рулем сидел уже кто-то другой.

— Мой кузен, — объяснил Мост. Он похлопал меня по руке. — Вы уверены, что не хотите остаться и немного позабавиться?

Слова «забава» и «Мечта Купидона» в моем сознании никак не вязались вместе.

— У меня есть подруга, — ответил я.

— А здесь будет другая, — не отставал Мост.

— Не думаю. Я не слишком хорош и с той, что у меня уже есть.

Мост не предлагал девочек ни Эйнджелу, ни Луису. Я указал им на это, когда мы ехали назад к гостинице.

— Наверное, только ты один из нас смотришься падким на отклонения, — предположил Эйнджел.

— Да уж, наверное, так и есть, вы оба такие чистюли.

— Нам уже следовало бы быть там, — перебил нас Луис.

Он говорил о Седлеце.

— Они не тупицы, — ответил я. — Они уже ждали так долго. Прежде чем сделают ход, захотят осмотреться. Им понадобятся оборудование, транспорт, люди. Да и вниз они не станут спускаться до наступления темноты. Когда они появятся, мы уже будем ждать их.

* * *

Мы направились в Седлец на следующий день, выбрав указатель на польскую границу, потому что так было быстрее, чем по дороге, проходившей через деревни и города. Мы проезжали мимо пшеничных и свекольных полей, отдыхавших после сбора урожая, через густые леса с маленькими охотничьими домиками на опушках. Согласно путеводителю, который я прочел в самолете, дальше к югу, в Богемских лесах, водились медведи и волки, но здесь жили главным образом мелкие млекопитающие и птицы: утки, куропатки. В отдалении я мог видеть красные черепичные крыши домов и шпили деревенских церквей, возвышающиеся над крышами. Свернув с шоссе, мы проехали через индустриальный город Колин, крупный железнодорожный узел, где пересекаются дороги на восток к Москве и на юг в Австрию. Мы видели какие-то обвалившиеся здания, на других объектах шел процесс восстановления. В окнах были вывешены таблички «Пиво», а у открытых дверей стояли доски с написанным от руки мелом меню.

Седлец — это теперь почти пригород Кутны, города покрупнее. Огромный холм возвышался перед нами — Канк, если верить карте, первая большая шахта, открытая в городе после обнаружения серебра на землях, принадлежавших католической церкви. Я видел рисунки шахт в путеводителе. Они напомнили мне изображение ада Босха. Люди, опускающиеся под землю, одетые в белые туники, чтобы их было заметно в тусклом свете их ламп, кожаная юбка на спине, чтобы быстро и не поранившись съезжать вниз. Они брали с собой хлеба на шесть дней, поскольку у них уходило по пять часов, чтобы подняться назад на поверхность, и поэтому шахтеры оставались на глубине все шесть дней недели, появляясь только на седьмой день, чтобы помолиться, провести время с семьями и пополнить запасы еды, перед тем как снова возвратиться в подземный мир. Почти у всех на груди был образ святой Варвары, покровительницы шахтеров, ибо те, кто умирал в шахтах, делали это без благословения священника, без всяких обрядов, и их тела оставались под землей, даже если их удавалось найти среди груды обвалившихся камней. Они надеялись все же найти свой путь к небесам со святой Варварой.

Город Кутна-Гора по-прежнему стоял над бывшими шахтами. Под его зданиями и улицами пролегали мили туннелей, и земля была смешана с костями тех, кто там работал и умирал, добывая серебро для жизни наверху. «Подходящее место для погребения „Черного ангела“, — подумал я, — крохотный уголок укромного ада в Восточной Европе, небольшой уголок сотовидного мира».

Глава 24

Мы взяли вправо у большого супермаркета «Кауфланд» и подкатили к пересечению улиц Цечова и Староседлецка. Склеп был на последней, прямо перед нами, окруженный высокими стенами и кладбищем. Наискосок от него разместился ресторан и магазин под названием «У Балану», а за углом направо гостиница. Мы попросили разрешения взглянуть на номера и в конечном счете остановились на двух, из которых хорошо был виден склеп. Затем пошли посмотреть на сам склеп.

Седлец никогда не испытывал недостатка в телах усопших для заполнения его могил. Что не обеспечили шахты, или чума, или военные, пополнялось за счет притягательной силы Святой земли. В «Хрониках Збраслава» четырнадцатого столетия записано, что только за один год были похоронены тридцать тысяч человек. Останки очень многих везли сюда исключительно ради привилегии упокоиться в земле, привезенной когда-то из самой Святой земли. Считалось, что кладбище в Седлеце обладало удивительными свойствами и каждый усопший, захороненный на нем, подвергался разложению в течение одного дня, после чего от него оставались только белые нетленные кости. Когда кости неизбежно начали складировать, потребовалось построить хранилище, и кладбищенские смотрители возвели двухэтажное здание, содержащее склеп, внутри которого останки могли быть выставлены напоказ. Но если склеп служил практической цели, позволяя освобождать могилы от скелетов и предоставлять место тем, кто больше нуждался в приюте для своего бренного тела, то он в одинаковой мере также служил и духовным целям. Кости являлись напоминанием о быстротечности человеческого существования и временного характера всех земных вещей. В Седлеце граница между этим миром и следующим была отмечена костями.

Даже здесь, в чужом для меня месте, я услышал эхо своего прошлого. Вспомнил гостиничный номер в Новом Орлеане, воздух за окном, неподвижный и тяжелый от влажности. Мы подошли совсем близко к тому, кто отнял у меня жену и ребенка, и наконец пришли к некоторому пониманию характера его «искусства». Он тоже слишком верил в быстротечность всего человеческого и оставлял позади себя собственное «мементо мори», по мере того как двигался по земле: отрывая кожу от плоти и отсекая плоть от костей, дабы показать нам, что жизнь всего лишь мимолетная, незначительная вещь и что жизнь эту легко забрать по желанию даже такого ничего не стоящего существа, каким был он сам.

Он ошибался во всем, кроме этого. Не все, что мы пытаемся достичь, не представляет ценности. С каждой жизнью, которую он забрал, мир становился беднее, потенциал возможностей этого мира навсегда снижался на эту долю, потенциал в искусстве, науке, душевных переживаниях, изобретениях, надежде и сожалениях, и эта доля ущерба должна быть помножена на поколения и поколения нерожденного потомства отнятой у мира жизни.

А как быть с теми жизнями, которые отнял я? Был ли я виновен в одинаковой с ним мере? И не поэтому ли имелось теперь так много имен и хороших людей, и плохих, которых я носил в себе и за каждое из которых я мог бы оправданно быть призван к ответу? Я мог бы пытаться доказывать, что, совершая меньшее зло, я предотвратил большее, не дал случиться непоправимому, но я все равно буду носить метку того греха на себе и, возможно, получу проклятие за это.

Но в конце концов не мог же я оставаться в стороне. Да, имелись грехи, которые я совершил в гневе, в ярости, и за них, в этом я не сомневался, я буду обвинен и признан виновным. Но другие? Я выбирал действие, веря, что большее зло лежит в бездействии. Я пытался исправить мир. По-своему.

Проблема состоит в том, что как раковая опухоль распространяется по всему организму, так небольшое коверкание души разъедает ее всю.

Проблема в том, что нет никаких меньших зол.

Мы миновали ворота кладбища и пошли вдоль могил. На более современных захоронениях в мрамор или гранит были вмонтированы фотографии умерших, а выше стояло слово «родина» и фамилия. На двух или трех в нишах, защищенных стеклом, стояли портреты всех захороненных под землей. Стояли за стеклом так безмятежно, как они могли бы стоять на буфете или на полках, когда те, кого они запечатлели, еще были живы. К входу в склеп вели три ступени. Простые деревянные двустворчатые двери, над ними полукруглое окно. Направо от входа более крутой лестничный пролет вел в часовню, так как часовня находилась выше склепа, из ее окна можно было сверху посмотреть на интерьер самого склепа.

Внутри за стеклянной витриной с картами и всякими безделушками сидела молодая женщина. Мы заплатили ей за вход по тридцать чешских крон за каждого, всего около четырех долларов за всех. Мы оказались единственными посетителями, рассматривавшими чудеса Седлеца. Было холодно, и выдыхаемый нами воздух принимал причудливые формы.

— Боже ж ты мой, — сказал Эйнджел. — И что это за место такое?

Лестница, ведущая вниз, была перед нами. На стенах с каждой стороны из длинных костей были составлены надписи «IHS», или «Jesus Hominum Salvator», или «Иисус — спаситель человечества». Их окружали четыре креста, каждый из трех костей, представляющих руки креста. Каждая рука креста завершалась черепом. У основания лестницы две колонны зеркально отражали друг друга. Они были составлены из черепов, чередуемых с тем, что, наверное, раньше являлось бедрами, причем кости были уложены вертикально под верхней челюстью каждого черепа. В двух нишах стояли огромные урны, или, возможно, крестильные купели, снова сделанные полностью из человеческих останков и прикрываемые круглой крышкой из черепов.

Я вступил в основную часть склепа. Справа и слева от себя увидел огромные пирамиды черепов и костей, количество которых невозможно было бы сосчитать. Каждая пирамида венчалась деревянной короной, выкрашенной в золотой цвет. Согласно информации, почерпнутой из рекламного листка, который нам дали при входе, останки представляли собой тех, кто предстает перед Божьим судом, в то время как короны символизировали Царство Небесное и обещание воскрешения из мертвых. На одной из стен, около дарохранительницы, снова была выложена костями надпись, гласившая:

«ФРАНТИШЕК РИНТ 3 ЧЕСКЕ СКАЛИЦЕ — 1870»

Как и большинство художников, Ринт подписал свою работу. Но если догадки Босворта верны, то, завершая реконструкцию склепа, Ринт увидел нечто такое, что произвело на него неизгладимое впечатление. Он потратил годы, восстанавливая этот образ, словно своими рисунками пытался мало-помалу изгонять его из своего воображения и так восстановить мир в себе.

Другая дарохранительница, слева от меня, несла на себе герб семьи Шварценбергов, которые оплатили работу Ринта. И опять она была сделана целиком из костей. Ринт даже создал птицу — ворону или грача, — используя тазовую кость для ее тела и кусочки ребра для ее крыла. Грач опускал клюв в полую глазницу того, что, как предполагалось, являлось черепом турка, деталь, которую добавили к гербу как подарок от императора Рудольфа II, после того как Адольф Шварценберг подавил мощь турков, взяв укрепленную крепость Рааб в 1598 году.

Но все это оказалось прелюдией к центральной части склепа. Со сводчатого потолка свисала люстра, созданная из элементов всех возможных костей, которые человеческое тело могло предоставить скульптору. На ее вытянутые части навешаны были кости рук, заканчивающиеся тарелками из тазовых костей, на которых крепился отдельный череп. Подсвечник был вставлен в макушку каждого черепа, а лента из скрепленных между собой косточек формировала висячие цепи, соединяющие все подсвечники. Было невозможно смотреть на все это и не испытывать отвращения, подавляемое еще большим чувством благоговейного ужаса перед творческой фантазией того, кто сумел создать подобное творение рук человеческих, изумительное творение расстроенного разума. Все в нем одновременно и восхищало, и тревожило.

В полу под люстрой находилась прямоугольная бетонная плита, вход в погребальный склеп, где покоились останки знатных и богатых особ. По углам прямоугольника стояли причудливые канделябры в форме готических башен, с ангелами, трубящими в трубы на самой верхушке, с тремя рядами из семи черепов каждый, снова с костью руки, зажатой в выбитых челюстях.

Считалось, что на создание всего этого причудливого убранства пошли останки приблизительно сорока тысяч человек.

Я огляделся. Эйнджел и Луис осматривали пару стеклянных шкафчиков, в которых хранились черепа каких-то участников Гуситских войн. В двух-трех черепах виднелись маленькие отверстия от мушкетных пуль, в то время как другие зияли ранами, нанесенными тупым предметом. На одном из черепов острое лезвие клинка почти полностью срезало затылок.

Капля упала на мою рубашку, растекаясь пятном на ткани. Я посмотрел вверх и увидел мокрое пятно на потолке. «Наверное, крыша течет», — подумал я, но тут же почувствовал, как пот ручьем стекает по моему лицу и задерживается на губах. Я сообразил, что пар от моего дыхания больше не струится в воздухе, а сам я начинаю покрываться обильным потом. Но ни Эйнджела, ни Луиса это, казалось, вовсе не беспокоило. По правде говоря, Эйнджел, наоборот, застегнул молнию куртки до самого подбородка и слегка пританцовывал, чтобы согреть ноги, а руки упрятал в карманы.

Пот застилал мне глаза, затуманивая зрение. Я вытер пот со лба рукавом пальто, но это, казалось, только ухудшило дело. Соль ужалила слизистую оболочку глаз, я почувствовал, как у меня закружилась голова, и начал терять равновесие. Из страха задеть сигнализацию, о которой нас предупредили еще в дверях, я не стал ни к чему прислоняться. Вместо этого присел на корточки на полу и несколько раз глубоко вздохнул, но слегка закачался на пятках и, чтобы как-то удержать себя, вынужден был попытаться упереться пальцами в пол. Пальцы коснулись камня, прикрывавшего вход в склеп, и я тотчас почувствовал пронзительную боль, волной пробежавшую по коже. Я тонул в какой-то невыносимо горячей жидкости, все тело пылало огнем. Я сделал попытку открыть рот, чтобы произнести хоть слово, но жар ринулся заполнять открывшуюся пустоту, не давая звукам выходить изнутри. Я ослеп, онемел, принужден был молча выносить мои мучения. Я хотел умереть, но и этого не мог. Я оказался в западне, замурованным в жутком, темном месте. Меня охватило удушье, я не мог сделать ни вдоха, ни выдоха.

И все же я вынес все это.

Рука коснулась моего плеча, и Эйнджел заговорил со мной. Его прикосновение показалось мне невероятно холодным, от его дыхания веяло льдом. Но тут я осознал, что слышу, как где-то звучит другой голос, только он повторяет одни и те же слова на языке, который я не понимаю. Мне слышалось унылое повторение одних и тех же фраз, многократное и нескончаемое, с одной и той же интонацией, одними и теми же паузами, с одним и тем же ударением.

Это было какого-то рода заклинание, или молитва, или мольба, какое-то проявление потери рассудка, безумия. Я вспомнил животных в зоопарке, обезумевших оттого, что они лишены свободы, потерянных от никогда не изменяющейся среды обитания, безостановочно бродивших взад-вперед по своим клеткам, всегда на одной и той же скорости, всегда по одной и той же траектории, не меняя ритма.

Внезапно голос изменился. Стал спотыкаться на словах. Наконец остановился совсем. И вдруг я ощутил какое-то движение. Так слепой человек мог бы останавливаться, выставив вперед свою палку, и слушать приближение незнакомца.

И затем раздался вой, снова и снова, тон и сила звука все возрастали, пока все звуки не слились и не превратились в один повторяющийся вопль гнева и отчаяния. Звук этот рвал уши, кромсал нервы, поскольку взывал ко мне снова, и снова, и снова.

«Он знает, — подумал я. — Он знает».

«Он жив».

Эйнджел и Луис отвели меня назад в гостиницу. Я ослабел, и моя кожа горела.

Я попробовал лечь, но тошнота не проходила. Спустя некоторое время я зашел к ним в номер. Мы сели у окон и стали наблюдать за кладбищем и его строениями.

Что случилось там? — спросил Луис наконец.

— Я ни в чем не уверен.

Да уж, хватит, ты просто обязан объяснить все это, неважно, какой бы чертовщиной это ни отдавало. — Он рассердился и даже не пытался скрыть свой гнев. — У нас нет времени.

Тебе нет нужды напоминать мне о времени, — огрызнулся я.

Он смерил меня взглядом.

— Ну, что это было?

У меня не оставалось никакого выбора. Я обязан был объясниться.

Я подумал на мгновение, что чувствую что-то живое там, под камнем, закрывающим склеп. Это «живое» знало, что я почувствовал это. У меня было ощущение, что меня куда-то упрятали, что меня мучат удушье и нестерпимый жар. Все именно так. Никак иначе я объяснить не могу.

Я не знал, какая реакция последует от Луиса. «Вот мы и подошли к этому, — подумал я. — Все, вставшее между нами, прорывается наружу».

С тобой все в порядке? Ты сможешь вернуться туда? — спросил Луис.

Я надену что-нибудь полегче в следующий раз.

— Мне необходимо было спросить. — Луис отбивал пальцами легкую дробь по спинке стула в ритме, который только он мог слышать.

— Понимаю.

— Сдается мне, я становлюсь нетерпеливым. Хочу, чтобы это закончилось наконец. Не люблю, когда дело становится личным.

Он повернулся на стуле и посмотрел на меня.

— Они ведь прибудут, не так ли?

— Да, — ответил я. — И тогда ты сможешь делать с ними все, что захочешь. Я обещал тебе, что мы найдем их, и мы их нашли. Разве не этого ты хотел от меня?

И все же мои слова не слишком убедили Луиса. Его пальцы стучали по подоконнику, а пристальный взгляд, казалось, снова и снова притягивался к одинаковым шпилям часовни. Эйнджел сидел на стуле в темном углу, неподвижный и молчаливый, ожидая, когда все, разделявшее нас, будет названо. В наших отношениях произошли какие-то изменения, и я не знал, куда нас это заведет — к концу нашей дружбы или ее новому началу.

— Говори, — попросил я.

— Я обвинял тебя, — беззлобно сказал Луис. Он не посмотрел на меня, когда заговорил. — Обвинял тебя во всем, что случилось с Алисой. Нет, не с самого начала, ведь я-то знал, какую жизнь она вела. Я пытался приглядывать за ней и заставить других людей присматривать за ней, но все дело кончилось тем, что она пошла по той дорожке, которую сама выбрала. Все мы так делаем. Когда она исчезла, я вздохнул спокойно. Не так долго, но от этого не уйдешь, и мне стало стыдно. Потом мы нашли Гарсию, и этот жирный тип, Брайтуэлл, выскочил как черт из табакерки, и как-то сразу оказалось, что уже и не в Алисе все дело. Все упиралось в тебя, ты каким-то образом был втянут во все это, как ни крути. И я стал думать, что не Алиса причиной всему случившемуся, что, возможно, все случилось из-за тебя. Ты знаешь, сколько женщин зарабатывают на жизнь на улицах Нью-Йорка? Столько шлюх или наркоманок, выбирай любую, и женщин у этого старикашки Уинстона перебывало много. Так почему все-таки именно она? Выходило, что ты бросаешь тень на чьи-то жизни, и эта тень росла, росла и коснулась моей Алисы, хоть вы никогда и не встречались с ней, ты даже не знал о ее существовании. После всех таких мыслей мне какое-то время не хотелось даже смотреть на тебя. Нет, я не питал к тебе ненависти, потому что с твоей стороны все было невольно, но я не хотел быть около тебя. А потом она начала взывать ко мне.

Совсем стемнело, наступила ночь, и Луис отчетливо отражался в окне. Его лицо зависло в воздухе, и, может, из-за дефекта в стекле, которое дублировало его отражение, а может, еще почему-то, но в темнеющем воздухе за ним казалось подвешенным еще одно лицо, черты которого различить было невозможно.

— Я слышу ее ночью. Я думал сначала, что это кто-то в доме, но, когда я вышел из квартиры в коридор, чтобы проверить, я перестал слышать ее. Это было только внутри. Я слышу ее только тогда, когда никого вокруг нет. Это ее голос, только она не одна. Слышны какие-то другие голоса вместе с ее голосом, их так много, не передать. И они все называют разные имена. Она называет мое. Трудно понять ее, кто-то мешает ей звать меня. Сначала ему было наплевать, он думал, что никого она не волнует, но теперь он узнал больше. И он хочет, чтобы она не издавала звуков. Она мертва, но продолжает взывать ко мне, видно, не находит покоя. Она все время плачет, потому что боится. Они все боятся. Я вроде как понял, что, может быть, вовсе не случайно ты нашел Эйнджела и меня или мы нашли тебя. Я не понимаю всего, что происходит с тобой, но знаю одно: все происходит так, как тому следовало произойти, и мы все к этому как-то причастны. Все это таилось в тени, и никому из нас не уйти от этого. Твоей вины тут нет никакой. Я знаю это теперь. Ну, конечно, полно других женщин, которые могли оказаться на ее месте, но что тогда? Они исчезли бы, и их голоса окликали бы кого-то, но услышать их было бы некому, и никого не взволновало бы их исчезновение. Вот мы и услышали, и теперь мы здесь.

Наконец-то он снова повернулся ко мне, и женщина в ночи исчезла.

— Я хочу, чтобы она перестала кричать и плакать, — сказал он, и, глядя в его усталые глаза, я понял, как он постарел за это время. — Я хочу, чтобы они все прекратили кричать и плакать.

* * *

Той ночью Уолтер позвонил мне по сотовому. Я говорил с ним перед отъездом и рассказал ему все, что знал.

— Слышно так, словно ты за миллион миль отсюда. На твоем месте я бы там и оставался. Почти все, с кем ты когда-либо говорил об этих вещах, мертвы, и довольно скоро тебя начнут искать, чтобы получить ответы на некоторые вопросы. Ты вряд ли захочешь выслушивать добрую половину этих вопросов. Неддо мертв. Кто-то порезал его ужасно. Могло бы сойти за пытку, чтобы выбить из него сведения, но только ему в рот запихали тряпку. Даже если он хотел что-нибудь рассказать, ему бы это не удалось. Но это не самое худшее. Рейда, того монаха, который говорил с тобой, забили насмерть за баром в Хартфорде. Другой монах позвонил о случившемся, затем исчез. Полицейские хотят поговорить и с ним тоже, но или орден где-то его прячет, прикрывая, или они действительно не знают, где он.

— Разве полицейские думают, что он убил Рейда? Если так, они не правы.

— Они только хотят поговорить с ним. У Рейда на губах кровь, но чужая. Если это не кровь Бартека, тогда он, видимо, чист. Похоже, что Рейд укусил убийцу. Образец крови отправили в частную лабораторию на экспресс-анализ. Они получат результаты через день, от силы два.

Я уже знал то, что они найдут. Старую, разложившуюся ДНК. И меня мучил вопрос, присоединился ли теперь голос Рейда к голосу Алисы в том беспросветном месте, из которого брайтуэлловские жертвы взывают об освобождении. Я поблагодарил Уолтера, затем отключился и возвратился к своей бессменной вахте над склепом.

* * *

Секула прибыл утром второго дня. Но не один. С ним был водитель, который остался ждать около серого «ауди», а Секула отправился в склеп в компании невысокого роста мужчины в джинсах и рыбацкой куртке. Они вышли через тридцать минут и по ступенькам поднялись в часовню, но и там долго не задержались.

— Проверяют сигнализацию, — сказал Эйнджел, когда мы наблюдали за ними из окон гостиницы. — Коротышка, верно, эксперт.

— Как она, кстати? — поинтересовался я.

— Я посмотрел вчера. Не слишком сложная, чтобы отпугнуть их. Даже не похоже, что ею занимались после последней попытки ограбления.

Эти двое вышли из часовни, обошли здание по периметру, затем вернулись к «ауди» и уехали.

— Мы могли бы проследить за ними, — пожалел Луис.

— Могли бы, — согласился я, — только зачем? Они должны возвратиться. Вопрос когда.

— По мне, — Эйнджел оттянул нижнюю губу, — нужно сделать все как можно скорее, раз уж сигнализация не проблемная. Сегодня вечером, может быть.

Звучало правдоподобно. Они придут, и тогда мы будем знать все.

* * *

Около магазина «У Балану», что через улицу от склепа, был небольшой внутренний двор, который летом использовали как открытую веранду для ресторана. Проникнуть туда оказалось совсем несложно, и именно там Луис занял позицию на следующий вечер, вскоре после того, как сгустились сумерки. Я остался в гостиничном номере, где мог получить правильное представление о происходящем. Мы с Луисом договорились не предпринимать никаких шагов в одиночку. Эйнджел спрятался на кладбище. Налево от склепа стоял небольшой домик с красной черепичной крышей. Его окна были разбиты, но закрыты черными стальными решетками. Когда-то его, возможно, использовали как помещение для могильщиков, но сейчас там оставались только шифер, кирпичи, доски, к которым добавился один совершенно продрогший житель Нью-Йорка.

Я переключил сотовый на виброзвонок. Все было тихо, только слышалось отдаленное рычание проезжавших мимо машин. Итак, мы ждали.

Вскоре после девяти прибыла серая «ауди». Она сделала один полный круг, объезжая квартал, затем припарковалась на Староседлецкой. Минутой позже за ней появились сначала вторая, уже черная «ауди», потом неописуемого цвета зеленый грузовик с покрытыми толстым слоем грязи шинами.

Из первой машины вышел Секула в сопровождении мелкорослого спеца по сигнализации и еще кого-то в черных брюках и длинном, до щиколотки, пальто с поднятым капюшоном. Температура значительно упала в тот день. Даже Секулу я узнал только по его росту, поскольку он укутал нижнюю часть лица шарфом и глубоко надвинул черную вязаную шапку.

Из второй машины вылезли еще трое. Первой показалась очаровательная мисс Захн. Холод ее, похоже, не беспокоил. Распахнутое пальто, непокрытая голова. Учитывая температуру того, что текло в ее жилах, ночь, вероятно, казалась ей теплой. Вторым был седовласый мужчина, которого я не узнавал. В руке он держал пистолет. Третьим шел Брайтуэлл. Все в том же бежевом костюме. Холод, казалось, и его, как и мисс Захн, беспокоил не слишком. Брайтуэлл подошел к грузовику и что-то сказал двоим мужчинам, остававшимся в кабине. Судя по всему, они планировали перевезти статую, если отыщут ее.

Двое вышли из кабины и последовали за Брайтуэллом к фургону грузовика. Как только дверь открылась, еще двое вылезли оттуда, закутанные по уши. Как-никак они проделали путь в необогреваемом фургоне. Потом, после короткого совета, Брайтуэлл повел мисс Захн, Секулу, неизвестного в длинном пальто и электронщика к воротам кладбища. За ними последовал и один из тех, кого они наняли для дела. Когда Эйнджел пробирался к домику, он предусмотрительно запер за собой ворота, но Брайтуэлл легко перекусил цепь, и группа прошла внутрь.

Я быстро пересчитал их по головам. Мы уже имели водителя «ауди» и троих из команды в грузовике. К склепу пошли еще шестеро. Я звякнул Луису.

— Что тебе оттуда видно? — спросил я.

— Один парень теперь у двери склепа, уже здесь, — тихо ответил он. — Еще есть водитель, тот стоит у пассажирской двери, спиной ко мне.

Я слышал, как он сменил позицию.

— Два любителя из грузовика по углам, караулят главную дорогу. Еще один в воротах.

Я задумался.

— Дай мне пять минут. Я подойду сзади к грузовику и возьму парней с углов. На тебе водитель и человек в воротах. Скажи Эйнджелу, что за ним дверь. Звякну, когда буду готов двигаться.

Я вышел из гостиницы и обежал квартал так быстро, как только смог. Потом мне предстояло перелезть через стену и пересечь зеленую зону с детской площадкой, оставляя кладбище по левую руку. Я отзвонил Эйнджелу, что вступил в зону.

— Я на детской площадке позади тебя. Не подстрели меня.

— Только на этот раз. Вообще-то мне пора заняться тобой.

Я услышал слабый шум с кладбища — это Эйнджел выдвинулся из домика, потом все снова стихло. Я нашел калитку в дальнем конце площадки и открыл ее как можно тише. Слева можно было видеть только заднюю часть грузовика. Я держался ближе к стене, пока она не начала поворачиваться к главному входу. Тень охраны в воротах была ясно различима. Если бы я попытался пересечь улицу, у него появился бы отличный шанс увидеть меня.

Я снова звякнул Луису.

— Меняем план, — сказал он. — Эйнджел берет на себя дверь и ворота.

* * *

Внутри кладбища тот, кто караулил у двери склепа, зажег сигарету. Им оказался Гэри Тулан, американский наемный убийца, обосновавшийся в Европе. Его мало что интересовало, кроме женщин и выпивки, да еще ему нравилось причинять людям боль.

Но некоторые из тех, кто его сейчас нанял, вызывали у него мурашки по телу. Какими-то они были другими, словно с чужой планеты. Парень с белыми волосами, красавица со странной кожей и хуже всех толстяк с раздутой шеей. В их присутствии ему становилось как-то неуютно. Он не знал, чем они занимались здесь, был уверен только в одном — оплату он получил заранее. Если они задумают что-нибудь плохое, у него при себе запасной пистолет, да и люди, которых он собрал, вовремя подоспеют на случай неприятностей. Тулан сделал длинную затяжку. Когда он бросал спичку, тени вокруг него переместились, но ему потребовалась еще секунда, чтобы понять, что падающий свет и меняющаяся темнота не связаны друг с другом.

Эйнджел выстрелил ему в голову, затем перебрался к воротам.

* * *

Луис проверил часы. Он все еще держал телефон около уха. Я ждал.

— Три, — считал Луис. — Два, один. Пора.

Послышался мягкий хлопок, и тот, кто стоял в воротах, рухнул на землю, подстреленный Эйнджелом.

Я побежал.

Водитель «ауди» полез за пистолетом, но Луис оказался проворнее. Видимо, водитель осознал появление Луиса лишь в последнюю минуту, поскольку он только начал поворачиваться в его сторону, когда пуля Луиса уже пробила ему затылок. Тут один из людей на углу что-то закричал. Он подбежал к кабине и почти сумел открыть дверцу, прежде чем упал на бок, схватившись за поясницу, куда я попал первым выстрелом. Я всадил ему еще одну пулю уже на земле и выстрелил во второго, когда тот выстрелил в меня. Пуля выбила кусок кирпича из стены около моей головы, но к тому времени тот, кто стрелял, был уже мертв.

Луис тянул тело водителя во внутренний двор ресторана. Он остановился, когда услышал выстрел. Из близлежащих зданий никто не показался, чтобы посмотреть, что происходит. Они или приняли выстрел за выхлоп автомобиля, или просто не хотели ничего знать. Я затолкал тела двоих под грузовик, где их не так легко было заметить, и мы с Луисом побежали к склепу. Эйнджел распластался на земле у двери и осторожно заглядывал внутрь.

— Еще один внутри, — зашептал Эйнджел. — Он слышал выстрел и прибежал. Похоже, они сумели поднять камень, прикрывающий склеп. Оттуда идет свет, но не думаю, что там кто-нибудь остался. Думаю, все они уже много глубже.

Внутри склепа стояла жуткая жара. Сначала я испугался, что на меня опять накатит тошнота, которую я испытал накануне, и таким образом подтвердятся самые плохие опасения Луиса относительно меня, но, посмотрев на Эйнджела и Луиса, отметил, что они оба сразу изрядно вспотели.

* * *

Отовсюду раздавались звуки капающей воды. Со сводов потолка, по стенам, везде бежали ручьи, капли покрывали кости, стекали, как слезы, по белым щекам мертвых. Тело специалиста по сигнализации лежало в дверном проеме, тоже уже все в мокрых пятнах.

Камень, прикрывавший спуск в склеп, был сдвинут с места, возле него горела лампа на батареях. Мы обогнули проем, стараясь не выдать своего присутствия никому из тех, кто ждал внизу. Мне показалось, я слышу, хотя и очень слабо, голоса, звук камня, скрежещущего по камню. Вниз, в полный мрак, вели грубо обработанные ступени, но от невидимой нам лампы в глубине склепа шла полоска света.

Эйнджел посмотрел на меня. Я посмотрел на Эйнджела. Луис посмотрел на нас обоих.

— Великолепно, — прошептал Эйнджел. — Просто великолепно. Не хватает только нацепить себе на грудь мишени.

— Ты остаешься здесь, — сказал я ему. — Держись в тени двери. Нельзя, чтобы кто-то еще появился и мы оказались в ловушке.

Эйнджел не возражал. В его положении и я не стал бы этого делать. Мы с Луисом встали так, чтобы нас не было видно с лестницы. Одному из нас предстояло начать спуск первым.

— Что выбираешь? — спросил я. — Старость или красоту?

Он ступил вперед и поставил ногу на первую ступеньку.

— И то, и другое.

Я держался на пару ступенек сзади. Пол склепа, удваивавшийся потолком подземелья, был толщиной в полметра, поэтому мы уже наполовину спустились вниз, прежде чем сумели увидеть что-нибудь, но даже тогда половина подземного склепа оставалась в темноте. Слева от нас шел ряд ниш, в каждой по каменной могиле с надгробьем, украшенным резьбой. Гербы, картины воскрешения. Справа тоже шли могилы, один из каменных гробов оказался опрокинутым, и останки его обитателя были вывалены на мощеный пол. Кости давно рассыпались, отделившись от плоти, но мне показалось, что я смог смутно разглядеть следы савана, в который когда-то заворачивали тело. Теперь зияющее прямоугольное отверстие в нише было пустым.

Я мог видеть свет, просачивающийся сквозь щель. Голоса стали громче, жара усилилась. Казалось, мы стоим перед печной топкой в ожидании, когда пламя вырвется наружу и опалит нас.

Я почувствовал порыв прохладного воздуха на шее и тут же отпрянул направо, собрав все свои силы, подтолкнул туда же и Луиса и упал на пол.

Что-то прорезало воздух и воткнулось в одну из колонн, поддерживающих свод. Донесся запах духов мисс Захн, которая похрюкивала, ломом ударяя по камню. Я изо всех сил ударил ее пяткой под коленку. Ее нога согнулась, я услышал, как она вскрикнула, но продолжала наугад хлестать ломом в моем направлении. Когда я попытался подняться, мисс Захн попала мне по правому локтю. Боль волной пробежала по руке, тут же парализовав ее. Я выронил пистолет и был вынужден отползти назад. Уперевшись спиной в стену, я сумел подняться, опираясь на левую руку, и услышал выстрел. Несмотря на глушитель, он еще долго громким эхом отзывался в замкнутом пространстве. Я не мог понять, где Луис, пока с трудом не встал на ноги и не увидел, как он сцепился с Секулой у одной из могил. Пистолет адвоката уже лежал на полу, но своей левой рукой он отводил пистолет Луиса в сторону от себя, а правой одновременно скреб ногтями по лицу Луиса, стараясь зацепиться за кожу. Я не мог вмешаться. Несмотря на боль, мисс Захн хромала вокруг меня, изыскивая новую возможность ударить. Она сняла жакет, чтобы как-то облегчить дыхание в этой невыносимой жаре, и кнопки на ее черной рубашке расстегнулись от напряжения. Луч света осветил женщину, и я увидел татуировки на ее коже. Они, казалось, задвигались на свету. Лица закрутились и исказились, огромные глаза замигали, зрачки расширились. Губы раскрылись, обнажая маленькие, похожие на кошачьи зубы. Голова повернулась, курносый нос расплющился, как если бы другое существо, живущее внутри нее, крепко прижималось изнутри к коже, пытаясь выдавить себя оттуда во внешний мир. Все ее тело было изобилующей гротесками галереей, и я не мог заставить себя оторвать свой взгляд от них.

Эффект был почти гипнотическим, и я задумался, не этим ли способом она лишала воли свои жертвы, прежде чем нанести им смертоносный удар, вводила их в состояние транса, когда приближалась, чтобы убить их.

Моя правая рука болела, и я чувствовал, будто все мое тело иссыхает от невыносимой жары. Я не мог понять, почему эта женщина просто не стреляла в меня. Я откинулся назад, когда мисс Захн сделала ложный выпад в мою сторону. Я потерял равновесие, и тут лом сделал большую дугу над моей головой, когда раздался голос Эйнджела: «Эй, сука!» и он ногой залепил ботинком мисс Захн прямо в челюсть, разбив ее с оглушительным треском. Ее глаза замигали от шока, а вытатуированные глаза резко защелкнулись, рты открылись в беззвучном мучительном реве. Мисс Захн посмотрела туда, где Эйнджел боком лежал на лестнице, прямо под потолком. Его правая нога все еще оставалась вытянутой, а над ногой торчал его пистолет сорок пятого калибра.

Мисс Захн выронила лом и подняла левую руку. Эйнджел выстрелил, и пуля прорвалась через ладонь. Женщина сползла по стене, оставляя за собой темный след. Один глаз остался открытым, но на месте другого была сплошная черная и красная рана. Женщина мигнула, и все вытатуированные глаза на ее коже, казалось, мигнули одновременно с ней, потом ее глаз закрылся, разрисованные веки на ее теле медленно сползали каждый по очереди, пока наконец все движение не прекратилось.

Когда она умерла, жизненные силы, казалось, оставили и Секулу. Адвокат обмяк и обвис, предоставив своему противнику возможность пошевелиться, которой до этого момента тот был начисто лишен. Луис вжал дуло пистолета под подбородок Секулы и нажал на курок. Шум выстрела многократно отразился вокруг нас. Луис выпустил Секулу, и тело рухнуло на пол.

— Он застопорился, — озадаченно произнес Луис, указывая на Секулу. — Он собирался стрелять, но застопорился.

— Он говорил мне, что думает, что не может убить человека, — вспомнил я. — Полагаю, он оказался прав.

Я осел у влажной стены подземного склепа. Рука болела ужасно, но я не думал, что сломал ее. Я с благодарностью кивнул Эйнджелу, и он возвратился на свой пост у двери. Перед нами в стене зиял пролом.

— После вас на сей раз, — сказал Луис.

Я посмотрел на тела мисс Захн и Секулы.

— У нее был пистолет, — удивился Луис, увидев оружие, заткнутое за пояс мисс Захн. — Она могла просто пристрелить тебя.

— Она не хотела убивать меня.

— Почему? Твое обаяние?

Я покачал головой.

— Она считала меня таким же, как она сама, как Брайтуэлл.

Я наклонился и прошел через проем, Луис шагнул за мной. Мы оказались в длинном туннеле с потолком не выше шести футов, который не позволял Луису выпрямиться во весь рост. Туннель уходил вперед в темноту, чуть изгибаясь направо по мере продвижения. С обеих сторон были какие-то ниши, не то кельи, не то камеры, по большей части не больше каменных кроватей. Где-то виднелись разбитые стаканы, пустые старинные винные бутылки на полу, свидетельствующие, что здесь когда-то обитали люди. В каждой имелась своего рода решетка, как на крепостных воротах, которая поднималась и опускалась посредством шкива, и цепная передача у каждой ниши. Все решетки были подняты, но мы наткнулись на одну нишу справа, у которой решетка оказалась опущена. Мой фонарь высветил внутри какие-то человеческие останки в одежде. На черепе все еще сохранилась часть волос, и одежда была почти не истлевшей. Из ниши шло нестерпимое зловоние.

— Что это за место? — спросил Луис.

— Похоже на тюрьму.

— И похоже, они забыли, что у них здесь был гость.

Что-то зашелестело в запертой камере. «Крыса, — подумал я. — Всего лишь крыса. Это, должно быть, только крыса. Кто бы ни находился в камере, он давно мертв. Это всего лишь изодранная кожа и пожелтевшие кости, ничего больше».

Но тут человек зашевелился внутри своей каменной кровати. Его ногти зацарапали камень, правая нога пошевелилась, голова слегка сползла с того места, где покоилась. Для этого ему потребовались неимоверные усилия. Я мог разглядеть эти усилия в каждом напрягшемся впустую мускуле на его высушенных руках и каждом сухожилии, выступающем на лице, когда он попытался заговорить.

Его лицо глубоко запало в его череп, как если бы медленно всосалось внутрь. Глаза в глубоких глазницах походили на сгнившие плоды, их едва было видно за его иссохшей рукой, когда он попытался загородиться от света и одновременно увидеть то, что было за этим светом.

— Как он все еще может быть жив? — Луис отпрянул назад.

Он не мог скрыть свой ужас. Я никогда не слышал у него такого голоса раньше.

Как полураспад изотопа, не об этом ли говорил Рейд? Процесс умирания, когда конец неизбежен, но отсрочен на немыслимый срок. Возможно, как и Киттим, этот неизвестный человек служил доказательством.

— Это не имеет значения, — ответил я. — Оставь его.

Я увидел, как Луис поднял пистолет. Это удивило меня. Луис не относился к числу тех, кому свойственны такие традиционные приступы милосердия. Я положил руку на ствол пистолета и осторожно опустил его вниз.

— Нет, — сказал я.

Существо в каменной могиле попробовало заговорить. Я видел отчаяние в его глазах и почти ощутил в себе ту же жалость, что и Луис. Потом отвернулся и пошел, слыша, как Луис последовал за мной.

К тому времени мы были уже очень глубоко под землей и далеко от кладбища. Судя по направлению, в котором мы двигались, мы находились где-нибудь между склепом и бывшим монастырем. Вдоль туннеля шли все те же ниши, многие с закрытыми решетками, но я заглянул только в одну или две, проходя мимо. Узники этих камер были уже точно мертвы, от них оставались одни скелеты. Они, вероятно, совершили ошибки на своем жизненном пути. Видно, здесь применяли старинные методы суда над ведьмами. Если подозреваемые умирали, то их считали невинными. Если они выживали, то они были виновны.

Становилось все жарче. Стены были горячими на ощупь, а наша одежда стала настолько обременительной, что мы вынуждены были избавиться от всего лишнего по дороге. В голове гудело от прилива крови. Но и сквозь этот гул мне казалось, что я различаю слова, но только теперь эти слова уже не напоминали обрывки древнего заклинания, которое произносят в безумии.

Они имели цель и намерение. Они призывали, они убеждали.

Впереди показался свет. Мы увидели круглое помещение, обрамленное открытыми нишами, и три фонаря в самом центре. Поодаль от них стояла тучная фигура. Брайтуэлл. При помощи лома он пытался вытащить кирпич где-то на уровне своей головы. Около него стояла другая фигура, в куртке, с натянутым на голову капюшоном. Брайтуэлл первым заметил наше присутствие, потому что резко повернулся, не выпуская из рук лом. Я ожидал, что он потянется к пистолету, но он не сделал этого. Напротив, он почти обрадовался нашему появлению. Его рот был изуродован, нижняя губа зашита крестом черными стежками как раз там, где Рейд укусил его в последней битве.

— Я знал, — с трудом проговорил он. — Я знал, что ты придешь.

Фигура справа от него сняла капюшон. Сначала я увидел только растрепанные седые женские волосы, затем показалось и лицо. При свете фонаря тонкие черты Клаудии Штерн заострились, придавая ей вид исхудавшей, страшно голодной женщины. Ее кожа была бледной и высохшей, а когда она открыла рот, чтобы заговорить, я подумал, что ее зубы стали длиннее, чем прежде, как если бы они обнажились из-за какой-нибудь болезни десен. В зрачке правого глаза белело пятнышко, раньше скрывавшееся за особой линзой. Брайтуэлл вручил ей лом, но при этом не сделал никаких попыток двинуться в нашу сторону.

— Почти закончили, — сказал он. — Это хорошо, что ты будешь присутствовать при этом.

Клаудия Штерн воткнула лом в щель, сделанную Брайтуэллом, и напряглась. Я видел, как камень шевельнулся. Она еще раз вставила лом, затем с силой потянула его. Камень переместился приблизительно градусов на шестьдесят и встал перпендикулярно стене. Мне показалось, что в открывшейся расщелине я видел какой-то свет. С последним усилием ей удалось вытащить камень, который упал на пол. Она продолжала работать, вытаскивая кирпичи. Теперь, когда первая брешь в стене была проделана, они вынимались значительно легче. Я должен был остановить ее, но не делал этого: понял, что тоже хочу знать то, что лежит за стеной. Я хотел увидеть «Черного ангела». Большой квадратный кусок серебра теперь ясно виднелся через отверстие. Я мог различить очертания ребра и край того, что могло быть рукой.

Серебряная фигура была грубой и незавершенной, капли застывшего серебра напоминали замерзшие слезы.

Неожиданно, как если бы в ответ на какой-то импульс, Клаудия бросила лом и засунула руку в отверстие.

Только спустя несколько секунд я заметил, как температура вокруг снова поползла вверх. В помещении стало настолько жарко, что я почувствовал, как моя кожа начала покалывать и гореть, как если бы я стоял под палящими лучами полуденного солнца без всякой защиты. Я посмотрел на кожу, почти ожидая, что она начнет краснеть под моим взглядом. Голос в моей голове стал громче, шепот нарастал, как шум воды в большом водопаде, слова оставались неразборчивыми, но их значение прояснялось. Поблизости от того места, где стояла Штерн, жидкость начала капать через отверстия в известковом растворе, медленно соскальзывая вниз по стенам, словно капельки ртути. Я мог видеть пар и обонять обгоравшую пыль. Что бы ни находилось позади той стены, все теперь таяло, серебро плавилось, обнажая сокрытое под ним. Штерн посмотрела на Брайтуэлла, и я заметил изумление, отразившееся на ее лице. Она не знала, что увидит, но ясно, что совсем не этого она ожидала. Все их приготовления говорили о том, что они собирались перевозить статую в Нью-Йорк, но вовсе не ждали увидеть, как серебро плавится и стекает к их ногам. Я услышал звук из-за стены, напоминавший биение крыла и вернувший меня назад, туда, где я был, напоминая мне о моем долге.

Я нацелил пистолет на Брайтуэлла.

— Останови ее.

— Ты не станешь стрелять, — произнес Брайтуэлл, не пошевелившись. — Мы возвратимся.

Луис около меня затряс головой. Его лицо исказилось, как от невыносимой боли, и он прижал левую руку к уху. И тогда я тоже услышал то, что мучило его. Хор голосов, повторявших мольбы, неблагозвучной какофонией шел откуда-то глубоко изнутри Брайтуэлла.

Серебряные капли стали образовывать потоки, просачивающиеся через трещины в стенах. Мне слышалось все увеличивающееся движение позади камней, но в голове стоял такой шум, что я не мог бы сказать это с уверенностью.

— Вы больной, введенный в заблуждение человек, — сказал я Брайтуэллу.

— Ты знаешь, что это правда. Ты и сам ощущаешь это в себе.

— Нет, вы не правы. — Я отрицательно покачал головой.

— Нет никакого спасения для тебя и не будет ни для тебя, ни для кого из нас, — настаивал Брайтуэлл. — Бог лишил тебя твоей жены, твоего ребенка. Теперь Он готов забрать от тебя другую женщину и другого твоего ребенка. Ему наплевать. Ты думаешь, Он разрешил бы им страдать, как они страдали, если бы они действительно имели значение для Него? Почему тогда тебе надо верить в Него, а не в нас? Почему ты продолжаешь надеяться на Него?

У меня пропал голос. Казалось, мои голосовые связки сгорели.

— Потому что с вами, — я с неимоверным трудом произносил слова, — вообще нет никакой надежды.

Я тщательно прицелился.

— Ты не убьешь меня, — сказал Брайтуэлл еще раз, но уже с некоторым сомнением в голосе.

Вдруг он задвигался. Внезапно он оказался повсюду и нигде конкретно. Я слышал его голос в ушах, чувствовал его руки на своей коже. Его рот открылся, показывая те самые, как у огромного кота, зубы. Они кусали меня, и моя кровь заливала его рот, а он все зарывался в меня.

Я выстрелил три раза, и движение прекратилось. Левая нога Брайтуэлла раскололась в лодыжке, вторая пуля попала ниже колена. Мне показалось, что третья пуля промазала, но затем я увидел пятно, растекающееся по его животу. В руке Брайтуэлла появился пистолет. Он хотел прицелиться, но Луис, нависнув над ним, уже выбил у него из рук пистолет и отшвырнул в сторону.

Я проскочил мимо них обоих к Клаудии Штерн. Она, как завороженная, наблюдала за процессом, происходившим прямо перед ней, в стене, не обращая никакого внимания на все остальное, что творилось вокруг. Металл уже остывал на земле у ног Клаудии, и в проломе в стене больше не видно было серебра. Вместо тусклого блеска металла я увидел пару черных ребер, покрытых тонким слоем кожи, это темное пятно медленно увеличивалось в размерах вокруг того места, где ее рука касалась черной плоти. Я схватил женщину за плечо и оттащил от стены, обрывая ее связь с тем, что было сокрыто там. Она пронзительно завопила от ярости, и из глубины за стеной ее голосу эхом отозвался какой-то глухой звук. Она вцепилась рукой в мое лицо, не переставая пинать меня ногами по голеням.

Я успел заметить блеснувший в ее левой руке нож, всего на секунду опередив тот момент, когда лезвие ножа чуть не перерезало меня через всю грудь от левого бока до ключицы. Я сильно ударил ее в лицо, а когда Клаудия откинулась назад, ударил ее снова, вынуждая отступать до тех пор, пока она не оказалась на уровне одной из ниш. Она попыталась полоснуть меня ножом, но на сей раз я пнул ее, и она отлетела от меня в нишу и упала на камень. Я последовал за ней и, прижав ногой ее запястье к камням так, чтобы она не могла дотянуться до меня, отобрал у нее нож. Клаудия попыталась вцепиться в меня, но промахнулась, и я опять пнул ее, попав уже по сломанному носу. Она как-то по-звериному взвыла и прекратила шевелиться.

Я отступил от ниши, не поворачиваясь к ней спиной. Жар, как мне показалось, чуть поубавился, серебро перестало сочиться из стен. Потоки на полу и стене уже становились твердыми, и я больше не различал никаких звуков из-за камней. Я пошел туда, где лежал Брайтуэлл. Луис оторвал перед его рубашки, высвободив толстый, выпяченный живот. Рана сильно кровоточила, но он все еще оставался жив.

— Он выживет, если мы доставим его в больницу, — сказал Луис.

— Выбор за тобой. Алиса была частью тебя.

— Нет, — Луис сделал шаг назад и опустил пистолет. — Я ничего не понимаю, но ты-то знаешь.

— Если ты убьешь меня, я обязательно найду тебя, — голос Брайтуэлла звучал спокойно, хотя его лицо и было искажено болью. — Один раз я уже нашел тебя и обязательно найду снова, как бы долго мне ни пришлось искать. Я стану богом для тебя. Я уничтожу все, что ты полюбишь, и заставлю тебя смотреть, как буду рвать на части все, что тебе дорого. А потом мы вместе спустимся в мрак, и я буду с тобой и там. Не будет никакого спасения для тебя, никакого раскаяния, никакой надежды.

Он сделал длинный скрежещущий вздох. Я все еще слышал странную разноголосую какофонию, но теперь общий настрой изменился. В звуках голосов звучали нарастающая радость и надежда.

— Никакого прощения, — шептал Брайтуэлл. — Самое главное, никакого прощения. — Его кровь текла по полу. Она заполняла щели в каменных плитах, образуя какие-то геометрические фигуры, стекала к той нише, в которой лежала госпожа Штерн.

Она пришла в сознание, но была слаба и потеряла ориентацию. Она протянула руку к Брайтуэллу, и он, уловив движение, посмотрел в ее сторону.

Я поднял пистолет.

— Я приду за тобой, — пообещал ей Брайтуэлл.

— Да, — сказала она. — Я знаю, ты придешь.

Брайтуэлл кашлянул, зажимая рану на животе.

— Я приду за всеми ними, — сказал он.

Я выстрелил ему прямо по центру лба, и он прекратил свое бытие. Последний вздох отлетел от его тела. Я ощутил прохладу на лице, запахло соленым свежим воздухом. И наконец замолчал разноголосый хор.

Клаудия Штерн ползла по полу туда, где за каменной кладкой по-прежнему оставался тот, с кем она все еще пыталась возобновить контакт. Я двинулся к ней, чтобы не дать ей этого сделать, но тут раздался звук приближавшихся шагов. Кто-то двигался по туннелю позади нас. Мы с Луисом развернулись и приготовились преградить путь кому бы то ни было.

Из туннеля появился Бартек, а с ним Эйнджел, немного растерянный. За ними вышли еще пять или шесть человек, какие-то мужчины и женщины, и я понял наконец, почему никто не отреагировал на выстрел на улице, почему не заменили систему сигнализации и как последний фрагмент карты, сыгравший решающую роль, нашел дорогу из Франции в Седлец.

— Вы все это время знали обо всем, — выдохнул я. — Вы заманили их в ловушку и ждали их появления.

В это время четверо из тех, кто сопровождал Бартека, обошли нас и, окружив Клаудию Штерн, оттащили ее назад к открытой нише.

— Мартин раскрыл мне свой тайный замысел, — объяснил Бартек. — Он сказал, что вы доберетесь сюда, очень верил в вас.

— Я вам соболезную. Я слышал о том, что произошло.

— Мне будет его недоставать, — признался Бартек. — Думаю, я научился видеть в жизни радость через него.

Я услышал бренчание цепей. Клаудия Штерн начала издавать пронзительные звуки, но я не обернулся.

— Что вы с нею сделаете?

— В Средневековье это называли «испытание стеной». Жутко так умирать, но еще ужаснее так не умереть, если учесть, кем она себя считает.

— И есть только один способ выяснить, права ли она.

— К сожалению, да.

— Но вы не станете держать ее здесь?

— Мы все заберем отсюда со временем и снова спрячем. Седлец выполнил свою задачу.

— Это была западня.

— Но приманка должна быть настоящей. Они почуяли бы, если бы статуи не было. Ложь о потере должна была подкрепляться.

Вопли Штерн усилились, потом неожиданно стихли совсем.

— Пойдемте, — сказал Бартек. — Уже пора.

* * *

Мы стояли на кладбище. Бартек опустился на колени и счистил снег с надгробного камня. Показалась черно-белая фотография мужчины средних лет в костюме.

— Там тела, — напомнил я ему.

— Здесь и склеп, и кладбище. — Бартек улыбнулся. — Нам не составит труда спрятать их. Какая жалость, что Брайтуэлл не выжил.

— Это мой выбор.

— Знаете, а Мартин боялся его. И оказался прав. Брайтуэлл успел сказать что-нибудь прежде, чем умер?

— Он пообещал, что найдет меня.

Бартек осторожно взял мою правую руку и тихонько сжал.

— Пусть они верят в то, во что верят. Мартин говорил со мной о вас незадолго до своей смерти. Он сказал, что если кто и заплатил сполна за свои деяния, сколь бы ужасны они ни были, так это вы. Заслуженно или нет, но вы понесли достаточное наказание. Не добавляйте к этому ничего, наказывая себя сами. Брайтуэлл или кто-то вроде него вечно будет существовать в этом мире; и все другие тоже. Но всегда найдутся те мужчины или женщины, кто готов противостоять им и всему, что они представляют, но когда-нибудь вас уже не будет в их числе. Вы обретете покой вот с таким камнем над головой, и воссоединитесь с теми, кого вы любили и кто взаимно любил вас. Но помните! Чтобы получить прощение, вы должны верить в возможность прощения. Вы должны просить об этом, и вам оно будет дано. Вы понимаете меня?

Я кивнул. Мои глаза горели. Я зачерпнул слова из моего детства, от темных исповедален, населенных невидимыми священниками и Богом, который внушал благоговейный ужас и надежду на Его милосердие.

— Благослови меня, Отче, поскольку я согрешил...

И слова потекли из меня, прорываясь наружу вместе с мутным потоком грехов и сожалений, освобождая меня от себя самого. И в какой-то момент я услышал слова, которые Бартек прошептал мне прямо в ухо:

— Вы слышите меня? Ваши грехи отпущены.

Я слышал его, но не мог в это поверить.

Эпилог

За эти годы бывали дни, которые я никогда не сотру из

памяти.

Тогда, Бог тому свидетель, я парил в небесах.

И снова и снова ты поддерживала во мне этот небесный

огонь, крепко держась за меня,

Но теперь — у тебя своя жизнь.

«Гордость Теннесси» (из репертуара рок-группы Pinetop Seven)

Дни опадают, словно листья. Все тихо теперь.

Болотная трава почернела, и, когда ветер дует с юго-востока, он приносит с собой запах гари. Кто-то наткнулся на обугленное тело лебедя, плавающее в воде, и обгоревшие останки землероек, и зайцев в обугленном подлеске.

Я проследил молодую проститутку по имени Эллен до Десятой авеню, всего за пару блоков от Таймс-сквер. Как я слышал, после смерти Джи-Мэка ее взял под свое крыло новый сутенер, средних лет серийный мучитель женщин и детей, который называл себя папаша Бобби, и любил, когда его девочки называли его папаша или папочка.

Я наблюдал, как она встала на углу с сигаретой в правой руке. Эллен была совсем другая теперь. Раньше она поддерживала нарочитый внешний налет самонадеянности и держалась самоуверенно. И, если она и не чувствовала себя таковой в действительности, она достаточно искусно подделывалась под оригинал, чтобы умудряться вести жизнь, которая была навязана ей обстоятельствами. Теперь она выглядела потерянной и хрупкой. Что-то надломилось внутри нее, и она казалась даже моложе, чем была на самом деле. Я реально представлял, что это устраивало папашу Бобби много больше, поскольку он мог продавать ее мужчинам, чьи вкусы требовали четырнадцати— или пятнадцатилетних, но отыгрывались со всей свирепостью они в результате на ней, а не на нем.

Я мог видеть и папашу Бобби, где-то посередине блока прислонившегося к витрине магазина повседневных товаров, притворявшегося, что читает газету. Как и большинство сутенеров, он держался на расстоянии от своих женщин.

Я наблюдал, как один мужчина запал на Эллен еще от выхода из подземки. Он был маленький и бледный, в детской кепочке, низко натянутой на голову. Кепка не могла скрыть его глаз, наоборот, в тени ее козырька они только ярче сияли голодным блеском. Правой рукой он нервно и безостановочно теребил маленький серебряный крестик, свисавший с кожаного ремешка на его левом запястье. Ошибочное решение, предложенное священником или врачом. Они-то, возможно, думали, что, когда он почувствует вожделение, прикосновение к кресту даст ему силы сопротивляться своему непреодолимому желанию. Только это прикосновение к кресту вместо предполагаемого положительного эффекта стало элементом его приготовлений, символом его сексуальности, каждое поглаживание отщелкивало возрастание возбуждения и приближение к вожделенной отметке, так что секс и религия неразрывно слились в единое греховное действие.

Наконец он решился подойти к Эллен, но я проскользнул мимо него и оказался первым. Он вроде хотел что-то возразить, но я пригрозил ему пальцем, и он, нехотя отступив, растворился в толпе, отправившись на поиски другого выхода для своих страстных желаний.

Темная фигура, незамеченная им, отделилась от стены и последовала за ним.

Эллен не сразу узнала меня. Узнав же, попыталась обойти, надеясь привлечь внимание папаши Бобби. Но, к несчастью, папаша Бобби был теперь поглощен совсем другим. Два огромных американца держали его между собой, как сосиску в хот-доге, и один из них воткнул в бок папаши Бобби дуло пистолета. Тони Фулчи смеялся. Он обхватил Бобби за плечи и велел ему смеяться вместе с ним, так как рот Бобби натянуто скривился и стал похож на выжатый апельсин. Брат Тони, Поль шел позади этих двоих, правая рука заложена в карман его кожаной куртки, а левая сжата в кулак, напоминавший размером кувалду. Они отвели Бобби к грязному белому фургону. Джекки Гарнер сидел на месте водителя и не выключал мотор. Он едва заметно кивнул мне, прежде чем Бобби затолкали на заднее сиденье и фургон рванул прочь.

— Куда они его? — спросила Эллен.

— Неважно.

— Он вернется?

— Нет.

— А я-то как без него? — Казалось, ее охватил страх. Девушка кусала нижнюю губу. Я подумал, что она вот-вот расплачется. — У меня ни денег нет, ни дома, мне некуда пойти.

— Твое имя — Дженнифер Флеминг, — заговорил я. — Ты приехала из Спокана, и тебе семнадцать лет. Твоя мать заявила о твоей пропаже шесть месяцев назад. Ее любовник тогда же был обвинен в угрозе физического насилия и сексуальном совращении малолетних на основе фотографий, найденных в квартире, которую он делил с твоей мамой. На всех фотографиях стояли даты. Тебе было пятнадцать, когда их сделали. Твоя мама утверждает, что она ничего не знала обо всем этом. Правда?

Дженнифер заплакала. Она только молча кивнула мне в ответ.

— Тем не менее ты вовсе не обязана сразу же ехать домой. Я знаю женщину, которая содержит приют в северной части штата. Очень милое место, и ты сможешь провести там какое-то время, чтобы во всем разобраться и подумать. У тебя будет собственная комната. Там кругом зеленые поля и лес, так что есть где погулять. Если ты только этого захочешь, твоя мама приедет навестить тебя там, и вы сможете поговорить обо всем. Но тебя никто не заставит с ней встречаться, пока ты не готова к этому.

Я не знал, чего ожидать от нее. Она могла уйти и найти защиту у каких-нибудь женщин постарше. В конце концов, она не имела никаких оснований довериться мне. Мужчины вроде Джи-Мэка и папаши Бобби, вероятно, тоже предлагали ей защиту, а потом потребовали огромную цену взамен.

Но она не уходила. Тыльной стороной ладони она вытерла слезы и неожиданно показалась мне еще младше, чем была. Женщина, которой ее вынудили стать, куда-то исчезла, и ребенок, которым она все еще оставалась, занял это место.

— А мы можем поехать туда прямо сейчас? — спросила она.

— Да, мы можем поехать прямо сейчас.

Ее взгляд устремился куда-то вбок, мимо меня. Я обернулся и увидел приближающихся ко мне мужчин. Один, чернокожий, был тощий, второй — жирный и белый. У чернокожего на шее и запястьях висели золотые цепи. На белом был красный стеганый жилет и поношенные парусиновые туфли.

— Какого дьявола ты здесь ошиваешься?! — начал белый. — И где Бобби?

— Оглянись через плечо, — спокойно сказал я.

— Чего?

— Ты что, не слышал? Оглянись через плечо, тебе говорят.

Он обернулся быстрым движением головы, как собака, когда огрызается на муху. У входа в подземку, всего в трех метрах от нас, стоял Эйнджел, наблюдая за нами. Луис только-только присоединился к нему. По пути он выкинул что-то в мусорный ящик. Что-то вроде детской шапочки.

Эйнджел помахал нам. Упитанный хлопнул своего приятеля по плечу, и маленький чернокожий обернулся посмотреть, в чем дело.

— Вот дерьмо, — процедил он.

— Если не уберетесь по-хорошему, те двое прикончат вас.

Они обменялись взглядами.

— Впрочем, мне никогда не нравился Бобби, — сказал белый.

— А кто это, Бобби? — спросил его чернокожий.

Они ушли, а я остался с Дженнифер. Эйнджел и Луис не бросали нас, пока мы не забрали мою машину из гаража.

* * *

Мы ехали на северо-запад под беззвездным небом. Часть пути Дженнифер проспала, затем нашла радиостанцию, которая ей понравилась.

Эмиллоу Харрис пел композицию Леннона и Маккартни «Здесь, там и повсюду», одну из тех редких версий, которую мало кто слышал, но которую многим следовало бы знать.

— Тебе нормально? — спросила она.

— Прекрасная песня.

— Я люблю битлов. У них есть песни получше, но это тоже неплохо. Только как-то печально.

— Иногда лучше и погрустить.

— Ты женат? — вдруг почему-то спросила она.

— Нет.

— А подруга есть?

— Была все это время. — Я немного замешкался с ответом, потом добавил: — Но у меня есть маленькая дочурка. У меня когда-то была и другая дочь, но она умерла. Ее тоже звали Дженнифер.

— И ты поэтому вернулся за мной? Потому что у нас одинаковые имена?

— Если бы это было так, этого было бы достаточно для тебя?

— Думаю, да. А что будет с папашей Бобби?

Я не отвечал.

— Ой, — только и сказала она, и какое-то время мы ехали молча. Потом Дженнифер снова заговорила: — Я была там, знаешь, ночью, когда Джи-Мэка убили. Это не его настоящее имя. По-настоящему его звали Тайрон.

Мы уже двигались по шоссе, в сторону от федеральной дороги между штатами. Машин стало меньше. Когда где-то далеко впереди какая-нибудь машина взбиралась на темный, невидимый холм, красные огоньки поднимались в воздух, будто светлячки.

— Я не видела того, кто убил Тайрона. И ушла раньше, чем полиция приехала. Я не хотела неприятностей. Они все-таки нашли меня и спрашивали меня о той ночи, но я сказала им, что меня там не было, когда он умер.

Она пристально вглядывалась в темноту за окном. Ее лицо отражалось в стекле.

— Я могу хранить тайну. Я не скажу никому. Я не видела того, кто убил Тайрона, но слышала, что он сказал прежде, чем нажал на курок. — Она по-прежнему не поворачивалась ко мне. — Я никому больше этого не скажу. Чтобы ты знал, я никогда ни одной другой душе не проговорюсь.

— И что он сказал? — не выдержал я.

— Он сказал: «Она была моя кровь...»

* * *

В прихожей все еще валялись коробки, и вещи все так же висели на стульях. Вещи Рейчел и Сэм.

Сегодня хоронили Нейла, сына Эллиса Палмера, но я не пошел на похороны. Мы спасаем лишь тех, кого можем спасти.

В доме потрясающе тихо.

Я только что спускался к берегу. Ветер дул с востока, но я чувствовал теплое дуновение на лице, когда поворачивался к суше и слышал, как голоса шептали мне что-то, пролетая мимо к зовущему их морю, заманивающему их в свои глубины. Закрыв глаза, я позволил им пройти надо мной, они касались меня, словно тонкий шелк, и их нежное прикосновение на мгновение отозвалось в каких-то глубинах внутри моего "я" прежде, чем все рассеялось и пропало. Я посмотрел наверх, но ни звезд, ни луны не было видно. Никакого света.

И за темнотой этой ночи совсем в другой темноте выжидает Брайтуэлл.

Я уснул на балконе, свернувшись в плетеном кресле и укутавшись в одеяло. Мне холодно, но я не хочу идти внутрь, не хочу ложиться в кровать, где еще совсем недавно лежала Рейчел, глядя на пустые напоминания о нашей общей жизни. Вот что-то разбудило меня. Это дом покинула тишина. Заскрипел стул на кухне. Дверь закрывается. Я слышу то, что могло бы быть шагами и смехом ребенка.

Мы же говорили, что она уйдет.

Это было мое решение. Я заглажу свою вину и буду прощен за свои грехи.

В прихожей колокольчики заполнили звоном своей незатейливой песенки неподвижную, темную ночь, и я чувствую, как кто-то приближается.

Но мы никогда не уйдем.

Все хорошо, все хорошо.

Content

Джон Коннолли
Черный Ангел

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Часть вторая

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть четвертая

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог