Пронин Виктор

В позе трупа

Виктор Пронин

В позе трупа

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана —

Буду резать, буду бить,

Юных девочек любить.

Детская считалка

Овсов — такая фамилия была у заведующего травматологическим отделением городской больницы. Степан Петрович Овсов. Фамилия не придуманная, не вычитанная в исторических романах или дворянских хрониках, а доставшаяся от предков, которые, по всей видимости, как раз и имели дело с овсом, лошадьми, телегами. Впрочем, об этом можно было догадаться и по внешности Степана Петровича — был он плотен, невысок, нетороплив, обстоятелен. Весь, как говорится, от земли. Слова его были просты и непритязательны, мысли не отличались ни лукавством, ни возвышенностью. Жизнь обошлась с Овсовым довольно милостиво — с его головы не упало ни единого волоска, но зато все они к сорока годам сделались совершенно белыми. На мир Овсов смотрел чуть исподлобья, из-под тяжелых морщин, улегшихся вдоль лба. Но во взгляде не было угрюмости. Взгляд у хирурга был если и не ласков, то достаточно доброжелателен, людей он выслушивал с интересом, не перебивая, и по лицу его в это время блуждало какое-то усмешливое недоумение.

Кабинет Овсова являл собой дальний угол, выгороженный в общей ординаторской шкафами так, что их стеклянные дверцы смотрели наружу, а фанерные ящики с наклеенными ценниками служили стенами кабинета. Ценники эти из порыжевшей бумаги и с пятнами проступившего клея Овсов не отдирал и другим запретил — по этим бумажным клочкам можно было неопровержимо установить, что всего несколько лет назад фанерные шкафы стоили в тысячу раз дешевле, нежели те, которые стояли в магазинах сегодня. Кабинет получился небольшим, примерно три метра на три. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри расположить письменный стол с телефоном, узкую кушетку, накрытую казенной простыней с расплывшимся фиолетовым штампом, и стоячую металлическую вешалку. Проход, оставленный между шкафами, был завешен опять же белой простынею с фиолетовым штампом, приходившимся как раз на уровень лица входящего человека.

Конечно, можно было посуетиться, поклянчить и выбить у главного врача под кабинет маленькую палату, предназначенную для тяжелых больных, тем более что она чаще всего пустовала, а если кто и поселялся в ней, то по высоким звонкам — именно для таких случаев главврач и держал эту палату. Если же кто-то предлагал похлопотать за него, Овсов от таких предложений уклонялся, причем не просто уходил от разговора, а уходил в полном смысле слова — из мест, где разговоры затевались.

— Сами предложат, — говорил он.

— Держи карман шире! — кричали ему вслед.

— Не могу, — оправдываясь, ворчал Овсов. — Гордыня одолела.

При этом не шутил и не придуривался — просто называл вещи своими именами. Была, была у него эта самая гордыня, которая не позволяла чего-то просить для себя, будь это теплый месяц для отпуска, кабинет или мешок картошки, завезенной для больницы выздоровевшим председателем колхоза. Собственно, только в этом его гордыня и проявлялась, да еще в том, что он самонадеянно брался за любые операции. Будто наверняка знал, что эту работу больше сделать некому. Что, в общем-то, так и было.

* * *

Это случилось почти полгода назад, душной и черной июльской ночью. Весь день стоял такой изнуряющий зной, что спастись от него было невозможно даже за кирпичными стенами больницы. Они прогревались, кажется, насквозь, и даже ночью Овсов вынужден был надевать халат на голые плечи, прихватив полы двумя пуговицами у пояса.

Дни стояли длинные, дороги были в хорошем состоянии, уйма народу разъехалась по отпускам, и в травматологическом отделении наступили более спокойные времена. А к полуночи миновали и напряженные часы, когда чаще всего поступали колотые, резаные, давленые больные. А после двух ночи только что-то уж совсем чрезвычайное могло потревожить Овсова. Правда, могла еще потревожить немногословная, дерзкая санитарка Валя. Но это уж как сложится, как получится…

Овсов тяжело поднялся со стула, и его белая фигура в халате легким привидением скользнула в черном окне. Выглянула из двери — длинный и тусклый коридор был пуст и тих. Где-то в дальнем сумраке проковылял больной на костылях, решив загодя сходить в туалет, чтоб среди ночи не подниматься. Из соседней палаты донесся чей-то сдавленный стон, чей-то храп. Привычные больничные звуки. Мелькнула озабоченная фигурка санитарки, тоже обычное дело — помчалась кому-то колоть обезболивающее.

Убедившись, что все идет своим чередом, Овсов вернулся в кабинетик, старательно задернул за собой простынку, открыл тумбочку стола. Сунув вглубь руку, пошарил там и вынул бутылку какой-то диковинной водки, подаренной сегодня залежавшимся больным. Тот наконец выписывался, уходил из больницы на своих двоих и счел долгом отблагодарить Овсова, тем более что знал — тот не откажется. А знал, потому что и Овсову как-то среди ночи приходилось угощать этого больного — ничего, кроме водки, в больнице в тот раз не нашлось обезболивающего. От чего-то другого Овсов, может быть, и отказался бы, сочтя подношение оскорбительным, но отказаться от бутылки сил в себе не находил. Да и не искал в себе этих сил, если уж говорить откровенно. Видимо, такой подарок затрагивал в его душе что-то важное и Овсов не просто брал, брал с благодарностью, искренне радуясь и простодушно дивясь замысловатым формам бутылок.

— Распутин, — озадаченно пробормотал Овсов, вглядываясь в бородатого мужика на этикетке. — Надо же, Распутин… Ишь бы! А Гриша, как мне помнится, предпочитал сладкие вина… бедный Гриша. — И Овсов с хрустом свинтил пробку с горлышка бутылки. И вслушался в хруст — и по этому, вроде бы незначащему признаку, можно было определить качество водки. Пробка свинтилась хорошо, легко, четко. И разрыв ее металлических перемычек тоже был приятен для уха. У Овсова всегда портилось настроение, когда пробку приходилось сковыривать ножом, вилкой, зубами, обдирая в кровь пальцы, и отбрасывать в сторону нечто жеваное, рваное, с торчащими во все стороны заусеницами. Но такое случалось лишь с отечественными бутылками, в которых плескалась странная жидкость, от которой тяжелели виски, судорожно колотилось сердце и сутками не проходила тянущая боль в желудке.

Овсов залпом выпил полстакана водки, прислушался к себе, осторожно поставил стакан на стол. Потом несмело, как бы стесняясь, взглянул на собственное отражение в окне и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Ну вот, — пробормотал чуть слышно. — И хорошо.

— Добрый вечер, Степан Петрович. — Простыня на двери колыхнулась, и в просвете появилась девичья мордашка в белом больничном кокошнике. — Не помешала?

— А, Валя, — Овсов улыбнулся, не оборачиваясь. — Входи… Всегда рад тебя видеть.

— Да ну, рад видеть! Заливаете, Степан Петрович!

— Ничуть, — Овсов убежденно покачал головой, продолжая наблюдать за сестрой в оконном отражении. Валя прошла вперед, села на угол стола, выдавая тем самым их достаточно близкие отношения. Взяв стакан, понюхала, отставила в сторону, подальше от себя. — Хочешь выпить? — спросил Овсов.

— Нет… Дрянь какая-то.

— Да, водка неважная, — согласился Овсов и, поколебавшись, осторожно положил ладонь на Валино колено, которое вызывающе светилось прямо перед его глазами.

— Не позовете, не пригласите, — проворчала Валя, запустив пальцы в его волосы.

— Прекрасно знаешь, что я всегда тебе рад… Когда бы ни пришла.

— А я хочу слышать зов. — Валя с дурашливой капризностью выпятила губы.

— Ты его слышишь.

— Не всегда!

— Понимаешь, — Овсов провел рукой по ее бедру, но, когда хотел убрать ладонь, Валя ее задержала. — Понимаешь… В определенном возрасте мужчина уже не может вот так запросто что-то там намекать красивой девушке. Поблажка нужна, посыл какой-то…

— И какая же тебе еще нужна поблажка? И какой же тебе еще нужен посыл? — Она легко перешла на «ты». — Ты должен знать, Овсов, что возраст, которого ты опасаешься… Еще не наступил. Для тебя еще не наступил.

— Виноват, — пробормотал он. — Исправлюсь.

— Торопись, Овсов.

— Хорошо, — кивнул он. — Сегодня… Останешься? — Он невольно посмотрел в сторону узкой кушетки и тут же, поняв, что девушка заметила его воровской взгляд, густо покраснел, но взял себя в руки и спросил с улыбкой: — Или как?

— Что же мне остается… Зов прозвучал… Надо как-то откликаться. — Она взъерошила седые волосы Овсова, спрыгнула со стола. — Пойду на последний заход, там где-то в семнадцатой бабуля причитает…

— Пусть причитает, — обронил Овсов. — Ей так легче.

— Может, кольнуть ей чего-нибудь?

— Кольни.

— А чего кольнуть-то?

— Это не имеет значения… Ей важно, чтобы вокруг немного посуетились, побегали, — проговорил Овсов как-то отстраненно, думая о своем.

— Помрет бабуля?

— Нет. — Овсов обернулся на стоящую за его спиной Валю. — Во всяком случае, не скоро. Она еще лет десять будет постанывать, покряхтывать, попукивать… Родня привезла ее, чтоб хоть немного отдохнуть, дух перевести… Ты заметила, какой у нее аппетит? — усмехнулся Овсов. — Обрати внимание. Трех хороших мужиков прокормить можно…

В коридоре простучали быстрые частые шаги и смолкли у двери ординаторской. В больнице знали об отношениях хирурга и медсестры и вот так с ходу распахнуть дверь в ординаторскую не решались. Ничто не изменилось в позах Овсова и Вали, они не сделали ни единого движения, но между ними сразу появилась какая-то отчужденность. Теперь, кто бы ни вошел, он увидит лишь руководителя и подчиненного. И ничего больше. Занавеска отошла в сторону, и вместо фиолетового штампа появилось встревоженное лицо пожилой женщины.

— Степан Петрович… Извините, Валечка, — даже во взволнованном состоянии женщина не упустила возможности легонько куснуть сестру. — Там такое, такое… Степан Петрович, — и она без сил опустилась на кушетку, но, взглянув на Валю, тут же встала, словно невзначай села на чужое место. — Привезли на попутной машине… Я не знаю, что это такое…

— И где «оно»? — спросил Овсов с еле заметным раздражением.

— Сразу на рентген отправили.

— Хорошо. Сейчас иду. — Последние слова прозвучали как просьба оставить его одного.

Обе женщины поняли и быстро вышли. Овсов несколько мгновений сидел неподвижно и, лишь дождавшись, когда хлопнет дверь в коридор, открыл тумбочку и достал бутылку. Встретившись с собой взглядом в темном оконном стекле, подмигнул, извиняюще развел руками и, налив полстакана водки, медленно выпил.

— Так-то будет лучше, — проговорил негромко и, завинтив крышку, поставил бутылку в тумбочку стола. Он привык четко оценивать свои ощущения и сейчас, почувствовав в душе что-то теплое, обнадеживающее, задумался. И тут же понял, в чем дело, — в бутылке оставалось еще достаточно водки, и у него будет возможность выпить после операции.

* * *

То, что лежало на операционном столе, являло собой зрелище довольно страшноватое. Это было какое-то месиво из мяса, костей, окровавленной одежды. Привычные контуры человеческой фигуры даже не угадывались. Человека положили на стол совсем недавно, но из-под него уже вытекала кровавая жижица, которую и кровью-то назвать было нельзя.

— Ни фига себе! — невольно пробормотал Овсов.

— Такого еще не было, Степан Петрович, — прошептала женщина, которая недавно приходила в ординаторскую.

— Он живой? — спросил Овсов.

— Пульс есть, но слабый… Затухающий.

— Снимки сделали?

— Проявляют.

— Вы бы хоть форму ему какую-нибудь человеческую придали, — проворчал Овсов. — Чтоб похоронить можно было в гробу, а не в ведре. Будут снимки, принесите… Я у себя.

Овсов повернулся, чтобы уйти, уже дошел до двери, но что-то его остановило. Хирург обернулся, еще раз окинул взглядом кровавую горку, возвышающуюся над столом, и вдруг встретился взглядом с этим существом — иначе его назвать было нельзя. Да, из складок сорванной кожи, торчащих розовых костей на него смотрели глаза. Овсов подошел поближе, думая, что показалось, померещилось. Нет, это действительно были глаза, и они в упор смотрели на него не мигая.

— Ты меня слышишь? — спросил Овсов, и голос его дрогнул.

Глаза мигнули.

— Ты живой? — произнес Овсов скорее утвердительно, чем с вопросом.

Глаза опять мигнули.

— Он в сознании, — Овсов распрямился и обвел всех взглядом, в котором уже не было ни раздраженности, ни уверенности. В его глазах была полнейшая растерянность, если не ужас. — Готовьте, — пробормотал он и, круто повернувшись, вышел.

— А вот сейчас и не следовало бы, — осуждающе сказала пожилая сестра.

— Ему виднее, — ответила Валя, но не было в ее голосе уверенности.

Овсов прошел в ординаторскую, протиснулся за свои шкафы и задернул занавеску. Достав из тумбочки «Распутина», он замер, прислушиваясь к себе, словно ждал какого-то сигнала, совета, разрешения. И, получив нужный сигнал, быстро отвинтил пробку, налил в стакан водки, поколебался, плеснул еще немного и спрятал бутылку. Перед тем как выпить, тяжело, протяжно вздохнул, а выпив, спрятал и стакан. Сел, положив руки на холодное стекло стола, исподлобья взглянул на собственное отражение в окне. Там, за стеклом, была уже глубокая ночь, огни в окнах погасли, город спал. Шел второй час ночи.

— Господи, господи, помоги мне сегодня, — чуть слышно пробормотал Овсов, опустив лицо в ладони. — Господи, господи, не оставь меня сегодня…

Вошла Валя с мокрыми снимками. Он всмотрелся в один снимок, расположив его у настольной лампы, взял второй, третий…

— Ни фига себе…

— Похоже, у него не осталось ничего целого, — чуть слышно сказала Валя.

— Яйца-то хоть у него на месте?

— Кажется, да… И что к ним прилагается тоже.

— Все утешение, — и Овсов поднялся.

Он быстро шел по коридору, и его тяжелые шаги становились все тверже. Он не видел ни выглядывающих из палат больных, разбуженных полуночной суетой, ни жмущихся к стенкам дежурных медсестер, ни Вали, едва поспевающей за ним. Лицо его напряглось, седой пробор уже не выглядел таким четким, челка упала на лоб.

В операционной все было готово. Яркий свет, стол с возвышающимся посредине телом, инструменты, пожилая сестра с резиновыми перчатками. И единственный помощник — практикант, который, кажется, вот-вот брякнется в обморок.

— Знаешь анекдот? — спросил его Овсов. — Идет операция… «Скальпель! — командует хирург. — Тампон! Спирт! Еще спирт! Еще спирт! Огурец!»

Практикант стоял бледный и даже не улыбнулся. Он лишь сглотнул слюну и кивнул, давая понять, что все услышал, все понял.

— Как же тебя угораздило, бедного, — пробормотал Овсов, шагнув к столу. Он снова хотел встретиться взглядом с этим человеком, но глаза того были закрыты. Над ними нависала сорванная с головы кожа. — Ну… с богом, — вздохнул Овсов. — Поехали, девочки…

* * *

Когда Овсов, едва волоча ноги от усталости, добрел до своего кабинетика, в окно било яркое солнце. Было уже утро, и далеко не раннее утро. За больничным забором проносились переполненные троллейбусы с пассажирами на крышах, на трамвайной остановке стояла молчаливая и какая-то безнадежная толпа. Следом за Овсовым в кабинет вошла Валя. Она обессиленно опустилась на кушетку, некоторое время молча смотрела в тяжелую спину хирурга, склонившегося над столом, потом спросила:

— У вас там что-нибудь осталось?

— Поделюсь, — сказал Овсов. Рука его привычно скользнула в тумбочку, нашарила бутылку «Распутина» и извлекла ее на яркий дневной свет.

— Он умрет, Степан Петрович?

— Это меня не касается. Это одному богу известно. Спасет его только бог. Я что… Механик. Режу, пилю, зашиваю, зажимаю, вколачиваю гвозди… Действия простые, можно сказать, бездумные… — Овсов разлил водку в два стакана, один протянул Вале, из второго медленно выпил сам.

— Жалко будет, если умрет, — проговорила Валя, скривившись от водки. — Столько усилий, такая ночь…

— Потрудились сегодня славно… — согласился Овсов.

— Но сердце бьется!

— Да, — кивнул Овсов, думая о чем-то своем. — «И сердце бьется в упоенье, и для него воскресли вновь и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь…» Приблизительно так выразился один товарищ. — Овсов повернулся наконец к Вале. — Тут особенно и думать нечего… Если он все сделал на этой земле, если выполнил свою задачу, ту, ради которой он сюда, на землю, заслан… То умрет. Если ему кое-что предназначено, если стоит перед ним еще какая-то задача… Выживет.

— А вы как думаете?

— По мне… Он не должен умереть. Слишком много затрачено усилий, чтобы его убить. Кому-то очень хотелось от него избавиться, кому-то он очень мешал самим своим присутствием на земле. А любое действие рождает противодействие. Равное ему по силе, а то и гораздо превосходящее. Ветер рождает бурю.

— Думаете, его хотели убить? Но это же автомобильная авария, Степан Петрович!

— А как понимать ножевую рану в спине? — Овсов укоризненно посмотрел на Валю.

— У него… рана в спине?

— Ее можно было и не заметить, но она есть.

— Потому и произошла авария?

— Нет… Удар нанесен после аварии. Его добивали.

— Добивали человека в таком состоянии?

— Действовали наверняка. Но у создателя были другие планы. И в результате он оказался на моем столе. Нашелся сердобольный водитель, который привез к нам эту гору мяса, я оказался почти трезвым, ты оказалась на месте… И сегодня… Валя, ты не представляешь, сколько раз мне сегодня просто повезло… будто не я делал эту операцию, а кто-то руководил мною. — Глаза Овсова были полны недоумения. — Я бы не смог все повторить… Опять же наш юный друг, этот практикант, умудрился не грохнуться в обморок… Какая-никакая, а все поддержка. Нет, — Овсов тяжело повел головой из стороны в сторону, — нет, тут все к одному, все говорит только об одном…

— О чем же все это говорит?

— Это говорит о том, что вступили в действие силы противоположного направления, — размеренно проговорил Овсов, глядя в пол с такой пристальностью, будто видел там какие-то признаки, подтверждающие его вывод.

— Ну и слава богу, — легко ответила Валя, чтобы хоть как-то оборвать этот тягостный разговор, полный недомолвок и странных намеков на высшие силы. Она смотрела на мир проще и не хотела усложнять его.

Бросив взгляд на бутылку и убедившись, что она пуста, Овсов спрятал ее в тумбочку. За окном неожиданно громыхнуло — по жестяному карнизу застучали редкие тяжелые капли. Начинался дождь. Солнце, еще совсем недавно слепившее и заливавшее кабинет безжалостным светом, скрылось, и теперь на улице установился какой-то полумрак. Говорить не хотелось, перед глазами все еще лежало растерзанное тело, которое они всю ночь пытались сшить.

— Разрешите? — Занавеска у входа отодвинулась в сторону, и в проходе показался румяный парень в черной кожаной куртке и великоватых зеленых штанах. Затылок его был выстрижен, короткий ежик поднимался надо лбом.

— Ну? — проговорил Овсов, предлагая посетителю объясниться.

— Я, конечно, извиняюсь, — бойко начал парень, входя в кабинет, — но дело в том, что меня попросили заскочить к вам, узнать…

— Что вы хотите узнать? — спросил Овсов, чувствуя смутную неприязнь к этому гостю. Что-то в нем настораживало, у него была цель, о которой он не хотел говорить, — именно это почувствовал Овсов.

— К вам вчера доставили пострадавшего, — парень вопросительно посмотрел на Овсова. — После дорожной аварии.

— Доставили то, что от него осталось, — хмуро ответил Овсов.

— Но он жив? — И опять в голосе парня прозвучала двусмысленность — он хотел узнать нечто такое, о чем не мог спросить открыто.

— Кто он? При нем не оказалось документов. Мы даже не знаем, кому сообщить, куда позвонить… Кто этот человек?

Странно было видеть, как бойкий, самоуверенный парень вдруг смешался. Валя смотрела на него с нескрываемым удивлением. Она хотела было что-то сказать, но Овсов успел жестом ее остановить.

— Видите ли, — заговорил парень, справившись с неловкостью, — я проезжал мимо, меня попросили заехать к вам и узнать о состоянии пострадавшего.

— Родственники попросили?

— Да нельзя сказать, что они родственники… Друзья.

— Они хотят его забрать? — спросил Овсов.

— А его можно забрать? — И в голосе парня прозвучало облегчение. Он понял слова хирурга как подтверждение того, что пострадавший умер.

— Когда угодно, — сказал Овсов и сделал небрежный жест рукой. Дескать, о чем говорить. — Когда угодно, — повторил он.

— Ну что ж, — парень попятился к двери. — Я так и передам.

— Кому? — жестко спросил Овсов.

— Ну… этим… Друзьям.

— Оставьте их телефон, мы позвоним и скажем, когда они могут приехать.

— Хорошо, — парень полез было в карман, но остановился. — Они сами позвонят. Спасибо. У них будет много хлопот… В таких случаях всегда много хлопот… До свидания.

— Вы не хотите записать мой телефон? — спросил Овсов.

— Да, действительно, — опять парень захлопал ладошками по карманам. — А впрочем, ваш телефон узнать нетрудно… В любой справочной. Всего доброго!

— Как будет угодно, — холодно ответил Овсов и отвернулся к окну, по которому уже хлестали сильные частые струи дождя.

Парень, пятясь, вышел из кабинетика, быстро пересек ординаторскую и вышел в коридор с явным облегчением. Он опасался продолжения разговора, не мог ответить на вопросы, которые здесь были просты и уместны.

— Странный тип, — проговорила Валя.

— Немного есть, — кивнул Овсов.

— Я так и не поняла, чего он хотел?

— Он хотел убедиться, что наш клиент мертв. За этим и приходил. Можно сказать точнее — его за этим и присылали.

— Вы думаете… он из них? Из тех, кто расправился с нашим больным?

— Черт его знает! — в сердцах ответил Овсов. — Но мне он не понравился. Ему хотелось знать, что клиент мертв. Я дал ему повод так думать.

— А я и не поняла, — беспомощно улыбнулась Валя.

— Я сказал, что нашего клиента можно забирать когда угодно. Он понял так, что можно забирать труп. И тут же сбежал, подпрыгивая от счастья. Ему больше ничего не требовалось. Ему же было сказано — больной не опознан. Но он не пожелал назвать его, дать телефон, не сказал, куда и кому сообщить…

— Странный тип, — повторила Валя.

— У меня такое ощущение, что нас ждет еще немало странностей. — Овсов поднялся со стула и пересел к Вале на кушетку. — Ну его к черту! Забудь. Мы свое дело сделали. И настолько хорошо, насколько сумели. Теперь можно и дух перевести. — Он положил плотную руку Вале на плечи, и она тихонько, почти неуловимо качнулась к нему.

* * *

Простояв у окна, Андрей вернулся в купе и забрался на вторую полку. За окном быстро темнело, жаркое украинское солнце прямо на глазах опускалось в бесконечные поля еще не убранных подсолнухов. Когда совсем стемнело и свет станционных фонарей стал резко бить по глазам, Андрей затянул окно клеенчатой шторой. В купе установилась полнейшая темнота. В темноте было легче и засыпать, и думать. А единственное, о чем он думал последний год, это о собственном возвращении. Он представлял его много раз во всех подробностях, десятки раз поговорил со всеми, кого помнил, к кому стремился, с кем уже никогда не встретится. Каждый раз, когда в своих воспоминаниях он добирался до Светы, до тех печальных событий, которые произошли с ними год назад, словно какой-то несуразный ком застревал в душе, и тогда Андрея пугала сама мысль о возвращении — он опасался встретить Свету в городе. Да, это было. Зная, что она погибла, что похоронена, он тем не менее иногда всерьез думал о том, как неожиданно встретит ее на улице, в магазине, в парке. Она еще жила в нем, и он не мог ничего с этим поделать. Да, откровенно говоря, он и не стремился изгнать ее из своей души, из своих мыслей, даже наслаждаясь своими нездоровыми фантазиями.

Вначале он устроился на работу в автоколонну, где его тетка работала диспетчером, исправно выполнял свои обязанности, но дружбы ни с кем не заводил, в пьянках не участвовал. Пригнав машину в гараж и сдав ключи, тут же уходил домой. И было еще одно место, куда он торопился после работы, — секция каратистов. Вот там, в полуподвале пятиэтажки, он выкладывался полностью, доводя себя до изнеможения. Не существовало причины, из-за которой он мог бы пропустить занятие, уклониться от тренировки, позволить себе дольше поспать или раньше лечь. Учебные схватки, часто довольно жесткие, отвлекали его от прошлогодних событий, и он втянулся в этот образ жизни, привязался к нему, как к наркотику, который неизменно давал если не утешение, то забвение.

— К чему готовишься, Андрюша? — однажды спросил его тренер Станислав — человек с перебитым носом, с ушами, превратившимися в два сгустка хрящей, с печальными синими глазами.

— А что, заметно? — усмехнулся Андрей.

— Если спрашиваю, значит, заметно. Присаживайся, — Станислав похлопал узловатой ладошкой по мату, на котором сам сидел. — Дружбы, я смотрю, ты ни с кем не водишь, водку не пьешь, за девушками не ухлестываешь… Хочешь совет?

— Хочу.

— Остановись. Ты неплохо выглядишь, поднакачался, кое-чему научился…

— Нет, Станислав. Мое колесо уже покатилось, пусть катится.

— А в нашем городе надолго? — Станислав поглядывал по сторонам, словно и сам Андрей, и разговор не очень-то его интересовали. Так, сидим, обмениваемся словами, которые нас ни к чему не обязывают, потом разойдемся и забудем, о чем говорили. Такое примерно было у него выражение.

— Как получится…

— Ну что ж… — Станислав помолчал. — А всерьез… По-настоящему… этим делом, — он кивнул в сторону ребят, которые увлеченно швыряли друг друга об пол, — не хочешь заняться?

— Хочу.

Станислав поднялся, подошел к ребятам, бросил наземь одного, второго, что-то медленно показал — куда идет рука, куда клонится корпус, как взлетает вверх нога. А вернувшись к Андрею, как ни в чем не бывало произнес:

— Знаю одного китайца… Хороший мастер. Хиленький, тощенький, всем кланяется, извиняется… Но тронуть его, обидеть, оскорбить… Иногда он берет учеников… Но не с улицы. Могу поговорить о тебе… Хочешь?

— Да.

— Долларами берет.

— Пусть.

— У тебя они есть?

— Неважно, — Андрей передернул плечами, видимо, вопрос Станислава задел какую-то его болевую точку. — Если он берет доллары, он их получит.

— И ты не спрашиваешь, сколько берет? — Станислав посмотрел на Андрея с явным интересом.

— Не спрашиваю.

— Ты ему понравишься! — Станислав улыбнулся.

— Чем?

— Он разговаривает так же, как и ты. Без лишних слов.

— Когда пойдем?

— Подожди… Ты не представляешь, о чем я говорю… То, что ты получишь от китайца… Если, конечно, получишь… Очень опасно. Ты сделаешься опасным.

— Для кого?

— Хм… Для окружающих. Если станет известно, что ты брал у него уроки, занимался… Пригласят для разговора в какую-нибудь организацию, внесут в какие-нибудь списки, могут предупредить, предложить…

— Не станет, — сказал Андрей, не сводя глаз с ребят на жестком ковре.

— Что не станет? — не понял Станислав.

— Известно не станет.

— А! — И тренер, повидавший многое, со свернутым носом и с кистями рук, усыпанными хрящевыми наростами, делавшими кулак не то кувалдой, не то булавой, посмотрел на Андрея озадаченно. — Послушай… Ты недавно в нашем городе… Я не знаю, откуда ты приехал, что тебя заставило… но здесь не останешься.

— Это видно?

— Ты не заводишь связей. Я немного тебя узнал в этом зале, на этих матах… Мне бы хотелось верить, что ты с толком распорядишься оружием, которое тебе даст китаец… Что ты не станешь вышибалой, наемным убийцей…

— Не стану. — Андрей в упор посмотрел в синие глаза тренера, словно удивляясь, что приходится столь простые вещи повторять несколько раз.

— У тебя что-то случилось в жизни?

— Да.

— И ты еще там?

— Да.

— Хочешь расквитаться?

— Уже.

— А здесь… Скрываешься?

— Нет. Я же на работе, прописан… Со своими документами. Нет, я не скрываюсь. С этим у меня все в порядке.

— Это хорошо, — кивнул Станислав.

— Веди меня к своему китайцу, Слава… Все будет нормально.

— Готовь тысячу долларов.

Китаец Чан жил в маленьком частном домике с вишневым садом. Участок был огорожен забором, вдоль которого росли густые кусты, полностью скрывающие от прохожих и дворик, и сад, и все, что в саду происходило. Площадка для занятий была под деревьями, здесь же стоял плетеный столик с самоваром и банкой вишневого варенья. Под вишнями за этим столиком и сидели на следующий день Андрей, Станислав и Чан. Китаец пил чай вприкуску, улыбался, кивал головой. Был он лет пятидесяти, впрочем ему можно было дать и сорок лет, и шестьдесят. На нем была полотняная рубашка, свободные штаны и какие-то шлепанцы. Андрей с некоторым сомнением смотрел на худые, беспомощные руки китайца. Тот поймал его взгляд, улыбнулся виновато, успокаивающе положил свою смуглую ладонь на плечо.

— Когда начнем? — спросил Андрей, прерывая затянувшееся молчание — все пили чай, прихлебывали и щурились на мелкие лучики солнца, пробивающиеся сквозь вишневую листву.

— Сейчас, — ответил китаец и опять виновато улыбнулся.

— Деньги, — напомнил Станислав.

Андрей вынул из кармана десять зеленоватых бумажек и молча положил их на стол. Китаец с легкой небрежностью сдвинул деньги на край стола и продолжал пить чай. Взглянув на Андрея, он сказал, улыбнувшись:

— Ты хороший человек… Я вижу… Не злой, не глупый, не спесивый… Это хорошо, — китаец успокаивающе похлопал Андрея по руке. И Андрей почувствовал, как что-то нахлынуло на него, он с трудом удержался, чтобы не расплакаться, даже вынужден был прикрыть глаза чашкой. Китаец уже без улыбки опять похлопал его своей смуглой ладошкой — все, дескать, в порядке. Он сделал неприметный знак Станиславу, и тот сразу же поднялся, оставив чашку, пожал руку китайцу, подмигнул Андрею и ушел.

Андрей и раньше замечал за собой слабость — он готов заплакать при самом невинном проявлении сочувствия к нему, поддержки. Он все еще находился во взвинченном состоянии, напряжение событий прошлого года не покидало его.

— Есть время, — сказал китаец, глядя в пространство вишневого сада, — и есть человек. И больше ничего нет. Время и человек.

Не зная, что ответить, Андрей согласно кивнул.

— Мертвые остаются с нами, — сказал китаец, глядя Андрею в глаза. — Они всегда с нами, — он невесомым движением ладошки сделал круг вокруг себя.

Андрей опять кивнул.

— Им нравится, когда мы помним их и думаем о них хорошо, — Чан испытующе посмотрел на Андрея, словно желал убедиться, что тот слышит его, понимает, согласен с ним. — Им нравится, когда мы живем хорошо. — Чан замолчал, решив, видимо, что для первого раза сказал достаточно.

— А что значит жить хорошо? — спросил Андрей.

— Жить хорошо? — Китаец чуть шевельнул почти незаметными бровями. — Не ссориться с собой, не обижать себя, не обманывать себя… Это им нравится.

Андрей опять промолчал, не чувствуя себя готовым к такому разговору. И что-то подсказало — китаец прав, он произнес слова, которые ему хотелось услышать.

— Пошли, — сказал Чан. — Тебе надо переодеться.

Занятия начались немедленно и продолжались три месяца. Андрей даже не заметил, как промелькнуло жаркое лето, как наступила осень, сухая, ясная, теплая осень украинских степей. Китаец потребовал, чтобы Андрей приходил к нему через день, но обязательно. Пришлось уволиться с автобазы, поскольку дальние рейсы не позволяли выдерживать это условие. Когда закончились три месяца, он отнес китайцу еще тысячу долларов, и занятия продолжались. Но теперь уже каждый день. Андрей чувствовал, что меняется. Он стал сдержаннее, невозмутимее, спокойнее. Чай перед занятием и немногословные откровения китайца были не просто приятны, они стали необходимы, и Андрей уже с утра думал о том, как он приедет в вишневый сад, как они с Чаном выпьют чаю, посидят молча, как Чан скажет что-то новое или продолжит вчерашние свои слова. Однажды, когда Андрей опаздывал и вбежал в сад запыхавшись, он увидел, что китаец уже сидит на своем месте, пьет чай из блюдечка и смотрит черными глазами в ясное украинское небо.

Андрей поклонился, поздоровался, сел напротив.

— Опоздал немного, — сказал он.

— Опоздал, потому что торопился, — ответил китаец. — Не надо торопиться. За временем не угонишься. Уходит автобус — пусть уходит. Это не твой автобус. Улетает самолет — пусть летит. Это не твой самолет. Уходит девушка — пусть идет. Это не твоя девушка.

— А если умирает девушка? — неожиданно спросил Андрей.

— Значит, она не уходит, — Чан твердо посмотрел Андрею в глаза. — Она остается.

— Со мной?

— С тобой.

Андрей невольно оглянулся, но, кроме трепещущих на земле и в листве солнечных бликов, ничего не увидел. И, смешавшись, поднял к лицу чашку.

— Она здесь, — сказал китаец чуть слышно. — Я ее вижу. Ты мне не веришь? — спросил он, поймав ускользающий взгляд Андрея. — Тебе сказать, какая она?

— Да.

— У нее длинные рыжие волосы. На ней синие джинсы и полотняная куртка с «молниями»…

— Она что-нибудь говорит?

— Молчит, — сказал китаец, глядя в вишневую листву.

— Зачем она здесь? — Андрей спросил, не поднимая глаз от стола, — он боялся столкнуться взглядом со Светой.

— Ты сам ее вызвал. Все время вызываешь… Не отпускаешь…

— Это плохо?

— Для тебя плохо.

— Она хочет, чтобы я ее отпустил? — в голосе Андрея невольно прозвучала обида.

— Нет, — ответил китаец.

— Как же мне быть?

— Живи, — ответил Чан, и Андрей понял, что продолжать этот разговор не следует, что-то подсказывало — остановись. Но он не мог не задать еще один вопрос.

— Скажи… Ты можешь научит меня видеть подобные вещи?

— Да, — помолчав, ответил китаец. — Но это слишком…

— Дорого? — уточнил Андрей.

— Нет. — Китаец сделал отбрасывающий жест рукой, словно его заподозрили в чем-то недостойном. — Это слишком долго, опасно, потребует много жертв от тебя. Ты молод, тебе рано видеть… И потом… должно быть позволение высших сил, — закончил китаец.

— Как я буду знать, что такое позволение есть?

— Если позволение будет, ты узнаешь. Однажды проснешься и почувствуешь — можно. А если спрашиваешь, значит, рано. Собираешься уехать? — неожиданно спросил Чан.

— Откуда ты знаешь? — изумился Андрей.

— Поезжай, — с какой-то отстраненностью произнес китаец, закрыв глаза. По лицу его скользили солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь листву. — Пора.

— Я привык к тебе…

— Это хорошо.

— Мы еще увидимся?

— Ты опять приедешь сюда… Застанешь меня живым или мертвым, но увидимся, — произнес китаец странноватые слова и улыбнулся виновато.

* * *

За неделю Андрей собрался, купил билет, попрощался с теткой и выехал в свой город. И теперь, глядя со второй полки на знакомые пригороды, почувствовал, что все еще не избавился от оцепенения в душе. Без радости возвращался, настороженно, с опаской. Его никто не встречал, он не сообщил о своем приезде даже матери. В купе молча собрался, кивнул попутчикам и вышел на перрон. Домой отправился пешком. И, проходя квартал за кварталом, словно здоровался с городом.

Едва позвонил в дверь, мать открыла тут же, словно стояла и ждала его. Она припала к груди и на какое-то время замерла.

— Ну и слава богу, — проговорила наконец. — И слава богу… И ладно. И хорошо.

Андрей бросил на вешалку куртку, сумку оставил на полу, присел к кухонному столику.

— Как тут у вас?

— Все хорошо, Андрюша, все хорошо.

— Никто не искал, никто не звонил, никому я не нужен?

— Вроде не звонили… Все знают, что тебя нет в городе… Чего звонить…

— Опустел, значит, город, обезлюдел.

— Не скажи… Такие толпы по магазинам носятся — того и гляди затопчут! А знаешь… — обернулась мать от плиты, — был звонок… Совсем недавно… Как же он назвался? Тут у меня записано на календаре… Вот, Павел Николаевич. Знаешь такого?

— Встречались.

— Он хороший человек?

— Надеюсь. Ничего не передавал?

— Спросил, когда возвращаешься.

— А ты?

— Не знаю, говорю… Я ведь и в самом деле не знала, когда приедешь… Предложила ему оставить телефон — отказался. Сказал, что ты знаешь, как его найти.

— Найду, — обронил Андрей.

— А больше вроде никто не звонил. — Мать попыталась продолжить разговор, но Андрей замолчал.

А уже вечером, погуляв по городу, начав потихоньку привыкать к нему, набрался наконец решимости позвонить родителям Светы. Он понимал, что звонить все равно придется, и чем быстрее это сделать, тем лучше. Иначе он будет думать только об этом звонке, только к нему готовиться, только его опасаться. Дождавшись, когда мать выйдет на кухню, он набрал знакомый номер. Трубку поднял отец Светы, и Андрей поразился перемене — его голос был почти старческий.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич… Это Андрей.

— Андрей? Простите… Какой Андрей?

— Не узнаете, Сергей Николаевич?

— А… Теперь вот узнал. — На другом конце провода наступило молчание, и чем дольше оно тянулось, тем становилось тягостнее. Андрей понял, что разговора не получится.

— Я только сегодня приехал… И вот решил позвонить…

— Понятно… Проветрился, значит, немного, развеялся… Спасибо, что не забыл, очень приятно.

— Как я мог забыть, Сергей Николаевич!

— Вот и я говорю… Только вот что, Андрей… Не надо больше звонить. Знакомство исчерпано, воспоминания, связанные с тобой, радостными не назовешь… Живи себе. — Из трубки послышались частые короткие гудки.

Андрей осторожно положил трубку на рычаги и остался неподвижно сидеть у телефона. Ничто не изменилось в его лице, во взгляде, в позе. Человек, взглянувший на него со стороны, увидел бы лишь невозмутимость Андрея, спокойствие, хотя точнее было бы назвать это состояние какой-то окаменелостью. Этому он научился у китайца. Радость ли у тебя, горе, испуган ты, подавлен, торжествуешь победу — твои чувства пусть клокочут внутри. Единственное, по чему можно было догадаться о волнении Чана, — он вскидывал голову, словно подставляя лицо под удары, от которых не уклонялся, которыми скорее упивался. И вот сейчас, услышав короткие гудки, положив трубку на рычаги, Андрей незаметно для самого себя вскинул подбородок. Бейте, дескать. Заслужил.

Был ли он потрясен разговором, обескуражен, сражен? Нет. Более того, наступило горькое удовлетворение. Незаслуженная обида всегда освобождает человека для действий свободных и раскованных. Он сделал то, что считал необходимым, он позвонил, и только он один знает, чего ему это стоило, он произнес слова, которые казались ему уместными. Он сделал свое дело. С ним не пожелали разговаривать? Как будет угодно.

— Пей до дна, — говорил в таких случаях Чан. — Ты должен выпить до дна любую чашу, которую тебе подносит судьба. Вино это, молоко или яд — пей. Горе, обида, бедность, отчаяние — пей до дна. И если судьба дарит любовь, дарит радость, самую малую, радость утреннего пробуждения, радость при виде восхода солнца или отблеска луны на вишневых листьях — пей до дна.

Андрей не раз убеждался, что китаец прав. И не стремился смягчить себе боль, уйти от неприятного разговора, уклониться от опасной встречи. Все, что предлагала ему судьба, он выпивал до дна, спокойно, смиренно.

Едва ли прошло более получаса после разговора с отцом Светы, и он снова набрал номер — позвонил Пафнутьеву. Но за прошедший год его номер изменился, пришлось объясняться с секретаршей, набирать еще номер, еще… И наконец в трубке прозвучал почти забытый голос следователя.

— Павел Николаевич? Здравствуйте… Это Андрей.

— Какой Андрей?

— Тот самый, — ответ невольно получился излишне самоуверенным, но не подвернулось других слов, да Андрей и не знал, как объяснить, кто он такой — он еще не пришел в себя после предыдущего разговора.

— Да? — Пафнутьев задумался, помолчал, что-то подсказывало ему, что трубку бросать не следует. И вспомнил. — Андрей? Это ты? Елки-моталки, как давно я тебя не видел!

— Сегодня приехал, — Андрей облегченно перевел дух — он опасался, что и здесь получит разворот.

— Из-за границы?

— Да… С Украины.

— Как Украина?

— Хиреет.

— Ну что ж, — раздумчиво произнес Пафнутьев. — Зато свое государство. И никто не заставляет москалям поганым сало отдавать.

— Сами отдают, — усмехнулся Андрей. — Все поезда забиты бабками с салом.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Ну да ладно… Какие планы?

— Никаких. Мама сказала, что вы звонили, вот я и решил, что…

— Молодец! Повидаемся?

— А надо ли?

— Старик! Я тебя не узнаю! Разве нам не о чем поговорить?

— А разве есть? — Андрей все еще опасался безразличия Пафнутьева.

— Да! — закричал в трубку следователь. — У нас с тобой прекрасный повод для встречи! У нас куча незаконченных дел!

— Какие дела? — Андрей растерялся от неожиданности. — Разве они не закрыты? — голос его дрогнул, и Пафнутьев понял, что парень до сих пор опасается последствий прошлогодних событий.

— Старик, слушай меня внимательно, — размеренно заговорил Пафнутьев. — Прошлый раз, когда мы встречались с тобой на природе, помнишь? Так вот, я дал тебе слово или, скажем проще, — обещание, кое с кем разобраться.

— Помню.

— Обещания я не выполнил. Виноват. Но и не отказался от него. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

Только после общения с китайцем Андрей понял, насколько полны смыслом самые простые слова — «да» и «нет». Люди нередко произносят сотни умных, тонких, многозначительных слов с одной целью — не обронить одно из этих коротеньких слов. И вот Андрей, оценив их силу, частенько даже злоупотреблял ими, но никто не возражал, потому что действительно просто разговаривать с человеком, который может вот так легко сказать — да или нет. Сразу обнажается суть разговора и суть взаимоотношений.

— Мы продолжаем наши игры? — спросил Пафнутьев.

— Да, — сказал Андрей.

И Пафнутьев даже рассмеялся от удовольствия.

— Какой же ты молодец! Ты тверд в своем решении?

— У меня нет других дел.

— На этой земле? — улыбнулся Пафнутьев.

— Да.

— Ну, старик, ты даешь! Ты не стал разговорчивее. Но это хорошо. Столько вокруг развелось пустобрехов… Старикам Светы не звонил?

— Звонил.

— Это правильно. Поговорили? Как они?

— Отшили.

— Это они напрасно.

— Нет, все правильно. Со мной им нельзя иначе. Я для них как дурное привидение из прошлой жизни. Гнать меня надо и креститься после этого.

— Ладно, Андрей… Не кори себя, разберемся. Нам со многим надо разобраться.

— Я правильно понял — мы продолжаем?

— Не так круто, конечно, как в прошлом году, но… Направление прежнее.

— Круто не круто… Жизнь покажет, Павел Николаевич.

— Жду тебя завтра утром, — уклонился Пафнутьев от уточнения. — Кабинет у меня другой, но ты парень сообразительный, найдешь. Тем более что табличка на дверях.

— Приду, — сказал Андрей.

Положив трубку, он остался сидеть у телефона, наслаждаясь чувством облегчения, которое охватило его после разговора со следователем. Последнее время Андрея угнетала странная скованность — вернувшись в свой город, он чувствовал себя не просто чужим, а отторгнутым, чуть ли не проклятым. Теперь же все встало на свои места. Есть человек, который ждет его, который придаст смысл его жизни. И было еще одно обстоятельство — этот человек был из его прежней жизни. Только там, на Украине, он в полной мере осознал то, что сделал для него Пафнутьев. Андрей даже представить себе не мог, как тому удалось вывести его из уголовного дела, как удалось завершить это дело, отпустив на свободу преступника, уложившего нескольких человек. И то, что следователь не бросил трубку, а, более того, охотно поговорил, пересыпая разговор радостными криками, успокоило Андрея. Все хорошо, все идет как надо, и он, Андрей, должен быть чистым, надежным и смиренным. Это он вынес из общения с китайцем Чаном — надо быть чистым, надежным и смиренным.

* * *

Осень наступила раньше обычного, но, словно убедившись в своей силе, не торопилась все подчинить и во все вмешаться. Дни стояли прохладные, но солнечные и сухие. Листва желтела, оставаясь на деревьях, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь красные, оранжевые, желтые листья, казались теплыми, и вообще в природе установилась атмосфера какого-то благодушия. Проходили дни за днями, погода не менялась, и лишь изредка короткие дожди освежали воздух и листву.

Криминальная обстановка в городе оставалась постоянной, без больших перемен. Ежесуточно угоняли десятки машин, находили две-три, да и то лишь те, которые похитили школьники младших классов, чтобы покататься и пошалить. Едва начинало темнеть, улицы и электрички быстро пустели и гость, нерасчетливо задержавшийся до восьми, до девяти вечера, оставался ночевать у хозяев, не решаясь воспользоваться транспортом. В электричках наутро находили отрезанные головы, в оставленных рюкзаках — руки, ноги, на обочинах — остальное. Поймали несколько людоедов. Один питался исключительно девочками, второй предпочитал любовниц. Отощавшие пенсионеры, роясь по утрам в мусорных ящиках, находили мертвых младенцев в целлофановых мешках — юные мамаши избавлялись от детей с какой-то остервенелостью, а пойманные за руку, дерзили в телекамеры, злобно смеялись, истерично рыдали, объясняя все беспросветностью своего существования — они не могли купить себе ни японского телевизора, ни турецкой кожаной куртки, не могли поехать на Канарские острова и посетить солнечную Грецию. А без этого жизнь казалась им пустой, дети — обузой, прохожие — врагами. Рыночные отношения безжалостно наступали на простодушную нравственность древнего народа. Президент время от времени исчезал на неделю-вторую, появлялся на телеэкранах с заплывшими глазами и говорил о великой дружбе с великой Америкой. Политические его недоброжелатели сидели в тюрьмах, а мордатые соратники обещали через два-три года падение страны замедлить.

Шел 1993 год.

* * *

Задача каждого была определена заранее, и каждый не один раз опробовал все, что от него требовалось. Поэтому все выполнялось четко, быстро, без суеты и неразберихи. Сынок должен был вскрыть дверь — это главное. Причем дверь должна быть вскрыта не только без шума, не только быстро, но и без повреждений, иначе будет испорчен товарный вид машины, потребуются новые расходы на ремонт и покраску, а многим покупателям это не нравится, многие попросту опасаются машин с подобными повреждениями, несмотря на безукоризненные документы.

Внешность Сынка ни у кого не вызывала подозрений. Был он невысокого роста, выглядел тщедушным, если не сказать хилым, а его чистое тонкое лицо с печальными глазами неизменно вызывало доверие всех, к кому он обращался. Но Сынок был непревзойденным мастером по вскрытию запертых автомашин, и не смущали его никакие хитроумные запоры, сигналы, сирены. Они скорее тешили его и возбуждали любопытство. Дружбы он ни с кем не водил, с остальными общался в минуты крайней необходимости и появлялся в группе за несколько минут до угона, а получив свою долю, исчезал.

Когда Сынок распахивал дверь, за руль тут же бухался Юрик — крупный, длинноволосый, причем волосы его были собраны на затылке в пучок, скреплены кожаным шнурком, а глубоко посаженные глаза, трепетные ноздри и нависший лоб еще более делали его похожим на известного певца Малинина. Похоже, Юрик сам прилагал усилия, чтобы подчеркивать сходство — и девушек это страшно возбуждало, да и самому нравилось, придавало значительность.

Когда Юрик оказывался за рулем, Сынок уже должен был сидеть справа — в его обязанности входило помочь завести мотор. Если все шло нормально, по плану, вдвоем они и скрывались на машине. Но если возникали сбои, появлялось препятствие, в дело вступал Борис по кличке Боксер — коротко остриженный, с ежиком надо лбом, в черной куртке и зеленых штанах на вырост. Милиция, прохожие с неуместной своей участливостью, неожиданно возникший хозяин — все это лежало на нем. Отшить, успокоить, прикинуться простачком и направить погоню по ложному следу.

И только в самом крайнем случае, при явной угрозе срыва всей операции, должен появиться Амон, устранить помеху и исчезнуть. Амон был небольшого роста, но широкоплечий, одевался во все черное и сам был смуглый, с настороженным взглядом, с редковатыми, но крепкими зубами. Его побаивались даже свои, опасаясь произнести нечто такое, что ненароком зацепит его, обидит, а когда обижается Амон, что его зацепит — предсказать было невозможно. Уже начало темнеть, и желтоватые осенние сумерки сгустились между домами. Первым появился Амон. Медленно прошел вдоль дома, где, по всей видимости, и жил хозяин машины, обошел двор и, не найдя ничего настораживающего, расположился на скамейке, закинув ногу на ногу. Рядом молодой папаша в полотняной куртке возился с дитем. Ухватившись за указательный палец отца, малыш в сером комбинезончике и вязаной шапочке усердно вышагивал вдоль скамейки, сосредоточенно глядя себе под ноги.

— Закурить не найдется? — спросил молодой отец, проходя мимо Амона.

— Не курю, — ответил тот, глядя в сторону.

— Это правильно, — парню, видимо, хотелось поговорить. — Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, — рассмеялся он.

— Помрет, — кивнул Амон, не очень-то вникая в слова — он был озабочен появлением Сынка и Юрика. Те, не торопясь, шли по дорожке вдоль дома, приглядываясь к стоявшей у торца дома серой «девятке».

— Володя! — раздался из окна звонкий женский голос. — Идите домой! Хватит гулять! Ужин стынет!

Отец и малыш одновременно подняли головы и улыбнулись — это их звали.

— Идем! — крикнул папаша, подмигнув Амону — извини, дескать. — Начальство зовет, — улыбчиво пояснил отец, показав пальцем вверх, не то на пятый этаж дома, не то в осеннее небо.

Амон не ответил, неотрывно глядя на возню Сынка и Юрика у машины. И папаша, не услышав отзыва на свои слова, обернулся и, увидев, как напряженно Амон смотрит в кусты, тоже взглянул туда. Он не сразу понял, что происходит, а когда до него дошло, что идет угон, что вскрывают машину, он, не раздумывая, оставив малыша на дорожке, бросился к машине.

— Елки-моталки! — успел крикнуть он Амону. — Машину угоняют!

Когда он подбежал к машине, Юрик уже сидел за рулем, а Сынок справа от него. Парень рванул дверь на себя и с какой-то необыкновенной ловкостью выволок Юрика из машины. Тот не успел ничего сообразить, как получил сокрушительный удар в челюсть и тут же рухнул в желтую листву. После этого парень с той же легкостью выволок из машины и Сынка. К ним бросился из кустов Боксер, но, получив сильный удар ногой в живот, не успел ничего предпринять. Парень действительно оказался бойцом. Пока Боксер сипел, согнувшись пополам, пока медленно поднимался, приходя в себя, Юрик, пока дергался Сынок в сильных руках парня, со скамейки раздумчиво поднялся Амон и неторопливой, тягучей походкой направился к месту схватки. Какая-то замедленность, если не леность, была во всех его движениях. Ухватив покрепче вырывающегося Сынка, парень обернулся и увидел Амона.

— Видал, ловкачи! — весело крикнул он. — У соседа решили «девятку» угнать. Сейчас мы с ними разберемся!

— Разберемся, — проговорил Амон чуть слышно, скорее про себя, и, приблизившись к парню сзади, крякнув, всадил ему нож в спину чуть повыше пояса. Для верности он еще и провернул его там, во внутренностях, и выдернул. Подхватив Сынка из слабеющих рук парня, Амон швырнул его к машине. Сынок упал прямо на сиденье и тут же начал возиться с ключом зажигания. Приковылял к машине и бухнулся на заднее сиденье все еще согнутый пополам Боксер, неуверенно сел рядом с Сынком Юрик.

Парень умирал на глазах. Известково-серая бледность покрыла лицо, жизнь из него уходила в какие-то секунды. Амон чуть сонно взглянул на него, хотел было нанести еще один удар, но передумал, в этом уже не было надобности. Он лишь наклонился, поднял полу куртки и тщательно вытер свой нож. Еще раз обернувшись на умирающего, он все с той же ленцой подошел к машине, уселся на заднее сиденье и захлопнул дверцу. В зеркало он видел, как к мертвому подошел сынишка и улыбчиво начал дергать его за куртку, решив, что отец хочет поиграть с ним.

— Спокойнее, Сынок, — сказал Амон, откидываясь на спинку и закрывая глаза. — Не надо так сильно волноваться. — Весь его вид производил впечатление страшно уставшего человека. — А то машина не заведется.

— Ты свое сделал? — оскалился Юрик, сидевший рядом с Сынком. — Вот и сиди. И не воняй!

— Воняешь ты, — чуть раздвинулись в улыбке губы Амона. — Из штанов вонь идет… Не забудь сменить, когда приедем…

— Знаешь что?!

— Скорость превышать не надо. — Амон так и не открыл глаз. — В городе скорость не должна превышать шестьдесят километров в час.

— Заткнись, Амон.

— Откуда появился этот тип в куртке? — спросил молчавший до сих пор Боксер. Он наконец отдышался и смог заговорить.

— Сосед, — ответил Амон. — Он не должен был появиться.

— А ты зачем? — спросил Юрик, остывая. Машина к этому времени выехала на проезжую часть, влилась в общий поток и уже не вызывала подозрений.

— Если я появляюсь, значит, подготовка была плохая, — сказал Амон. — Значит, кто-то плохо сделал свое дело. Время выбрано неправильное, много выпили вечером, много мяса кушали, много девочек щупали… Дело сделай — потом щупай, — он опять улыбнулся, показав редковатые зубы.

— Мы бы и сами справились… Ты не должен был появляться… А теперь — мокруха… С шефом будешь разговаривать сам.

— Моя плохо говорит, — улыбнулся Амон, сознательно коверкая слова. — Моя молчать будет. Твоя будет говорить с шефом. Твоя будет улыбаться, извиняться, руки в стороны разводить… Моя спать будет.

— Ты его убил?

— Думаю, да.

— Зачем?

— Сильно машина хорошая.

— Я спрашиваю — убивать зачем?

— Моя не знает. Ножик спроси. Твоя не знала, что у меня ножик в кармане? Твоя думала, у меня член в кармане?

— Похоже, что у тебя и в голове, кроме члена, ничего нет, — ответил Юрик зло и тут же пожалел об этом. Он надеялся, что Амон не заметит оскорбления, но Амон все замечал, особенно оскорбления. И не прощал. Он мало говорил, и поэтому никогда нельзя было знать наверняка, что он услышал, что понял, как к чему относится.

— Нехорошо говоришь, — сказал Амон после долгого молчания. За это время машина остановилась перед красным фонарем светофора, снова двинулась, снова остановилась, и лишь тогда в наступившей тишине Амон произнес свои слова. — Нехорошо говоришь, — повторил он чуть тише. — Моя обиделась.

— Перестань, Амон, — Боксер легонько похлопал его по коленке. — Мы все свои ребята, заняты одним делом, чего обижаться? Сегодня у него слово сорвалось, завтра у тебя…

— У меня слова не срываются, — Амон опять перешел на правильный язык. — У меня другое может сорваться.

— Это что же? — беззаботно улыбнулся Сынок.

— Моя молчит. Моя устала.

— Приехали, — сказал Юрик, подвигав плечами, поправив пучок волос на затылке.

Машина ехала по дороге, расположенной на возвышении, а внизу простиралась бесконечная, чуть ли не до горизонта чешуйчатая поверхность гаражей красновато-ржавого цвета. Прошел мелкий осенний дождь, и чешуинки крыш поблескивали в желтоватом свете заката. Гаражи были изрезаны бесконечными проездами, тупиковыми переулочками, к некоторым гаражам тянулись дорожки, полные осенней грязи, кое-где успели проложить асфальт, кое-где уже успели его разъездить. В это железное скопище въезжали через десятки ворот, через сотни мест можно было из него выехать. Никто не знал наверняка, сколько здесь машин, сколько гаражей, что здесь происходит и кто обитает. Здесь нетрудно было спрятать сотню машин, и никто бы никогда не смог их обнаружить. По некоторым дорожкам выезжали проржавевшие «Мерседесы», по другим въезжали новые «девятки», по третьей волокли обглоданный скелет «Волги», и во всем чувствовалась непрекращающаяся напряженная жизнь. Когда стемнело, во многих гаражах стали заметны вспышки электросварок, слышался надсадный вой мощных моторов, визжали шлифовальные круги, время от времени раздавались гулкие удары кувалды.

Это могло показаться странным новому человеку, но с наступлением темноты вся эта деятельность не только не затихала, а, кажется, приобретала еще больший накал, какую-то судорожную спешку. На незнакомых смотрели подозрительно, долго уточняли и переспрашивали, кто нужен, зачем, по какому поводу, и, только убедившись в полной безвредности человека, немногословно объясняли, как найти шустрого жестянщика, где обитает маляр, который к утру перекрасит машину в любой мыслимый цвет, где найти колесо к «Опелю», карбюратор к «Вольво», где можно купить водки, познакомиться с девочкой, продать доллары, получить визу в Польшу или в Литву…

«Девятка», некоторое время переваливаясь с боку на бок, пробиралась узким проездом, останавливалась, ожидая, пока закроют ворота гаражей, иначе невозможно было протиснуться в узком проезде, потом уперлась в железные ржавые ворота на замке. Боксер, выскочив из машины, быстро открыл замок, распахнул ворота, а едва «девятка» протиснулась в них, тут же снова повесил замок на место. Вязкая жижа, покрывавшая дорогу, тут же затягивала все следы, и установить, когда последний раз проехала здесь машина — час назад, год назад, — это уже было невозможно. Боксер снова прыгнул в машину, и она двинулась дальше, въехала в улочку пошире и продолжала пробираться неслышно, с одними лишь тусклыми габаритными огнями, и наконец скользнула в какой-то ржавый мятый гараж. Ворота тут же закрылись, громыхнули в петлях два лома, запершие их намертво. Несмотря на неказистый вид снаружи, гараж внутри был на удивление обустроен — достаточный свет, освещенная яма, стеллажи вдоль стен, под потолком балка с передвигающимся подъемником. И все было в прекрасном состоянии — чистое, смазанное, действующее. В задней стенке гаража виднелась дверь, и из-под нее выбивался яркий свет — видимо, там было еще одно помещение, более благоустроенное.

Машину ждали несколько человек. Едва она остановилась над ямой и все сидевшие в ней тут же удалились через железную дверь в соседнее помещение, ожидавшие, вооруженные отличным инструментом, немедленно принялись за дело. Это были настоящие мастера, профессионалы в нелегком своем промысле. Они были трезвы, выбриты и молчаливы. Приподняв машину на четырех домкратах, они тут же свинтили все четыре колеса. Вряд ли на это ушло более трех минут. За несколько минут были сняты и все четыре дверцы. Машина обнажалась прямо на глазах, превращаясь в беспомощный и какой-то жалкий скелет. Без колес, без дверей, со снятым капотом, свинченными фарами, она выглядела так, словно ее обглодало какое-то чудовище. Все, что снималось с машины, тут же через незаметную дверь выносилось из гаража и укладывалось на прицеп. Через десять минут, когда на него погрузили сиденья и закрепили их уже приготовленными тросами, его подсоединили к подошедшему «Москвичу», и он тут же отбыл, словно провалился в темноту. Когда через полчаса «Москвич» с прицепом подъехал к гаражу, на него с помощью лебедки погрузили мотор «девятки». Все стеклянные, электрические, пластмассовые детали, приборы, счетчики, датчики были аккуратно упакованы в картонные коробки и тоже загружены в прицеп.

За все это время ни один из рабочих не закурил, не отошел в сторону отдохнуть, не произнес ни единого слова. Вряд ли прошло больше часа с того момента, когда «девятка» въехала в это помещение, но теперь над ямой на четырех домкратах стояла лишь рама — все, что осталось от роскошной «девятки» цвета мокрого асфальта. В третий заезд на прицеп погрузили и раму. «Москвич» тут же выехал с освещенного пятачка и растворился в темноте.

«Девятки» не стало.

И в тот момент в соседнем с гаражом помещении, в котором на диване и в двух креслах расположились угонщики, зазвенел телефон. Трубку поднял Юрик.

— Как дела? — прозвучал негромкий спокойный голос.

— Все в порядке.

— Есть проблемы.

— Амон…

— Знаю.

— Погорячился немного…

— Знаю! — раздраженно повторил голос. — А сейчас как?

— Вроде заканчивают ребята.

— Товар?

— Все сдали.

— Хорошо. Зайди ко мне сегодня.

— У нас ведь на вечер еще одно мероприятие…

— Вот после него и зайди.

— Амон идет с нами?

— Нет.

— Дать ему трубку?

— Не надо. Он тебе поверит.

— Он сегодня вообще мог бы и не возникать! С ним уже становится страшно разговаривать. Если так и дальше пойдет…

В трубке раздались частые гудки — собеседник прекратил разговор. Юрик недовольно повертел трубку перед глазами и с силой вдавил ее в рычаги. Обернувшись, увидел откинувшегося на диване Амона. Тот улыбался с закрытыми глазами.

— Нехорошо стучать, дорогой, — проговорил Амон.

— Отдыхай, дорогой, — ответил Юрик. Выйдя в гараж, он увидел лишь торчащие у ямы домкраты. Он всегда поражался мастерству механиков. — Через часок-второй опять можем подъехать, — сказал он.

— Подъезжайте, — сказал механик постарше и плотно прикрыл дверь, из которой выбивался свет. — Амон с вами?

— Шеф сказал, что может отдохнуть.

— Тогда ладно… — Механик облегченно вздохнул. — Не брали бы вы его вообще.

— Почему? — Юрик присел на деревянный брусок.

— А! — Слесарь махнул рукой, опасливо покосился на дверь. — Помощи никакой, одна кровища. Из-за него по ножу ходим… Одно дело — угон, другое — убийство.

— Шефу виднее.

— Ничего ему не виднее! Смотрите, ребята… А то знаешь, поговорка есть про веревочку, которая вилась-вилась да и оборвалась. Слышал?

— Ладно, хватит. Как говорит наш лучший друг Амон, моя твоя не понимай — иди к ядреной матери!

С ржавым душераздирающим скрипом дверь медленно открылась, и в светлом квадрате возникла низкорослая, широкоплечая фигура Амона. Он некоторое время молча смотрел на яму, на стеллажи, на которых остались лишь инструменты, потом его сонный взгляд скользнул в сторону Юрика, переместился дальше и наконец уперся в механика.

— Нехорошо говоришь, дорогой. Не надо больше так говорить.

— А как надо? — взвился тот.

— Как хочешь, дорогой. А так — не надо. Моя обижается.

Амон отступил на шаг в комнату, и дверь за ним с тем же невыносимым скрипом закрылась. Повернувшись к механику, Юрик развел руки в стороны — вот так-то, дескать.

* * *

Была уже глубокая ночь, часов около одиннадцати. Город в это время становился совершенно пустым. Засидевшиеся в гостях люди оставались на ночь, не решаясь выйти на улицу. И не осень была тому виной, не прошедший дождь, не похолодание — люди боялись за свою жизнь. Газеты каждый день сообщали о десятках квартирных краж, об убийствах и изнасилованиях, о перестрелках в центре города с применением автоматов, пулеметов, гранат. Обстановка мало чем отличалась от фронтовой или, уж во всяком случае, от оккупационной. К восьми вечера можно было встретить лишь загулявших приятелей да юнцов, которые по молодости и по глупости все никак не могли поверить, что и с ними может случиться что-то неприятное. Радость жизни оказывалась сильней предосторожности и доводов разума, но это продолжалось недолго — до первого ограбления, до первого изнасилования, до убийства человека, которого хорошо знал. Частники на машинах проносились без остановок, и не соблазняли, не трогали их сердца ни красотки в шубейках, ни старички с кошелками, ни мамаши с детишками — все это могли быть подсадные утки, специально выставленные, чтобы заставить водителя остановиться. А потом обычное сообщение в уголовной хронике — выехал и не вернулся. Среднего роста, средних лет, среднего телосложения…

Юрик шел чуть впереди, и его длинная изломанная тень путалась в ногах у Боксера и Сынка. Потом фонарь оказывался позади, и теперь уже Юрик топтал тени своих приятелей. Шли, не разговаривая, внутренне готовясь к тому делу, ради которого и вышли в это время. Не в самое лучшее время — к ночи повышалась бдительность владельцев машин, бдительность милиционеров, которые разъезжали на машинах по нескольку человек, не решаясь показываться в одиночку. Были вооружены они короткими десантными автоматами, переговаривались по рации, напряженно вглядываясь в темноту и каждый момент ожидая нападения — такие автоматы хотели бы иметь многие.

Последнее время люди разобрались в старых «Мерседесах» и «Опелях», покатались на них и успокоились — потянуло к отечественным «жигуленкам». И рэкетиров нечего дразнить собственным благополучием, да и починить всегда можно в случае какой-нибудь дорожной незадачи. А происшествий становилось все больше, атмосфера на дорогах устанавливалась прямо-таки грозовая. Грузовики в открытую охотились за легковушками, явно отдавая предпочтение иностранным моделям, поддавали их из шалости и озорства, от хорошего настроения и дурного воспитания, притирали к обочинам, вынуждая на полном ходу сворачивать на пашню, в лесок, в придорожные канавы. Те кувыркались, мялись, горели, а самосвалы шли дальше, весело попыхивая выхлопными трубами.

Что-то в приятелях настораживало редких прохожих, и все стремились обойти их стороной, спешно перебегали на противоположную сторону улицы, ныряли в ближайшие подворотни, якобы по нужде прятались в кусты, лишь бы пропустить, не столкнуться с лениво шагающей троицей. Прохожие напрасно их опасались — сегодня они никого не трогали. Цель была намечена заранее, и все трое хорошо знали, куда идут, зачем, и не отвлекались на мелочи. За сотню метров до цели они остановились, стараясь расположиться так, чтобы оказаться в тени — из многих окон за ними в этот миг наверняка наблюдают опасливые, настороженные взгляды автовладельцев.

— Слушай сюда, — сказал Юрик, подождав поотставших приятелей. Тяжелые надбровные дуги скрывали его глаза, и только в свете фонаря из-под бровей иногда вспыхивали маленькие искорки. — Даю установку…

— Да ладно тебе! — нервно перебил его Боксер. — Нашелся еще Кашпировский! Не трясись. Чую — все будет отлично.

— Заткнись! — проговорил Юрик, в возбуждении поправив пучок волос на затылке. — Я говорю это не для тебя и не для Сынка, понял? Говорю это для себя. Я сам хочу быть уверенным, что ты услышал, что требуется, и твоя дурь не помешает сделать дело. Повторяю — даю установку.

— Давай-давай, — кивнул Боксер с преувеличенным послушанием. — Умные слова всегда приятно слушать.

— Если перебьешь еще раз, возвращаемся. И я докладываю шефу, что дело не состоялось по твоей вине. Объясняйся с ним сам. Понял? — Юрик захватил на груди низкорослого Боксера все одежки и с силой притянул к себе. — Если ты задышишь громче обычного, я поворачиваюсь и ухожу. Морду твою я бить не буду. Вопросы есть?

— Виноват, — Боксер покорно склонил голову.

— Сынок?

— Все понял. Я и раньше все понимал.

— Делаю третью попытку… Клиент прибывает с минуты на минуту. Сынок подходит к нему в тот момент, когда тот откроет дверцу, чтобы выйти из машины. Сынок подходит к нему с самыми вежливыми словами, которые только найдутся в его красивенькой головке…

— Обижаешь, Юрик, — успел вставить Сынок, но негромко, чтобы не прервать наставления Юрика.

— Ты говоришь: «Извините, пожалуйста…» Или что-то в этом роде. Он поворачивает к тебе свою поганую физиономию, и ты тут же, в ту же секунду пускаешь ему в глаза струю газа. Но смотри не перестарайся, иначе мы сами не сможем потом сесть в машину. Пока клиент страдает и мается, Боксер берет его за шиворот и оттаскивает в сторону. Можно к нему даже слегка приложиться, если он почувствует себя недостаточно плохо. Но предупреждаю — осторожно. Одна мокруха у нас сегодня уже есть.

— Амон… — начал было Сынок, но Юрик остановил его:

— Заткнись. Амона здесь нет. Здесь мы. Боксер отволакивает старика в сторону, Сынок в это время уже сидит справа, я за рулем. Сынок открывает заднюю дверцу и впускает Боксера. И сматываемся. Вопросы есть? — Юрик хмуро посмотрел на своих подчиненных. — Вопросов нет. А вот и он…

В конце улицы показались огни машины. Скорость была небольшая, водитель знал, что ему сейчас придется сворачивать во двор.

— Все-таки приятно иметь дело с точным человеком, — пробормотал Сынок.

— Разошлись, — скомандовал Юрик. — Боксер, ты с ним все-таки поосторожней. Человек он пожилой, сердечко наверняка слабенькое, головка тоже… По крови мы сегодняшний план уже выполнили. Главное — менять почерк. Запомните, делюсь заветным: все угоны должны быть различными.

Новенькая белая «семерка» мягко, почти бесшумно, въехала во двор, приблизилась к крайнему подъезду. Погасли фары, распахнулась передняя дверца, и в салоне вспыхнул несильный свет. В это время по дорожке к машине приблизился невысокий щуплый парнишка. Со стороны он мог показаться учеником восьмого-девятого класса и, наверно, поэтому не вызвал у водителя никаких опасений.

— Простите, пожалуйста, — обратился он к водителю, и тот доверчиво высунулся из машины. Это был пожилой человек с коротенькими седыми усами.

— Слушаю вас, молодой человек?

— Видите ли, — Сынок вплотную приблизился к водителю.

— Ну? — поощрительно улыбнулся тот.

И в этот момент прямо ему в лицо ударила сильная струя газа. Сынок приблизил баллончик к самому лицу водителя, поэтому рассеивания почти не было. Старик попытался было вдохнуть свежего воздуха, но Сынок ждал этого момента и ударил струей прямо в рот. После этого водитель бесшумно вывалился на мокрый, усыпанный листьями асфальт. Боксер тут же поволок безжизненное тело в сторону. Он даже с некоторой заботливостью втащил старика в кусты, но с таким расчетом, чтобы ноги его оставались на тротуаре, — тогда соседи увидят, вызовут «Скорую помощь», в общем, не дадут умереть. Но это произойдет только в том случае, если кто-то узнает. Случайный человек наверняка примет за пьяного и пройдет, брезгливо поджав губы, хотя, может быть, всего несколько дней назад сам валялся точно в таком же положении. Что делать, такие нравы — мы настойчиво убеждаем себя, что валяется пьяный, хотя сердце подсказывает — нагнись, присмотрись. Нет, торопливо проходим мимо зарезанных, избитых, умирающих.

Двери белой «семерки» мягко захлопнулись, и машина бесшумно тронулась с места. С небрежной неторопливостью проехала мимо всего дома и свернула на дорогу. На перекрестке «семерка» послушно остановилась перед красным сигналом светофора, дождалась зеленого, не соблазнившись желтым, когда уж, кажется, могла бы сорваться с места. Нет, тронулась она только при полном зеленом и, набирая скорость, помчалась по пустынной ночной улице.

* * *

Вернувшись с обхода, Овсов прошел в свою загородку и тяжело опустился на кушетку. Потер лицо ладонями, словно снимая участливое выражение человека, от которого зависит чья-то жизнь. Старушки, которые по неосторожности сломали себе ноги, пьяные мастера, сунувшие руки в циркулярные пилы, смертельно избитые ребята, вздумавшие кому-то доказывать свое достоинство, — все эти люди мало его волновали. С ними все было очевидно, и его задача заключалась лишь в том, чтобы поставить на место вывернутые суставы, сшить разорванную кожу, наложить гипс, спрятать внутрь торчащие наружу кости. По-настоящему его беспокоил больной, лежавший в отдельной маленькой палате. Выжила, все-таки выжила та несуразная гора мяса и костей, которую однажды поздним летним вечером доставили ему с Никольского шоссе, и он всю ночь провозился над этим существом. А теперь это существо, приняв вполне благообразный человеческий облик, лежало в позе трупа, но каждое утро требовательно встречало одним и тем же вопросом:

— Доктор, кто я?

— А бог тебя знает, — Овсов присаживался на край кровати и принимался ощупывать, осматривать ноги, руки, суставы этого человека. — Сам-то не вспомнил?

— Если бы вспомнил, не стал бы спрашивать.

— И я не стал бы дожидаться твоего вопроса, если бы узнал, кто ты есть или кем ты был в прошлой жизни.

Овсов подсел к письменному столу, придвинул телефон. Но набирать номер медлил, все еще колеблясь, все еще не уверенный в том, что этот звонок необходимо сделать. Неслышно вошла Валя — он узнавал ее по легкому шелесту простыни за спиной. Остановившись сзади, она положила ему на плечо руку, а он молча и благодарно потерся об нее небритой щекой.

— Как там наш? Не пристает?

— Пристает.

— Уже? — радостно удивился Овсов, подняв голову и встретившись с Валей взглядом.

— С вопросами пристает.

— Все его вопросы я знаю.

— Костыли сегодня попросил.

— Будут ему костыли. Все будет.

— Говорит, где-то я тебя уже видел…

— Понятно… Это он вспомнил о том, что он мужик. Тоже неплохо для начала, как ты думаешь?

— Наверно, — Валя передернула плечами. — Хочешь кому-то звонить?

— Да есть у меня один дружок. В прокуратуре работает.

— А ему-то зачем? Что-нибудь случилось? — Легко вспрыгнув, Валя села на подоконник.

— Ты не забыла, что у нашего крестника в спине была хорошая ножевая дыра? Ведь его привезли не с простой автомобильной аварии… Это преступление.

— Ну и пусть возятся, Степан Петрович! Тебе-то что?

— Вот позвоню, и пусть возятся, — в голосе Овсова прозвучало еле заметное раздражение.

— Я сказала что-то не то?

— Ты меня извини, конечно… Может, я из прошлых времен, а ты из нынешних… Может, где-то что-то у нас не стыкуется… Но знаешь, Валя…

— Давай-давай! — она поощрительно рассмеялась. — Вываливай!

— Видишь ли, Валя, может быть, ты поступаешь правильно… Сужая свои обязанности… Не служебные, нет, здесь у тебя все в порядке. Начальство нареканий не имеет. Ты сужаешь обязанности человеческие. Ты не вмешиваешься в дела, которые впрямую тебя не касаются.

— Это плохо?

— А я вмешиваюсь.

— Это хорошо?

— Валя, не надо заводиться… Я не осуждаю тебя и не хвалюсь. Я просто объясняю разницу. И невмешательство может быть хорошим, и вмешательство может оказаться неуместным. Но как бы там ни было — я вмешиваюсь.

— И оказываешься в дураках!

— Полностью с тобой согласен, — улыбнулся Овсов, снимая напряжение. — Но я согласен десять раз оказаться в дураках, чтобы в одиннадцатый раз вмешаться кстати и своевременно. И потом… у меня есть козырь… Я не боюсь выглядеть дураком… Иногда мне это даже нравится.

— И такое бывает? — удивилась Валя.

— Видишь ли, миллионеру не страшно появиться в обществе в драном свитере — это никого не введет в заблуждение. Так и я… Мне не страшно впасть в дурь. Меня простят.

— Ты меня осуждаешь, — проговорила Валя.

— Упаси боже! — воскликнул Овсов и, поднявшись со стула, обнял девушку. — Я просто балдею от того, что ты не подлаживаешься, не стараешься выглядеть лучше, а ведешь себя так, как считаешь нужным. А то, как ты относишься ко мне… Вообще повергает меня в глупый восторг.

— Ну, спасибо, — Валя сделала попытку освободиться из его объятий.

— Валя, — проговорил Овсов, и в его голосе при желании можно было услышать и укор, и призыв к благоразумию, и раскаяние, и объяснение в любви.

— Ладно, замнем для ясности, — сказала она несколько грубовато, но легко. И оба перевели дух — опасный порог в разговоре благополучно миновали. Уже выходя, отодвинув простыню в сторону, она обернулась. — Звони своему прокурору. Он тут нам такое устроит…

— Да ты в него влюбишься! — рассмеялся Овсов.

— Вот и я о том же, — несколько не в лад, но с вызовом ответила Валя. Дверь из ординаторской хлопнула за ее спиной сильнее обычного. «Делай что хочешь, дурак старый!» — так примерно понял этот хлопок Овсов и был не слишком уж далек от истины.

— Как будет угодно, — пробормотал он и, уже не колеблясь, набрал номер телефона. — Павел Николаевич? Рад приветствовать. Овсов.

— О! Овсов! — Пафнутьев, кажется, готов был шумно радоваться каждому человеку, который появлялся перед ним, писал ему, звонил или просто встречался на улице. — Что-то давно тебя не видно, не слышно? Все латаешь, штопаешь, долбишь, пилишь, а? Признавайся, Овсов! Кайся!

— Что делать, Паша… Что делать…

— Но сам-то — жив, здоров, бодр, влюблен?

— Местами, Паша.

— Какая-то в тебе безутешность, Овсов! Чует мое сердце — не зря позвонил, не по велению сердца, а? Корысть какая-то в твоем звонке прослушивается, а?

— Заглянул бы как-нибудь, а, Паша?

— Загляну. Обязательно. При первом же удобном случае. Как говаривал какой-то наш вождь — пренепременно.

— Сегодня бы и заглянул.

— Есть о чем поговорить?

— Найдется.

— Ишь ты! Я начинаю волноваться, Овсов!

— И правильно. Зайди, Паша… Познакомлю тебя с одним человеком.

— Твой клиент?

— Можно и так сказать.

— Как звать-величать клиента? — спросил Пафнутьев напористо, Овсов даже представил, как тот придвинул к себе чистый лист бумаги и взял ручку.

— Понятия не имею.

— Не понял? — удивился Пафнутьев. — Ты хочешь познакомить меня с человеком, о котором сам…

— Да, Паша. Да. Зайдешь?

— Дай подумать… Я сейчас большой человек, мне нельзя вот так с бухты-барахты… У меня все по часам расписано… А знаешь, я прямо сейчас и подъеду. Годится?

— Жду. — И Овсов положил трубку, чтобы Пафнутьев не передумал, не спохватился, не спрятался за какую-нибудь отговорку.

* * *

Человек, который знал Пафнутьева раньше, был бы, наверно, удивлен происшедшими в нем переменами. Следователь, а теперь уже начальник следственного отдела, не стал угодливее, но появилась в нем этакая предупредительность. Начальству стало легче с ним разговаривать, с ним стало менее хлопотно. Пафнутьев сделался понятливее, а дурашливость, позволительная на прежней должности, как-то сама по себе исчезла. Понятия, раньше до него не доходившие, ставившие его в тупик, теперь он схватывал с полуслова. Другими словами, Пафнутьев стал как бы более причесанным, и в прямом смысле слова тоже. Никаких вихров, никаких непокорных локонов за ушами. Это был чиновник хорошего ранга, своевременно посещающий парикмахерскую. Изменился и взгляд у Пафнутьева — появилась в нем легкая утомленность, собеседник сразу понимал, что имеет дело с человеком влиятельным, с широкими обязанностями и полномочиями.

Правда, кое-что осталось в нем и от прежнего Пафнутьева. Роскошный костюм, который ему как-то по случаю устроил давний приятель Халандовский, Пафнутьев надевал нечасто, разве что на совещания у Сысцова, на встречи с жителями города, на свидания с Таней, которая относилась к нему так неровно. У Пафнутьева было такое ощущение, что в этом костюме он просто вынужден был произносить слова торжественные, имеющие значение не только для правопорядка вообще, а и для судеб государства. Это ощущение осталось у него от первого появления в кабинете Сысцова в прошлом году, когда он так нагло и бесцеремонно изложил сочиненную версию нескольких убийств. Но через некоторое время он понял, что все сошло вовсе не потому, что он такой ловкий да хитрый, вовсе нет. Просто его версия всех устраивала. И ее приняли благосклонно и снисходительно. Она позволяла оставшимся в живых после той мясорубки сохранить свои позиции.

— То, что вы нам рассказали, дорогой Павел Николаевич, очень забавно. Только не думайте, пожалуйста, что все мы такие простачки, — обмолвился вскоре после тех событий Сысцов по телефону.

— Упаси боже! — дурашливо закричал Пафнутьев в трубку. — Я ведь понимаю, что главная моя забота не о мертвых, как бы хороши они ни были при жизни, а о живых людях, дорогой Иван Иванович!

— Вот тут вы правы. На все сто процентов. Но не больше, — добавил Сысцов.

— А бывает больше?

— Да, — сказал Сысцов негромко. — Бывает. Когда истина существует сама по себе, а события — сами по себе. И на истину они никак не влияют и никак в ней не отражаются. Тогда требуется более ста процентов правоты.

— Простите, но тогда истина…

— Совершенно верно, Павел Николаевич, — невозмутимо перебил его Сысцов, чуть повысив голос. — Истина — это версия, которая мне нужна. Которая мне нравится, в конце концов.

— Понял, — Пафнутьев с готовностью кивнул, хотя в этом не было никакой надобности — разговор шел по телефону.

— Вас устраивает такое толкование?

— Вполне.

— Тогда нас с вами ждет долгая и счастливая жизнь, — улыбнулся Сысцов, и Пафнутьев, кажется, даже на расстоянии увидел его опасно сверкнувшие белоснежные зубы. — Разумеется, в пределах, отпущенных нам природой.

— Ха! — осторожно рассмеялся Пафнутьев, поддержав шутку большого человека.

Этот разговор Пафнутьев вел уже из своего нового кабинета и поэтому не был еще вполне уверен в себе. Кабинет представлял собой небольшую комнату размером метров двенадцать — три на четыре. Поначалу такое роскошество несколько угнетало Пафнутьева — как-никак это был первый отдельный кабинет в его жизни, и он отнесся к нему с тем простодушным восторгом, с которым входят измаявшиеся жильцы коммуналок в свою первую отдельную квартиру. Пафнутьеву нестерпимо хотелось заменить штору, самому покрасить пол, захватанную пальцами дверь, вымыть большое окно, выходящее прямо в листву громадной липы — распахнув рамы, он мог даже потрогать листву рукой. По утрам он иногда здоровался с липой как бы за руку. Естественно, убедившись, что никто не стоит за спиной и не хихикает тихо, мелко и пакостно, как выражалась все та же Таня, которая относилась к нему так непостоянно. Иногда, задумываясь о ней, Пафнутьев мимолетно огорчался, сознавая, что это не очень-то его тревожит. А хотелось, хотелось терзаний и маяты, радостной взвинченности, но… Не было. Он понимал — Таня уходит из его жизни. Спрашивая себя время от времени, хотелось бы ему, чтобы она осталась, он отвечал себе искренне и убежденно — да, хотелось бы, да, пусть бы оставалась. Но предпринять что-то решительное и дерзкое… На это не находилось ни времени, ни духу. И мысли об этой женщине чаще всего заканчивались словами, которые он произносил вслух: «Давай, дорогая, давай… Тебя ждут конкурсы красоты, призы в сверкающих коробках, собранные на полях чудес, тебя ждут прекрасные молодые люди в вислых зеленых штанах, тебя ждут широкие кровати и глухой стук хрусталя с шампанским в полумраке… Давай, дорогая… Прямой тебе дороги в этот самый полумрак…»

Так думал Пафнутьев, растравляя в себе обиду, наслаждаясь своим не очень сильным горем, упиваясь легкой тоской по этой женщине. И кончались подобные его мысли чаще всего тем, что он хмуро и сосредоточенно набирал телефонный номер Тани.

— Не помешал? — спрашивал он напряженным голосом, и Таня сразу все понимала — его настроение, состояние, надежду.

— Паша, ты себя переоцениваешь… Ничему помешать ты просто не можешь.

— Так уж и ничему?

— Да, Паша, да.

— Боюсь, ты меня недооцениваешь.

— Хочешь сказать, что я ошибаюсь?

— Ошибаешься.

— И готов доказать?

— Готов.

— Что же тебе мешает сделать это? — улыбалась Таня в трубку.

— Ты еще поговори у меня, — ворчал Пафнутьев и, посрамленный, ехал к Тане, заглядывая по пути в один-второй коммерческие киоски, которые как-то незаметно и неотвратимо выросли вдоль улиц, вокруг трамвайных остановок, во дворе прокуратуры и даже в самом здании прокуратуры, правда, с внешней стороны, с торца.

* * *

В больницу Пафнутьев приехал через полчаса после телефонного разговора с хирургом. С интересом оглядываясь по сторонам, прошел по длинному сумрачному коридору, вдыхая острые больничные запахи, поднялся по холодной бетонной лестнице на второй этаж. Когда сестра спросила его, кого ищет, к кому пришел, Пафнутьев лишь приложил палец к губам — тише, мол, могут услышать. И сестра этим вполне удовлетворилась, тут же отправившись по своим делам. Подойдя к ординаторской, он вкрадчиво заглянул в дверь, неслышно приблизился к загородке. Отодвинув простыню в сторону, он увидел Овсова, сидящего к нему спиной. Но самое интересное было то, что по седому затылку хирурга медленно и как-то раздумчиво скользила девичья ладошка.

— Руки вверх! — сказал Пафнутьев, входя. — Вас это не касается, — сказал он девушке, когда та испуганно отдернула руку от головы Овсова. — Положите ладошку туда, где она и была, иначе он не простит моего появления.

Девушка стрельнула глазами и, не проронив ни слова, вышла.

— Обиделась? — спросил Пафнутьев.

— Простит, — Овсов поднялся, пожал гостю руку, похлопал по спине.

— Ну ты, Овес, даешь! — Пафнутьев восторженно покрутил головой. — Чем же ты взял ее?

— Она меня, Паша, — Овсов виновато поморгал глазами. — Сам бы не осмелился.

— Чем, Овес?

— Чем берут в таких случаях… Молодость, красота, непосредственность… А остальное у меня самого есть. Выпить хочешь?

— Во времена настали! Куда ни придешь, везде спрашивают, не хочу ли я выпить! Не могу же я постоянно признаваться, что хочу… Прямо не знаю, что и ответить…

— Поэтому ты признаешься в этом только давним друзьям, — улыбнулся Овсов, и рука его потянулась к тумбочке стола. — Ты заметил, что административные взлеты разрушают дружеские связи, а? Толпы подчиненных заменяют нам друзей, а?

— Ложный вывод, — твердо сказал Пафнутьев, усаживаясь на кушетку. — Совершенно ложный, безнравственный вывод.

— Тогда ладно, — кивнул Овсов. — Как поживает наш лучший друг Халандовский? Жив ли, здоров ли, как прежде, мудр и печален?

— В основном печален.

— Что так? — Овсов нащупал наконец в глубине тумбочки то, что искал, и вынул какую-то диковинную бутылку с ярко-синей жидкостью.

— Ты что?! — ужаснулся Пафнутьев. — Неужто стеклоочистителем балуешься?

— Ты, Паша, каким был, таким и остался — темным и невежественным. По нынешним временам это самый ценный напиток, и дарят его только выдающимся мастерам своего дела, хирургам в основном. — Овсов безжалостно свинтил с бутылки роскошную пробку тоже синего цвета. — Смотри! — И он поставил бутылку на стол, повернув этикеткой к гостю. На этикетке были изображены море, пальмы, а на берегу не то красотки, не то обезьяны. — Райское наслаждение, как утверждает реклама, — и он бестрепетно разлил жутковатый напиток в две чашки с отколотыми ручками. — Принесли вот какую-то бурду… Начал искать на этикетке крепость, но, кроме голых негритянок, ни фига не нашел… Так что печалит Халандовского?

— Флажкуют его, а за что — не пойму.

— Друзья у него чреватые. — Овсов протянул гостю чашку с синей жидкостью.

— Может быть, может быть, — Пафнутьев быстро глянул на Овсова, кажется, впервые задумавшись о таком объяснении халандовских неприятностей, — он осторожно понюхал напиток, опасливо посмотрел на Овсова, который, опустошив свою чашку, уже поставил ее на стол.

— Мне приходилось и зеленое пить из таких бутылок, и красное, и черное… Не поверишь, однажды даже молочное. Не наши это спортивные цвета, ох, не наши.

— Зачем берешь?

— Дают — бери, бьют — беги. Понимаешь, благодарные клиенты не видят другой возможности отблагодарить врача. Просто зайти и сказать спасибо… Безнравственно это и как-то по-жлобски. Да, честно говоря, я и сам на их месте поступал бы так же… Я тоже не вижу другой возможности отблагодарить меня за усердие. — Овсов плеснул в чашки еще немного вина и спрятал бутылку в тумбочку. — Чем хорош такой напиток… Кто зайдет — ни за что не поверит, что поддаем. Подумает, микстура какая-нибудь… ну да ладно… Есть у меня, Паша, клиент…

— Вот-вот, пора уже и о нем.

— Слушай… Поступил он к нам уже больше трех месяцев назад в виде совершенно непотребном. Гора мяса и костей. Провозился я с ним часов десять, не меньше. Что мог — вправил, вшил, подтянул, удлинил, сколотил… Сейчас у этого человека вид более или менее нормальный… Ноги — там, где им положено быть…

— А это было не всегда?

— Я же сказал — месиво. И руки на месте, и голова в верхней части туловища. Нос вправили, скальп был содран — натянул, пришил. В прежней жизни у него залысины намечались — сейчас их нет и в помине.

— Помолодел, значит?

— А ты не улыбайся, он и в самом деле выглядит моложе. Челюсть срослась, хотя контур лица, конечно, изменился. Рост стал больше…

— Это как? — удивился Пафнутьев.

— Ну, починил я ему ноги… Переломы сдвинулись, шипы поставил, стальные стержни. Сантиметров на пять стал выше. Руки… И руки в порядке… Позанимается, гантели потаскает… Поваляется он у меня еще пару месяцев… Но все это чепуха.

— Есть кое-что и пострашнее?

— Да, Паша. Во время операции выяснилось, что у него в спине ножевая рана. Хорошая такая рана, профессиональная.

— А помяло его где?

— Автомобильная авария. На Никольском шоссе. Ко мне сюда несколько раз приходили гаишники, но ничего внятного я им сказать не мог. Но они мне рассказали — машина, в которой он ехал, сгорела дотла. Вместе со всем, что в ней было. А его, похоже, выбросило. Или сам выполз.

— Откуда же рана?

— Тут какая-то невнятица, Паша… С такой раной машину вести невозможно. Да и в спине она, с левой стороны… А водители, насколько мне известно, сидят, упершись в спинку сиденья. Сквозь спинку нанести такой удар невозможно.

— Вывод? — Пафнутьев все еще подозрительно принюхивался к чашке.

— Его добивали после аварии. Когда машина горела синим пламенем, а он лежал на обочине.

— Что же ты молчал до сих пор? — укоризненно спросил Пафнутьев.

— А что я мог тебе сказать? В ГАИ все известно, протоколы составлены, акты подписаны… А от моего клиента ты все равно ничего бы не смог добиться. Ты и сейчас ничего от него не добьешься.

— Это почему же?

— Я еще не все сказал, Паша. Я еще не сказал главного…

— Мне страшно, — без улыбки произнес Пафнутьев.

— Этот парень ни фига не помнит. Он не помнит, как его зовут, кто он и откуда. Он не помнит, что с ним произошло и кем он был раньше. Это какое-то новое существо. Без прошлого. Зомби. Ты знаешь, что такое зомби?

— Встречать не приходилось, но слышать слышал. Ожившие мертвецы с какой-то заданной программой.

— Вот-вот. В самую точку. Ожившие мертвецы с заданной программой. Единственное, что он помнит, — человеческие слова. Слава богу, хоть русские слова. Бог не лишил его совсем уж всего. И еще… Он проявляет все возрастающий интерес к моей Вале — вот которая была здесь недавно.

— Мужской интерес?

— Да не совсем… Хотя и до этого дойдет рано или поздно… Для такого интереса все, что требуется, у него сохранилось в прекрасном состоянии. Валя ему кого-то напоминает… Он так говорит. А кого именно — не знает. Не помнит.

— И при нем никаких документов, водительских прав, блокнотов, записок?

— Ни фига. Кроме вот этого. — Овсов вынул из ящика стола небольшую, в половину почтовой открытки фотографию. — Посмотри.

Пафнутьев взял снимок. Это был портрет молодой женщины. Едва уловимая улыбка, взгляд исподлобья, который можно было бы назвать и выжидательным, и настороженным, короткая прическа, светлая блузка, пиджак. Ее наряд не выглядел праздничным, но это была хорошая одежда.

— Красивая женщина, — сказал Пафнутьев. — Мне нравится. — Он перевернул снимок — оборотная сторона была чиста. Ни даты, ни имени, ни росчерка. — Твой Зомби видел эту фотографию?

— Конечно. Он ее не помнит.

— Послушай… Если он был, как ты говоришь, в неважном состоянии, если машина сгорела, а у него в спине дыра от ножа… Как же сохранился этот снимок?

— Он был в целлофановом конвертике. Знаешь, выпускают такие для удостоверений… Все было залито кровью, но снимок в конвертике не пострадал.

— Где нашли? — спросил Пафнутьев.

— В заднем кармане штанов.

— А в остальных карманах?

— Пусто. Его хорошо обшарили… Только в задний заглянуть не догадались. Или же не смогли — он лежал на спине. — Овсов взял снимок, еще раз всмотрелся в женское лицо.

— И он не знает, кто это?

— Паша, повторяю в сотый раз: не знает, кто он сам. Зомби. Каждое утро встречает меня одним и тем же вопросом: «Ну что, узнали, кто я?»

Пафнутьев подошел к окну, потрогал крашеную раму, провел пальцами по стеклу, щелчком сбросил с подоконника дохлую муху, снова сел на кушетку.

— Хорошая кушетка, — сказал он отстраненно. — Надежная.

— Да, вполне, — согласился Овсов. — Не люблю мягких кроватей. На мягком плохие сны снятся… Задыхаюсь, проваливаюсь куда-то, тону… Ну и так далее.

— Хорошая кушетка, — повторил Пафнутьев и без всякой связи спросил: — Он сильно изуродован?

— Ничуть, — ревниво ответил Овсов. — Я хорошо поработал. Если ему немного начесать волосы на лоб, отрастить небольшую бородку и надеть темные очки… То вообще ничего не заметишь. А со временем и в очках надобность отпадет. Нет-нет, все сработано на хорошем уровне. За ту ночь я вполне доволен собой. Да и с парнем повезло — больно живучим оказался. После того ножевого удара, не говоря уже об остальном… Не каждый бы выкарабкался. Далеко не каждый.

— Хороший удар?

— Это удар не случайного человека. Ты так не сможешь. И я не смогу. Так сработает только тренированный в своем деле человек. Нижнее ребро отсечено начисто.

— Надо же, — озадаченно пробормотал Пафнутьев.

— Хочешь познакомиться?

— Боязно как-то…

— Все страшное уже кончилось. Нормальный парень. Тебе понравится. Вот увидишь.

— Пошли, — Пафнутьев поднялся, взял со стола фотографию неизвестной женщины и сунул в карман. — Это я забираю. Постараюсь узнать, кто она.

— Сможешь? — с сомнением спросил Овсов.

— Овес, ты меня еще не знаешь. Ты меня еще узнаешь. Скажи мне, Овес, вот что, — Пафнутьев остановил хирурга у двери. — Есть какие-то запретные темы, вопросы при разговоре с ним? А то вдруг ляпну что-нибудь несусветное, а?

— Мы говорим откровенно. Обо всем. Да с ним и невозможно играть в какую-то деликатность, темнить… Как я понял, человек он был довольно жестковатый, вещи называет своими именами. — Выйдя в коридор, Овсов первым зашагал к маленькой палате, где уже несколько месяцев лежал странный больной, которого он окрестил Зомби. — Единственное, что его волнует, — он хочет знать, кем был в предыдущей жизни.

— Ответим, — кивнул Пафнутьев. — На все вопросы ответим. Веди меня к нему. Я хочу видеть этого человека.

* * *

Палата оказалась действительно отдельной, но настолько маленькой, что крупноватые Пафнутьев и Овсов протиснулись в нее с трудом. Кровать одной спинкой упиралась в окно, вторая спинка почти перекрывала вход, поэтому войти можно было только боком. На кровати, подняв подушку и упершись в нее спиной, лежал человек. В руках его была газета. Как успел отметить про себя Пафнутьев, старая газета, недельной давности. Еще целый ворох газет лежал на полу. Похоже, чтение составляло главное занятие больного.

Увидев вошедших, больной отложил газету в сторону, приподнялся, сбросив ноги на пол, сел на кровати, выжидательно улыбнулся. Чему, дескать, обязан? Пафнутьев ожидал увидеть на его лице следы перенесенных операций и, конечно, их увидел. А не знал бы о случившемся, может быть, ничего бы и не заметил, не обратил бы внимания. Человек был в синем тренировочном костюме, на ногах — больничные шлепанцы.

Лицо больного можно было назвать если и не красивым, то, во всяком случае, приятным. В то же время Пафнутьев заметил в нем какую-то настораживающую странность и не сразу понял, в чем дело. Потом догадался — в выражении лица больного была неуверенность, он словно бы сам сомневался в том, что улыбка у него получилась, что выражение лица соответствует положению, в котором он оказался, что вообще вписывается в разговор. И в движениях его тоже ощущалась неуверенность, он словно не знал, как себя вести.

— Привет, старик, — сказал Пафнутьев и, похлопав легонько больного по плечу, присел на стоявший у кровати стул. Овсов опустился на край самой кровати. — Познакомимся… Пафнутьев Павел Николаевич, — он протянул руку. Пожатие больного оказалось неожиданно сильным, без болезненной вялости.

— Очень приятно, — сказал он, улыбнувшись странной своей улыбкой. — К сожалению, назвать себя не могу.

— Степан Петрович рассказывал про твои проблемы.

— Хотя сам Степан Петрович называет меня Зомби… Не столь благозвучно, но зато точно.

— Как отнестись, — немного смешался Овсов.

— Не возражаю, — благодушно подхватил Пафнутьев. — Все это, в конце концов, неважно. Доберемся и до настоящего твоего имени. Прекрасно выглядишь, — Пафнутьев оценивающе склонил голову набок. — После всего, что рассказал мне Степан Петрович… Я не ожидал увидеть тебя в столь цветущем виде.

— Стараюсь.

— Прекрасно парень держится, — кивнул Овсов. — Другой бы запросто скис. А тут чувствуется настоящая закваска.

— Думаете, крутым парнем был? — спросил больной.

— О крутизне сказать ничего не могу, но то, что ты был человеком непростым… Это очевидно.

— Что пишут новенького? — Пафнутьев показал взглядом на газеты.

— Ха, для меня все новенькое.

— Интересно читать?

— Да. — Больной неопределенно повертел рукой в воздухе.

— Все понятно?

— Не понял? — Он с удивлением посмотрел на Пафнутьева.

— Поскольку ты кое о чем забыл из своей прошлой жизни, то я и спрашиваю — все ли понятно, о чем пишут наши мыслители, вдохновители, провокаторы и прочая шелупонь?

— В общем… Да.

— Встречаются незнакомые слова?

— Незнакомые? — Больной задумался. — А знаете, нет. Не встречаются.

— А эти все брифинги, саммиты, эксклюзивы, консалтинги, которыми, как дерьмом, вымазали русский язык… Это слова понятны?

— Знаете… да. А почему об этом спрашиваете?

— Пытаюсь понять, кто ты есть.

— И кто же я?

— Если мы выйдем на улицу, остановим сто человек и спросим значение слов, которые я только что произнес… выговорить их второй раз у меня просто нет сил… Так вот, только один из ста сможет объяснить их значение. А для тебя они ясны.

— Я как-то об этом не задумывался… Хотя задумывался о многом.

Овсов молчал, давая возможность Пафнутьеву проявить свою проницательность, умение понять человека, заставить его сказать нечто существенное. Последние слова убедили Овсова, что Пафнутьев действительно может поговорить с человеком с пользой для себя.

— Ты знаешь, что с тобой случилось? — спросил Пафнутьев.

— Да… Степан Петрович рассказал во всех подробностях. Теперь знаю.

— Но сам не вспомнил, как все это произошло?

— Нет.

— Тебя, наверно, ищут?

— Должны… Если есть кому.

— А кто может тебя искать?

— Друзья… Враги, — улыбнулся Зомби. — Учитывая характер происшедшего… И тем, и другим я просто необходим.

— Почему?

— Ну… событие, в общем-то, из ряда вон… Правильно? Автомобильная катастрофа, тяжкие последствия, материальный ущерб… Погиб человек…

— Это кто же погиб? — спросил Пафнутьев.

— Я себя имею в виду. Причем не просто погиб, а исчез… Пропал, не оставив следов. При загадочных обстоятельствах… Так можно сказать?

— Можно, — кивнул Пафнутьев. — Продолжай.

— А раз так, то необходимо похоронить хотя бы то, что от меня осталось. Головешки какие-нибудь… Но возможны и отклонения… Вот в газете прочитал сегодня… Горы невостребованных трупов: близкие родственники не хотят хоронить — дорого… Нет денег. Случается, что трупы родственников просто выбрасывают на свалки… Их обнаруживают, начинается следствие, проводятся розыскные меры, устанавливают личность трупа, находят его родственников… И выясняется, что никакого преступления нет, человек помер от инфаркта, а обнищавшая родня свезла тело бывшего кормильца на свалку… новые времена, новые нравы, — больной усмехнулся.

— Ладно, все это я и без газет знаю, — хмуро сказал Пафнутьев. — А почему ты решил, что у тебя могут быть враги?

— Ну… Враги должны быть у каждого порядочного человека. Мне так кажется. А если они есть, то им тоже необходимо убедиться, что я погиб. Я здесь уже три месяца, но не видел ни друзей, ни врагов… Это мне кажется странным. Или я ошибаюсь?

— Нет, — вздохнул Овсов. — Не ошибаешься.

— Может быть, я вообще не из этого города? Может быть, меня ищут в других местах?

— Ты из этого города, — сказал Овсов. — Тебя искали… Вскоре после того как ты попал к нам, чуть ли не на следующее утро… Да, наутро после операции… Был человек, интересовался…

— Был? — быстро переспросил Пафнутьев.

— Заглядывал, — с нарочитой беспечностью подтвердил Овсов. — Молодой такой, румяный, в нынешней униформе — зеленые штаны на вырост и черная кожаная куртка.

— А каков из себя?

— Зайди в любой коммерческий киоск и там обязательно встретишь. Короткая стрижка, ежик над невысоким лбом, легкая полноватость от обильной, качественной пищи и частых застолий. Самоуверенность хозяина жизни. Чрезвычайная обидчивость на почве комплекса превосходства. Все они вдруг в одночасье решили, что отныне и навсегда страна принадлежит им. Причем не просто так, а по закону, по справедливости, поскольку долгие годы они, эти качки с вислыми животами, страдали в лагерях, маялись без свободы слова, воевали за страну и отечество… И вообще, все, что происходило со страной печального за эти десятилетия, это происходило с ними лично. И вот их горести кончились, наконец они могут взять все свое, когда-то отнятое, обратно. И берут. Такой вот примерно молодой человек приходил ко мне наутро после операции.

— Чего хотел? — хмуро спросил Пафнутьев.

— Интересовался самочувствием пострадавшего.

— Как он его назвал?

— Никак. Доставили, спрашивает, вечером несчастного с Никольского шоссе после аварии? Доставили, говорю. Как он? — спрашивает. Уточняю — вы спрашиваете о нем или о том, что от него осталось? Он понял эти мои слова как сообщение о смерти. — Овсов кивнул в сторону больного.

— И как он воспринял эти слова?

— С явным облегчением. Это меня насторожило, я начал уточнять, кто такой сам… И он завилял. Знаешь, как виляют молодые и не очень умные люди?

— Знаю. Дальше.

— Я спросил, не родственник ли он… Опять манная каша в ответ… Вроде знакомый или знакомые попросили заехать узнать… Оставьте телефон, говорю. Это ему не понравилось… Спрашивает, можно ли его забрать? Отвечаю, что можете забирать хоть сейчас… Это он тоже понял, как признание смерти… Спасибо, говорит, моих телефонов не берет, свои не оставляет, к двери пятится, говорит, родственники приедут, заберут… И с концами.

— Больше никто не появился?

— Никто.

— И звонков не было?

— Ни единого.

— Я не смогу найти его, пока не буду знать, кто я, — в наступившей тишине негромко прозвучали слова больного.

— Ты хочешь его найти? — удивился Пафнутьев. — Зачем? Для какой такой надобности?

— А что мне еще остается в этой жизни?

— Да? Где-то я слышал недавно похожие слова… Кто-то их совсем недавно произнес… Хорошо, постараюсь тебе помочь. Я скажу тебе, кто ты. Но сначала скажи мне, кто это? — Пафнутьев вынул из кармана фотографию женщины, которую ему вручил Овсов.

— Я уже видел эту фотку… Степан Петрович показывал. Но не знаю, кто это.

— Нравится?

— Да, приятное лицо. Хотя бывают и лучше… У Вали, например. — Больной быстро взглянул на Овсова.

— А как женщина годится?

— Не знаю… Возможно.

— В постель затащил бы? — не отставал от парня Пафнутьев.

— У меня такое ощущение, что в этом и надобности бы не было — тащить в постель. Она сама бы туда забралась.

— То есть у тебя к ней отношение не очень хорошее?

— Даже не знаю, что вам сказать… Дело в том… Да ладно, чего уж там…

— Э нет! — пресек отступление больного Пафнутьев. — Слушай внимательно… Не так важно, что ты скажешь четко и внятно, как то смутное и невнятное, что промелькнуло на долю секунды в твоей помятой голове, что вызвало бессвязные ощущения… Понимаешь? Вот ты сейчас хотел что-то сказать, но тут же остановился. Что ты хотел сказать? Что напрашивалось на язык?

— Мне показалось… У меня промелькнуло подозрение, что я уже был с ней в постели.

— Это было прекрасно?

— Не знаю… Восторга не чувствую.

— Может быть, это твоя жена?

— Не знаю.

— Но у тебя есть жена?

— Возможно… Степан Петрович говорит, что мне около тридцати, значит, вполне вероятно.

— Дети? Дети не возникают перед твоим смутным взором?

— Нет… А вот детские голоса иногда слышу… Малые дети, лет пять, может быть, три… Что-то так.

— Как эти голоса к тебе относятся?

— Вроде зовут меня… Или я их разыскиваю, а они откликаются откуда-то… А откуда именно, не пойму. Между нами что-то стоит… Они словно проходят сквозь меня, не замечая… Или я прохожу сквозь них и тоже не вижу их, не ощущаю. Только голоса. Иногда громче, иногда тише. Иногда детский плач, тихий такой плач, как могут дети плакать в одиночку. — Больной взял со спинки кровати полотенце и осторожно промокнул взмокший лоб. — Простите, я устал. Не могу долго работать умственно, — он виновато улыбнулся.

— А газеты? Такую гору газет можете прочитывать? — спросил Пафнутьев, поднимаясь.

— Это не умственная работа. Это так… Забава. Простите, — он посмотрел на Овсова, потом на Пафнутьева, — вы так и не представились… Кто вы?

— Пафнутьев. Павел Николаевич.

— Это я уже слышал…

— Следователь прокуратуры.

— Ага… Значит, разговор был серьезным?

— Вполне.

— Простите… А зачем вы приходили?

— Мне необходимо было убедиться, что у моего друга Овсова есть такой вот клиент, что он выглядит вот так и что у него именно те проблемы, о которых говорил Овсов.

— А теперь? В чем ваша задача теперь?

— Для начала я хочу знать твое имя.

— И вы мне его сообщите?

— Немедленно.

— Тогда я найду этого типа в зеленых штанах, — как бы про себя проговорил больной. — Ведь сейчас он меня не узнает, верно, Степан Петрович?

— Да, ты немного изменился, — смешался Овсов. — Узнать тебя действительно трудно даже для тех, кто хорошо тебя знал.

— Это облегчит мою задачу.

— А в чем твоя задача? — вкрадчиво спросил Пафнутьев, обернувшись от двери.

— Я найду его, — повторил больной, откидываясь на подушку.

— Это будет непросто, — предупредил Пафнутьев. — Сейчас половина парней в возрасте от шестнадцати до шестидесяти ходят в зеленых штанах, кожаных куртках, выстригают затылки и притворяются крутыми ребятами. А иногда и ведут себя достаточно круто, потому что вынуждены так себя вести, чтобы не осрамиться перед приятелями и приятельницами. Наглость стала признаком хорошего тона. Въезжаем в рынок, дорогие.

Зомби слабо улыбнулся и закрыл глаза.

* * *

Вернувшись в ординаторскую, Овсов усадил Пафнутьева на кушетку, выплеснул в чашки остатки синей жидкости из заморской бутылки, тут же выпил свою долю и вопросительно посмотрел на следователя.

— Что скажешь?

— Ничего напиток, — ответил Пафнутьев, чуть сморщившись. — Когда ничего другого нет, сойдет и этот.

— Я не о напитке.

— Знаю… Шучу. Знаешь, мне кажется, он не притворяется.

— Ну ты, Паша, даешь! Мне это известно давно. Ведь он без сознания лежал три недели, потом начал постепенно в себя приходить, первые слова произнес! Первый вопрос: где я? В больнице, говорю. Через несколько дней спрашивает: кто я? Нет, он нас не дурачит.

— Ты знаешь, какая дикая мысль посетила мою голову? — спросил Пафнутьев. — Мне показалось, что, когда он перестанет быть твоим клиентом, он сделается клиентом моим.

— В каком смысле?

— Я, Овес, выражаюсь только в прямом смысле. Ты видал его твердое намерение найти типа в зеленых штанах? Такое стремление посещает далеко не всех наших законобоязненных граждан. Наши граждане в большинстве своем довольно трусоваты. Дочь насилуют во дворе собственного дома, а отец не может решиться на ответные действия. Братья, родные братья, не могут набраться гнева и отваги, чтобы ответить насильнику по-мужски. И она сама, шестнадцатилетняя девчонка, вынуждена брать на себя исполнение святого закона мести. Подстерегает подонка в полупустом зале кинотеатра и, пристроившись сзади, во время сеанса втыкает ему нож в шею!

— Это было?! — Овсов и Пафнутьев, обернувшись, видят в дверях Валю — они даже не заметили, когда она подошла и что тоже слушает страшноватый рассказ Пафнутьева.

— Было, — ответил следователь. — Позавчера.

— И что?

— К сожалению, «Скорая помощь» приехала слишком поздно, — с преувеличенной скорбью проговорил Пафнутьев. — Спасти не удалось.

— А девушка?

— Будет жить.

— На свободе?

— Суд решит, — Пафнутьев развел руками.

— А что он решит? — Валю, похоже, потрясла история страшной мести во время показа фильма.

— Что следствие ему на стол положит, то и решит. Мы немного ушли в сторону от нашей главной темы… С девушкой, ладно, разберемся. Но ваш Зомби что делает! Едва придя в себя, оторвав голову от смертного одра, твердо говорит — найду. Поэтому мне стало интересно — кто же он?

— Что ты намерен делать? — спросил Овсов.

— Для начала хочу познакомиться с этой красавицей. — Пафнутьев похлопал себя по карману, где лежала фотография в целлофановом конверте.

— Это возможно?

— Для меня? Обижаешь, Овес. — Пафнутьев поднялся. — Спасибо за угощение, теперь я внутри совершенно синий. Было очень приятно познакомиться, — он неуклюже поклонился Вале. — Будут сложности — заходите, звоните, пишите.

— Вы тоже нас не забывайте, — улыбнулась девушка. — В случае чего — сразу к нам. Починим, заштопаем, залатаем, в случае если бандитская пуля… Верно, Степан Петрович?

— Лучше, конечно, увернуться от этой самой пули, но если что… Вне всякой очереди первым под нож пойдешь.

— Больно жутковатые у вас приглашения.

— Работа такая, — Валя протянула руку. — Не забывайте нашего Зомби.

— К сожалению, это уже невозможно.

* * *

На обратном пути в прокуратуру Пафнутьев попросил водителя сделать небольшой крюк.

— Заглянем в одно место.

— Обед, Павел Николаевич! — жалобно протянул водитель.

— У всех обед. За десять минут управлюсь.

— Не управитесь.

— Спорим?

— На спор кто угодно управится.

— Тебе, старик, не угодишь, — усмехнулся Пафнутьев.

Он хотел поговорить с родителями Светы. Год назад они виделись мельком, и единственное, что он запомнил, — это сжавшиеся от горя мужчина и женщина. Они не плакали, ни о чем никого не спрашивали, пребывая в каком-то оцепенении, словно до конца не веря еще в случившееся. Они, казалось, боялись произнести хоть слово, чтобы не сорваться, не потерять самообладания, чтобы не вырвалось, не выплеснулось из них горе. Пафнутьев сам тогда пришел к ним и рассказал, как все произошло. Они выслушали его молча, не задав ни одного вопроса. Пафнутьев хорошо их понимал и не стал терзать подробностями. А сейчас, увидев в дверях Сергея Николаевича, он сделал над собой усилие, чтобы узнать этого человека. Да, это был он, отец Светы.

— Здравствуйте! — громким голосом Пафнутьев хотел всколыхнуть Сергея Николаевича, да ему и самому надо было избавиться от неловкости, убедить себя в том, что поступает правильно. — Моя фамилия Пафнутьев. Павел Николаевич. Следователь. Если помните, мы встречались с вами в прошлом году.

— Как же, припоминаю. — Сергей Николаевич отступил в глубину квартиры: — Проходите. А вы изменились.

— Вы тоже, — брякнул Пафнутьев неосторожно и тут же пожалел о своих словах.

— О нас и речи нет, — чуть улыбнулся Сергей Николаевич, — давние знакомые не всегда узнают. А напомнишь — неловкость… Слушаю вас. — Он показал на стул.

— Начальником вот стал, — Пафнутьев произнес это извиняющимся тоном, словно что-то непотребное совершил.

— Это, наверно, по результатам того дела?

— Не только. — Пафнутьев чертыхнулся про себя: опять сказал что-то некстати. — Я к вам на несколько минут… Вернулся Андрей, его почти год здесь не было.

— Да, он звонил мне.

— И вы поговорили с ним довольно круто?

— Для крутого разговора у меня нет ни оснований, ни духа… Попросил его больше нас не тревожить. Мне кажется, я сделал это достаточно мягко.

— Сергей Николаевич… Послушайте меня, — Пафнутьев положил ладони на колени. — Вы вправе относиться к нему, как сами того пожелаете. Тут я вам не советчик. Но для полноты картины могу сказать — он вел себя достойно. Во всех смыслах этого слова.

— Да? — вежливо удивился Сергей Николаевич. — Надо же…

— Он сделал то, на что ныне способен один человек из миллиона.

— Что же он такого замечательного совершил? Уехал к тетке на черешню?

— Он уничтожил всех прямых виновников… То есть преступников. Он бы и с остальными расправился, да я его остановил.

— И много этих… остальных?

— Трудно сказать… Но троих бы он на тот свет отправил. Это уж точно.

— И это было бы правильно? Справедливо?

— Вполне.

— Зачем же вы его остановили? — Сергей Николаевич сидел бледный, с напряженно выпрямленной спиной, на Пафнутьева старался не смотреть, вопросы задавал мертвым, бесцветным голосом, словно до сих пор боялся выдать свои чувства или опасался, что они выплеснутся наружу помимо его воли.

— Четверых вам мало? — негромко произнес Пафнутьев.

— Простите, я не то говорю.

— Сергей Николаевич, скажу вам еще… Был момент, когда Андрей сам хотел отправиться вслед за Светой. И опять я остановил. Удалось схватить за руку в последний момент. Поймите, у вас нет оснований упрекать его в самом малом. Если вам это не очень тяжело, позвоните ему, снимите камень с его души. Он до сих пор в шоке. Я опасаюсь, что он до сих пор не вполне отвечает за себя. Не хотите звонить — не надо. Но просьба моя такая. — Пафнутьев поднялся.

— Вы полагаете, я должен это сделать.

— Это было бы хорошо. Все, что произошло… Это очень печально… Но жизнь продолжается. И схватка продолжается.

— Вы имеете в виду… оставшихся троих?

— И их тоже.

— Если это вам поможет… Я готов. Извинюсь.

— Я пришел сюда не за помощью, — жестковато сказал Пафнутьев. Последнее время стал ловить себя на этом — он говорил людям достаточно жесткие слова, не испытывая в этом большой надобности. Если раньше он легко пренебрегал словами обидными, снисходительными, насмешливыми, то теперь не желал делать вид, что прост и непритязателен, что готов все выслушать и все проглотить. В ответе Сергея Николаевича был укол, и он не стал делать вид, что не заметил его.

— Простите, — несколько растерялся хозяин. — Мне показалось, что это вам нужно для дела…

— Нет. Все, что мне требуется для дела, я нахожу в другом месте. Я позволил себе дать вам совет. Как вы поступите… Решайте.

— Я действительно не знал, что Андрей… Что он так вел себя. Он пытался поговорить со мной еще тогда, но я не нашел в себе сил. Во всем винил его.

— Значит, и вам надо снять камень с души, — мягко сказал Пафнутьев, как бы извиняясь за слишком уж суровые слова, которые вырвались у него. — Всего доброго, Сергей Николаевич. Рад был вас повидать. Надеюсь, еще увидимся.

— Да, конечно, — нескладно поднялся со стула хозяин. — Это надо помнить… Живые тоже нуждаются и в поддержке, и в признательности.

— Вот именно, — улыбнулся Пафнутьев.

На улице его встретил дождь. Мелкий и плотный, он мягко шуршал в желтой листве деревьев, обещая скорые холода. Пафнутьев постоял под навесом подъезда, поднял воротник плаща и побежал к поджидавшей машине. Пока он разговаривал с Сергеем Николаевичем, ее крыша успела покрыться большими красноватыми листьями клена.

* * *

Общение с китайцем Чаном научило Андрея многому, в том числе — чувствовать себя спокойно и уверенно не только на улице или в ночной электричке, но и в самых неожиданных житейских положениях. Назревающий скандал, затухающая драка, оскорбления, которые выкрикивают прямо в лицо, стараясь задеть больнее, — везде он оставался невозмутимым, или, говоря точнее, у него хватало сил сохранять невозмутимость.

— Человек может тебя обидеть только в том случае, если ты сам обидишься на него, — говорил Чан. — Человек слаб и злобен, и не все его слова надо слышать.

— Что же, молчать? — спрашивал Андрей.

— Да. Молчать.

— Но он меня оскорбляет!

— Если ты идешь мимо забора, а там беснуется и лает на тебя собака, ты что же — остановишься, станешь на четвереньки и начнешь отвечать ей лаем? — улыбнулся китаец. — А завтра козел тебя боднет, а послезавтра ворона уронит на тебя свой помет…

— Но это же животное, птица!

— А ты можешь сказать, где кончается животное и начинается человек? Где кончается человек и начинается птица? Я этого сказать не берусь. Но знаю твердо: пока молчу, я человек.

И Андрею ничего не оставалось, как согласиться.

Вернувшись в свой город, он заметил за собой одну особенность — стал иначе относиться ко времени. Раньше он не мог стоять в очереди, не мог заставить себя потерять даже несколько минут на ожидание, пока кассирша выбьет чеки трем-четырем покупателям. Его терзала и мучила сама необходимость вынужденного бездействия, казалось, уходит впустую лучшее его время, уходит жизнь, уплывают надежды чего-то достичь, что-то совершить. Жизнь представлялась бесконечным и безостановочным стремлением к чему-то, и он готов был прилагать все усилия, чтобы его движение не останавливалось ни на миг, потому что в самом движении уже был и смысл, и цель. Он стремился к Свете, мчался к ней на мотоцикле, потом торопился домой, в ремонтную мастерскую, на заправочную станцию, а обнаружив, что уже глубокая ночь, на бешеной скорости по безлюдным улицам, темным пригородам добирался домой, обессиленный падал в кровать и вскакивал утром снова готовый к скорости, километрам, встречам…

Теперь многое изменилось. Он почувствовал смысл и даже наслаждение от собственной неторопливости и смиренности. Андрей ждал Пафнутьева в коридоре прокуратуры уже третий час и в какой-то момент поймал себя на ощущении, что ему нравится само ожидание. Он сидел неподвижно, забившись в полутемный угол на повороте коридора, не проявляя ни малейших признаков нетерпеливости, раздраженности. Неподвластное время текло, словно огибая, омывая его, дыхание было ровным, сердце билось спокойно и размеренно.

Несколько раз к нему обращалась секретарша, пробегая мимо по коридору, сама, казалось, изнуренная его ожиданием. День был неприемным, в коридоре, кроме Андрея, никого не было, а одинокое ожидание, видимо, казалось ей особенно гнетущим.

— Все нормально, девушка… Все хорошо. Я подожду. Мне некуда теперь спешить.

— И некого больше любить? — рассмеялась на ходу секретарша.

— Да, — кивнул Андрей без улыбки. — Некого.

— Не верю!

— Что делать. — Андрей чуть шевельнул ладонями в незаконченном жесте. И голос его был так спокоен и искренен, что смешливая секретарша не осмелилась продолжать шутливый разговор, почувствовав, что затронула что-то важное.

— Если я что-то не так брякнула, вы уж не имейте на меня зуб, — пробормотала она, пробегая в очередной раз по коридору.

— На вас? — улыбнулся Андрей, и она почувствовала себя прощенной. — Никогда!

Наконец появился Пафнутьев. Он на ходу заглянул в один кабинет, во второй, что-то сказал, произнес какие-то слова, явно начальнические, хотя его тон приказным назвать было трудно. Не привык еще Пафнутьев командовать, отдавать распоряжения и указания. Когда он подошел к своему кабинету, Андрей молча встал перед ним.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — сказал он.

— Вы ко мне? — удивился Пафнутьев.

— Я — Андрей. Я звонил вам недавно…

— Андрей? Звонил? Что-то было… О! Старик! — Пафнутьев обнял его, ввел в кабинет, закрыл за собой дверь. — Ну, давай садись, рассказывай.

— О чем рассказывать?

— Да это у меня поговорка такая… Собственная. Садись, рассказывай. Но ты в самом деле садись…

— Вас с повышением можно поздравить?

— Можно поздравить, можно не поздравлять… И поздновато, и не с чем особенно… Вот видишь, как на наших с тобой событиях в прошлом году я возвысился? — Пафнутьев обвел взглядом довольно унылые стены своего кабинета. — Отдельную камеру выделили, телефон поставили, машину дали…

Андрей осмотрел кабинет, но ни на чем взгляд его не задержался, ничто не привлекло внимания. Или же, что скорее всего, ничего не отразилось на его лице.

— Понятно, — сказал он, присаживаясь к столу. — Все это отрабатывать придется, верно?

— Уже приходится, старик!

— Тогда я вам не помощник… Хотя за мной, конечно, должок остается.

— Если остается — отрабатывай, — рассмеялся Пафнутьев, падая в жесткое кресло с подлокотниками.

— Готов, — Андрей исподлобья, настороженно глянул на следователя.

— Это хорошо. Это разговор.

— Прошлый раз вы обещали кое с кем разобраться… Что-нибудь удалось? Состоялось?

— Виноват. Оплошал, — Пафнутьев беспомощно развел руками. — Не разобрался.

— Ни с кем?

— Ни с кем, — кивнул Пафнутьев.

— Случай не подвернулся? Возможности не было? Желание прошло?

— Ну ты, старик, даешь… С тобой не забалуешь… Случай, спрашиваешь… Не подворачивался случай, тут ты прав. Возможность? И возможности не было. Желание… Тут я перед тобой чист — желание осталось.

— Тоже ничего… Хоть что-то, — Андрей поднялся. — Повидались, Павел Николаевич, спасибо, что не забыли… В случае чего — звоните. Авось пригожусь. — Андрей протянул руку для прощального пожатия. Но Пафнутьев своей руки не протянул. Молча смотрел на гостя из-за своего стола — что тот еще скажет, что еще выкинет. Потом поднялся, оглянулся на стол — не осталось ли чего важного, на ходу подергал ручку сейфа и уже возле двери обернулся.

— Пошли… Проведу тебя немного.

Дождь перестал, и в городе сгустился осенний туман. В ста метрах домов уже не было видно, и только по серым контурам угадывались кирпичные громады. В мелких лужах на асфальте плавали листья, машины шли медленнее обычного, с зажженными подфарниками, в городе стало заметно тише, звуки словно вязли в густом тумане. Пафнутьев и Андрей некоторое время шли молча, постепенно удаляясь от прокуратуры, и, только свернув несколько раз, скрывшись от неизвестного наблюдателя, который, возможно, следил за ними, перебросились несколькими словами.

— Куда идем? — спросил Андрей.

— Есть тут одно приятное местечко… Недалеко…

Выйдя на площадь, они свернули к скверу, прошли по пустынной аллее, и наконец Пафнутьев остановился, приглашающе показал на скамейку недалеко от трамвайной остановки. На ней, видимо, недавно кто-то сидел — остались газетные листы.

— Прошу, — сказал Пафнутьев. — Я здесь когда-то целый час тебя ожидал… Как потом выяснилось, под прицелом штуковины, помнишь?

— Помню, — сказал Андрей, садясь и плотнее запахиваясь в плащевую куртку. — Кстати, а где эта шкуковина? Цела?

— Уже понадобилась?

— Пока нет…

— Но заскучал по ней?

— Не знаю… Но лучше, когда она под рукой.

— Понадобится — скажешь.

— И маслины есть?

— Пришлось похлопотать.

Разговор продолжался в том же духе, немного странный разговор — Пафнутьев вроде бы отвечал на вопросы Андрея, тот тоже не отмалчивался, но в то же время посторонний человек, даже догадавшись, о чем идет речь, ни за что не смог бы установить их отношение к той самой штуковине. Не прозвучало в разговоре ни явного подтверждения чего бы то ни было, ни прямого отрицания. Вот спросил Андрей штуковину, цела ли, дескать? Что ответил Пафнутьев? Да ничего. Просто уточнил — понадобилась? И от ответа ушел, и дал понять — цела штуковина, в надежном месте, и все, что к ней требуется, тоже есть в наличии. А Андрей понял — не исключает Пафнутьев, что штуковина понадобится, не исключает и применение ее по прямому назначению.

— Где нашлись маслины-то? — спросил Андрей, даже не надеясь на ответ, потому что знал: на подобные вопросы не отвечают.

— При обыске… В одном кабинете. Целая коробка.

— Тогда же?

— Да.

— Это хорошо. — Андрей зябко повел плечами, поднял капюшон куртки. — Как будем жить дальше, Павел Николаевич?

— Давай решать. — Пафнутьев помолчал, пережидая, пока перекресток проедет скрежещущий трамвай, пока снова установится тишина. — Если я правильно понял, ты готов начать боевые действия?

— Почему бы и нет?

— Не пойдет. Не те люди, не те цели. Простого продолжения не будет. Все сложнее… Если ты их хлопнешь одного за другим, а ты сможешь… Они уйдут героями. Жертвами бандитских группировок. Невинными жертвами, Андрей.

— Пусть уходят кем угодно. Лишь бы ушли.

— Нет. Они должны уйти подонками.

— Вы меня, конечно, простите, Павел Николаевич… Но если я правильно понимаю… Сейчас вы с ними в одной связке?

— Они так думают.

— Они что — дураки?

— Нет, этого не скажешь.

— Значит, так не думают.

— Ты изменился, Андрей.

— В какую сторону?

— Конечно, в лучшую. Послушай меня… Немедленных действий прямо с завтрашнего утра не будет. От нас требуется спокойствие. Терпение. Выдержка. И готовность к действию.

— Вы тоже изменились, Павел Николаевич.

— И знаю, в какую сторону. Я стал опасливее. Я стал больше себя ценить. Я уже не могу сказать, что ничего не боюсь. Оглянись, Андрей. Мы живем уже не в той стране, в какой жили в прошлом году. Это совсем другая страна. Здесь действуют другие законы, нами правят другие люди…

— А я слышал, что Сысцов остался на месте?

— Значит, другие люди правят Сысцовым. Большую охоту устраивать не будем. Никаких отстрелов. Тихая, спокойная работа.

— Ложимся на дно?

— Что ты намерен делать? — спросил Пафнутьев, не отвечая. — Работать, учиться, шататься без дела?

— Надо работать… Мать чуть жива… И вообще.

— В прокуратуру пойдешь?

— Что?! — отшатнулся Андрей.

— А что… Биография у тебя прекрасная, рабочая биография. Ни в чем предосудительном не замечен, в дурных связях, сомнительных знакомствах не уличен. В армии отслужил, есть и специальность…

— Какая?

— Водитель. Механик. Физическая подготовка тоже не самая худшая.

— Она у меня даже лучше, чем это может показаться.

— Отлично. Устрою тебя в группу, будешь заниматься самбо, карате-шмарате…

— Боюсь, мне там нечего делать.

— Даже так?! — восхитился Пафнутьев. — Тогда тем более надо записаться в какую-нибудь секцию. Форму надо поддерживать… Короче — мне нужен водитель. Я тебе уже говорил — машину дали. Положена машина. Будешь моим водителем. Это не самый худший вариант… Мы вместе — это важно. Мы рядом. И не надо никому объяснять, почему мы рядом. Понимаешь?

— Да.

— У тебя будет некое общественное положение, удостоверение, ты сможешь бывать в разных местах, куда обычным нашим гражданам попасть сложно. А это важно в тех играх, которые мы с тобой затеяли… Я тоже могу бывать в разных местах, никому не объясняя, почему там оказался. Мы повязаны с тобой, Андрей. Мне нужно иметь рядом человека, на которого можно положиться. А события близятся. Если тебе показалось, что весь этот год я только и делал, что отрабатывал чьи-то блага, то это заблуждение. — Пафнутьев сидел под слабым осенним дождем без фуражки, в куртке с поднятым воротником и говорил монотонным негромким голосом, глядя куда-то в туманную даль улицы. Человек, понаблюдавший за ним, за его собеседником, мог решить, что они ждут трамвая, что им и поговорить-то не о чем.

— Подумать надо, — сказал Андрей.

— Не надо, — быстро ответил Пафнутьев. — Я уже подумал. Поступишь в какое-нибудь училище, я помогу. Получишь офицерское звание. Должность. Кабинет… Надо смотреть вперед.

— А что там, впереди? — усмехнулся Андрей.

— Впереди крутые времена. Впереди схватки. Впереди кровь.

— Вы говорите о наших с вами клиентах?

— Я говорю о России.

Андрей взглянул на Пафнутьева и отвернулся к трамваю, который с душераздирающим скрежетом разворачивался на перекрестке. Этот скрежет избавлял Андрея от необходимости что-то отвечать. Поворот в разговоре получился настолько неожиданным, что Андрей не знал, что ответить. Когда трамвай скрылся в тумане, он проговорил негромко:

— Я должен привыкнуть к этой мысли.

— Привыкай. А я пока начну потихоньку шевелиться.

— Это в каком смысле?

— Начну работу по внедрению тебя в органы прокуратуры, — усмехнулся Пафнутьев. — Это не так просто, как может показаться новому человеку. Мы сами не заметили, как оказались в какой-то бандитской стране, где все делается дикими способами. Ты думаешь, что если великодушно согласишься прийти в прокуратуру водителем, то достаточно написать заявление и утром выйти на работу? Ни фига. Я должен выйти на нужного человека, заверить его в своих добрых к нему чувствах, распить с ним бутылку водки, да не одну, подарить ему какую-нибудь заморскую штуковину, какое-нибудь электронное дерьмо, выручить его племянника, которому грозит два-три-четыре года за хулиганство, изнасилование, за неуплату налогов, помочь другому племяннику обзавестись киоском на площади… И только тогда, Андрей, только тогда он с доброжелательным вниманием прочтет твое заявление. При этом он не должен почувствовать никакой для себя опасности, он должен увидеть во мне родственную душу, которая корысти ради, только корысти ради взялась устроить на теплое местечко нужного человека. Если он заподозрит во мне порядочность, преданность делу, если решит, что я, упаси боже, устраиваю тебя по доброте душевной, — все пропало…

— Павел Николаевич! Неужели…

— Только продажный! — перебил Пафнутьев Андрея. — Только испорченный взятками и подачками, я интересен ему, вызываю его уважение, желание водиться со мной. Честный, я никому не нужен. С меня ничего не возьмешь. Честному человеку надо все объяснять, его надо учить жить, а это слишком хлопотно. Да и нет никакой гарантии, что честный однажды не взбунтуется и не предаст своего благодетеля.

— Дожили, значит, — кивнул Андрей, отстраненно глядя перед собой в сгущающийся туман.

— К рынку идем, семимильными шагами, — безмятежно ответил Пафнутьев. — Новые наши властители дум убеждают нас, что так и должно быть.

— Нам их не одолеть, Павел Николаевич, — проговорил Андрей с непривычной горечью, с каким-то отчаянным прозрением.

— А я и не собираюсь их одолевать, — ответил Пафнутьев так быстро, что Андрей понял — эти разговоры следователь ведет с собой постоянно, эти мысли каждый день терзают его душу, а сейчас он просто высказался вслух. — С меня достаточно того, что я буду делать свое дело. Настолько хорошо, насколько смогу. Я не мечтаю о победе. Она невозможна в ближайшие несколько поколений. С меня достаточно того, что я хоть немного отдалю их победу. С меня достаточно того, что они пока меня не сломали. И тебя, надеюсь, тоже.

— Значит, нас уже двое? — улыбнулся Андрей.

— Немного больше. С нами еще Худолей. Очень надежный человек.

— Кто он?

— Эксперт. И алкоголик.

— Тогда у нас действительно есть шансы на победу.

— Пробьемся, Андрей. Не боись. И потом есть четкая, ограниченная цель.

— Три цели, — поправил Андрей.

— Не торопись считать. Ошибешься.

— Вы решили кого-то исключить из нашего списка?

— Нет, — Пафнутьев покачал головой. — Их наверняка окажется больше. Как сказал международный проходимец Наполеон, главное ввязаться в бой, а там будет видно.

— Когда ввязываемся?

— Мы уже ввязались. Еще в прошлом году.

— А почему… — начал было Андрей и замолчал, увидев, что прямо перед их скамейкой стоит девушка довольно раскованного вида. Естественно, в кожаной куртке, но в джинсах, сумка на длинном ремне, заброшенном на плечо, над головой зонтик. Пафнутьев тоже взглянул на нее с недоумением и тут же отвернулся.

— Папаша! — произнесла она с вызовом. — Ты что же это, своих не узнаешь? — Не ожидая приглашения, девушка присела на скамейку рядом с Пафнутьевым.

— Своих-то я узнаю, а вот вас, милая девушка… — начал было следователь, но гостья решительно перебила его.

— Не надо, папаша! — сказала она, выставив вперед тонкую ладошку. — Не надо нам пудрить мозги! — И только после этих ее слов, которые прозвучали своеобразным паролем, что-то дрогнуло в лице Пафнутьева. Да, он видел эту девушку, он разговаривал с ней, правда, вид у нее был не столь благопристойный, не столь…

— Инякина! — обрадовался Пафнутьев, вспомнив, кто сидит рядом с ним.

— Я, Павел Николаевич! Собственной персоной!

— Ну ты даешь! — Он восхищенно окинул ее взглядом. — Тебя и в самом деле узнать непросто.

— Не надо, — она опять выставила вперед ладошку. — Кому надо — узнают. Нехорошо себя ведете, Павел Николаевич, нехорошо! Обещали захаживать, внимание уделять, о моей безопасности заботиться… И что же? Дуля с маслом!

— Виноват! — искренне воскликнул Пафнутьев. — Каюсь. И не нахожу себе прощения. А зовут тебя, насколько я помню…

— Виктория! — подсказала девушка, не дождавшись, пока Пафнутьев вспомнит ее имя. — Победа, значит. Усекли?

— Надо бы нам почаще встречаться, Вика.

— Золотые слова! И вовремя сказанные! Что же мешает, Павел Николаевич?

— Теперь уже ничто не помешает!

— Врете!

— Вика! Ну как ты можешь…

— Трепло вы, Павел Николаевич. Самое настоящее трепло.

— Зато я спас тебя… Хотя нет, вру. Спас тебя в прошлом году вот этот прекрасный молодой человек… Знакомьтесь… Его зовут Андрей, — Пафнутьев хлопнул Андрея по коленке. — А эту прекрасную девушку, как ты слышал, — Виктория, что означает «победа». Ее, между прочим, тоже в машину затаскивали… И те же самые хмыри, с которыми ты поговорил так сурово… Правда, отделались они легко. Так что вы оба — участники одного несостоявшегося уголовного процесса. Вика, послушай меня… Я вас сейчас оставлю… Убегу. Найди меня в прокуратуре, ладно? Меня там легко найти, каждая собака знает. И я всегда к твоим услугам.

— Какие услуги вы имеете в виду, Павел Николаевич?

— Вика! Любые. Без исключений!

— Заметано.

— Андрей, мы с тобой обо всем договорились. Звони. Все решаем на этой неделе… Вика, не обижай его… Он хороший парень, хотя по воспитанию явно от тебя отстает… На пару столетий примерно. Но это поправимо. Вопросы есть? Вопросов нет. Бегу. А то Анцыферов там уже рвет и мечет. Пока!

И Пафнутьев решительно зашагал в сторону прокуратуры. А если говорить точнее, он попросту сбежал. Растерялся Пафнутьев, увидев Вику, а это бывало с ним нечасто. Неожиданно для себя он вдруг осознал, что не может, не может говорить с ней спокойно. Проскочили, все-таки проскочили между ними невидимые искры, и, что бы они ни говорили, какие бы слова ни произносили, оба знали — это не главные слова. Пафнутьев понял, что и Вика растерялась, и весь ее напор, бравада — маскировка. Она тоже не была спокойной и уверенной в себе. А ему не хотелось выглядеть перед нею сухим, жестким, деловым. Общение с Викой требовало легкости, шалости, поведения на грани греха. Все это у него было, он мог себя так вести, но не при Андрее. И шалость была в характере у Пафнутьева, и поиграть на краю нравственной пропасти он мог, да что там мог, он частенько стремился к этому, но не при Андрее. Получилось так, что Андрей оказался в роли судьи при их встрече, а этого Пафнутьеву не хотелось.

И он сбежал. Свернул за угол, напоследок обернувшись воровато, он ясно осознал — сбежал. И пожалел. Но возвращаться было нельзя.

«Надо же, Павел Николаевич, какие еще слабости водятся за тобой, — сказал он самому себе, вышагивая в сторону прокуратуры с поднятым воротником и засунутыми в карманы руками. — Оказывается, и на красивых девушек ты еще не прочь обернуться, и шутки с ними рискованные не прочь шутить, и мысли у тебя при этом отнюдь не высоконравственные, Павел Николаевич. Что это: моральная испорченность или неувядаемая молодость? А может, мечта о надежном пристанище? А, Павел Николаевич? Скажи, дорогой, хотя бы самому себе… Отвечай не задумываясь! Смотри в глаза! Все будет занесено в протокол, и под всеми показаниями тебе придется поставить подпись. Так что же ты сейчас ощутил: испорченность, неувядаемость, усталость? Боюсь, всего понемножку… Подпорченная нравственность на почве неувядаемой молодости, при явной унылости существования… Вот так, пожалуй, будет наиболее правильно, хотя и не очень понятно».

— Кому нужно — поймет, — проговорил Пафнутьев вслух и, взбежав по ступенькам, рванул на себя дверь прокуратуры. И тут же поймал себя на этом — взбежал легко. И еще — после встречи с Викой осталась в душе встревоженность.

И это ему понравилось.

* * *

Худолея Пафнутьев застал в лаборатории — сумрачной захламленной комнате с задернутым черной шторой окном. Освещена комната была лишь каким-то зловещим красным светом фотофонаря. Прошло некоторое время, пока Пафнутьев смог разглядеть эксперта — тот сидел посреди лаборатории, ноги его были вытянуты, руки бессильно свешивались вдоль туловища, голова откинута на спинку стула, глаза закрыты. Когда Пафнутьев вошел и закрыл за собой дверь, Худолей даже не пошевелился. Только рука слабо дернулась то ли от смутного желания закрыть дверь, то ли в неосознанном протесте — кого еще черти принесли, зачем…

— Живой? — спросил Пафнутьев.

— Местами, — прошептал Худолей в ответ.

— Как настроение? Боевое?

И опять лишь слабое движение руки — той, что была ближе к гостю.

— Устал? — напористо спросил Пафнутьев. — Ночная смена? Наверно, вспотел весь?

— Ох, Паша…

— Все один, все один… — продолжал истязать Пафнутьев. — Ни сна, ни отдыха измученной душе, а?

— Ох, Паша…

— Включаю свет!

— Включай… Выключай… Я сегодня не работник.

— А когда ты работник? Хоть бы расписание повесил на дверях… Так, мол, и так, прошу обращаться после дождичка в четверг, а?

— А почему в четверг? — слабо поинтересовался Худолей, чуть приоткрыв глаза.

— Ну не в понедельник же! — Пафнутьев включил свет и, увидев в углу стул, присел. Вынув из кармана целлофановый пакет с фотографией, он положил снимок на стол и легонько постучал пальцем, пытаясь привлечь внимание полумертвого эксперта.

— Слушаю тебя, Паша, — чуть слышно проговорил тот и с усилием оттолкнулся от спинки стула, приняв хоть и неустойчивое, но все же вертикальное положение. Но тут же, пронзенный страшной болью, снова откинулся назад. — Говори, Паша… Я все слышу…

— И все понимаешь?

— Почти… Говори, самое важное я пойму… Хотя, может, ты со мной и не согласишься…

— Что пили? — спросил Пафнутьев.

— О! — встрепенулся Худолей, снова принимая вертикальное положение. — Как приятно, Паша, пообщаться с умным человеком… Я тебя имею в виду… Ты ведь не зря повышение получил… Есть в тебе, Паша, умение задать человеку самый главный вопрос… Обладаешь, ничего не скажешь… И что еще в тебе есть… Да, есть, не отнимешь… тут ты, конечно, того… В общем, понимаешь. На твои вопросы, Паша, хочется отвечать и отвечать… И все так душевно, тактично… Не то что некоторые…

— Кому-то на глаза попался?

— Попался, — безутешно кивнул Худолей и скорбно посмотрел на Пафнутьева красными с перепоя глазами.

— Кому?

— Начальству. — Худолей неопределенно провел в воздухе тощей, узкой ладошкой какого-то синеватого цвета — будто мерзкой тушкой цыпленка провел по воздуху.

— Что пили? — повторил Пафнутьев.

— Ты знаешь, Паша, что самое страшное в нашей жизни? В нашей жизни самое страшное — французское зелье под названием «Наполеон». Уточняю — не коньяк, а какой-то злобный напиток, который имеет ту же крепость, продается в тех же роскошных бутылках с золотыми буквами, но обладает человеконенавистническим характером…

— Втроем уговорили? — прервал Пафнутьев чистосердечные признания эксперта.

— Нет, четвертого угостили, но немного…

— Остальные живы?

— Еще не знаю… Да и сам… То ли выживу, то ли нет…

— Выживешь, — успокоил Пафнутьев. — Закалка — большая вещь.

— Нехорошо говоришь… Вроде как осуждаешь… Совесть тебя, Паша, будет мучить. Но я тебя прощу… Перед смертью положено всех прощать, ни на кого обиды нельзя держать, уходя в лучший мир, — последние слова Худолей проговорил с трудом, и глаза его увлажнились. Он достал из кармана комок носового платка, приложил его к одному глазу, к другому и снова спрятал в карман. — Что у тебя?

— Девушка. Вернее, молодая женщина. Вот посмотри… Сразу предупреждаю — на снимке одна женщина. Если тебе покажется, что там их две, то зайду позже.

— Красивая. — Эксперт отдалил снимок на вытянутую руку и, насколько смог, всмотрелся в портрет. — Красивая, — снова повторил он.

— Неужели заметил? — усмехнулся Пафнутьев.

— Познакомишь?

— Она не пьет дурные напитки из заморских бутылок и не водит сомнительных знакомств.

— Это я, что ли, сомнительный? — Худолей обиженно поморгал воспаленными ресницами.

— Скажи мне вот что… У тебя есть знакомство в городской газете?

— Ну? — насторожился эксперт.

— Тогда слушай внимательно. Ты делаешь с этой фотографии репродукцию. Увеличь ее раза в три, не меньше… Глянец, кадрировка, обрезка… Чтоб все было на высоком уровне. Когда сделаешь, отнесешь в газету.

— Хочешь девочке приятное сделать? — усмехнулся Худолей.

— Я делаю девочке приятное другим способом.

— Каким? — живо поинтересовался Худолей.

— Не скажу. Отнесешь снимок в газету…

— Я позвоню, и тебя там примут, обласкают…

— Третий раз повторяю… отнесешь снимок в газету. Мне там нельзя возникать.

— Опасно? — проницательно спросил Худолей.

— Да.

— Ага, понятно… Где опасно, иди ты, Худолей… — Эксперт отвернулся к черной шторе на окне.

— Отдашь фотокорреспонденту, секретарю, редактору… Кому хочешь. Но снимок должен быть опубликован. И под ним текст. Три-четыре строчки, не больше.

— Какой текст?

— Сейчас я тебе продиктую… Примерно так… Всеобщей любовью пользуется на кондитерской фабрике имени Миклухо-Маклая…

— Такой фабрики нет! — перебил Худолей.

— Ну и не надо, — с легким раздражением ответил Пафнутьев. — Нет такой фабрики, напиши, что на заводе имени Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Иосифа Сталина… Неважно. Работает и пользуется всеобщей любовью мастер — золотые руки, что там еще…

— Душа коллектива…

— Правильно, — одобрил Пафнутьев. — Душа коллектива Надежда Петровна Притулина.

— Это она и есть?

— Нет, это совсем другой человек.

— Ничего не понимаю! — Худолей передернул плечами, поерзал на стуле, пытаясь найти более удобное место, сидя на котором он бы все понял.

— Пьешь потому что не то, что нужно, — жестко ответил Пафнутьев.

— А что нужно пить, Паша? Подскажи!

— Нужно пить настоящую, чистую, русскую водку.

— Как ты прав, Паша! Как прав! Я готов немедленно последовать твоему совету! Прямо вот сейчас, не сходя с места! Нет, с места мне, конечно, придется сойти, но я имел в виду… В общем, ты меня понял.

— Когда покажешь фотографию этой красотки на газетной полосе, можешь требовать что угодно. Твое пожелание выполню. Я даже не спрашиваю, какое будет пожелание, потому что знаю.

— Как ты догадлив, Паша! Как мудёр!

— Я не знаю, кто на снимке. Но мне нужно это знать. Если она появится в газете, да еще на первой полосе, под именем той же Наденьки Притулиной, наверняка найдется человек, который ее знает, именно ее. — Пафнутьев ткнул указательным пальцем в снимок, лежащий на столе. — И не откажет себе в удовольствии прислать в редакцию издевательское письмо. Или сделать назидательный звонок… Эх вы, дескать, грамотеи! Какая же это Притулина, если зовут ее Лиля Захарова, если живет она по соседству со мной уже десяток лет… Ну и так далее. Понял?

Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, и было в его глазах потрясение. Потом взгляд его скользнул по затянутому черной тряпкой окну, задержался на все еще горящем красном фонаре и, снова нащупав лицо Пафнутьева, остановился на нем с выражением искреннего восхищения.

— Какой ты все-таки умный, Паша! Если я скажу своим приятелям, что знаком с таким человеком… Они не поверят.

— И правильно сделают. Ты не тот человек, которому можно верить на слово. — Пафнутьев поднялся. — Я пошел. А ты делаешь репродукцию. В завтрашний номер ставить ее, конечно, поздно, — Пафнутьев посмотрел на часы, — но послезавтра утром она уже будет во всех киосках и во всех почтовых ящиках. Если не подведешь, то к вечеру того же дня я буду знать, как зовут эту женщину.

— Скажи, Паша… а когда ты узнаешь ее имя, адрес, семейное положение и род занятий… Наша с тобой любовь не прервется? — Худолей поднял на Пафнутьева несчастные глаза.

— Ни в коем случае! Наша с тобой любовь только окрепнет, потому что она выдержит испытание преступным сговором, в который мы вступаем. Ничто так не роднит, не скрепляет отношения людей, как преступный сговор, — торжественно произнес Пафнутьев. — Это я говорю тебе как профессионал.

— И нас уже ничто не сможет разлучить?

— Только этот дерьмовый «Наполеон», которому ты отдал свою душу, свой разум, свои чувства! С которым ты изменяешь мне на каждом шагу! — мрачно закончил Пафнутьев.

— Паша! — Худолей прижал голубоватые, полупрозрачные ладошки к груди и посмотрел на Пафнутьева с такой преданностью, что тот не выдержал и произнес, все-таки произнес слова, которых так ждал от него несчастный эксперт:

— Я же сказал — за мной не заржавеет.

— Как ты мудр… Просто потрясающе, — облегченно проговорил Худолей. — Только одна просьба, Паша…

— Ну?

— Никаких «Наполеонов»!

— Заметано! — И Пафнутьев, не задерживаясь, вышел из душной лаборатории.

* * *

Чем больше знакомился Пафнутьев с обстоятельствами угона «девятки», тем более крепло в нем понимание — в убийстве не было никакой надобности. Свидетели, которые видели происшедшее из окон окружающих домов, в один голос говорили — угонщиков было четверо. Следовательно, один человек, отнюдь не богатырского сложения, да еще с ребенком на руках, не мог им помешать. Они могли оглушить его, отшвырнуть, попросту избить так, что тот не оказал бы им никакой помехи, но всадить нож в спину, нанести удар заведомо смертельный, с какой-то сумасшедшей уверенностью, что так и надо поступать…

Все это озадачивало. Обычно угонщики не шли на мокрые дела, не усложняли себе жизнь, понимая, что угонов за сутки случается несколько десятков и по каждому случаю возбуждать уголовные дела, затевать сложные расследования никто не будет.

Самое печальное было еще и в том, что убитый оказался посторонним человеком, соседом. Машина принадлежала не ему, не из-за своей машины он погиб так неожиданно. Гуляя с ребенком, уже собираясь уходить домой, он увидел, что несколько человек орудуют у соседской машины. И, не раздумывая, вмешался, видимо, хотел предотвратить угон, никого не задерживая, никого не стремясь наказать.

У машины возились трое, к ним он и подошел. Успел одного из них вытащить из-за руля, успел оттолкнуть второго…

Но тут откуда-то появился четвертый…

Медэксперт стоял рядом с Пафнутьевым и скорбно ждал, пока тот закончит осмотр тела и начнет задавать вопросы. Его прозрачные глаза, до невероятных размеров увеличенные толстыми стеклами очков, казались какими-то водяными существами за аквариумными стенками.

А Пафнутьев не столько рассматривал лежащее перед ним тело, сколько пытался представить себе происшедшее, снова и снова повторяя про себя строчки протокола осмотра, который подготовил Дубовик. Трое в деле, один в засаде. Грамотно… Если нет неожиданностей, эти трое спокойно уезжают. Четвертый остается на месте происшествия и наблюдает за событиями. Если начинается суета, вызов милиции и прочее, он может вмешаться и дать показания, которые наверняка собьют с толку любого…

— Был только один удар? — Пафнутьев кивнул в сторону трупа.

— Увы, да.

— И никаких других повреждений? Ударов, ушибов, ссадин?

— Нет… Этого оказалось вполне достаточно.

— А что вы можете сказать о самом ударе?

— Сильный удар… Глубокий. Необычно глубокое проникновение ножа.

— Так бывает нечасто?

— Почти не бывает. Знаете, я бы употребил такое слово… Продуманный удар, если не возражаете.

— Как я понимаю, случайный человек такой удар нанести не сможет?

— Вряд ли… Сзади, чуть пониже ребер… Это надежно.

— Надежно для чего?

— Чтобы лишить человека жизни, — назидательно пояснил эксперт, сочтя, видимо, вопрос Пафнутьева не очень умным.

— Следовательно, можно сказать, что такая цель была — лишить жизни?

— Сие есть тайна… Мне трудно говорить о том, какая цель была у автора удара… Если вы позволите мне так выразиться.

— Выражайтесь, как вам угодно. А нож? Что можно сказать о ноже?

— Если вы позволите мне сделать предположение…

— Позволяю!

— Длина лезвия около двадцати сантиметров… Это много. Ширина… Около трех сантиметров… Это тоже необычная ширина… Не исключено, что ширина могла составлять и четыре сантиметра.

— А точнее сказать нельзя?

— Нельзя. — Эксперт чуть обиженно поджал губы. — Дело в том, что убийца не только нанес удар, но и провернул нож внутри… Повреждения внутренних органов очень большие. У этого человека, — эксперт положил руку на труп, — не было шансов выжить. Убийца знал, куда бить, и знал, какие будут последствия.

— Значит, все-таки была цель — убить?

— Сие есть тайна великая… Но сказать так… можно. Вот посмотрите. — Эксперт хотел было отдернуть простыню, чтобы показать Пафнутьеву поврежденные органы, но тот решительно пресек эту попытку.

— Нет-нет, — Пафнутьев задернул покрывало. — Верю на слово. Скажите, вы встречались в последнее время с такими вот ударами, с такими последствиями?

Увеличенные стеклами глаза эксперта сделались еще больше, на какое-то время замерли в неподвижности, потом, оторвавшись от лица Пафнутьева, медленно шевельнулись, нащупали тело, лежащее на толстом каменном основании с углублением, потом снова шевельнулись, и Пафнутьев скорее догадался, чем увидел, — эксперт смотрит ему прямо в глаза.

— Должен вас огорчить… Не припоминаю.

— Почему же огорчить, — невольно усмехнулся Пафнутьев. — Я счастлив, что такого больше не было. Надеюсь, и не будет.

— К нам сюда попадают люди только в исключительных случаях… Вроде вот этого… А что касается удара… Позволю себе предположить, что не все удары того человека приводят к таким вот результатам.

— Вы так думаете? — спросил Пафнутьев механически, чтобы что-то ответить, и вдруг почувствовал беспокойство, чем-то его встревожили последние слова эксперта. Где-то рядом была догадка, но в чем она заключалась, к чему вела, Пафнутьев понять не мог. — Вы так думаете? — снова повторил он свой вопрос, пытаясь понять, осознать, что зазвенело в нем после невинных слов эксперта, какая связка наметилась… — Простите, как вы сказали? Повторите, пожалуйста, ваши последние слова.

— Хм. — Эксперт дернул острым плечом, которое казалось еще острее от угластого, накрахмаленного халата. — Я позволил себе предположить, что не все удары, ножевые удары этого человека приводят к последствиям столь необратимым.

— И что из этого следует?

— Из этого можно сделать только один вывод, — эксперт посмотрел на Пафнутьева с некоторой растерянностью — он не понимал последних вопросов, они казались ему слишком простыми, словно их задавал человек, который его не слушал.

— Какой же вывод следует? — Пафнутьев и в самом деле прислушивался не столько к словам эксперта, сколько к самому себе — где-то в нем зрела догадка, где-то в его сознании гуляла счастливая мысль, но поймать ее, вытащить на ясный свет он не мог.

— Вывод один… Возможно, есть на белом свете люди, которые повстречались с этим убийцей, но после этого выжили. Остались жить, — пояснил эксперт, не уверенный, что следователь его понял. — Ведь, насколько я понимаю, вас интересует не столько этот несчастный, — он кивнул в сторону тела, возвышающегося под покрытием, — сколько…м-м… убийца. Верно?

— Значит, после такого удара выжить все-таки можно?

— После любого удара можно выжить, и сие есть тайна непознаваемая. Известны случаи, когда человек выжил после того, как ему в автомобильной аварии оторвало, простите, голову.

— Где ему оторвало голову? — Пафнутьев задал явно не тот вопрос, который ожидал услышать эксперт.

— В автоаварии, — ответил он озадаченно.

— Так бы и сказали сразу, — Пафнутьев улыбнулся широко и счастливо, и, похоже, эта улыбка поразила эксперта больше всего — столь она была неожиданной и неуместной при разговоре об оторванной голове. — Да, а голову-то пришили? — спросил Пафнутьев, все еще радуясь пойманной мысли.

— Да… Пришили… И человек жил… Должен вам сказать, что сие есть…

— Спасибо! Я уже понял, что сие есть тайна великая и непознаваемая. Это еще что! Я вот недавно встречался с человеком, у которого после автокатастрофы голова вроде бы и уцелела, а вот мозги отшибло начисто!

— О! — Эксперт пренебрежительно махнул красной, шелушащейся от частого мытья ладошкой. — Это на каждом шагу!

— Вы так думаете? — шало спросил Пафнутьев — ему стало совсем легко. Теперь он знал, что делать дальше, кому звонить, с кем встречаться, какие вопросы задавать.

— Мне так кажется, — осторожно поправил эксперт. — Быть совершенно в чем-либо уверенным… — начал он, но Пафнутьев непочтительно его перебил.

— Это прекрасно! — воскликнул он. — Это просто замечательно! Послушайте меня, пожалуйста… Через час я приведу сюда одного человека, вашего коллегу…

— Он тоже вскрывает трупы?

— Нет, он вскрывает живых людей. И вы ему покажете этого гражданина, — Пафнутьев кивнул в сторону тела. — И ответите на два-три вопроса, если они у него возникнут. Договорились?

— С большим удовольствием.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Ну что ж, если с удовольствием, то тем более. До скорой встречи!

* * *

Овсов внимательно осмотрел ножевое ранение, молча выслушал пояснения эксперта, который при разговоре с коллегой позволил себе быть немного разговорчивее, смелее в предположениях. Время от времени Овсов настороженно взглядывал на стоявшего в сторонке Пафнутьева.

— Мне все ясно, — произнес наконец Овсов. — Спасибо. Полностью с вами согласен, — он чуть заметно поклонился в сторону эксперта. — Хорошая профессиональная работа, — добавил Овсов.

— Всегда рад. — Лицо эксперта сморщилось в какой-то странной улыбке, показавшейся Овсову не столько радостной, сколько страдальческой. Будто он похвалил его совсем не за то, за что тот ожидал услышать.

Выйдя из стылого помещения морга, Овсов догнал Пафнутьева на дорожке, и они вместе вышли на слепящее солнечное пространство, где разогретый ветерок чуть шевелил пыльные листья, а по дорожкам ходили живые люди. Некоторое время они шли молча, выдыхая из себя сырой воздух мертвецкой, пока Овсов не нарушил наконец молчание.

— Я знаю твой вопрос, — сказал он.

— И каков ответ?

— Утверждать не могу… Но очень может быть. Во всяком случае, не исключено.

— Чуть подробнее, пожалуйста.

— Можно… — Овсов опять помолчал. — Удар ножом в спину, нанесенный моему Зомби, и удар, который я только что видел… Вполне возможно, что нанесены они одним человеком.

— А если к этому прибавить, что оба эти печальных события как-то связаны с машинами… — продолжил Пафнутьев. — Там автоавария, здесь автоугон…

— К медицине это, естественно, никакого отношения не имеет, но вероятность совпадения увеличивается.

— А если учесть… — начал было Пафнутьев, но хирург нетерпеливо перебил его:

— То вероятность увеличится еще больше.

Пафнутьев не стал повторять свой вопрос, почувствовав, что Овсов отвечает неохотно, занятый своими мыслями.

Солнце перевалило за полдень, и его лучи сквозь полупрозрачную желтую листву били прямо в глаза. Можно было сойти на боковую дорожку в тень, но после посещения морга, после тех жутковатых впечатлений, которые получили там, и Пафнутьев, и Овсов невольно сворачивали на залитые солнцем дорожки, стремясь побыстрее освободиться от тягостных картин. Навстречу попадались прохожие, они толкали их, протискивались между Овсовым и Пафнутьевым, но тех это ничуть не раздражало — все-таки это были живые люди.

— Еще вопрос, — проговорил Пафнутьев, сосредоточенно глядя себе под ноги. — К тебе ведь каждый день попадают покалеченные, растерзанные, порезанные… Скажи, Овсов, подобных ран среди всего этого множества не встречается?

— Так, чтобы вот до полного подобия… Нет. Не помню.

— Но эти два случая похожи?

— Сам видишь. — Овсов укоризненно посмотрел на следователя, как на бестолкового ребенка, который изводит взрослых вопросами, не имеющими ответов.

— Прости, Овес, я понимаю, что своими глупыми вопросами испытываю твое бесконечное терпение, отрываю от важных дел и от приятного общения с приятными особами. Знаешь, так хочется получить хоть слабое подтверждение собственным подозрениям… Даже от человека, который о твоих подозрениях ничего не знает.

— Почему же не знаю? — Овсов обиженно пожал тяжелыми плечами, обтянутыми белым халатом. — Знаю я все твои подозрения. Могу даже вслух произнести… Тебе пришла в голову мысль о том, что в городе действует крепко сколоченная банда, которая занимается угоном машин. Всех, кто оказывает малейшее сопротивление, кто может что-то сказать, кто что-то увидел или услышал, банда безжалостно убирает. Причем не просто убирает с дороги, нет, они ведут себя куда круче — убирают из жизни. Я правильно понимаю? — Овсов откинул голову на разогретую спинку и закрыл глаза.

— Говори, Овес, говори, — быстро произнес Пафнутьев. — Только не останавливайся. Продолжай.

— Так вот, есть, очевидно, в этой банде некий… Ну, скажем, мясник, если ты мне позволишь так его назвать… Есть у мясника коронный номер — удар ножом сзади, в спину, чуть повыше пояса и чуть пониже ребер. Печень, почки, селезенка… Все приводится в полную негодность, и человек умирает в течение пяти минут, не успев ничего сказать о том, что видел, что слышал, что произошло у него на глазах.

— Овес, ты снял с меня тяжкий груз. Теперь я могу считать, что мои бредовые подозрения не столь уж и бредовые. Они разумны, обоснованны и могли прийти в голову человеку действительно талантливому.

— Это ты о себе? — усмехнулся Овсов.

— И о тебе тоже.

— Спасибо, Паша… А знаешь, я вот подумал, — медленно проговорил Овсов, словно преодолевая внутреннее сопротивление. И Пафнутьев тут же смолк, по опыту своей работы зная, что ни в коем случае нельзя перебивать человека, который заговорит вот так — отрывисто, негромко, словно советуясь с самим собой. — А знаешь… — повторил Овсов и опять замолчал.

— Говори, Овес, говори, — осторожно произнес Пафнутьев. — Я внимательно тебя слушаю.

— Мне кажется, этот тип…

— Мы говоришь о мяснике?

— О нем… Мне кажется, что он очень сильный физически… Кроме того, он невысок ростом и, следовательно, широкоплечий… Спорт, который развивает силу, реакцию, умение обращаться с человеческим телом…

— Есть такие виды спорта? — тихо спросил Пафнутьев.

— Бокс, борьба, карате… Мало ли… — беззаботно усмехнулся хирург. Пафнутьев знал, что слова, произнесенные вот так бездумно, словно в какой-то проговорке, чаще всего и таят в себе истину. И предсказать будущие события можно только в такой вот проговорке. А тужась, пуча глаза и надсадно пытаясь что-то в себе или в другом увидеть… Это бесполезно. Поэтому Пафнутьев всегда ценил такие вот легкие, беззаботные трепы — в них больше правды и больше искренности, нежели в разговорах серьезных, значительных, утяжеленных важностью темы. «Если разговор не допускает шуток, значит, это несерьезный разговор», — говорил в таких случаях Пафнутьев. И когда Овсов заговорил вдруг о внешности преступника, он не отмел эти слова, не посмеялся над ними, а занес в свою память почтительно и добросовестно.

— Если ты таким его увидел, значит, так оно и есть, — похвалил Пафнутьев Овсова за проницательность. И тот, сам того не заметив, решил продолжить:

— Если удар сильный, если нож проникает сквозь одежду, кожу, хрящи… На двадцать сантиметров… То этот человек явно сильнее, нежели большинство людей… А направление удара чуть снизу вверх… Так бывает, когда человек знает точку, куда надо бить, а точку эту в движении поймать непросто… Он ее ловит… И бьет снизу вверх… Он невысок ростом, Паша. Он ниже тебя и ниже меня.

— Это уже кое-что, — сказал Пафнутьев.

— И проворот, — добавил Овсов. — Он проворачивает нож в ране… Он подлый человек, Паша. Я сомневаюсь… — начал Овсов и замолчал, все еще сидя с запрокинутой к солнцу головой.

— В чем ты сомневаешься?

— Я сомневаюсь в том, что он… Он не русский.

— Почему ты так решил? — спросил Пафнутьев, больше всего опасаясь, как бы его вопрос не прозвучал недоверчиво.

— Не могу сказать точно… Рост, спорт, нож, удар в спину… Проворот…

— Среди нашего брата тоже хватает…

— Я не заблуждаюсь относительно нашего брата… А что, это выгодно — машины угонять? — Овсов круто переменил тему и, оттолкнувшись от спинки, посмотрел на Пафнутьева.

— Да, — кивнул следователь. — Сейчас нет ничего более выгодного. Машина, простой «жигуленок», тянет на десяток миллионов. А если его разобрать и продать по частям, можно получить еще больше. Недавно в нашей газете было объявление… У какого-то мужика угнали иномарку… Он предлагал пять миллионов только за сведения о возможных угонщиках… То есть сами угонщики могут вернуть ему машину и спокойно получить свои пять миллионов, ничем не рискуя.

— До каких мы времен дожили, Паша! — Овсов с недоумением посмотрел по сторонам. — До каких времен… Миллионы на кону… Раньше ко мне поступали люди с подбитым глазом, с выбитыми зубами, с отрезанным пальцем…

— А сейчас?

— Я чувствую себя фронтовым хирургом. Я вынимаю пули из тел, зашиваю ножевые ранения, залечиваю следы пыток…

— И это, значит, бывает…

— Все ты прекрасно знаешь. Причем что интересно — даже не признаются о том, что их пытали. Огнем, холодом, удушением, утоплением. В темном подвале с голодными крысами оставляют… Это очень сильное воздействие. А для женщин просто предельное. Я бы не вынес. Все бы отдал, все бы подписал, от всего бы отрекся.

— Так чаще всего и бывает.

— Но некоторые выдерживают?

— Случается… Зато потом мы находим то голову, то ногу… И выясняется — три ноги, рука только одна, но зато две головы…

— И сколько машин угоняют в сутки? — спросил Овсов.

— В нашем городе… Десятка два в сутки. Бывает больше, бывает меньше…

— А находят?

— Одну… Две… Три… Не больше.

— Куда же они исчезают?

— Кавказ, Прибалтика, Украина… Да и Россия-матушка не так уж мала даже в безбожно урезанном виде, который ей устроили беловежские зубры… На запчасти машины разбирают. Их найти, сам понимаешь, уже невозможно.

— Слушай, облаву какую-нибудь устроили бы, а? Ведь краденые машины, поддельные документы распознать несложно, а?

— Дело в том, Овес, что украденные машины мы иногда обнаруживаем. Бывает. Случается. Но еще не было случая, чтобы нам удалось обнаружить поддельные документы.

— Это как? — не понял Овсов.

— Все документы подлинные, — повторил Пафнутьев. — Подлинные бланки, печати, штампы… Даже подписи.

— И о чем это говорит?

— Это говорит о том, что десять-пятнадцать миллионов, за которые можно продать машину, не оседают в одних руках. Они оседают в разных руках. Угонщики в лучшем случае получают десятую часть. Поэтому машин им требуется все больше. И, как видишь, им требуются для работы не только классные водители, механики, сборщики-разборщики, но и мясники.

— У меня нет машины, — сказал Овсов.

— Я тоже как-то обхожусь… прокурорской, — усмехнулся Пафнутьев. Он тоже расслабленно сидел на скамейке, подставив лицо нежарким лучам осеннего солнца. Сложив руки на животе, поигрывал большими пальцами, и их вращение то замедлялось, то ускорялось, полностью отражая разговор и настроение самого следователя. — Как поживает наш Зомби? — спросил он, подождав, пока мимо пройдет какой-то слишком уж любопытный больной.

— Ничего, поживает. Приветы передает.

— Спасибо. Помнит, значит, меня?

— И тебя помнит, и твое обещание назвать ту красавицу, которую нашли у него в кармане полгода назад.

— Пусть потерпит денек-второй…

— И назовешь? — недоверчиво скосил глаза в сторону следователя Овсов.

— Назову. Рвется в бой?

— Сегодня вышел на первую прогулку… Гулял по двору, присматривался, принюхивался… Обошел весь двор, заглянул во все щели… Я за ним из окна смотрел.

— Что же его больше всего заинтересовало?

— Через какую калитку люди выходят, через какую входят… Где забор проломлен, где через него перебраться можно…

— Какой-то у него криминальный интерес…

— Я тоже на это обратил внимание.

— Ну что… — Пафнутьев посмотрел на часы. — Будем прощаться, Овес.

— Подожди… Я не сказал тебе одной важной вещи… Этот мясник… Он левша.

— Что? — вскочил Пафнутьев. — Левша?! И ты молчал?!

— Думал, — невозмутимо ответил хирург. — И у моего Зомби, и у того парня, — он кивнул в сторону морга, — удары нанесены слева.

— Но в левую часть спины можно ткнуть и правой рукой?

— Можно, — согласился Овсов. — Все можно… Но эти двое получили удары слева, в спину, чуть повыше пояса… И оба нападения связаны с машинами — ты сам это подметил.

— Ладно, — сказал Пафнутьев. — Разберемся. Пока… Скоро приду проведать Зомби. Пусть готовится.

— К встрече с тобой он всегда готов. Еще неизвестно, кому надо готовиться, — произнес Овсов загадочные слова.

— Не понял? — живо обернулся Пафнутьев.

— Я вот думаю… То ли ты собираешься использовать его в своих планах… То ли он тебя…

— Даже так? — спросил Пафнутьев почти с восхищением. — Ну-ну!

* * *

Частный гастроном господина Халандовского за год преобразился в полном соответствии со всеми переменами, происходящими по велению президента и его круглоликих соратников. На окнах появились занавески, продавцы стояли в белых халатах и накрахмаленных кокошниках. Даже уборщицы, появлявшиеся изредка в торговом зале, были в неизменно белых халатах и кокошниках, что было явным перебором, поскольку покупатели простодушно считали, что это продавцы, оторвавшись от колбас, орудуют тряпками. Сквозь вымытые окна солнечный свет проникал обильно и беспрепятственно. Да и товаров стало больше, зато покупателей поубавилось — за килограмм приличной колбасы нужно было отдать половину зарплаты, а за бутылку хорошей водки люди могли раскошелиться разве что по случаю золотой свадьбы или найденного в трамвае кошелька.

В ближайшем отсеке гастронома расположился коммерческий киоск, или, как стали называть, — комок. Здесь продавалась всякая всячина: выпивка, парфюмерия, газовые пистолеты, автозапчасти, банки с селедкой, заморские трусики, под потолком были развешаны люстры, пиджаки и юбки.

Но покупали в основном жвачку школьники из соседней школы. От смуглолицых продавцов веяло восточной ленью, невозмутимостью и непредсказуемостью. Глаза их были наполнены негой и тоской. На покупателя смотрели долго, с какой-то нездешней истомой, словно никак не могли понять, как он здесь оказался и зачем пришел?

В другом конце гастронома работала установка по поджариванию сосисок. Восточные люди покупали сосиски здесь же, поджаривали, увеличивали цену в пять раз и продавали. Поджаривали на вращающихся железных стержнях, сосиски на них тоже переворачивались, от неравномерного и безжалостного разогрева покрывались какими-то ненормальными вздутиями, пузырями, напоминающими жженые раны на человеческих конечностях. Но — покупали. Стараясь убедить себя в том, что первое впечатление ложное, что жженые пузыри на сосисках — признак их качества и свежести…

Пафнутьев давно здесь не был и оглядывался с веселой озадаченностью. На все перемены смотрел с любопытством, словно все время пытался понять нечто от него ускользающее. И наконец до него дошло — в магазине не было покупателей. Хотя на витринах он увидел и несколько сортов колбас, и ветчину, и копченые вырезки, и всевозможные рулеты, от одного вида которых рот наполнялся слюной. Пафнутьев поспешил отвернуться и прошмыгнул в подсобное помещение. Здесь его еще помнили, и добраться до кабинета директора ему удалось без помех, хотя несколько молодых ребят в черных куртках и зеленых штанах проводили его взглядами. Увидев, что гость уверенно пробирается к директорскому кабинету, ребята сонно отвернулись.

Пафнутьев постучал.

— Да! — раздался знакомый голос.

— Позвольте? — Пафнутьев робко заглянул в дверь. Халандовский возвышался над столом в белоснежной сорочке, и была во всем его облике какая-то монументальность, он напоминал еще не открытый памятник, затянутый белым полотном в ожидании стечения народа, оркестра и фейерверка. Только голова памятника, не уместившаяся под покрывалом, торчала наружу, поглядывая на окружающий мир лениво и величественно.

— О! — вдруг воскликнула голова с неподдельной радостью. — Вот кого я всегда рад видеть и приветствовать! Паша! Неужели жив?!

— Не уверен, — Пафнутьев перешагнул порог.

— Но жизненно важные места уцелели?

— Надеюсь, — ответил Пафнутьев со сдержанной скромностью, чтобы дать почувствовать хозяину, как он значителен и почитаем.

— Это прекрасно! — Халандовский сделал почти неприметное движение мохнатой ладонью, вроде как смахнул крошки со стола, и сотрудница в белом халате, все поняв, неслышным облаком выплыла из кабинета. — Садись, Паша! Отдыхай! А то, смотрю, какой-то ты весь изможденный…

— Только что из морга.

— Кто-то помер?

— Убили.

— Это ужасно, — сокрушенно сказал Халандовский. — Но что делать, убийства стали приметой нашего времени, наряду с духовной раскрепощенностью, свободомыслием и рыночным беспределом. Это ужасно, Паша, но нам надо к этому привыкнуть. И чем быстрее, тем лучше… Пока свободою горим, пока сердца для мести живы. — Халандовский скорбно подкатил глаза к потолку.

— Тебе что-то грозит?

— А как же, Паша!

— Что-то серьезное?

— Увы, — Халандовский развел руки в стороны. — Но забудь об этом! Я рад тебя видеть, я пока жив и здоров, ты тоже местами сохранился… Предадимся дружескому общению.

— Ну что ж, предадимся. — Пафнутьев сел у окна, огляделся. В кабинете директора тоже произошли перемены. Здесь стоял новый письменный стол, кресла тоже новые, хотя и не такие удобные, как прежде, жестковатые появились кресла, для деловых переговоров скорее предназначенные, а не для благодушного привечания гостей. На окне висела сверкающая золотом штора, по блеску своему и по радужному сиянию выдававшая свое восточное происхождение — не то турецкое, не то арабское. На стене висел пейзаж, написанный самыми настоящими масляными красками. Раньше на этом месте висел портрет лысого вождя с растекающимся кровавым пятном на лбу, потом висел портрет другого вождя — с заплывшими от невоздержанной жизни глазами и отечным лицом, но в конце концов Халандовский, видимо, плюнул на их чехарду и повесил картину, которую не нужно менять после каждого митинга, демонстрации, референдума, после защиты Белого дома, после обстрела Белого дома, после ремонта Белого дома…

— Что скажешь? — спросил Халандовский, проследив, как Пафнутьев осматривает его кабинет.

— Хорошо живешь, Аркаша.

— Все хуже с каждым днем.

— Плохо раскупают товар?

— Не в товаре дело. — Халандовский наклонился и, пошарив в тумбочке стола, вынул плоскую бутылку «Смирновской» водки. А Пафнутьев лишний раз убедился, что, хотя стол у Халандовского новый, шторы из Сирии и уборщицы в кокошниках, однако порядки остались прежними. Далее Халандовский опять сделал неприметное движение мохнатой рукой, и на столе, как бы сами собой, возникли две граненые стопки, тарелочки с нарезанным балыком, две булочки и еще одна тарелочка с маленькими пупырчатыми огурчиками, один вид которых вызывал нестерпимое желание выпить стопку водки и немедленно, не теряя ни секунды, бросить такой огурчик в рот целиком, с хрустом разжевать его, проглотить и только тогда перевести дух — облегченно и счастливо. И почувствовать, как зреет где-то в тебе, ширится и наполняет тебя радость бытия, радость общения с хорошим человеком, твердая уверенность, что будет еще стопка водки, будет еще огурчик, хрустящий и брызжущий острым соком, и ничто в мире не сможет омрачить и погасить этот счастливый внутренний пожар в тебе…

Халандовский с безутешным выражением разлил в стопки водку, хорошо разлил, щедро, не лукавя и не пытаясь остаться трезвым за счет захмелевшего гостя. Потом придвинул поближе к Пафнутьеву тарелочку с балыком, придвинул вилку, хорошую вилку, не какую-то там алюминиевую, перекрученную и жеваную, какими сейчас пользуются в столовых и ресторанах России, сам взял такую же вилку себе и тяжело, с надрывом вздохнул.

— Рановато, — пробормотал Пафнутьев смущенно, но ничего от себя не отодвинул, потому что пришли времена, когда не можем мы, ну просто не можем отказаться от приличного угощения, даже зная, что нет времени и неуместно, да и для здоровья вредно. Не отказываемся. И правильно делаем. Когда оно будет, следующее угощение, да и будет ли?

— Что рановато? — спросил Халандовский, подняв бесконечно печальные черные глаза.

— Пьем рановато… Рабочий день впереди, начальство… То-се… Как-то оно…

— Будем живы, Паша! — перебил Халандовский, не желая слушать это беспомощное бормотание. Да и знал он, что причитает Пафнутьев вовсе не потому, что гложет его совесть или не желает он со старым другом стопку водки хлопнуть. Нет, бормочет он, утешая себя, уговаривая себя, укоряя себя. Перед самим собой оправдывается Пафнутьев, не более того.

— Прекрасный тост! — произнес наконец Пафнутьев внятные слова и, выпив стопку до дна, тут же сунул в рот огурец. — Какой огурчик, какой огурчик… Неужели такие еще где-то растут!

— Растут, — ответил Халандовский и, не прикоснувшись к закуске, уставился на Пафнутьева безмерно грустным взглядом. — Закусывай, Паша, закусывай… А то если я начну говорить, то аппетит у тебя пропадет. Пока он есть, пользуйся, радуйся жизни, общайся с девушками… Ты с девушками общаешься?

— Иногда.

— Это хорошо. А я — нет. И жизнь меня не радует.

— Что так? Магазин твой, в личной собственности… Товар идет, друзей угощаешь…

— Друзей я и раньше угощал, если помнишь…

— Помню, — кивнул Пафнутьев. — «Смирновская» всегда в радость… Разве нет?

— С горя пью, — мрачно сказал Халандовский. — Разве можно такую водку пить в радость? Нет, Паша. В радости любая водка сойдет, а вот в несчастье хочется хоть чем-нибудь себя утешить. Как балычок? — заботливо спросил Халандовский.

— Прекрасный балык, — еле смог проговорить Пафнутьев с набитым ртом. — Такого еще не ел. И, наверное, уже не придется…

— Спасибо, — Халандовский удовлетворенно кивнул, будто Пафнутьев похвалил его самого. — Спасибо… Еще нарезать?

— Конечно.

— Хорошо… Я попрошу девочек, приготовят.

— Слушаю тебя, Аркаша, — сказал Пафнутьев. — Я ведь вижу, что-то у тебя изнутри наружу просится. Поделись. Не таи в себе, это нехорошо.

— Поделюсь. — Халандовский повернул голову к окну, и лицо его, освещенное слабым осенним солнцем, показалось Пафнутьеву как никогда горестным. — Что сказать тебе… Есть такая фамилия… Байрамов. Слышал?

— Нет, не приходилось.

— Счастливый ты человек, Паша. Пора тебе эту фамилию знать… Мне кажется, пройдет совсем немного времени, и все твое заведение…

— Ты имеешь в виду прокуратуру?

— Да… Все ваше заведение может посвятить себя этому человеку. Если, конечно, он позволит вам заняться его персоной.

— А может и не позволить? — усмехнулся Пафнутьев.

— Может, — кивнул Халандовский без тени улыбки. — И не сомневайся.

— Чем он занимается?

— У него много интересов… Чрезвычайно разносторонняя личность. С подобным мы еще не сталкивались.

— Мы — это кто? — уточнил Пафнутьев.

— Я не сталкивался, и ты тоже… Это совершенно новое явление в нашей жизни. Подобного не было. В том питательном бульоне, в который наши демократы превратили Россию, вырастают такие чудовища, такие невиданные монстры, что… Дрожь пробирает в собственной постели.

— Это потому, что с девушками не общаешься, — рассмеялся Пафнутьев.

— Паша! — строго сказал Халандовский. — Прекрати. Не надо смеяться. Все гораздо серьезней, чем может показаться… Выпьем по стопке, и я продолжу. — Халандовский ткнулся толстой стопкой в стопку Пафнутьева несколько поспешно, и капелька драгоценной влаги потекла по его пальцам, но он этого не заметил. Выпил, хрустнул огурцом, потом сунул в рот еще один. Убедившись, что Пафнутьев тоже распрощался со своей стопкой и уже приступил к балыку, Халандовский решил продолжить: — Паша… Все то, с чем ты сталкивался в своей жизни до сих пор… Это детский сад. Ну наделал мальчик в штанишки, ну дернул девочку за косичку, ну опрокинул манную кашу на белую скатерть… Вот так примерно.

— Вот такой крутой бандюга? — озадаченно спросил Пафнутьев. — Почему же я о нем ничего не знаю?

— Паша, ты не понял. Не бандюга. Все проще и страшнее — не человек. Он мутант. Знаешь, писали газеты, что в московском метро крысы развелись в человеческий рост?

— И ты веришь?

— Верю! — твердо сказал Халандовский. — Раньше не верил, а когда в городе появился Байрамов, я и в московских крыс поверил. Это — мутант. Все издержки, злоупотребления, младенцы в мусорных ящиках, человеческие головы в городских скверах, вокзальные дети, которых можно выменять за бутылку водки, — вот все это, вместе взятое, привело к появлению новых существ. На земле до сих пор ничего подобного не было. Представь себе, что вирус СПИДа вымахал в человеческий рост! Представил? Вот это и есть Байрамов.

— Познакомимся, — кивнул Пафнутьев и бросил в рот последний огурчик. — Хорошие были огурчики.

— Лучше не надо с ним знакомиться.

— Почему?

— Опасно.

— Если не возражаешь, я еще глоточек пригублю, а? Для храбрости… А?

— Наливай… И мне тоже. Он редко бывает в городе. Чаще его можно поймать в Германии. Есть какой-то маленький городок, там его берлога. Оттуда звонит, пишет, шлет факсы… Но бывает и здесь. Но только в высших сферах.

— Или в самых низших, — добавил Пафнутьев.

— Почему ты так решил?

— Потому что это одно и то же. Высшие сферы — они же и низшие.

— Может быть, — согласился Халандовский. И, помолчав, добавил: — Да, наверно, так и есть. Ты прав.

— Чем он тебя достал, Аркаша?

— Положил глаз на мой магазин.

— Ну и пусть! Не дотянется из Германии-то?

— Уже дотянулся. У меня каждый день ревизии, проверки, какие-то типы устраивают драки прямо в магазине, бьют бутылки, сдирают шторы с окон, санитарные инспекторы не вылезают из моих подвалов, во дворе у моих окон какие-то самосвалы без опознавательных знаков вываливают горы зловонного мусора… На меня все время составляют протоколы, акты, собирают показания подставных свидетелей, подкарауливают моих покупателей, взвешивают их покупки, и опять акты, протоколы… При том, что я знаю — мой магазин едва ли не самый лучший, самый чистый…

— И кто стоит за всей этой деятельностью?

— Байрамов.

— Он может быть заказчиком… Но кто-то должен и осуществлять эту кампанию. Я не поверю, если ты скажешь, что не знаешь.

— Колов.

— Но у него же милиция! Зачем ему магазин?

— Магазин нужен Байрамову. Прикинь — центр города, прекрасное помещение, рядом остановка автобуса и троллейбуса, вокруг жилой массив, покупателей полно… Верные люди мне уже донесли — вопрос решен. На самом высоком уровне.

— Сысцов? — спросил Пафнутьев.

— Да. Он свое уже получил и теперь отрабатывает. И отработает. Мне уже дали понять — выметайся подобру-поздорову, пока с тобой ничего не случилось.

— Аркаша, и ты вместе со всей своей торговой братвой не можешь дать отпор?

— Послушай меня, Паша… Я же сказал — мутант. Все, что происходит в нашем городе в эти дни, — происходит впервые. И заметь — как и во всей России. Не было у нас такого. Деньги, валюта, связи, наемные убийцы — все идет в дело. Паша… Только между нами… Подозреваю, что Байрамов положил глаз не только на мой магазин.

— Еще что-то присмотрел?

— Мне кажется… Он наш город присмотрел.

— Да ну… Ты паникуешь.

— Ты знаешь, сколько магазинов только в центре принадлежит Байрамову?

— Сколько?

— Семь. Это только магазинов… Я не говорю о другом… Баня, школа, институт…

— Авось! — сказал Пафнутьев, все еще не в силах проникнуться чувством опасности.

Халандовский наклонился к тумбочке, достал еще одну бутылку водки, с хрустом свинтил пробку и, не говоря ни слова, наполнил стопки. После этого, убрав бутылку, он постучал кулаком в стенку за спиной. Там возникло какое-то движение, что-то звякнуло, скрипнуло, и через несколько секунд дверь в кабинет открылась, и женщина, пышная и белоснежная, как облако, вплыла, держа в руках поднос. Пафнутьев стыдливо бросил взгляд на закуску — свежие помидоры, тонко нарезанная копченая рыба, несколько кружочков свежеподжаренной домашней колбасы, от которой сумасшедше пахло мясом и чесноком.

— Аркаша! Так нельзя! — в ужасе воскликнул следователь, но Халандовский только досадливо махнул рукой — нашел, дескать, на что обращать внимание. Женщина-облако неслышно выплыла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь, и снова собутыльники остались вдвоем. Халандовский придирчиво осмотрел принесенную закуску, бросил вопросительный взгляд на Пафнутьева.

— Ничего? — спросил он. — Есть можно?

— Что там есть! За такое угощение и сесть можно! Если, конечно, узнает Анцыферов, что меня вот так потчуют!

— Твоего Анцыферова потчуют не так, — проворчал Халандовский. — Я знаю, как его потчуют. — Он поднял свою стопку, подождал, пока Пафнутьев, преодолев смущение, поднимет свою, чокнулся и молча выпил. Посидел некоторое время, с горестной задумчивостью глядя на поднос, потом, словно преодолевая себя, подцепил вилкой половинку помидора, посмотрел на него, как бы все еще колеблясь, и сунул в рот. И отвернулся к окну, давая возможность Пафнутьеву бесконтрольно наслаждаться рыбьим балыком.

— Если кому-нибудь расскажу, чем меня угощает Халандовский… Мне никто не поверит.

— Тогда и рассказывать нечего… Он хочет завалить мой магазин зарубежным тряпьем, электроникой, зажигалками и прочим дерьмом. У него ведь не только магазины! У него баня, школа… У него автостоянка, заправочная станция, автомастерская… Говорю же — он положил глаз на наш город.

— Автостоянка? Заправочная станция? — переспросил Пафнутьев — последнее время его настораживало все, что касалось машин.

Халандовский не ответил. Он подцепил вилкой несколько срезов рыбы и сразу сунул их в рот.

— Моих девочек несколько раз ловили на недовесах, представляешь? При том, что я могу голову положить на прилавок — не было недовесов. Они, вонючки вонючие, никак не могут отказаться от прежних обвинений. Времена переменились. Мне выгоднее не делать недовесов. Мне выгоднее работать честно. Чтобы все знали, Халандовский — это фирма, это надежно, это качество. Мне незачем делать недовесы — я сам устанавливаю цену на товар. На кой черт мне эти старые большевистские хохмы? И девочкам своим я наказал строго-настрого — пусть лучше будет больше, но ни в коем случае этих вульгарных приемов прошлого. И вот уже несколько актов — недовесов. Девочки ревут, клянутся и падают передо мной на колени — утверждают, что работали чисто. Я верю девочкам.

Меня они обманывать не будут. Мои девочки — честные работники и прекрасные люди. И девочки хорошие, — добавил Халандовский, несколько смутившись.

Пафнутьев не мог не улыбнуться, вспомнив полных румяных женщин в белых халатах и кружевных кокошниках, женщин, о которых говорят, что лифчики они надевают каждый раз на новое место, потому что не имеет значения, куда именно она наденет этот лифчик.

— Ты вот улыбаешься, а внешний вид продавца, здоровый, доброжелательный, добродушный вид действует на наших дистрофических покупателей как витамин! Как калория! Они идут в мой магазин, может быть, не столько за покупкой, сколько затем, чтобы полюбоваться на моих девочек, набраться от них силы, уверенности, здоровья.

— И подышать вот этими запахами, — Пафнутьев кивнул на поднос.

— Да, и понюхать, — кивнул Халандовский, не возражая.

— Откуда у Байрамова деньги? — неожиданно спросил Пафнутьев.

— Ты где работаешь? В прокуратуре? Кем работаешь? Начальником? Тебе каждый день кладут на стол сводку происшествий? Читай. Думай. Делай выводы.

— Значит, его деньги криминальные?

— Паша… Это мутант. Чудовище. Осьминог. Динозавр.

— И ты утверждаешь, что Колов…

— Я ничего не утверждаю! — резко перебил Халандовский. — И стараюсь не произносить святых имен в этом прибежище торговли и обмана. И тебе не советую. Что вы за люди, не понимаю? Как вы можете работать с такими длинными и бестолковыми языками?!

— Виноват. — Пафнутьев сложил руки на груди, точь-в-точь как это делал эксперт Худолей, когда тому очень хотелось выпить. И, осознав это, он вспомнил, зачем заглянул к Халандовскому. — Да, чуть не забыл, Аркаша…

— Говори, Паша, — Халандовский склонил голову, выражая готовность выслушать все до конца и не перебивая.

— Бутылка нужна… Только наша. В киосках боюсь покупать.

— И правильно. Водку бери только у меня. Продают такую отраву, такую гадость… Сами печатают наклейки, сами разводят какие-то технические спирты, сами разливают, устанавливают цену… В своих же киосках и продают. А люди мрут, Паша, люди мрут в самом прямом и полном смысле слова.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев.

— А почему не сажаешь?

— Сложно это, Аркаша. Рыночные отношения…

— А меня на недовесах ловят! — Глаза Халандовского в первый раз сверкнули гневно и оскорбленно.

— Разберемся.

— Один мой приятель специально в машине, в бардачке отраву держал. С виду водка как водка… А в ней отрава. И об этом знал только он. А водку эту, это угощение, он держал специально для угонщиков. И надо же — угнали.

— Машину угнали? — уточнил Пафнутьев, опять насторожившись.

— Ну! И все у них получилось, все удалось. Угнали, скрылись, спрятались. Обшаривая машину, нашли бутылку. И на радостях выпили.

— И им стало плохо? — предсказал Пафнутьев.

— Нет! — отверг Халандовский. — Они умерли в течение десяти минут.

— Какой кошмар! — ужаснулся Пафнутьев, поднимаясь. — Мне пора, Аркаша. До скорой встречи.

— Нет, ты мне скажи — судить этого мужика будут?

— Не стали мы его судить, — устало проговорил Пафнутьев. — Он сказал, что сам купил эту водку за полчаса до того, как угнали машину.

— Так ты знаешь эту историю… — разочарованно протянул Халандовский.

— Я все знаю.

— А про Байрамова не знал!

— Теперь знаю и про Байрамова, — Пафнутьев протянул руку. — Не дрейфь, Аркаша. Разберемся.

— Только не очень долго, Паша… Силы мои на исходе. И деньги тоже. Ведь деньгами приходится все погашать.

— Будут новости — звони. А это за бутылку для эксперта. — Пафнутьев положил на стол три тысячи рублей.

— Ты меня смешишь, Паша, — горько усмехнулся Халандовский, смахивая деньги в ящик стола.

— Посмеемся вместе, Аркаша?

— Неужели придет такой час? — проговорил Халандовский, когда Пафнутьев уже покинул его кабинет. — Неужели придет такой час, — повторил он, пряча пустую бутылку в тумбочку стола.

* * *

…Знаменитый нос Дубовика, налитый неведомой жизненной силой, завис над протоколом в каком-то горестном ожидании — перед ним сидел заплаканный пожилой человек, который, похоже, не в силах был произнести ни единого слова. И Дубовик, пригорюнившись, терпеливо ждал, пока свидетель придет в себя, справится с волнением, слезами и переживаниями. То ли сочувствовал ему Дубовик, то ли скучал в ожидании.

Заглянувший в дверь Пафнутьев увидел эту невеселую картину и уже хотел было уйти, но очнувшийся Дубовик сделал ему неприметный жест рукой — заходи, дескать, не помешаешь. Пафнутьев вошел в кабинет, в котором до прошлого года обитал сам, и втиснулся в угол между шкафом, до сих пор набитым знакомыми вещдоками, и батареей парового отопления. Он положил на нее руку — ребра батареи были холодны, хотя уже неплохо бы и затопить, прохладно в кабинете.

— Повторим, а то не все понял, не все запомнил, — сказал Дубовик для Пафнутьева, чтобы тот вошел в суть разговора. — Вы утверждаете, Николай Петрович, что все произошло на ваших глазах?

— Господи! Да на балконе я стоял, на балконе! И все видел. Я часто стою на балконе — машину стерегу. Нынче ведь угоняют полсотни машин в сутки! Находят две-три… Так что при любой свободной минуте выхожу на балкон. И покурить, и чайку попить, и с соседом поговорить… Он на своем балконе — внучку пасет, чтоб маньяк какой не съел, я на своем — на «девятку» поглядываю…

— И тут вы увидели этих людей, — Дубовик прервал слишком уж подробный рассказ потерпевшего и направил его слова в нужное русло.

— Да. Увидел. — Николай Петрович замолчал, ожидая следующего вопроса.

— И что?

— Ну что… Потолкались они, походили… Я подумал вначале — ждут кого-то… Люди как люди… У меня и мысли не возникло, что они собираются машину угнать… А оно вона что вышло.

— Дальше… Что было дальше?

— Вижу, что один из них, маленький такой, вроде как парнишка с виду, еще в школу ходит… Старшеклассник вроде… Так вот, подходит он к моей красавице…

— К кому подходит? — уточнил Дубовик.

— Ну, к «девятке»… Красавицей я ее называл, когда жива была… То есть когда ее еще не угнали… Подходит, сует что-то в дверной замок, дверца и распахивается. Я и слова не успел произнести, прямо дыхание во мне остановилось… Как ему удалось, что он такое сделал — ума не приложу… Всего полчаса назад я был внизу, у машины, запер все замки, проверил все двери, и тут такое…

— Это потрясающе! — вмешался в разговор Пафнутьев. — Скажите, малыш, который дверь открыл… Он что, один был?

— Нет! — воскликнул старик. — В том-то и дело. Только дверь открылась, возникают еще двое… Малыш влез в машину, второй сел за руль, третий уже дергает заднюю дверцу… Изнутри ему уже кнопку поддернули…

— А вы?

— Я, конечно, в крик! А что мне было делать? Сбежать вниз с пятого этажа без лифта в моем возрасте… Да еще пересечь двор, это метров пятьдесят… Добраться до машины… Они к этому времени будут уже на другом конце города.

— Значит, вы остались на балконе и продолжали кричать?

— Да. Продолжал кричать, — подтвердил Николай Петрович с некоторой обидой в голосе. Что-то, видимо, не понравилось ему в том, как поставил вопрос Пафнутьев. — И тут вижу — идет Степан с дочкой. «Степан! — кричу я ему. — Смотри!»

— Степан — это кто? — спросил Дубовик.

— Сосед. Прекрасный человек! Живет в первом подъезде! Простите… жил. Похоронили вчера… — Старик замолчал, снова, видимо, перенесясь в печальные события, и Пафнутьев вдруг увидел, что тот попросту не может продолжать — слезы навернулись на его глаза и безутешно падали вниз. Старик начал суматошно искать носовой платок, нашел его в каком-то кармане уже в виде мокрого комка и принялся промокать глаза. — Простите, не могу… Как вспомню… Не могу… Степан с дочкой шел… Дочке пять лет… Выросла на наших глазах… Когда они с женой вместе шли куда-то, Оленьку у нас оставляли… Его жена позвала их ужинать… Сам слышал — вышла на балкон, какое-то время смотрела на отца с дочкой, как прощалась, ей-богу… Потом позвала… И Степан направился домой. Позвал Оленьку, она тут же подбежала… Послушный ребенок… И они пошли к дому. Оленька что-то рассказывала ему, он смеялся, подбросил ее, снова на землю поставил, сейчас, говорит, маме расскажем… Рассказали. — Старик помолчал, глядя мокрыми глазами в окно. Потом спохватился, посмотрел на Дубовика, на Пафнутьева — он, похоже, не мог вспомнить — давно ли сидит, давно ли вот так молчит.

— Что же было дальше? — осторожно напомнил Пафнутьев.

— Черт меня дернул крикнуть Степану… Дескать, смотри, в машину мою кто-то лезет… Гори она синим огнем, пропади она пропадом… Говорят, покупай, покупай, а то деньги все равно в труху превратятся… Купил. Не столь для езды, сколько деньги спасал… Спас, называется. Ни денег, ни машины, ни Степана…

Пафнутьев сидел, опустив голову и внимательно рассматривая собственные ладони. Он не мог перебить старика и попросту ждал, когда тот снова выйдет на тропу связных показаний. Впрочем, и эти вот его причитания тоже имели смысл — они давали представление о том, что произошло, правда, несколько с другой стороны. Хотел было задать вопрос Дубовик, но Пафнутьев остановил его — пусть, мол, выплачется. Кто-то заглянул в дверь, Дубовик ответил кому-то по телефону, сам позвонил…

Наконец старик взял себя в руки, резко, насухо вытер глаза рукавом, поднял голову.

— Простите, — сказал он. — Который день плачу и не могу остановиться. Как вспомню Степана, как вспомню Оленьку… Так реву. Баба бабой…

— Итак, вы крикнули с балкона Степану, что, дескать, в вашу машину лезут чужие люди, — проговорил Дубовик. — Что произошло дальше?

— Ну что… Оставил он Оленьку на дорожке, а сам бросился к машине… Выволок из-за руля длинного рыжего… Просто захватил его за шиворот и выволок, как кутенка… Он же здоровый мужик был, наш Степан… Во дворе ребята соревновались… Знаете, локти ставят на стол, ладонь в ладонь, и кто кого положит. Так вот, Степан всех укладывал, и левой рукой, и правой… Знал, что сильнее других, потому и вмешался… Он бы и с этими без труда расправился, если бы не черный…

— Какой черный? — негромко, как бы между прочим спросил Пафнутьев, опасаясь спугнуть воспоминания старика.

— Ну, выскочил черный…

— Откуда выскочил? Из машины?

— Нет, в машине были только трое… Длинноволосый, потом малыш и еще один…

— А черный откуда взялся?

— Черт его знает! Я видел этих троих — малыш, рыжий и еще один… В зеленых штанах. Знаете, модно сейчас короткую стрижку делать… Вроде как спортсмен. Раньше мы такую стрижку называли «под польку». Впереди небольшой чубчик, а сзади все выстрижено… Прическа для людей не очень образованных — шахтеры так стриглись, шофера, шелупонь приблатненная…

— А черный? — вспомнил Пафнутьев.

— Да, черный, — повторил старик и снова замолчал, унесясь в тот вечер, в те трагические события. — Выскочил черный… Вроде как из кустов? — он не столько утверждал, сколько спрашивал, словно ожидая, что Пафнутьев подтвердит его догадку. — Может, он и раньше там прятался… А?

— Значит, их было четверо? — спросил Дубовик.

— Четверо? — удивился старик и замолчал. — Погодите, надо подумать… — Увидев в руках несуразный комок носового платка, он с недоумением посмотрел на него и сунул в карман. — Знаете, получается, что четверо. Эти трое возникли вначале, потом появился четвертый… Черный.

— А почему вы называете его черным? — спросил Пафнутьев.

— Даже не знаю…

— Ну а все-таки! — продолжал настаивать Пафнутьев, дав знак Дубовику воздержаться от вопросов.

— Знаете, мне показалось, что он весь в черном… И штаны, и куртка… Сейчас модно такие куртки носить… Вроде как шик, вроде как моложе кажешься…

— Кожаная куртка?

— На расстоянии трудно наверняка определить… Но не исключено… Скорее всего кожаная, — уже тверже сказал старик, почесав и взлохматив густые седые волосы. — Такие ребята не будут носить куртки из клеенки, из заменителей. Это для них вроде как позорно.

— Тоже верно, — согласился Пафнутьев. — А этот черный… Высокий? Низкий?

— Высокий? — переспросил старик. — Нет, он был ниже Степана. Чуть ли не на голову ниже.

— А прическа?

— Не помню… Но был он без головного убора… Это точно. И волосы у него черные.

— Вы видели, как он ударил Степана ножом?

— Знаете, самого удара не видел. Помню только, что этот черный вроде как на секунду приник к Степану сзади… И тут же отпрянул в сторону. Просто отпрыгнул… А когда Степан упал… Черный подошел к нему и вытер об него свой нож. — На глаза старика опять навернулись слезы. — Представляете, каким зверем надо быть, каким…

— Подождите! — жестковато перебил старика Пафнутьев, не давая тому расслабиться и снова впасть в слезливость. — Вы утверждаете, что, когда Степан упал, черный снова подошел и вытер нож об одежду Степана? Я правильно понял?

— Да, он так и поступил… Когда мы сбежали к Степану, он был уже мертв… Не дышал, и лицо такое… Серое. Сразу видно, что мертвый. Я наклонился и увидел на подкладке куртки кровавое пятно… У него на куртке была светлая подкладка, в полосочку, шелковистая такая… И по пятну я понял — нож вытер. И я подумал — какой зверь, какой…

— Вы сказали, что этот черный приник сзади к Степану на какое-то время? Правильно?

— Да, так оно и было.

— Что значит приник? Объясните.

— Ну, как… Подскочил сзади, не помню, откуда именно он возник… И как бы прижался к Степану… К спине.

— Прижался к нему правым боком или левым? Может быть, прижался всем телом? Или только грудью?

Старик некоторое время с недоумением смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять вопрос, потом повернулся к Дубовику, словно за помощью — дескать, как понимать?

— Отвечайте! — сказал Пафнутьев.

— Видите ли… Я смотрел сверху, с пятого этажа… И Степан, и черный были ко мне спиной… И мне показалось, что на короткое время этот тип прижался к Степану… Подбежал к нему или подпрыгнул даже… И приник.

— Вот так? — Пафнутьев поднял из-за стола Дубовика, поставил его лицом к окну, а сам подошел сзади и на секунду прижался грудью к тощеватым лопаткам Дубовика.

— Примерно. — Старик не понимал, чего от него добиваются следователи.

— Или вот так? — Пафнутьев на этот раз прижался к левой лопатке Дубовика своим правым боком.

— Мне думается, что было так, как вы показали первый раз, — несмотря на растерянность, старик твердо держался за свои показания. — Простите, не понимаю ваших вопросов… Если объясните, в чем дело, я смогу говорить более толково…

— Хорошо, — Пафнутьев колебался, но потом все-таки решил поделиться своей догадкой. — Дело вот в чем… Если все происходило, как вы рассказываете, значит, этот черный — левша. Удар ножом нанесен в левую часть спины. Если же убийца прикоснулся к Степану правым боком и нанес удар правой рукой… То он правша. Понимаете?

— Более или менее…

— А для поисков убийцы имеет большое значение — левша он или правша.

— Ага, — кивнул старик, давая понять, что он понял, чего от него добиваются. Его взгляд остановился, упершись в доски пола, и некоторое время все молчали, стараясь не помешать его сосредоточенности. Старик несколько раз качнулся вправо, влево, видимо, представляя события того вечера. — Знаете… Все-таки он навалился на Степана всем телом. Как я и говорил.

— Левша, — кивнул Пафнутьев. — Что и требовалось доказать. Значит, это он… Мясник.

— Тебе и профессия его известна? — удивился Дубовик.

— Нет. Суть. Он мясник. Так его и назовем. Подготовишь ориентировку во все отделения милиции… Невысокий, широкоплечий, одевается в черное, сам тоже смугловатый… Левша. Жесток, вооружен ножом, не прочь покрасоваться. Одна эта подробность чего стоит — наклонился и вытер нож об одежду убитого… Связан с автоугонщиками. Его берегут. Держат на крайний случай. Возникает только при опасности срыва всей операции. Не появись тогда Степан, не появился бы и Мясник.

— Где искать? — спросил Дубовик.

— Сам знаешь… Рестораны, вокзалы, коммерческие киоски, рынки… Драки, случаи применения ножей, все самое незначительное, что связано с угонами, с машинами, с запчастями и авторынками, все, что связано с гаишными грешками… Под самый жесткий контроль. И — мне на стол.

— Все понял, — кивнул Дубовик.

— К вам просьба, — Пафнутьев повернулся к старику. — Будет время — погуляйте по тем местам, которые я только что назвал. Вас этот человек не видел, вы ничем не рискуете. Чего не бывает, вдруг мелькнет знакомая фигура в черном, а?

Не возражаете?

— С удовольствием, — несколько невпопад ответил старик, поднимаясь.

— Насчет удовольствия не знаю, — усмехнулся Пафнутьев. — Наверное, все-таки ниже среднего… Но случается всякое. Сами ничего не предпринимайте. Увидите — сразу к нам. Или позвоните… Запишите телефоны…

Из окна своего кабинета Пафнутьев видел, как старик спустился по ступенькам, осторожно переставляя несильные ноги. Сделав несколько шагов, опустился на скамейку. Шел мелкий осенний дождь, изредка с деревьев срывались желтые листья, но старик, похоже, ничего не замечал. Потом спохватился, надел кепку, тяжело поднялся, опершись на спинку скамьи, и медленно зашагал к автобусной остановке.

* * *

Был у Пафнутьева друг, о котором не знала ни одна живая душа. И о том, что у того есть приятель по фамилии Пафнутьев в должности начальника следственного отдела прокуратуры, тоже никто не догадывался. Друг о друге знали только они сами. Никто не видел их вместе. Если приходилось перезваниваться по телефону, они никогда не называли друг друга по имени и старались побыстрее закончить разговор. В их записных книжках не было телефонов друг друга — помнили наизусть.

Пафнутьев со своим другом виделись чрезвычайно редко, при самой крайней необходимости, и каждый знал — если второй просит встречи, значит, его прижали по-настоящему. Да, в самых трудных обстоятельствах, при смертельной опасности помочь, выручить, спасти может только он, никому не известный друг. А то, что никому не известен, каждому давало уверенность в надежности другого. И позволяло самому быть надежным.

Звали этого человека Ковеленов Евгений Владиславович.

Он был вор.

Хорошим вором был Ковеленов, без болезненной жестокости, алчности или какой-то там подловатости. Работал в одиночку, предпочитал брать квартиры. Не нуждался ни в наводчиках, ни в сообщниках. Увязавшись на улице за женщиной в роскошном манто, без труда узнавал квартиру, где можно было поживиться. Мальчишка, купивший в киоске две-три видеокассеты, тут же разоблачал состоятельность своих родителей. А замызганный мужичонка, взявший в киоске большую бутылку «Смирновской», наводил его на свою богатенькую берлогу.

Иногда Ковеленов попадался.

Это бывает с каждым. Ошибка, недоработка, случайность…

И тогда перед ним стояла одна-единственная задача — побыстрее сообщить Пафнутьеву. А тот делал все возможное, чтобы Ковеленова из беды выручить. Задача осложнялась тем, что Пафнутьев не мог делать это в открытую, ему нельзя было светиться. Спасти Ковеленова нужно было столь изящно, чтобы никому и в голову не пришло, какие силы задействованы, какие люди приняли участие в судьбе квартирного вора. До сих пор удавалось, и Ковеленов каждый раз убеждался в могуществе своего покровителя. И в меру сил тоже старался быть полезным.

Да, Ковеленов работал на Пафнутьева. И больше ни на кого. Можно сказать иначе — Ковеленов отрабатывал те благости, которые оказывал ему Пафнутьев в самые тяжелые минуты жизни. Как Пафнутьев бросал все силы, чтобы спасти Ковеленова, так и тот мог продать кого угодно, лишь бы выполнить просьбу следователя.

Дружба их началась давно, когда Пафнутьеву однажды пришлось допрашивать Ковеленова. Попался тот случайно — его задержали прямо в квартире, с чемоданом, в который уже были уложены хозяйские ценности, а тут появляется хозяин, да еще с друзьями, да все навеселе… В общем, получилось очень смешно и печально. Ковеленову тут же, куражась и посмеиваясь, набили морду, хорошо набили, потешаясь, поволокли в милицию и сдали его тепленького, хотя тот умолял простить его и отпустить к единственной дочери. Насчет дочери он не врал — жена в свое время бросила его с этой самой дочерью и навсегда исчезла из их судьбы. Дочь выросла, стала красивой и горделивой, деньги у отца брала охотно, но как бы снисходя, как бы оказывая ему одолжение, поскольку понимала, откуда у него деньги. А вот общаться с ним не желала. Бедный Ковеленов страдал, поскольку дочь любил, но изменить ничего не мог. После нескольких безуспешных попыток найти общий язык с красавицей бросил это и замкнулся в себе. Жил скромно, одевался без вызова, ел мало и не пил вовсе.

И вот тогда, выслушав вопросы Пафнутьева, ознакомившись с документами, показаниями хозяина и его приятелей, которые дружно и весело изловили злодея, убедившись, что спасения нету, Ковеленов отодвинул от себя все эти уличающие его бумажки и проникновенно посмотрел на Пафнутьева.

— Начальник, — сказал он тихим голосом, — отпусти меня с богом… Ты можешь, я знаю. И ребята эти не будут возражать, — он кивнул на показания.

— Мысль, конечно, интересная, — усмехнулся Пафнутьев.

— Отпусти, начальник. Я отработаю. Ты не пожалеешь.

И Пафнутьев ему поверил. И отпустил. Поговорил с потерпевшим, тот снял обвинение, правда, запросил компенсацию за моральный ущерб, великовато запросил, но тут уж жлобиться было нельзя. Пафнутьев сам одолжил денег у Халандовского, вручил их Ковеленову, тот погасил ущерб, через некоторое время совершил кражу более удачную, вернул долг Пафнутьеву, а тот отнес деньги Халандовскому, так что директор гастронома даже не подозревал, кого выручил и спас.

Ковеленов вышел на свободу чисто и для своего окружения, и для окружения Пафнутьева, получив, таким образом, возможность оказывать следователю прямо-таки неоценимые услуги. Для общего торжества справедливости он делал, наверное, не меньше, чем его высокопоставленный друг.

Выглядел Ковеленов вполне прилично, напоминая по внешнему виду не то школьного учителя, не то больного и потому непьющего слесаря, не то частника, подрабатывающего на ремонте старых телевизоров. Носил галстук, правда неважный, не получил он должного воспитания для того, чтобы носить точный галстук. Впрочем, вполне возможно, что плохие галстуки он носил сознательно, чтобы не светиться, потому что в наше время надеть приличный галстук — значит выдать себя в чем-то важном. Был он худощав, с лицом, несколько помятым превратностями жизни, говорил мало и негромко, что Пафнутьеву нравилось. Не пытался Ковеленов стать ближе, не пытался распотешить его анекдотом, хотя забавных случаев в его воровской жизни было, надо полагать, достаточно. Вообще к Пафнутьеву Ковеленов относился предупредительно, сознавая разницу в общественном положении. Но и не угодничал, не лебезил, не стремился показать свое усердие и исполнительность. Их беседы чаще всего напоминали разговор двух соратников, в равной степени озабоченных возникшей проблемой и в равной степени ответственных за ее скорейшее разрешение. Оба прекрасно понимали, что если уж прозвучала просьба о встрече, то положение крайнее. Это не просто предложение встретиться, это крик о помощи. По пустякам, по житейским надобностям никто из них другого не беспокоил, хотя оба немало могли бы сделать друг для друга.

И, глядя в окно на старика, который удалялся от прокуратуры по мокрой осенней улице, Пафнутьев неожиданно для себя вдруг понял — пора подключать Ковеленова. Он еще раз мысленно прокрутил все происшедшие за последние дни события и опять пришел к тому же — пора.

Пафнутьев набросил плащ, еще не успевший просохнуть, и, подняв воротник, вышел из прокуратуры. На крыльце посмотрел в небо, наслаждаясь мелкой водяной пылью, которая сыпалась откуда-то сверху. И, не задерживаясь, направился в сквер, где, как он знал, есть работающий телефонный автомат.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответил Ковеленов, сразу поняв, с кем он говорит.

— Как поживаете?

— Спасибо, ничего. — Словами оба обменивались совершенно нейтральными, такими, которые ни у кого не могли бы вызвать никакого интереса.

— Как сегодня со временем?

— Нормально.

— Через час устроит?

— Вполне.

И оба, взглянув на часы, одновременно повесили трубки. Встреча должна была состояться не просто через час, а точно через час, ни одной минуты лишней никто ждать не должен. Место было назначено давно и пока не вызывало подозрений. Ковеленов на небольшой скорости подъезжал на машине к скверу, который зарослями кустов выходил на дорогу. А едва останавливался у неприметной тропинки, из кустов в машину протискивался Пафнутьев. И «жигуленок» тут же трогался с места. Даже если бы за Ковеленовым следили, если бы следили и за Пафнутьевым, вряд ли кому-то удалось бы заметить, кто именно сел в машину, в какую машину, да и сам факт того, что кто-то подсел в те считаные секунды, пока машина стояла у кустов, установить было непросто. Важное значение оба придавали согласованности действий. За минуту до назначенного времени Пафнутьев выходил на тропинку, которая вела через кусты, и, не торопясь, шагал к месту встречи — фонарный столб с дорожным знаком, разрешающим поворот направо. И одновременно трогалась машина Ковеленова, стоявшая до этого в трехстах метрах у небольшого магазина. У столба с дорожным знаком машина останавливалась, и еще не было случая, чтобы она простояла больше минуты. Этого времени вполне хватало, чтобы Пафнутьев по тропинке приблизился к столбу, протиснулся сквозь кусты и упал на заднее сиденье.

— Одна минута — это уже плохой результат, — сказал как-то Ковеленов.

— Согласен, — кивнул Пафнутьев.

И с тех пор им стало хватать и полминуты — оба неожиданно для себя осознали, что тридцать секунд — это очень большое время.

— Здравствуйте, Евгений Владиславович, — Пафнутьев плюхнулся на сиденье и захлопнул за собой дверцу. Сегодня им хватило десятисекундной остановки.

— Рад вас видеть, Павел Николаевич, в добром здравии, — ответил Ковеленов, сворачивая вправо и вливаясь в общий поток транспорта. — Что нового в жизни?

— Сама жизнь каждый день поворачивается все новой стороной, — ответил Пафнутьев. — И все более неожиданной. А у тебя, Женя, все в порядке?

— Да, можно и так сказать.

— Появились крутые ребята, Женя… Очень крутые. Даже как-то непривычно.

— Чем занимаются?

— Угоняют машины. «Девятки» любят.

— Все «девятки» любят, — кивнул Ковеленов.

— Не останавливаются ни перед чем.

— Есть трупы?

— Есть.

— Это не наши. Приезжие.

— Возможно… Последний раз их было четверо. Один высокий, в спортивном костюме… Длинные волосы, собирает их на затылке в пучок. Еще один — совсем вроде как малыш, за школьника можно принять… Специалист по дверям.

— Понял.

— Третий — короткий ежик, спортивного склада. Черная куртка и зеленые штаны… О четвертом слушай внимательно… Невысокий, широкоплечий, смуглый… И сам одевается в черное. Не исключено — левша. Главная убойная сила.

— Кавказ?

— Не знаю.

— Кавказцы любят черный цвет.

— А в Средней Азии?

— Не так… Там поярче предпочитают. Что еще?

— Жестокий. Может уложить человека без видимой надобности. Из интереса.

— А левша… Это точно?

— Есть основания так думать.

— Сложно. Такие группы закрыты наглухо. Они не входят в контакт с нашим братом.

— Будь все проще, мы бы не встретились.

— Понял.

Ковеленов не торопясь ехал по какой-то малоприметной улице, позволяя обгонять себя всем, кому хочется. Поглядывая время от времени в зеркало, убеждался — все спокойно, «хвоста» нет. Высадить Пафнутьева он собирался точно так же, как и взял его, но в другом месте, в другом конце города. Машина останавливалась, Пафнутьев нырял в кустарник, пересекал двор и выходил к трамвайной остановке.

— Приехали, — сказал Ковеленов, останавливая машину. — Рад был повидаться.

— Ты там… В старом доме, возле универмага… Ничего не затеваешь?

— А что?

Пафнутьев усмехнулся, заметив, как напряглись руки Ковеленова, лежащие на руле.

— Отставить. Засветился.

— Спасибо, — кивнул вор.

Пафнутьев открыл дверцу и вышел на дорожку сквера. Проводив взглядом неприметный «жигуленок», зашагал к трамвайной остановке. Надежды на Ковеленова было немного. Пафнутьев и сам знал, что угонщики не общаются с воровским миром, что это особая секта и люди в ней чаще всего новые, несидевшие. Поэтому и выйти на них сложно, разве что удастся задержать. Но это чрезвычайно опасно, поскольку без оружия на дело они не идут, могут и очередью из автомата полоснуть, и из гранатомета пальнуть. Если это, конечно, не школьники угнали машину покататься, чтобы было что утром девицам рассказать. Забавы с уголовщинкой стали уже признаком мужества и достоинства. Прыжками с парашютом или боксерскими призами уже никого не удивишь. Вот украсть, угнать, избить… Это ценится куда больше. Но знал Пафнутьев и другое — Ковеленов обладал потрясающей интуицией. Если хоть раз увидит Мясника, он его не отпустит, мимо не пройдет. И еще… Ковеленов у него в долгу. Пафнутьев сознательно предупредил об опасности, которая подстерегала его в квартире старого дома возле универмага. А для Ковеленова оказаться в долгу — вещь совершенно невозможная.

* * *

Подходя к прокуратуре, Пафнутьев издали заметил странное существо, которое, подпрыгивая и размахивая руками, неслось ему навстречу, расталкивая прохожих и разбрызгивая лужи. Прошло еще какое-то время, прежде чем он узнал эксперта Худолея. Глаза его радостно сияли, руки совершали какие-то непонятные движения — не то Худолей пытался взлететь, не то удержаться за бренную землю. Уже по тому, что он заметил следователя метров за триста, Пафнутьев догадался, что Худолей давно уже выглядывал его, поджидал и томился.

— Паша! — кричал он издали. — Паша… Удалось! Получилось! Все состоялось, — прошептал он уже совершенно без сил, доковыляв наконец до следователя и чуть не упав ему на грудь.

— Скажи мне, ради бога, что у тебя состоялось? С женщиной, наверно, что-то сумел сотворить, признавайся!

— После такого, Паша… Можно и с женщиной.

— Думаешь, получится?

— У меня теперь все получится! Вот! — И Худолей протянул Пафнутьеву размокший под дождем клочок газеты и даже отступил на шаг, чтобы видеть потрясение Пафнутьева.

— Что это? — Следователь брезгливо взял газетную четвертушку, повертел ее перед глазами. — Где подобрал? Зачем?

— Вот! — Худолей, с картинной капризностью выгнув руку, ткнул указательным пальцем все в тот же клочок газеты. Лицо эксперта сияло от еле сдерживаемого восторга, но была, была в нем и легкая тень затаенного ожидания. Впрочем, вполне возможно, что Пафнутьеву это только показалось — ведь он хорошо знал все тайные надежды эксперта.

— Паша, — шептал тот, потеряв самообладание, — получилось… Удалось и свершилось.

— Если ты не заткнешься, я пройду мимо и больше никогда тебя даже не узнаю, — тихо, но внятно произнес Пафнутьев.

— Паша, прости, — прошептал Худолей свистяще. — Уж больно велика радость! За тебя радость, Паша! Твой гениальный замысел свершился самым блестящим, самым потрясающим образом… Смотри! — Худолей развернул клочок газеты, и Пафнутьев увидел неожиданно большой портрет женщины, который нашел Овсов в кармане Зомби. — Читай… Надя Притулина, лучшая конфетка кондитерской фабрики имени Джордано Бруно!

— Это который сгорел? — Пафнутьев рассмеялся, вчитавшись в несуразные строки текста под снимком.

— Кто сгорел? Я сгорел?! — ужаснулся Худолей.

— Джордано Бруно сгорел… Лет пятьсот назад… Или около этого. Ну да ладно. Чем нелепее, тем лучше.

— Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить ихнего фотографа Боловина пойти на эту провокацию?

— А зачем было говорить, что это провокация?

— А я и не сказал! Ты что же думаешь, я круглый дурак? Да? Думаешь, что я кретин и идиот? Да? Тогда так и скажи! Скажи!

— Ладно… Как я понимаю, тебе это далось нелегко, — примиряюще проговорил Пафнутьев.

— Ох, Паша… Опять ты о своем! Просто не можешь ни о чем говорить, не намекнув на бутылку водки!

— Это я? — возмутился Пафнутьев. — Хорошо… Только я не понимаю, почему твоему другу и собутыльнику Боловину не пойти тебе навстречу и не опубликовать снимок? Тем более что на гонорар ты тут же покупаешь бутылку, которую с тем же Боловиным и выпиваешь? Ты в самом деле не сказал, что эта публикация — провокация?

— Что ты, Паша! Если бы я сказал, то мне пришлось бы ставить ему не бутылку, а ящик!

Пафнутьев с Худолеем подошли к самому крыльцу прокуратуры и остановились, пропуская посетителей — не то жалобщиков, не то ответчиков.

— Послушай, — негромко сказал Пафнутьев. — Эта фотография — только полдела… Главное — вызвать поток возмущенных писем и звонков, чтобы читатели сообщили, кто это на самом деле… Твой Боловин должен проследить, чтобы гневные письма и звонки не затерялись в общем потоке… Ты понял?

— О! — Худолей махнул бледно-розовой, как мороженый морской окунь, ладошкой. — Не боись. Если прозвучит хоть один звонок… Боловина вызовет главный редактор и немедленно его уволит.

— Ну, уволит, — засомневался Пафнутьев. — Может быть, не стоит до этого доводить, а?

— Паша, он его каждую неделю увольняет по два раза.

— За что?!

— За ошибки. За нарушение морального облика… И потом… Знаешь, резкость у него часто хромает… Снимки нерезкие получаются.

— Почему? — не понял Пафнутьев.

— Ну как… Мы с ним повстречаемся, покалякаем о том о сем… И это… Резкость у него после этого сразу падает. Но через день восстанавливается. И редактор его опять принимает в штат. Только это, Паша… Полдела, но сделано… И неплохо, а? Как ты думаешь?

— Все понял, — кивнул Пафнутьев. — Через полчаса зайдешь ко мне в кабинет и за шторой у окна на полу найдешь все, чего твоя душа желает.

— А ты знаешь, чего желает моя душа?

— Об этом знает вся прокуратура, редакция городской газеты…

— Нехорошо говоришь, Паша, очень нехорошо, — погрустнел Худолей. — Но я зайду.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— И я в тебе, Паша, не сомневаюсь.

Худолей вошел в кабинет Пафнутьева не через полчаса, как обещал, а через час. Следователь удивился, но спрашивать ничего не стал, да и весь вид Худолея не располагал к расспросам — он вошел в мокром плаще, с которого стекали ручьи осеннего дождя, с мокрыми волосами, и была в нем какая-то значительность, что-то он такое знал, но вот так просто сказать не мог, ему, видимо, хотелось, чтобы его расспрашивали, интересовались, и наконец, когда все изнемогут, он скажет что-то такое-этакое…

Войдя в кабинет, Худолей, не торопясь, снял плащ, бросил его на стоячую вешалку у двери, подошел к столу, сел, отвалился на спинку стула, закурил. Задумчиво так, невозмутимо.

— Тебя повысили? — спросил Пафнутьев.

— Я только что из редакции, — помолчав, ответил Худолей.

— Как поживает Боловин?

— Его уволили.

— Давно?

Худолей посмотрел на часы, опять помолчал, стряхнул пепел, перегнувшись через весь стол, так что Пафнутьеву даже пришлось отшатнуться.

— Полчаса назад.

— За что? — спросил Пафнутьев, начиная понимать, с какими вестями заявился к нему эксперт.

— За плохое отношение к служебным обязанностям, — сказал Худолей со скорбью в голосе.

— Что же он натворил? — усмехнулся Пафнутьев.

— Опубликовал непроверенные данные. Перепутал фамилии, имена, фотографии… Читатели возмущены, звонки идут потоком, все телефоны в редакции раскалены… Выход завтрашнего номера газеты под угрозой… Кошмар какой-то, — Худолей нервно затянулся подмокшей сигаретой — у него и сигареты оказались подмокшими.

— Ты, наверно, имеешь в виду тот снимок, который подсунул, воспользовавшись его доверчивостью, дружеским расположением… А?

— Да, но меня к этому подтолкнули… Люди, которых я искренне уважаю, преклоняюсь перед их человеческими и служебными качествами… Вот как они с нами поступили.

— С кем это — с вами?

— Со мной и с моим другом Боловиным.

— Как же мне теперь искупить вину?

— Ха… Сам знаешь. Не впервой.

— Это что же получается, — закручинился Пафнутьев. — По бутылке на брата?

— Мы и от твоей не откажемся, — Худолей скромно потупил глаза — и надеясь на третью бутылку, и боясь в нее поверить.

— Не справитесь, — сказал Пафнутьев.

— Не сразу… И потом, у нас с Боловиным друзья… Они все за нас рады… Когда я рассказал им о твоей проницательности, справедливости, человеческом участии… Они все пожелали выпить за твое здоровье, Паша. Вот так, — Худолей состроил странную гримасу — потупив глаза и вскинув брови. Получилось очень достойно и прилично.

— Ладно, — согласился Пафнутьев. — Свою отдам. Но на третью не потяну.

— Ну что ж… Нет, так нет… Жила бы страна родная, и нету других забот.

— Ну, говори уже… Хватит душу мотать.

— Ее зовут Цыбизова. Запиши, а то забудешь… Цыбизова Изольда Федоровна.

— Причудливо!

— К красоте люди тянутся. — Худолей поднялся, подошел к окну, откинул штору. — Паша, здесь только одна, — Худолей посмотрел на следователя со смешанным чувством удивления и обиды.

— Я же не знал, что ты так быстро все сделаешь… Приготовил одну. Приходи завтра в это же время… Там будет стоять вторая. Но ты не сказал, где она живет, чем занимается, телефон, семейное положение…

— Паша! — вскричал Худолей. — Ты… ты неблагодарная… Прости, — спохватился он. — Но об этом не было разговора.

— Среди профессионалов это само собой разумеется. Ладно, спасибо и за фамилию. С меня причитается. Родина тебя не забудет.

— Родина — ладно… Бог с ней. Главное, чтоб ты, Паша, об этом помнил. А я, — Худолей обернулся уже от двери, — я, честно говоря, об этом помню постоянно. А если уж совсем откровенно, — Худолей улыбнулся, и его тощая мордочка приняла страдальческое выражение, — я только об этом и помню, и о твоем обещании, Паша. О благородстве и бескорыстии… О великодушии твоем и щедрости…

— Был случай, чтоб я забыл? — резковато спросил Пафнутьев.

— Ни единого! — твердо сказал Худолей, прижав розоватые ладошки к груди.

— И не будет!

— Какие прекрасные слова, — со вздохом промолвил Худолей и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь — чтобы не хлопнуть слишком громко, чтобы не выронить бутылку, торчащую из кармана штанов, чтобы не нарушить ход начальственных мыслей.

Пафнутьев проводил взглядом Худолея и еще некоторое время сидел, уставившись в дверь, за которой скрылся эксперт.

— Цыбизова, — бормотал он про себя. — Изольда Федоровна… Очень красивое имя… Тут уж не собьешься с цели, — он положил перед собой фотографию и еще раз всмотрелся в женское лицо. — Значит, все-таки опознали тебя, красавица, наши бдительные граждане, значит, не стерпели неточности в газете, не смогли допустить, чтобы слава досталась кому-то другому… И для Зомби будет сюрприз…

Что-то екнуло в душе Пафнутьева, когда вечером оперативник положил ему на стол сведения о Цыбизовой. В справке был и ее адрес, и телефон, и род ее занятий — страховым агентом, оказывается, работала очаровательная молодая женщина.

— Ну что ж, — пробормотал Пафнутьев, — пусть так, пусть страховой агент… Значит, у нее достаточно свободного времени, она может выкроить себе не только денек-второй, но и пару недель… Что еще? Она посещает состоятельных граждан, знает, сколько стоит их дом, мебель, видеотехника, машина… ей доверяют не только материальные, но и матримониальные тайны… Прекрасная работа.

Прочитав справку, Пафнутьев не ощутил ни успокоения, ни разочарования. Пришла уверенность в том, что этот портрет не случайно оказался в кармане убитого, но выжившего человека. Чего-то похожего он ожидал. Впрочем, нет, не ожидал, скорее надеялся на что-то похожее. Вот если бы действительно она оказалась работницей кондитерской, швейной или мебельной фабрики… Тогда — другое дело, тогда все гораздо менее интересно…

— А как у нее насчет друзей, подруг? — спросил Пафнутьев у оперативника.

— Никто внятно сказать не мог. Если и есть друзья, а они наверняка есть, то они хорошо законспирированы. — Оперативник сидел у двери, мял в руках вязаную шапочку, которая за день промокла насквозь, переставлял промокшие ноги в разползшихся туфлях и, похоже, единственно, о чем мечтал — это добраться до ванной.

— Что она страхует? — спросил Пафнутьев.

— Все. Квартиры, детей, молодоженов…

— Машины? — нетерпеливо перебил Пафнутьев.

— Да… Как и все агенты. Тут она ничем от прочих не отличается. Кстати, это одна из наиболее выгодных страховок. И вещь дорогая, и взносы большие, и отчисления ей идут неплохие… Да и угонов все больше.

— Замужем?

— Нет.

— И не была?

— Говорят, не была. Во всяком случае, никто не помнит ее замужней… Что, в общем-то, странно.

— Почему?

— Соблазнительная бабенка.

— И никаких ухажеров?

— Ходят смутные разговоры о каком-то настойчивом хахале. То ли он был ее мужем, то ли все ограничилось пламенной любовью, то ли они собираются внести поправку в свое семейное положение… Но разговор такой есть. А она на подобные темы ни с кем не говорит.

— О чем же она говорит?

— Ни о чем.

— Молчит? — уточнил Пафнутьев.

— Нет, она не молчит, — поправил оперативник и пересел на другое место, поскольку под стулом, на котором сидел, образовалась лужа. — Цыбизова очень разговорчивая женщина, красивая, себя держит в полном порядке… А вот говорит она ни о чем.

— Это как?

— Вчерашние телепередачи, помолвка Аллы Пугачевой, черный муж Понаровской, способы похудения, цены, поездки, наряды… Ну и так далее.

— У нее самой есть машина?

— Есть. Старенький «жигуль», чуть ли не первых лет выпуска, на вид неказистый, но на ходу. Я видел его… И покрасить бы не мешало, и зарихтовать есть что, и лобовое стекло нуждается в замене…

— Водит сама?

— Сама.

— Гараж?

— Нет, машину оставляет во дворе.

— Что же она так неосторожно?

— Эту машину я бы не стал угонять, — усмехнулся оперативник.

— Ей действительно нужна машина?

— Круглый год. Страховому агенту без машины тяжело… Клиенты разбросаны по нескольким кварталам, есть и в других районах города…

— Я смотрю, ты достаточно плотно с ней познакомился?

— Она подвезла меня немного… Разговорились, — усмехнулся оперативник. — Хорошая девочка… Но…

— Самое интересное для меня, когда ты произносишь «но»! — воскликнул Пафнутьев. — Продолжай, пожалуйста, именно с этого слова «но». Хорошая девочка, но…

— Больно четкая. Рядом с ней я себе показался простоватым. Недотепой каким-то. Цены, моды, валюты, курсы доллара, акции…

— До чувств дело не дошло?

— Чувства у нее есть, но, похоже, они нисколько не влияют на поступки… Очень конкретная девочка.

— У нее были случаи больших выплат клиентам?

— Были.

— Угоны?

— Да.

— Бывала за рубежом?

— В прошлом году круиз по Средиземному морю. Большой белый корабль, артисты, фокусники, бизнесмены, конкурс красоты… Ну и так далее. Я бы не отказался.

— Даже с ней? — усмехнулся Пафнутьев.

— Особенно с ней.

— Уж не влюбился ли ты случаем?

— Если и дальше буду ее разрабатывать, то не исключено.

— Но денек-второй выдержишь?

— Постараюсь, Павел Николаевич. Хотя… Это будет нелегко.

— Надо же… Но в круиз вряд ли сможешь ее пригласить… Даже по Волге, не говоря уже о Средиземном море.

— Она пригласит, — усмехнулся оперативник.

— Ну-ну… Как она сама объясняет этот круиз? Даже по нынешним временам это… Из ряда вон.

— Поговаривают о каком-то благодетеле. То ли сама проболталась, в чем я сомневаюсь… Скорее всего, сознательно назвала источник, чтобы не задавали лишних вопросов. Спонсор — и все тут. Женщина, говорит, я молодая, на здоровье не жалуюсь, а организм своего требует.

— Раскованная девушка, — пробормотал Пафнутьев.

— Да, это качество все отмечают. Но другие в страховых агентах и не задерживаются. Надо уметь и расколоть человека, и в доверие втереться, и убедить в собственной надежности.

— И для нашей работы подошла бы?

— Вполне, — не колеблясь, ответил оперативник. — На ней висит что-то серьезное?

— Пока не знаю.

— Но не исключено?

— Да, так можно сказать… Послушай, Миша, уж коли она так тебе по душе пришлась… — Пафнутьев помолчал, преодолевая собственные сомнения. — Сделай полную фотографию ее рабочего дня. От того момента, когда вспыхнет свет у нее на кухне, до того момента, когда свет погаснет в спальне. Разумеется, она не должна об этом знать.

— Можно.

— Давай прямо завтра. Не откладывая.

— С удовольствием.

— И еще… Она ведь при каком-то районном управлении, верно?

— Наверняка.

— У них должна вестись картотека, ведь дело связано с выплатой больших денег… Карточки на клиентов, карточки на агентов… Понимаешь? Потрудись, ладно? Кто ее клиенты, что застраховано… И это… Самое главное — списки выплат. Когда, за что, сколько… Есть такая возможность?

— Я там кое-кого знаю, в этом управлении. Помогут.

— А кто там у тебя?

— Не помню, как ее зовут… Симпатичная такая…

— Все понятно, — усмехнулся Пафнутьев. — Не настаиваю. Пусть будет по-твоему. Возникнут неожиданности — звони.

— Не хотелось бы мне, чтобы она влипла, — сказал оперативник, поднимаясь. — Ох, не хотелось бы!

— Знаешь, Миша, мы ничего изменить не можем. Если влипла, то уже влипла. И, как я понял, ты этого не исключаешь?

— В том-то все и дело, Павел Николаевич. Уж больно рисковая девочка. И чует мое оперативное сердце — может пойти на серьезное. Может.

— Что я тебе, Миша, скажу, — Пафнутьев поднялся, проводил оперативника до двери. — Злобствовать не будем, от мстительности удержимся… Но дело свое сделаем. Чтобы было за что уважать себя, чтоб рисковым девочкам было за что нас любить.

— Красиво говорите, Павел Николаевич, — улыбнулся оперативник. — Прямо записать хочется.

— Валяй, дорогой! Записывай, — проворчал Пафнутьев.

* * *

Вика и Андрей несколько раз сталкивались в кабинете Пафнутьева — то ли везло им по молодости, то ли лукавый Пафнутьев подстраивал встречи. Как бы там ни было, встречались, все больше знакомились, но не возникало, ничего трепетного между ними не возникало. Андрей уже работал в прокуратуре водителем и бывал довольно замкнут. И по своему внутреннему состоянию, и по должности — водителю не положено быть слишком уж разговорчивым. А Вика, приходя в кабинет Пафнутьева, вольно или невольно все внимание уделяла хозяину кабинета. И Пафнутьев вынужден был откликаться на ее внимание, на блеск ее глаз и дерзкие слова — ведь в его кабинет пришла, его жизнью интересуется, в него шпильки свои невинные запускает.

Понимая двусмысленность происходящего, Пафнутьев частенько выходил из кабинета, оставляя их вдвоем, иногда задерживался и у Анцыферова, и у Дубовика, принимая участие в допросах, которыми мог и пренебречь. А возвращаясь, нередко заставал в кабинете одну Вику или одного Андрея. И, может быть, самое удивительное было то, что Пафнутьева это нисколько не огорчало. Он и сам этому удивлялся — делал все, чтобы ребята сошлись поближе, и ничуть не огорчался, когда видел, что этого не происходит.

Сложные процессы происходили в душе начальника следственного отдела, и он не стремился расследовать собственные чувства, уклонялся. Знал Пафнутьев, что с ним происходит, но избегал называть вещи своими именами. Устраивая иногда неожиданные встречи Вики и Андрея, он этим словно снимал с себя какую-то вину, будущие обвинения, которые могут прозвучать из тех или иных уст. А куражливое, вызывающее поведение Вики облегчало эту задачу, позволяло говорить вещи важные, но в то же время не нагружать их угрюмой значительностью.

— Не любите вы меня, Павел Николаевич! Не жалеете! — горько восклицала Вика, уходя из кабинета.

— Что ты, Вика! — притворно ужасался Пафнутьев. — Как ты можешь так говорить! Люблю я тебя всей душой и всегда буду любить!

— Всегда? Может быть… Но это уже неважно.

— А что же важно, Вика? — Пафнутьев ловил себя на том, что ему нравится как можно чаще произносить ее имя.

— Важно, что вы не любите меня именно сейчас! Сегодня! В эту минуту!

— Люди вокруг, Вика!

— Но меня эти же самые люди не смущают!

— А меня смущают, — краснел Пафнутьев, краснел, и Вика это видела. И забавлялась. Не по испорченности, не по надменности характера, а скорее от беспомощности — она тоже не решалась перейти на отношения серьезные и ясные.

— Так вы стеснительный?

— Да, — Пафнутьев виновато разводил руки в стороны, по-дурацки кланялся, прося извинить его за неуклюжесть и за такую вот слабость — стеснительность.

— Придется вами заняться, — говорила Вика, протягивая узкую свою ладошку.

— Займись, Вика, буду тебе чрезвычайно благодарен.

— Больше некому?

— Видит бог — некому!

— Это наводит на размышления, Павел Николаевич!

— Да, Вика! — охотно подтверждал он. — Но на грустные размышления. Только на грустные! — Пафнутьеву нравилось подольше стоять вот так в дверях и подольше пожимать прощально руку.

— Заметано! — решительно говорила Вика. — Я подумаю, что с вами делать, Павел Николаевич! Берегите себя! Нынче бандитские пули летают по городу как никогда часто и прицельно.

— Знаю, Вика, знаю, — вздыхал Пафнутьев, закрывая за ней дверь. Некоторое время он еще смотрел в дверной проем, словно в нем еще присутствовал силуэт этой женщины. Но через минуту наваливались дела и он забывал о Вике до нового ее появления. И она появлялась, как обычно, некстати. Но он терпел, легко и охотно откладывая дела, отлагательства не терпящие.

* * *

Выйдя из кабинета Пафнутьева, Андрей и Вика остановились на крыльце, привыкая к мелкому осеннему дождю. Постояв с минуту, оба как-то неловко посмотрели на небо, на поредевшую листву деревьев и наконец просто вынуждены были взглянуть друг другу в глаза.

— Тебе в какую сторону? — спросила Вика.

— Туда, — Андрей неопределенно махнул рукой вправо только потому, что стоял справа от Вики.

— А мне туда, — она показала в противоположную сторону, хотя идти ей надо было тоже направо. — Пока.

— Всего, — ответил Андрей.

Вика сбежала по ступенькам, раскрыла на ходу зонтик и словно бы отгородилась им от Андрея. По тому, что она ни разу не оглянулась, не махнула рукой, не улыбнулась на прощание, Андрей понял — обиделась. «Ну и пусть, — подумал. — За всеми не угонишься…»

Да и не хотелось. Именно это и пугало его последнее время — не хотелось. Не было ни малейшего желания ухаживать за кем бы то ни было, общаться, улыбаться, а о более плотном общении он вообще думал с легким содроганием.

— Послушай, тебе нужно познакомиться с хорошей красивой девушкой, — сказал ему как-то Пафнутьев.

— Не стоит, Павел Николаевич.

— Встанет! — заверил Пафнутьев, придав разговору другой смысл.

Больше они к этому не возвращались.

И сейчас, глядя, как оскорбленно трепыхается на длинном ремне кожаная сумка Вики, глядя на ее четкие, напряженные, тоже оскорбленные шаги по мокрому асфальту, Андрей лишь усмехнулся своему пониманию. Печальному пониманию, можно добавить, потому что понимание всегда печально. Он как-то отстраненно, словно на экране, видел Вику — она шла в серой плащевой куртке, капюшон был отброшен на спину, гладкие волосы едва достигали плеч, красно-бело-синий зонтик четко отражался в лужах, и фигурка ее, удаляясь, становилась все меньше, недоступнее.

— Вика! — неожиданно для себя крикнул Андрей. И по тому, как быстро она оглянулась, как резко остановилась, догадался — ждала его окрика. — Подожди! — И он, сойдя со ступенек, подбежал к ней. — Провожу.

— Надо же, — протянула она с защитной насмешливостью, и опять он догадался — обрадовалась.

— Уж коли мы с тобой втянулись в криминальные знакомства, оставлять тебя без присмотра опасно.

— Всем нам лучше не оставаться без присмотра, — проговорила Вика, беря Андрея под руку.

— Договорились.

— Ха! Скажите, пожалуйста! Он решил, и мы уже договорились! — Вика явно дерзила, отыгрываясь за согласие пройтись с Андреем. — Крутовато!

— Ладно, кончай, — примирительно сказал он.

— Что-что?! — Вика резко остановилась и повернулась к нему, распахнув невинные глаза. — А что ты сделал для того, чтобы я кончила?

— Ну ты даешь! — растерялся Андрей.

— Далеко не каждому! Далеко! Что бы не рассказывал твой распрекрасный Пафнутьев.

— Вика! — взмолился Андрей. — Дай дух перевести! Я не поспеваю за тобой!

— Ладно, дыши, — сжалилась Вика. — Привет! — она помахала кому-то рукой. — Пиши! Звони! Заходи!

— Слушай, а чем ты вообще занимаешься? — спросил Андрей, когда Вика снова повернулась к нему.

— Чем занимаюсь? Хм… Живу.

— А в свободное время?

— Знаешь, считается, что учусь. Хотя на самом деле я не стала бы этого утверждать. Что-то из меня готовят, а какое блюдо получится… Одному богу известно. Все перепуталось в этом мире. О чем говорить, если сейчас самая распространенная и уважаемая профессия — сиделка в коммерческом киоске.

— Почему сиделка?

— Да по той простой причине, что в киоске больше делать нечего, только сидеть. Или отсиживать, как тебе больше нравится. У них же ничего не покупают. А на киоске написано, что работает круглосуточно. Могу себе представить их ночные смены… Где-то с двух до пяти… А? — Вика шало посмотрела на Андрея.

— На кого ты все-таки учишься?

— Поступила в библиотечный. Но скажи, кому нужны сейчас эти разнесчастные библиотеки? В этом тысячелетии — не понадобятся. Не до книг. Не до чувств. Не до истин.

— Почему… Покупают книги, сам видел. Вон, посмотри, какие прилавки!

— Эти книги в библиотекарях не нуждаются. Так же, как и покупатели.

Они миновали скрежещущий трамвайный поворот, прошли мимо длинных книжных рядов с детективами, мистическими сочинениями, астрологическими откровениями, рекомендациями по колдовству, по белой и черной магии, мимо христианских и буддистских изданий, мимо всех тех книг, о которых совсем недавно никто и слыхом не слыхивал. А сейчас, многократно и роскошно изданные, они лежали совершенно доступные, не привлекая внимания редких прохожих, которых чаще всего останавливали только жутковатые обложки и не менее жутковатые цены.

— Посидим? — предложила Вика и первой села на свободную скамейку. — Не могу в это время домой идти.

— Что так? — спросил Андрей, уже раскаиваясь в своей минутной слабости — согласился проводить Вику.

— Понимаешь… Придется, наверное, квартиру менять. У тебя ничего на примете нет? Хорошая однокомнатная квартира, девятый этаж, лоджия, все удобства, телефон, паркет…

— А чем плоха?

— Соседями. Был в прошлом году хороший сосед, да нечаянно с балкона свалился… Дружки помогли.

— Жехов, что ли? Слушай, давай лучше пройдемся… мокрая скамейка. — Андрей поднялся.

— А ты откуда его знаешь? — Вика тоже встала.

— Пафнутьев немного рассказал о подробностях.

— Ну так вот, — Вика перепрыгнула через лужу и снова взяла Андрея под руку, распахнув над ним цветастый зонтик, — квартира жеховская освободилась. И тут выясняется, что он то ли продал ее еще при жизни, то ли завещал, то ли в момент убийства подписал какую-то бумагу… Как бы там ни было, теперь в его квартире обитает странная компания… Кошкин дом… Вон они, мои соседи… Сидят на скамейке… Дышат.

— А чем занимаются?

— Не то воруют, не то торгуют… Скорее всего и то и другое. А где начинается одно и заканчивается другое, наверно, и Павел Николаевич не разберется.

— Южных кровей ребята?

— Южных, — подтвердила Вика. — В том-то и дело… Пришлось летом побывать в Челябинске, Мурманске, Иркутске… И везде они. Ни в одну гостиницу не попасть. Слушай, Андрей, может, это какая-то тихая бескровная оккупация?

— Насчет бескровной я сомневаюсь… А что касается оккупации… То очень может быть. — Андрей посмотрел на часы — через полчаса начиналась тренировка, и он не хотел ее пропускать. Но Вика сразу заметила его настроение.

— Все! Будь здоров, дорогой. Очень рада с тобой поговорить. Иди, а я еще похожу, подышу, — она протянула руку.

Андрей взял ее ладошку, остро ощутив и слабость и обреченность ее напускной бравады. Как-то неожиданно для себя он понял, что вся ее раскованность заканчивается чаще всего слезами в ночную подушку. И продолжал стоять, держа в руке ее холодную ладошку.

— Ну? — спросила Вика. — В чем дело?

— Пошли, — сказал Андрей. — Провожать, так до конца.

— До чего?

— Покажешь, как живешь, чайком угостишь, — он уже знал, что слова у нее иногда выскакивают довольно двусмысленно, и был готов к этому. — Угостишь?

— Без сахара.

— Сойдет. Будем пить вприглядку.

— Чай грузинский, — предупредила Вика.

— Соседи снабжают?

— Держи карман шире! Они снабдят! Догонят и еще раз снабдят. Да и они, похоже, из других стран. Ладно, чего уж там… Пошли.

— Может, зайдем в магазин? Чего-нибудь к чаю купим? — предложил Андрей.

— Ни фига ты там не купишь! А в киосках разоришься до нитки. Прошли, Андрюша, те времена, когда можно было вот так запросто зайти в магазин и чего-нибудь к чаю прихватить. И не жалей о них, о тех временах. Мы и об этих будем вспоминать с восторгом — неужели было такое, неужели можно было вот так запросто зайти к человеку и выпить чаю?! Когда-нибудь через год угостит нас, к примеру, Павел Николаевич морковным чаем, а мы и вспомним… Помнишь, Андрей, как зашли однажды ко мне домой, а у меня — грузинский чай! И так очаровательно, так потрясающе несло от него распаренным банным веником!

— Достану я тебе чаю, — пообещал Андрей. — Достану. Авось и веником вонять не будет.

— А что, бывает такой? — рассмеялась Вика.

— Все бывает… Пошли.

Скамейка у подъезда была сделана с небольшим пластмассовым навесом, и, подойдя поближе, Андрей действительно увидел расположившихся на ней двух парней. Один был одет в черное, да и сам он выглядел смугловатым, смотрел неулыбчиво, исподлобья, будто давно уже поджидал Андрея с Викой и вот теперь дождался, чтобы получить с них какой-то долг. На втором был модный по нынешним временам спортивный костюм, расшитый лиловыми, зелеными и фиолетовыми клиньями. Костюм был легкий, вздувающийся, посверкивающий, вроде новогодней игрушки. Этот парень был заметно крупнее черного, волосы на затылке были собраны у него в пучок.

— Спокойно, Андрей, только спокойно, — прошептала Вика. И Андрей почувствовал, как пальцы ее впились в его локоть.

— А я что… Я ничего, — ответил Андрей, присматриваясь к парням, прикидывая, какая опасность в них может таиться.

Оба они сидели расслабленно, в позах была ленца, будто после долгого застолья они вышли на свежий воздух подышать и сменить обстановку. Парни скучали и на приближающихся Андрея и Вику смотрели с поощряющим интересом, выжидающе.

— Молча проходим и сразу в подъезд, — прошептала Вика. — Не задерживаясь… Не вздумай что-нибудь выкинуть… Понял?

— Не все.

— Остальное поймешь позже… Я объясню.

— А сейчас не хочешь?

— Андрей… Я прошу… Молча и сразу в подъезд. И ни слова. Ни единого слова.

Расстояние между Андреем с Викой и сидящими на скамейке парнями сокращалось, вот уже осталось метров двадцать, десять, вот их разделяло всего несколько шагов. Парень в спортивном костюме сидел, вытянув ноги и положив их на спинку скамейки, его приятель поставил локти на колени, подперев ладонями подбородок.

— А вот и наша соседка, — сказал он, раздвинув губы, но улыбки не получилось, просто шевельнулись губы и обнажились негустые, но крепкие зубы.

— Хахаля приволокла… Ничего хахаль, — добавил второй. — Трахаться пришли…

— Славная будет ночка, а, Вика? — спросил низкорослый в черной куртке. — Освободишься — загляни к нам… Мы тоже по палке бросим. На хлеб заработаешь…

— Приятное с полезным! — захохотал его приятель.

— Времена тяжелые настали, — продолжал черный, — надо помогать друг другу.

Андрей остановился, ответил на улыбку черного. И Вика уже не тащила его к подъезду. Где-то парни перешли границу, и теперь пройти мимо, сделав вид, что ничего не произошло, уже было нельзя. И парни это знали, они эту грань перешли сознательно — хотелось потоптаться по самолюбию Вики и ее спутника, позабавиться хотелось.

— Вика, — проговорил Андрей, — ты ничего не хочешь сказать? Скажи им что-нибудь… А то неловко как-то… Они обращаются к тебе, а ты вроде и не слышишь…

— Козлы вонючие! — с силой сказала Вика.

— Совершенно с тобой согласен, — кивнул Андрей невозмутимо, будто речь шла об обезьянах, сидящих за прутьями решетки. — Самые настоящие козлы. И очень вонючие. Но, знаешь, — он пошел дальше к подъезду, продолжая говорить чуть громче, чем требовалось, чтобы те, на скамейке, слышали его, — невонючих козлов и не бывает. Они все вонючие. Некоторые, правда, воняют меньше, некоторые вообще нестерпимо, но воняют все. — Он повторял и повторял это слово, прекрасно сознавая, как царапает оно самолюбие. Знал Андрей и то, что его слова тоже нельзя пропустить мимо ушей, они тоже требовали ответа — словом ли, действием, но без ответа остаться не могли.

Так и произошло.

— А ну подожди! — Низкорослый легко поднялся, мягкими быстрыми шагами догнал Андрея и, схватив за рукав, резко развернул к себе. — Что ты сказал?

— Что я сказал? — Андрей высвободил рукав. — Ничего я не сказал.

— Кто козел? — Низкорослый вплотную приблизился к Андрею, уставясь на него злыми глазками, которые посверкивали откуда-то из-под бровей.

— У тебя что, со слухом плохо? Девушка, по-моему, ясно сказала… Я сразу догадался, кого она имела в виду.

— Кто козел? — От ненависти, распиравшей его, парень не мог говорить свободно и только повторял свой вопрос.

— Ты, — сказал Андрей с улыбкой.

— А ты знаешь кто? Знаешь, кто ты?

— Кто?

— Труп. Ты труп, понял? Тебе не жить, понял?

— Понял, — Андрей похлопал парня по рукаву, улыбнулся и снова направился было к двери, но низкорослый снова схватил Андрея за рукав, развернув его к себе. Он стоял, согнувшись в поясе, как перед прыжком, с отведенными назад кулаками.

— Если ты не упадешь на колени, если ты не будешь ползать в этой грязи и лизать мои ноги… Если ты сейчас… — брызжа слюной, черный никак не мог закончить угрозу и без конца повторял одно и то же. — Ты труп, понял?

— Я все понял, — улыбнулся Андрей. — У меня со слухом порядок. Это с козлами случается… Уши шерстью зарастают, насекомые в ушах заводятся, колючки всякие, репейники…

— Пошли, Андрей! — стонала за его спиной Вика, понимая, что начинается что-то страшное, нечто такое, что не закончится ни сегодня, ни завтра.

— Никуда он не пойдет, — сипловато, врастяжку проговорил низкорослый. — Уже пришел. — Зубы его были сжаты, но губы приоткрыты, отчего он казался каким-то ощерившимся. Андрей даже не уловил молниеносного движения рукой, только вдруг увидел, что черный стоит с ножом, зажатым в руке. Оттеснив Вику к двери, он спиной втолкнул ее в подъезд и остался один на один с низкорослым парнем. Второй, в цветастом костюме, тоже поднялся со скамейки и, посмеиваясь, подошел ближе. Он, видимо, нисколько не сомневался в исходе предстоящей схватки и не спешил вмешиваться. Он знал, что черный в помощи не нуждается, его можно только сдерживать, но помогать ему в таких случаях нет никакой нужды. Такое примерно выражение было на его крупноватом лице.

Андрей оставался спокойным. Единственное, что он сделал, это отступил на шаг назад, поднявшись еще на одну ступеньку и этим увеличив разницу в росте. Но черного это нисколько не смутило — то ли злость помутила его рассудок, то ли слишком привык он к своему превосходству. Дернувшись в одну сторону, в другую, попытавшись сбить Андрея с толку, он вдруг вынырнул слева и быстрым, четким движением выбросил нож вперед. Но Андрей оказался готовым к этому выпаду. Перехватив руку черного, он легонько отвел ее в сторону, легонько уклонился от удара, вроде бы даже с удивлением посмотрел на нападавшего, и тот вдруг взвизгнул от сильной, неожиданной боли. Нож со звоном упал на бетонные ступеньки крыльца. Согнувшись в поясе и зажав руку, черный сделал несколько шагов от Андрея, пытаясь прийти в себя.

Андрей поднял нож, повертел его перед глазами и, сунув лезвие между бетонными блоками фундамента, надломил его. Лезвие, хрустнув, упало на ступеньки. Это произвело на черного совершенно неожиданное впечатление — то, что вот так осквернили, уничтожили его нож, взбесило его куда больше, чем личное оскорбление. Забыв о боли, он снова набросился на Андрея, но неуловимо быстрый удар ногой под дых отбросил его на несколько метров. Он приподнялся на четвереньки, и, стоя в луже, бормотал непонятные проклятия.

Видя такой поворот событий, на Андрея бросился парень в спортивном костюме, но с ним все произошло еще проще — Андрей неожиданно сделал шаг в сторону и подставил ногу. А когда здоровяк, споткнувшись о нее, полетел вперед, он добавил ему ускорение легким ударом по шее. Тот со всего размаха, всем весом врезался лицом в бетонный угол подъезда.

— Надо же, — озадаченно проговорил Андрей. — Такие вонючие козлы, да еще и бодливыми оказались…

— Ты труп, — продолжал бормотать страшную свою угрозу низкорослый парень — он все еще стоял на четвереньках в луже, и то, что не мог подняться, не мог броситься на Андрея, наполняло его какой-то сочащейся злостью. — Никому такое не сходило… И тебе не сойдет.

Андрей подошел к нему, постоял, как бы раздумывая — что с ним делать, потом приподнял, ухватив за шиворот, бросил на скамейку. Заметив, что тот еще пытается укусить его за руку, нанес, кажется, единственный удар за все это время. Да и был ли этот удар, неизвестно. Даже если бы вокруг стояла толпа, вряд ли у всех было бы одно мнение — был удар, не было, куда, с какой силой, какой рукой… Однако низкорослый, широкоплечий парень, одетый в черную куртку и черные штаны, весь как-то обмяк, по всему было видно, что ему стало плохо. Андрей наклонился, поправил его на скамейке, чтобы тому было удобнее сидеть.

— Если ты, козел вонючий, скажешь этой девушке хоть слово, если ты прикоснешься к ней, посмотришь косо… Понял, козел? Даже если ты в ее сторону косо посмотришь… То трупом будешь ты. Веришь?

Тот что-то промычал, не в силах ответить внятно.

— Повторяю… Веришь мне? — Андрей обернулся и нанес неожиданный удар ногой подкравшемуся сзади здоровяку, и тот молча, даже с каким-то облегчением опустился на землю. В глазах его была пустота. Он попытался опереться руками об усыпанный листьями асфальт, но руки подгибались, и он прекратил свои попытки, распластавшись на земле.

— Оставь его, — Вика потащила Андрея в подъезд. — Ну я прошу — оставь!

— Этого козла вонючего? Пусть вот так здесь и воняет?

— Сам же сказал — козлы не могут не вонять!

— Тоже верно.

— Что ты с ними сделал? — спросила Вика, опасливо оглядываясь на лежащих парней.

— Поговорили, — неопределенно ответил Андрей. — Какой-то хлипкий козел пошел последнее время… Вони много, а как до дела… Один понос.

Губы низкорослого медленно раздвинулись в какой-то нечеловеческий оскал, но глаза оставались закрытыми.

— Задал ты мне работы, — проговорил он отрывисто.

— Выздоравливай, — бросил Андрей и, пропустив Вику вперед, вошел в подъезд.

Лифта долго не было, Вика нервничала, оглядывалась на входную дверь. Наконец откуда-то сверху послышался нарастающий грохот, и через минуту-вторую кабина, скрежеща и лязгая железными деталями, остановилась перед ними. Вика распахнула железную бронированную дверь и первой вошла в кабину, провонявшую мочой.

— Я смотрю, вонючие козлы здесь уже побывали, — проговорил Андрей.

— Они везде уже побывали! Слушай, ты в самом деле такой спокойный?

— Притворяюсь.

— Зачем?!

— Характер. Не дергаться по каждому поводу.

— И давно ты такой смелый?

— Смелый я, наверное, всегда был… А вот такой… С полгода.

— А тебе не кажется, что ты просто пижонишься? — Вика дерзила и не могла остановиться — слишком многое ей пришлось пережить за последние десять минут.

Но Андрей, кажется, не замечал ее взвинченности, раздраженности, он понимал только смысл вопроса, не желая вникать в его тон, в его оскорбительность.

— Я не пижонюсь, — сказал он, глядя в ряд прожженных сигаретами кнопок пульта. — Ты спрашиваешь — я отвечаю. Я могу бояться, опасаться, нервничать… Но это мое личное дело, или, как сейчас говорят, личные проблемы. Это никого не касается. И тебя тоже, — последними словами Андрей все-таки дал понять Вике, что он понимает не только смысл вопроса, но и его тон.

— Извини, — сказала Вика. — Но все-таки, Андрей… Надо ведь как-то жить дальше?

— Авось.

— Хорошо, ты — авось. А я?

— Что ты? — Андрей оторвал наконец взгляд от изуродованных кнопок и посмотрел Вике в глаза. — Теперь ты отошла как бы в сторону. У них появился враг… Это я. И есть цель — врага уничтожить. И доказать тебе, что они сильнее, что слов на ветер не бросают. Самое страшное, что тебе грозит… Ну, принесут мою голову в авоське… Выдержишь?

— Авось, — нервно усмехнулась Вика и раскрыла дверь лифта. — Приехали, — сказала она и первой вышла на площадку.

…С Викой произошло маленькое превращение — переступив порог собственной квартиры, она оробела. Ни в ее словах, ни в ее поведении уже не было вызова, игры слов, когда каждое замечание Андрея она легко превращала во что-то смешное, срамное, несуразное. Введя Андрея в свое жилище, Вика словно открылась в чем-то заветном, словно отдала себя на его суд. Все-таки квартира — это не зловонный лифт, не уличная скамейка, мокрая, холодная, разболтанная, не вытоптанный двор и не скрежещущий трамвай. Впустив гостя в квартиру, она в чем-то впустила его в самое себя, потому что квартира отражала ее отношение и к себе, и к людям.

Едва войдя, Вика на ходу бросила на вешалку сумку, не останавливаясь, повесила на крючок куртку, прошла на кухню, громыхнула чайником, щелкнула зажигалкой для плиты. Она все время пыталась найти себе какое-то занятие, чтобы не остановиться, не взглянуть Андрею в глаза и не увидеть его приговор. А он, как когда-то Пафнутьев, стоял на пороге и внимательно осматривался.

— Ну что? — не выдержала Вика и, пробегая мимо, бросила на Андрея осторожный взгляд. — Что скажешь? — спросила она уже из кухни.

После посещения Пафнутьева в прошлом году здесь мало что изменилось, разве что на окнах вместо простыней, залитых вином, висели шторы — значит, она все-таки получила их из химчистки, значит, не лукавила тогда перед следователем. И скатерть уже не висела на окне, она лежала на столе, как ей и было положено. Громадная семиспальная кровать, накрытая красным мохнатым ковром, занимала, как и прежде, центральное место во всей квартире.

— Потрясающе, — проговорил Андрей озадаченно.

— Ты о чем?

— Конечно, о кровати… Сколько вас на ней располагается?

— Не больше двух! — Вика выглянула из кухни, стрельнула глазами на Андрея и тут же скрылась снова.

— Ну что ж… Пусть так. Наверно, кровать соответствует вкусам, наклонностям хозяйки.

— Ха! — Вика возникла в проходе и остановилась, уперев кулачки в бока. На ней уже был передник, на плече висело полотенце. — И что же за наклонности, позвольте поинтересоваться?

— Нормальные наклонности… Всласть поспать, причем… — Андрей замялся, снял куртку и отвернулся, разыскивая на вешалке свободный крючок.

— Да-да! Конечно! Ты прав! Всласть поспать, причем не в одиночку. В одиночку на этой кровати можно заблудиться. Полностью с тобой согласна. — Она прошла в кухню, и Андрею ничего не оставалось, как проследовать за ней. — Ты в самом деле не боишься этих типов? — Вика кивнула в сторону окна.

— Как можно их не бояться… Боюсь. Они же дурные, не соразмеряют сказанное, сделанное… У них одна цель — доказать превосходство. Унизить, потоптаться по самолюбию. Если на них не обращают внимания, впадают в бешенство. А вот сойди с дороги в грязь, пропусти их — они счастливы. Дебилы.

— В каком смысле?

— В самом прямом. В медицинском.

— Не поняла.

— Они дебилы, — повторил Андрей. — Умственные способности ниже средних, духовно не развиты, нет ничего, что бы они ценили, полное пренебрежение к окружающим, агрессивность… Жертвы времени. То ли их зачали по пьянке, то ли слабая нервная система не выдержала напора действительности… По статистике сегодня каждый третий — дебил. Они опасны, потому что уже не люди.

— Может, еще не люди? — обернулась Вика от кухонного столика.

— Нет, людьми они уже не станут… Ладно, как-нибудь образуется.

— А у меня водка есть… Хочешь?

— Водка? Знаешь, не надо… Лучше не надо. А то опьянею, впаду в неистовство, что-нибудь с собой сделаю или с тобой…

— Для этого и предлагаю, — улыбнулась Вика.

— Да? — Андрею понадобилось какое-то время, чтобы в полной мере понять и оценить сказанное. — Ага, — пробормотал он смущенно. — Дошло.

— Слава богу!

— А ты выпей, если есть настроение… А настроение у тебя, я вижу, есть, к тому же…

Андрей обернулся на резко прозвучавший звонок телефона. Вика хотела было поднять трубку, но он остановил ее.

— Это меня, — сказал он. — Слушаю.

— Ты! Пидор! — прошипел голос негромко, но столько в нем было злости, столько бешенства, что любой бы, наверно, на его месте дрогнул.

— Да, это я, — спокойно сказал Андрей. — Продолжай.

— Ты знаешь, сколько тебе жить осталось?

— А… Козел вонючий… Позвони позже. Мы сейчас заняты… Нам некогда слушать твое блеянье. — И Андрей положил трубку.

— Ты не перегибаешь палку? — спросила Вика.

— С ними можно и нужно только так. Все круче и круче. Если почувствуют малейшую слабинку… Все пропало. Спасение только в этом — все круче с каждым разом.

— По-моему, все началось так, что круче и не бывает.

Телефон зазвенел снова.

— У тебя вилка выдергивается? — спросил Андрей.

— Да, вон там, за телевизором.

Андрей нашел телефонную розетку и отключил аппарат. Звонки прекратились.

Вика продолжала молча возиться у столика — нарезала хлеб, колбасу, сыр. Поставила на металлический поднос чашки, сахар. Вынула из холодильника початую бутылку водки.

— Куда? — спросил Андрей, беря поднос.

— В банкетный зал.

— Что?!

— Господи, ну что тут непонятного! Неси в комнату, неси в спальню, если тебе так больше нравится. Комната-то одна! Называй как угодно! Как только увидишь кровать, считай, что пришел.

— Дошло, — кивнул он.

Китаец Чан научил его не обижаться, китаец Чан научил его не бояться задавать глупых вопросов, признаваться в незнании, в оплошности, в невежестве. И убедил, что именно в этом истинное достоинство, истинная сила духа. Не юлить, не суетиться, не уходить ни от вопросов, ни от ответов. Быть самим собой и быть искренним перед самим собой.

Маленький журнальный столик был расположен так, что присесть к нему можно было, только расположившись на кровати. Единственное кресло из-за полнейшей дряхлости было выставлено на балкон.

— Прошу! — Вика приглашающе хлопнула ладошкой по кровати рядом с собой.

Андрей растерянно оглянулся в тщетной попытке найти хоть какие-нибудь стул, табуретку, подставку и, убедившись, что в комнате ничего такого нет и в помине, столкнулся с насмешливым взглядом Вики.

— Не ищи, Андрюша… Ничего нет. Только кровать.

— Да? — нескладно спросил он.

— Да, Андрюша. Кровати тебе сегодня не миновать.

— Ну что ж… Чему быть, того не миновать, — и он сел рядом с Викой.

Андрей был гораздо тяжелее Вики, и она невольно съехала в его сторону. Неожиданно остро он вдруг ощутил запах ее духов, свежий после дождя запах волос, не глядя, почувствовал, что в этот момент она улыбчиво косится в его сторону.

Пили чай, заедая сыром и колбасой.

И молчали.

Наконец Вика не выдержала.

— А знаешь, что я думаю? — спросила она.

— Знаю, — сказал Андрей.

— Что?

— Думаешь, что мне сегодня лучше остаться ночевать здесь.

— Ну что ж… По сути правильно. Тебе просто нельзя выходить из дома. Тут уже ничего не зависит от твоей ловкости, смелости или чего-то там еще… Просто нельзя выходить за эту дверь. Хотя ты все время думаешь, как бы все-таки уйти.

— Видишь, какие мы с тобой проницательные. — Он повернулся к Вике, и их лица оказались совсем рядом. Некоторое время оба в упор смотрели в глаза друг другу, но взгляд Вики оказался тверже — Андрей отвернулся к столику.

— Вот-вот, — удовлетворенно сказала она и плеснула себе в стакан глоток водки. Раскрутив водку в стакане, Вика полюбовалась на вращающуюся жидкость и выпила. Отставила стакан, повернулась к Андрею. — Поговорим?

— Давай, — сказал он, не глядя на нее.

— Скажи честно… Тебе паршиво?

— Паршиво? — удивился Андрей. — Как тебе объяснить… Паршиво может быть час, день, неделю… А когда дольше… Это уже что-то другое. Не знаю, как назвать… Сам становишься другим, когда тебе паршиво слишком долго. Меняешься, не зная в какую сторону. В это состояние входишь, привыкаешь к нему, начинаешь даже находить в нем какие-то радости, утешения…

— Ты нуждаешься в утешениях?

— Я этого не сказал.

— Ну хорошо… Поняла. И ты вошел в это свое состояние, когда тебе паршиво. Освоился, обжился в нем, начал даже находить в нем что-то утешительное… Подожди, не перебивай. Я могу говорить не очень точно, но в конце концов на прямую дорогу выйду… Дело в другом. Ты вошел. Ты уже там. В состоянии. А выходить собираешься?

— Пытался.

— Тебя там что-то держит?

— Не знаю, держит ли и что именно… Но выйти пока не удается.

— Да и желания большого нет? — спросила Вика.

— В общем-то, да.

— И вот эта твоя угнетенность…

— Остановись. — Андрей положил руку Вике на колено, не заметив этого. Она осторожно скосила глаза, посмотрела на него, но колено не убрала. — Нет у меня никакой угнетенности. Нет подавленности, заторможенности или еще чего-то там… Не надо, Вика.

— А что есть?

— Дай сообразить… Мне, наверно, проще сказать, чего нет… Нет желания радоваться, гудеть в компаниях, куда-то нестись, с кем-то встречаться… Понимаешь, у меня был недавно учитель… Можно назвать его наставником… Он мне очень хорошо объяснил, что такое суета…

— И многое в жизни тебе сейчас кажется суетой?

— Да.

— Павел Николаевич рассказал мне твою историю… В общих чертах, конечно… Думаю, что понимаю тебя. Скажи… Она что, все время рядом?

— Да.

— И сейчас… Она здесь?

— Да, — кивнул Андрей со странно застывшим, напряженным лицом. — Вон в том углу стоит… Возле шторы… Держится за штору… На нас смотрит.

— Стоит и смотрит? — спросила Вика шепотом.

— Да, — кивнул Андрей, стараясь отвернуться от окна. — Стоит и смотрит.

— На тебя или на меня?

— На обоих… Попеременно. Улыбается.

Вика плеснула себе в стакан еще немного водки, тут же выпила, закусила кусочком хлеба. На Андрея она изредка взглядывала с некоторой опаской. Но потом, словно отбросив сомнения, заговорила негромко, медленно, но твердо.

— Это не она, — сказала Вика. — Она здесь ни при чем. Это ты повсюду таскаешь ее за собой. Это ты не отпускаешь ее от себя ни на минуту. Да, Андрюша, да. Ты заставляешь ее маяться, улыбаться тебе из-за шторы, из окна трамвая, из темноты, из света… Отпусти ее наконец! Прояви милосердие и к ней, и к себе.

Андрей с удивлением посмотрел на Вику — он не ожидал этих слов. И был явно озадачен, не зная, что ответить. Была, все-таки была в ее словах какая-то правда, или, может быть, правота. Во всяком случае, он, привыкший быть искренним перед самим собой, не торопился с ответом. Андрей не знал наверняка, годилась ли правота Вики именно для него, примет ли он ее, смирится ли с ней. Он внимательно посмотрел на нее — светлые волосы, пахнущие дождем, тонкий серый свитер, чуть хмельные глаза…

— То, что с тобой происходит, — Вика помолчала, подбирая слова, — это не верность, не доблесть… Это слабость.

— Слабость? — Андрей так резко повернулся, что с каким-то неприличным звуком скрипнула кровать. — Это слабость?

— Конечно. Ты боишься новой жизни. Но тебе от нее никуда не уйти. Она вокруг. А ты опасаешься новых привязанностей, новых знакомств… И, прости… Мне кажется, что ты еще и немного любуешься собой в этот момент, ты нравишься себе в этой печальной роли, Андрюша.

— Почему ты так решила?

— Умная потому что.

— Я подозревал, что ты умная, но чтобы настолько… Мне и в голову не приходило.

— Знаешь, как говорят картежники в подобных случаях? Карту надо ломать.

— Не понял?

— Тебе все последнее время идет плохая карта… Нет козырей, навалом шестерок… А ты уныло и покорно сдаешь снова и снова, пасуешь, уходишь от игры, а карта все хуже и хуже… А ты попробуй, возьми на себя игру при плохой карте! Закажи крупную игру, когда нет ни одного приличного козыря! Ты проиграешь, ты наверняка проиграешь, но сломаешь карту. Нарушишь беспросветный ряд…

— И она уйдет?

— Вот трахнешь меня этой ночью, и уйдет, — сказала Вика почти неслышно, но в ее голосе прозвучала такая твердость, что Андрей не решился ни возразить, ни возмутиться, ни обидеться. Он посмотрел Вике в глаза и не увидел там ни вызова, ни решимости. В глазах была печаль и ничего больше. Смысл сказанного дошел до него не сразу, вначале он осознал только одно слово, которое нельзя было не услышать, и только спустя какое-то время в полной мере понял остальное.

— Ну ты даешь, — пробормотал он растерянно.

— Да! — сказала Вика. — Иногда. Это мы с тобой уже выяснили, — она легонько повернула его к себе. — Надо смотреть друг другу в глаза. Чтобы не было недоразумений. Согласен?

— Конечно.

— Я знаю, ты не пьешь… И правильно делаешь… Но я бы все-таки предложила тебе глоточек… Выпей. Сегодня ты уже никуда не уйдешь. Не пущу. Выпей и увидишь, что карта твоя, привычная бездарная карта, слегка нарушилась… Появился первый козырь, маленькая, хиленькая шестерка бубен…

— Почему бубен?

— А потому, что бубен так похож вот на эту подушку, — она хлопнула ладошкой по цветастой наволочке. — Идти тебе нельзя, эти звери тебя пришибут, зарежут, застрелят… Они же в бешенстве. А спать здесь можно только на этой кровати. Другого места нет. Не в ванне же! Правда, у кровати такой размер, что можно всю ночь искать друг друга и не найти… Но я тебя найду.

Андрей улыбнулся, провел рукой по ее щеке, запустил пальцы в волосы, привлек к себе. Вика высвободилась, шало посмотрела на него.

— Ну? Попробуем? Рискнем?

Андрей, не отвечая, медленно налил себе половину рюмки, долго принюхивался к ней, несколько раз бросил опасливый взгляд в сторону окна, и Вика, поняв эти его взгляды, сама подошла к окну и поправила штору, а вернувшись, села на ковер у его ног.

— Знаешь… Боюсь, — сказал Андрей, выпив глоток водки.

— Я тоже, — быстро ответила Вика.

— Знакомый разговор…

— На эту тему все разговоры знакомые! — Она вскочила, подошла к шкафу, распахнула дверцу. — Вот пижама…

— Твоя?

— Нет. Твоя. Вот полотенце… Бери и дуй в ванную. А я здесь сделаю остальное. Как говорят картежники… Карта не лошадь, к утру повезет.

— Ну ты даешь, — пробормотал Андрей, поднимаясь.

Вернувшись из ванной, Андрей увидел, что верхний свет выключен, что комната освещена лишь сумеречным светом экрана телевизора, а Вика лежит в кровати под одеялом и, заложив руки за голову, смотрит передачу.

— Представляешь, какой кошмар! — воскликнула она, увидев Андрея. — Оказывается, предсказатель Нострадамус пятьсот лет назад сказал, что большевики продержатся семьдесят три года и семь месяцев!

— При Нострадамусе не было большевиков.

— Но он условно сказал… Назвал их безбожниками, варварами, еще как-то… Разрушители церквей…

— Он не сказал, когда они вернутся?

— А вернутся?

— Я бы не возражал.

— Садись. — Она уже знакомым Андрею жестом похлопала узкой ладошкой по одеялу.

— Давай его выключим, этот телевизор, — предложил Андрей. — Без Астродамуса разберемся.

— Давай, — легко согласилась Вика и, выпростав ногу из-под одеяла, быстро нашла нужную кнопку. Экран погас, и комната погрузилась в темноту. — Найдешь меня?

— Буду идти на голос.

— Главное, иди все время прямо, все время прямо… И рано или поздно ты наткнешься на меня.

— Уже наткнулся. Это ты?

— В нашем лесу больше никого нет.

— Да, действительно, это ты, — прошептал Андрей и вздрогнул, ощутив ладонью ее небольшую грудь. От неожиданности он отдернул руку, но тут же протянул снова.

— А узнал как?

— На ощупь.

— Видишь, какая я узнаваемая…

— Ты молодец… Какая же ты молодец! Даже не представляешь!

— Почему… Очень хорошо представляю. Я иногда себя в зеркале вижу.

— Ничего ты в зеркале не увидишь, — прошептал Андрей и, сделав глубокий вздох, откинулся на подушку. Пришло ощущение, будто он вернулся откуда-то издалека, вернулся к себе. Его бил легкий озноб — то ли после душа, то ли совсем по другой причине. — Меня немного колотит, — сказал он.

— Пройдет, — прошептала Вика, прижимаясь к нему всем телом. — Рядом с такой женщиной кого угодно будет колотить… Я тоже маленько не в себе.

— Привыкнем… У нас есть время… Ты пахнешь сеном… Откуда?

— Волосы… И немного водкой. Это ничего?

— Это прекрасно, — сказал Андрей.

— А ты меня поцелуешь?

— Я тебя уже целую… Я давно уже целую тебя и оторваться не могу.

— Надо же… Я и не заметила…

— Темно потому что…

* * *

Андрей проснулся от странных звуков, раздававшихся где-то совсем рядом. Не открывая глаз прислушался. Вспомнил, где он находится. Звуки не прекращались. Так, это квартира Вики, это кровать Вики. Так… И рядом лежит, конечно, Вика. И плачет. Он открыл глаза, осторожно повернул голову. Так и есть — в слабом лунном свете он увидел тонкий профиль, рассыпавшиеся по подушке волосы, поблескивающий на щеке ручеек слезинки.

Андрей не успел сказать ни слова, наверно, и дыхание его не изменилось, но Вика почувствовала, что он проснулся. Повернувшись на живот, она вытерла лицо о подушку.

— Что-то не так? — спросил Андрей.

— Все нормально.

— Да? И слезы в подушку?

— А это самое нормальное, что вообще может быть с бабой после прекрасной ночи.

— Надо же…

— Слушай, — сипловато сказала Вика, — ты знаешь, что такое одиночество?

— Знаю.

— Ни фига ты не знаешь! Одиночество — это когда рядом спит ублаженный мужик, а ты не знаешь, куда себя деть. Ты боишься к нему притронуться, чтобы не разбудить его, потому что у него, видишь ли, горе и такие переживания, такие переживания, что ты сама их не стоишь. А твои переживания ему, как говорится, до одного места.

— Какого места? — улыбнулся Андрей.

— До жопы.

— Ну извини… Но, Вика… Ты не права. Это бывает со всеми. Мужики после всех этих дел спят обессиленные, как кролики, а у женщин открывается второе дыхание. У настоящих женщин.

— А у настоящих мужчин ничего не открывается?

— Глаза.

— И вы начинаете видеть что-то такое-этакое?

— Мы начинаем видеть любимых женщин во всех их достоинствах, о которых раньше и не догадывались.

— Скажите, пожалуйста! — сказала Вика, но в голосе у нее уже не было напряженности. Была скорее озадаченность, может быть, даже смущение.

— И еще, Вика… Не надо меня попрекать моими бедами, я с ними никому не навязываюсь. Да, совсем недавно, в прошлом году, я был немного другим человеком, я был веселее, беззаботнее, глупее. С тех пор немного изменился. Но сегодня… Какой я есть, такой и есть. Тут уж ничего не поделаешь. Когда-нибудь я снова изменюсь и стану прежним. Почему ты считаешь, что я должен…

— Ты мне ничего не должен.

— А я и не говорю, что должен тебе, — чуть жестковато произнес Андрей. — Я говорю о другом. Почему ты считаешь, что я обязательно должен соответствовать твоим представлениям о хорошем мужике? Или спрошу иначе… Почему тебе нужно переживать оттого, что я этим твоим представлениям не соответствую? У тебя тоже открылись глаза, и ты вправе делать свои выводы… Я с ними соглашусь. Я плох? Ну что ж… Скоро утро, уже светает… Пойдут трамваи, троллейбусы… И прости-прощай, село родное… В края дальние пойдет молодец.

— Да не плох ты, не плох! Ты сказал мне, чтоб я не лезла в твои переживания? Сказал. Я утерлась. И ты в мои тоже не лезь. Я тебя не будила. Проснулся — терпи. Скажите, пожалуйста, какой деловой! Баба в подушку уже поплакать не может!

Андрей приподнялся, неловко взгромоздился, лег на Вику, поцеловал ее в мокрые глаза, потерся щекой о щеку.

— Ну? — спросил. — Все в порядке?

— Да, теперь порядок. Не уходи, полежи так.

— Не тяжело?

— Ничуть… Это самое естественное положение женщины… Это та тяжесть, о которой она только мечтает. Я могу задать тебе один вопрос?

— Валяй.

— Нас здесь двое?

— Да.

— За шторой никого нет?

— Никого.

— Это хорошо?

— Да, — ответил Андрей, помолчав. — Это хорошо. Во всяком случае, нормально. — Он соскользнул с нее, лег на спину. Почувствовав неладное, Вика провела рукой по его лицу, по глазам и ощутила влагу.

— Ну вот, видишь, — проговорила она. — Люди братаются — кровь смешивают, а мы с тобой — слезы… Выходит, породнились?

— Похоже на то, Вика, похоже на то… Хорошо, что я проснулся, что мы поговорили с тобой сейчас. Нам не хватало этого разговора. Мне, во всяком случае.

— Иди ко мне, — прошептала она.

— Иду.

* * *

Пафнутьев некоторое время молча смотрел на лежащего на кровати человека. Со времени их последней встречи он стал выглядеть намного лучше — порозовело лицо, движения стали увереннее, во взгляде появилась усмешка, понимание происходящего. Возле кровати лежала куча газет, подоконник тоже был завален газетами, причем, как заметил Пафнутьев, под рукой у больного лежали уже свежие, сегодняшние газеты. На Пафнутьева человек смотрел с незнакомой твердостью, даже требовательностью.

— Я вас приветствую, — сказал Пафнутьев, протягивая руку.

— А мы тут уже заждались, — улыбнулся Зомби. — Не знали, что и думать… Все глаза проглядели.

— Как ты нас находишь? — спросил Овсов из-за спины Пафнутьева.

— Вижу большие перемены. И все к лучшему. Глаз горит, румянец играет, руки зудят — работы требуют. Верно говорю? — спросил Пафнутьев у Зомби.

— Да, что-то такое есть.

Человек на кровати улыбнулся, ему, видимо, было приятно слушать добрые впечатления о собственном здоровье. Хотя, как заметил Пафнутьев, улыбка не была ни заискивающей, ни слишком уж доброжелательной.

— Он называет себя Зомби, — сказал Овсов, предупреждая Пафнутьева от неловкого шага.

— Ему виднее, — сказал Пафнутьев. — Это все-таки лучше, чем Даздраперма.

— А что, и такое имя есть? — удивился Овсов.

— Да, милое девичье имя. Сокращенно — Да здравствует Первое мая. Была у меня такая подследственная. Все знакомые любовно называли ее Спермой. И проще и благозвучнее. Сперма Ивановна. А Зомби… Несколько жутковато, но привыкнуть можно.

— Я уже привык, — сказал Зомби. — Живу по той программе, которую вкладывает в меня Степан Петрович. Помню только то, что со мной происходит сейчас, что прочитал уже здесь, в больнице… Я действительно Зомби. И весь тут сказ. Оживленный мертвец с вложенной в него новой программой жизни. Так будет точнее.

— Пожалуй, — согласился Пафнутьев, присаживаясь на белую табуретку.

— Мне кажется, у вас есть новости? — спросил Зомби у Пафнутьева. — Поделитесь.

— О каких новостях вы хотите услышать?

— Несколько дней назад вы взяли у меня портрет красивой женщины… У меня такое ощущение, что вы уже знаете, как ее зовут, где живет, чем занимается…

— Почему вы так решили? — Пафнутьев был озадачен проницательностью этого человека, который дальше больничного парка никуда не выходил, ни с кем, кроме Овсова, не общался и ничего, включая собственное имя, не помнил из прежней жизни.

— Да ладно вам, Павел Николаевич, — Зомби легко махнул рукой. — Вы видите эту гору газет? Это не наводит вас ни на какие мысли? Я понял ваш прием, видел портрет той женщины на первой полосе…

— Где вы его видели?

— На первой полосе… Объясните, пожалуйста, я не понимаю смысла ваших вопросов.

— Вы не сказали, что видели портрет на первой странице, вы не сказали, что видели женщину просто в газете… Вы сказали, что видели на первой полосе. Это профессиональный термин — полоса. У вас нет ощущения, что вы когда-то имели отношение к газете?

— Такой уверенности у меня нет, — медленно проговорил Зомби, окидывая взглядом пол, устланный газетами, — но нет и жесткого отрицания… Другими словами, ваше предположение не кажется мне диким.

— И за то спасибо.

— Ваш прием — блестящий. Опубликовать снимок с заведомо чужой подписью… Я до этого не додумался. Наверняка кто-то позвонит в редакцию и упрекнет газетчиков в неточности… Я правильно понимаю ваш замысел?

— Ее фамилия Цыбизова. Изольда Федоровна Цыбизова. — Пафнутьев неотрывно смотрел в глаза Зомби. Но нет, ничего в них не появилось, ничего в этих внимательных, напряженно уставившихся на него глазах Пафнутьев не прочитал.

— Изольда Цыбизова, — Зомби обессиленно откинулся на подушку. — Золя Цыбизова… — Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. То ли он прекрасно владел собой, то ли действительно не помнил этого имени.

— Глухо? — спросил Пафнутьев.

— Знаете, как иногда бывает… Услышишь имя, фамилию, и они сразу кажутся несовместимыми, чуждыми друг другу… В одной из этих газет, — Зомби кивнул в сторону подоконника, заваленного прочитанными газетами, — я наткнулся на человека по имени Арчибальд Васяткин. Или Васюткин… Не помню. Но сочетание незабываемое, правда? Вроде Даздрапермы Ивановны.

— И что из этого следует? — спросил Овсов.

— Изольда Цыбизова… Имя и фамилия не показались мне несовместимыми, случайными… У меня такое ощущение, что за ними стоит живой, реальный человек.

— Стоит, — мрачно кивнул Пафнутьев. — Страховой агент.

— Да? — И в глазах Зомби промелькнуло что-то осмысленное, но тут же выражение узнавания сменилось напряженным, а потом и беспомощным выражением. — Нет, не могу… И что же она страхует?

— Все, что под руку подвернется, — людей, детей, дома, машины…

— И машины? — спросил Зомби. И этот его вопрос больше всего порадовал Пафнутьева за весь этот тягостный и затянувшийся разговор.

— А почему вас заинтересовало именно то, что Цыбизова страхует машины?

— Понятия не имею, — улыбнулся Зомби простодушно. — Выскочило почему-то…

— Может быть, вы хотите еще что-нибудь уточнить? — вкрадчиво спросил Пафнутьев.

— Еще? — Зомби задумался. — Она страхует любые марки машин? И наши, и иностранные?

— А разве это имеет какое-нибудь значение?

— Не знаю, — на этот раз потупил глаза Зомби. — Но мне кажется, должна быть какая-то разница… Здесь что-то должно таиться… Скажите, она страхует машину вместе с водителем? Или по отдельности? Только не спрашивайте, почему этот вопрос пришел мне в голову. Я не смогу ответить. Просто вспомнил собственную историю… Я ведь должен был сгореть вместе с машиной… Но не сгорел. Хотя в каком-то смысле с лица земли исчез.

— Появишься, — заверил его Овсов. — Не сомневайся.

— Я был на своей машине? — спросил Зомби.

— Смотря что иметь в виду, — уклончиво ответил Пафнутьев.

— Она была застрахована?

— Да.

— Цыбизовой?

— Да, — ответил Пафнутьев, неотрывно глядя на Зомби. Он вынужден был отметить, что вопросы тот задал точные. С каждым вопросом что-то открывалось, появлялись новые соображения. — Машина, на которой вы попали в аварию… была угнана два года назад.

— По документам?

— Документы сгорели вместе с машиной. Известно одно — машина угнана, ее законный владелец получил страховку, которую оформила Цыбизова. Два года назад.

Заскучавший Овсов решил вмешаться в разговор.

— Я слышал, что в Англии какой-то актер застраховал за миллион долларов щелочку между своими передними зубами. Улыбка у него с этой щелочкой получалась своеобразной, привлекала женщин… Из-за этой щелочки его и приглашали сниматься в фильмах… Щелочка его и кормила. Впрочем, щелочки нынче многих кормят.

— Надо же, — сказал Зомби без улыбки. — Чего не бывает на белом свете… Цыбизова Изольда Федоровна… Вы с ней встречались? — спросил он у Пафнутьева.

— Нет. Решил сначала с вами поговорить.

— Ничего не могу сказать. Я ее не помню. Разве что… это имя кажется мне естественным… Такое ощущение, что я к нему уже привыкал когда-то… Скажите, — Зомби помялся, глядя на Пафнутьева, — а почему бы вам не узнать мое имя, уж коли вы так блистательно справились с первой задачей…

— Блистательно? — с интересом переспросил Пафнутьев.

— Ну да! Даже с некоторым профессиональным изыском!

— Изыском? — повторил Пафнутьев.

— А что, собственно, вас удивляет? — насторожился Зомби.

— Редкие слова употребляете… Блистательно… Изыск… Овсов, ты когда-нибудь слышал такие слова?

— Может быть, по телевизору…

— Вот-вот! — подхватил Пафнутьев. — А как, вы думаете, это можно сделать? — повернулся он к Зомби. — Как узнать ваше имя?

— Мне казалось, что в таких подсказках вы не нуждаетесь… Есть дата, когда я попал в аварию. К вам поступают заявления от родственников, знакомых, организаций о пропавших гражданах… Соберите за месяц, прошедший после аварии, все эти заявления… Их ведь не сотни… Ну, несколько десятков… В газетах пишут, — Зомби кивнул на гору газет у кровати, — что люди пропадают пачками ежедневно… Но вы сразу отсейте женщин, их большинство, отсейте детей, подростков, безумных стариков, которые вышли из дому и забыли, кто они есть, отсейте алкоголиков, бродяг… У вас останется не больше двух-трех человек. Наверняка я один из них. Проведите опознание…

— Тебя никто не узнает, — обронил Овсов.

— Узнают, — заверил Зомби. — Цвет волос, родинка какая-нибудь, одежда… Ведь осталась какая-то на мне одежда?

— Не осталось, — ответил Овсов. — Твоя одежда была в таком виде, что хранить ее было невозможно. Окровавленное тряпье. Ее выбросили в тот же вечер. Карманы, правда, осмотрели. Кроме снимка в целлофановом пакете, ничего не нашли.

— Это я знаю, — сказал Зомби. Как показалось Пафнутьеву, он перебил Овсова с некоторым нетерпением. — Так как вам нравится моя идея? — спросил Зомби у Пафнутьева.

— Неплохо. Такое ощущение, что в своей прошлой жизни вы уже проводили расследования.

— Может быть.

— А почему ты так ответил — может быть? — спросил Овсов. — Что-то вспомнил?

— Нет… Но мне показалось, что все это очевидно. Мне понравился сам ход рассуждений, приятно было сознавать, что я все-таки худо-бедно мыслю. Цыбизова, страховой агент, — бормотал Зомби с напряженным лицом. Он что-то хотел вспомнить, что-то было совсем близко в его сознании, но нет, опять обессиленно откинулся на подушку. — Золя Цыбизова…

Астры…

— Что? — быстро спросил Пафнутьев.

— Астры, говорю… Хорошие цветы… Вам нравятся?

— Это неважно. Лишь бы они нравились женщине, которой я их дарю. Астры как-то связаны с Цыбизовой?

— Наверно, есть какая-то связь, уж коли слово выскочило. Зря слова не выскакивают, как я понимаю.

— Опиши эти астры, — попросил Овсов.

— Темно-фиолетовые, махровые… Большие цветы с желтой серединкой… И среди них попадаются розовые… Эти бледно-розовые как бы оттеняют и усиливают цвет фиолетовых…

— Они растут в саду? Или собраны в букет? В руках у женщины? В ведре на базаре? Выброшенные в мусор?

— В руках у женщины, — тихо произнес Зомби.

— Это Цыбизова?

— Может быть… Лица я не помню, но по ощущению… И имя где-то рядом — Золя…

— Золя — это Изольда, — пробормотал Пафнутьев.

— Может быть, — повторил Зомби и улыбнулся. Пафнутьев отметил, что, несмотря на уйму поломанных костей, зубы у того оказались совершенно целыми. — Сколько мне лет, Степан Петрович?

Овсов задумчиво посмотрел на больного, повернулся к окну, снова поднял глаза на Зомби.

— Думаю… Тридцать с небольшим… Где-то так…

— Тогда еще ничего, — пробормотал Зомби. — Я боялся, что больше…

— А какого своего возраста вы опасались? — спросил Пафнутьев.

— Вдруг, думаю, уже за пятьдесят, — улыбнулся Зомби.

— Вам гораздо меньше, — заверил его Пафнутьев. — Вам действительно тридцать… тридцать пять.

— А вы из чего заключили?

— Жажда деятельности, цепкость мышления, возраст Цыбизовой…

— Вы подозреваете, что у меня с ней что-то было?

— Как знать… Когда выписываетесь? — спросил Пафнутьев.

— Вопрос сложный, — ответил Овсов. — Ему некуда деваться. Если бы нашлись родные, его уже сейчас можно было бы перевести на домашний режим. Он гуляет во дворе, общается с больными, его уже знают все… И он знает всех… сестричек.

— Они непосредственные, — сказал Зомби, отметая намек Овсова.

— На волю не тянет? — спросил Пафнутьев.

— Знаете… Воля, как мне кажется, понятие условное… Я вот в газете прочитал, что лев спокойно переносит неволю, лишь бы его кормили… А лайка погибает. Для человека воля — это близкие люди, возможность видеть их в любой момент. Это знакомые места и возможность их посещать. Это женщина, к которой стремится твоя душа, и опять же возможность посетить ее, когда ты того пожелаешь… Воля — это возможность общаться со своим прошлым. А поскольку прошлое от меня отрезано, то и тянет меня в основном во двор больницы. Там у меня уже есть мое маленькое, скромное прошлое. Там я познакомился с одной хорошенькой девушкой, меня ждет старик, чтобы продолжить рассказ уже о его прошлом, собираются доминошники и играют на деньги, которые им приносят родные при посещениях… Так что можно сказать: я вполне свободный человек.

— Ну что ж, — Пафнутьев поднялся. — Постараюсь узнать, кто вы на самом деле. Кое-какие соображения на этот счет у меня уже есть.

— Поделитесь, — попросил Зомби.

— Могу… Вы — непростой человек, не от сохи, это совершенно ясно. Вы умеете анализировать положения, легко выстраиваете логические связи, умеете оценить собственные чувства, у вас есть способность иронически относиться к себе, к своему положению, к ближним… А это доступно далеко не каж-дому. У вас есть качество, которое можно назвать мужеством, жизненным опытом. Следовательно, в прошлой своей жизни вы прошли через какие-то испытания. В вас есть то, что можно назвать нравственностью, достоинством. Здесь несколько раз промелькнула тема женщин… У вас не сорвалось ни одного пошлого слова, намека, суждения… Слова, которые вы употребляете, та легкость, с которой вы их произносите, их точность… Все это говорит, что образование у вас скорее всего высшее, гуманитарное, и работали вы скорее всего по специальности. Вы критически относитесь к ближним, даже ко мне, даже к Овсову… Это говорит о том, что в прошлой своей жизни вам приходилось оценивать людей, выносить свой суд, может быть, вмешиваться в их судьбы… Хватит?

Зомби выслушал Пафнутьева с напряженным вниманием, неотрывно глядя ему в глаза. Он чуть ли не проглатывал каждое произнесенное следователем слово. Когда Пафнутьев закончил, Зомби некоторое время молчал, прикрыв глаза.

— Когда вы придете? — наконец спросил он у Пафнутьева.

— А что?

— Я хочу вас видеть. Мне хочется продолжить этот разговор. Мне кажется, мы можем нащупать мое прошлое.

— Ну, если так, то… Через денек-второй… Как-нибудь к вечеру… Если не возражает Степан Петрович… А?

— Буду чрезвычайно рад, — сказал Овсов. — Не забудь прихватить с собой цветов. Лучше астры… Темно-фиолетовые, с желтой серединой. Поставим на подоконник… Не возражаешь?

— Пусть стоят, — безразлично проговорил Зомби, все еще находясь под впечатлением слов следователя.

— До скорой встречи, — сказал Пафнутьев свои привычные прощальные слова.

— До свидания… Только один вопрос, если позволите…

— Слушаю вас.

— Скажите… К вам в последнее время попадали люди с такой же раной в спине, как у меня? — спросил Зомби.

Пафнутьев, уже взявшийся за ручку двери, удивленно обернулся, встретился с пристальным, полным осмысленности взглядом Зомби. Слукавить было невозможно. Да и ни к чему было лукавить. Пафнутьев опять поразился проницательности Зомби. Значит, здесь, в этой небольшой палате, шел не менее напряженный поиск объяснений происшедшего, чем там, за стенами больницы. И теперь Пафнутьев убедился — не менее успешный поиск.

— Да, — ответил он.

— Это хорошо, — кивнул Зомби, откидываясь на подушку и закрывая глаза.

Эти слова удивили Пафнутьева и насторожили. За ними могло стоять многое. Он понял, что отныне он должен заняться странным пациентом Овсова всерьез. Как бы там ни было, но от него тянулась, тянулась цепочка в его сегодняшние дела и заботы. Цепочка эта во многих местах разорвана, к нему иногда попадают отдельные звенья, но что-то все эти разрозненные звенья роднит.

Пафнутьев еще раз обернулся уже из коридора — по губам Зомби блуждала еле заметная улыбка. На его лице было выражение злорадного удовлетворения.

— Он не сбежит? — спросил Пафнутьев, когда они с Овсовым отошли подальше от палаты.

— Ему некуда бежать. У него нет денег, нет одежды… Если он что-то и вспомнил, то слишком мало для того, чтобы начинать самостоятельную жизнь.

— Мне показалось, что он вспомнил гораздо больше, чем нам кажется.

— Но это прекрасно!

— Не знаю, — проворчал Пафнутьев. — Он что-то задумал. А одна вещь меня очень насторожила… Ну просто очень.

— Слушаю тебя.

Они остановились в небольшом холле у лестничной площадки.

— Почему он не попросил привести к нему Цыбизову? Почему никак ею не заинтересовался? Почему не пожелал видеть?

— Может быть, ему это не пришло в голову?

— Ему так много всего приходит в голову, что это… Это просто не могло не прийти.

— Подсказал бы…

— Это не входит в мои планы, — ответил Пафнутьев и спешно попрощался с Овсовым.

* * *

По дороге в прокуратуру Пафнутьев решил заглянуть в парикмахерскую. Что-то заставляло его перед важными событиями приводить себя в порядок. Иногда случалось даже совершенно удивительное — он еще не знал о предстоящем, ничто в мире не тревожило его и ничто не говорило о приближающихся потрясениях, но он догадывался о них, ловя себя на том, что вдруг захотелось надеть новую рубашку, к которой не прикасался несколько месяцев, затевал с утра глажку брюк или же с вечера начинал начищать туфли. События еще не просочились в его сознание, но где-то назревали и каким-то образом давали о себе знать. И сейчас вот, увидев себя в большом зеркале парикмахерской, он нахмурился, не сразу понял, где находится, а сообразив, насторожился — к чему бы это? И привычно прокрутил мысленно все дела, которые вел, допросы, задержания, на которые уже получено прокурорское одобрение…

— Здравствуйте, Павел Николаевич! — Перед ним стояла, широко улыбаясь, красивая девушка в белом халате и с невероятно изысканной прической — затылок ее был выстрижен, тонкая девичья шея обнажена, золотая цепочка с кулончиком посверкивала между маленьких грудей.

— Здравствуйте, красавица.

— Не узнаете?

— Как же, как же! Вас невозможно не узнать…

Это была личная парикмахерша Анцыферова, и ее радостная улыбка озадачила Пафнутьева больше всего — до сих пор Лена, он вдруг вспомнил, что ее зовут Лена, не баловала его своим вниманием, и самое большее, на что он мог рассчитывать, — это вежливый кивок издалека, холодноватый и снисходительный. Пафнутьев на большее и не надеялся, этого кивка ему вполне хватало. И вдруг столько внимания, столько теплоты…

— Не понимаю я вас, Павел Николаевич, — продолжала Лена, — дали бы команду, пришла бы к вам в кабинет… Леонард Леонидович не уклоняется… Заодно бы и вас привела в порядок, а?

— Заодно, пожалуй, не стоит, — не то смутился, не то обиделся Пафнутьев.

— Могу не только заодно, — девчушка явно показывала неплохой класс разговора, она прекрасно понимала второй смысл сказанного.

Но понимал ее и Пафнутьев, с каждым словом все более настораживаясь, все более замыкаясь в себе, хотя слова произносил легко и улыбчиво.

— Вот это другое дело! — обрадовался он несколько поспешно и потому глуповато. — Это прекрасно! Если, конечно, найдется у вас для меня свободная минутка!

— И вторая тоже!

— Вторая? Так вас двое? — изумился Пафнутьев, хотя сразу понял нескладную шутку Лены.

— Павел Николаевич, — капризно поморщилась девушка, — перестаньте! Я имела в виду, что для вас найдется не только одна минутка, но и вторая, третья…

— И так до ста?

— Можно и до ста, Павел Николаевич, — она добавила его имя уже с некоторой назидательностью, почти неуловимой раздраженностью, давая понять, что все предварительные слова сказаны и уже можно наконец произнести что-то определенное. — Можно и до ста, если вам требуется так мало, — здесь она позволила себе уколоть его. Но это был укол красивой девушки, которая готова была идти вперед быстрее и решительнее, чем стоящий перед ней мужчина.

— До чего же ты красивая в этом зеркале! — искренне восхитился Пафнутьев.

— А я и живьем ничего! — она шало передернула плечами.

— Эх, увидеть бы! — простонал Пафнутьев.

— Зарастайте быстрей… И у вас будет прекрасный повод. И у меня тоже.

— Нет, это не годится. Слишком долго. Я поступлю иначе — буду каждый раз стричься все короче. И тогда смогу приходить к вам хоть каждый день. Как идея? Ты не против? — Пафнутьев сознательно перешел на «ты», ожидая замечания, но Лена этой существенной перемены даже, кажется, не заметила.

— Всегда к вашим услугам, — проворковала она, сумев вложить в эту казенную фразу столько смысла, и явного, и скрытого, что Пафнутьев смешался и постарался быстрее пройти в зал, где было много людей и где можно было прекратить этот рискованный разговор.

Сидя в кресле, укутанный в свежую простыню, поглядывая на себя недовольно и разочарованно, он думал: «Что-то торопится Анцыферов, что-то он заметался, занервничал… Ладно, разберемся. А девочка все равно хорошая. По заказу она любезничает со мной, по доброте ли душевной или же просто потрясена моими прелестями…»

Добравшись до кабинета, Пафнутьев прежде всего бегло пробежал сводку происшествий. Семь изнасилований, семнадцать угонов, разбойные нападения, пожары, взрывы, похищения детей, убийства, самоубийства… На самоубийствах он невольно задержался — они всегда задевали его больше всего. Среди самоубийц обязательно попадались дети, подростки. Что происходит с этими мальчиками и девочками, если петля, прыжок с крыши дома, какая-нибудь отрава кажутся им единственным выходом? Кого растим, если они так легко лезут в петлю из-за несчастной любви, из-за двойки по математике, из-за родительской взбучки… Что происходит? В каком мире, напряженном, опасном, нервном, взвинченном, живут эти дети, если собственная смерть кажется им облегчением? А ведь идут на самоубийство не только из-за любви, но и из-за штанов, магнитофона или видика, который хочется иметь, но который стоит слишком дорого… Что же произошло с мальчиками и девочками, если жизнь, звезды, Вселенная, оказывается, ничего не стоят по сравнению с синими штанами с золотой нашлепкой на ягодице?

Будь его воля, Пафнутьев забросил бы все свои кровавые расследования и занялся бы одними самоубийцами. И тогда виновными, а он бы их обязательно нашел, выявил, узнал, оказались бы люди весьма благопристойные, обеспеченные и образованные. Почему-то считается, что человек сам доходит до какого-то предела в своей жизни, сам принимает решение и сам осуществляет его… Нет, это не так. Виновные есть. Может быть, не просто их посадить за решетку, дать приличный срок, но хотя бы назвать их, хотя бы имя их произнести вслух и публично… Воинствующее, убежденное, спесивое равнодушие — вот диагноз, который неизменно ставил Пафнутьев, когда ему по долгу службы или по собственной воле удавалось узнать хоть какие-нибудь подробности самоубийств…

— Жаль, очень жаль, — пробормотал он и пробежал сводку еще раз. — Семнадцать угонов, — произнес он вслух, увидев входящего в кабинет Анцыферова. — А вчера было двадцать восемь. Итого — сорок пять машин угнано за два дня. А найдено три. Да и те шалуны сами бросили. Покатались и бросили.

— Не переживай. — Анцыферов беззаботно махнул рукой, присаживаясь к столу Пафнутьева. — Некоторым машины и не нужны, для них угон — это избавление. У других машины куплены на взятки, этих не жалко… На заработанные деньги машину не купишь, по цене она нынче к двадцати миллионам рублей подбирается…

— Так, может быть, нам наладить службу угона? Чтобы облегчить людям жизнь?

— Не переживай, — повторил Анцыферов. — У тебя есть машина? Нет. Значит, не угонят. И успокойся. Я о другом хочу поговорить, если не возражаешь.

— Внимательно слушаю тебя, Леонард.

— Мы с тобой, Паша, люди служивые, — раздумчиво начал было Анцыферов, но Пафнутьев перебил его:

— Кого-то надо посадить? Выпустить? Привлечь? Упечь? Сей момент! — Пафнутьев потянулся к телефону.

— Остановись, Паша, — недовольно поморщился Анцыферов — Пафнутьев своей дурашливостью сбил его с тона, а начать снова было нелегко. А кроме того, после столь бесцеремонно названных услуг, на которые был готов Пафнутьев, действительно обратиться с просьбой тоже вроде бы некстати. — Ты посиди, Паша, спокойно, дай мне сказать… А потом будешь петь, плясать… Что там тебе еще захочется… Куражиться, дурачиться, валять дурака… Ты можешь помолчать?

— Говори, Леонард. Прости великодушно, я не знал, что этот разговор для тебя так важен и что душа твоя прямо трепещет от дурных предчувствий. Говори.

Анцыферов помолчал, гася в себе раздражение, посмотрел в окно, по которому с тихим, почти неслышным звоном били мелкие холодные капли осеннего дождя, и наконец, пересилив себя, смог заговорить:

— Скажи, Паша… Мы с тобой друзья?

— По гроб жизни!

— Я могу на тебя надеяться?

— Могила! — Пафнутьев прижал руки к груди.

— Какие-то уж больно зловещие у тебя заверения… Гроб, могила…

— Хорошо, скажу иначе… Я буду молчать, как асфальт.

— От тебя не требуется такого уж сурового молчания… Послушай, Паша… Запомни — ты не следователь. Ты начальник следственного отдела. И с прежними замашками… Надо кончать, Паша. Твоя должность сейчас, может быть, не столько следственная, сколько… Ну, скажем, политическая. Дипломатическая. Посмотри, что делается за нашими окнами…

— А что там? — Пафнутьев приподнялся со стула и принялся что-то высматривать за окном.

— Перестань прикидываться дураком. Ты не дурак. В этом я убедился. Хотя раньше был другого мнения… Заблуждался. Виноват. За окном происходят события, в которых мы с тобой обязаны участвовать по долгу службы и по долгу… товарищества.

— Товарищей отменили. Нынче все господа. Значит, и законы взаимоотношений тоже стали господскими. Чего желают господа?

— Заткнись, Паша. Заткнись и слушай. За окном идут митинги, шествия, путчи, перевороты. За окном бурлит страна. Приходят и уходят политики, дельцы, проходимцы. Нам с тобой надо вертеться, чтобы не оказаться за воротами. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Пафнутьев, как большая умная собака, склонил голову к одному плечу, потом в раздумье склонил ее к другому и наконец в полном недоумении посмотрел на Анцыферова.

— Знаешь, Леонард, все слова, которые ты произносишь, мне понятны и доступны… А вот общий смысл ускользает, не проникает в меня.

— Врешь. Все в тебя проникает, и ничего от тебя не ускользает. Так вот, один хороший человек, — Анцыферов показал взглядом на потолок, — просил напомнить, что за тобой должок.

— Большой?

— А долги хороши тем, — продолжал Анцыферов, не обратив внимания на вопрос, — что дают возможность показать себя с хорошей стороны, показать себя благодарным, признательным, учтивым.

— И много я задолжал? — повторил вопрос Пафнутьев.

— Не очень… Должность, кабинет, зарплату, общественное положение… Ну и все, что с этим связано.

— Значит, все-таки кого-то надо упечь?

— Никого не надо упекать. Именно в этом состоит твоя задача.

— Совсем никого?

Анцыферов посмотрел на Пафнутьева почти с ненавистью и отвернулся к окну, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Разговаривать в таком тоне он не мог, да и не желал. Пафнутьев явно нарушал правила — он называл вещи своими именами, причем в каком-то дурашливом, обнаженном тоне, все преувеличивая, доводя смысл до какого-то идиотизма. Впрочем, можно сказать, что он выявлял суть, причем жестче и четче, нежели это принято в приличном обществе. И невинная просьба выглядела сговором, ни к чему не обязывающее замечание зазвучало как приказ, а напоминание о долге воспринималось угрозой…

В высших сферах города так никто не разговаривал. И Анцыферов в соответствии с принятыми нормами приличия предпочитал недоговоренность, ограничивался намеками, позволял собеседнику самому додумывать просьбу. Это была школа, выработанная десятилетиями скрытой, но тем не менее всемогущей власти. Вроде никто ни о чем не просил, ни к чему не принуждал, не отдавал никаких приказов, а жизнь все-таки вертелась в нужном направлении. Подобная манера давала неуязвимость, чужой человек, даже прослушав весь разговор, оставался в недоумении.

И было еще одно обстоятельство — Анцыферов с некоторых пор опасался Пафнутьева. Он хорошо запомнил прошлогоднее совещание в кабинете первого, когда этот простоватый следователь переиграл всю их компанию, а они, мудрые, опытные и могущественные, без единой поправки приняли предложенную им версию, хотя прекрасно понимали, что она весьма далека от действительности. Нет, не верил Анцыферов своему подчиненному, звериное чувство опасности подсказывало, что доверяться этому вроде бы недалекому человеку… нельзя. Он живет и действует по каким-то своим правилам, и предугадать, как он поступит в том или ином случае, совершенно невозможно. Капризность? Нет. В его поведении просматривается система. Тупость? Тоже нет. Тщеславие? Жажда повышений? Опять нет. Строптивость? Пожалуй, тут что-то есть… Но это чисто внешнее проявление… А что за ней? Что ее питает? Что дает ему право на эту самую строптивость?

— Сажай кого хочешь, — проговорил Анцыферов устало — он действительно устал за время их разговора. — Сажай кого хочешь, — повторил, поднимаясь. — Даю тебе такое право. На основании закона, разумеется… Ты сейчас угонщиками занимаешься? — спросил Анцыферов от двери.

— Убийством при угоне машины.

— Вроде среди них какой-то смугловатый парень есть?

— Есть.

— Ты на него вышел?

— Вышел, — кивнул Пафнутьев и почувствовал, как тяжело дрогнуло его сердце. Слукавил он, слукавил перед начальством, но что-то подсказало ему, что так будет лучше. Потом, побродив по городу, придя домой, забравшись под одеяло, он, может быть, поймет, почему слукавил, но в таких вот случаях слова произносились раньше, чем он успевал подумать. И чаще всего такие вот необдуманные, вроде бы случайно выскочившие слова оказывались точнее, неотразимее, нежели слова многократно выверенные и подготовленные.

— Вышел? — Анцыферов, казалось, даже вздрогнул. — Как?

— Секрет фирмы.

— От кого секрет?

— Я от себя любовь таю, а от тебя тем более, — пропел Пафнутьев. И ответил вроде бы, и ничего не сказал, и намекнул — он уверен, спокоен, он не врет.

— Я серьезно спрашиваю, — Анцыферов подпустил в свой голос холода и даже подбородок вскинул, давая понять, что не намерен объясняться с подчиненным с помощью песен.

— А я серьезно отвечаю. Я не готов дать сейчас полную картину всех моих поисков и находок. Буду готов — сам приду и доложу. А если ты, Леонард, хочешь мне что-то сказать серьезное — скажи. Я пойму.

— Ты уверен, что поймешь? — усмехнулся прокурор.

— Не уверен, что пойму, — не говори. Перебьюсь. Оботрусь.

— Мне кажется… — Анцыферов вернулся к столу и сел, — мне кажется, ты можешь совершить ошибку. Мне рассказывали весьма уважаемые люди, что те ребята, на которых ты вышел… вполне нормальные люди.

— Я тоже так думаю.

— Да? — обрадовался Анцыферов.

— Вполне. И руки на месте, и ноги… Один нос, два уха, и между ног болтается все, чему природой положено болтаться.

— Как бы, Паша, не вышло недоразумения… Разберись.

— Леонард, — Пафнутьев исподлобья посмотрел на Анцыферова, — они угоняют машины, они убивают людей…

— Ну! Убивают! Это еще доказать надо.

— Если таково твое указание, — Пафнутьев не отводил усмешливого взгляда от Анцыферова.

— Мое указание — разобраться.

— И отпустить?

— Да. И отпустить, — Анцыферов раздраженно встал. — Если задерживать дольше нет оснований.

Анцыферов стоял, а Пафнутьев все так же сидел в своем кресле и не торопился подниматься, хотя понимал неловкость положения. Но решил, что, в конце концов, он находится в своем кабинете, а Анцыферов вроде бы как гость.

— Если в этом заключается твоя личная просьба… — начал было Пафнутьев, но прокурор резко его перебил.

— Не личная! Не моя! И не просьба! — с силой выкрикнул Анцыферов и вышел, бросив за собой дверь.

Пафнутьев озадаченно смотрел некоторое время в дверь, будто видел в ней гневное изображение прокурора. Потом вздохнул, потрогал телефонную трубку, опять вздохнул, ослабил узел галстука, порылся в ящике стола, передвигая с места на место скрепки, кнопки, ручки, леденцы в замусоленных обертках…

И неожиданно набрал номер Анцыферова.

— Леонард, — сказал он примирительно, — может быть, мне самому позвонить тому человеку на потолке?

— Ни в коем случае! — тонким голосом вскрикнул Анцыферов. — Ни в коем случае! Это нарушение всех правил! Паша, ты с ума сошел. Это была деликатная просьба, даже не просьба, а так, вопрос. Он просто посоветовался со мной!

— И я с ним посоветуюсь…

— Нет! Пойми, его слова были совершенно необязательны…

— Нечто вроде намека?

— Можно и так сказать.

— А ты, Леонард, уверен, что намек понял правильно? Может быть, его желание противоположно?

— Я все понял правильно, Паша. И ты тоже все понял правильно.

— Тяжело тебе живется, Леонард.

— Меня, Паша, утешает то, что с некоторых пор ты сможешь разделить мои горести и хлопоты. Да, Паша, да. Ведь я говорил тебе, что твоя должность в какой-то мере политическая. А политику некоторые называют грязным делом… Что делать, Паша, немного испачкаемся. Куда деваться… Попаримся в баньке, отмоемся, порозовеем… У этого человека на потолке, как ты выразился… Очень хорошая банька.

— Уже побывал?

— Приходилось.

— Отмылся?

— Не надо, Паша. Нравится тебе это или нет, но мы с тобой в одной лодке. Какая разница, кто сидит на носу, кто на корме, кто гребет, а кто рулит… Лодку болтает, тучи сгущаются, волны все круче…

— Леонард… Но ведь этому не будет конца?

— Почему? Время от времени приходится принимать непопулярные решения… Непопулярные для самого себя. И только.

— Предлагаешь мне исчезнуть?

— Ни в коем случае! Оставайся на своем месте! Со временем вселишься в мой кабинет. Он просторнее, удобнее, обладает большими возможностями… Ты неплохо будешь себя в нем чувствовать.

— А ты?

— Не думай обо мне… Я тоже куда-нибудь переселюсь…

— Метишь в областные прокуроры?

— Как знать, Паша, как знать, — уклончиво ответил Анцыферов. — В любом случае ты не исчезнешь.

— Ты не понял… Я совсем в другом смысле говорил об исчезновении. Как тело, носитель пиджака и штанов, я, может быть, и уцелею. Но исчезнет, растворится нечто другое, что для меня не менее важно… Понимаешь?

— С трудом, — холодно ответил Анцыферов, из чего Пафнутьев заключил, что тот прекрасно все понял. Но все-таки решил пояснить, чтобы уж не оставалось недомолвок.

— Леонард, мне очень важно, как ты ко мне относишься, как ко мне относится человек на потолке или человек в подвале. Но для меня более всего важно, как я сам к себе отношусь.

— По-моему, ты слишком хорошо к себе относишься. С каким-то священным трепетом! — зло рассмеялся Анцыферов.

— Я и впредь хочу относиться к себе все с тем же трепетом, — ответил Пафнутьев и положил трубку, прекрасно сознавая, что в этом уже заключалась непростительная дерзость — трубку мог вот так неожиданно положить Анцыферов, но уж никак не он. Все еще испытывая неловкость от слишком уж откровенных слов, которые вырвались у него в разговоре с прокурором, Пафнутьев резко поднялся, прошел в свой бывший кабинетик и, увидев за столом печально-задумчивого Дубовика, сказал:

— Забрось мне дело об угоне с убийством.

— Появилось что-то новое?

— Забрось, — повторил Пафнутьев и вышел.

* * *

Зомби проснулся необычно рано и без движений, без сна, действительно, как говорил Овсов, в позе трупа, пролежал часа два, наблюдая, как забрезжил рассвет, как он постепенно набирал силу. В палате становилось все светлее, появились предметы — выключатель на стене, кнопка вызова врача, больничная тумбочка, выкрашенная белой масляной краской. Через час, а то и больше, на стене напротив окна возник розовый солнечный квадрат. Он медленно перемещался по стене, становился ярче, золотистее… В коридоре слышались первые утренние голоса, шаги, где-то хлопнула дверь, заканючил больной, истомившийся от бессонной ночи, в ординаторской еле слышно прозвенел ранний звонок — кто-то, потеряв терпение, просил, видимо, хоть что-то сказать о здоровье ближнего…

Зомби смотрел на наливающиеся светом солнечные квадраты на стене, прислушивался к своим болям и шрамам. Ничего не болело, и он откровенно наслаждался ощущением жизни. С ним уже было когда-то нечто похожее — тоже был рассвет, какая-то палата, светлая, залитая солнцем, он был не один, рядом на кроватях тоже были люди, очень молодые люди, мальчишки, можно сказать. И он с ними был на равных. Значит, и он был тогда мальчишкой. И вспомнилось ему, все-таки вспомнилось, что в тот день, в то давнее утро, он был наполнен ожиданием чего-то приятного, полузапретного, но вполне осуществимого. Зомби напрягся, пытаясь вспомнить — что же его ожидало? И вспомнил — море. Да, все происходило на берегу моря, их было много, может быть, сотня, может быть, несколько сотен девчонок и мальчишек… Это был какой-то лагерь на берегу моря. И были горы, высокие, возвышающиеся над всем. И солнце на закате пряталось за горы. Да, правильно, солнце вставало из моря, а опускалось вечером за горы. И наступали ранние сумерки, когда солнца уже не было видно, а над горами долго еще полыхало красноватое сияние…

Это было его первое воспоминание из предыдущей жизни. Наверно, он вспомнил самое счастливое время. И Зомби обрадовался этим давним картинкам своей жизни, как какому-то важному сообщению и доброй примете. Из далекого и жутковатого подсознания пришла радостная весть — восстанавливается память. Она может не восстановиться полностью, и все кончится солнечными картинками, и он навсегда будет обречен наслаждаться морем, увиденным в детстве. Но как бы там ни было — он не закостенел, в нем идут какие-то процессы.

— Подъем, Зомби, подъем! — сказал он себе и, нащупав трость у стены, ухватил рукоять, поднялся. Поднялся легко, почти без усилия, у него еще оставались силы пройти к двери. В коридоре было тихо и свежо. Недавно прошла уборщица со шваброй, и на линолеуме еще кое-где поблескивали лужи. Зомби прошел вдоль всего стометрового коридора, вернулся назад. Ничто не насторожило его, ниоткуда не поступало сигнала тревоги — нигде не кололо, нигде не пронзала боль, сознание было ясным, он понимал, где находится, помнил о том, что сегодня предстояло.

Зомби свернул в небольшой холл и сел на клеенчатую кушетку, ощутив ее влажность — видимо, уборщица заодно провела шваброй по сиденью. Солнце светило прямо ему в лицо, и он, откинув голову, прикрыл глаза. Пришло понимание — это хорошо, что он вот так сидит на диванчике, что солнце слепит лучами, что лицо залито солнцем. Это хорошо… Что-то происходит в нем, он не знает, что именно, но главное — чтобы не замер он в этом своем состоянии.

— Процесс пошел, — пробормотал он знаменитые слова бестолкового вождя, который получил, кажется, все премии мира за успешный развал собственной страны. — Процесс пошел…

Кто-то присел рядом, но Зомби продолжал сидеть, не открывая глаз. Состояние приятного одиночества и сосредоточенности исчезло, и он уже хотел было подняться, когда услышал знакомый голос.

— Балдеешь? — Это был Овсов.

— Немного есть… А вам не спится?

— Выспался… Ночка была спокойная. Никого, слава богу, не зарезали, не задавили… А ты как?

— Сегодня вспомнил… Было такое время… Солнце, ребята, утро… Я был на море, какой-то пионерский лагерь, нас там много было, несколько сот, как мне кажется… И в этот день мы должны были идти на море… Нам не каждый день позволяли купаться, то ли боялись, как бы кто не утонул, то ли вода казалась им холодной… Но именно в этот день нам обещали купание…

— Море — это хорошо, — кивнул Овсов. — Я последние годы в Пицунду ездил… Хорошее место. На целый год хватало сил… А этим летом нигде не был. В Пицунде война… В газете видел снимок… Детям куски хлеба раздают… Целая очередь детишек выстроилась… По глазам их понял — боятся, не всем хватит… Дом, в котором я останавливался, сгорел, хозяев убили… Дети их потерялись. В газетах пишут — несколько тысяч детей потерялось из тех мест… Рассеялись по вокзалам, притонам, подвалам нашей бескрайней родины.

— Это плохо, — бесстрастно проговорил Зомби.

— Иногда ездил в Крым, в Ялту… Там у меня однокурсник… Сейчас это другая страна, в чем-то враждебная… Однокурсник озверел, ходит на митинги и машет желто-голубыми тряпками. Глаза горят, рот перекошен, слюна летит такая, что радуга на солнце возникает. А их толстомордые вожди несут такую же чушь, как и наши… Не менее толстомордые вожди. Сытые у власти.

— Это плохо, — так же невозмутимо отозвался Зомби.

— Как-то в Прибалтике удалось побывать… Дубулты, Юрмала… Не думаю, что я там так уж много у них съел и выпил… К тому же заплатил им за все выпитое и съеденное столько, сколько они запросили… А сейчас ткнулся — говорят, хватит нас объедать.

— Деньги нужны, Степан Петрович.

— Зачем? — повернулся Овсов к Зомби, который все это время сидел, откинув голову и закрыв глаза.

— Мороженое, цветы…

— Какие цветы? — с интересом спросил Овсов.

— Разные… Женщины любят цветы.

— Откуда ты знаешь?

— Мне так кажется… А что, разве нет?

— По-всякому бывает, — уклонился от ответа Овсов. — Ты когда-нибудь дарил женщинам цветы?

— Кажется, да. Астры. Терпеть не могу гладиолусы. Они кажутся мне не цветами, а какими-то архитектурными сооружениями. Много о себе понимают… Не представляю себе женщины, к которой можно прийти с гладиолусами… Это все равно что прийти на свидание с кактусом.

— Некоторые кактусы цветут очень красиво… А их запах просто валит с ног.

— Если в этом цель, — начал было Зомби и замолчал.

— Я смотрю, у тебя сложные отношения с цветами, — Овсов озадаченно посмотрел на Зомби.

— Сам удивляюсь, Степан Петрович! Секунду назад не думал ни о цветах, ни о деньгах, ни о женщинах.

— Пафнутьев прав — жизнь у тебя была довольно насыщенная…

— Просто у меня была жизнь, — поправил Зомби.

— Ты хочешь куда-то идти?

— Ненадолго.

— Ночевать вернешься?

— Я отлучусь на час… Может быть, на два.

— Что-то вспомнил?

— Нет… — Зомби помолчал. — Надеюсь вспомнить.

— Я могу пойти вместе с тобой… Если хочешь.

— Не стоит… Знаете, как бывает… Когда кто-то ведет, дороги не запоминаешь. А когда доберешься сам… Значит, ты уже знаешь дорогу.

— Что-то в этом есть, — с сомнением проговорил Овсов и, сунув руку в карман халата, вынул десятитысячную купюру. — Возьми, авось хватит.

— Хватит.

— Вчера кто-то всучил… Впрочем, прости… Кто-то подарил. Выделил из скудных своих достатков. Даже не знаю за что… Людей приучили давать деньги на каждом шагу. Их убедили в том, что рыночные отношения — это когда ты в каждом кабинете выворачиваешь карманы и отдаешь все, что там еще осталось. Послушание — вот главное, что нам привили. Послушание — это надолго.

— На год, на два?

— На поколение, на два, на три, — ответил Овсов.

— Не думаю, — возразил Зомби, пряча деньги в карман. — Газеты полны сообщениями о том, как наши такие послушные граждане берут в руки ножи, пистолеты, топоры… И крушат все, что попадется под руку, — жену, детей, соседний киоск, ненавистный завод…

— Это тоже послушание, — повторил Овсов. — И дерзость, и несогласие, и возражение должны быть осмысленными, к ним нужно прийти, их надо принять. А зарезать ближнего… много ума не надо. Чаще всего на это идут как раз послушные люди, привыкшие подчиняться собственному безрассудству или безрассудству других.

— Беру с возвратом, — сказал Зомби.

— Бери, пока дают. А там видно будет.

— Кто-то мне в прошлой жизни говорил эти слова… Дают — бери, бьют — беги. Вспомнил… Это был мой дед. Да, у меня был дед, он знал много поговорок, прибауток, скороговорок… Хороший был дед, интересный.

— Умер?

— Думаю, да.

— Ты его помнишь?

— Нет, просто знаю, что у меня был дед, что он был шутником и балагуром, что он умер. Просто знаю. Будто мне об этом кто-то сообщил.

— А эту… Цыбизову? Не вспомнил?

— Нет. Пойду знакомиться.

— Надо бы с Пафнутьевым посоветоваться… Вдруг у него какие-то планы на этот счет, намерения… А?

— Ее фотография была в моем кармане, а не в его, верно? Значит, она моя знакомая. И я могу поступать по отношению к ней, как мне захочется. Я в чем-то ошибаюсь?

— Нет, все правильно. Такая логика вполне допустима. Но есть небольшое обстоятельство… Речь идет о неких криминальных проявлениях… И ты сюда попал не по доброй своей воле…

— Пафнутьев меня порадовал, сообщил ее фамилию… Я тоже хочу кое-что ему преподнести.

— Что именно?

— Не знаю… Что получится. Понимаете, Степан Петрович… Я вдруг понял — хочу видеть Цыбизову. Зачем, почему, на кой она мне понадобилась — не знаю. Хочу и все.

— Ну если так… Тогда другое дело, — согласился Овсов. — Цветы для нее?

— И цветы тоже, — и ответил, и не ответил Зомби.

— Ну что ж, — проговорил Овсов озадаченно, — ну что ж… С нетерпением буду ждать твоего возвращения. Надеюсь, ты придешь в лучшем виде, нежели в первый раз… Полгода назад.

— Я тоже на это надеюсь.

— Как с одеждой? Ты же не пойдешь по городу в этой пижаме? Тем более к красивой женщине…

— Тут один выручит меня… Мы уже договорились.

— Не заблудишься?

— Все, что происходит со мной сейчас, я хорошо помню… Все ложится, как на чистый лист бумаги.

— Чистый лист бумаги? — с улыбкой переспросил Овсов.

— Да… А что тут странного?

— Пафнутьеву понравилось бы это сравнение. Он бы сделал из этих слов много четких и убедительных выводов о твоем прошлом.

— Да? — Зомби, кажется, и сам задумался над словами, которые вырвались у него. — Действительно, сравнение позволяет кое о чем подумать…

— Когда ждать? — спросил Овсов.

— К обеду… Если все пройдет нормально.

— Ты знаешь ее адрес?

— Да.

— А как узнал? Насколько я помню, Пафнутьев тебе не сообщил адреса, телефона…

— Знаю я и адрес, и телефон… Позвонил по справочному, и мне все сообщили. В ординаторской никого не было, вот я и злоупотребил вашей беспечностью. Оказывается, по телефону можно получить любую справку, но за плату. Меня предупредили, что это удовольствие дороговато стоит…

— Кто предупредил?

— В справочной, куда я позвонил… Так что вы уж не удивляйтесь, когда на больницу придет счет тысячи на три… Моя вина.

— Три тысячи? — ужаснулся Овсов.

— Что же здесь удивительного? Бутылка водки или несколько буханок хлеба… Три пакета молока — вот стоимость моего звонка.

— Вообще-то да. — Овсов поднялся. — Ни пуха.

Отойдя на несколько шагов, Овсов остановился, оглянулся, хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на Зомби долгим озабоченным взглядом и молча направился в ординаторскую.

* * *

После завтрака Зомби вышел во двор и некоторое время присматривался, словно примеряясь к прыжку. Потом осторожно, как бы переступая препятствие, вышел за ворота. Прежде чем повернуть за угол, оглянулся. Увидев в окне ординаторской бледный контур, помахал рукой. Овсов махнул ему в ответ.

— Зомби идет по городу, — пробормотал про себя Зомби. — Зомби идет по городу, — повторил он понравившиеся ему слова.

Первое, что поразило Зомби, — город не показался ему совершенно незнакомым. Он не знал расположения улиц, не знал их названий, но он не видел за очередным поворотом ничего неожиданного, ничто не удивляло, ни на что не хотелось оглянуться. Он присматривался к киоскам, к магазинам, скверам. Если они не казались ему знакомыми, то и незнакомыми тоже не выглядели, как это бывает, когда приезжаешь в новый город, где никогда не был раньше.

— Простите, — остановил Зомби проходившую мимо девушку, — ищу улицу Чекистов… Не подскажете?

— А вон она, за углом. — И, прошелестев плащом, девушка пошла дальше.

— Спасибо, — бросил Зомби ей вслед, но она не услышала его.

Он проводил девушку взглядом, остро ощущая досаду, неприятный зудящий осадок остался в душе после этого мимолетного разговора. Зомби остановился. «Почему? — спросил он себя. В больнице он привык разбираться во всем, что с ним происходило, что чувствовал, о чем думал. — Так… Я спросил, где нужная мне улица… Она ответила и пошла своей дорогой. Тогда почему я недоволен? Я же понимаю, что причина моего состояния — именно эта девушка… Я ее знал раньше? Нет, дело не в этом. — И вдруг он понял: девушка не заинтересовалась им лично. Своим вопросом он не затронул ее сознания, ее чувств. Она ушла, безразличная к нему. — Ага, — пробормотал Зомби удовлетворенно, — если меня это задело, значит, прежде я привык к другому отношению…»

Зомби подошел к витрине, придирчиво всмотрелся в собственное отражение. Он уже знал, что ничем не напоминает того человека, которым был когда-то. Овсов рассказал, что у него изменилась линия волос надо лбом, рост стал даже больше — стальные вставки в ногах прибавили около пяти сантиметров.

Значит, если раньше его рост составлял сто семьдесят пять сантиметров, то теперь сто восемьдесят. Существенно… И все-таки, несмотря на перемены, ощущение опасности оставалось, ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал его, будь то друг или враг. Он бы не узнал ни того ни другого и, как вести себя с ними, не представлял. Чтобы уж наверняка избежать неожиданностей, Зомби вынул из кармана и надел темные очки в тонкой металлической оправе — выпросил на день у больного из соседней палаты.

На углу продавали цветы. Он остановился, поискал глазами астры — их не было. И он купил розу. Выбрал самую лучшую, на длинном толстом стебле, утыканном кривоватыми, загнутыми вниз шипами, напоминающими шпоры. Роза была не из простых — семь тысяч рублей пришлось отдать за нее, но зато Зомби почувствовал себя увереннее.

Нужный дом оказался сразу за углом. Обычная пятиэтажка, без лифта, с загаженным подъездом, провонявшим кошачьей, да и не только кошачьей, мочой. Медленно, стараясь не сбить дыхания, Зомби поднялся на третий этаж. Постоял на площадке, собираясь с духом. Здесь было чище, окно было почти прозрачным, видимо, его все-таки иногда мыли. Он не торопился, ожидая, пока успокоится дыхание. Разговаривать запыхавшись, выталкивая из себя слова и хватая воздух раскрытым ртом… В этом было что-то унизительное.

Зомби удивился, осознав, что нисколько не волнуется. Предстоял необычный разговор, который мог закончиться чем угодно, предстояла встреча с человеком, роли которого в своей жизни он даже не представлял, он вообще первый раз встречался с человеком после полугодового пребывания в больничной палате. А волнения не было. Это его озадачило. Но Зомби лишь передернул плечами — ну что ж, пусть будет так…

Для предстоящего разговора он придумал себе имя — Алексей Птицын. Откуда-то из памяти вдруг выплыло это имя… То ли встречался ему человек с таким именем, то ли вычитал где-то эту не совсем обычную фамилию…

И, подойдя к нужной двери, Зомби нажал кнопку звонка.

Дверь открыли не сразу, в доме, видимо, не ждали гостей. Его внимательно рассматривали в дверной глазок, и он, чувствуя это, держал розу у самого своего лица, давая понять, что пришел человек с добрыми намерениями. Когда дверь наконец открылась, он увидел на пороге именно ту женщину, которую искал, — молодую, красивую, с дерзким требовательным взглядом.

— Простите… Вы — Цыбизова?

— Если это вас устраивает, — женщина улыбнулась, глядя не столько на Зомби, сколько на розу.

— Изольда Федоровна?

— Она самая.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте… А вы, собственно, по какому поводу?

— Я из редакции, — Зомби протянул розу.

— Через порог нельзя. — Женщина отступила на шаг в глубину прихожей, и Зомби ничего не оставалось, как пройти вслед за ней. — Я, кажется, догадываюсь, в чем дело… Хотя вопросы остаются.

— Вопросы всегда остаются, — проговорил Зомби, вручая розу.

Взяв ее, Цыбизова поднесла ее к лицу, поглядывая на гостя поверх цветка. И тут же, повернувшись, ушла на кухню. Она вернулась через минуту — роза уже стояла в узкой хрустальной вазе, наполненной водой.

— Спасибо, — сказала она. — Вы не разорились на покупке этой королевской розы?

— Почти… Но не жалею. Вы не торопитесь?

— Полчаса у меня есть. Этого хватит? — спросила она, явно вкладывая в вопрос второй смысл.

— С вашей помощью уложусь. — Он и сам удивился той легкости, с которой нашел слова, чтобы ответить и на явный вопрос, и на скрытый.

— Ну-ну! — усмехнулась женщина. — Ну-ну…

Зомби прошел в комнату, осмотрелся. Нет, ничего здесь его не затронуло, не возникло того щемящего чувства узнавания, когда попадаешь вдруг в места, где когда-то бывал. Зомби прислушался к себе — волнения не было, хотя он и понятия не имел, что скажет, о чем спросит…

— Уютно, — произнес он, усаживаясь на диван, хотя приглашения не было.

— Стараемся. Итак? — Хозяйка улыбнулась поощряюще и, пройдя к столу, поставила вазу с розой в самый центр. Отойдя на несколько шагов, обернулась.

— Нравится? — спросил Зомби.

— Да, в этой вазе ей будет неплохо. Я слушаю.

— У нас был опубликован снимок…

— Знаю. Вы напечатали мой портрет под чужим именем, с какой-то дурацкой подписью. Мне звонят друзья, знакомые — поздравляют, смеются… Согласитесь, положение совершенно ненормальное. И я, как последняя дура, всем рассказываю, что не работаю на фабрике, что меня зовут иначе…

— Да, это досадно, — произнес Зомби, поправляя очки. — Скажите, пожалуйста… Это действительно ваш портрет, или вы просто похожи…

— Это мой портрет.

— Вы уверены?

Цыбизова прошла к стенке, взяла с полки альбом и протянула его гостю.

— Посмотрите… Вы напечатали не просто мой портрет, вы напечатали именно вот этот снимок! Я даже помню, где фотографировалась. В квартале отсюда есть ателье, там работает старичок…

— А как фотография снова оказалась у вас?

— Да он сделал шесть штук! Так положено. И у меня осталось не то две, не то три…

— А вы не можете сказать, как оказался в редакции ваш портрет? Как под ним появилась чужая подпись, я предположить могу, но фотография! В папке нашего ответственного секретаря! Может быть, вы знаете кого-нибудь из редакции? И сами подарили свой портрет?

— Нет, никого не знаю и никогда не знала! — жестковато ответила Цыбизова.

Зомби насторожился. Как-то уж очень решительно она ответила, заинтересованно. И отрицает знакомство с явным перебором — не знает и никогда не знала. Ну, не знала и ладно, чего, собственно, волноваться?

— Может быть, кто-то из ваших друзей пошутил? — осторожно спросил Зомби, неотрывно глядя в лицо Цыбизовой сквозь темные очки.

— У меня нет друзей, способных шутить так глупо! — рассмеялась Цыбизова. — Еще чего! — добавила она с жестом, который тоже насторожил Зомби. Этот жест вдруг вступил в какое-то противоречие с тем ее образом, который до сих пор складывался. Вдруг что-то пошловатое, вульгарное выглянуло из нее и тут же спряталось. Роза, ваза, изысканная поза в кресле… И вдруг это подергивание плечами, будто перед ним сидела полупьяная девица вокзального пошиба. «Она не такая, — подумал он. — Во всяком случае, она далеко не всегда такая… В ней есть второе дно. И еще надо разобраться, какое дно — второе…»

— Ну а если предположить? — настаивал Зомби. — Скажем, в порядке бреда… Для себя вы нашли какое-нибудь объяснение случившемуся?

— Думайте что хотите, — она беззаботно отмахнулась от всех подозрений и предположений. — Наверно, все-таки кто-то из моих приятелей по пьянке взял да и устроил эту хохму! Отправил в редакцию, а вы и рады! Тут же тиснули.

— Да, — согласился Зомби. — Что-то подобное может быть… А что касается того, что мы, не глядя, вот так запросто тиснули, как вы говорите… Все и проще, и сложнее. Хорошо сделанный снимок красивой женщины украсит любой номер газеты… Вот сердце нашего ответственного секретаря и дрогнуло…

— Ладно! Замнем для ясности! — рассмеялась Цыбизова, чуть заметно покраснев от столь откровенного комплимента. — Передайте вашему секретарю, что я его прощаю.

— Как бы там ни было, мне поручено принести вам наши глубокие извинения, — несколько церемонно проговорил Зомби, но Цыбизова не уловила в его словах фальши. — Это у нас первый случай, и надеюсь, такого больше не повторится. Разве что в порядке извинения мы опубликуем вашу фотографию уже с истинной фамилией и вашей настоящей профессией. А? Как вам такая идея нравится?

— Нет уж! Увольте! С меня хватит и этой славы! И так на весь город ославили!

— Скажите, а вам не кажется, что мы с вами где-то встречались? — Зомби произнес один из заготовленных вопросов.

— Встречались? С вами? — Цыбизова склонила голову к плечу, некоторое время рассматривала гостя пристальнее, чем раньше, снова передернула плечами. — Вряд ли… Я хорошо запоминаю людей. По работе мне приходится встречаться с десятками, если не с сотнями незнакомых людей… И всех я помню.

— Какая же у вас работа?

— Страховой агент. Вы не боитесь за свою жизнь?

— Думаете, мне грозит опасность?

— Конечно! Для жизни всегда есть опасность. Иначе люди не умирали бы… А если они время от времени умирают, значит, опасность существует.

— И что же из этого следует?

— Единственный выход — застраховать свою жизнь! — рассмеялась Цыбизова, и Зомби не мог не отметить ее прекрасные зубы, открытую, раскованную улыбку человека, который отлично владеет собой.

— И тогда опасность исчезнет? — улыбнулся и Зомби.

— Нет, конечно… Но в случае, если вы останетесь живы, у вас будет какое-то утешение… В виде нескольких миллионов рублей.

— А что вы еще страхуете? — чуть подправил разговор Зомби, выводя его на нужное направление.

— Господи! Да все, что пожелаете! Дома, имущество, машины… Ну, так что? Договорились?

— Надо подумать… Уж больно неожиданное предложение…

— А что у вас есть?

— Все, что вы только сейчас перечислили, — дом, имущество, машина, жизнь вот пока еще есть… — Он оглянулся по сторонам. — Знаете, мне кажется, что я здесь уже был…

— Ошибаетесь. Но это понятно — все квартиры одинаковы, вся мебель одинакова…

— Но не хозяйки!

— А! — она шало рассмеялась. — И хозяйки, при ближайшем рассмотрении, конечно, тоже одинаковы!

Ответить Зомби не успел — зазвонил телефон. Поначалу Цыбизова не хотела брать трубку, она пренебрежительно махнула рукой в сторону звонка и снова повернулась к Зомби. Но ему было важно услышать даже самый пустячный ее разговор, и он показал рукой на аппарат. Дескать, говорите, я могу и подождать. И Цыбизовой не оставалось ничего иного, как взять трубку.

— Да! — резко сказала она посерьезневшим голосом. — Слушаю.

Некоторое время Цыбизова молча слушала, сдвинув брови и сразу сделавшись старше. Поймав ее скошенный в его сторону взгляд, он понял, что она не может говорить откровенно, пока он в квартире.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет так. Я буду через пятнадцать минут. Тут у меня неожиданный гость, — она улыбнулась Зомби, — но мы уже заканчиваем беседу. Да так, пустяк. — Он понял, что она объясняет причину его появления. — Нет, никогда, — она сказала кому-то, что видит его впервые. — Об этом потом. — Зомби догадался, что Цыбизова объясняет кому-то причину его появления, кто-то встревожен, кто-то хочет подробных объяснений. Причем речь идет не о шутливой ревности или любовном подзадоривании. Кто-то задавал Цыбизовой жесткие вопросы.

И он поднялся.

Цыбизова тут же положила трубку.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, нащупывая у стола свою трость. — Я вас задержал… Мои полчаса истекли… Надеюсь, мы еще увидимся?

— Что значит «надеюсь»?! — воскликнула Цыбизова. — А страхование?! А ваша жизнь, ваш дом, ваша машина… Кстати, какая у вас машина?

— «Девятка».

— И она не застрахована?!

— Это так важно?

— Это первое, что вы должны сделать. Ваша жизнь вряд ли кому понадобится, а вот машина… Где она стоит?

— Во дворе.

— Под открытым небом?

— Да… Это плохо?

— Сколько вы на ней наездили?

— Тысяч десять… Может быть, двенадцать…

Зомби прекрасно видел ее неподдельный интерес ко всему, что касалось машины, и отвечал именно то, что, по его мнению, было важно для человека, решившего его машину угнать, то есть он отвечал в подзадоривающем, провоцирующем духе.

— Ваша беспечность меня удивляет, — сказала Цыбизова. — Вот моя визитная карточка… Звоните в любое время дня и ночи. Зовите меня, и я немедленно к вам прихожу.

— Даже так?

— Дозвониться ко мне вы сможете только тогда, когда я сама этого пожелаю, — она рассмеялась. — На ночь я телефон выключаю, на выходные выключаю, когда у меня друзья… тоже выключаю… Поэтому говорю смело — звоните в любое время дня и ночи.

— Понял… Спасибо. Обязательно позвоню. — Он повернулся и направился к выходу, чувствуя страшную усталость от затянувшегося разговора.

— Постойте, а как вас зовут? Ничего себе познакомились!

— Алексей. Алексей Птицын.

— Оставьте и вы свой телефон, раз уж случилось у нас такое неожиданное знакомство.

— Не беспокойтесь, я вас найду, — заверил Зомби, улыбаясь и удивляясь себе — откуда у него эта неуязвимая наглость, откуда эти слова, которые он произносит так легко, не задумываясь, причем человеку, которого видит, может быть, первый раз в жизни. «В этой жизни», — уточнил он для себя, осторожно спускаясь по лестнице.

В подъезде на него опять дохнуло густой вонью мочи, и он постарался быстрее выйти на свежий воздух. Ему не понравилось, как пристально на него смотрел человек, стоявший в телефонной будке, не понравился внимательный взгляд из-за приспущенного стекла «Жигулей», но у него уже не было сил на это откликаться. Он свернул за угол и побрел ближайшей дорогой к больнице. И единственное, чего ему хотелось, — как можно быстрее добраться до своей маленькой палаты и рухнуть в кровать.

* * *

Последнее время Вика соблюдала особую осторожность — подходила к дому каждый раз с другой стороны, а подойдя, еще и присматривалась — нет ли поблизости ее соседей, с которыми Андрей поступил так непочтительно.

Какое-то время удавалось избегать встречи с ними, но она понимала, что рано или поздно с ними столкнется, рано или поздно придется посмотреть им в глаза.

Некоторое время она надеялась, что Андрей придет и на следующую ночь, а там, глядишь, чего не бывает, останется на какое-то время.

Но нет, не пришел. И не позвонил.

Она обиделась. Но не потому, что не пришел, это, в конце концов, его дело, и у нее нет на него никаких прав. Дело было в другом — он оставил ее один на один с этими хмырями болотными, получается, что бросил им на растерзание. Вот этого она не простила. Да, у него могли быть основания, могли быть важные дела, непреодолимые обстоятельства, но все равно, все равно та ночь давала ей право на иное к себе отношение.

— Не пришел… И не позвонил, — повторяла она вслух и все больше проникалась мыслью, что надеяться может только на собственную осторожность. Да, конечно, Андрея можно понять — он еще не отошел от прошлогодних событий, его рыжекудрая подружка до сих пор преследует его, выглядывая из-за каждой шторы, из телефонной будки, прячась в толпе или в листве скверов. Да, все это можно представить и понять. Но он не пришел и не позвонил.

Однажды, не выдержав, Вика сама набрала его номер. К телефону долго никто не подходил, потом в трубке раздался женский голос, очевидно мать. Голос был вполне доброжелательный, Вике он показался даже участливым, но она не решилась заговорить и повесила трубку.

Вика почувствовала опасность, когда уже ничего нельзя было изменить — перед ней стоял раскрытый лифт, рядом никого не было, а сзади мягкими, неслышными шагами приближался человек, которого она последнее время боялась больше всего на свете. Еще не увидев его, еще не услышав ни единого слова, поняла — он. Амон вышел из тени лестничной площадки, видимо, поджидал там, среди ведер и швабр. Скорее всего он увидел ее еще на подходе к дому, обогнал и, войдя в подъезд, затаился в темноте. И теперь молча, улыбчиво — она, даже не оборачиваясь, видела выражение его лица — приближался к ней сзади.

— Далеко, красавица? — спросил Амон, отрезая путь к выходу из дома.

Приблизившись вплотную, он грудью подтолкнул ее к лифту, и Вике ничего не оставалось, как войти в кабину. И она вошла, решив про себя — будь что будет. Войдя следом, Амон нажал верхнюю кнопку. Двери с грохотом захлопнулись, кабина дернулась и поплыла вверх. Теперь никто, ни единая живая душа на всем белом свете не могла прийти на помощь. Вика была в полной власти этого человека.

— Какой приятный встреча, да? — спросил он, опершись спиной о дверь лифта.

Он нарочно коверкал слова, поддразнивая ее, прекрасно зная, как побаиваются люди такого говора, какая слава идет о людях, которые вот так произносят русские слова.

Вика молчала.

Кабина проскочила первые этажи, не останавливаясь, и Вика начала уже робко надеяться на благополучный исход этой жутковатой встречи. Но когда до девятого оставалось два-три этажа, Амон нажал красную кнопку. Кабина остановилась между этажами. Рядом прогрохотала вниз вторая кабина. Вика первый раз пожалела о том, что есть эта вторая кабина, не будь ее, люди уже через несколько минут колотили бы ногами в железные двери на этажах. А если есть вторая кабина, этого не будет. Человек подождет лишнюю минуту и доберется, куда ему нужно.

— Поговорим? — улыбнулся Амон, и Вика как-то внове увидела его редковатые зубы, растянутые в улыбке пересохшие губы. Глаз его не видела, боялась взглянуть в глаза, но знала наверняка — глаза его не улыбались. Только низенькие, крепенькие зубы с неприятным белесым налетом были перед ее глазами.

— О чем? — Она взглянула наконец ему в глаза.

— О жизни, красавица… О чем же еще… О любви. Хочешь поговорить со мной о любви?

— Нет.

— А о чем желаешь?

— Ни о чем.

— Тогда займемся любовью, а? Ты умеешь, я знаю… Все говорят, что ты умеешь заниматься любовью. Я тоже хочу в этом убедиться, чем я хуже других?

— Выпусти меня! Слышишь?!

— Хорошо тебя слышу. Только не надо так громко кричать. Я не люблю, когда люди кричат, когда громко разговаривают… Мне тогда хочется закрыть им рот. И я закрываю.

— Тебе уже один раз закрыли рот? — зло спросила Вика. — И еще закроют.

— Не надо напоминать об этом… Я и так все помню. Очень хорошо помню. А ты, красавица, хорошо запомнила, что я сказал тогда твоему хахалю?

— Я запомнила, что он сказал тебе.

— Не надо, красавица… Не надо. Здесь твоего хахаля нету. А я очень обидчивый человек… Когда я обижаюсь, я даже себя не помню… Не рискуй, красавица. А твоему хахалю я тогда сказал, что он труп. И он уже труп. Пусть немного еще походит по земле, пусть немного воздухом подышит… Может даже тебя трахнуть пару раз… Но это уже конец, это уже прощание. Если я не отрежу ему голову завтра, отрежу послезавтра… Если не на этой неделе, то на следующей… У меня нет в жизни другого желания. Тебя я не буду убивать, тебя я трахать буду, а его убью. Так ему и передай.

— Передам, все передам. Только не вздумай снова оказаться у него на пути.

— Не надо так говорить, — Амон вплотную приблизился к Вике, зажав ее всем своим телом в угол кабины. — Ты хорошо меня понимаешь? — Он неожиданно рванул платье на ее груди в стороны. Кроме этого платья, на Вике ничего не было, и перед глазами Амона оказались ее небольшие груди.

Вика закричала, но Амон, словно ожидая этого ее крика, легонько ударил ее кулаком под дых, и она, поперхнувшись, замолчала.

— И кричать не надо, — сказал он как-то замедленно, будто ему самому слова давались с трудом. Он стоял перед ней бледный, на лбу выступила испарина, его шершавые губы посерели. — А то я быстро заткну тебе рот… Ты знаешь, чем я заткну тебе рот? Не знаешь? У меня есть чем заткнуть твой рот, если ты будешь кричать. — Амон отступил на шаг и одним движением руки расстегнул «молнию» на штанах, принялся копаться там, пытаясь извлечь нечто громоздкое. И все это время он не сводил глаз с Вики. — Догадываешься, да? Посмотри, какой красавец… Ты ему тоже понравилась, видишь, как он весь потянулся к тебе? Видишь? Он прямо устремился к тебе, он тебя хочет… Ты видишь, как он тебя хочет? Он хочет в тебя забраться… Весь… Давай ему поможем, а?

Вика не смотрела вниз, боясь даже искоса глянуть на то, что так настойчиво расхваливал Амон. Она смотрела в потолок кабины, чтобы невзначай не опустить глаза. Но когда Амон снова сделал к ней шаг, она рванулась к двери, распахнула легкие дверцы, но, уперевшись в железную дверь лифта, изо всей силы закричала, так что крик прокатился по всей лифтовой шахте сверху донизу. Где-то послышались голоса, кто-то кричал снизу, пытаясь понять, что происходит.

— Помогите! — снова отчаянно закричала Вика, но Амон резко оттолкнул ее от двери, зажал ладонью рот.

Мимо них прогрохотал лифт. И Вика, и Амон понимали, что никто не сможет пробиться к ним. Даже если десятки людей сейчас вот, услышав отчаянные крики, бросятся на помощь, а этого наверняка не будет, так вот, даже если бросятся, то в ближайший час они не смогут пробиться в эту кабину, и Амон здесь может совершить все, что ему заблагорассудится. Знала Вика и то, что потом, когда кабину отключат, опустят, откроют, никто в этом доме не сможет задержать Амона, не сможет ничего с ним сделать, ни в чем ему помешать. В доме сейчас одни дети да старухи, все, кто может ходить, работать, что-то делать, все ушли на заработки, какие ни есть — продавать газеты, копаться в мусорных ящиках, воровать, грабить, торговать…

Когда-нибудь потом, в спокойной обстановке, она подумает о том, что вот в таком же сжатом и беспомощном положении живут все люди в этом городе, в стране России. Они могут страдать, умирать от ножа или голода, от безденежья, произвола властей или произвола местной банды, никто не сможет им помочь, да и вряд ли кто захочет помочь. И самые близкие люди, спрашивая о делах и здоровье, улыбаясь и раскланиваясь, будут проходить мимо — они не в состоянии выручить из беды, в которой сами погибают годами. А лифт, подумает когда-нибудь Вика, лифт — далеко не самое страшное, он просто поярче, потому что самые жуткие минуты года или жизни оказались сжаты им до предела.

Что-то кричал ей в лицо Амон, тычась в нее налившимся кровью членом, ухмылялся мертвой ухмылкой, чем-то грозил и о чем-то предупреждал — она не слышала. Закусив губу, она смотрела вверх, в тусклую грязную лампочку с торчащими проводами и болтающейся изоляцией. Она впала в какое-то оцепенение и словно сама не понимала, что происходит. Природа словно решила ее оградить от слишком жестоких впечатлений и отключила сознание настолько, что потом, спустя несколько дней, Вика с трудом будет вспоминать происшедшее, да и то далеко не все подробности.

Она очнулась, услышав грохот чьих-то каблуков в железную дверь. И лишь тогда замолчала. Оказывается, она все это время кричала, чтобы не слышать ничего, что говорил Амон. Отвернувшись лицом в угол кабины, она, не переставая, кричала, и теперь уже на всех этажах люди осторожно выглядывали из дверей, а самые отважные вышли из квартир и колотили ногами в железные двери лифта. Вся шахта грохотала и гудела, как одна большая труба, и этого гуда не вынес Амон. Он задернул «молнию» на ширинке, поднял тусклый, неживой взгляд на Вику.

— Час, поняла? У меня еще есть час, пока эти кретины смогут добраться сюда.

— Козел!

— Не надо обижать, соседка… Я обидчивый. Скажи своему хахалю, что я на него обижаюсь.

— Сам скажи! Или очко играет?!

— И сам скажу. И он, — Амон похлопал ладонью по выпирающей ширинке, — тоже обидчивый.

— Вот и обижайтесь! Расскажите друг другу про свои обиды, поплачьте вместе…

Амон улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы.

— Он поплачет вместе с тобой, красавица… О, сколько будет у него сладких слез!

— Держи карман шире! — Почувствовав, что Амон оставил свою затею, Вика оттолкнула его от пульта и нажала кнопку девятого этажа. Лифт вздрогнул, что-то в нем дернулось, напряглось, скрипнули стальные канаты, и кабина, резко рванув с места, пошла вверх. На девятом этаже выйти Вика не смогла — на пути стоял Амон.

— Уйди, козел!

— Уйду… Но помни и готовься.

— К чему?

— Не поняла?

— Нет.

— Все равно отсосешь, — прошипел он ей на ухо. — И не раз.

— Козел вонючий! — И, с силой отодвинув его в сторону, она выскочила из кабины, придерживая разорванное на груди платье. Вика подбежала к своей двери, нашла в сумочке ключ, открыла дверь и быстро проскользнула внутрь квартиры. Дверь она быстро захлопнула за собой. И только тогда разревелась, не раздеваясь упав на громадное свое лежбище. — Козел, — сквозь слезы проговорила она.

Но теперь имела в виду Андрея.

* * *

Под вечер, потолкавшись по улицам, Пафнутьев забрел в городскую больницу. Овсов оказался на месте — сидел в выгороженном шкафами углу и смотрел старенький черно-белый телевизор. Достался он Овсову совершенно бесплатно — пациент расщедрился, привез из дому, поскольку девать этот ящик было некуда. Нога, которая по всем законам жизни и смерти должна была остаться в стылых подвалах больницы, в общей куче непригодных человеческих деталей, сохранилась при нем. Она, правда, не очень хорошо сгибалась, ее приходилось подволакивать, но это была его, родная, хорошо знакомая нога. Вот он, подволакивая эту ногу, и приволок телевизор.

— А! — обрадовался Овсов. — Пришел все-таки… Ну и молодец!

— А я иду мимо, дай, думаю, зайду… Вдруг кстати окажусь, вдруг не прогонят. — Пафнутьев основательно уселся на низенькую кушетку.

Прошло совсем немного времени, и на табуретке между друзьями вроде бы как бы сама собой возникла бутылка с каким-то отвратным напитком, но неимоверно красивой этикеткой, на которой голые негры и негритянки принимали какие-то замысловатые позы. Люди по простоте душевной полагали, что чем дороже бутылка, чем красочнее и экзотичнее на ней нашлепка, то тем более счастлив и доволен будет хирург. И несли ему бутылки одна другой непонятнее и подозрительнее. Овсов кивал головой, хмуро благодарил, невнятно произнося какие-то слова, которых никто не мог разобрать, да и не для того они произносились, чтобы их понимали и на них отвечали. Оба, и излеченный человек, и вылечивший его хирург, преодолевая неловкость, торопились расстаться, поскольку понимали, что и благодарность, и эта вот готовность принять благодарность находятся за пределами нравственности общества, в котором они жили. Сколько лет их убеждали со страниц газет, с экранов телевизоров, по радио и с высоких трибун, что подобные подарки, или, как еще их называли, подношения, унижают и дарителя, и спасителя. Но здравый смысл и вековая, хотя и отвергнутая новой властью нравственность народа протискивались сквозь эти наспех слепленные нормы, запреты, укоры. И Овсов не отказывался от бутылок, рубашек, конфет, а кто-то однажды даже подарил ему целый комплект мужских трусов, очень неплохих, кстати, трусов — можно было без опаски раздеться в любом приличном обществе, даже в женском. Правда, о том, что в этом сверкающем пакете находятся трусы, Овсов узнал через несколько дней, когда догадался заглянуть в сверток.

Некоторое время друзья молчали, глядя в экран телевизора со смешанным чувством недоумения и неприятия. Шла какая-то странная передача, когда в непонятной игре вдруг обнаруживались победители, и им тут же вручали всевозможные награды — телевизоры, магнитофоны, печки. И без конца повторялось название фирмы, которая расщедрилась на такие дары. Тут же мелькал хорошо одетый представитель этой фирмы — улыбался, кланялся и нес такую откровенную чушь, что Пафнутьев и Овсов, чтобы как-то погасить неловкость, одновременно потянулись к бутылке, чтобы наполнить стаканы ядовито-желтой жидкостью — на этот раз она была ядовито-желтая.

— Будем живы, — сказал Овсов, поднимая свой стакан.

— До чего ты всегда хорошие слова произносишь! — искренне восхитился Пафнутьев. — Где ты их только берешь!

— Здесь много людей бывает, — философски заметил Овсов. — Люди, Паша, это главное наше достояние.

— Да, я помню, — кивнул Пафнутьев. — Кадры решают все.

— Вот-вот. Особенно вот такие кадры, — он кивнул в сторону телевизора — на экране выстроились почти голые победительницы конкурса красоты. Девушки были возбуждены предстоящим награждением, играли ножками, принимали позы и улыбались так, что сердце стыло. Неожиданно перед ними возник невысокий, полноватый, с брюшком человек в черном костюме. Человек был с довольно небрежным пробором и в неглаженых штанах, широколиц, смугловат и маслено улыбался, сверкая в лучах юпитеров золотыми зубами.

Ведущий, захлебываясь от восторга, оповестил, что их сборище посетил спонсор конкурса Марат Вадимович Байрамов. И сейчас победительницы конкурса получат из рук Марата Вадимовича награды — путевки на остров Кипр. Байрамов улыбался, делал ручкой кому-то в зале, но успевал, успевал все-таки отметить и достоинства конкурсанток. У него была странная манера — если он окидывал взглядом девушку, то делал это не одними глазами, а всей головой, даже вся его нескладная из-за живота фигура тоже устремлялась вслед за собственным взглядом.

Неслышно открылась дверь, потом отодвинулась в сторону занавеска, и в кабинетике появился Зомби. Он негромко поздоровался, бросив взгляд на бутылку, и присел на край кушетки. Награждение победительниц конкурса красоты явно его заинтересовало.

— Все финалистки едут на Кипр! — объявил Байрамов и жестом фокусника выхватил из кармана пачку конвертов. — Там будут подведены окончательные итоги! На берегу Средиземного моря! В амфитеатре, который нам оставили древние греки!

Байрамов, проходя мимо голых девиц, каждой вручил конверт, в котором, очевидно, должны были лежать билеты на остров Кипр, гостиничная бронь и деньги на карманные расходы. Но одна телекамера, неосторожно заглянув в конверт, обнаружила, что он пуст.

— Не огорчайтесь, милые девушки! — воскликнул Байрамов. — Это же телевизионная передача, здесь может случиться все, что угодно… Билеты заказаны, каюты на корабле забронированы, деньги выделены. И самое главное — я еду с вами!

Радостно, как подстреленный, вскрикнул ведущий передачи, загалдела массовка, из-за кулис выскочили застоявшиеся девушки с цветами, и тут же по экрану поплыли прилавки магазинов, которые успел приобрести всемогущий спонсор. Далее пошли адреса магазинов, телефоны, списки товаров…

— Я знаю этого человека, — неожиданно произнес Зомби.

Вначале Пафнутьев не обратил внимания на его слова, вроде бы и не слышал их, но спустя некоторое время медленно повернулся к Зомби.

— Откуда ты его знаешь?

— Я писал о нем.

— Куда?

— В газету.

— В какую?

— Не знаю…

— А что писал? Статью? Заметку? Подпись под фотографией? Разгромный фельетон?

— Не помню.

— Когда это было?

— Может быть, год… Или два… Я вообще-то не уверен и в том, что на самом деле писал… Просто пришло такое ощущение. Я и поделился.

— И правильно сделал, — сказал Пафнутьев. — А в этих своих писаниях ты ругал Байрамова? Хвалил?

— Восторгался, — тихо проговорил Зомби и, с усилием поднявшись с низкой кушетки, вышел из ординаторской.

Овсов проводил Зомби долгим взглядом, налил в стаканы непривычного напитка, уже который раз всмотрелся в этикетку, поднял глаза на Пафнутьева.

— Что скажешь, Паша?

— Он все еще пребывает в позе трупа?

— Знаешь, это уже только поза. Чаще всего он вспоминает то, что связано с эмоционально напряженными событиями. Что-то его связывает с этим Байрамовым, это точно, что-то у них было в прошлом… А что именно, когда, в какой связи…

— Это нетрудно установить, — заметил Пафнутьев, осторожно прихлебывая желтую жидкость.

— Как?

— Пойти в редакцию городской газеты и спросить, что у них было об этом проходимце Байрамове. Личность в городе заметная…

— Все заметнее с каждым днем, — проговорил Овсов, думая о чем-то своем. — Настолько заметная, что иногда становится не по себе.

— Что ты имеешь в виду?

— Даже не знаю… Что-то шевельнулось в голове, какой-то там сигнальчик пискнул… Знаешь, я подумал… Все мы немного зомби, все мы что-то помним, о чем-то забываем, и проходят годы, прежде чем до нас доходит — помним пустяки, а забываем главное. Все мы зомби… Одни чуть больше, другие меньше… И все мы через этот вот экран подвергаемся мощному, постоянному, ежедневному зомбированию. Если каждое воскресное утро по четырем телевизионным каналам выступают сразу четыре заморских проповедника и что-то там талдычат, что-то внушают, что-то вбивают в наши податливые мозги… Это не происходит само собой. Идет мощное зомбирование нации. Нас убеждают в том, что мы дебилы, в том, что мы ни к чему не способны, что все мы на грани гибели… Нам без конца рассказывают истории о том, как сын по пьянке изнасиловал собственную мать, отец зарезал сына, семилетний мальчик повесил трехлетнего… Теперь вот эти конкурсы красоты… Ну, этих наградят, — Овсов кивнул на экран, по которому в каких-то сатанинских плясках носились красавицы финалистки, показывая телезрителям самые, как им казалось, соблазнительные свои места, — а сколько семей разрушится, судеб надломится…

— Почему? — не понял Пафнутьев.

— Потому что глупые мужья убедятся, что их жены недостаточно хороши… А тысячи хороших девушек впадут в комплекс неполноценности… Ведь им говорят — вот как надо выглядеть, вот что такое настоящая красота, вот к чему вам следует стремиться… Разве это не зомбирование?

— Знаешь… — Пафнутьев помолчал, — этот Байрамов начинает интересовать меня все больше… О нем приходят сведения из самых различных мест… И эти сведения как бы все в одну масть… Если он спонсор передачи, или, говоря по-русски, содержатель программы…

— А программа, выходит, содержанка? — невесело усмехнулся Овсов.

— Конечно… Так вот, в таком случае Байрамов и в жюри верховодил. И всех этих финалисток, — Пафнутьев показал глазами на экран, — выбирал он сам. Единолично. Я совершенно уверен, что никакого конкурса не было.

— С чего ты решил, Паша? — удивился Овсов. — Я допускаю, что там напряженные, закулисные игрища, но не настолько же!

— Посмотри на этих красавиц… Они все на одно лицо. Это вкус самого Байрамова. Все пятеро — блондинки, не слишком высоки ростом по нынешним понятиям, а их полнотелость, или, скажем, упитанность, явно великовата для того, чтобы победить на честном конкурсе. Толстоваты красавицы-то! Неужели не видишь?

— А по мне так ничего, — пробормотал Овсов, разливая в стаканы остатки желтой жидкости.

— Значит, у вас с Байрамовым одинаковый вкус, — усмехнулся Пафнутьев. — Он просто набрал себе гарем для поездки на Кипр.

— Неужели такое возможно? — усомнился Овсов.

— А почему нет? Объявили городской конкурс, отобрали лучших девушек, Байрамов уже из них выбрал самых-самых и вручил путевки на сказочный остров. А там он с ними разберется, можешь не сомневаться. Он сам только что сказал, что окончательный выбор первой красотки будет там, на Кипре… Ладно, мне пора, — Пафнутьев поднялся. — Не забывай нашего Зомби, уделяй ему внимание. Телевизор с ним смотри, газеты приноси… Особенно местные… Особенно про Байрамова. Последнее время не бывает ни одного номера газеты, в котором так или иначе не упомянули бы нашего любвеобильного благодетеля… То в рекламе, то у него интервью берут, то снимок, то стишок… Ведь о нем уже и стихи пишут, — рассмеялся Пафнутьев.

— Это называется зомбированием, — мрачно подвел итог Овсов.

* * *

У редактора городской газеты оказалась невероятно потрепанная физиономия, просто на удивление потрепанная. У него, правда, сохранился живой блеск глаз, подтянутая, даже тощеватая фигура, оживленные, свободные манеры, но физиономия… Фамилия у редактора была Цыкин. Короткая, броская, хотя и не слишком благозвучная. Таилось в ее звучании какое-то скрытое пренебрежение к человеку, который коротал век с таким вот прозвищем. Да, она напоминала прозвище. Эта фамилия скорее для фельетониста, репортера уголовной хроники или скандалов на сексуальной почве, а уж никак не для главного редактора.

Пафнутьева Цыкин принял охотно, даже с радостью, словно тот избавил его от необходимости выполнять какую-то постылую обязанность. Он провел следователя в свой кабинет, усадил за стол, задернул штору, чтобы было уютнее дорогому гостю. Пафнутьев все эти знаки внимания принимал снисходительно, как бы в полной уверенности, что их заслуживает. Он понимал редактора, он вообще хорошо понимал таких людей. Был когда-то юный шустрый парнишка с повышенным, но здоровым тщеславием, который соблазнился журналистикой, насмотревшись фильмов об этой профессии, наслушавшись рассказов и песен. Это и в самом деле прекрасно — трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. Опять же с «лейкой» и блокнотом, а то и с пулеметом первому врываться в города… Но что делать, истинные редакционные будни оказались не столь ярко окрашенными, они нередко оказывались попросту унылыми, как и всякие другие будни. К тому же появились и невоспетые в песнях обстоятельства — гонорар надо обмыть, с героем очерка неплохо бы выпить, иначе его не разговоришь, а у друзей-товарищей тоже всегда находилось достаточно поводов, чтобы опрокинуть рюмку-другую. Если же и редактор соглашается с тобой чокнуться, то вообще жизнь можно считать удавшейся.

Девушки, вьющиеся вокруг редакции, тоже были достаточно раскованными, жизнелюбивыми, отчаянными в поступках и решениях. И постепенно наш юноша вошел в эту жизнь, принял ее и полюбил настолько, что уже не представлял себе, чем еще можно заниматься, какое еще занятие можно найти столь же достойное и увлекательное. Проносились годы, приходил опыт, от больших и шумных скандалов судьба его хранила, а что касается небольших конфузов — перепутанная фамилия, ночевка в вытрезвителе, командировочное недоразумение с гостиничной девицей, жалоба обиженного начальника, — это тоже были будни, естественные и неизбежные. Старились и уходили старшие товарищи, появлялись новые юноши и девушки, столь же восторженные, неопытные и ко всему готовые, лишь бы остаться в этих коридорах, лишь бы зацепиться в журналистике. С опытом шел и неизбежный служебный рост — литературный работник через десять лет становился спецкором, собкором, завотделом, членом редколлегии, заместителем редактора и наконец редактором.

Физиономия к этому времени, естественно, делалась потрепанной, но это уже не смущало, к ней за годы привыкаешь и начинаешь находить даже что-то привлекательное. Манеры же оставались прежними, мальчишескими, в этом тоже был признак неувядаемой молодости, готовности с кем угодно поговорить, подружиться, отправиться хоть на Северный полюс, а если таковой поездки не предвидится, то можно хотя бы в ближайшей забегаловке распить бутылку-вторую и тем самым еще раз подтвердить — не стареют настоящие журналисты.

Из высоких партийных коридоров приходили редакторы массивные, застегнутые на все пуговицы, с выпирающими животами и тройными подбородками, недоступные и спесивые, больше всего озабоченные собственной значимостью и каким-то нечеловеческим ужасом перед самой простенькой опечаткой, неувязкой, ошибкой. А Цыкин, Цыкин был другим — состарившийся, оживленный, доброжелательный мальчик с неизрасходованным интересом к жизни, к новым людям и неугасшим желанием выпить рюмку водки с хорошим человеком.

— Слушаю вас внимательно, Павел Николаевич, — сказал Цыкин, сложив руки на столе.

Пафнутьев ответил не сразу. Была явная опасность скатиться в разговор длинный, оживленный и бестолковый, после которого в блокнот записать будет нечего, кроме разве что телефона редактора.

— Меня интересует наш новый городской магнат… Байрамов.

— О! — воскликнул редактор обрадованно. — Вы видели, какой обалденный конкурс он организовал? Вчера передавали по телевидению. Никогда не думал, что в нашем городе столько красавиц! Мы решили опубликовать портреты… Во весь рост, разумеется… Все финалистки будут на страницах нашей газеты. Моя идея! На редколлегии все поддержали. Тираж разойдется мгновенно. Просто мгновенно! Большая фотография, на три колонки, краткие биографические данные, черты характера… Можно даже привести и воспоминания школьных учителей, как вы думаете?

— Неплохо, — кивнул Пафнутьев.

— Когда я увидел этих девушек вчера по телевидению… меня гордость обуяла!

— Только гордость?

— Ну и, конечно, ощущение бесконечной утраты… — Лицо Цыкина сморщилось в горестной гримасе. — Я не могу, к сожалению, всем им уделить достаточно внимания, которого они заслуживают.

— Да, это печально, — согласился Пафнутьев.

— Мы решили устроить так называемый круглый стол и собрать всех участниц в этом кабинете… Шампанское, фотографии, милая беседа…

— Они будут голые? — поинтересовался Пафнутьев.

— Кто? — не понял Цыкин.

— Девушки.

— Ну почему голые… Одетые. Все будет очень прилично, достойно. Вчера, во время передачи…

— Я видел эту передачу, — Пафнутьев воспользовался мимолетной паузой и вернул разговор на более практическое направление. — Очень красивые девушки. Особенно одна… Но и те, которые отправятся на Кипр сопровождать нашего друга Байрамова…

— А мне показалось, что это он будет их сопровождать.

— Какая разница? Результат будет один.

— Какой? — быстро спросил Цыкин.

— Вернутся они уже не девушками, — серьезно ответил Пафнутьев.

Цыкин весело рассмеялся, промокнул глаза подвернувшимся листом бумаги, благодарно посмотрел на Пафнутьева, который так распотешил его.

— Ну, девушки — это же условность… Я не уверен, что они и сейчас еще хранят, так сказать, свое, так сказать…

— Богатство, — подсказал Пафнутьев.

— Вот именно!

— А Байрамов богат?

— О! Вы не представляете, что это за человек! Он недавно завез в дом престарелых сто матрацев, представляете? — Морщины на лице редактора расположились в виде самой восторженной гримасы, которую он только мог изобразить. — Вы знаете, какие там были матрацы? На каждом померло не менее двадцати престарелых! А что они сделали с этими матрацами, прежде чем умереть… Говорить не буду. А он — новые! Бесплатно. Дар городу. Убедительно?

— Да, это прекрасно… А куда дели старые? — спросил Пафнутьев.

— Матрацы? Передали в пионерский лагерь.

— Разумно, — одобрил Пафнутьев. — С точки зрения рыночной экономики очень здравое решение.

— А вы видели, что сделал Байрамов с нашими подземными переходами в центре города? Ведь это были… общественные туалеты! Разбитые лампы, кучи дерьма на каждом углу, нищие с обнаженными язвами, пьяные в собственной блевотине… А теперь! Это сверкающие стеклом и сталью подземные универмаги! Заморские товары! Освещение, музыка! А продавцы! Вы видели, какие там продавцы?! Юные, ухоженные, вежливые! Каждую можно выдвигать на конкурс красоты!

— Да, я видел. — Сегодня, кажется, Пафнутьев выбрал самую удачную манеру разговора: не спорил, со всем соглашался, все одобрял, хотя Цыкину этого было мало — он желал не просто одобрения, он желал восторгов. — Наши подземные переходы действительно стали рассадником новой жизни. Даже я, как-то попав туда, не смог отвертеться, и пришлось купить бутылку водки. Кстати, отвратительной оказалась водка.

— В чем дело! — обрадованно воскликнул Цыкин. — Я угощу вас хорошей водкой! — И, не ожидая согласия, вынул из тумбочки початую бутылку «Абсолюта», блюдечко с подсохшими корочками сыра и поставил все это перед Пафнутьевым. — По граммику? — Он уже свинчивал пробку. Но пить в редакторском кресле ему, видимо, было неловко, и он, встав, обошел вокруг и присел к приставному столику с другой стороны.

— По граммику можно, — кивнул Пафнутьев. Хотя пить не хотелось, но он понимал, что за рюмкой разговор будет другим — откровеннее, доверчивее и, в конце концов, полезнее.

Редактор с какой-то преувеличенной решимостью наполнил довольно объемистые граненые стопки, поднял свою, подождал, пока поднимет и Пафнутьев, молча чокнулся, выпил и тут же бросил в рот корочку сыра.

— Отличная водка!

— Да, водка не самая плохая, — сдержанно похвалил Пафнутьев.

— Не понравилась?! — ужаснулся Цыкин.

— Потрясающая водка! — поправился Пафнутьев.

— То-то же!

— Так вот Байрамов, — начал было Пафнутьев, но Цыкин, уже ощутив жаркий наплыв хмельного азарта, решительно его перебил:

— Может быть, вы, Павел Николаевич, и не поверите, но ведь именно наша газета открыла этого представителя зарождающегося класса бизнесменов! Это сделали мы! Первыми!

— Поздравляю.

— Спасибо. Еще когда Байрамов купил первый овощной киоск на базаре, когда он начал завозить яблоки и картошку… Еще когда он только начинал торговать жвачкой и цветными презервативами в колбасном отделе гастронома… А решение было смелое, вам не кажется?

— Колбаса в цветном презервативе?

— Ха-ха! — рассмеялся Цыкин. — Просто тогда не было колбасы! Но представьте: реклама колбасная, а на прилавке презервативы! И в этих… как их… в пупырышках. Народ толпился! Краснел от смущения, но товар расхватывал! — Цыкин опять свинтил крышку с бутылки.

— А в чем выразилось ваше открытие этого человека?

— Мы о нем писали! И как мы о нем писали! Только благодаря нам он смог так быстро и уверенно стать на ноги! И Байрамов не забывает редакцию, не забывает тех, кто породил его! Посмотрите, какие телефоны в отделах! Какие калькуляторы! Вы знаете, что он однажды сотворил в День печати?

— Понятия не имею. — Пафнутьев вдруг увидел, что его стопка полна, Цыкин уже поднял свою и смотрит на него призывно и страстно. Пришлось и Пафнутьеву поднять стопку.

— Пришел в редакцию в День печати и как ни в чем не бывало каждому сотруднику вручил японский калькулятор, шариковую ручку и газовую зажигалку. Представляете? И сказал: «Пришло время цифр и точных данных… Любая информация недостаточно хороша, если она не напичкана цифрами… Я хочу, чтобы моя любимая газета была самой точной, самой правдивой и оперативной». А? Как? Это он о нас говорил.

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Крутой человек.

— Не то слово!

— Мне бы хотелось поговорить с вашим сотрудником, который написал о Байрамове самые первые материалы в газете. Это не сложно?

— Самые первые? — Цыкин задумался, повернул лицо к окну, и в косом свете стали особенно четко видны все бесконечные складки на его мятой физиономии. — А вы знаете… Я вас огорчу… Этот человек у нас больше не работает.

— Перешел к Байрамову? — усмехнулся Пафнутьев.

— Боюсь, что он перешел в более печальные места, — Цыкин поднял глаза к потолку.

— С ним что-то случилось?

— Он пропал.

— Спился?

— Хуже. Он просто пропал. Знаете, как сейчас пропадают люди? То ногу найдут где-нибудь на свалке, то ладошка обнаружится, запеченная в буханке хлеба, то голова в посылке по почте придет…

— Что же осталось от него?

— А от него — ничего. — Цыкин разлил остатки водки в стопки. — Не будем чокаться… Помянем Сережу… Хороший был журналист. И человек неплохой. Осталась жена, детишки…

Пафнутьев выпил, склонил голову не то перед памятью прекрасного журналиста, не то перед качеством прекрасной водки. Помолчал, пожевал скудную закуску.

— Как его звали?

— Сергей Званцев. Сергей Дмитриевич Званцев.

— Он хорошо знал Байрамова?

— Да, — помолчав, ответил Цыкин. — Он его знал достаточно хорошо. Бывал у Байрамова дома… Я вот не могу, а он захаживал. Это когда уже вышла одна статья, вторая, третья… Байрамов его к себе как бы приблизил.

— Три статьи об одном человеке? — осторожно спросил Пафнутьев, стараясь не вспугнуть откровенность редактора. Но тот после нескольких стопок уже не столь тонко воспринимал течение разговора.

— Нет, дело не в этом… Речь шла не о Байрамове как таковом. Просто мы на его примере рассказывали читателю о новых ценностях нравственности, морали…

— А что, нравственность так быстро меняется?

— То, что раньше было под запретом, за что сажали, теперь можно… Раньше была спекуляция, а сейчас это самое почетное занятие… И так далее. Писали о становлении бизнеса в стране, о развитии рыночных отношений… и так далее. И получилось так, что Байрамов, человек энергичный, цепкий, использовал эти статьи как рекламу собственного дела. Так бывает… Если пишут о человеке, значит, ему можно довериться, в банке дадут хороший кредит, на распродаже объектов ему больше внимания, могут пойти навстречу…

— Он знаком с первыми людьми города, как я понимаю?

— Да, — кивнул редактор, — знаком. Дела у него идут неплохо, он частенько устраивает презентации, приглашает влиятельных людей… Стол, сувениры, девочки… Ну и так далее.

— Сысцов? — спросил или скорее подсказал Пафнутьев. — Колов? Анцыферов?

— Нет, на презентациях их не бывает… Зачем светиться. — Цыкин едва ли не первый раз за весь разговор улыбнулся, показав такие роскошные белоснежные зубы, что Пафнутьеву сразу стало ясно — свои родные зубы редактор растерял, проходя через бурную, насыщенную встречами молодость. — Они встречаются в более узком кругу. Думаю, это правильно. Их встречи, беседы, даже пьянки, если таковые и случались… отражаются на судьбе города, на наших судьбах.

— Разумеется. — Пафнутьев, опустив голову, помолчал, рассматривая собственные ладони и ожидая, пока из его глаз исчезнет выражение насмешливое и куражливое. И, лишь уверившись, что в глазах снова появилась должная уважительность к собеседнику, поднял голову. — А этот… Званцев…

— Он пропал как-то уж совсем неожиданно. Не пришел на работу, и все. И до сих пор. Приходила жена, звонили знакомые, друзья, подруги… Но ничего утешительного сказать мы не могли. Как сквозь землю.

— Он уволен?

— Приказа об увольнении не было. Я не стал этого делать. Мало ли… Вдруг возникнет… Его трудовая книжка в моем сейфе.

— Не покажете?

— Покажу, почему нет…

— Что-то жене платите?

— Первое время платили… Сейчас прекратили. Нет оснований. Она иногда подрабатывает у нас на разборке почты — вот за это мы ей платим.

— И никаких слухов о Званцеве?

— Если вас интересуют слухи…

— Очень! — горячо заверил Пафнутьев.

— Ну если так… — Цыкин взял бутылку, повертел ее перед глазами и, убедившись, что она пуста, поставил под стол, вопросительно посмотрел на Пафнутьева. Тот понял редактора и отрицательно покачал головой, дескать, на сегодня хватит. — Есть такой слух, — со вздохом проговорил Цыкин, видимо, он не возражал бы против небольшой добавки, но раз гость против, пусть будет так. — Есть такой слух… Но предупреждаю — только слух, — Цыкин поднял вверх указательный палец. — Так вот, злые языки клевещут, что Байрамов подарил нашему Званцеву машину. «Жигуленок». Не новый, но в хорошем состоянии. «Пятерка». Два года назад это был… если был, конечно… это был вполне реальный подарок. Это сегодня цены на машины взлетели до десятков миллионов. А тогда… можно было и поверить.

— Званцев заслужил такой подарок?

— Повторяю, Павел Николаевич, я не утверждаю…

— Понимаю. Мы говорим только о слухах. Но если бы такое действительно произошло… Это заслуженный подарок?

— Думаю, да. Статьи Званцева очень помогли Байрамову, он сразу оказался в деловой элите города… Кроме того, подобные подарки делаются и в счет будущего…

— Но опубликование восторженных статей о Байрамове зависело не только от Званцева… Если он их написал, то поместить на газетных страницах могли только вы, главный редактор. Вам Байрамов подарил машину? — Вопрос оказался довольно жестким, Пафнутьев и не рассчитывал получить на него ответ, но ему важно было отношение редактора к вопросу.

Тот неожиданно улыбнулся, опять обнажив сверкающий ряд зубов.

— Поскольку мы с вами немного выпили и в какой-то мере уже породнились, то скажу… Вы правильно понимаете редакционную кухню. Действительно, я могу поставить статью в номер, а могу ее не поставить. И для того, и для другого у меня всегда найдется достаточно оснований. Статьи Званцева я в номер ставил. Но машины Байрамов мне не дарил. Он со мной иначе расплатился.

— Но расплатился?

— Сполна. Вам интересно, как?

— Очень, — улыбнулся Пафнутьев.

— Отвечу… Поскольку мы говорим только о слухах… И еще потому, что подобные взаимоотношения перестали быть криминальными… Я съездил на Кипр. На две недели.

— За счет Байрамова?

— Можно и так сказать.

— Как там, на Кипре?

— Ничего… Но не больше. Европейское захолустье. Глухомань. И выпить по-настоящему не с кем было.

— Говорят, там красивые девушки? — провокационно улыбнулся Пафнутьев.

— Красивые… Ну и что? — Цыкин вопросительно посмотрел на Пафнутьева, словно даже не понимая, о чем тот спрашивает. И Пафнутьев понял — этот вопрос редактора больше не тревожит. Убедившись, что гость все понял правильно, Цыкин поднялся, открыл сейф и вынул трудовую книжку Званцева. — Вот, — он положил книжку перед Пафнутьевым. — Полюбопытствуйте. Биография достаточно колоритная, но у нас все с колоритными биографиями.

Пафнутьев полистал книжку, как бы пробежавшись по годам пропавшего человека. Оказывается, Званцев работал в геологической конторе, бурил скважины, искал воду в области, был в театре рабочим сцены, одно время работал даже таксистом. «Ага, — удовлетворенно кивнул Пафнутьев. — Это уже хорошо. Значит, в машинах разбирается…»

— А если я попрошу у вас ее на время? — спросил он у Цыкина. — Не возражаете?

— Нет проблем. Только оставьте расписку, чтоб я мог в случае чего что-то на стол положить.

Пафнутьев тут же, не сходя с места, взял со стола редактора подвернувшийся лист бумаги и написал расписку. Поставив подпись, должность, дату, он протянул ее Цыкину. Тот пробежал глазами по строчкам и сунул расписку в сейф, на то самое место в картонной коробке, где до сих пор лежала трудовая книжка Званцева.

— После того, как пропал ваш человек… Кто сейчас освещает в газете тему рыночных отношений?

— Все кому не лень, — не задумываясь, ответил Цыкин. — Видите ли, в чем дело… Несколько лет назад это было внове, мало кто решался говорить о рынке, мало кто мог это делать со знанием дела. А теперь этот рынок у всех на языке. Театр, кино, религия, народные промыслы, образование, медицина — все свелось к рыночным отношениям, и все взахлеб воспевают их, ничем особенно не рискуя.

— Кроме собственного будущего, — вырвалось у Пафнутьева.

— Вы так думаете? — вскинул брови редактор. — А впрочем… Наверно, вы правы.

— У него было в редакции свое рабочее место?

— Конечно. А что, собственно…

— Остались его бумаги? Блокноты? Наметки?

— Возможно… Хотя маловероятно. Свято место пусто не бывает… За его столом сейчас сидит новый сотрудник… Если он не выбросил бумаги, которые там оставались… то они на месте. А что случилось? Вы, Павел Николаевич, гораздо менее откровенны, чем я… Званцев нашелся? Или он в чем-то замешан?

— Трудно сказать… Но если бы его бумаги сохранились, это многое прояснило бы… Это было бы неплохо.

— Он жив? — напряженным голосом спросил Цыкин и даже грудью припал к столу в ожидании ответа.

— Возможно.

— То есть?

— Не исключено, что жив… Твердо сказать не могу… Не знаю.

— Но есть основания предполагать… Да?

— Вот именно. Есть некоторые основания надеяться, что Званцев жив… Хотя никакой уверенности.

— Так… — Цыкин подвигал бумаги на столе, в волнении схватился было за телефонную трубку, но тут же положил ее снова. — Послушайте, Павел Николаевич, а не послать ли мне секретаршу за бутылочкой, а? Мне кажется, она нам не помешает?

— Не возражаю, — легко согласился Пафнутьев. — Но открывать вы будете ее без меня.

— Ну что ж… Понимаю, понимаю… Слишком хорошо — тоже нехорошо… Мы, честно говоря… у себя в редакции его уже похоронили. Сами знаете, последнее время люди исчезают частенько, не оставляя никаких следов… Разве что палец найдется или ухо… Из милиции нам сообщили, что его машину нашли совершенно сгоревшую, но трупа в ней не было… Что нам было думать?

— Байрамов заглядывает к вам?

— Чрезвычайно редко… Но его объявления мы печатаем постоянно, чуть ли не в каждом номере. Расплачивается он своевременно — почему бы нам и не заработать на нем?

— Что в его объявлениях?

— В основном о поступлении новых товаров в его магазины, о ценах, адреса новых торговых точек…

— У него много магазинов?

— С десяток наберется. — Цыкин поднял трубку зазвеневшего телефона и снова положил ее на место. — Точнее сказать не могу, потому что у него каждый месяц этих магазинов все больше…

— Чем торгует гражданин Байрамов?

— Всем. Зажигалки, расчески, мебель, одежда, машины…

— Продукты?

— Да, все завозное, упакованное… Кофе, чай, печенье, конфеты… Да, и спиртное тоже, — подчеркнул Цыкин, видимо, увидев в этой подробности что-то для себя существенное.

— Будем заканчивать, — Пафнутьев устало откинулся на спинку стула. — Значит, мы договорились — вы поищете его бумаги, записи, блокноты?

— Понимаю… Поищем. Естественно, вас интересуют не его творческие планы?

— Особенно творческие планы! — с нажимом проговорил Пафнутьев. И повторил для уверенности, что его правильно поймут: — Особенно творческие планы.

— Будет сделано, Павел Николаевич. — Увидев, что Пафнутьев поднялся, встал со своего места и Цыкин.

— Кстати, вас не смущают подарки Байрамова?

— Ничуть, — усмехнулся Цыкин с некоторой доверительностью. — Кстати, вот этот костюм на мне — тоже его подарок. Ничего, правда?

— Хороший костюм, — Пафнутьев пощупал ткань на рукаве. — Давно о таком мечтаю.

— Могу устроить.

— Нет, спасибо. Боюсь, не отработаю.

— Было бы желание, — сказал Цыкин. — Отработаете.

— Вот как раз с желанием у меня всегда большие трудности… Дайте, пожалуйста, адрес Званцева, его домашний телефон… Как жену зовут…

— О! Нет ничего проще. — Цыкин вернулся к своему столу, с яркого бумажного куба сорвал листок и быстро набросал несколько цифр, протянул Пафнутьеву.

Тот взял маленький листок, вчитался, удовлетворенно кивнул. Потом взял в руки разноцветный бумажный куб, внимательно осмотрел его со всех сторон, полюбовался.

— Тоже Байрамов?

— Разумеется, — рассмеялся Цыкин, и лицо его сморщилось так, что уже не было никакой возможности определить, где совсем недавно были глаза, нос, рот. Но когда смех кончился, из обилия морщин снова вынырнул нос, сверкнули хитроватые, хмельные глазки, по бокам лица возникли мятые уши. И снова у стола стоял главный редактор городской газеты Цыкин. В хорошем костюме и с неистребимым желанием выпить.

* * *

Пафнутьев сосредоточенно вышагивал квартал за кварталом, не замечая ни мелкого осеннего дождя, ни ветра, ни машин, которые, проносясь рядом с тротуаром, время от времени окатывали его водой. Пафнутьев пытался навести порядок в собственных мыслях и разобраться в том, что открылось ему в этот день. А открылось нечто неожиданное — оказывается, Зомби, беспамятный клиент Овсова, жертва жестокого преступления, не такая уж невинная жертва, как об этом хотелось думать. Выясняется, что у этого Зомби есть имя, должность, адрес, выясняется, что это Сергей Дмитриевич Званцев, журналист, верный певец Байрамова, который этого монстра, этого мутанта, как выражается Халандовский, создал, взрастил и выпустил в свет. Известность обернулась для Байрамова настолько существенной прибылью, что он смог даже одарить своего создателя машиной. Эту машину надо было и заработать, и отработать, а Байрамов, судя по всему, не тот человек, который будет заниматься благотворительностью. Вот завез матрацы для умирающих старух, и все — уважаемый спонсор…

Что же произошло полгода назад на Никольском шоссе? Что могло произойти, если уж Званцева привезли Овсову в виде мешка с мясом и костями? Обычная авария? Бывает. Мог он влететь в аварию по собственной оплошности? Мог. Запросто. Все происшедшее можно, конечно, объяснить стечением дурных обстоятельств, но как тогда понимать ножевую рану?

Внутренняя разборка?

Конкуренты?

Удар по Байрамову?

Похоже на то…

Что же делать? Прежде всего необходимо, бесспорно, установить, что Званцев и Зомби — одно и то же лицо. Если это подтвердится, то становится ясно, почему Зомби так настойчиво стремится в город — ему нужна связь. Он наверняка помнит больше, чем говорит. Да, Павел Николаевич, ты должен это зарубить себе на носу — Зомби помнит больше, чем думает Овсов.

И опять вопрос — что же произошло на Никольском шоссе полгода назад? Дорожная авария? Попытка убийства? Сведение счетов? Бандитская разборка?

Пафнутьев и сам не заметил, как вошел в телефонную будку — автомат, естественно, не работал. Он вошел в следующую, в следующую, продолжая свое неторопливое движение по городу. Наконец нашелся автомат, который откликнулся на его усилия… Номер набрался, в железном ящике что-то громыхнуло, будто не монета провалилась, а вся железная будка с незакрывающимися дверями и выбитыми стеклами.

— Овсов? — спросил Пафнутьев. — Жив?

— Временами.

— Тогда слушай… Похоже, я узнал, кто есть твой клиент.

— Зомби?

— Называй его как хочешь… Это человек Байрамова.

— Даже так? — озадаченно проговорил Овсов. — Хм… И что же из этого следует?

— Будь осторожен. Он помнит больше, чем тебе кажется. Не исключено, что он у тебя просто прячется. Ты меня слышишь?

— Говори, Паша, я все хорошо слышу.

— Ты как-то говорил, что за ним приходили, о нем спрашивали, а потом вроде успокоились, когда ты сказал, что клиент мертв.

— Было.

— Овес, он у тебя прячется. Он пережидает. Его могут искать где угодно, но только не у тебя. Да и у тебя его искать не будут, поскольку считают, что он…

— Остановись, Паша… Я все понял. Но должен сказать, что все это для меня не очень важно. Зомби — мой больной, и я отношусь к нему как к своему больному. И он будет находиться у меня ровно столько, сколько потребуется для полного выздоровления. Паша… ты не видел, в каком виде его привезли… У него не осталось ни одной части тела, по которой его могли бы узнать родные. То, что он потерял память, — это бесспорно. Первые две недели я слышал только его бред. И этот бред тоже о многом говорит… Это был бред нормального человека, может быть, даже неплохого человека.

— У него осталась одна мелочь, по которой его можно узнать, — сказал Пафнутьев.

— Да? — удивился Овсов. — И что это за мелочь?

— Голос.

— Но для этого нужно найти людей, которые бы…

— Я их нашел.

— Уж не думаешь ли ты засадить его за решетку? — обеспокоенно спросил Овсов.

— Разберемся, — ответил Пафнутьев и повесил трубку на искореженный, жеваный рычаг. За его спиной громыхнула тяжелая разболтанная дверь телефонной будки.

* * *

…Долгий суматошный, нервный день заканчивался, и Пафнутьев уже с некоторым нетерпением поглядывал за окно, где моросил мелкий осенний дождь, облетали последние листья и откуда раздавались звуки, обещавшие свободу и отдых, — гудки машин, голоса людей, визги детворы во дворе. Он собрал бумаги со стола, не разбирая, сложил их в одну стопку и сунул в сейф. Окинул взглядом унылые стены кабинета, и рука его невольно потянулась к телефону, хотя он и сам еще не знал, кому позвонить, с кем скоротать недолгий осенний вечер.

И в этот момент телефон зазвонил сам.

— Паша? Привет. Как хорошо, что я тебя застал, а то уж, думаю, отдыхает, наверно, Павел Николаевич.

— Привет, — пробурчал Пафнутьев, даже не спрашивая, кто говорит и чего хочет.

— Шаланда тебя беспокоит… Помнишь такого?

— Как же, как же… Тебя, Шаланда, забыть невозможно. Только о тебе и помню.

— Вот и хорошо. — Шаланда тут же обиделся, поскольку обидчивость была самой первой и естественной его реакцией на любые слова собеседника. Что-то всегда он находил в этих словах обидное для себя. Поэтому общаться с Шаландой могли далеко не все, но у Пафнутьева это получалось, поскольку он сам постоянно давал Шаланде основания для обид — то слова шутливые бросал, слова, которые можно было истолковать и так и этак, то не узнавал Шаланду по телефону, то вдруг просил напомнить, как того зовут, то вообще вдруг спрашивал: «Какая еще Шаланда?» — зная, что Шаланда тут же нальется краской и смертельно обидится… На час, а то и на полтора.

— Говори, Шаланда, — смягчился Пафнутьев. — Слушаю тебя. Думаю, если уж ты позвонил на ночь глядя, то наверняка случилось что-то чрезвычайное.

— Случилось, — немного отошел и Шаланда, услышав слова уважительные и серьезные. — Ты вот был у нас как-то, разговоры всякие вел, жить учил, наставлял, кого ловить, кого не надо… И помнится мне, говорил о каком-то парне, невысокого росточка, южных кровей…

— Ну-ну! — встрепенулся Пафнутьев.

— Не погоняй, Паша. Спешить некуда, у меня этот тип. Сидит. Говорил ты, что вроде одевается он мрачновато, темное предпочитает… Опять же к нашему брату-милиционеру относится без должного уважения.

— К машинам, какое-то отношение к машинам имеет? — напомнил Пафнутьев нетерпеливо.

— Имеет, — невозмутимо кивнул Шаланда.

— Где он?

— Задержали мои ребята. Не знаю, он ли, нет ли… Но думаю, если Пафнутьев так слезно умолял поискать такого, то, думаю, почему бы мне по старой памяти и не откликнуться на просьбу старого друга…

— Остановись, Шаланда! — взмолился Пафнутьев. — Остановись!

— Все понял. Дает показания. Разговорчивым его не назовешь, но и не молчит, роняет изредка словечки. Я так понял, что слов он вообще знает не очень много, но какие знает — произносит… Цедит.

— Где задержали?

— Возле «Интуриста».

— Пьян?

— Трезв как стеклышко.

— Так, — Пафнутьев произносил это слово, будто делал зарубки в собственном сознании. — В черном?

— Даже удивительно, Паша! Носки и те на нем чернее ночи. А уж в душе у него, чую, вообще… Как у негра в одном интересном месте. Чреватый тип, Паша.

— Так… Что там произошло?

— Небольшая летучая драка. Этак мимоходом друг дружке по мордасам съездили. Но этот уж больно свирепый оказался… Ну, повздорили ребята, ну, поматерились маленько, с кем не бывает, ну, пообещали при случае разобраться… И расходись по домам. Но этот прямо в бешенство впал, в неистовство… Мало того, что свалил парня с ног, начал топтать его ногами, причем норовил каблуком в голову, в лицо… Тот уж подняться не может, кровища хлещет, а этот знай его ногой в голову колотит… Пришлось отправить в больницу, «Скорую» вызвали… А твоего задержали.

— Так, — обронил Пафнутьев. — Дает показания, говоришь?

— Больше молчит, усмехается, но иногда и словечко обронит.

— Значит, этот тип дает показания? — в который раз спросил Пафнутьев.

— Ну я же сказал! — с раздражением ответил Шаланда, опять обидевшись.

— Хорошо, — тихо проговорил Пафнутьев. — А теперь слушай меня, Шаланда, внимательно. Не перебивай, только слушай… Значит, так, ты сейчас положишь трубку и тут же дуй в кабинет, где этот тип сидит с твоим дознавателем, или как там его… И прихвати с собой еще кого-нибудь!

— Давай, Паша, давай… Я слушаю тебя, — в голосе Шаланды появились благодушные нотки. Как только он уловил беспокойство, тревогу, озабоченность Пафнутьева, сразу стал снисходительным, готовым выслушать, посочувствовать, при возможности даже помочь.

— Шаланда, заткнись и слушай! Ты берешь трех ребят и входишь с ними в кабинет, где идет допрос. И тут же занимаете боевую позицию. Один у окна, второй у двери, третий стоит рядом с типом. Вы должны блокировать все пространство кабинета. Понял? Только так. И сию же секунду. Не забудь про наручники. Пойми — я не шучу и не паникую.

— Паша, погоди, — забеспокоился Шаланда, но все еще отказываясь осознать опасность. — Дело в том, что кабинет…

— Заткнись, Шаланда. Я мчусь к тебе. Возьми с собой не трех человек, возьми с собой пять человек. И вваливайтесь в кабинет. Блокируйте все пространство, наваливайтесь впятером на этого типа и надевайте наручники! — воскликнул Пафнутьев, чувствуя, что Шаланда все еще колеблется. — Когда-то ты, Шаланда, не пожелал меня послушать, прости, что напоминаю. Послушай меня сейчас. Я бросаю трубку и несусь к тебе. Если это тот человек, которого я ищу, то твоя жизнь в опасности, Шаланда.

— Ну хорошо, хорошо…

— Он тешится с вами, Шаланда! Он забавляется.

— Не понял! — Пафнутьев, кажется, увидел, как горделиво распрямился на стуле Шаланда, уловив, что кто-то не очень серьезно к нему относится.

— А когда ему эти забавы надоедят, он уложит вас всех и выйдет через парадную дверь. И уедет на твоей машине, Шаланда.

— Да ну тебя, Паша!

Пафнутьев не стал отвечать. Бросив трубку, он снова открыл сейф, наспех влез в кожаную упряжь ремней, которые позволяли носить пистолет под мышкой, и, набросив пиджак, схватив в руки плащ, выскочил в коридор. Машина прокурора оказалась на месте, и он с разгона плюхнулся на сиденье рядом с водителем.

— Двенадцатое отделение милиции! Быстро!

— Анцыферов сказал, чтоб я подождал, он вроде собирается…

— Плевать мне на Анцыферова. Я ему потом все объясню.

— А мне нагоняй?

— Если ты сию секунду не сдвинешься с места, я выкину тебя из машины.

— Понял, — сказал водитель, и через минуту машина уже неслась по проспекту, повизгивая тормозами на крутых поворотах. Машины шарахались в стороны от этой ополоумевшей черной «Волги», и Пафнутьев видел, как матерились водители «Жигулей» и всех этих разношерстных иномарок, когда им приходилось уступать дорогу, тормозить, съезжать чуть ли не на тротуар.

Пафнутьев опоздал.

Когда он вошел в отделение, навстречу по длинному тусклому коридору шел Шаланда с извиняющейся улыбкой. Правой рукой он придерживал припухшую щеку, а в левой беспомощно позвякивали теперь уже ненужные наручники. Увидев Пафнутьева, он еще издали развел руки в стороны — вот так-то, брат, вот такие у нас тут дела. Остановившись у своего кабинета, Шаланда приглашающе раскрыл дверь — входи, дескать. Пафнутьев с интересом заглянул. Правильно, примерно это он и ожидал увидеть: стол перевернут, пол усеян бумагами, голубоватыми бланками протоколов, в углу свалены деревянные рейки — все, что осталось от стула. У окна на полу — россыпь битого стекла — то, что совсем недавно было окном.

— Вот так, Паша, — горестно проговорил Шаланда, с трудом ворочая языком.

— Что произошло?

— Мы его допрашивали…

— А он?

— Сначала ничего, а потом вроде как засобирался куда-то. Мы, конечно, возражали, но он нас не послушался.

— Ты все сделал, что я тебе советовал?

— Все, Паша, в точности, все твои указания мы выполнили, — в голосе Шаланды была не только горестность, но и лукавство. Дескать, не одни мы виноваты, и ты, Паша, нам кое-что советовал.

— Сколько человек ввел в кабинет?

— Я вошел, со мной еще один парень, неплохой парень, семьянин…

— А я сказал — пятеро. Я был прав?

— Да, Паша, как всегда.

— Почему не послушал?

— По глупости, Паша, по самонадеянности.

Происшедшее, видимо, произвело на Шаланду столь гнетущее впечатление, что он забыл о своих обидах, о своем неуправляемом самолюбии.

— Ты был прав, Паша, — повторил Шаланда, кисло улыбаясь и растерянно оглядывая свой разгромленный кабинет.

— А ты? — резко повернулся к нему Пафнутьев.

— А я не прав… Как всегда, — Шаланда опять попытался улыбнуться, но перекошенная щека придала ему столь горестное выражение, что Пафнутьев сжалился.

— Ладно, рассказывай.

— Ты все знаешь, Паша… Все получилось так, как ты сказал по телефону. Когда мы с дежурным вошли, нас оказалось трое… Как ты и посоветовал, я остановился в дверях, а дежурный блокировал окно…

— А на фига было его блокировать, если оно забрано решеткой из арматурной проволоки?

— Ты же сам сказал, Паша, — ответил Шаланда с уже привычной обидой. Значит, начал приходить в себя. — Допрос вел капитан Космынин…

— Где он?

— Мы отвезли его домой.

— Ясно, — вздохнул Пафнутьев. — Дальше.

— Когда этот тип увидел у меня в руках наручники… С ним что-то произошло… Паша, с ним случилось что-то совершенно невероятное… На стуле сидел спокойный молодой человек, скромно так, достойно держался… Посмеивался, рассказывал, с кем подрался, из-за чего… Тот о его маме сказал нехорошее… Как я понимаю, по матушке его послал. А этот тип по глупости все отнес к своей маме… В общем, понимаешь. И вот я вхожу с наручниками, и он на моих глазах превращается в какое-то дикое чудовище.

— А где дежурный, с которым ты вошел?

— В туалете… Примочки делает. Наверно, ему придется недельку-вторую на больничном побыть… У него такой вид, что его можно только в ночные засады посылать.

— Почему?

— Чтобы люди его не видели, чтобы дети не пугались, — Шаланда опять скривился в страдальческой улыбке.

— Значит, вы вошли в кабинет, постояли, потом ты вынул из кармана наручники.

— Да, все так и было. Я, честно говоря, вначале подумал, что ты слегка паникуешь, когда сказал, чтоб мы входили числом не менее пяти… Паша, это не человек. Это зверь. Это самый настоящий зверь. Я так говорю не потому, что сравниваю его со зверем, нет, я не сравниваю. Он действительно, в самом полном и прямом смысле слова зверь.

— Значит, это был он, — проговорил Пафнутьев. — Протокол хотя бы успели составить?

— Успели, — печально кивнул Шаланда.

— Он его подписал?

— Подписал… Но он взял протокол с собой.

— Не понял?

— Когда этот тип уходил, он взял протокол допроса с собой, — пояснил Шаланда, маясь от позорных пояснений.

— Вы не возражали?

— Мы возражали, но он нас не послушал. Я сам сказал ему, чтоб он не трогал бумаг…

— А он?

— А он мне вот сюда, — Шаланда показал на щеку, которая за время их разговора увеличилась вдвое.

— Он сказал, как его зовут?

— Сказал… Амон.

— Омон? — удивился Пафнутьев.

— Паша, А! Амон.

— Дальше.

— Как только он увидел наручники… Взрыв. Понял? С ним произошел взрыв. Помню, что он вскочил, вдруг вижу — на капитана вроде как сам по себе опрокидывается стол, стул летит в окно, но там решетка, и он вместе с битым стеклом падает на пол… Потом оказалось, что я все это наблюдаю, лежа вон в том углу… Когда он начал бумаги собирать, я сказал ему, строго так сказал, чтоб он не смел этого делать.

— А он?

— Ногой в скулу, — пожаловался Шаланда. — И унес протокол с собой.

— Хорошо, что он тебя не захватил… А ведь мог.

— На кой я ему?

— Заложником. Как заложник, ты очень даже неплох. Без пищи месяц можешь продержаться. На подкожном жиру.

— Обижаешь, Паша.

— Неужели достал? — рассмеялся Пафнутьев.

— Ладно, Паша. Замнем. Как ты думаешь, что он сейчас сделает? Как поступит?

— Ляжет на дно. Постарается выехать… А скорее всего… Завтра утром жди — в сводке происшествий обязательно будет угон машины с тяжкими последствиями для владельца.

— Ты думаешь?

— А ты?

— Ладно, Паша. Остановись. Потоптался по мне, и хватит. Побереги силы. Жизнь продолжается. А то, я смотрю, ты был настроен на легкое решение… Позвонил Шаланда — иди, Паша, забирай своего особо опасного. Ни фига. И тебе попотеть придется. Ишь, какой шустрый! — Шаланда немного оправился от шока, нащупал довод, который если и не оправдывал полностью, то позволял вести себя с достоинством.

— Ладно, Шаланда… Выздоравливай. — Пафнутьев похлопал майора по плечу. — Все хорошо кончилось. Могло произойти и худшее. Поправятся твои ребята, вспомнят подробности… Теперь он засветился. Вы его видели, узнаете в случае чего… Напиши подробный словесный портрет. Сделаешь?

— Распишу. Уж я его распишу… До родинок под мышкой.

— Родинки, может, и не стоит, а вот все остальное — ты уж поднатужься. Когда поймаю твоего Амона — приглашу. Пойду на нарушение — позволю тебе съездить его по морде. Не откажешься?

— Не откажусь, — ответил Шаланда, сосредоточенно глядя в угол разгромленного кабинета. — Ох, не откажусь, Паша. Всю душу вложу.

* * *

…Сысцов сидел под громадной липой, в плетеном кресле, закутавшись в мягкий свитер, и расслабленно наблюдал, как медленно и одиноко падают один за другим желтые листья. «Скоро зима, — думал он, — скоро зима…» У ног его, прямо в листьях, стояла открытая бутылка, в руке он держал тонкий стакан с густым красным вином.

С некоторых пор он пил только красные грузинские вина — «Оджелеши», «Мукузани», «Киндзмараули». Этих вин не бывает в продаже, их делают слишком мало для того, чтобы продавать. Не появлялись они в магазинах еще и по той простой причине, что у них не было цены. Люди, разбирающиеся в винах и имеющие деньги, платили за них столько, сколько запрашивали, — тысячу рублей, десять тысяч, сто тысяч рублей за бутылку. Поэтому и продавать их не было смысла, их можно было только дарить. Ящиком такого вина можно было расплатиться за зарубежную поездку, вызволение родственника из тюрьмы, за министерскую должность или приличную квартиру. И люди, которые хотели привлечь на свою сторону Сысцова, знали, что для этого достаточно подарить ящик красного грузинского вина. Никакие испанские, французские, итальянские, греческие вина по качествам своим, по вкусу, запаху и цвету даже близко не могли приблизиться к «Оджелеши» или «Мукузани», не говоря уже о «Киндзмараули». Поэтому эти вина даже сравнивать с лучшими зарубежными было бы просто нечестно, потому что они являли собой уже нечто другое, нечто более высокое и ни с чем не сравнимое.

Сысцов их и не сравнивал. Грузинские красные вина — единственное, что его интересовало в оставшейся жизни. Все, что он делал, к чему стремился и что искренне ценил, — это красные грузинские вина. Ради них он наказывал и поощрял, возносил и ниспровергал, ради них, в конце концов, ввязывался в кровавые схватки, рисковал жизнью и благополучием.

Конечно, был и авантюризм натуры, укоренившаяся привычка управлять, была животная жажда властвовать, но если спросить — чего хочет для себя лично, он задумается, поводит в воздухе ладонью с обвисшей кожей и ответит примерно так: «Разве что пару ящиков „Оджелеши“… Ну и, конечно, „Киндзмараули“…»

И улыбнется виновато, словно по оплошности выдал что-то важное о себе, словно раскрылся в чем-то заветном.

Хмель, который давали эти вина, не мог сравниться ни с чем. Водка попросту оглушала и рассчитана была, в общем-то, на молодой организм и безудержный аппетит. Коньяки из тех же грузинских подвалов, лучшие коньяки мира, сравнивать которые с «Наполеонами», «Мартелями», «Камю» было бы тоже нечестно по отношению к этим зарубежным суррогатам, так вот эти настоящие коньяки тоже не трогали душу Сысцова. Он любил хмель легкий, воздушный, хмель, который можно было поддерживать достаточно долго, сидя в низком плетеном кресле и наблюдая за угасанием природы. И чтобы неяркое солнце пробивалось сквозь редеющую листву липы, и покалывало бы глаза, щеки нежными несильными уколами, и постепенно все легче становилась бы бутылка у его ног, но это бы его нисколько не огорчало, потому что Сысцов знал — в подвале дома стоит ящик точно с такими же бутылками, едва начатый ящик. И достаточно махнуть рукой, как красивая девушка в сером свитере и синих джинсах сбежит по ступенькам его дома и будет у нее в руках тяжелая, только что открытая бутылка божественного «Оджелеши». А на лице у девушки будет улыбка, не осуждающая, нет, упаси боже, не угодливая или заискивающая, это еще страшнее, у нее будет просто радостная улыбка. Она будет счастлива оттого, что он, Иван Иванович Сысцов, на какое-то время поставил ее на один уровень с «Оджелеши», оттого, что, пусть совсем недолго, они являли собой одно целое — тяжелая бутылка лучшего в мире вина и радостная красивая девушка с легкой походкой. Да, она искренне радовалась за Сысцова, который чувствует себя настолько хорошо, что душа его, усталая и могучая, мудрая и утомленная, потянулась к ней и ко второй бутылке. Возраст и уходящие, подыстощавшиеся силы не позволят Сысцову дать этой девушке все, что полагалось ее юному, любвеобильному естеству. Но сил, чтобы принять ее ласки, чтобы ответить на них, этих сил у Сысцова было еще достаточно. И красные грузинские вина, девушка в великоватом свитере делали даже эти его годы счастливыми и чувственно наполненными.

Подняв из желтых листьев бутылку, он, не торопясь, наслаждаясь цветом вина, хмельным духом, которым пахнуло, едва он вынул длинную, пропитанную вином пробку, упиваясь звуком тяжело льющейся в стакан рубиновой жидкости, бросил взгляд в сторону дома и еще раз убедился — сквозь занавеску за ним наблюдает радостная девушка и ждет его сигнала принести вина. А Сысцов оттягивал этот момент, и все тело его купалось в девичьем взгляде, как в теплых солнечных лучах. Он бы расстался с девушкой немедленно, улови хоть раз недобрый практичный прищур, улови брезгливость, подневольность, угнетенность, разочарование в нем, в Сысцове. Все это было бы тем более нестерпимым, если бы он знал — для всего этого у девушки были основания, всего этого он заслуживает и вполне мог вызвать все эти чувства в человеке молодом и красивом. Но девушка оказалась не менее сильной, чем он, и не давала Сысцову самого незначительного повода усомниться в ней.

И Сысцов был благодарен ей за это. И баловал. И любил — как мог.

Неожиданно запищала лежащая на столике трубка радиотелефона.

— Слушаю, — сказал Сысцов, поднеся трубку к уху. В голосе его прозвучало еле уловимое недовольство — звонок нарушил его одиночество.

— Иван Иванович! Дорогой! Как я рад тебя слышать! Как здоровье? Как дела? Как успехи?

— Отвечать на все вопросы или можно выбрать только один? — усмехнулся Сысцов, сразу узнав собеседника по восточному ритуалу.

— Ответь на главный, дорогой, — как здоровье?

— Держусь.

— О! Иван Иванович! Остальное приложится. Главное — чтобы здоровье было, остальное мы преодолеем.

— Откуда звонишь?

— Дорогой! Я совсем рядом! Из машины звоню… Хочу видеть тебя, хочу обнять тебя!

— Обними, — сказал Сысцов, смиряясь.

— Прямо сейчас?! — обрадовался собеседник.

— Зачем откладывать хорошие дела?

Свидания с этим человеком тяготили Сысцова, он понимал, что их дружба не может продолжаться слишком долго, но проходил месяц за месяцем, а в стране не случалось ничего такого, что заставило бы его насторожиться и пресечь эти встречи. С некоторых пор Сысцов даже поощрял Байрамова к дальнейшим встречам, тем более что никто не приходил к нему с такими дарами.

И все-таки Байрамов его тяготил. При встречах с ним Сысцов не чувствовал своего всевластия, более того, он ощущал растущую зависимость. Сысцов все понимал и имел мужество называть вещи своими именами — его подкармливали, его покупали, с ним расплачивались. Опыт подсказывал — все это не могло продолжаться слишком долго. Их дружба должна или прекратиться полностью, или принять другие формы. А измениться их отношения могут только в одном направлении — он станет полностью зависимым, полностью управляемым.

Сысцов ни на мгновенье не заблуждался, что Байрамов — если и не убийца в полном и прямом смысле слова, то преступник весьма опасный и, уж во всяком случае, законченный.

Ему хорошо запомнилась их первая встреча…

Байрамов записался на прием, терпеливо прождал несколько часов в коридоре, не отлучаясь и не пытаясь как-то скрасить затянувшееся ожидание, — сидел на стуле, поставив чемоданчик на колени и глядя прямо перед собой. Можно было подумать, что он присел на минутку, хотя просидел в такой позе не один час. Это было достаточно унизительно для его положения, но Байрамов, казалось, шел на это сознательно — пусть высокое руководство знает, как много он готов перенести ради нескольких минут приема. Встреча Сысцова и Байрамова действительно продолжалась десять минут, а если уж точнее, то одиннадцать. И единственная его цель была — познакомиться. И больше ничего. Представиться первому человеку города.

— Мы будем с вами встречаться, дорогой Иван Иванович, — сказал Байрамов на прощание. — Я очень благодарен за то, что вы нашли время принять меня. Я отнял у вас, — он посмотрел на часы, — ровно одиннадцать минут. Да, ровно одиннадцать минут, — повторил Байрамов, видимо, придавая этому обстоятельству важное значение.

Так все и оказалось.

Уходя, он скромно, но с достоинством положил на сысцовский стол красивый, с золотым тиснением конверт. Сысцов пренебрежительно передернул плечами, пожал руку уходящему гостю, а конверт сдвинул в сторону, чтобы не мешал разговаривать с другими посетителями. Сунуть конверт в ящик стола Сысцов не решился. Мало ли… И весь этот приемный день Сысцов искоса поглядывал на конверт, опасаясь прикоснуться к нему, словно чувствуя исходящую от него заразу, словно тогда уже предвидел, что отношения с этим человеком будут долгими и чреватыми. Вечером он смахнул все скопившиеся за день бумаги со стола в ящик, причем так расчетливо, что золотистый байрамовский пакет оказался в самом низу — Сысцов так и не прикоснулся к нему.

Потом он сделал несколько контрольных звонков — Колову, Анцыферову. Те были на месте, в их тоне, в их словах он не почувствовал опасности. И лишь тогда взял конверт и вскрыл его. Там лежали одиннадцать новеньких тысячедолларовых бумажек. Одиннадцать тысяч долларов. Вот почему Байрамов несколько раз повторил эту цифру. Номера на купюрах шли подряд, что говорило о весьма важном обстоятельстве — деньги были получены в зарубежном банке. Тысячедолларовые бумажки, это Сысцов знал, были чрезвычайно редки, и в обращении их почти нет. Слишком крупна купюра, чтобы можно было ею где-то расплатиться, получить сдачу. Ею пользуются только в таких вот случаях. Сысцов прикинул — это больше двадцати миллионов рублей.

Круто, подумал он тогда.

Из разговора с Байрамовым он знал, что тот хочет кое-что приватизировать в центре города. Ну что ж, Сысцов рассчитался с ним сполна — тому удалось приобрести не слишком дорогой обкомовский особняк, несколько магазинов, авторемонтные мастерские. Чем больше перемен, тем больше все остается по-прежнему — эти слова Сысцов знал, и последние годы еще раз подтвердили их справедливость. Несмотря на перемены в обществе, Сысцов, как и прежде, мог помогать хорошему человеку.

— Чем круче перемены, тем бесспорнее все остается по-прежнему, — проговорил Сысцов вслух, любуясь девушкой, бежавшей к нему по щиколотку в шуршащих осенних листьях, прижимая к груди темно-зеленую бутылку с красной этикеткой. Полюбовавшись ее лицом в осеннем золотистом свете, коснувшись ладонью ее щеки, проведя рукой по ее бедру, он сказал:

— Сейчас машина подойдет… Надо впустить. И это… Стакан и легкую закуску… Будь добра, а? Для юных ножек это только забава, верно?

— Это мои-то юные? — засмеялась девушка.

— Нет, мои, — пробормотал Сысцов, чуть смешавшись от срамных своих мыслей и возникших вдруг желаний. Стараясь побыстрее погасить неловкость, он поглубже утонул в плетеном кресле, а девушка безошибочно поняла — что-то будет сегодня, что-то будет… И лицо ее приняло шаловливое выражение — «Ну-ну, Иван Иванович, ну-ну…»

Управляемые чьей-то невидимой рукой, ворота открылись, и на территорию дачи медленно, неслышно въехала машина темно-серого цвета с затемненными стеклами. Почтительно остановившись в отдалении, у самых ворот, чтобы даже близостью своего разогретого мотора и горячими выхлопными газами не осквернить высокую задумчивость хозяина. Дверца машины тоже распахнулась неслышно, и на желтые листья ступил человек в черном костюме, черном плаще. Он сразу вписался в колорит участка — золотая оправа очков, широкая золотозубая улыбка, черный чемоданчик, поблескивающий бронзовой отделкой. По мере приближения к Сысцову, который все так же сидел в кресле, Байрамов разводил руки все шире, пока они не приняли горизонтальное положение. В одной руке болтался чемоданчик, в другой посверкивали на солнце целлофановыми бликами розы. Байрамов умышленно шел медленно, делая маленькие шажки. На ногах его были черные остроносенькие туфельки на явно увеличенных каблуках — хотелось, хотелось Байрамову выглядеть выше и стройнее. Был он широколиц, его можно было назвать и щекастым, а если уж не побояться обидеть, то и мордатым. И было брюшко. Да, обильная, отборная пища, широкие постели, изысканные напитки, безбедная жизнь — все это давало о себе знать. Но он принадлежал к тем людям или, лучше сказать, к тем нациям, где полноту считали достоинством, полнота говорила о том, что этот человек зарабатывает себе на хлеб отнюдь не лопатой, а умом, талантом, высокой образованностью.

Не зря Байрамов шел медленно, не зря издали развел руки в стороны, улыбаясь широко и радушно, — не выдержал Сысцов, сказалось все-таки пролетарское происхождение. Поднялся и сделал несколько шагов навстречу, тоже протянул руки вперед, вроде бы в нетерпении обнять дорогого гостя. Не обратил внимания, простая душа, как в машине за приспущенным стеклом хищно и коварно сверкнул фиолетовым глазом объектив фотоаппарата. И когда обнялись, как старые друзья, глава администрации и международный пройдоха, опять сверкнул объектив, опять в машине раздался чуть слышный щелчок надежного фотоаппарата.

— Счастлив видеть тебя в добром здравии! — проговорил Байрамов. — Прекрасно выглядишь, дорогой!

— Спасибо, Маратик, — по-отечески поблагодарил Сысцов, торопясь вырваться из объятий человека более молодого, более сильного, четко знающего, чего хочет от этой встречи.

— Прекрасная погода, Иван Иванович! А?

— Неплохая, — сознательно пригасил Сысцов восторги Байрамова. — Садись, — он кивнул в сторону второго плетеного кресла. И отметил про себя, что девушка все успела сделать вовремя — на столике уже стояли два свежих стакана, несколько яблок в плетеной корзинке и тонко нарезанные в блюдечке ломтики балыка.

— Какой стол! — восхитился Байрамов. — Какой стол! Я обязательно должен вручить эти розы хозяйке!

— Вручишь, — невозмутимо проговорил Сысцов. — Я передам твои розы и скажу, что от тебя. Положи их пока у дерева. — И этим Сысцов дал понять Байрамову, кто здесь хозяин. — А что касается стола… Я знаю, какие столы тебе нравятся. — Сысцов тяжело опустился в кресло на плед, еще не успевший остыть.

— Вынужден не согласиться, — Байрамов склонил голову, как бы прося извинить за непочтительность, — но стол хорош, когда отвечает своему назначению. Ведь для красивой девушки мы не накрываем роскошный стол, для нее более подходит стол небольшой, но изысканный. А налоговому инспектору стол подавай не большой и не изысканный — ему нужен стол дорогой. И чтобы б о льшая часть выпивки и закусок не выставлялась на столе, она должна быть упакована в коробки.

— Ты мудрый человек, Марат, — проговорил Сысцов, озадаченный откровением Байрамова. — Ты не по годам мудрый.

— Я, с твоего позволения, закончу, — тонко улыбнулся Байрамов, и Сысцов не мог не подумать — вот так тысячелетиями улыбались своим владыкам восточные царедворцы. Обманывая царей, льстя им и предавая их. — Этот стол… Ведь нам не нужен другой, и другой не может быть уместнее. Для двух настоящих мужчин красное вино и мясо… Что может быть лучше? Для этой осени, для солнца и желтых листьев — прекрасные яблоки! Что может быть лучше, дорогой Иван Иванович?

— Ладно, убедил, — Сысцов опустил голову, словно утомленный безудержной лестью гостя.

— Я позволил себе небольшую вольность, — еще более тонко улыбнулся Байрамов, показав узкую-узкую золотую полоску зубов — на осеннем солнце она сверкнула не то жалом, не то обещанием. — Думаю, пара ящиков грузинского красного не слишком загромоздит твои подвалы? — Байрамов подал знак, и из машины вышел невысокий парень, одетый во все черное. Фигура его показалась Сысцову как-то нарушенной, и прошло некоторое время, пока он понял, в чем дело, — у парня были неестественно широкие плечи. — Сейчас Амон занесет…

— Грузинское красное — хорошее вино, — вроде бы незначащие слова произнес Сысцов, но передавали они ясный и твердый смысл — пусть заносит. — Да, грузинское красное — хорошее вино… — повторил Сысцов. — Когда оно хорошее.

— Иван Иванович! — укоризненно протянул Байрамов, и его золотая улыбка-полоска сделалась еще тоньше, протянувшись чуть ли не от уха до уха. — Обижаешь, дорогой.

— Как же, тебя обидишь, — со стариковским благодушием проворчал Сысцов. Чуть повернув голову, он смотрел, как Амон без видимых усилий понес ящик с вином к крыльцу. Едва он поднялся по ступенькам, на пороге возникла радостная девушка. Она придержала дверь, пропуская Амона, а когда он шагнул в дом, дверь тут же захлопнулась. И все это время Сысцов внимательно наблюдал за девушкой, пытаясь уловить что-то для себя неприемлемое. Он бы ни за что не признался даже самому себе, но Сысцов мучительно ревновал и, глядя на молодого, сильного, с тонкой талией и широкими плечами Амона, глядя, как он и девушка обмениваются какими-то словами, он словно оцепенел, не слыша того, что говорил Байрамов. Тот все понял, улыбнулся еще тоньше и прошел ко второму креслу.

— Прекрасная погода, — сказал Байрамов, давая возможность Сысцову снова вернуться к разговору.

— Что нового в большом мире? — спросил Сысцов.

— О большом мире знаешь только ты, Иван Иванович.

— Да? — словно бы удивился Сысцов. — Ну что ж… Пусть так. А все-таки — что нового?

— Киснет мир. Захирел в обжорстве и бестолковости.

— Но тебя эти беды миновали?

— Только благодаря друзьям, — заверил Байрамов, а Сысцов в очередной раз подивился умению гостя превращать каждый ответ не то в комплимент, не то в праздничный тост.

— Что-то давно тебя не было видно, — продолжал Сысцов, не пожелав обратить внимание на похвалу Байрамова.

— Вот и появился! От друзей никогда не скрываюсь, дорогой Иван Иванович.

— Говорят, где-то в Германии обосновался? Знающие люди говорят, что особняк купил?

— Мой дом — твой дом, Иван Иванович! — опять тостом ответил Байрамов.

— А в гости не зовешь…

— Иван Иванович! Дорогой! Только дай знать! Встретит человек, привезет, доставит из любой точки земного шара.

— Широко живешь, — не с осуждением, а скорее одобрительно отозвался Сысцов, наливая вино в стаканы. — Ну, что ж… Дай бог. — И он поднял стакан, из чего можно было заключить, что за это он и предлагает выпить — чтоб Байрамов и дальше жил широко.

— О Иван Иванович, — тонкие губы Байрамова, алые от вина, растянулись в улыбке, — когда ты будешь у меня в гостях, я познакомлю тебя с людьми, которые действительно живут широко… И ты поймешь, что бедный Байрамов только на побегушках…

— Ладно тебе… Побегушки. Знаю я твои побегушки… Побежишь — не угонишься.

— Ох, чуть не забыл! — воскликнул Байрамов совершенно искренне. — Надумаете приехать в гости — дайте знать хотя бы за день. А дорога, мало ли чего может случиться в дороге, — он вынул из внутреннего кармана и положил на стол небольшой конверт. Сысцов даже не взглянул на него. — Дороги нынче непредсказуемы… А здесь достаточно, даже если вы решите добираться ко мне в Германию через Сингапур.

Как ни ловок был Байрамов, как ни увертлив, а передача денег и ему давалась нелегко. Понимал, что как ни хороши их отношения, как ни похожи они на дружеские, а происходит нечто криминальное. Короче, покупал он Сысцова, и хотя тот не возражал, чувствовал Байрамов опасность и силу, исходящие от этого старика в клетчатом пледе и с хмельными глазами. Между ними ничего не происходило и никогда не произойдет навсегда. Все временно. Да, сегодня Сысцов взял доллары, но это говорит только о том, что сегодня у них все нормально. Какими отношения будут завтра… Этого никто не мог сказать.

Но ловкий царедворец Байрамов понимал и другое — с каждой такой вот их встречей Сысцов вязнет, и все меньше у него возможностей для праведного гнева и неожиданных поступков. И Байрамов продолжал опутывать того не видимыми простым глазом паутинками, состоящими из таких вот посещений, тонких улыбок, содержательных конвертов.

Когда Амон, оттащив ящик с вином в подвал, показался на пороге, Байрамов тут же накрыл конверт тарелочкой.

— Деньги не любят солнечного света, — пояснил он. — Деньги любят темноту, Иван Иванович.

Лишние слова произнес Байрамов, если подойти к их беседе строго, но Байрамов не произносил лишних слов. И упоминание о деньгах понадобилось ему только для того, чтобы остались его слова на пленке — вертелись маленькие бобины в его кармане, записывая каждое слово Сысцова. Чего не бывает в жизни, подстраховаться никогда не грех. Но для того, чтобы эта пленка, эта запись стала документом, требовалась дата, и следующими же словами Байрамов ее назвал…

— В прошлом году, в это же время… Да, была середина сентября… Да! — в восхищении воскликнул он. — День в день! Как раз семнадцатого сентября девяносто второго я был на Кипре… Какое было море! Какие женщины! Какое вино!

— Лучше этого? — ревниво спросил Сысцов, не уловив главного в словах Байрамова — даты их сегодняшней встречи.

— Иван Иванович, — сразу посерьезнев, произнес Байрамов. — Это, — он указал на бутылку, — не вино. Это нектар. Или амброзия. Не знаю. Они там пьют вино… Но это… Это для богов.

— Слушаю тебя, Марат, — устало проговорил Сысцов, давая понять, что пора перейти к делу. Он снова наполнил стаканы, продолжая сонно наблюдать, как Амон понес в дом второй ящик. Опытным глазом отметил — это уже другое вино, но тоже красное, тоже грузинское. И внутри разлилось удовлетворение — у него снова достаточно хорошего вина. И пришло неосознанное ощущение, что все не так уж плохо в этом мире — пока стоит на пороге залитая солнцем радостная девушка в сером свитере и синих брючках, пока шуршит под ногами осенняя листва, пока сидит он в этом низком удобном кресле, пока стоит перед ним красное грузинское вино…

— Когда мы встретимся в Гифхорне, Иван Иванович…

— Где?

— Так называется немецкий городок, где я обосновался… Кстати, Иван Иванович, ты единственный человек, который знает название моего городка… Не считая Амона, — Байрамов указал в сторону парня, который опять уселся за руль. — Так вот, когда встретимся и сядем у камина, у нас будет возможность поговорить подробно и обо всем. А сейчас… Я рад, что повидал тебя, что ты в добром здравии, отлично выглядишь… Что жизнь продолжается, — Байрамов в приветственном жесте поднял свой стакан.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Сысцов. — Слушал бы тебя и слушал… И все-таки?

— Ну… Если настаиваешь… Проблемы, конечно, есть… А у кого их нет? Чем крупнее человек, тем крупнее его проблемы. — Байрамов опять хотел было произнести нечто вроде почтительного тоста, но Сысцов его перебил:

— Дальше я знаю. К делу.

— Хорошо… Мои люди присмотрели парочку магазинов… Плохонькие магазины, грязные, запущенные, торгуют кое-чем… Стыдно смотреть. Надо бы их товаром наполнить, чтобы покупатели толпились, чтобы яркий свет заливал залы, чтобы лилась праздничная музыка… А сейчас там тухлятиной воняет, окна немытые, кто ни зайдет — обязательно обвесят, обманут, обсчитают… Нехорошо это, Иван Иванович… Наш город достоин…

— Купить хочешь?

— Хочу.

— Что мешает?

— Не знаю… Если бы знал — устранил бы… Стена, а стены не вижу. Деньги… Даже не знаю, кому деньги дать.

— Знаешь, — коротко бросил Сысцов.

— Спасибо, Иван Иванович! Ты настоящий друг! На тебя можно надеяться, а таких людей в наше время… Знаешь, я таких людей и не встречал!

— И не надо тебе их встречать. — Сысцов допил вино, отставил стакан подальше, давая понять, что больше пить не намерен. — Документы подал?

— Давно.

— Это хорошо, — кивнул Сысцов.

Вроде и не было сказано ничего определенного, но Байрамов понял, что приехал не зря — Сысцов пообещал помочь. Более того, он твердо заверил, что вопрос решит и что никаких дополнительных усилий предпринимать не надо.

— Всех, кого надо, ты уже встретил, — пробормотал Сысцов. Он откинул голову назад, и тени от редких, оставшихся на липах листьев скользнули по его лицу. — Рад был повидать тебя, Марат.

Байрамов все понял и тут же поднялся. Почти неслышно заработал мотор серой приземистой машины.

— Хочешь такую, Иван Иванович? — Байрамов поймал взгляд Сысцова, осторожно брошенный в сторону «Мерседеса».

— Хорошая машина, — кивнул тот.

И этим все было сказано.

— Будет, — заверил Байрамов. И, в поклоне пожав руку Сысцову, направился к машине. И «Мерседес» медленно, неслышно пополз ему навстречу. Открылись сами по себе и снова закрылись ворота. Сысцов, оставшись один, задремал. Осторожно подошла девушка, убрала столик, унесла пустые бутылки. И через несколько минут уже ничто не напоминало о недавней встрече двух соратников по совместной борьбе за красивую жизнь.

* * *

— Позвольте, Павел Николаевич? — в дверь кабинета Пафнутьева почтительно заглянул Дубовик.

— А если не позволю, не зайдешь?

— Все равно зайду. И даже с большим удовольствием. — Следователь перешагнул порог, прижимая под мышкой черный пакет из-под фотобумаги.

Дубовик сел к приставному столику, положил на него пакет и, свесив над ним пламенеющий свой нос, налитый, как обычно, неведомой жизненной силой, осторожно взглянул на Пафнутьева, словно из-за собственного носа выглянул.

— Есть новости? — спросил Пафнутьев.

— Есть.

— Хорошие?

— Лучше не бывает.

— Что же тебе мешает рассказать о них, поделиться с любимым начальником? — Пафнутьев начал раздражаться.

— Значит, так, Паша… Помнишь то недавнее убийство при угоне машины? Ну, когда парня зарезали?

— Что значит помню! Я только этим и живу!

— Так вот… Удар был нанесен сзади в спину. Потом убийца совершил нечто совершенно циничное — наклонился к убитому и вытер нож о его куртку. Об этом еще старик рассказывал на допросе…

— Помню. Дальше.

— А куртки, как ты знаешь, нынче шьют не такие, как в наши с тобой времена.

— Мои времена еще не кончились, — вставил Пафнутьев. — Надеюсь.

— Неважно. Речь не о тебе. В нынешние куртки вшивают клочки кожи, «молнии», воротнички, хлястики, этикетки с названиями фирм, спортивных обществ, стран, а то и целых континентов.

Пафнутьев кивнул в знак того, что все понял и принял к сведению. Он опасался перебить Дубовика, чтобы не вызвать нового потока лишних слов и сведений.

— В эту куртку был вшит клеенчатый ярлык, или как там его назвать… В общем, у него была гладкая поверхность.

— Неужели отпечатался? — просветлел Пафнутьев, сразу догадавшись, в чем дело.

— Как в учебнике, — расплылся в улыбке и Дубовик. Нос его покраснел еще больше, хотя, казалось бы, уже дальше некуда. — Его бог наказал, иначе я объяснить это не могу. Бог все видит. И время от времени слишком уж зарвавшихся наказывает. Когда этот тип наклонился и вытер свой нож от крови, его большой палец попал как раз на эту целлофановую нашлепку…

— Дубовик! — торжественно сказал Пафнутьев. — Ты — великий следователь!

— Я догадывался, — кивнул Дубовик, зардевшись от похвалы. — Но я, Паша, не сказал главного.

— Боже! Неужели еще что-то есть?

— Есть, Паша. Куртку эту я изъял в больнице. Конечно, сразу обратил внимание на эту нашлепку. Связался с Худолеем. Как ни странно, но у него получилось. Отпечаток… Картинка! — Дубовик положил на стол перед Пафнутьевым увеличенный снимок отпечатка пальца. — У меня были сомнения… Вдруг, думаю, врачи отметились, вдруг соседи, когда тащили парня к машине… Мало ли… Но Худолея я озадачил, и дело свое он сделал.

— Бутылку потребовал?

— Перебьется. Это ты его балуешь…

— А почему ты решил показать отпечаток именно сейчас? — спросил Пафнутьев.

— Приступаю к главному… Помнишь недавний разгром в хозяйстве Шаланды?

— Он?! — вскричал Пафнутьев.

— Он, — кивнул Дубовик.

— Боже, какой ты проницательный, какой талантливый…

— Конечно, — кивнул Дубовик. — Он там у Шаланды оставил столько отпечатков, что следователю средней руки на всю жизнь хватит разбираться. Я выбрал самый внятный, красивый, полный… Он оказался на осколке настольного стекла господина Шаланды. Худолей его сфотографировал… А я возьми да и сличи. — Дубовик вынул из черного пакета второй снимок и положил перед Пафнутьевым рядом с первым. — Докладываю… Человек, совершивший убийство при угоне машины несколько дней назад, и человек, который устроил оскорбительное бесчинство в двенадцатом отделении милиции… одно и то же лицо.

— И нет никаких сомнений? — настороженно спросил Пафнутьев.

— Никаких. Сличай! — Дубовик кивнул в сторону снимков.

— Так… Значит, немного повезло…

— Повезло?! — возмутился Дубовик. — Ты что же, считаешь, можно совершить кучу преступлений и не оставить никаких следов? Следы, Паша, всегда остаются. Хоть на земле, хоть в воздухе, хоть в душе человека остаются следы! И толковый следователь их найдет и прочтет. Свидетелем чему ты сейчас являешься.

— Прости, я хотел сказать, что кто-то может назвать это везением, но мы-то с тобой прекрасно знаем, что это настоящая профессиональная работа.

— Это другое дело, — сжалился Дубовик.

— Документально все закреплено?

— Паша! — укоризненно протянул следователь. — Как ты можешь?

— Опять виноват, — быстро сказал Пафнутьев. — Прошу великодушного прощения… От радости не те слова выскакивают.

— Я пойду? — Дубовик поднялся.

— Значит, наследил все-таки, значит, оставил пальчики… Дерьмо вонючее.

— Полностью с тобой согласен, Паша. Я недавно разговаривал с Шаландой… Его ребята совместными усилиями сочиняют словесный портрет злодея… С художниками пытаются его нарисовать… Если не исчезнет — возьмем.

— Не исчезнет, — сказал Пафнутьев. — При одном условии.

— Каком? — обернулся Дубовик от двери.

— При условии, что, — начал было Пафнутьев, и вдруг что-то заставило его остановиться. И он не стал продолжать. — При условии, что ты его не предупредишь, — неловкой шуткой он попытался снять недоумение Дубовика. — Принеси мне документы, снимки, протоколы и прочее, связанное с этим делом.

— Зачем?

— Хочу углубиться.

— Надо же, — пожал плечами Дубовик и через несколько минут принес Пафнутьеву папку с десятком страничек текста и снимками, оформленными печатями и подписями. Пафнутьев быстро просмотрел содержимое папки. Мелькнули снимки окровавленной куртки, разгромленный кабинет Шаланды, увеличенные отпечатки пальцев, заключение экспертов…

— Оставь пока, — сказал Пафнутьев. — И одна просьба — не болтать.

— Заяц трепаться не любит, — заверил Дубовик.

— Даже в этих стенах, — Пафнутьев выразительно посмотрел на Дубовика.

— Особенно в этих стенах, — поправил тот, подмигнув Пафнутьеву уже из коридора.

* * *

Пафнутьев задержался в кабинете дольше обычного. Копался в бумагах, куда-то звонил, бездумно листал свой блокнот. Он не мог остановиться ни на одной мысли. Его словно несло в теплых волнах, и он только поворачивался, подставляя солнцу то спину, то живот.

Позвонил Тане, которая всегда относилась к нему так неровно, меняя свое отношение от подневольной жертвенности до полного неприятия.

— Здравствуй, Таня, — сказал Пафнутьев.

— Здравствуй, Паша, — ответила женщина, и не услышал он в ее голосе ни радости, ни воодушевления, ни желания говорить с ним, с Пафнутьевым.

— Очень рад был слышать твой голос, — сказал он и положил трубку на рычаги. Подумал, посмотрел на залитое осенним дождем окно, и сладкая грусть необратимости уходящего времени охватила его. Он подпер щеку кулаком и некоторое время смотрел, как струятся потоки воды по стеклу. Пафнутьева посещало такое состояние, и он ему никогда не противился, чувствуя, что это хорошо, полезно, что идет внутри его какая-то напряженная работа, идет очищение. В такие минуты он мог говорить только с близкими людьми, только на житейские темы, только благожелательно и сочувствующе.

Неожиданно позвонил Вике.

— Здравствуй, Вика, — сказал он, и слова его получились теплыми, почти отеческими.

— А, Павел Николаевич… Здравствуйте-здравствуйте.

— Как поживаешь?

— Плохо.

— Что так? — обеспокоился Пафнутьев, но не очень сильно.

— Обижают.

— При таких-то друзьях?

— Вот и я думаю — что это за друзья у меня такие, если позволяют со своей лучшей подругой-красавицей поступать как кому захочется!

— Приди, пожалуйста… Примем меры.

— Уже пожаловалась… Андрею.

— А он? Помог?

— Обещал.

— Это хорошо, — проговорил Пафнутьев. — Обещания надо выполнять. Я ему напомню.

— Напомните, Павел Николаевич. Ему о многом надо напоминать. И, как я понимаю, постоянно. Или не делать этого вовсе.

— У вас нелады? — удивился Пафнутьев. — Это меня радует.

— Почему? — удивилась Вика, и он, кажется, увидел ее широко раскрытые от изумления глаза.

— У меня появляются шансы.

— Не надо мне пудрить мозги, Павел Николаевич! Ваши шансы всегда были достаточно высоки, чтобы отшить кого угодно. И я вам сказала об этом открытым текстом в первую же нашу встречу. Забыли?

— Не то чтобы забыл… Не придал должного значения. Оробел. Подумал — шутит девочка.

— Я никогда не шучу, — отчеканила Вика. — С мужчинами.

— И правильно делаешь. Они шуток не понимают.

— Они и прямые слова понимают далеко не всегда.

— Исправлюсь, — заверил Пафнутьев, мучительно размышляя о том, что в их разговоре шутка, а что объяснение в любви. И холодок, тревожный холодок молодости пробежал по его душе, вызывая те чувства, ради которых, собственно, и стоит жить. — До скорой встречи, Вика, — обычной своей скороговоркой поспешил попрощаться Пафнутьев, осознав вдруг, что дальше продолжать этот разговор он не готов, потому что закончиться он мог только одним — розами. С букетом красных роз должен был явиться Пафнутьев к Вике сегодняшним же вечером, если бы их разговор продлился еще минуту-вторую. А это разрушило бы его сегодняшнее состояние, которое он ценил в себе больше всего на свете. Это была сохранившаяся с мальчишеских времен способность отрешиться от дел, от будничных забот, впасть в необязательное настроение, когда ничто не вызывает гнева, ярости, страха. В таких случаях хотелось одного — сидеть, откинувшись в кресле, снисходительно улыбаясь миру и всем его проблемам.

Но это было и наиболее опасное состояние для окружающих, потому что в такие часы Пафнутьев начисто отметал служебную почтительность, терял всякую способность произносить слова щадящие и двусмысленные. Он просто и ясно говорил то, что думал, делился самыми неуместными своими мыслями. Позвони ему сейчас Сысцов, Халандовский, та же Таня — со всеми он разговаривал бы одинаково — с ленцой, терпением и откровенной снисходительностью.

Да, в опасное состояние впал Пафнутьев. Такое состояние напоминало ему давние времена, когда он был молод, глуп и влюблен, когда только искренность имела право на существование, когда только искренность он позволял себе в отношениях с девушками и с друзьями. Это и тогда приводило к частым осложнениям, а уж сейчас, в наше время, в его должности быть искренним равнозначно проявлению хамства, самонадеянности, полнейшей беспардонности.

Пафнутьев это знал. И улыбался, глядя в диск телефона и пытаясь угадать, кто нарвется на это его настроение. И действительно, телефонный звонок не заставил себя ждать.

— Слушаю, — вкрадчиво сказал Пафнутьев.

— Это я, — ответил мужской голос, негромкий и ломкий, как у подростка. И еще была в этом голосе подростковая неуверенность, готовность тут же оборвать разговор и исчезнуть. — Вы меня узнаете?

— Конечно, — Пафнутьев сразу узнал голос своего самого верного и надежного стукача Ковеленова. Они здоровались, разговаривали и прощались, не называя друг друга по имени. Предосторожность не больно хитрая, но от глупой случайности предохраняла. Подслушанный разговор для постороннего или больно уж любопытного уха мало что мог дать. Для постороннего человека это была пустая болтовня двух не очень умных людей, которые не знали, чем заняться. Даже оставаясь в кабинете один, Пафнутьев не нарушал этого правила и говорил слова незначащие, пустоватые. — Рад тебя слышать.

— Мне тоже приятно… Рабочее время кончилось, но я подумал, вдруг повезет, вдруг застану. — Ковеленов явно тянул резину, и Пафнутьев догадался — тот звонит из автомата, и кто-то стоит рядом.

— Откуда звонишь?

— Тут рядом гостиница «Интурист»… По всему городу ни одного работающего автомата — все выворочено, разгромлено, разграблено… А этот работает, причем от рублевых монет… Я сначала бросил пятнадцатикопеечную монету — не сработало. Потом жетон бросил… Представляете, за двести рублей купил жетон, не сработал…

— Рядом люди? — спросил Пафнутьев, устав слушать это бесконечное переливание из пустого в порожнее.

— Один… Не знаю даже, чего хочет… Настырный какой-то… Я почему звоню, может, в ресторан заглянуть? Тут на втором этаже гостиницы неплохой ресторан есть… Дорогой, но зато и условия…

— Думаешь, стоит? — насторожился Пафнутьев.

— Я бы заглянул на вашем месте.

— Он там? — прямо спросил Пафнутьев.

— Он или очень на него похожий… Так мне кажется. Проведена большая работа, и вот… я здесь.

— Он тебя не засек?

— Нет. Тут и водочка на разлив, и бутербродик неплохой могут сделать, блюдо не обязательно заказывать… Полное блюдо тысяч в двадцать влетит… При наших с вами доходах это полное разорение.

— Скромничаешь, — усмехнулся Пафнутьев, чувствуя, как уходит из него расслабленное состояние души. Не прекращая разговора, он взглянул на сейф, вынул из кармана ключ, еще не подумав о том, зачем он это делает, — расстегнул полы пиджака. Через минуту он снимет его и влезет в упряжь ремней кобуры. — Он там один?

— С ребятами.

— Их много?

— Три-четыре…

— Пока, — сказал Пафнутьев и положил трубку. Он представил себе, как в эти самые секунды выходит из-под телефонного козырька Ковеленов с непокрытой головой и намокшими волосами, как он, подняв куцый воротник плаща и сунув руки в карманы, ссутулившись, удаляется по улице под мелким осенним дождем. И отражается в мокром асфальте его серая, неприметная фигура, и растворяется, растворяется среди прохожих, среди домов, луж, деревьев. Проводив его мысленно и как бы попрощавшись с ним, Пафнутьев снова потянулся к телефону, набрал номер, который помнил наизусть. — Шаланда?

— Майор Шаланда, — поправил его собеседник.

— Тем более. Майор-то мне и нужен.

— Бери меня, я вся твоя, — пошутил Шаланда.

— Ты не хочешь повидаться с тем типом?

— Хочу! — быстро ответил Шаланда, сразу поняв, о ком идет речь. — Неужели взял?

— Нет, но если поможешь со своими ребятами…

— Я закрываю отделение на ключ, беру с собой всех, включая уборщицу, каждому вручаю по автомату Калашникова! И плотными рядами движемся в указанном тобой направлении, дорогой Павел Николаевич! — отчеканил Шаланда одним духом.

— Не так круто, но что-то похожее тебе придется сделать. Гостиница «Интурист», второй этаж, ресторан…

— Он там? — выдохнул Шаланда так, словно и сам боялся поверить в такую счастливую возможность.

— Надеюсь. Я буду там через пятнадцать минут.

— Я тоже, — заверил Шаланда, и в трубке раздались частые, как удары шаландовского сердца, гудки. Казалось, даже телефон передает его радостное возбуждение, нетерпение побыстрее захватить наглеца, который так покуражился не только над ним самим, но и над руководимым им отделением.

Пафнутьев перед выходом из кабинета окинул себя взглядом. Серый костюм, красноватый галстук, более или менее приличные туфли — в таком наряде его все-таки должны были пропустить в ресторан «Интуриста».

В этот день дежурил Андрей, и Пафнутьев был благодарен судьбе за это небольшое подспорье — идти на столь чреватое предприятие все-таки спокойнее, имея рядом надежного бойца.

— Привет, — бросил Пафнутьев, падая на сиденье рядом с Андреем. — Гостиница «Интурист».

— Что-то важное? — Андрей заметил кобуру под мышкой у Пафнутьева. — Опасное? Срочное? — Пока он задавал вопросы, «Волга» выехала со двора и уже мчалась по улицам города.

— Всего понемногу, — ответил Пафнутьев.

— Мне оставаться в машине?

— Пошли со мной.

— Что-то прихватить?

— Ты хорош и сам по себе… С Викой разговаривал, — вспомнил Пафнутьев. — Жаловалась… Кто-то ее обижает. Не рассказывала?

— Один тип, сосед… Чуть не изнасиловал в лифте.

— Даже так? — удивился Пафнутьев. — И что же, мы не можем ей помочь?

— Разберусь, — Андрей неотрывно смотрел на дорогу, но Пафнутьев заметил, как дрогнули его желваки. — Я как-то уже поговорил с ним… Хорошо поговорил, — сказал Андрей. — Он не внял. Его просто надо лишить возможности поступать так в будущем. В лифте или в другом месте.

— Помочь? — спросил Пафнутьев.

— Не надо.

— Не забудешь?

— У меня не так уж и много дел, Павел Николаевич.

— Приехали, — удовлетворенно проговорил Пафнутьев и поправил ремни под пиджаком.

Закрыв машину, они быстро прошли к гостинице, пересекли небольшую площадь перед входом, поднялись по ступенькам. Швейцар, ставший было на их пути, взглянув в лицо Пафнутьеву, тут же отошел в сторону. Пафнутьев попросту не заметил его, не обратил внимания на попытку остановить их.

— Наша задача? — спросил Андрей.

— Если повезет — взять одного человека.

— Каков он? — Андрей спрашивал со спокойным выражением лица. Ничто не тревожило его слишком уж сильно, ничто не выводило из себя, не было у него каких-то желаний, которые бы заставляли метаться, суетиться, терять самообладание. Похоже, общение с китайцем наложило на него отпечаток не только физический.

— Каков он? — переспросил Пафнутьев, поднимаясь по широкой полукруглой лестнице на второй этаж. Лестница была устелена ковровой дорожкой. Их шаги были бесшумны, мягки и от этого казались неотвратимыми. — Постараюсь объяснить… — Пафнутьев остановился у пальмы — она появилась здесь совсем недавно и наверняка подняла стоимость всех услуг гостиницы. — Человек вроде бы южного типа… Кавказ, Средняя Азия… Что-то так. Рост небольшой. Предпочитает темные цвета одежды. Плечи широкие, волосы короткие черные. Лицо не назовешь приветливым. Некоторые употребляют слово «угрюмое». Возраст — до тридцати. Возможно, левша.

— Знакомая фигура вырисовывается, Павел Николаевич, — озадаченно проговорил Андрей. — У меня такое впечатление, что я встречал этого человека, причем совсем недавно. И есть намерение повидать его снова. И повод есть.

Они постояли перед широкими стеклянными дверями, осматриваясь, вживаясь в новые условия. Ресторан был почти пуст, видимо, наполнялся он попозже, когда состоятельные люди города, потеряв надежду потратить деньги еще где-либо, устремлялись сюда.

— Ну что ж, вперед, — сказал Пафнутьев и первым шагнул к стеклянным дверям. Хитрая электроника услужливо распахнула двери при одном только его приближении, и Пафнутьев, а следом за ним и Андрей ступили на ковровое покрытие зала. — Вот к нам торопится мой давний знакомый, — усмехнулся Пафнутьев, увидев заскользившего между столиками официанта. — За ним небольшой должок, так что ему даже приятно будет выручить нас.

На официанте был черный фрак, белоснежная рубашка и белая бабочка, придававшая всему его облику торжественность и даже некоторую богемность. Но основное впечатление производила физиономия официанта — донельзя плутоватая, если не откровенно блудливая. На его улыбку, в которой читались почтительность, и понимание ваших слабостей, и сочувствие к ним, не откликнуться было невозможно.

— Кого я вижу! — радостно закричал официант, разведя руки в стороны и тут же опустив их, смутившись собственного радушия. Не принято было здесь так явно выражать свои чувства, да и вспомнил, похоже, официант, что с Пафнутьевым его связывают не только дружеские воспоминания.

— Да, это я, — скромно подтвердил Пафнутьев.

— Одна, только одна у меня надежда в жизни, дорогой Павел Николаевич, — продолжал официант, и улыбка на его помятой лысоватой зализанной физиономии становилась то горестно-безутешной, то в ней вдруг действительно вспыхивала надежда.

— Если надежда одна, то ее нетрудно исполнить! — усмехнулся Пафнутьев.

— Да! Конечно! А заключается она в том, что вы пришли со своим юным другом не по делу! Что пришли вы насладиться отдыхом, кушаньями и напитками! Что пришли вы повидать своего старого друга и вашего покорного слугу!

— Боже, до чего изысканно ты стал выражаться, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — Аж противно, Жора.

— Но я могу надеяться? — И выражение лица официанта стало настолько плутоватым, что все предыдущие гримасы померкли, как слабые и невыразительные.

— Надежды юношей питают, — ответил Пафнутьев.

— Понял, — официант учтиво склонил голову. — Где желаете приземлиться?

Зал был почти пуст, вечерние посетители только начинали собираться, и Пафнутьев, окинув взглядом пространство ресторана, высмотрел в дальнем углу небольшую компанию человек из трех-четырех.

— Нам с молодым человеком надо немного поговорить, — произнес он с растерянностью в голосе. — Может быть, найдется местечко где-нибудь… Чтобы и народу было поменьше, и музыка не так грохотала?

— Вы отстали от жизни, Павел Николаевич. Музыка в нашем заведении давно не грохочет. Она играет настолько тихо, настолько нежно, — официант всем своим блудливым лицом подмигнул Андрею, решив, что тот лучше его поймет, — как шепот любимой девушки на рассвете.

— А как они шепчут на рассвете? — поинтересовался Пафнутьев.

— С легкой хрипотцой, — не задумываясь, ответил официант.

— Почему с хрипотцой?

— От усталости.

— Да? — Пафнутьев задумался, попытавшись осмыслить все услышанное. — Что же произошло с вашей музыкой?

— Изменился контингент, — значительно произнес официант, довольный тем, что у него с первого раза получилось столь заковыристое слово. — Мальчики и девочки, желающие потрястись в экстазе и побалдеть в объятиях друг друга… Их больше здесь нет. Они отправились в другие места, где подешевле. Сюда приходят люди пошептаться. И вовсе даже не о любви.

— О чем же они шепчутся?

— О деньгах.

— А чего о них шептаться?

— Чтобы плодились. Все как у людей… Люди тоже пошепчутся-пошепчутся, а потом, глядишь, и ребеночек родится.

— Все понял, — кивнул Пафнутьев. — И кто же приходит шептаться? Я имею в виду общих знакомых.

— О, Павел Николаевич! — Физиономия официанта расплылась в улыбке. — Вы знаете об этом лучше меня. А я… Вряд ли мне стоит трепаться об этом… Нынче так трудно найти приличное место… Пусть это будет маленькой профессиональной тайной.

— Нашей общей тайной. — Пафнутьев поднял вверх указательный палец.

— Как скажете, Павел Николаевич, — поскучнел официант. — Как скажете. Но это требует более подробного обсуждения.

— Обсудим.

— Как-нибудь, — успел вставить официант, давая понять, что он не готов сию минуту говорить на столь щекотливые темы.

— Договорились, — вбил Пафнутьев последний гвоздь в их договоренность. — А теперь, Жора, посади нас, будь добр, в какой-нибудь дальний угол… Вон там, например, — Пафнутьев указал в конец зала, где уже сидели несколько человек в красноватом полумраке.

— Вообще-то все столики там уже расписаны… Но если вы уложитесь в час-полтора, то…

— Уложимся.

— Хорошо. Прошу следовать за мной. — Официант хитровато подмигнул Пафнутьеву — дескать, и мы можем при случае ввернуть в разговор рискованное словечко из вашего, Павел Николаевич, набора.

— Слушаюсь, — подыграл ему Пафнутьев.

Они сели за маленький столик, официант положил перед ними меню, смахнул невидимые крошки, сделал любезное движение рукой, приглашая отдаться его гостеприимству, и удалился, заверив, что через пять минут подойдет.

— Осваивайтесь пока. — На этот раз он подмигнул обоим — и Андрею, и Пафнутьеву. Похоже, он не мог произнести ни единого слова без того, чтобы как-то не подкрепить его гримасой. Пафнутьев сел лицом к компании молодых людей, Андрей расположился к ним боком — вроде и не интересуется ими, но все видит и ко всему готов. Сесть к ним спиной он не пожелал. Да и китаец Чан, его учитель и наставник, вряд ли одобрил бы такое легкомыслие.

Пафнутьев присмотрелся к компании, сидевшей от него в нескольких шагах. У самого крупного из них, в легком лиловом пиджаке, волосы были забраны в пучок на затылке. Другие были одеты менее экзотично, в основном в темное. Компания выглядела достаточно молодой, вряд ли кому-нибудь было больше тридцати. Пафнутьев сразу выделил черноволосого парня, сидевшего у стены. В разговоре не участвовал, медленно жевал жвачку, смотрел перед собой не то сонно, не то безразлично. Он провожал взглядами официантов, передвигающихся по залу, осматривал редких посетителей, изредка взглядывал на приятелей.

Пафнутьев напустил на себя такое дремучее выражение сонливости, туповатости, что парень, несколько раз скользнув взглядом по его лицу, равнодушно отворачивался. Пафнутьев сидел как человек, помотавшийся целый день по городу и мечтающий только об одном — пропустить стаканчик водки, зажевать чем-нибудь подешевле и отчалить восвояси.

Подошел официант, заговорщицки подмигнул и поставил перед Пафнутьевым и Андреем бутылку водки, щедрый салат из отборных красных помидоров, залитых сметаной, тарелку с тонко нарезанным холодным мясом и маленькую вазочку с хреном.

— Не понял? — Пафнутьев поднял глаза.

— Не надо, Павел Николаевич, так на меня смотреть, — официант подмигнул — дескать, все и так ясно. — Я же не советую вам, как надо вести себя в собственном кабинете? И меня не надо учить. Этот скромный знак внимания позволит и мне, и вам чувствовать себя несколько увереннее. Я-то, право же, я даже растерялся, когда вас увидел… Вот эти ребята, — официант понизил голос, — только что сделали заказ на триста тысяч рублей. Я их немного знаю, они бывают здесь… Так вот, этот их заказ — только начало. Сумма наверняка удвоится.

— Круто, — Пафнутьев бросил осторожный взгляд в сторону соседнего столика. — И часто?

— Бывает.

— В этом же составе?

— По-разному.

— Уходят… без посторонней помощи?

— Они всегда в норме.

— Женщины?

— Никогда.

— Купюры?

— Самые крупные.

— Чаевые?

— Когда как, — неопределенно протянул официант, не желая говорить на столь деликатную тему.

— Ну что ж, — не стал продолжать Пафнутьев. — В чужой монастырь со своим уставом не ходят, верно?

— Совершенно с вами согласен, — расплылся в улыбке официант. — Очень умные слова вы произнесли, Павел Николаевич. И к тому же уместные.

— Стараюсь, — усмехнулся Пафнутьев, свинчивая с бутылки золотистую пробку.

— Приятного аппетита. — И официант, подмигнув на прощание Андрею, дескать, уломали мы твоего приятеля, пятясь, отошел на несколько шагов и только там, на расстоянии, решился повернуться к гостям спиной.

Выпить Пафнутьев не успел.

Из-за соседнего столика поднялся парень в темном пиджаке, подойдя к ним, отодвинул свободный стул и сел, внимательно глядя Андрею в глаза. Андрей спокойно, как только что на официанта, смотрел на незваного гостя.

— Мы встречались, да? — спросил парень.

— Может быть.

— Совсем недавно, да?

— Смотря что иметь в виду.

— Слова разные говорили, да? Обидные слова говорили, да? И вот встретились. — Парень словно бы через силу улыбнулся, раздвинув серые губы и показав редковатые низенькие зубы. — Радостная встреча, да? Ты с другом, я с друзьями…

Пафнутьев сразу понял, что разговор получается далеко не дружественный. Прикинул складывающееся положение — двое против четырех… Случай не самый худший. Невозмутимо налив водку в две рюмки, бутылку поставил рядом с собой.

— Об этом человеке, Павел Николаевич, Вика вам рассказывала.

— Да? — поднял брови Пафнутьев. — А что она о нем рассказывала?

— О том, как они в лифте повстречались.

— Да? — Удивление Пафнутьева на этот раз было более искренним и заинтересованным. — Надо же, — он внимательно посмотрел на парня. — Ишь ты…

Андрей взял вилку, взял нож и принялся невозмутимо накладывать в тарелку мясо. Потом, отложив вилку, ножом подцепил щедрую порцию хрена.

— Амоном его зовут. Он не виноват — папа с мамой так его назвали… Амон, — пояснил Андрей.

— Красивое имя, — поддержал разговор Пафнутьев. — Что-то мне недавно о нем рассказывали…

— Кушать хочешь, да? — Амон не отставал от Андрея. — Аппетит? — Он задавал вопросы, постепенно подбираясь к решительным действиям.

— Да. Аппетит.

— Меня не помнишь?

— Помню.

— Извиниться не хочешь?

— Извини, дорогой… У нас тут разговор… Когда понадобишься, позовем. А сейчас иди к себе, иди, дорогой. — Андрей не торопясь жевал, говорил с паузами, прекрасно видя, как забегали желваки под ушами Амона. И ясно понимая в то же время, что чем злее и безрассуднее Амон, тем легче с ним справиться.

— Амон, — позвали из-за соседнего столика. — Иди к нам, мы тут скучаем без тебя, — приятели забеспокоились, зная взрывной характер Амона.

— Помнишь, как назвал меня? — спросил он, разжигая в себе обиду, раззадоривая себя, вспоминая свой позор.

— Помню, — кивнул Андрей. — Я назвал тебя козлом. Вонючим козлом. Может быть, ты не такой уж и вонючий, может быть, есть козлы и более вонючие… Но то, что ты козел… Это уж точно. Пришел за чужой стол, тебя сюда никто не звал, устраиваешь какие-то разборки… У нас тут так себя не ведут. Может быть, на ваших козлиных пастбищах так принято, так привыкли, но здесь, в нашем городе, все по-другому…

Не успел Андрей договорить свои прочувствованные слова, не успел и Пафнутьев выпить глотка водки, как терпение Амона кончилось и он, откинувшись назад, опрокинул их столик навзничь. Пафнутьев остался сидеть с рюмкой и вилкой, на которой празднично светился свежим срезом помидор, а Андрей остался сидеть с вилкой в одной руке и ножом в другой. Он с улыбкой смотрел на Амона — тот отпрыгнул в сторону и, сжав в руке нож, ожидал ответных действий. Но на него никто не нападал. Насмешливо поглядывал Андрей, Пафнутьев тоже не выражал никакого беспокойства. Единственное, что изменилось, — на его лице появилась легкая заинтересованность: что это за странный тип такой подсел к ним нежданно-негаданно?

— Вот видите, Павел Николаевич, как ведут себя вонючие козлы, попадая с родных гор на равнинную местность. — Андрей хорошо понимал, что не просто произносит слова оскорбительные, это был удар, вполне сравнимый с ударом физическим, он лишал противника разума и осторожности. И действительно, с побелевшим, перекошенным лицом, Амон бросился вперед.

Но то, что произошло дальше, выглядело странно. Андрею каким-то образом удалось уклониться от столкновения — он опрокинулся назад, но так, что снова оказался на ногах, а взбешенный Амон со всего разгона налетел на торчащие ножки опрокинутого стула. И снова повторилось прежнее положение — Андрей невозмутимо стоит на ногах, а Амон, запутавшись в скатерти, ворочается у его ног. Андрей шагнул к соседнему столику, положил вилку и нож, которые все еще держал в руках, потом медленно, мучительно медленно, как показалось Пафнутьеву, взял из стаканчика салфетку, вытер рот, пальцы и, скомкав ее, бросил на все еще лежавшего на полу Амона.

Это тоже был удар.

И разум, постепенно возвращавшийся к Амону, снова покинул его. На этот раз он шел медленнее, сжимая в руке выкидной нож, в левой руке, как заметил Пафнутьев, в левой руке, в левой, повторял он про себя, не столько опасаясь ножа, сколько радуясь, что все совпало, состыковалось и все сошлось вот здесь, в этом ресторане, и что где-то уже несется со своими ребятами майор Шаланда и все идет далеко не самым худшим образом. И не столько из желания обезопасить себя и Андрея, сколько из озорства и шалости, Пафнутьев, воспользовавшись тем, что Амон не обращал на него внимания, что есть силы поддал его под зад массивным своим ботинком. Небольшого по росту Амона этот удар, кажется, даже подбросил в воздух, он вскрикнул не то от боли, не то от неожиданности, повернулся к Пафнутьеву, но тут уж не упустил возможности Андрей и коротким жестким ударом ладони чуть пониже затылка свалил противника на пол.

Только сейчас приятели Амона словно вышли из оцепенения, вскочили, стали полукругом вокруг Пафнутьева и Андрея, но броситься в открытую не решались, видя, как легко расправились с их неустрашимым и безжалостным Амоном, главной ударной силой. Андрей и Пафнутьев не могли оглянуться, но чувствовали, что за спинами у входа в зал происходят какие-то события, хорошие для них события, потому что ребята, так решительно было на них двинувшиеся, вдруг замялись, глянули друг на друга и отступили.

— Сматываемся, — сказал длинный, с пучком волос на затылке. Он наклонился над Амоном, пытаясь поднять его, но Пафнутьев решительно вмешался.

— Не надо, — сказал он. — Этот останется с нами.

— Что?! — заорал детина. — Отвали, папаша, пока цел! Отвали, говорю!

— Он останется здесь. И вы тоже никуда не сматываетесь…

Их спор оборвал Амон. Он пришел в себя после удара, легко, как кошка, вскочил и тут же с перекошенным лицом бросился на Пафнутьева. Но то ли все происшедшее лишило его осторожности, то ли он попросту еще не пришел в себя, но Пафнутьев простым, но очень убедительным ударом в челюсть в очередной раз свалил Амона на пол. А после этого, воспользовавшись растерянностью длинноволосого, Пафнутьев ткнул его кулаком под дых, справедливо рассудив, что до челюсти ему не дотянуться. Парень согнулся пополам, а Андрей, перешагнув через лежащего Амона, уложил здоровяка все тем же коротким ударом по шее. Остальные двое замерли в нерешительности — теперь противников было поровну.

— Козлы! — вдруг прозвучал в наступившей тишине негромкий голос Андрея. — Ах вы, козлы. — И он сделал шаг вперед, второй шаг. — Да я вас сейчас размажу по этим стенам! Я вас просто размажу, как манную кашу!

Парни дрогнули, отступили, и только тогда Пафнутьев решился оглянуться назад — через зал быстро и решительно шагал майор Шаланда, а за ним торопились несколько милиционеров из его отделения.

— Ну вот это другое дело, — пробормотал Пафнутьев устало. — Я так и думал — Шаланда не подведет.

— Никому не расходиться! — командовал Шаланда. — Всем оставаться на месте. К стене! Быстро к стене! Руки на стену! Ребята, — обернулся он к своим, — обыскать. А где этот шибздик? — повернулся он к Пафнутьеву.

— Отдыхает, — Пафнутьев ткнул ногой лежавшего в нокауте Амона. — Он?

Шаланда подошел, взял Амона за одежду на груди, приподнял с пола и бросил. Амон с трудом открыл мутные глаза. Что-то пробормотал…

— Здравствуй, дорогой, — ласково проговорил Шаланда. — Как поживаешь?

Андрей молча подошел к Амону и, чуть отодвинув плечом Шаланду, защелкнул наручники на суховатых запястьях Амона. Тот лишь чуть заметно улыбнулся.

Пафнутьев почувствовал, что кто-то настойчиво дергает его сзади за рукав. Он оглянулся — это был плутоватый официант. Но теперь в его глазах не было ни плутовства, ни желания подмигивать. Он был напуган, бледен, веко его чуть подергивалось.

— Отойдем в сторонку, Павел Николаевич… Я вот что хочу тебе сказать. — Официант даже не заметил, как в волнении перешел на «ты». — Это очень крутые ребята. Я немного с ними знаком, я это знаю наверняка…

— Я тоже, — Пафнутьев успокаивающе похлопал официанта по руке.

— За ними водится многое…

— Знаю, Жора.

— Да? Но если вы их взяли… Неужели другие времена настали, Павел Николаевич?

— А ты этого еще не понял?

— Не знаю, не знаю… Их больше, чем ты думаешь, Павел Николаевич… Их далеко не четверо.

— А сколько?

— На десять умножать не стоит, а вот утроить можно спокойно.

Пафнутьев лишь махнул рукой, порываясь оставить официанта и присоединиться к Шаланде.

— Павел Николаевич, ты должен знать… Я видел их в обществе очень влиятельных людей.

— Догадываюсь даже, с кем именно… Что же теперь делать? Семь бед — один ответ. Спасибо за прекрасный вечер. Стоимость угощения запиши на этих козлов.

— Нет, Павел Николаевич… Я уж лучше из своего кармана.

— Что так?

— Очень опасные ребята. Особенно тот маленький, которого твой друг отделал. Его все боятся. Его даже свои опасаются. Был случай — своего пырнул. У меня такое ощущение, что он самого себя может зарезать от злости.

— Разберемся. — И Пафнутьев пошел помочь Андрею отвести упирающегося Амона в машину. Шаланда со своими ребятами занялись остальными.

* * *

…Хорошо это или плохо, но, наверное, в жизни каждого человека неизбежно наступает момент, когда новое знакомство уже не приносит ничего нового. Смотришь на человека, слушаешь, всматриваешься в лицо и понимаешь — было. Это уже было. Все уже знакомо настолько, что ты можешь без труда предугадать то, что будет дальше, какой кандибобер выкинет этот человек, в какую пакость скатится, какое великодушие его может невзначай посетить. А он, бедолага, полагает себя единственным в мире, необычным, значительным, непредсказуемым, а он, бедолага, строит глазки, произносит слова, принимает позы, ждет восторга и умиления. И надо ли удивляться, что человек, который по долгу службы ежедневно общается с десятками людей, и не просто общается, а стремится вывернуть их наизнанку, узнать о них самое главное, то, что они и сами от себя скрывают, этот человек уверенно предсказывает нравственные изъяны по форме ногтей, невидимые физические недостатки — по цвету кожи, форме носа, может догадываться о половых устремлениях человека по форме его губ или подбородка…

Да, речь о Пафнутьеве.

Водилась и за ним такая слабость или, вернее будет сказать — сила. Случалось — смотрит Пафнутьев на девушку в троллейбусе, любуется изысканным цветом кожи, чувственными губами, густыми волосами, аристократическим профилем и вдруг понимает — у нее совсем неважные зубы. Чтобы проверить себя, произносил какие-то глупые слова, вынуждая девушку улыбнуться. И с грустью убеждался — все так и есть.

Так вот Пафнутьев…

Глядя на сидящего перед ним Амона, всматриваясь в его сероватое, обтянутое тонкой кожей лицо, на его руки, сцепленные наручниками, встречаясь с ним взглядом, он уже хорошо представлял себе этого человека. Мясник? Да, этот может быть мясником. Сильный, непритязательный, выносливый, хорошо переносит лишения и боль, но совершенно не переносит малейшего оскорбления или пренебрежения. Болезненная гордыня, замешанная на какой-то неполноценности. Да, в нем явственно просматривается изъян, о котором он, возможно, и сам не догадывается. Женщины? Да, скорее всего, у него с женщинами получается далеко не все и далеко не всегда. Но это не физический недостаток, это следствие образа жизни и отношения к женщинам. Он не ждет от них помощи, полагая, что брать их можно только силой, только решимостью и мужественностью. И то, что произошло в лифте, — болезненное проявление этого комплекса. Скорее всего, происшедшее — это все, на что он был способен, подумал Пафнутьев. Иначе все могло кончиться далеко не столь благополучно…

Конечно, он и сам не знает, какие скрыты в нем комплексы, что им движет в том или другом случае. А скажи ему — не поверит, озлобится, впадет в привычную ярость. Это привычная, естественная его реакция на все, чего не понимает, с чем не согласен, что ему попросту недоступно. Девушка, равнодушно прошедшая мимо, вызывает бешенство, человек, оказавшийся сильнее, бросает в злобную дрожь, и Пафнутьев вызывает в нем столь невыносимую ненависть, что Амон не может ее даже скрыть или не считает нужным скрывать, упиваясь чувством, которое затопило сейчас все его существо. И Дубовик со своим проникновенным голосом, с налитым неукротимой жизненной силой носом, со своей милой гнусавинкой вызывает в нем настолько явное неприятие, что Амон даже отворачивается, чтобы не видеть этого человека, чтобы по возможности даже не слышать его.

Допрос вел Дубовик, а Пафнутьев, как начальник отдела, человек, принимавший участие в задержании, сидел в сторонке и, закинув ногу на ногу, слушал. Он не вмешивался в допрос, даже когда в чем-то не соглашался с Дубовиком, понимая, что главное сейчас даже не то, что скажет Амон, важно, как он себя ведет. А вел он себя вызывающе. Нет, он не дерзил, не хамил, не позволял себе каких-то рискованных шуточек, нет. Он тянул время, поглядывая на телефон, откровенно давая понять, откуда ждет избавления. Да, он ждал звонка, который избавит его от унизительного общества, прервет унизительный допрос, позволит уйти из этого заведения, унизительного для настоящего мужчины.

— Вас задержали в ресторане? — гнусавил Дубовик.

— Конечно, дорогой. Твой друг и задержал, — он кивнул на Пафнутьева.

— Надо составить протокол, — бормотал вроде про себя Дубовик, обкладываясь бланками.

— Составляй, дорогой, составляй. Все, что нужно, делай, чтобы начальник был доволен.

Амон сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув перед собой ноги. Поза вызывающая, но Пафнутьев не делал замечания, решив, что раскованная поза вызовет у Амона и внутреннюю расслабленность. Пусть почувствует какое-то там превосходство, неуязвимость, пусть все, что угодно, почувствует. Тем легче из него будут литься слова, тем скорее он скажет что-нибудь существенное. Люди невысокого умственного пошиба не могут удержаться от соблазна сказать о себе что-то значительное, возвышающее их над окружающими.

— Вы были не один? С друзьями? — спросил Дубовик, склонив голову к плечу и глядя на Амона даже с некоторой угодливостью, с желанием задать ему приятный вопрос.

— Какие друзья? — Амон передернул плечами. — Подсел к ребятам, они не возражали. Первый раз их видел.

— Но они так решительно бросились вас защищать… Совершенно незнакомого человека?

— Дорогой, ты не знаешь законов стола… Мы сидим вместе, за одним столом, мы уже братья. И если кто вмешается, он становится общим врагом.

— Вы подсели к Павлу Николаевичу, — Дубовик показал на Пафнутьева, — и к его другу… С ними вы тоже сделались братьями?

— Не надо меня путать, дорогой… Я подсел, чтобы задать несколько вопросов…

— И опрокинули столик?

— О! — Амон досадливо скривился. — Чего не бывает в ресторане! Ты что, не знаешь, как бывает, когда люди выпьют?

— Итак, вы утверждаете, что вас начали избивать? — уточнил Дубовик.

— Ну… Не так чтобы уж избивать, — даже при допросе Амон не мог признать, что кто-то его избивал. Драка — да, пусть будет драка. Но чтобы его, Амона, избивали в ресторане какие-то пьяницы?! — Начальник, что говоришь? Какие вопросы задаешь? Что случилось? Кто-то подрался в ресторане, я оказался замешанным… Какая беда? Штраф? Пожалуйста, возьми с меня штраф. Нужен стол? Будет хороший стол. В том же ресторане… Он виноват, я виноват, ты виноват… Все виноваты. Встретимся, обсудим наши обиды, выпьем и разойдемся. Зачем все эти протоколы, вопросы, допросы…

— Кури. — Дубовик придвинул к Амону пачку сигарет.

— Спасибо, не курю. Но ради тебя, начальник, закурю. Чего не сделаешь для хорошего человека!

— На что живешь, Амон? — неожиданно вмешался в разговор Пафнутьев.

— А, дорогой! Друзья помогают, земляки не забывают… Перебиваюсь кое-как.

— А друзья… Большие люди?

— Какие большие?! Совсем маленькие люди. Но если это настоящие друзья, значит, большие люди.

— Давно в городе?

— Неделю уже… Может, меньше. Совсем недавно.

— Раньше никогда здесь не был?

— Почему не был… Был. Когда приедешь, когда уедешь, разве запомнишь?

— Где живешь?

— Где придется! В гостинице удастся поселиться — хорошо. Добрый человек переночевать пустит — опять хорошо. Девушка-красавица полюбит на ночь — совсем хорошо.

— Жалуются на тебя девушки…

— Кто жалуется? — Глаза Амона прищурились.

— Есть такие… Нехорошо себя с девушками ведешь. Как по вашим законам должен поступить ее отец, брат, жених, если ее кто-то обидит?

— А, наши законы! Предрассудки, начальник! Чего не бывает между парнем и девушкой… Сегодня она плачет, завтра смеется. Все, что случается между мужчиной и женщиной, — только они могут разобраться. Все остальное неправда.

— Хорошие слова, — кивнул Пафнутьев.

— Отпускать меня надо, начальник.

— Рановато, — обронил Дубовик.

— А если… позвонят? Отпустишь?

— Смотря кто позвонит.

— Тогда ладно, тогда хорошо, — Амон улыбнулся, пустив дым в сторону Дубовика. Следователь писал протокол и не заметил этого. Но Пафнутьев все увидел и сразу почувствовал, как тяжело дрогнуло сердце, налились тяжестью руки. Подобного пренебрежения Пафнутьев не прощал никому, подобное он всегда замечал, даже когда нечто похожее происходило без злого умысла. Самое невинное пренебрежение заставляло его забывать о всякой служебной субординации. Этого вот дыма в лицо он не простил бы ни Анцыферову, ни Сысцову, а уж Амону…

— У нас есть несколько заявлений, — медленно проговорил Пафнутьев. — В некоторых упоминаетесь вы, Амон.

— Хорошие заявления?

— Неплохие. В одном говорится об убийстве при угоне машины, в другом о разгроме отделения милиции, в третьем о попытке изнасилования в лифте…

— А что произошло в лифте? — Амон выбрал самое невинное обвинение.

— Речь идет о вашей соседке…

— О, начальник! Мало ли где каких соседок приходится трахать за гостеприимство, за доброе отношение, за вкусный обед. — Амон посмотрел на Пафнутьева как бы свысока, прищурившись, — вот, дескать, как с вашими красотками разговариваю. — Лимон подаришь, она уж готова на что угодно. Банан гнилой с базара принесешь… Счастье девичье. Как-то пару гранатов подобрал у мусорного ящика… Поверишь, начальник, сколько ходил за девушкой — никакого успеха. Гранаты отдал — сама в постель потащила. Щедрость красит настоящего мужчину, верно, начальник?

Не стоило произносить Амону этих слов, ох, не стоило. Не знал он, простодушный, что наделал, какого зверя разбудил негромким своим голосом. Теперь перед ним сидел совсем не тот человек, который был всего минуту назад. Пафнутьев опустил голову, спрятав и от Амона, и от Дубовика свой взгляд. Некоторое время он молчал, сжав зубы и пытаясь совладать с собой, не дать выхода тому гневу, который распирал его изнутри. Дубовик уже сталкивался с чем-то похожим и сразу понял, что произошло, почему сник Пафнутьев — со стороны могло показаться, что тот действительно сник. И лишь усмехнулся про себя, удовлетворенно усмехнулся, потому что всегда радовался, когда ему удавалось видеть начальство в таком состоянии. Дубовик испытывал те же чувства, правда, были они не столь ярко выражены, не столь сильно приправлены гневом и страстью. Но чувства были те же, и Дубовик улыбнулся Амону сочувствующе, даже соболезнующе. Не ощутил Амон, не увидел, что потолок в кабинете затянуло тяжелыми тучами, не слышал, как громыхнуло у него над головой, как сверкнуло зловеще. Он все еще думал, что над ним ясное небо, и продолжал выпускать дым, усмехаться своим мыслям, своим наблюдениям над повадками местных красавиц.

— Соседка, говоришь? — Амон решил продолжить приятную для него тему. — А у нее как, с женским вопросом все в порядке? А то ведь некоторые такие фантазии сочиняют… У любого мужика член встанет от этих девичьих фантазий, а, начальник?

Пафнутьев облегченно усмехнулся.

Сомнения, колебания отпали.

— Вот ее заявление, — Пафнутьев положил тяжелую ладонь на несколько листков, лежащих перед ним. Это не было заявление Вики, она не успела его еще написать, Пафнутьев всего час назад узнал, что Амон — именно тот человек, который куражился над Викой в лифте. — Вот ее заявление, — повторил Пафнутьев. — Пригласим потерпевшую, проведем опознание… Соберем несколько человек, таких же корявеньких и гнилозубых, как ты, чтоб все были немного похожи… И предложим потерпевшей указать человека, который пытался изнасиловать ее в лифте.

— Я не пытался! — заорал Амон, которого унизили так спокойно, так между прочим, словно и не заметив этого. — Если я собираюсь кого-то трахнуть, то я трахаю!

— И на старуху бывает проруха, — развел руками Пафнутьев, чрезвычайно довольный своим ударом. — И кажется мне, что ты вообще слаб по этому делу.

— По какому делу?

— По мужскому.

— Не слаб, — обронил Амон. — Слово даю.

— Слово свое можешь запихнуть себе в штаны. Сзади. Только там ему и место, — нанес Пафнутьев еще один удар.

Амон не ответил, только сейчас начиная понимать, что атмосфера в кабинете изменилась. Он прищурившись смотрел на Пафнутьева, поигрывал желваками. Недокуренную сигарету выплюнул на пол. Дубовик с некоторым изумлением проследил за полетом окурка, склонил голову к плечу, словно пытаясь осмыслить увиденное.

— Напрасно, начальник, ты так говоришь, — наконец произнес Амон.

— Простоват, — усмехнулся Пафнутьев. — Не каждый день таких князей приходится допрашивать… Которые в лифте кончают при виде юбки.

— Не надо, начальник, — уже, кажется, попросил Амон. — А то я за себя не отвечаю.

— А тебе и не надо отвечать. За тебя сейчас я отвечаю. Слушай меня, дорогой… Тебя взяли в ресторане, где ты затеял драку с представителем прокуратуры, то есть со мной. История с лифтом — это два. Есть люди, — Пафнутьев опять положил ладонь на листки, лежащие на столе, — есть люди, которые видели тебя при угоне машины. Там, во дворе, остался труп. Удар ножом нанесен сзади в спину. Козел вонючий, — вырвалось у Пафнутьева.

— Кто козел вонючий? — тихо спросил Амон.

— Убийца.

— А я тут при чем?

— Ни при чем. Ты же не козел? Или козел?

— Не надо, начальник. Прошу тебя — не надо.

— Это уже мне решать… Будем проводить опознание. Если тебя узнают… Плохи твои дела.

— О моих делах не надо думать. О своих лучше думай.

— С некоторых пор, Амон, твои дела — это мои дела.

— Звезду хочешь?

— Хочу. И вот он хочет, — Пафнутьев кивнул в сторону Дубовика. — И еще одно… Недавно произошла очень неприятная история в двенадцатом отделении милиции. Сбежал преступник. Очень опасный преступник. Перед этим нанес тяжкие телесные повреждения начальнику отделения майору Шаланде, другим сотрудникам. Нанесен большой материальный ущерб помещению. Оскорблена честь, достоинство офицера при исполнении служебного долга, — Пафнутьев сознательно заговорил казенными словами, понимая, что Амон лучше воспримет именно такие слова.

— А я при чем? — спросил Амон без прежнего напора, это Пафнутьев уловил сразу. — Что где случилось, и все на меня вешаешь?

— Сюда сейчас придет майор Шаланда… Он уже выздоровел, врачи разрешили ему выходить на улицу, вот с ним и поговори… При чем ты или ни при чем.

— А что там во дворе произошло? Машину угнали? — спросил Амон несколько фальшивым голосом — это ясно услышал Пафнутьев.

— Машина — ладно… Человека убили.

— Хорошего человека? — усмехнулся Амон.

— На глазах у его дочки… Дочке семь лет…

— Очень жаль, — произнес Амон.

— На месте преступления убийца оставил следы.

— Какие следы?

— Следы, которые позволяют твердо, обоснованно, документально сказать, кто именно убил.

— И кто же убил?

— Ты, Амон.

— И докажешь?

— Уже доказал.

— Мне докажи!

— Это в мои обязанности не входит. Главное — чтоб суд поверил. На вышку тянешь, Амон.

Амон откинулся на спинку стула, скованные наручниками руки лежали на коленях. Он долго смотрел в окно, потом взгляд его, ленивый и какой-то отсутствующий взгляд, скользнул вниз, на наручники, потом он быстро и как-то воровато взглянул на Дубовика, на Пафнутьева, лицо его слегка оживилось, как у человека, принявшего спасительное решение.

— Хорошо, начальник, — вздохнул Амон. — Поговорили, и ладно. Попугали немножко друг друга, обидели немножко… Миллион хочешь? Каждому из вас по миллиону? А?

— А что на него купишь, на миллион? — уныло спросил Дубовик, даже не подняв головы, не оторвав взгляда от бумаг, которые лежали перед ним.

— Да? — Амон посмотрел на Дубовика с уважением. — Но миллион, он и есть миллион.

— Колесо от машины, — обронил Дубовик.

— По костюмчику нам предлагают, — заметил Пафнутьев. — Правда, по хорошему костюмчику. Раньше такие костюмы стоили не меньше ста рублей.

— Хорошо, — тихо произнес Амон. — Если все закроете без следов… По машине. Даю слово.

— По какой машине? — спросил Пафнутьев, опасаясь, что дрогнет его голос при этом вопросе, что замолчит Амон, что-то почувствовав или испугавшись. Но голос не дрогнул, Амон ничего не заметил.

— По любой, — ответил он. — Выбирайте. Любая советская марка машины.

— Сколько же у тебя их, если можешь любую предложить?

— Мое дело. Сколько надо, столько и есть. — Амон горделиво вскинул голову.

Все-таки слишком много выплеснулось на него за два часа допроса, слишком много было перепадов в настроении, в обвинениях. И Амон уже не мог контролировать себя, осознавать — говорит ли он нечто оправдывающее его или усугубляющее подозрения следователей. Ему казалось, что он ведет выигрышный для себя торг, что он обводит вокруг пальца этих двух замухранных следователей, и не замечал, не замечал, простая душа, дитя гор, что только сейчас прозвучали самые важные вопросы. Два часа Пафнутьев не решался задать их, и вот надо же, Амон сам помог, предложив торг, предложив взятку. Своими неосторожными словами Амон подтвердил самые смелые предположения и подозрения. Конечно, не все слова лягут в протокол допроса, но работал магнитофон, и Пафнутьев в эти секунды искренне благодарил тех неведомых ему законодателей, которые позволили наконец магнитную запись считать документом, доказательством, уликой.

— Новая? — спросил Пафнутьев.

— Почти, — честно ответил Амон.

— Что значит почти? Сто тысяч пробега? Тридцать тысяч? Пять тысяч?

— Зачем сто… Десять, двадцать… Не больше.

— Пять! — с вызовом произнес Пафнутьев, не давая возможности Амону осознать суть торга, в котором он зашел слишком уж далеко, чтобы можно было на ходу, без раздумий осознать суть выскакивающих слов.

— Можно и пять, — поморщился Амон — слишком уж капризничал следователь. — Бери, начальник. Можно «девятку», «восьмерку»… «Семерка» тоже хорошая машина, — Амон улыбался по-свойски, полагая, что дело сделано, что наживку следователи заглотнули. Да и кто откажется от машины, если стоит она десяток миллионов.

— И «семерка» есть? — спросил Дубовик.

— Бери «девятку»! У «семерки» кресла высокие, девочку не положишь… Девочке неудобно будет лежать.

— Какая девочка, — покраснел Дубовик — нечасто ему, видимо, приходилось говорить на подобные темы.

А Пафнутьев понял другое — «семерки» почти не выпускались, и найти машину с пробегом в пять-десять тысяч километров было трудно. А «девятку» — проще, они шли с конвейера потоком.

— Но тогда полная «девятка», — выдвинул Пафнутьев новое условие. — «Девяносто девятая».

— Могу, — кивнул Амон. Он не сказал, что у него есть такая машина, не сказал, что знает человека, у которого есть такая машина, он сказал «могу». Это были слова не хозяина, это были слова угонщика.

— И мне «девятку», — напомнил о себе Дубовик. — Тоже полную.

— Будет, — кивнул Амон, не сознавая, что цена заломлена слишком высокая. Тем самым он подтвердил, что деньги для него значат не слишком много, что он вел счет не на рубли, а на машины.

— Не обманешь? — спросил Пафнутьев, чтобы не допускать перерыва, не дать Амону возможности спохватиться.

— Нет, начальник. Не обману.

— Как докажешь?

— Не знаю… Если обману, всегда можешь взять меня снова, верно?

— А если уедешь к себе, в свои горы, степи и долины?

— Не уеду. Мне здесь нравится.

— Машина с документами? — вставил вопрос Дубовик, подхватывая затею Пафнутьева — не давать передышки.

— Ты что же, документы не можешь себе сделать? — усмехнулся Амон. И это был вопрос угонщика. Он подтвердил, что его машины будут без документов, то есть ворованные.

— А ты можешь?

— Могу.

— Ну и сделай! — уже с вызовом сказал Дубовик, понимая, что допрос идет хорошо, что доказательства, пусть косвенные, получены, что причастность Амона к машинным делам установлена.

— И сделаю! — завелся Амон.

— Фальшивые?

— Зачем, начальник! — Амон уже не мог остановиться. — Зачем фальшивые? Настоящие. Только фотографию дай, остальное — мои проблемы.

Ответить Пафнутьев не успел — зазвонил телефон.

Трубку поднял Дубовик.

Послушал, склонив голову к плечу, выразительно посмотрел на Пафнутьева.

— Тебя. Он. — Дубовик показал пальцем в потолок.

— Слушаю, — настораживаясь, сказал Пафнутьев. Знал — не будет Анцыферов звонить по пустякам во время допроса, а о задержании Амона уже знала вся прокуратура.

— Зайди ко мне, — сказал Анцыферов холодновато и положил трубку.

Пафнутьев повертел трубку перед глазами, бросил взгляд на Амона — тот улыбался. «Анцыферов нервничает, — подумал Пафнутьев, — Амон улыбается, что-то затевается». Дубовик тоже почувствовал неладное, заерзал на стуле.

— Вы тут поторгуйтесь без меня, — сказал Пафнутьев, — а я скоро приду. Свидетели, наверно, подошли, — повернулся он к Дубовику. — Начинай опознание. И не тяни. Чем быстрее, тем лучше.

— А может, обойдемся без этих процедур, а, начальник? — приподнялся со стула Амон.

— Должны же мы подстраховаться, — усмехнулся Пафнутьев. — Не бойся, это не больно.

— Я боли не боюсь, — мрачно ответил Амон.

— А чего боишься?

— Ничего.

— Я тоже, — ответил Пафнутьев.

* * *

Анцыферов нервно ходил из угла в угол, изредка бросая придирчивые взгляды на самого себя в стеклах шкафов. Был он тщательно причесан, с четким пробором, из чего Пафнутьев заключил, что совсем недавно здесь была девочка из парикмахерской. Золотисто-вишневые томики Ленина из прокурорских шкафов были с позором изгнаны, снесены в сырые подвалы, а за стеклянными дверцами горками выросла брошюрочная шелуха нынешних вождей — как они шли по жизни, как презирали власть, которая поднимала их все выше и выше, как они тяготились ею, как стремились из роскошных поликлиник в районные медицинские забегаловки, описывали, насколько приятнее им было добираться на службу в потном месиве трамваев и троллейбусов, нежели в этих отвратительных правительственных «Чайках» с кондиционерами, барами, телевизорами и опять же ласковыми девочками на задних сиденьях…

И надо же, находились люди, которые верили.

Истеричные дамочки, потрясенные сексуальными прелестями новых вождей, готовы были бросаться на каждого, кто позволял себе усомниться, усмехнуться, вскинуть в недоумении бровь. И бросались. И царапались. И визжали, выплескивая на случайных, ни в чем не виновных попутчиков остатки нерастраченных в молодости чувств, неудовлетворенных срамных желаний и вожделений. Кстати, страсть к вождю — это и есть вожделение.

— Леонард! — простовато произнес Пафнутьев, едва возникнув на пороге. — У тебя потрясающая способность появляться в самый интимный момент. Мы все готовы были уже кончить, а тут твой звонок. Что происходит?

— Происходит, — кивнул Анцыферов, услышав лишь последние слова Пафнутьева. — Кто там у Дубовика?

— Задержали одну гниду поганую… Некий Амон. Думаю, что это тот самый…

— Это хорошо, — перебил его Анцыферов. — Это хорошо, Паша, что ты думаешь. Будем думать вместе.

— Тогда начинай думать ты. — Пафнутьев без приглашения сел, но не к приставному столику, нет, он позволил себе опуститься в кресло у книжного шкафа, сразу давая понять, что готов к разговору свободному, без жестких служебных ограничений. Пафнутьев сел в кресло в распахнутом пиджаке, верхняя пуговица рубашки у него всегда была расстегнута, а галстук всегда немного приспущен. Все это создавало впечатление легкости, непосредственности, а кроме того, Пафнутьев держался за такой вот стиль, зная, что это очень не нравится Анцыферову, у которого узел галстука неизменно подпирал острый кадык.

— Паша, — Анцыферов подошел и сел в соседнее кресло. — Паша, скажи, мы с тобой соратники?

— Да! — твердо ответил Пафнутьев. — Соратники по совместной борьбе с организованной преступностью.

— Я не о том, — поморщился Анцыферов с досадой. — Я хотел спросить о другом… Мы с тобой единомышленники?

— По гроб жизни! — заверил Пафнутьев и, кажется, даже выпучил от усердия глаза.

— Паша, — укоризненно протянул Анцыферов. — Остановись, прошу тебя. Все серьезнее, чем ты думаешь.

— Этого не может быть!

— Почему?

— Потому что я обо всем думаю чрезвычайно серьезно, — ответил Пафнутьев. И сколько Анцыферов ни всматривался в его глаза, он не заметил и тени улыбки.

— Ну хорошо… — Прокурор встал, прошелся по кабинету, зачем-то выглянул в окно, снова подсел к Пафнутьеву. — Этого… Как его… Амона… Паша, его надо выпустить.

— Не понял? — Пафнутьев откинулся на спинку кресла.

— Да, Паша, да.

— Почему?

— Потому, — ответил Анцыферов.

— Звучит убедительно… Он? — Пафнутьев указал пальцем в потолок.

— Да.

— И тверд в своем скромном пожелании?

— Как никогда.

— Дал сроки?

— Никаких сроков.

— Немедленно?

— Чем скорее, тем лучше.

— Для кого?

— Для всех нас. В конце концов, что за ним? Драка в ресторане? Штрафани его как следует, на полную катушку, и пусть катится ко всем чертям! Из города можно выпихнуть, карточку завести…

— Как на дворового хулигана?

— Вот именно. Как на невинного шалунишку.

— У этого шалунишки руки по локоть в крови.

— Есть доказательства?

— Будут, — слукавил Пафнутьев, не решившись сказать об отпечатках пальцев на куртке убитого, в отделении у Шаланды, и подумал — из сейфа документы надо срочно убрать, не то пропадут. — Будут, — повторил Пафнутьев.

— Вот когда будут, тогда и бери его, касатика. Тогда и сажай его в камеру смертников. А сейчас… Оформляй драку в ресторане и отпускай. Это важно для тебя ничуть не меньше, чем для меня. Грядут перемены, Паша.

— Как?! Опять?!

— Я же попросил тебя — кончай хохмить. Я говорю о переменах в нашей с тобой жизни. Как тебе этот кабинет? Нравится?

— Ничего помещение, — Пафнутьев окинул взглядом прокурорские апартаменты. — Зеркал маловато.

— Когда вселишься — добавишь.

— Неужели такое может быть? — захлебнулся Пафнутьев от счастья.

— К тому идет, Паша. И вот что я тебе еще скажу… Такие шансы в жизни случаются не слишком часто, можно сказать, что с каждым отдельным человеком они случаются только раз. Или сейчас, или никогда. Взгляни наверх… Там сидят люди, которые в нужную минуту сделали правильный выбор, поставили на ту лошадь, на которую нужно было ставить. Других достоинств у них нет, на этот счет никто не заблуждается. Кто-то назовет их выбор преступным и будет прав. Я даже готов согласиться — некоторые совершили криминальный выбор. И лошадь, на которую они поставили…

— На жеребца они поставили. На сивого мерина.

— Пусть так, Паша, пусть так. Но он почему-то выигрывает, этот сивый мерин. А умные, тонкие, справедливые, законопослушные граждане, озабоченные судьбой России, почему-то ничего не могут с ним поделать. Ты не знаешь почему?

— Знаю. Потому что он наш клиент?

— Может быть. Но пока — мы его клиенты. И он нас дрючит, как хочет. И оставим это. Мы договорились?

— Да, — как-то слишком уж легко ответил Пафнутьев. И этим заронил в душу прокурора новые сомнения.

— Точно?

— Сегодня же твой клиент будет на свободе.

— Сейчас, — тихо, но твердо повторил Анцыферов, исподлобья глядя на Пафнутьева.

— Сегодня, — тоже тихо, но не менее твердо ответил Пафнутьев. — Надо же хоть немного уважать контору, — он окинул взглядом стены прокурорского кабинета. — Проведем необходимые процедуры, составим бумажки, подпишем… Вынесем постановление, обоснуем его — и, как говорится, на все четыре стороны. Все это произойдет сегодня. В пятницу. День короткий, но мы успеем. Твой приятель еще проведет вечерок в ресторане. Если у него не будет более важных дел.

— Пусть так, — согласился Анцыферов без подъема. — Паша… Но это твердо? — Не мог, не мог он до конца доверять Пафнутьеву, постоянно ждал от него какого-то кандибобера, постоянно вынужден был перепроверять. На явном предательстве его не ловил, но своеволие ощущал постоянно. — Я могу доложить?

— Я бы не торопился на твоем месте, Леонард. О чем ты сейчас доложишь? Что со мной поговорил? Несерьезно. Доложишь, когда человек будет на свободе.

— Тоже верно.

— Прекрасная погода, не правда ли? — Пафнутьев показал на окно, в котором едва ли не впервые за последние несколько дней проглянуло осеннее солнце. Желтая листва делала свет золотистым, праздничным, даже каким-то обнадеживающим. И улыбался Пафнутьев широко и откровенно, как человек, который поймал ближнего на некрасивом поступке, но великодушно простил его.

— Да, ничего погода, — смешался Анцыферов, поняв улыбку следователя.

Пафнутьева он проводил взглядом, полным недоверия и сомнений.

* * *

Дубовик превзошел самого себя по оперативности. К тому времени, когда Пафнутьев вернулся в кабинет, он успел провести два опознания со всеми формальностями. Андрей съездил за Викой, привез ее на машине Пафнутьева, и она бестрепетной рукой указала на Амона, как на человека, который пытался изнасиловать ее в лифте и только вмешательство соседей спасло ее от надругательства. Именно в таких выражениях Дубовик изложил все происшедшее. Вика не возражала, а возражения Амона не произвели на следователя слишком большого впечатления.

— Было? — спросил Дубовик. — Было. А о том, расстегивал ли ты ремень, спускал ли ты штаны или они сами с тебя сползли — обо всем этом расскажешь судье, если он тебя об этом спросит.

— Нехорошо говоришь, начальник, — ворчал Амон, посылал на Вику свирепые взгляды, всхрапывал от обиды и оскорбления, но что-то произошло с ним — чем дольше он находился в прокуратуре, тем становился как-то беспомощнее.

Потом в кабинет вошел старик, который видел убийство, происшедшее у его машины неделю назад. Он, правда, оговорился, что не может твердо назвать Амона убийцей, но подтвердил, что из трех предъявленных ему для опознания человек на убийцу похож только Амон. Протокол подписал, а уходя, еще и пригрозил Амону пальцем, будто действительно дворового шалуна отчитал.

— Поговорим, папаша, — пообещал ему на прощание Амон. И старик, уже собравшийся было уходить, вдруг взвился. Вернулся от двери, подошел к Амону.

— Пугаешь? Меня? Ах ты, дерьмо собачье! Ах ты, дрянь вонючая! Он меня решил попугать! Ты поднимись в атаку из окопа! Ты поднимись навстречу танку! Ты сходи, козел, врукопашную, а потом пугать меня будешь! А нож в спину всадить… — И старик, размахнувшись, влепил Амону такую мощную пощечину, что тот весь дернулся и с трудом удержался, чтобы не свалиться со стула.

Амон вскочил, но не успел ничего сделать — старик оказался куда живее, чем он предполагал. Захватив все лицо Амона в ладонь, он с силой толкнул его на стул, и тот с грохотом снова сел.

— Приходи, поговорим. — И, хлопнув дверью, старик вышел.

— Избиваете, начальник? — проворчал Амон.

— Виноват, не уберег тебя, Амон. Садись, пиши жалобу на старика. Все опиши, дескать, избил тебя дед семидесяти лет. Давай, жалуйся, джигит! Оштрафуем старика на тысячу рублей и вручим тебе деньги. На пачку сигарет не хватит, но пару пирожков на вокзале купишь.

— Нехорошо говоришь. — Амон облизал губы, сплюнул себе под ноги, растер плевок.

— Еще раз так сделаешь, — сказал Пафнутьев, — заставлю вымыть пол. Дам ведро, швабру, и будешь мыть. И не только здесь, там весь коридор затоптан. И в туалете непорядок. Такие козлы, как ты, в унитаз попасть не могут, рядом свое дерьмо кладут. Понял, козел?

Желваки, маленькие, бугристые, острые желваки возле самых ушей Амона вздрогнули, напряглись и замерли. Сжав зубы, он молчал.

Вошел Шаланда.

Амон вздрогнул и поглубже вдвинулся в стул. Шаланда еще от двери улыбнулся, плотно закрыл за собой дверь, вкрадчиво приблизился к Амону. Легонько потрепал его по щеке, тот напрягся, ожидая удара.

— Вот и встретились, — мягко, даже с какой-то ласковостью проговорил Шаланда, но глаз его при этом нервно дернулся — еще налитой глаз, да и щека оставалась припухшей. — Как поживаешь?

— Хорошо поживаю.

— Ну-ну.

Протокол опознания Амона как человека, устроившего дебош в отделении милиции, Шаланда подписал, хотя и не без колебаний. Больше всего его смущало то, что оказался потерпевшим, не хотелось ему в документах проходить потерпевшим. Но Пафнутьев его убедил в том, что для будущего суда он важен именно как потерпевший, причем при исполнении служебных обязанностей.

Несколько раз в кабинет заглядывал обеспокоенный Анцыферов, но Пафнутьев улыбался ему так обнадеживающе, что тот успокаивался, исчезал, но через пятнадцать-двадцать минут заглядывал снова.

— Заканчиваете? — спрашивал он, просунув голову в дверь кабинета и обеспокоенно оглядывая всех.

— К тому идет, Леонард Леонидович, — кивал Дубовик безразмерным своим носом, не отрывая взгляда от протоколов.

— Тянете, — укоризненно говорил Анцыферов.

— Успеем, — Пафнутьев беззаботно махал рукой, словно бы даже и мысли не допускал о чем-то непредвиденном, неожиданном.

— Ладно, я еще загляну, — напоминал Анцыферов.

— Загляни, Леонард, загляни, — не возражал Пафнутьев.

Но и эти его слова настораживали прокурора, он долгим взглядом изучал Пафнутьева, словно пытался проникнуть в тайные его мысли и намерения. И опять исчезал, так и не погасив своих сомнений. Единственное, чего добился Анцыферов, — это того, что забеспокоился и Амон, до того сидевший мирно.

— Скажи мне, начальник, что происходит? — спросил он наконец. — Что за суета началась?

— Никакой суеты, — отвечал Пафнутьев твердо. — Идет плановая работа. Готовим документы к твоему освобождению.

— Мозги пудришь, начальник.

— Ничуть, — заверил Пафнутьев.

— С такими документами сажают, а не освобождают.

— А ты откуда знаешь? Уже сидел?

— Догадываюсь… Нехорошо себя ведешь, начальник. Сокрушаться будешь.

— Вместе посокрушаемся.

Лукавый Пафнутьев все-таки нащупал выход из того положения, в которое затолкал его Анцыферов требованием немедленного освобождения Амона. Если он так хочет выпустить его, пусть. Но при этом останутся все документы, которые необходимы суду. И по этим документам, на их основании можно выносить приговор, можно давать и десять лет, и пятнадцать. Это будет бомба, которая все равно взорвется рано или поздно, а то, что бомба существует, Анцыферов знает и не сможет о ней забыть ни днем, ни ночью. А для того, чтобы папка с документами была в боевой готовности, требуется одно — постановление об освобождении Амона подпишет Анцыферов. Это будет единственным условием Пафнутьева. Все остальное он готов сделать.

Уходя из кабинета прокурора, он уже знал, что нужно делать, знал и то, что Анцыферов ни за что не согласится это постановление подписать. А если подпишет — это будет самая крупная ошибка в его жизни. И пока Дубовик готовил документы для осуждения Амона, Пафнутьев обстоятельно, обдумывая каждое слово, готовил постановление для освобождения Амона. И, войдя к прокурору, Пафнутьев молча положил бумагу на стол, ткнув в нее пальцем:

— Вот здесь, Леонард.

— Что здесь?

— Подписать. — Выражение лица Пафнутьева было скучающим, почти сонным, и смотрел он не на взрывной документ, а в окно, на потеки дождя, которые извилистыми ручейками струились по стеклу. К мокрому стеклу прилипло несколько листьев, в комнате стоял осенний полумрак, Анцыферов свет не включал, наслаждаясь этими кабинетными сумерками.

Увидев внизу свою фамилию и место, оставленное для подписи, Анцыферов все понял мгновенно. Он даже не стал вчитываться в текст самого постановления. Легонько, будто в самой бумаге таилась опасность, Анцыферов отодвинул листок от себя подальше.

— Ты, Паша, очень хорошо все изложил. Мне нравится.

— Старался.

— Даже перестарался немного, — усмехнулся Анцыферов. — Я не могу подписать эту бумагу. Я недостаточно знаком с делом. Ты ведь во всем разобрался? И пришел к выводу, что этого человека можно отпустить?

— Как скажешь, Леонард.

— Ну, что ж… Если ты так решил… Отпускай. Я не возражаю. Поставь черточку у моей фамилии, знаешь, как делается, когда подписывается кто-то вместо начальника… И распишись.

— Хорошо, — Пафнутьев помолчал, все с тем же сонным выражением глядя в окно, потом взял листок с постановлением и вышел.

Вернувшись в кабинет Дубовика, он решил провести с Амоном еще одну маленькую провокацию. В целлофановый пакет, куда были сложены отобранные при задержании вещи Амона, он положил и фотографию Цыбизовой, тот самый снимок, который сохранился у Зомби. Что-то подсказало ему такую затею, что-то толкнуло под руку, когда он смотрел, как Худолей вертится вокруг Амона, пытаясь сфотографировать его во всех мыслимых и немыслимых поворотах. Амон пытался отворачиваться, опускал голову или, наоборот, поднимал ее к потолку, но это нисколько Худолея не останавливало, он продолжал щелкать, невзирая на свирепые гримасы, которыми Амон пытался отпугнуть эксперта.

И наконец не выдержал.

— Начальник! — закричал Амон. — Что происходит? Убери от меня этого человека! Сколько можно фотографировать?!

— В газетах напечатаем, по телевизору покажем, — усмехнулся Пафнутьев. — Пусть все знают, какой ты красивый, какой ты гордый, — последние слова Пафнутьев произнес с явным акцентом.

— Нехорошо шутишь, начальник.

— Как умею. — Пафнутьев сделал знак Худолею и, выйдя вслед за ним в коридор, вручил ему фотографию Цыбизовой. — Вложишь в блокнот Амону. Пакет с его вещами должен быть опечатан, понял? При Амоне вскроешь, чтобы было впечатление неприкосновенности его вещей, дескать, никто к ним даже не притрагивался.

— Ты что, отпустить его хочешь?

— Анцышка требует.

— Пошли его подальше.

— Послал. Не понимает.

— Что мне делать?

— Снимай. Побольше снимай. Кто бы ни появился в кабинете, по какому бы вопросу ни зашел — снимай. И еще — отпечатки пальцев сними с него по полной программе! Понял? Отпечатки всех его двадцати пальцев должны быть в деле.

— Ну ты, Паша, даешь! Скажи еще, чтоб с двадцать первого пальца тоже отпечаток снять!

— Если сможешь — давай. Не возражаю. Амону это понравится.

— Ну ты даешь, — смешался Худолей и даже, кажется, покраснел, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он вернулся в кабинет Дубовика минут через десять, торжественно неся на вытянутых руках тощеватый целлофановый пакет с вещами, отобранными у Амона при задержании в ресторане. Чувствуя к себе общее внимание, Худолей прошел к свободному столику, не торопясь уселся за него, водрузил в самый центр пакет. Амон наблюдал за ним внимательно и подозрительно. Взяв из стола ножницы, Худолей срезал верх пакета и все содержимое вытряхнул на стол.

— Пиши расписку, что все получил, — Дубовик положил перед Амоном чистый лист бумаги.

— А что писать, начальник? — Амон растерялся. Видно, нечасто приходилось ему брать в руки нечто пишущее.

— Я, такой-то и такой-то, житель гор или долин, не знаю я, какой и чей ты житель… Сегодня получил изъятые у меня вещи… Так, ставь двоеточие… Будем перечислять твои вещи, чтоб потом в суд на нас не подавал из-за пачки сигарет.

— Обижаешь, начальник. — Амон укоризненно посмотрел на Дубовика. — Я тебе целый блок подарю, если хочешь.

— Здесь вы все щедрые, а стоит вам за порог выйти, все… Ищи-свищи!

Пафнутьев показывал полнейшее безразличие к происходящему. Он подсел к телефону, отвернулся к окну и затеял с кем-то долгий, вязкий разговор. Время от времени он только ронял какие-то пустоватые, глуповатые восклицания: «Не может быть!», «А ты?», «А он?», «Ну и что? А дальше…», «Ну ты даешь…» Амон вначале прислушивался, но потом бросил, потому что писать, слушать подсказки Дубовика и прислушиваться к телефонному разговору он попросту не поспевал.

— Пачка сигарет «Мальборо»… — диктовал Дубовик, вертя перед глазами яркой коробкой. — Початая… Пиши — початая. А то будешь потом говорить, что у тебя следователи пачку самовольно открыли, по сигаретке выкурили… Пиши, пиши. Идем дальше… Зажигалка… Одноразовая… Газовая…

Амон с усилием выводил на бумаге слово за словом, шевеля губами и морща лоб. В это время к нему опять подошел Худолей и принялся, не обращая внимания на Дубовика, мазать Амону пальцы, снимать отпечатки, у него что-то не получалось, он все повторял сначала.

— Продолжим, — сказал Дубовик, убедившись, что Худолей проделал все свои процедуры.

— Начальник, я уже не могу, — взмолился Амон. — Нету сил…

— Найдутся, — спокойно ответил Дубовик. — Пиши… Кошелек… Кожаный, на «молнии»… Деньги в сумме двадцать семь тысяч рублей… Все деньги?

— Все, начальник, все… Могли бы и себе забрать эту мелочь.

— Мелочь не берем, мелочь хозяевам возвращаем, — Дубовик не забывал время от времени слегка покусывать Амона, представляя, как с каждым его словом тот вскипает гневно и оскорбленно. — Написал? Правильно, двадцать семь тысяч. Как раз на бутылку водки.

— Не пью, начальник!

— Это хорошо, — похвалил Дубовик. — Значит, долго жить будешь. Пока не помрешь.

Амон протяжным взглядом посмотрел на Дубовика, что-то решил про себя, вздрогнули его маленькие бугристые желваки, и он снова склонился над бумагой.

— А я не собираюсь помирать, — проворчал он уже про себя.

— Правильно делаешь. Ты еще молодой. У тебя вся жизнь впереди. С тобой еще много чего случится.

— А чего со мной случится?

— Мало ли… Влюбишься, например, в красивую девушку, женишься, детей заведешь, потом внуки пойдут, правнуки… Пиши… Фотография девушки, — Дубовик повертел перед глазами снимок, — без подписи. — Небрежно бросив снимок на стол, он взял блокнот, начал внимательно рассматривать его, заглядывать во все кармашки и отделения.

Пафнутьев замер над телефоном, искоса наблюдая за Амоном. А тот, бросив взгляд на фотографию, чуть задержался на ней, чуть сморщил лоб, недоуменно вскинул брови, но не возмутился, покорно записал о фотографии в расписку.

— Есть? — спросил Дубовик, вчитываясь в записи блокнота и уже этим заставляя Амона нервничать. — Блокнот, импортный, обложка кожаная, черного цвета, с кармашками… С записями телефонов… Интересные тут у тебя телефоны, друзья у тебя интересные, — проговорил Дубовик, раздумчиво листая страницы и этим опять отвлек Амона от фотографии.

— Какие есть, — пробормотал Амон недовольно.

— Что ты там написал, ну-ка? Так, девушку упомянул, блокнот тоже есть… Молодец. Умница. Писателем будешь. Ставь дату, расписывайся… Не здесь, ниже, вот здесь, — Дубовик ткнул красноватым пальцем в нужное место на расписке.

Но тут опять внимание Амона привлек Худолей. Закончив свои хлопоты с отпечатками пальцев, он подошел к столу, на котором горкой лежали вещи Амона, и несколько раз сфотографировал их. Причем снимал, наводя резкость по фотографии, чтобы портрет был легко узнаваем. Потом молча подтащил Амона к столу, усадил его и, пока тот соображал, что происходит, успел еще несколько раз щелкнуть аппаратом, стараясь, чтобы в кадре был и сам Амон, и его вещи, и женщина на снимке. Отщелкав, Худолей отошел в сторону, словно санитар, который сделал свою черную работу. А теперь, дескать, пусть хирурги возятся.

Закончив наконец свой разговор, подошел к столу и Пафнутьев. Взял снимок, повертел перед глазами.

— Жена?

— Любовница, — с вызовом ответил Амон.

— Красивая женщина.

— С другими не знаемся.

— Это хорошо, — кивнул Пафнутьев, отходя к окну. Поднявшись на цыпочки, открыл форточку, свел руки за спиной. Надо было что-то предпринимать. У него на руках были доказательства причастности Амона к убийству при угоне машины, но было и жесткое указание Анцыферова отпустить его. «Как понимать, Павел Николаевич? — спросил он себя. — Все повязаны? Но Сысцов… Ему-то зачем ввязываться в это мокрое дело? Как он оказался в этой компании? А может, Анцыферов пудрит мозги? Нет, не похоже. Слишком он был напуган… Колова он так не испугается. Значит, все-таки Сысцов. Но Амон и Сысцов? Несопоставимо. Значит, Павел Николаевич, можешь сделать вывод… Кто-то еще есть между Сысцовым и Амоном. Кто-то есть… Темная фигура, темная лошадка, темная личность. И человек этот достаточно могущественный, если Сысцов не может отказать ему и звонит Анцыферову с требованием отпустить…»

— Давно с Байрамовым знаком? — неожиданно спросил Пафнутьев у Амона, резко повернувшись к нему от окна.

— Встречались, — неопределенно протянул тот, но мелькнула, все-таки мелькнула в его глазах горделивая искорка — вот, мол, с какими людьми знаемся.

— За что он тебя любит? — продолжал Пафнутьев задавать вопросы, для которых у него не было никаких оснований, но которые ему просто хотелось задать. Он вдруг понял еще одно качество Амона — тот держался, когда вопросы выстраивались в какую-то понятную ему схему. А от вопросов неожиданных Амон терялся и отвечал на них… Скажем так — неосторожно.

— За что можно любить хорошего человека, — улыбнулся Амон.

— А ты его за что любишь?

— Я где-то слышал, начальник, такие умные слова… Ненависть должна иметь причину, ненависть. А любовь может быть и без причины… Сама по себе.

— Хорошие слова, — кивнул Пафнутьев, снова отворачиваясь к окну и предоставляя Дубовику возможность продолжать допрос.

«Так, — тяжело перетасовывал свои несуразные мысли Пафнутьев. — Допустим, я его не отпускаю, допустим, пренебрегаю требованием начальства… И что же? Я отстранен. Сначала фактически, а потом и юридически. Как говорится, гуляй, Вася. Игра пошла крутая, и терпеть меня здесь никто не будет. А Амона… Его отпустят и без меня. Если же я выполню указание Анцышки, то смогу работать дальше. Ни у кого не возникнет сомнений в моей преданности общему делу, все счастливы, мы паримся в баньке, поднимаем тосты и любим друг друга. И жизнь продолжается. Но как же мне не хочется его отпускать, как же не хочется, если бы кто только знал!» — почти вслух простонал Пафнутьев.

«А снимочек-то он взял. Не отрекся, не закатил истерику, молча взял и написал в расписке, что фотография возвращена. Та самая фотография, которая найдена в кармане Зомби. Одна компания? И страховой агент Цыбизова в этой компании свой человек? И Зомби? И Сысцов? Дела… И только ты, Павел Николаевич, среди них явно чужой. Зона риска. Опять ты в зоне риска, Павел Николаевич. Берегись, дорогой. Подчинишься ты сейчас или не подчинишься, но своим не станешь. И они это прекрасно видят, знают и тихонько посмеиваются в ожидании того счастливого момента, когда ты понадобишься в качестве жертвы. На тебя все свалят, на тебе отыграются, а сами опять останутся на своих местах, при своих ролях. Козел отпущения — так это называется. Выходит, все мы немного козлы. Так что напрасно Амон обижается на это словечко.

Так что, отпускать?»

Пафнутьев ощутил за спиной тишину. Все смотрели на него в ожидании указаний. А какие указания? Снять наручники, подписать пропуск, извиниться за доставленные хлопоты…

Пафнутьев вдруг услышал звук открываемой двери. Обернулся. В кабинет без стука входил генерал Колов. При всех своих орденских планках, в выглаженном мундире, свежей сорочке, румян, улыбчив, уверен в себе. Торжественно и решительно, словно к людям, которые давно его ждали и томились, он перешагнул порог, готовый всем уделить внимание, всех осчастливить и обрадовать. За тяжелой, обтянутой кителем спиной Колова маячила тощеватая фигура Анцыферова с каким-то конфузливым выражением лица. Дескать, извините, это все Колов с его замашками. Но при этом не было у Анцыферова намерения вмешаться, увести Колова из кабинета, он скорее предлагал восхититься простодушием и непосредственностью генерала.

— Привет, ребята! — громко сказал Колов голосом, рассчитанным на помещение куда большее, может быть, даже на хороший зрительный зал или средних размеров стадион. — Как поживаете? Как протекает ваша жизнь, полная превратностей и чреватостей?

Дубовик опустил глаза, вроде бы посрамленный собственной незначительностью. Пафнутьев смотрел на генерала с нескрываемым любопытством. Худолей незаметно попятился к двери, унося с собой фотоаппарат, пленки, отпечатки пальцев Амона, уносил, словно опасался, что все это у него могут отобрать. Но Пафнутьев дал ему неприметный знак остаться, и Худолей, вжавшись в угол, смиренно потупил глаза, не осмеливаясь в упор рассматривать начальника городской милиции.

А вот Амон… Амон повел себя странно — губы его невольно расплылись в улыбке, он даже приподнялся, причем как-то неловко, кособоко, чтобы увидел Колов его здесь, увидел наручники и понял, в каком он положении. Но Колов не торопился узнавать Амона.

— Рад приветствовать в наших унылых помещениях, — первым подал голос Пафнутьев.

— А, Паша! — обрадовался генерал. — Привет! Давно я тебя не видел, старая прокурорская крыса!

Колов явно шел на нарушение принятых норм общения. При задержанном подобные вольности выглядели явно неуместными. Но такова была его роль — добродушный, общительный начальник родственного ведомства от избытка любви ко всем присутствующим мог, конечно, допустить некоторую бестактность, вполне простительную. Дескать, куда деваться, все мы люди, у всех у нас какие-то слабости. Так неужели вы будете тыкать меня моей генеральской мордой в мою же откровенность, даже если ее назвать невоспитанностью?!

— Во! И Дубовик здесь! — еще пуще прежнего обрадовался Колов. — Привет, Дубовик! Что ты здесь делаешь?

— Да вот… Геннадий Борисович… Допрашиваю, можно сказать, если вы не возражаете.

— Ты?! Допрашиваешь? Да тебя самого допрашивать пора!

— Пока допрашиваю я, — поправил генерала Дубовик, давая понять, что лебезить он может, но не бесконечно же.

— И получается?

— Когда как… Сегодня получается.

— И кого допрашиваешь?

— Да вот… Задержали тут одного представителя дружественной державы…

— Амон? — Удивлению Колова не было предела. И Пафнутьев смотрел на генерала уже не просто с любопытством, а даже с восторгом — тот прекрасно вел свою линию, не допуская ни единого сбоя, ни секунды замешательства. Все было настолько точно, настолько хорошо исполнено, что Пафнутьев вынужден был признать — не случайно Колов оказался на своем посту, далеко не случайно. — А ты как сюда попал? — Колов шагнул к Амону с протянутыми для приветствия руками, но, увидев наручники, вроде бы смутился.

— Задержали, Геннадий Борисович.

— Тебя? Ни за что не поверю. Тебя можно задержать или с помощью роты десантников, или же если ты сам того пожелаешь. Скажи честно — разыграл ребят? Шутку сшутил? Ну, отвечай, дорогой! — Колов подошел к Амону, полуобнял его за плечи, легонько потрепал по спине. — А это что у тебя такое? — Он показал на наручники. — Настоящие? — Колов подергал за цепочку, вслушался в ее звон. — Да… Надо же, настоящие. Не жмут?

— Жмут, Геннадий Борисович.

— Анцыферов! — Колов резко повернулся к прокурору. — Что происходит? Мои друзья сидят в наручниках, а я ничего не знаю, продолжаю радоваться жизни, будто ничего не произошло? Как понимать, Леонард?

— Спроси у Пафнутьева… Он все знает. Он у нас тут главный.

— Паша! — с преувеличенной требовательностью произнес Колов. — Отвечай!

— Долгий разговор, Геннадий Борисович.

— Отпустить вроде собрались, — Амон решил внести ясность, хотя для присутствующих все было куда понятнее, нежели самому задержанному. — Вещи вот вернули, — звякнув наручниками, Амон показал на стол.

— Как я понял, остались процессуальные вопросы? — Анцыферов решил застолбить ситуацию, чтобы не смог уже Пафнутьев отступить, переиграть.

— Да, кой-чего осталось, — кивнул Дубовик и, подтвердив слова прокурора и подправив их, дал понять, что дело не только в процедуре освобождения.

— Ага, разобрались, значит, — продолжал давить Колов. — Ну и слава богу. А взяли за что?

— Драка в ресторане, — уныло произнес Амон, потупив взор.

— Дракой в ресторане занимается прокурор города?! — вскричал Колов. — Начальник следственного отдела? — Колов стоял посредине комнаты, выпятив грудь и оглядывая всех гневным сверкающим взором. И всем стало даже как-то неловко за свою ограниченность и злобство. А Пафнутьев — о, этот старый пройдоха Пафнутьев! — и тут решил не упускать момента, устроить маленькую провокацию. И подмигнул незаметно Худолею — начинай, дескать.

— Все из зависти, Геннадий Борисович, все из зависти.

— И кому завидуете?

— Амону, кому же еще!

— И в чем же он вас обошел?

— А посмотрите, — Пафнутьев подошел к столику, где были сложены вещи Амона, проходя мимо Худолея, ткнул его локтем в живот — не теряй времени, дурак пьяный. А взяв со стола фотографию прекрасной незнакомки, Пафнутьев тут же вручил ее Колову. И тот не мог ничего поделать, слишком все было неожиданно, взял в руки фотографию, всмотрелся в лицо женщины. — Видите, с какими красавицами водится ваш приятель, Геннадий Борисович! Какие женщины дарят ему свои портреты! Кто останется равнодушным, кто стерпит? Вот из зависти и загребли мужика.

Колов чуть заметно вздрогнул, едва только взглянул на снимок. Прежнее куражливое выражение на его лице как-то потускнело, не было в нем уже прежней неуязвимости. В сверкающей фигуре генерала проступила растерянность. А тут еще Худолей вился ужом вокруг генерала, беспрестанно щелкая, да так, мерзавец, изгибался, с такой стороны заглядывал, что в кадре обязательно оказывался генерал, портрет женщины в его вздрагивающих пальцах и на заднем плане Амон с убитым видом. Не всегда Худолей был горьким пьяницей, не всегда зарабатывал свой хлеб в вонючих коридорах следственных изоляторов — удачливым фотокорреспондентом был Худолей, пока газетная богема не свела его к этой незавидной должности. И сейчас, оказавшись в положении сложном и непредсказуемом, Худолей не растерялся, в нем проснулся прежний журналистский азарт, и он мгновенно выстраивал кадры по их главному содержанию. А главным в кабинете, это Худолей понял шкурой, потрепанной в редакционных баталиях, главным была ось Колов — Амон. И он забирался на стул, под стол и находил, находил какие-то немыслимые кадры, в видоискателе его аппарата неизменно оказывались и Колов со снимком женщины, и Амон, смотрящий на генерала почти с ужасом.

— Красивая женщина, — сказал наконец Колов, бросив на Худолея испепеляющий взгляд, полный презрения и гнева. — Действительно есть чему позавидовать. — Он небрежно бросил снимок в общую кучу лицом вниз. Но сник, явно сник и потускнел торжественный облик генерала.

Пафнутьев все это время стоял в стороне, наблюдая за происходящим с таким сонным и безразличным видом, будто этот праздник — приход большого гостя в их конуру — ничуть не расшевелил его, не внес в его заскорузлую следовательскую душу ни радости, ни оживления.

— А ты видел, Леонард? — Пафнутьев взял со стола снимок и протянул прокурору. — Ты-то уж можешь оценить!

— Нет-нет, это уже без меня! — отшатнулся Анцыферов.

— Да ты хоть взгляни, — приставал Пафнутьев занудливо и бесстыдно. — Какие волосы, какой носок… И, верно, ангельский быть должен голосок.

Уж если Колов позволил себе сломать деловую обстановку кабинета, внеся пренебрежение к служебным отношениям, так будем же и мы все в меру своих способностей тоже нарушать — так можно было истолковать назойливое домогательство Пафнутьева, пристающего к Анцыферову. И тому ничего не оставалось, как взять фотографию, взглянуть на нее, вымученно улыбнуться, снисходительно вернуть Пафнутьеву. За эти несколько секунд Худолей изловчился щелкнуть фотоаппаратом не менее пяти-шести раз.

— Пленки не жалко? — холодно спросил Анцыферов, давая понять Худолею, что очень недоволен его бесцеремонностью.

— Казенная, Леонард Леонидович! — Худолей счел, что в этой обстановке и ему позволено немного пошутить.

— Ну-ну, — ответил Анцыферов, отворачиваясь.

— Красивая? — спросил Пафнутьев.

— Кто?

— Женщина. — Пафнутьев опять взял со стола снимок.

— Очень. — Анцыферов поджал губы, давая понять, что шутки кончились и пора возвращаться к нормальному общению.

— И мне понравилась. — Пафнутьев, склонив голову, с нескрываемым восхищением рассматривал снимок.

— Ты же ее раком держишь! — расхохотался Колов.

— Ну и что? Она и так хороша. Даже лучше… Вот попробуйте!

— Нет уж, уволь, — отстранил Колов снимок. — В служебных кабинетах я подобными вещами не занимаюсь.

— А где?

— Где надо, — посерьезнел и Колов.

Как бы там ни было, Пафнутьев своего добился — все подержали снимок в руках, все всмотрелись в лицо, он был уверен — в знакомое им лицо, а Худолей позаботился о том, чтобы все об этом помнили, чтобы потом, что бы ни случилось, память бы ни у кого не отшибло. Конечно, Анцыферов сразу понял, что не зря куражится Пафнутьев, неспроста сует всем под нос эту злосчастную особу, не случайно Худолей вдруг проявил столько служебного рвения, сколько не наблюдалось за все годы его работы в прокуратуре. Посерьезнел Колов, а что касается Амона, то на него просто жалко было смотреть.

— Вообще-то, я никогда не носил с собой портретов любимых девушек, — без улыбки проговорил Колов. — И другим не советую, — он быстро взглянул на сникшего Амона.

— Почему, Геннадий Борисович? — живо поинтересовался Пафнутьев.

— Другая девушка может увидеть, не менее любимая… Зачем ей такие испытания?

— Верно, — согласился Пафнутьев. — Я тоже не ношу.

— Может быть, потому, что некого? — поддел его Анцыферов, все еще недовольный, поскольку события, происшедшие в кабинете, явно имели второй смысл, но этот смысл от него ускользал.

— Именно поэтому, — печально кивнул Пафнутьев. — Ты, Леонард, как в воду глядел. Кстати, у тебя нет на примете приличной девушки для одинокого состоятельного мужчины?

— Открой любую газету — объявления целыми страницами. И все касаются молодых состоятельных мужчин. Девушки даже не интересуются, пригожи ли они, молодые ли, об одном глазе или о двух… Главное, чтоб состоятельным был.

— Дорого, наверно? — засомневался Пафнутьев.

— Сто тысяч в час, — вставил и Амон словечко в разговор. — Если, конечно, что-то приличное…

— Да? — повернулся Колов, и Амон сразу смолк под его взглядом. — Ну хорошо, посмеялись и хватит. — Он одернул китель. — Дело у вас, я вижу, идет к завершению…

— А вы хотели именно в этом убедиться? — спросил Пафнутьев.

— Да нет, — смутился Колов. — Проезжал мимо, дай, думаю, зайду… А у вас тут спектакли на криминальные темы, мои друзья в наручниках… Кошмар. Хорошо, что хоть разобрались. Выйдешь — позвони, — сказал Колов, повернувшись к Амону. Но Пафнутьев понял — эти слова предназначаются именно ему. И только от него зависит, позвонит ли Амон. Сегодня пятница, конец недели… — Есть разговор.

— Понял, — кивнул Амон, не поднимая головы, но Пафнутьев поймал его торжествующий взгляд.

Начальство, потоптавшись, ушло. Худолей успел юркнуть в дверь еще раньше, и в кабинете сразу стало просторнее — остались Пафнутьев, Дубовик и Амон. Некоторое время все молчали.

— Ну что, начальник, — Амон поднял голову, в упор посмотрел на Пафнутьева. — Пора прощаться. Рад был познакомиться… При случае загляну как-нибудь.

— Загляни, — вздохнул Пафнутьев. — У тебя все в порядке? — спросил он у Худолея. — В случае чего есть все необходимое для жестких процессуальных действий?

— Да.

— Вы про меня не забыли? — напомнил о себе Амон.

— Только о тебе все наши мысли и чаяния, — искренне ответил Пафнутьев.

— Давай, начальник, отстегивай, — Амон протянул руки, схваченные наручниками.

— Придется отстегнуть, — согласился Пафнутьев, но почувствовал, как что-то тяжелое, несуразное заворочалось в нем. Отяжелели, как после укола, губы, руки налились тяжестью, словно какая-то сила придавила их к столу. Это случалось нечасто, но каждый раз неожиданно. Совершенно не думая, он поступал и принимал решения в доли секунды. Да, это были чреватые решения, но он о них не жалел, потому что в конце концов они были вызваны не расчетами и прикидками — за ними стояла праведная ярость.

А Амон, простоватое дитя гор, ничего не подозревал.

Он полагал, что все указания даны и никто не осмелится нарушить приказ большого начальника.

Он думал, что назад пути нет.

Он ошибался.

Анцыферов знал, Колов и Сысцов знали, что с Пафнутьевым расслабляться нельзя и уж ни в коем случае недопустимо позволять себе малейшее пренебрежение. Пафнутьев и сам не догадывался, каким дьявольским самолюбием наделила его природа. И если прикидывался дураком, простофилей, позволял себе быть сонным и непонятливым, то шло это от бесконечной самоуверенности — его не убудет.

— Не знаю даже, как нам теперь быть с машинами, — улыбнулся Амон в глаза Пафнутьеву. — Дороговаты они теперь, начальник… Долго копить деньги придется при твоей зарплате… Накопишь — скажешь… Помогу.

— Разберемся с машинами. — Пафнутьев все еще держал себя в руках, хотя где-то в нем уже прозвучала команда на полную свободу слов и действий.

— «Девятку», говоришь, хочешь? — издевался Амон. — Все хотят «девятку». Но и бензин дорогой… Кобыла дешевле обойдется, начальник…

— Да, кобыла дешевле, — уныло согласился Дубовик и, подойдя к Амону, снял с него наручники. Потом тяжело вздохнул, как может вздохнуть человек, который неожиданно и несправедливо лишился новенькой «девятки», сунул наручники в стол, сдвинул Амону протокол допроса: — Подпиши, дорогой… И катись на все четыре стороны.

— Тебя ведь генерал ждет, — добавил Пафнутьев. — Банька небось намечается?

— Может, банька, может, девочки… Тебе-то что? У вас вон сколько бумажек… Копайтесь! До утра хватит. — Амон усмехнулся, подписал протокол. Но после этого сдвинул листки от себя так резко и небрежно, что они вразлет свалились на пол. Пафнутьев, кряхтя, нагнулся, поднял несколько листков, за одним полез под стол, став на колени, потом шарил по полу в поисках затерявшейся скрепки. Амон и не подумал помочь ему, из чего Пафнутьев вполне обоснованно заключил, что тот сбросил листки сознательно. Наконец весь протокол был собран, разложен по страничкам, копии скреплены скрепками. Дубовик наблюдал за Пафнутьевым с недоумением, но молчал, ожидая, чем все это закончится. Амон тем временем рассовал свои вещи по карманам, не забыл и снимок — сунул его между страничками блокнота.

— Собрался? — спросил Пафнутьев.

— Все, начальник. Счастливо оставаться.

— Подожди, — остановил его Пафнутьев. — Пропуск подписать надо.

— Подпиши, — снисходительно обронил Амон. — Знаешь, начальник, есть такие стихи… Но он не знал в тот миг поганый, на что он руку поднимал! Слышал?

— Слышал. Только миг не поганый, а кровавый.

— Будет и кровавый.

— Не понял, — Пафнутьев опять с болезненной остротой ощутил громоздкое напряжение в груди.

— Поймешь. И помощник твой, который в ресторане был… Тоже все поймет. И красотка ваша лифтовая…

— Напрасно ты так, Амон, — усмехнулся Пафнутьев побелевшими губами. — Ох, напрасно! — Но пропуск подписал и вручил Амону. — Как бы не пожалеть.

— А шел бы ты, начальник, подальше! Видели мы вашего брата перевидели. И трахали, кого хотели, — за бутылку ситра, за гнилой банан, за кусок колбасы. Недорого берут ваши красотки. И будем трахать, кого захотим.

Пафнутьев неожиданно улыбнулся широко и почти радостно, с нескрываемым облегчением. Все его тягостные колебания кончились, кончилась невыносимая борьба с самим собой. Уже не имело значения ничего, кроме его собственного решения. Только он, только его противник, и больше нет никого на белом свете. Раз он пожелал перейти на личное, перейдем на личное. И Пафнутьев освобожденно перевел дух, и получилось у него это так естественно и неподдельно, что Амон даже удивился. Он хотел было выйти, но Пафнутьев опять остановил его.

— Подожди, — сказал он. — Торопишься, красавец… Я же печать не поставил на пропуск… Тебя не выпустят.

Пафнутьев вынул из стола печать, подышал на нее, не глядя, протянул руку за пропуском. И Амон, простодушное дитя гор, не заметив, что вся атмосфера в кабинете за последнюю минуту резко переменилась, отдал пропуск Пафнутьеву. Тот взял его, вчитался в мелкие строчки, потом сосредоточенно, не торопясь, разорвал сначала вдоль, потом поперек, а в заключение бросил клочки бумаги в мусорную корзину. Потом так же легко, сосредоточенно вынул из стола Дубовика наручники. Амон так и не успел сообразить, что происходит, а происходило в его понимании нечто невозможное, чудовищное, обратное. Это все равно что камень вдруг полетел бы к облакам, а не упал бы в ущелье, или горный ручей вдруг потек бы вверх по скалам, или яблоко, вынырнув из травы, взлетело бы к ветвям. Он только хлопал глазами, а наручники за эти недолгие секунды с сухим металлическим звуком защелкнулись на его запястьях.

— Не понял, начальник? — сипло проговорил Амон.

— Ну, Паша… Ты молодец, — Дубовик смотрел на Пафнутьева с нескрываемым восхищением. — Шуму будет много, но я с тобой.

— Ввиду вновь вскрывшихся обстоятельств, которые меняют все ранее известное, — занудливым голосом заговорил Пафнутьев, словно читая какое-то постановление, — учитывая нескрываемые угрозы задержанного в адрес работников правоохранительных органов… Пиши, Дубовик, — прервал Пафнутьев сам себя, — пиши, второй раз диктовать не буду. Так вот, учитывая угрозы кровавой расправы… Принято решение воздержаться от немедленного освобождения до выяснения обстоятельств, допроса свидетелей, подсчета суммы нанесенного ущерба… Ну и так далее, придумаешь, как закончить, — сказал Пафнутьев. — Поскольку сегодня пятница, на допрос будете вызваны в понедельник. Разумеется, если следователь, ведущий ваше дело… — Пафнутьев перешел на «вы», и Амон почувствовал в этом нескрываемую угрозу. — Так вот, если следователь, ведущий дело, будет к понедельнику готов разговаривать с вами.

Амон вскочил, отпрыгнул в угол, напрягся, как комок плоти и костей, пропитанный силой и злостью. И, не глядя ни на кого, бросился к двери. Но Пафнутьев знал, что с ним случаются подобные взрывы, и был готов к этому. Он вовремя оказался на пути Амона и сильным ударом кулака отбросил того от двери. Амон забился в каком-то зверином вое, начал изо всей силы колотить кулаками в пол, биться головой об угол стола, кататься по полу, опрокидывая стулья.

В дверях уже стояли вызванные Дубовиком конвоиры, с интересом наблюдая за странным человеком.

— Чего это он? — спросил рыжий парень, неотрывно глядя на бьющегося в истерике Амона.

— Переживает, — невозмутимо ответил Пафнутьев.

— Домой хочет, к маме, — добавил Дубовик.

— А ему рано домой? — спросил конвоир.

— Да, немного рановато, — сказал Пафнутьев. — Девочек он очень любит в лифтах использовать… Грозился опять за свое взяться. А девочка его опознала. Вот ему и обидно стало.

— А, — понимающе протянул конвоир. — Так он из этих…

— Из этих, — кивнул тот. — Из их самых.

— Тяжелые у него будут выходные, — сказал конвоир уже без улыбки. — Не завидую.

— А может, приятные, — добавил Дубовик.

— Не завидую, — повторил конвоир с посуровевшим лицом. — Можно забирать?

— Забирайте.

— Прокурора мне! — взвизгнул примолкнувший было Амон.

— Нет прокурора. Пятница. Все уже отдыхают, — сказал Пафнутьев бесстрастно. — В понедельник будет прокурор. Если захочет тебя видеть. А сейчас, к сожалению, уже никого нет. По банькам разъехались, по девочкам.

Услышав про девочек, конвоир усмехнулся. Дубовик и Пафнутьев поняли его улыбку. Но они поступали в полном соответствии с требованиями закона, и совесть их была чиста. Они отправляли Амона в то единственное место, куда и положено было отправлять задержанных, — в камеру.

Content

Пронин Виктор В позе трупа

Виктор Пронин В позе трупа