Александр Карасев

Чеченские рассказы

Ферзь

– Кол-лесников!

– Я, тащ капитан.

– Строй взвод.

– Есть.

Пятнадцать бойцов тянутся и выстраиваются в центре ВОПа под длинной буковой тычкой с флагом. На правом фланге становится смена в бронежилетах и касках, с автоматами; остальные – только с автоматами. Обычно Фрязин не строит дежурную смену, но сейчас приказал – всех в строй!

– Паживее строимся, – цедит Фрязин, – Колесников! Долго они у тебя будут вошкаться?

– Гуленко! Бегом! – орёт Колесников.

– Ста-навись, рав-няйсь… смирна, – Колесников поворачивается к Фрязину с рукой у виска:

– Таварищ капитан, взвод на развод построен, заместитель командира взвода старший серж…

– Вольно! – Фрязин бросает руку к ноге.

– Вольно! – дублирует сержант.

Фрязин выбрит, затянут портупеей. Его берцы блестят, как будто он не вылез час назад из землянки, а такой плакатный свалился с неба на их голову:

– Товарищи солдаты! Если кто-то ещё раз уснёт на посту или не выполнит приказ сержанта Колесникова! или какая-то сволочь будет отлынивать от работ – расстреляю. Расстреляю! и спишу на гниль. Мне нахер не надо, чтобы из-за одного мудака мне вырезали ВОП. Ва-просы!

Бойцы уныло молчат, уставившись в землю и в лакированные берцы капитана Фрязина. Трудно сказать, верят ли они в расстрел.

Фрязин ставит задачу. И новый, похожий на все остальные день начинается визгом пил, треском топоров, скрежетом кирок и лопат о высохший каменистый грунт. Взвод врывается в землю на высотке с координатами 63/87/8.

Заканчивали окопы с тремя ячейками на каждого стрелка (одной основной и двумя запасными). Беликов и Шакиров обкладывали бруствера квадратиками дёрна. Начали соединять окопы в траншею. Пока нет ходов сообщения, но это позже… Строились на приёмы пищи, ели быстро – и опять за работу. Солнце сжигало мокрые спины. Часовые в бронежилетах обливались пСтом на постах. К вечеру под рёв Фрязина и пинки Колесникова успели закончить дзот с тремя бойницами на поляну. Команда контрактника Евсюкова закрывала завалами лес по боковинам ВОПа. Когда уже смеркалось, Фрязин с Евсюковым ставил растяжки в лесу.

– Лопаты сложить, строиться!

– Пилы, топоры сложить, строиться!

– Па-живей! Смена!..

Первая смена расходится по постам. Люди в чёрных бронежилетах сливаются с сумраком остывшего дня. Бряцает оружие. "У кого сигареты остались, парни?" – слышится голос Новикова.

Вьётся триколор в лунном свете. Бородатые чудища лезут на ВОП. Фрязин бьёт из автомата. Но чудища ползут, ими кишат окопы, заполняется землянка. Обтянутый кожей череп скалится. Узловатые пальцы вцепились в горло. Трудно дышать. Фрязин рвёт с себя пальцы… В окошко пылится синеватый свет. Фрязин всматривается в пустой мрак землянки, правая рука до боли в пальцах сжимает "эфку".

Поёживаясь, капитан идёт по гребню высотки. Флаг на месте – не сняли чудища. Из-за горы, где РОП седьмой роты, раздаётся очередь. Весёлый автоматчик выщёлкивает: "Спар-так-чем-пи-он". Фрязин матерится и спускается на пост Евсюкова.

Контрактник сверху окопа на броннике. Чёрный лес гнёт перед ним человекоподобные деревья. В шелесте листвы жутко рушится сухая ветка. Евсюков вздрагивает.

– Не спишь?

– Никак нет! тащ капитан.

– Чё орёшь? Всё тихо?

– Тихо, тарищ капитан.

Евсюков смотрит, как погружается за пригорок штормовка Фрязина… "Два", – кричит с поста Бахтин (Надо ж, не спит). "Один", – отвечает Фрязин. (Сегодня пароль – тройка)… "Где смена уже… душары, блядь…"

Всё в этой жизни заканчивается. Меняются смены. Солнце всходит над зеленью гор. Клочковатый туман ложится в речку Хул-Хулау. Играя мускулами, голый по пояс Фрязин несёт пулемёт на дзот.

Воронин сидит на бруствере и жалуется Буевичу, демонстрируя грудь с гематомой и кровоподтёком.

– Всю ночь не спал. Под утро только вырубился. И тут эта шакалюга, сука… берцем в грудак… Пулемёт забрал…

Буевич куняет и слушает невнимательно.

– Тихо! Ферзь.

Фрязин подошёл к бойцам, но смотрит поверх, вдаль. Вдруг он прыгает в окоп, передёргивает затвор и даёт длинную очередь:

– Кольцо! В окоп! Живо.

Воронин и Буевич, не соображая, катятся в окоп. В ответ пулемёту хлестнули пули. По поляне движутся фигурки, падают, стреляют и снова бегут.

тудуф-тудуф-тудудуф-туф-туф… фить-фить…

Фонтанчики земли вздыбились на бруствере, цепь противника, сбитая огнём пулемёта, залегла и ведёт огонь. Фрязин переместился к амбразуре дзота, ткнул оцепеневшего Буевича.

– Коробку, Воронин, живо!

Потерявший лицо от страха Воронин шарит руками в ворохе бушлатов. Атака захлебнулась. На поляне лежат чехи и ведут огонь по дзоту, сзади ухнуло.

– Буевич, к пулемёту… Так, Лёша, пристреляйся, главное – не давай им поднять голову, и по зелёнке лупи, там у них РПГ. Воронин! С автоматом к этой бойнице. Вот короб. Сейчас ещё патроны будут, оденьте по очереди бронники и каски, – и Фрязин, пригибаясь, бежит к землянке.

Пуля цвынькнула о валун и рикошетом обожгла щёку. За спиной бьёт пулемёт Буевича.

тудудудуф-тудуф-тудф тудф…

Бойцы рассасываются по позициям, впервые охотно надевая каски и бронежилеты. Триколор падает к мачте и снова взвивается. Выстрел РПГ прошёл над дзотом левее, и когда Фрязин добежал до землянки, воронка ещё клубилась пылью.

Кибер у рации.

– Давай, Женя, на "Бром": атакован крупными силами, веду бой, прошу помощь. Ламзуркин! Быстро на дзот 7,62 и обратно. Где Колесников?.. – Фрязин бежит к АГСу на правом фланге. От палатки на позиции несутся бойцы. "Живее!" – капитан прыгает в окоп… фить… "Снайпер, сука…" Не добежавшего до своих ячеек Гуленко нагнала пуля, его ноги заплелись, он пошатнулся, словно пьяный, и свалился на спину. Снайпер в зелёнке за дорогой цокнул языком и стал выбирать другую цель.

Пулемёт смолк. На флангах цепи поднялись две фигурки и, пригибаясь, побежали вперёд. Обречённая, казалось, атака продолжалась. Чеченцы вели огонь, поднимались, пробегали извилисто несколько шагов, падали и откатывались в сторону. Евсюков не может поймать в прицеле автомата мельтешащие силуэты, жмёт на спусковой крючок, понимает, что промахивается. "Аллах акбар… лах… бар" – в треске очередей. Евсюкова обуял ужас. Чехи подбираются всё ближе. Ошалевший контрактник поливает поляну длинными очередями: "Гранаты, чёрт, где гранаты…" "Почему молчит пулемёт?!.." Вздымаются фонтанчики на бруствере. Рядом Шакиров с РПГ. Волна от выстрела закладывает уши. Шакиров бросает гранник и хватается руками за голову: "А-а-а-а-а…"

Фрязин, как заговорённый, носится под пулями в разгрузке на голое тело: "Митин, отставить огонь! снаряжай магазины и передавай Бахтину"… "Юра, прицельней"… "Евсюков, к агээсу! Каштанов ранен, давай, Серёжа… перебежками"…

Когда по поляне застучал АГС, не добежавшие ста метров до русских окопов чеченцы дрогнули. Отошедшие от шока бойцы бьют короткими очередями. Буевич справился с перекосом ленты и снова ведёт огонь, но берёт выше. С позиций над дорогой к месту боя Фрязин перевёл Авдеева с пэкаэмом и Волкова с РПК, стрелков стянул с флангов (Если бы ещё их кто-то стрелять учил!..) "Ниже бери!.. блядь…" В пулемётно-автоматной трескотне лопаются серии вогов: АГС кое-как пристрелялся, и поляну накрыла пелена разрывов. За ней чеченцы добегали последние метры до спасительного леса, падали замертво, ползли ранеными, выли в бессилии. Из второго агээса Беликов работает в тыл по зелёнке за дорогой (откуда бил снайпер).

– Прекратить огонь… пополнить боекомплект…плект… – катится по позициям.

Свалившийся от усталости на дно окопа Митин заметался с ящиками патронов вместо раненого Ламзуркина. Бойцы нервно снаряжают магазины. Радист Кибер доложил в полк, что атака отбита своими силами, что на ВОПе два "двухсотых" и четыре "трёхсотых".

Во взводной палатке Фрязин и Евсюков возятся с ранеными. Капитан вкалывает промедол, контрактник бинтует, накладывает жгут на ногу Ламзуркину: – Всё нормально будет, Саша, держись…

Новикову пуля пробила мякоть левой руки. Рядом хрипит Колесников. После двух тюбиков промедола его перестали выворачивать стоны, пуля вошла в бронник, – не доставало пластин в броннике, облегчённый вариант, дембельский – вот и дембель… Шакиров затих на кровати с забинтованной головой, на повязке бурым пятном кровь – отвоевался башкир… Новиков хочет проникнуться состраданием… Весёлый башкир, песенку пел: "В день седьмого ноября завалили хусая…"… Убиты Каштанов и Гуленко… Но Он жив!.. только слегка задело… Новиков гасит улыбку, но улыбка тянет обветренные губы помимо воли.

Семь трупов стащили к брустверу окопа. Крайний в голубом камуфляже скрючился калачиком, откинул когтем кисть руки. Седоватому бородачу пуля 7,62 попала в голову, другому, рыжеволосому в спорткостюме, граната Шакирова вывалила на землю кишки.

Раненым чеченцам оказали помощь – четверо, все тяжёлые. Пятого, исходившего молодого парня, посечённого осколками вогов и с перебитыми ногами, Фрязин пристрелил на поляне. Сейчас это крайний справа труп.

Собрали трофеи – два пулемёта ПКМ, автоматы, разгрузки с зелёно-бело-красными нашивками. Фрязин стоит в тени взводной палатки и наблюдает в бинокль, как бойцы снимают с убитых чеченцев натовские берцы – "Воронин первый, тут как тут, шпана хренова, очухался уже…"

Гуленко и Каштанова положили у флага. Если бы не кровь, прилепившая камуфляжи к телу, можно было подумать, что бойцы прилегли отдохнуть под знаменем, наплевав наконец на вездесущего капитана. Фрязин нагнулся и закрыл солдатам глаза.

Трёхцветное полотнище переваливается в мареве августовского полдня. Девять бойцов с оружием, в стальных шлемах и бронежилетах выстроены перед флагштоком. Затянутый портупеей Фрязин вскинул ладонь к козырьку кепи, сделал три строевых шага навстречу сухопарому комдиву:

– Таварищщ полковник, первый взвод четвёртой рроты второго БОН отбил атаку противника силами до роты. Противник оставил семь убитых, четыре раненых. Наши потери: два убитых, четыре раненых. Командир восьмого ВОП капитан Фрязин, – Небрежно прочеканив слова, Фрязин пожал протянутую руку полковника.

Полковник Емельянов ткнул труп в голубом камуфляже носком ботинка, поморщился, повернулся к свите и обратился к начштаба полка Козаку:

– Этих в полк. Наградные чтобы сегодня были на Фрязина. Бойцов отличившихся всех наградить. Фрязин, подашь список.

– Есть.

– Раненых увезли?

– Так точно, товарищ полковник! – Маленький замкомбата Павлёнок подобострастно высунулся из-за подполковников в надежде на медаль за оперативный вывоз раненых.

Емельянов ещё походил по позициям, бросил свите: "А неплохо Фрязин здесь укрепился". Подполковники заулыбались и одобрительно закивали. Емельянов подумал о чём-то своём и, не обращая внимания на шеренгу солдат, пошёл к спуску на дорогу. За ним засеменили подполковники.

В три следующих дня над высоткой с координатами 63/87/8 барражировали "крокодилы", заливались трелью серебристые штурмовики. Угу-угу… Бухало. Рвалось в горах. Десантников Тульской дивизии бросили на перехват дерзкого отряда НВФ. Артиллерия молотила по квадратам. Рыскали по окрестным аулам группы спецов. Всё сильнее чувствовалось дыхание осени. Измотанные переходами десантники оседлали ключевые высоты, коченели по ночам и добивали сухпай.

После нападения на опорный пункт капитана Фрязина командование решило снять восьмой ВОП. Когда уходили, расстреляли дзот из пулемёта, обрушили крышу землянки, местами завалили бруствера. В это время Фрязин был над землей в транспортном вертолёте МИ-26Т. "Корову" с дембелями и заменившимися офицерами трясло над развалинами Грозного. Под клокот винтов Фрязин спал, положив голову на рюкзак. Бородатые чудища больше не тревожили его.

Записки бывшего вэвэшника

Первый день

В строю из семи новобранцев, в сером стареньком пуховике, во главе с молчаливым капитаном я иду от станции уже километров восемь. Дорога сворачивает вниз влево. Я замечаю давно не крашенную табличку на изогнутом ржавом штыре: "Учебный центр в/ч 3262".

Из плохо освещённого пространства казармы навстречу выходят и выходят солдаты, их длинные огромные тени скачут по стенам просторного, как спортзал, помещения. Мы зажаты всем навалившимся и нашими страхами, но они настроены миролюбиво:

– Откуда, пацаны? – наперебой налетают обитатели казармы.

Эхом отдаётся в груди ответ рядом стоящего татарина: "…Йошкар-Олы-олы…"

Земляков не находится. Мы, потерявшие популярность, тупо озираемся. Затем, в бесформенных, не по размеру, шапках, слежавшихся мятых шинелях без знаков различия, одинаковые, как все только что переодетые в военную форму люди, попадаем в большой строй.

– Ста-на-вись, р-равняйсь, ир-р-ра, равнение на… средину. Товарищ капитан, ррота на вечернюю поверку построена, заместитель командира взвода сержант Аверченко…

– Вовкотруб.

– Я.

– Селиванов.

– Я.

– Кузнецов.

– Я…

Я вбегаю в морозную темень и сразу отстаю. Неумело намотанные куски плотной ткани причиняют боль ногам. Тусклый свет распахнутых настежь окон мрачно освещает одинаковые ряды двухэтажных зданий. Вчера вечером нас привели в казарму, когда было уже темно, и утром я совершенно не понимаю, где нахожусь и куда бегу. Леденящий воздух пронизывает хэбэшный камок.

Весь первый день я соскабливаю обломком стекла остатки затёртой краски с половых досок, а после ужина до поздней ночи пришиваю исколотыми пальцами кровавого цвета погоны к шинели и забываюсь крепким солдатским сном.

Это срок

Утром сержант отводит меня в медпункт. У меня воспалены гланды. Мне жарко в шинели. Я расстёгиваю крючок и получаю первую в армии затрещину.

Очень высокий санинструктор медленно записывает мою фамилию в журнал и даёт мне градусник. Внезапно он поднимает голову и в упор задаёт вопрос: "Сколько отслужил, лысый?"

Думая, что это нужно для журнала, сбитый с толку, я отвечаю: "Два дня".

– Это срок!

Нам, молодым, на койках подолгу лежать не приходится. Через каждые час-полтора в коридоре раздаётся:

– Духи и слоны, строиться!

Как заключённые, стриженые, в синих больничных куртках и штанах, мы выстраиваемся в узком коридоре, и двухметровый санинструктор производит скорый развод:

– Ты и ты – туалет, чтоб был вылизан, время пошло, двадцать минут – доклад. Лысый – коридор. Чумаход – на кухню…

Военная медицина

Уколы пенициллина, построения, ежечасные уборки, дедовщина, организованная санинструктором, за четверо суток ставят меня в строй. Теперь я всю свою службу, да и жизнь вообще, стараюсь избегать медицинских учреждений.

Военная медицина отличается простотой, надежностью, а главное, однотипностью средств воздействия на любое заболевание. Анекдот о начмеде, достающем из одного ведра таблетки и от желудка, и от головной боли, и от ангины, не выдуман армейскими остряками, я сам наблюдаю его в санчасти учебного центра, таблетки – это простейшие антибиотики.

Кривое зеркало

Армия – порождение и отражение мира гражданского. Но отражение в кривом зеркале. Отражение искажает и преувеличивает, выворачивает наизнанку и превращает в пошлость привычные для человека представления о том, что хорошо, а что плохо, о мере дозволенности, культуре, морали и чести, о дружбе и о войне.

На учебном сборе наш старшина роты прапорщик Геворкян объясняет, что утром мочиться нужно, выбежав из казармы, "дабы ценить труд дневальных, убирающих туалет".

Скоро развод

"Рр-р-ас, рр-р-ас, рас, два, три. Песню запе-вай".

Наши глотки вытягивают: "Ой, ты, мама, моя ма-а-ма, вы-слу-шай-ме-ня-а-а-ты. Не ходи! не ходи! со-мно-ю, ма-ма, да воен-ко-ма-та…"

Офицеры уже завтракают. Нам видно их сквозь заиндевелый павильон. Сегодня день присяги. Строевые песни забивают одна другую: "Рассия, любимая мая, рад-ные берёзки-тополя… Эй, комроты, даёшь пулемёты…" Наконец взводы выстраиваются у входа в столовую.

– Справа, по одному…

Мы змейкой сыплемся в тепло.

Я быстро глотаю слежавшийся на пластмассовой тарелке овёс и наблюдаю в большое запотевшее стекло за медленно приближающейся тучной фигурой подполковника Алтунина. Скоро развод.

"Та-а-а-к" – неуклюже и удушающе вползает в столовую. Офицеры выкатываются из зала, на ходу застёгивая бушлаты. Я допиваю фиолетовый кисель.

– Р-рота, закончить приём пищи, встать!

Не расстраивай меня

Я бегу на плац и на фоне серых фигурок солдат вижу лейтенанта Цыганкова. Его взвод отрабатывает выход из строя и подход к начальнику. Забывая отдать честь и путаясь в полах шинели, я вытаскиваю из себя запыхавшееся: "Товарищ лейтенант… там аттестация… зовут ваш взвод…"

Раскатисто через "кар-р-рр-р", срывая ворон с ободранных веток, молодцеватый лейтенант орёт: "Взвод! закончить занятие, строиться!" Отливающий новой коричневой кожей офицерский планшет вмещает исписанные листы, повисает на тонком ремешке. Я бегу в штаб. Солдаты облепили стены. Я протискиваюсь в кабинет и только усаживаюсь на своё писарское место, входит Цыганков, здоровается с Ивлевым и плюхается на стул рядом со мной.

Майор Ивлев, худощавый, с выцветшими глазами, голубенькой ленточкой медали "За отвагу" на орденской планке, проводит аттестационную комиссию стремительно.

Цель – распределение новобранцев, только что принявших присягу, в учебные подразделения специалистов и младших командиров внутренних войск. Мы, такие же желторотые писаря, готовим списки, личные дела, не вылезаем из штаба две недели (на втором месяце службы я оценил этот подарок судьбы и очень старался).

Комиссия отбирает лучших, то есть с группой здоровья "1" и средним образованием. На некоторые специальности допускается "двойка". Оставшиеся бойцы, с неполным средним и с недостатками здоровья, должны влиться в полк сразу после окончания "курса молодого бойца".

Заявки на сержантов частей оперативного назначения и разведки, специалистов станций связи, водителей БТР, сапёров, кинологов идут непомерные. Начальство торопит с отправкой команд. Запас среднеобразованных быстро тает. Мы по указанию майора в личных делах в графе "образование" затираем приставку "не". Получается новая разновидность образования – "полное среднее". С просто средним выбрали во всей роте и в экстренном порядке отправили в учебки – в Питер, Пермь, Шахты – ещё на прошлой неделе.

Из-за спешки списки составляются нами заранее с учётом только формальных данных. Желание кандидата на учёбу по той или иной специальности требуется и обязательно "учитывается".

– Тэ-эк… ты у нас Бесфамильных… – Ивлев смотрит в список и видит напротив фамилии "Бесфамильных" ручкой выведенную запись "кинологи". – В кинологи пойдёшь, Бесфамильных?

Бесфамильных не знает, что делать с руками, что-то мнёт сосредоточенно, прячет их за безразмерную шинель и опять мнёт.

– Та нет, мне говорили… Я бы в сержанты хотел.

– Ха! В сержанты… Ты представляешь, что это такое?.. Постоянно в грязи, в окопах по уши. А тут тебе тепло, собачки. Не служба – мечта! Пиши, Кузнецов, – желает получить специальность "кинолог".

– Тэ-эк, Вечерин… мы посмотрели на результаты твоего обучения, молодец. Решили направить тебя в сержанты. Да вот и командир твой рекомендует (Цыганков улыбнулся), ты как?

На простоватом лице добродушного нескладного сибиряка появляется улыбка, быстро сворачивается, в глазах мольба.

– Та-ва-рищ майор. Я в кинологи хочу, меня и ихний прапорщик обещал. Я собак люблю.

– Слушай, Вечерин, не расстраивай меня, какие кинологи? Ты представляешь, что это такое? Постоянно в грязи по уши, с этими собаками, вонь, без продыху. То ли дело сержант, командир, всегда в тепле. Уволишься – в милицию пойдёшь. Пиши, Кузнецов, – желает быть сержантом.

Загасился

В армии все имеют клички. Я, Студент, обладаю редким для солдата умением работать на компьютере. Окна штаба выходят на спортгородок, и я наблюдаю за тем, как ребята из моего взвода по двое носят железные трубы, копают ямы в мёрзлой земле и разгружают машину с кирпичом. Во время одного из построений на обед от сержанта я получаю "орден Сутулова", за то что загасился. Это мелочи, ведь моё воображение уже с трепетом рисует радужные картины кабинетного уюта. Строевая служба бойца-первогодка – плохое подспорье для романтики, к передвижениям по полю с автоматом я уже не стремлюсь.

Однако моя военная судьба недолго улыбается. В один из дней, когда писанины уже не так много, начальник группы по работе с личным составом майор Батин предлагает мне подшить ему китель, и, отказавшись, я сначала оказываюсь в строю, а потом с последней командой еду учиться на командира отделения разведки.

Учебный полк

Мы сидим в просторном, брежневских времён, актовом зале. С трибуны, затерянной на необъятной сцене, под довлеющим золотым орлом на красном щите, взлохмаченный и седенький и от этого всего похожий на воробья, говорит командир учебного полка полковник Рафаев.

По-военному сумбурно, путаясь в стандартном наборе фраз, он пытается заострить наше внимание на нестабильности международной и внутренней обстановки, затем подробно рассказывает о сложностях с обмундированием офицеров полка и обещает, что никто по выпуску из учебного подразделения ни в какие горячие точки не попадёт, если сам не захочет, а кто будет стараться, вообще останется здесь сержантом.

Потом я бегу по лесу в противогазе, бегу и ничего не вижу оттого, что вытащил мешающий дышать клапан и стеклянные глаза противогаза плотно запотели. По тактическому полю я вбегаю в лес и, петляя между деревьями, удивительным образом не налетаю на них резиновым лбом.

Это приказ!

Я не терпел давления. И я знал, что эта моя черта пагубна. В ситуациях, когда был в подчинении, я усмирял свой характер. Я давал фору власти над собой, а потом с большим трудом отыгрывал очки, с кровью выплёвывая зубы и часто оказываясь за бортом.

Это было ошибкой. В детстве мне внушили взрослые: нужно слушаться старших. Откуда им было знать, что я попаду в армию, и дежурный по роте старший сержант Остапенко прикажет мне, дневальному, вытащить рукой из очка провалившуюся туда по моей вине половую тряпку.

Он так и скажет: "Это приказ!"

Тишина

В армии опасность быть задавленным морально и физически исходит отовсюду. Всё потенциально враждебно: сослуживцы, командиры, техника, пища, холодный воздух и жара.

Даже тишина в армии представляет собой угрозу. Тишина наваливается в наряде по роте, когда всё погрузилось в сон, а тебе спать нельзя. Тишина опутывает своей невидимой сетью в карауле на посту. Ты думаешь об этом, но мысли не слушаются тебя.

Тишина для военного человека часто означает смерть. Поэтому в армии все разговаривают громко, ночью горит свет. Поэтому в армии нет тишины.

Тёмная

В столовой учебного полка на обед дают полную жестяную миску перловой каши, от которой тело приобретает состояние наполненности, и тогда обжигающий, с еловым привкусом дым крепкой дешёвой сигареты приносит не сравнимое ни с чем наслаждение.

Но курить возле столовой нельзя. Это большой грех, как говорит командир третьего отделения младший сержант Ковтуненко. За это попавшийся собирает все окурки у столовой в свою шапку, марширует с шапкой в протянутой руке впереди строя до казармы и под хохот избежавших кары курильщиков ссыпает окурки в урну. Мне всегда удаётся покурить незамеченным, но однажды коварный Ковтуненко устраивает настоящую засаду и вылавливает меня.

Строй взвода развёрнут фронтом ко мне, на лицах злорадные, в предчувствии бесплатного зрелища, ухмылки. Я один, и они ждут. Но я твёрдо решаю, что собирать бычки не буду. Всё послеобеденное свободное время мы стоим перед столовой по стойке "смирно". Я перехватываю колкие, полные ненависти взгляды. Я понимаю, что будет потом, но отступить не могу.

На общегосударственной подготовке, которую проводит замполит роты капитан Доренский, за спиной я слышу как гадина ползущий шёпот: "…зачморить…" После отбоя я закрываю глаза, но не сплю. Я заново проживаю прошедший день. Передо мной стоит сначала злорадно лыбящийся строй, а потом ненавидящий. Мне не стыдно, но я стараюсь не смотреть им в глаза. Я знаю, что мне нужны силы. Проектор памяти прокручивает особенно часто кусок ленты: отполированный до лакированного блеска ботинок Ковтуненко, ловко поддевающий и отправляющий футбольным движением в заплёванное пространство между мной и строем бычки; и фраза, брошенная голосом неформального взводного главаря Борисова: "Он лучше нас!"

Проходит час или больше, я слышу, как в дальних закутах расположения собирается и постепенно нарастает гул. Чувство опасности будит. Я стряхиваю навалившийся было сон. Шаги приближаются. Я открываю глаза и вижу, как расползаются по погружённой в полумрак стене и с ребристыми бетонными перемычками потолку длинные, безобразно искажаемые плоскостями помещения тени. Я поднимаю голову – крадущаяся по-крысиному из углов и межкроватных промежутков толпа будто замирает. В проходе мелькает противная улыбка на всё сделавшееся грушеподобным широкое лицо Борисова. Я пытаюсь вскочить на ноги, но с кровати сзади накидывают одеяло. Тёмная. Удары через два одеяла не больны. Здесь скорее символический моральный эффект унижения. Меня держат, но я вырываюсь из-под одеял, вскакивая, наношу снизу два чётких удара в подвернувшееся лицо Ломовцева. Два хороших удара… хлёстких и с хрустом, и тяжёлый армейский табурет проваливает меня в обдающую жаром и холодом одновременно, сырую и липкую чёрную пропасть…

В объяснительной записке замполиту я пишу, что поскользнулся и упал. Очевидно, дневальные не протёрли насухо пол, и Ломовцев тоже споткнулся и два раза ударился о быльце кровати. Эти быльца в армии такие крепкие, что на Ломовцева страшно смотреть, левая половина его лица распухла, глаз заплыл и налился кровью. Капитан Доренский долго пытает нас, но так ничего и не добивается.

Старший сержант Остапенко

Расположение разведроты на третьем этаже кирпичной, постройки шестидесятых годов, казармы. Заместитель командира второго взвода старший сержант Остапенко занят построением своего личного состава.

По команде "Строиться вниз" мы должны сбежать по лестнице, обогнав товарища старшего сержанта, построиться и при появлении его в дверном проёме заорать: "Смирно!" Нас почти тридцать человек, лестница узка, кто-нибудь всегда не успевает, следует команда: "Отставить. Строиться вверх!"

Остапенко, наигранно картинно, по-дембельски медленно, спускается по лестнице. Он давно уже в силу своего высокого инструкторского положения сжился с этой ролью уставшего до крайности от "длительной" службы начальника-ветерана. Всем своим видом он будто говорит: "Как мне всё надоело, и особенно эти бестолковые духи". В этом спектакле, да и в грандиозном театре под названием АРМИЯ вообще, его лицо принимает дембельскую маску апатии, подобно тому, как на лицах офицеров всегда маска презрения, по которой намётанному глазу легко узнать офицера и в гражданке.

Мы слетаем по ступенькам уже как акробаты, теперь не получается со "смирно". Остапенко выходит, а "смирно" звучит не сразу. Команду должен подать один человек, а мы в суматохе не решили, кто это будет. Потом команда подаётся, но кто-то нечаянно толкнул Остапенко на лестнице, и он недоволен: "Строиться вверх!"

Проходит полчаса, а Остапенко не может добиться слаженности, он устал, ему надоело хождение по ступеням, и он просто высовывает круглую, с мелкими чертами лица и чубчиком голову из окна для того, чтобы крикнуть: "Отставить!" И мы не несёмся, а уже еле волочимся по лестнице вверх.

Когда всё как нужно, и скорость, и "смирно", старший сержант Остапенко нехотя спускается. Ломовцев опять во всю силу лёгких орёт: "Смирна!", и мы бежим в столовую. Бежим, потому что время на приём пищи истекло. За грязными, с объедками, столами мы за одну минуту запихиваем в себя то, что осталось после сапёров и пехоты, заливаем это холодным чаем, и снова бежим. Теперь мы не успеваем на тактику.

Разведрота

Марш-бросок вечен, он переходит в пытку. По утоптанному нескончаемыми тысячами сапог тактическому полю, не разбирая дороги, сквозь вязкие брызги луж, мы бежим и по команде переходим на шаг. Я иду. Я иду, и не могу больше идти, ноги пудовыми гирями сковала усталость. Но нагруженные вещмешками спины уходят вперёд, отставать нельзя… Я иду за ними, и не могу идти… А сквозь пелену сознания проносится команда: "Приготовиться к бегу!"…

В пять утра нас поднимают по тревоге. Мы получаем оружие, и около шести рота начинает движение.

Каждый взвод идёт во главе с замкомвзводом по самостоятельному маршруту с ориентирами и азимутами. В 8.00 собравшаяся рота должна завтракать на поляне в лесу, в месте общего сбора. Взводы вышли через КПП-2. Первый взвод свернул по развилке вправо, чуть позже разделились маршруты третьего и второго.

До места сбора не больше десяти километров по лесу, и два часа на их преодоление тренированным разведчикам более чем достаточно. Но ни замкомвзвод, ни командир второго отделения младший сержант Верещагин о движении по компасу с заданными азимутами не имеют никакого представления. Задача оказывается не простой.

Когда мы, отсчитывая пары шагов от развилки, не находим уже первый ориентир "перекрёсток лесных дорог", становится понятным, что на второй мы тоже не выйдем. После того как Остапенко говорит: "Ну их нахуй эти пары шагов, я помню, мы туда ходили, когда я ещё курсантом был", – движение разведгруппы принимает спорадический характер.

После 8.00 нам всё чаще приходится переходить на бег. Около девяти мы выскакиваем на бетонку и непрерывно бежим минут сорок, благо ноги уже не те, что в начале службы… Дымок полевой кухни мы находим только в 11.45.

Руководство ротой капитаном Филатовым

После школы я пытался поступить в Рязанский военный институт воздушно-десантных войск, но не прошёл по конкурсу и офицером так и не стал. Не стал я и сержантом, пройдя подготовку по специальности "командир отделения разведки".

Моим командиром роты в учебке был капитан Филатов. Он вызывал во мне отвращение тем, что после отбоя являлся пьяным в казарму и отпускал наших сержантов-инструкторов за определённую плату в самоход. Само по себе это уже не вписывалось в имевшийся в то время в моем сознании, заложенный книгами и фильмами, образ "офицера – человека чести", но основная беда была в том, что для оплаты своих похождений сержанты забирали у нас почти все наши скудные деньги.

В первые дни южного лета 1999 года, перед самым выпуском, когда мы уже изготовили бегунки с уголками младших сержантов и изрядно расслабились, хриплое "Стой!" оборвало движение взвода в столовую.

Я увидел презрительно сверкнувшие из-под козырька фуражки кроличьи глаза ротного… "Кругом, на исходную, бегом-марш!" "Расслабились! Кру-гом, на исходную… Кругом…"

Нас обгоняли усмехающиеся взводы, и наше воображение рисовало страшные для солдатского желудка картины пустых котлов, пайка неумолимо заканчивалась, а мы, каждый раз не доходя последних метров до столовой, разворачивались и бежали назад.

Когда толпоподобный строй сапёров показался за плацем, а это означало, что через пять минут в столовой будет делать просто нечего, мы, не сговариваясь, рассыпались в разные стороны, растворившись в раскалённом июньским солнцем воздухе.

Ночью взвод поднял трезвый Филатов и в комнате досуга заставил писать объяснительные. Раздираемый яростью, на сером листе я написал: "…Руководство ротой капитаном Филатовым подрывает моральные устои личного состава, негативно сказывается на дисциплине…"

Солдат ребёнка не обидит

В поезде сопровождающий нас в родной полк старлей зазевался в купе пышнотелой проводницы. С Колесом, пользуясь моментом, мы устремляемся на "экскурсию" и сначала, в последнем плацкарте нашего вагона, присоединяемся к игравшей в карты компании старшеклассников, парней и девушек.

Я учу их игре в "сто двадцать". Знакомство наше мимолётно, какими бывают сотни тысяч знакомств в жизни, и моя память не воспроизводит черты лица этих людей. Запомнились лишь передавшееся мне чувство той беспечной лёгкости, которая присуща ещё не столкнувшейся с жизнью молодёжи, и смешливые ямочки на щеках одной из девочек. Нам весело, но не сидится на месте, дух искателей приключений несёт нас по вагонам дальше. Чего мы ищем, мы сами не знаем.

– О, солдаты!.. Давайте, пацаны, вмажьте.

Трое мужиков вогнали в себя уже приличные дозы водки. Они сами когда-то служили в Германии и на Украине. Они наливают нам водку и не хотят отпускать. Один говорит, что он бывший спецназовец, я долго доказываю ему, что никогда не был в Саратове. Нам много не надо. Мы молоды и не брали в рот спиртного полгода. Нас спасает то, что они начали выпивать давно и валятся спать.

Уже ночь, мы в потёмках пробираемся по спящему поезду. Я успеваю открыть дверь туалета, меня рвёт. Колесу тоже не лучше. Мы теряем друг друга из вида. Бросает уже меньше, и я замечаю на проходной нижней полке не спящую, а улыбающуюся моему виду знакомую девушку из компании старшеклассников. Она прекрасна. Весь приобретённый мною в студенческие годы кураж (которого, по правде сказать, было не так уж и много) готов обрушиться на эту юную Данаю. Я сажусь у её ног и только начинаю что-то воодушевлённо говорить, как (о, ужас!) сверху раздаётся по-старушечьи скрипящий женский голос: "Молодой человек, как вам не стыдно, здесь же дети!"

"Солдат ребёнка не обидит!" – торжественно произносит старлей. Проносившийся за окном свет два раза падает на его искажённое хищной гримасой, болтающееся в проходе лицо.

Чтец

В армию я уходил своенравным драчуном. Но я был городским мальчиком из интеллигентной семьи. Из учебки в полк я возвращаюсь жёстким агрессивным волчонком. И эти качества теперь жизненно необходимы мне. Я готов к самому худшему. Мы разведчики, а о полковой разведроте ходит дурная слава. Нам с младшим сержантом Колесниковым, однако, везёт. За плохое поведение в пути следования, по рекомендации старлея, мы не попадаем в это "элитное" подразделение.

Непрерывной чередой тянутся унылые бесцветные дни. Однообразные ежедневные разводы и работы. Мы разгружаем прибывающие на Вокзал-1 товарняки с мукой, капустой и гравием, работаем на элеваторе, откуда приходим перепачканные мукой, как припудренные туземцы. И хоть сводная группа полка с весны 1999 года находится на выезде в Дагестане, а в сентябре после недолгого передыху полк входит в Чечню, боевая подготовка существует только в расписании на листе ватмана, висящем над тумбочкой дневального.

В те редкие дни, когда автобус – "Кубанец" или "шарап" – не приходит, чтобы отвезти нас на базу или склад, мы сидим на табуретах в расположении, и солдат-дух, из тех доходяг, что военкоматы призывают для количества, читает нам устав внутренней и караульной службы. Он что-то мямлит себе под нос, как пономарь, – невозможно разобрать ни слова, да никто и не пытается. Мы сидим и думаем каждый о своём. Разговаривать нельзя, письма писать нельзя, можно сидеть и думать. Думать запретить трудно.

Огневая и инженерная подготовка, оружие массового поражения и тактика. Я люблю эти "занятия" за их покой и уютное бормотание чтеца, за жужжание барражирующих мух и шелест дождя за окном, я люблю оставаться с самим собой. Я думаю о Юльке, которая бросила писать, о маме, которой трудно приходилось без отца с двумя детьми, а сейчас, когда Вадька ходит уже в десятый класс, она, работая на двух работах, шлёт мне посылки и денежные переводы.

С приходом зимы мы всё чаще остаёмся в казарме, и бывший на учебном сборе взводником замполит роты старший лейтенант Цыганков иногда нарушает наши "медитации" настоящими занятиями по общегосударственной подготовке. Молодой, только из училища, лейтенант Громовой, несмотря на свою грозную фамилию, робкий и небольшого роста, тоже пытается провести занятие как положено, по своему конспекту, но Колесо быстро отваживает его:

– Товарищ лейтенант, у нас здесь есть специально подготовленный чтец, – произносит он тоном человека, любезно помогающего выйти из затруднительного положения, как само собой разумеющееся, развязно, и ровно с той каплей уважительности в голосе, которая необходима при обращении сержанта к офицеру.

– А тетрадки у них хоть есть? – сразу сдаваясь и больше для порядка спрашивает летёха.

– Неа, такого у них нет.

Утренние войска

Вэвэшников военные называют ментами, а менты – военными. Солдаты внутренних войск переводят аббревиатуру "ВВ" – весёлые войска. А солдаты других войск – вряд ли войска. Иногда у вэвэшника на шевроне случайно отваливаются две первые буквы, получается – УТРЕННИЕ ВОЙСКА.

Опытный командир сразу определит по такому шеврону, что перед ним стоит самый опасный солдат, склонный к нарушению воинской дисциплины.

Командир примет меры и загрузит солдата всевозможными занятиями. Солдат будет нарезать из бумаги бирки и приклеивать их скотчем на все кровати в казарме. А потом отклеивать и исправлять ошибки в фамилиях. Будет всегда стоять в наряде по столовой, чистить картошку и тереть большие жирные кастрюли. Или стоять в наряде по роте, на тумбочке. Но главное, опытный командир скажет: "Шеврон устранить, боец!"

Занимайся

Военный человек постоянно на боевом посту. Даже если солдат находится на втором году службы и целый день тыняется без дела, он занят защитой Родины. Поэтому командир не говорит солдату: "Отдыхай". А говорит: "Занимайся".

Валяющийся на кровати защитник только на первый взгляд ничего не делает, на самом же деле он выполняет наисложнейшую миссию, ибо "под маской бездействия скрыто действие, а внешнее деяние лишь иллюзия".

Зима и лето

В армии бывает зима и лето. Зимой солдату холодно. Его моют в бане холодной водой. Днём на построениях в кирзовых сапогах отмерзают пальцы. Ночью зябко, хоть солдат и бросает поверх одеяла шинель и бушлат. Летом тепло, и в бане есть горячая вода, но больше работ и полевых занятий.

Хуже всего солдату служится в октябре, когда уже холодно, но приказа одеться в зимнее обмундирование ещё нет, и в марте, когда уже жарко, а ходишь в шапке. Но каждый солдат с радостью встречает новую весну и осень, лето и зиму.

Рядовой Ветошкин

В декабре 1999 года из нашей пятой мотострелковой роты бежит солдат, рядовой Ветошкин. Он служил в ремроте, его били и заставляли попрошайничать на рынке возле части. Он сбежал. К нему домой в Саранск ездил прапорщик и привёз его.

Зачуханного, надломленного, постоянно прячущего большие оленьи глаза, его перевели к нам, а через неделю он снова сбежал.

Уже под Новый год на имя командира части пришла телеграмма о том, что этот воин задержан милицией в Пензе. За ним отправили взводника, немолодого уже, бывшего контрактника, старшего лейтенанта Иващенко. Тот забрал Ветошкина у ментов, сел с ним в поезд, в купейный вагон. Наручников у Иващенко не было, и ночью, чтобы Ветошкин не дал дёру, он его сапоги положил в отделение под нижней полкой, с чистой совестью лёг на неё и уснул.

Вернулся Иващенко один. Он материл с досадой весь свет, и особенно рядового Ветошкина. Иващенко приехал в огромных стоптанных сапогах, потому что Ветошкин ночью сбежал в его берцах.

Мы дружно смеялись над этой историей и даже решили, что Ветошкин не такой уж плохой парень.

Война

Вообще дезертиров в полку хватает, почти каждую неделю бежит солдат, но в нашей роте этот случай единственный, серьёзной дедовщины в роте нет, так как почти все старослужащие в "районе выполнения служебно-боевых задач". У нас все рвутся на войну, вышел приказ: в "районе" сутки службы идут за двое.

30 марта 2000 года очередная команда в 150 человек убывает в Чечню на замену и пополнение сводной группы полка. Поздно вечером мы выстраиваемся на перроне Вокзала-1.

В заношенном бушлате, в шапке из искусственного, закашлатившегося барашком меха, с вещмешком-котомкой, я ощущаю себя русским пехотинцем 1914 года, и от этого собравшаяся в ком душа ещё больше стремится взойти по стальным ступеням в разинутую тьму вагона…

Шакалы

Каждый солдат ненавидит офицеров. Ненависти этой возраст – века. Идёт она через "золотопогонников", которым во время атаки стреляли в спину, а случилось – и пораспогонили, и постреляли.

В стародавние времена солдат был отгорожен от офицеров завесой унтеров, которые не скупились на побои, но и тогда солдат знал искусные зуботычины ротного командира. А когда сержантов не стало в армии, когда они превратились, за исключением инструкторов в учебках, в рядовых с лычками, тогда уже и вся работа легла на офицеров, и ненависть вся.

Я сам хотел стать офицером, а потом, будучи в солдатской шкуре, как все, ненавидел этих молодых, на какие-то два-три года старше, "шакалов".

А ненавидеть их по большому счёту было не за что. Самые обыкновенные люди, идущие без особого отбора, далеко не из богатых и лучших учеников, всеми условиями службы они были прижаты к стене, где всё их существование зависело от произвола вышестоящего, где свободно вздохнуть, не нарвавшись на громовой рёв и оскорбления, было невозможно. При этом они получали зарплату меньше охранника в магазине и были наделены привилегиями и властью над совсем уже бесправной массой солдат.

С таким же успехом можно ненавидеть врачей из поликлиник, за то, что они, собирая бесчисленные очереди, спокойно пьют чай с конфетами от благодарного больного. А ещё лучше ненавидеть продавцов, за рост цен. Презирать старослужащих, а через год стать таким же? ("Таким я не буду, а буду хорошим" – здесь не проходит.) Но когда ты солдат, относиться как-то иначе к офицерам просто невозможно, ты, не задумываясь, принимаешь правила игры.

Лейтенант Нечаев сквозь пальцы смотрел на дедовщину на взводном опорном пункте, был лёгок на кулачную расправу и на падающие липкими обидными кличками оскорбления, и в то время, когда от постоянного рытья окопов на солнцепёке у нас вскипали под черепной коробкой остатки мозгов, он целый день валялся с книжкой на травке, спал и стрелял по бутылкам из пулемёта.

Но ночью Нечаев выходил проверять посты. А ночью часовые ведут беспокоящий огонь по шевелящимся и издающим пугающие звуки кустам, на грохот падающих сухих веток и для того, чтобы не уснуть, и я не один раз направлял ствол автомата в хорошо видный силуэт идущего всегда прямо по гребню высоты Нечая. Под шумок ничего не стоило его подстрелить – списали бы на обстрел, как это не раз бывало на той войне. Но курок я не нажал.

Когда в июне Нечаева отправили в Ханкалу на курсы авианаводчиков, к нам прислали старшего лейтенанта Изюмцева, который не только избивал и чморил солдат, но и с помощью старшины-контрактника Змея продавал нашу тушенку чеченцам, а нам выдавал одну кашу на воде.

Изя сам вёл всю документацию. Он завёл журнал, где учитывал каждую банку консервов, и мы вообще забыли про деликатесы – сгущёнку и плавкий жирный сыр. Работать мы стали ещё больше, а отдыхать меньше, потому что хоть теперь мы и рыли не извилистые, а прямые ходы сообщения, но кроме них была начата красивая показательная траншея с полуметровой бермой в полтора человеческих роста, из которой невозможно было вести огонь. Тогда мы взвыли и добрым словом вспомнили Нечая. Ведь всё в этой жизни познается в сравнении.

Изюмцев навёл относительный порядок и прижал ту разнузданную дедовщину, что завелась при Нечае (когда обыкновением стало всенощное стояние на постах слонов и за себя, и за мирно похрапывающего в землянке деда), но при моем сроке службы усиление устава я уже не мог приветствовать и воспринимал как ущемление "заслуженных" прав.

Изюмцев был осторожен, на проверку постов он всегда брал с собой сержанта или контрактника. Но я знал, как подкараулить его. Бог отвёл. Поездка на бэтэре за водой, которой и окончилось моё участие в боевых действиях, надолго разлучила нас. Я говорю "надолго", потому что через несколько лет после армии я встретил у себя в городе, в продуктовом магазинчике, заметно спившегося Изюмцева, и даже выпил в его обществе стакан пива, но не только желания гибели этого человека, но и вообще какой-либо неприязни к нему в своей душе я не обнаружил, более того, я искренне был рад этой встрече.

От Изюмцева я узнал, что в 2002 году подорвался на растяжке старший лейтенант Цыганков. Одного из немногих, Цыганкова любили солдаты. Он был из того редкого типа офицеров, которые хоть и называют в своём кругу солдат обезьянами или бобрами и искренне верят в их отсталое умственное развитие, но никогда не позволят себе открытого презрения и оскорбления.

Дождь

Наш ВОП прикрывал дорогу Шали – Ведено, между Биноем и Сержень-Юртом. С военной точки зрения место было выбрано удачно. В полкилометре через дорогу находился бывший пионерский лагерь, перед ним дорога сворачивала. Машины на повороте сбрасывали скорость, и из лагерных построек в зелёнке боевикам было удобно их расстреливать. ВОП мешал чехам безнаказанно жечь наши колонны.

Пренебрегая осторожностью, мы время от времени ходили в лагерь за водой. Там был кран, а нам привозной воды не хватало. Кроме того, в лагере было много полезного стройматериала: из полуразрушенных домиков мы выламывали доски и двери, уносили на ВОП сетчатые кровати, листы железа и фанеры – всё, что могло пригодиться.

23 апреля мы тоже должны были идти в пионерский лагерь за водой. Лагерь уже заняли боевики. Они готовились встретить колонну, и нас, идущих налегке, с одним магазином патронов на человека, чтобы больше унести воды и стройматериалов, подпустив вплотную, положили бы всех.

Но начался дождь. Он шёл каких-то 15-20 минут. Однако этого хватило, чтобы мы остались на ВОПе. Я слышал, как Медведев сказал Нечаеву: "Куда ты нахер пойдёшь, дождь, завтра…" Они пили водку. Майор Медведев, Нечаев и важный старшина зенитной батареи прапорщик Касатонов.

Через полчаса шквал огня обрушился на нас и проходившую перед нами колонну. Мы приняли бой за добротными брустверами, в дзотах, при всём вооружении.

Бой

Я достаточно прожил, чтобы понять: жизнь не стоит того, чтобы за неё цепляться. Осознание этого пришло постепенно, через истерзанный поисками смысла жизни мозг. Тогда, в двадцать лет, захваченный вихрем, бросившим на голову срезанные пулями ветки, я оказался на полу в землянке из стадного чувства, страха у меня не было вовсе. Я не боялся смерти потому, что не знал цену жизни. Я как дикарь, меняющий золотой слиток на стеклянные бусы, мог отдать свою жизнь легко и без сожаления.

Нечаев вытащил нас из землянки и увлёк за собой в лабиринт траншеи. Вот бы когда грохнуть его, но куда там, закрыл бы своей грудью, вынес бы из-под огня, пошёл бы за ним в атаку, если бы ему вдруг пришло в голову атаковать чехов в зелёнке.

Нечаев оставляет меня на позиции левого фланга, а сам бежит искать наводчика. Вскоре КПВТ забил короткими глухими ухами. Пули взвыли над головой. Куда стрелять, не видно. По дороге сквозь пелену дыма медленно ползут бээмдэшки, спешившиеся десантники палят из-за них что есть мочи в покрытые весенней зеленью горы. Кто-то орёт! С силой выжимаю курок, и длинные очереди несутся над колонной.

По окутанной пылью зэушке рикошетят искры. Там, за рядом набитых землей снарядных ящиков, корчится от боли Медведев. Касатонов в ужасе забился под противоосколочное перекрытие, но его бойцы Палыч и Сорока под пулями всё же подбираются к зэушке. Палыч ногой жмёт на педаль.

Я хочу рассмотреть в склонах гор вспышки от выстрелов, но ничего не вижу. Маленький Таджик пытается наладить АГС. Рядом в окопах все открывают огонь, и я всаживаю в подступающий ближе других к дороге зелёный выступ очереди. Эйфория первого боя охватила меня, и я плохо соображаю, мне кажется, что десантники пришли к нам на подмогу.

Визг пуль заставляет тело клониться ниже к брустверу, теперь я уже борюсь со страхом, и ко мне на выручку приходит азарт. Я для бравады высовываюсь по пояс из окопа и тут же получаю пулю в магазин с патронами. Волна воздуха от сопла гранатомёта закладывает уши. "Короткими! На одиночный всем поставить!.. поставить… ставить… одиночный…" – сквозь грохот несётся по траншее впереди Нечая…

Когда мы вышли из окопов, грязные, разгорячённые победители, когда БМП комбата увезла Медведева, мы, увешанные с ног до головы оружием и пулемётными лентами, фотографировались в обнимку с нашим лейтенантом.

Змей

После нападения на колонну десантников и обстрела ВОПа, когда выяснилось, что полк не смог отправить для поддержки ведущего бой опорного пункта ни одной бэхи, командование смекнуло, что коммуникационная линия полка слишком растянута, и мы получили приказ сдать позиции соседям и перейти на другое место, по этой же дороге, но ближе к базовому центру.

Восьмого мая, в день переезда, начался дождь, и мы, смываемые ливнем, кое-как успели до темноты поставить большую, на взвод, палатку. Ночью на постах мы вымокали до костей и, меняясь, задубевшие, грелись в палатке у печки. Ноги увязали в размытой глине. Отовсюду лилась вода. Старая палатка протекала, и спать было невозможно. Мы бы околели, наверное, нас спасли доски от разобранной землянки (которые почти все мы в ту ночь сожгли) и Змей.

Нечаев, уничтоженный без конца повторяемым вопросом начальника штаба Козака: "Почему не подготовили переезд!!?" "Я вас спрашиваю!! Почему не подготовили переезд!!!".., покрытый всеми мыслимыми ругательствами за нерасторопность, раскис, самоустранился от командования и поручил всё Змею.

И этот сухопарый сорокалетний мужик, получивший от нас кличку за свой удлинённый организм и за то, что он при каждом слове высовывал язык и смазывал слюной сохнущие от постоянного недостатка спиртного губы, согревал нас у печки, как наседка цыплят, не давая огню потухнуть. Он следил за сменой часовых и больше всех промокшему и замёрзшему Курочкину отдал свою тёплую флотскую тельняшку.

"Рапира – 7"

Мы покинули добротные, оборудованные чехами в прошлую войну позиции на скрытом зеленью крутом склоне горы, а утром, когда прекратился дождь, мы увидели, что находимся на голой, как лысина, высотке, в плохо натянутой взводной армейской палатке, далеко видной из-за плеши пары деревьев и кустов.

С трёх сторон нас окружал лес, высоты вокруг были господствующими, а зелёнка за дорогой и горной речкой напротив была в ста пятидесяти метрах.

Сильнее желания жить

Теперь, под нещадным кавказским солнцем, мы целыми днями роем окопы и ходы сообщения, сооружаем дзоты и строим блиндаж, валим деревья и устраиваем завалы. Каждый из нас по полночи стоит на посту, на своей позиции, а с утра принимается за дело.

Мы радуемся дождю, прерывающему наш каторжный труд, но мутная вода заполняет окопы, и глиняные их стенки рушатся, погребая нашу работу. Мы падаем от усталости и ночью из последних сил боремся со сном. Мы понимаем, что нас горстка в лесу, что вырезать спящих боевикам не составит труда. Но сон одолевает, он сильнее. Сильнее желания жить.

Ёжик, ты где?

Спустя месяц после переезда, в июне, во время дневной своей смены, через мутноватый прицел, снятый со снайперской винтовки, я наблюдаю за высоко парящей над горными склонами гордой птицей. Я вырываюсь на волю и плыву в налитых нежной прохладой облаках, и только приближающийся гул мотора возвращает меня на позицию ПК.

Внизу на дороге останавливается грязно-жёлтый ПАЗ, и на ВОП поднимается командир сапёрного взвода лейтенант Сорокин. Я видел его в полку. Он и в "районе" на камуфляже расцветки "НАТО" носит блестящие, а не тёмные звездочки. Кокарда на его парадном оливковом берете отражает золотым нимбом лучи солнца. Своим видом лейтенант олицетворяет бесшабашное мужество, но восемь сапёров всё равно не слушаются его. Он молод и ещё не научился держать солдат в повиновении, у него на щеках пух.

Тогда Сорокин должен был ставить у нас мины. В тот раз он приехал один на рейсовом автобусе; это было время, когда бронетехника так часто рвалась на дорогах, что вышло распоряжение – офицерам по возможности передвигаться на частном автотранспорте.

Ни одной мины Сорокин не поставил, потому что забыл провода. Зато он не забыл в вещмешок вместе с минами положить водку, и три дня они пьют. Только что прибывший Изюмцев боится, а ожидающий колонну на Шали Нечай, Сорокин и Змей – на всю катушку.

Две ночи подряд мы радостно воюем с невидимым врагом. Пьяный Нечаев передаёт по рации, что ВОП обстрелян, и ему разрешают открыть ответный огонь. Мы сотрясаем молчаливые горы мощью всего вооружения. Зенитная установка, легко разносящая в щепы вековые деревья и срезающая бетонные столбы, двумя своими стволами играет первую скрипку в поражающей воображение какофонии оглушительных звуков, света огненных трасс и озаряющих на миг могучие кроны деревьев ракет. Противотанковый гранатомёт рушит жалкие, вполнаката, крыши наших дзотов и землянок.

На третью ночь навоевавшиеся офицеры не "заказывают войну", но когда плохо проспавшийся Сорокин вылезает из землянки и орёт: "Ёжик, ты где?", нас действительно обстреливают из пулемёта.

Нечаев с Изюмцевым пытаются засечь место, откуда вёлся огонь, но никто больше не стреляет. Мы сидим в "кольце" всю ночь и на следующий день, полусонные, роем окопы, материм проклятых шакалов и, обессиленные, валимся с ног.

В следующую ночь, окончательно побеждённый усталостью и тьмой, я уснул на посту, и Нечай берцем вышиб мне зуб.

Мужество

Лёха Маликов сначала орёт, потом рыдает, потом, сжав от боли зубы, плачет. Из рваной его штанины торчит обломок кости, сапог с остатками конечности держится на ошмётках ткани и сухожилий, волочится по траве, оставляя кровавый след. Изюмцев послал нас снимать сигналки, но мы заблудились и попали на участок с поставленными на растяжку эфками и озээмками. В оцепенении я тащу его на себе и забываю, что иду по минному полю. Мы чудом не подрываемся второй раз.

После того, как мне вручили орден, я пытался убедить себя в том, что наградили меня за вынос раненого с минного поля. Я так и говорил всем, кто спрашивал, за что награда. Так мне было легче и удобней. Эдакий герой.

Но это неправда. Награжден я был за подрыв. За то, что бэтэр, на котором мы поехали за водой, наехал на фугас. Всё мое мужество заключалось в том, что я грохнулся о землю и чуть не сломал себе хребет.

Чрезвычайное происшествие

"Настоящим довожу до Вашего сведения, что 21 июня 20.. года в 16 часов 40 минут я зашел в канцелярию первой учебной роты после того, как почувствовал запах гари…"

Из рапорта ст. л-та Э.Ю. Вострозуб

Старший лейтенант Копылов год не выходил на службу. Он отнёс толстой женщине в секретную часть рапорт об увольнении, потому что его оскорбил командир батальона.

Копылов приехал из Чечни, выходных ему не давали, отпуск за прошлый год простили. Он был потрясён жужжащими пулями и разорвавшимся в клочья прапорщиком Подколзиным.

Копылов нервничал и больно ударил одного рядового. Рядовой нагло грозился подать в суд, потому что не ездил в Чечню и знал законы. Техника в парке стояла без присмотра, и младший сержант со странной фамилией Погибель покинул пост уборки бэтээров. И тут налетел подполковник Брегей и назвал Копылова мудаком.

Худосочный Копылов мнил себя героем войны; он вернулся из первой командировки; там за спецоперацию ему жал руку комдив. Наградной не писали. Боевые задерживали. Люба не любила его. Солдаты не хотели слушать команд этого старшего лейтенанта, зато слышали, что он "мудак", и улыбались, составляя последнюю каплю терпения.

Ночью Копылов не спал. Позавчера он решил прийти в полк и записаться в ближайшую партию. "Хрен на эту казарму и автопарк, а в Чечне служить можно. Там ты человек".

Так легко ему стало от этих мыслей.

Но нахлынувший визг пуль и прапорщик Подколзин всё равно не давали уснуть. Копылов ворочался с боку на бок, вставал пить воду и ходил в туалет. Под утро Копылов провалился в порывистый сон, и школьная отвратительная директриса стала выгонять его из своей постели, он от стыда не мог найти трусы, надел детские колготки и проснулся в поту ужаса. Прапорщик Подколзин сидел у его ног и говорил мёртвым голосом: "Всегда везти не может, запомни Копылов!" Было 7 часов.

В 8 утра Копылов пришёл в полк, и его отправили в посёлок Александрийский на учебный сбор. Здесь старший лейтенант приходил в себя и собирал свои мысли. Одна мысль нашёптывала: набирайся духа и езжай в Чечню; другая – пропадёшь, – Подколзин на том свете знает всё; третья мысль была не мыслью даже, а голосом подполковника Брегея. Голос говорил: "мудак".

Когда солдат Пильщиков заполнил лист беседы и старший лейтенант прочёл в нём, что отец Пильщикова неоднократно бывал за границей, а именно, в городе Тольятти, Копылов стал думать и об этом непонятном событии.

Он посмотрел, в какой стране живёт сам Пильщиков, потом – в каком городе. Оказалось, что в посёлке Узлы Волгоградской области. Позже Копылов взял лист солдата Ельцина и прочёл в нём, что Ельцин по специальности является водителем гусеничного трактора.

Когда из канцелярии стал пробиваться дым и в неё зашёл замполит роты старший лейтенант Вострозуб, Копылов сидел в турецкой позе у пылающего вороха листов беседы, мычал и отчаянно отмахивался.

В клубах и обрывках пепла ему чудился разорвавшийся в клочья прапорщик Подколзин

В Ведено

На траве, расстегнув кителя под апрельским солнцем, полулежат старший лейтенант Павлёнок и майор Забуцкий.

Забуцкий, помятый и красный, говорит Павлёнку, маленькому и сердитому: – Вышел приказ: всем чернобыльцам орден Мужества. Мне Обойщиков: "Пиши наградной"… Мы с Полуэктовым. Водки. Захреначили наградной… Посылаем… Звонит Обойщиков: "Ты чё-то слабо написал. Не тянет на Мужество. Перепиши"… Я Полуэктова. Водки… Захреначили новый наградной. Посылаем… Звонит Обойщиков: "Ты чё охренел?!.. Тут как минимум на Героя, а максимум ещё награду не придумали такую. Перепиши"… Я Полуэктова, водку. Хренячим средний наградной. Отправляем… Ни ответа, ни приве…

– Дапиздец! – перебивает Павлёнок, – Восьмая командировка… Да!.. я в атаку не ходил… Но делал… что надо делать… задачи-бля. Хоть бы нахер "За охрану общественного порядка"…

– Да это херня…

– Нормальная медаль! – Павлёнок ёрзает на траве и дуется как карапуз, лишённый игрушки.

Два солдата в защитных майках проносят флягу с водой. Бойцы из разведроты заходят на новый круг. На их лоснящихся торсах в такт качаются новенькие жетоны. Они бегут круг за кругом как часы с маятником.

К Павлёнку и Забуцкому подходит капитан Левченко с лицом побрившегося весёлого орангутанга. (Я думаю, что Левченко умеет шевелить ушами.) Солдаты с флягой шарахаются от бегущих разведчиков, разливая воду. Павлёнок кричит: "Ты чё ахринел, боец!?" – и порывисто сдаёт карты.

Левченко улыбается сердитому виду Павлёнка. Или он улыбается от весеннего солнца и молодости… а может от всего вместе, и от известия, что сегодня не поедим – Левченко трусит ехать в батальон и рад каждому лишнему дню в Ведено. "Ни хрена не поедем сегодня", – говорит Левченко, потягиваясь за веером карт.

Я не подхожу к ним, я "пиджак", и они меня не замечают. Мне неуютно, я хочу побыстрее в батальон.

Воин

Толе Шарнирову, славному товарищу, посвящаю

Хорошо известно, что когда в армии заканчивается война, начинаются таблички. На третьем ВОПе таблички были повсюду, опережая полное окончание боевых действий в Чечне как минимум на несколько лет.

Например, над тщательно выложенной маскировочным дёрном ямой для отходов высилась табличка: "Выгребная яма". У входа в длинную взводную палатку, где хранились продукты, была табличка "Столовая". Стрелковые ячейки отличались табличками с цифрами порядковых номеров бойцов ВОПа и буквенным обозначением основной и запасной позиций: "1А", "1Б", "2А" и так далее. И даже у входа в землянку, где хранились боеприпасы, была табличка: "Склад боеприпасов". "Это чтобы чеховский снайпер не ошибся куда стрелять", – шутил младший лейтенант Шарниров, который сам этими всеми табличками и распоряжался, готовясь к визиту на ВОП командира полка.

Ещё создавалась грандиозная клумба возле "столовой", выгодно окантованная белёным булыжником вместо бордюра. Для этой клумбы у чеченца Аслана, жившего за рекой, специально была взята известь и семена различных цветов. Из лома и спиленных в лесу стволов срочно изготовили турник – все знали, что Проткин, командир полка, считает турник основным сооружением в боевой службе опорного пункта.

В тот день позывные третьего ВОПа непрерывно запрашивал Павлёнок, замполит второго батальона: "НП у тебя есть?… Срочно вырыть!"… "Гранаты с постов убрать!" Потом, через два часа: "Гранаты на посты раздать… соорудить верёвочные поручни… оборудовать вертолётную площадку…" Перед обедом Павлёнок заявил по рации совсем к тому времени запутавшемуся в указаниях Шарнирову: "Шарниров! Выстави секрет из пулемётчика и автоматчика в квадрате 61-20 до темноты"… "Какое 60-20? а карта у меня есть?" – пытался возражать Шарниров. "Выполняй!" – и Павлёнок исчез из эфира.

"Он ёбнулся?.. автоматчика!.. их за обычными дровами посылать страшно… секрет-бля… Пикет! нахер" – Шарниров мечтал о скорейшем приезде командира полка как об избавлении. "Строиться!.. воины-нахер…" – орал он на свой замордованный табличками и другими мероприятиями личный состав и нарезал задачи.

Ну, война войной, а обед, как говорится, по расписанию. Плотно покушав за своим отдельным столом, располагавшимся на самом открытом месте ВОПа, с видом на горы, Шарниров привычно затребовал СВД и поупражнялся в стрельбе, – он ежедневно выбивал из снайперской винтовки белый камень из обрыва за рекой, и выбить этот камень ему пока не удавалось. Рассиживаться за столом, однако, долго не приходилось. Командир полка мог уже выехать, и ясно, что никакая сволочь, вроде Павлёнка, об этом не предупредит. Надо было что-то решать хотя бы с секретом и вертолётной площадкой. Идиотские верёвочные поручни (чтобы не поскользнуться в дождь) Шарниров опустил сразу, а НП уже и так отрывался в центре ВОПа.

Выкурив сигарету, Шарниров передал штатному снайперу СВД, заметил пулемётчика Зюкина, доскребавшего ложкой свой котелок.

– Зюкин! Ко мне! Живее! Какое нахер…

Зюкин без большого удовольствия отставил котелок и не слишком быстро направился к командиру. Однако у командирского стола он вытянулся и заблымал глазами – типа: "чего изволите-с".

– Слушай сюда, Зюкин! – и Шарниров постучал пальцами по столу, показывая, куда нужно слушать. Зюкин въелся глазами в начатую банку сгущёнки и стал слушать, отрывая от сгущёнки глаза в нужных случаях.

– Сегодня с тринадцати ноль-ноль ты с пулемётом и стрелком Перцевым, с автоматом, находился в секрете, в квадрате 60-21, запомнил?

– Так точно.

– Повтори!

– Я находился секретно с автоматом и Перцевым в квадрате.

– Правильно! В каком квадрате?.. В квадрате 61-21 ты находился! Это вон там, в зелёнке, – Шарниров ткнул пальцем выше обрыва, в который стрелял из винтовки, – ориентир, белый камень, понял?

– Так точно!

– Действуй!

– Есть…

– Какое "есть", куда ты пошёл? запоминай: – Если спросят у тебя, был ли ты в секрете? скажешь – был с рядовым Перцевым, вооружение: РПК-74 и АКС-74, квадрат 21-61. Сидели скрытно до подхода темноты, после чего скрытно снялись и доложили мне, что нихера не видели, ты старший. А сам вместе со взводом свои задачи, яволь?

– Яволь.

– Ну и ладненько, не подведи меня. Действуй!

Давно ко всему привыкший в армии сержант Зюкин пошёл действовать, то есть перво-наперво доскрести котелок и выпить совсем уже холодный чай. А не менее ко всему привыкший в армии, и даже значительно более привыкший Шарниров стал размышлять о вертолётной площадке.

Выслуга Шарнирова составляла порядка семи "календарей", не говоря о льготной. Звание он получил на курсах "Выстрел" при Пермском училище тыла, где шесть месяцев исправно пил водку. Тем не менее он посещал какие-то занятия и твёрдо из них помнил, что вертолётная площадка имеет радиус, или диаметр – здесь он путался – пятьдесят метров. А на ВОПе при всём желании открытого места ни с радиусом пятьдесят метров, или хотя бы с таким диаметром, не было.

"И нахер она нужна вообще эта площадка? Он что, на вертолёте сюда лететь собрался?" Шарниров даже замечтался о чехе, метким выстрелом из "стингера" сбивающем вертолёт с Проткиным, не долетевший до третьего ВОПа… Но надо было всё же чего-то предпринять. И Шарниров принял единственно верное решение – сделать маленькую вертолётную площадку. Он построил свой доблестный личный состав, насчитывающий согласно БЧС одного рядового контрактной службы, четырёх сержантов, одного ефрейтора и двенадцать рядовых бойцов.

Через час как по волшебству на третьем ВОПе возникла вертолётная посадочная площадка. Это был не слишком ровно отмеченный тычками с белыми флажками-тряпочками круг – примерно восемь на восемь. Трава в круге была скошена сапёрными лопатками.

Не знаю, смог бы пилот приданной нам вертолётной эскадрильи посадить в этот круг вертолёт? Разве что оказался бы в эскадрилье какой-нибудь виртуоз своего вертолётного дела, но это навряд ли. Однако главное – вертолётная посадочная площадка на третьем ВОПе оборудована, а приказ выполнен.

Нужно сказать, что, когда Шарнирова спрашивали, почему он не уволился из армии как все, а остался, он говорил: "Для смеха". И отчасти Шарниров не врал. Он был прожжённым циником, лодырем и офицером отчаянным, презиравшим смерть. Кое-как он приготовился к приезду Проткина, устал, но без нервов. Особенно он не заморачивался, относясь к армейской показухе как к некой увлекательной игре. Значительно больше страдали его солдаты, не имевшие в своём большинстве столь философского и оптимистичного взгляда на военную службу.

Разумеется, Проткин не прилетел, а приехал. Его уазик охраняла разведрота на двух бронетранспортёрах. Отборные разведчики, увешанные разным оружием, рассыпались за придорожным бурьяном. Только после этого Проткин солидно вышел из машины и подобно главе мафиозной группировки из Сицилии стал с достоинством подниматься на третий ВОП. Он был в тёмных очках в камуфлированной оправе. (Злые языки, со слов женского медперсонала полка, утверждали, что у Проткина имелись и камуфлированные плавки.)

Вслед за командиром полка поднимались начальник штаба подполковник Козак, майор Забуцкий из управления и капитан Павлёнок, в "районе" исполнявший обязанности командира второго батальона.

Худощавое лицо Козака морщило солнце, а сам Козак был презрительно-мрачен. Все были слегка пьяны и томились от жары. И, вероятно, это обстоятельство спасло Шарнирова от осмотра НП, представлявшего собой яму, вертолётной посадочной площадки, представлявшей описанный выше круг… и других не менее замечательных сооружений третьего ВОПа.

Между тем бойцы Шарнирова надели каски и застыли в стрелковых ячейках, а Шарниров сделал навстречу поднявшемуся Проткину четыре вполне молодцеватых строевых шага, козырнул:

– Таварищ паалковник! Командир третьего ВОПа, младший лейтенант Шарниров.

Невнятным произнесением звания "подполковник", так чтобы вроде и не "полковник", но очень смахивает, Шарниров владел и держался умеренно нагло. Козак даже крякнул за спиной Проткина – "орёл-бля".

– Кепку постирай, воин! Как ты будешь в ней с чехами воевать? Главкому не вздумай так докладывать, как мне сейчас… Записывай рапорт Главнокомандующему, – сказал Проткин строго.

Я забыл сказать, что вся эта буча с табличками, НП и площадками случилась из-за известия – "К нам едет Главком". А уже после получения такого известия Проткин решился впервые посетить свои опорные пункты. Кстати, это именно Главком, а не Проткин, предпочитал передвигаться в Чечне на вертолёте. Проткин предпочитал в Чечне сидеть в своём вагончике и лишний раз из него не высовываться.

Короче говоря, Шарниров достал из заранее заготовленной планшетки ежедневник, ручку и стал записывать за Проткиным, который диктовал: "Товарищ Главнокомандующий. Мы находимся на южной окраине н.п. Ца-Ведено, один километр пятьсот метров севернее Ведено. Первый мотострелковый взвод шестой мотострелковой роты занимает ВОП… – здесь отметишь три точки… Да… а с какой стороны у тебя чехи будут наступать?"

– Как с какой? – Этот вопрос даже невозмутимого Шарнирова привёл в замешательство… Дело в том, что чехи могли наступать с какой угодно стороны. На то он и опорный пункт с круговой обороной. Зелёнка со всех сторон, кроме одной стороны, там, где дорога, и откуда поднялся Проткин. Только с этой стороны и не могли наступать чехи, если они, конечно, не полные кретины, – местность открытая аж до обрывов за рекой.

– Противник у тебя будет наступать оттуда! – и Проткин махнул рукой в обрывы, а Шарниров открыл рот… – Пиши дальше: "…С передним краем по рубежу… отметишь рубеж (Шарниров кивнул и стал писать, сокращая слова)… и выполняет задачи по обеспечению безопасности прохождения колонн. Обороняя ВОП номер три, основные усилия сосредотачиваю на удержании позиций первого мотострелкового отделения. Огневое поражение противника организовываю по периодам огня: Первое – при выдвижении противника из глубины на дальних подступах наношу огневое поражение средствами старшего начальника, а также приданными огневыми средствами. Второе – при развёртывании противника в боевой порядок – средствами старшего начальника, а также приданными и штатными средствами по участкам сосредоточенного огня. Третье – при атаке переднего края наношу огневое поражение всеми имеющимися средствами, в том числе с использованием минно-взрывных заграждений. Боевой порядок в один эшелон…"

Изгаляясь над военным гением Проткина под видом рвения, Шарниров переспрашивал: "Как, как?"… или даже: "Повторите, пожалуйста, своё предложение". От чего Козак ещё больше изнывал и кривился, а Проткин, не замечая подвоха, терпеливо повторял: "…Боевой порядок в один эшелон"… Шарниров же на самом деле давно изображал в своём ежедневнике нечто вроде кардиограммы, с закорючками, но без букв. Он сообразил, что командир полка просто диктует ему один из текстов, заученных им в академии. Шарниров машинально водил ручкой в ежедневнике и представлял лихое наступление походной колонны чехов. Как бы на его глазах чехи разворачивались в цепи и под ураганным огнём пёрли через реку в брод. Этой выразительной картине по мотивам Великой Отечественной войны не хватало только танков.

Закончив диктовать, Проткин выдохнул перегар, обошёл клумбу с семенами, окантованную белоснежным булыжником, повис на турнике и подтянулся раз двадцать, несмотря на сорок лет, пузо и модную разгрузку с восьмью магазинами.

Во время физкультурных упражнений командира полка Павлёнок умудрился всё-таки ознакомиться с новыми сооружениями третьего ВОПа; всегда страдающий похмельем Забуцкий пошёл к уазику; а Козак закурил, предложил сигарету Шарнирову и сказал ему: "На тебя медаль лежит за Дагестан в штабе. Приедешь – заберёшь"… Шарниров, в общем-то, нравился Козаку – "Драть и драть его ещё конечно, но командирская струнка присутствует".

Когда Проткин с Козаком спускались на дорогу, к Шарнирову подошёл Павлёнок с новенькими золотистыми звёздочками в погонах (он недавно получил капитана и пренебрегал ради этого долгожданного события маскировкой): – Ну что, выставил секрет?

– Конечно! – Шарниров произнёс – конеЧно, с нажимом на "е", а не конешно.

– Молодец! Я думал, ты не выставишь, – сказал Павлёнок, – а то Козак залупил: выстави секреты по ходу следования командира и доложи координаты, а у меня откуда карта?.. Ну я ему первые попавшиеся цифры с фонаря.

Шарниров ничего на это не ответил (не говорить же Павлёнку, что он козёл), и Павлёнок устремился вслед за начальством. Он был пьян заметнее всех, а когда Павлёнок выпивал, он становился добрым и разговорчивым.

Короче, все погрузились, и в сопровождении бэтээров уазик помчался на следующий второй ВОП. Проводив колонну глазами, Шарниров зевнул и пошёл прилечь в землянку. По пути он надел на радиста Михалочкина кепку, в которой встречал командира полка, со словами: "Кепку постирай, воин! Как ты будешь в ней с чехами воевать?"

***

Вторым ВОПом полка (на который поехал Проткин после посещения третьего) в июне 2000 года командовал я. В отличие от Шарнирова я по неопытности добросовестно записал "рапорт Главнокомандующему", – что позволило мне привести отрывок этого документа дословно… Вернувшись из Чечни, я стал тяготиться службой и в конце концов был уволен из армии. А Толик Шарниров погиб в бою через два года где-то под Хатуни – вёл огонь из пулемёта, прикрывая вынос раненого.

Лейтенант Шарниров (это действительно его настоящая фамилия) посмертно награждён орденом Мужества, похоронен в станице Северской Краснодарского края. За счёт средств местной администрации ему воздвигли красивый гранитный обелиск между могилой Неизвестного солдата и памятником матросу, погибшему на подводной лодке "Курск".

Капитан Корнеев

1

Я и несколько бойцов были выгружены с брони на горную дорогу у одного из наших взводных опорных пунктов. Сопровождающий капитан должен был половину солдат и часть почты везти на следующий ВОП, но вышедшему к нам офицеру он передал поручение отправить бойцов при случае дальше, запрыгнул на бэтэр и уехал.

– Ну что ж, пойдёмте.

Обращение на "вы" приятно удивило меня и сразу расположило к офицеру. За два месяца в полку я уже привык к тому, что и старшие лейтенанты, и капитаны, и майоры – все друг с другом на "ты" и при солдатах называют себя Вадиками и Димами. Позже мы, конечно, перешли на "ты", но первое благоприятное впечатление об этом человеке навсегда осталось у меня и сопротивлялось потом всему тому, что говорили о нём плохого, как и всегда злословят сослуживцы о каждом за глаза.

Я, с большой малоподъёмной сумкой на плече, и следом бойцы, стал подниматься на ВОП за офицером. Это и был капитан Корнеев, о котором я уже слышал и в чьё распоряжение, с последующей его заменой, поступал. На вид ему было лет тридцать, а пожалуй, и больше; он был в афганке навыпуск без знаков различия, ремня и автомата. С десяток солдат – некоторые из них были по пояс раздетыми, остальные в расстёгнутых кителях, и все без оружия – стояли на скате, чтобы, как водится, "по-стариковски", принять необстрелянное пополнение, получить письма и найти земляков. Лишь наличие пулемётчика в окопе с амбразурой могло говорить мне о том, что я попал на опорный пункт в Чечне; впрочем, солдат у пулемёта вальяжно развалился и положил каску на бруствер.

Тогда, переполненный впечатлениями от полёта в "корове", от позиций полка, с врытыми в жёлтую глину БМП, на высоте над большим чеченским селом, от езды в колонне, всего этого обилия вооружений и от смутного ощущения дыхания войны; разбираемый рвением молодого офицера, видевшего ещё смысл в своей деятельности; обладающий свежей энергией, направленной на то, что кажется нужным, подспудно я отмечал недостатки службы.

За мелкими серыми ветками деревьев скрывалась полевая кухня, стояло подобие стола – доска на пнях; с приделанной к дереву перекладины спрыгнул длинный рыжий боец. Капитан в шутку, но больно ударил рыжего под дых, тот согнулся надвое и через смех завыл. Мы вошли в землянку.

В землянке на кроватях лежали сержанты-срочники, как позже я узнал, Тёма и Кошевой; капитан согнал белобрысого Тёму с кровати, которую определил мне.

– В этом углу не так течёт.

Нашёлся и спальник, я быстро устроился и, осторожно обойдя железную печку с жестяной трубой, выведенной в потолок, сел напротив капитана на стул. Корнеев писал что-то в тетради, готовил ВОП к сдаче, гонял поварёнка распоряжениями о чае, вызывал вышедшего из землянки от греха подальше Кошевого, давал указания по боеприпасам. По реакции бойцов видно было, что они боятся своего командира.

2

Из маленького окошка свет пыльной струей падал на лицо Корнеева, несколько одутловатое, простое, носившее тот налёт недовольства, который всегда в лицах военных людей, но без наглости и напыщенности. Глаза капитана не были окончательно потухшими, как у большинства офицеров его возраста, и из-под угрюмо сдвинутых бровей смотрели не зло. Капитан был небрит и вообще выглядел по-домашнему, как будто находился на загородной даче (и на дорогу он выходил в домашних матерчатых тапочках). Отталкивали дачный мирный образ висевший над кроватью капитана автомат, граната на столе и стоявшие повсюду в землянке, под кроватями и у входа, ящики и цинки с патронами; один цинк был открыт, и я брал в руки и рассматривал патроны – это были трассера. Корнеев оторвался от своих подсчётов и спросил, как мне показалось, со смущением:

– А водка есть у вас?

К моему сожалению и ещё большему сожалению капитана, я должен был ответить, что водки не осталось, что партия добиралась в Чечню так долго и в полку так долго ждали колонну на ВОПы, что обе мои бутылки с водкой и даже полуторалитровка тестевского самогона закончились.

– Да, это плохо… Плохо. – Чувствовалось, что капитан после моего прибытия долго ждал, чтобы спросить о водке, тянул, и вот теперь не мог скрыть разочарования. Но однако на меня он не обиделся, списав всё на превратности судьбы. – Ничего завтра пошлю Тёму, достанем.

После обеда, состоявшего из каши с тушёнкой (наш, офицерский, стол, кроме того, усиливали сельдь в масле и внушительный кусок сыра), я был представлен взводу и сказал вдохновенную речь о близости коварного врага (о которой за несколько месяцев службы на ВОПах бойцы позабыли), о создании непрерывной круговой обороны и соблюдении дисциплины. За дисциплину я взялся тут же: застегнул всех, запретил снимать на позициях кителя и обязал постоянно находиться с оружием. Очень согласный со всем этим Корнеев сказал, в свою очередь, что теперь у них есть командир взвода:

– …Все его приказы выполнять беспрекословно и ко мне обращаться

только в самом крайнем случае. Понятно всем?!

Бойцы без воодушевления выцедили: "Понятно" и разошлись выполнять поставленную задачу, всегда одну на взводном опорном пункте – углубление старых окопов и рытьё новых. Я же с рвением взялся за руководство и к вечеру уже имел дурную репутацию у солдат, привыкших у капитана к расслабленному ритму службы. Корнеев за три месяца в Чечне от всей военной деятельности устал и почти устранился, ему уже не было до окопов дела. Потом я узнал, как морально тяжело именно на четвёртом месяце в Чечне, как притупляется инстинкт самосохранения и всё валится из рук, позже это проходит, но лучше всё-таки смениться.

3

На следующий день я старшим на бэтэре с притороченной к нему сзади бочкой ехал за водой и за водкой. Почувствовал я себя неловко, оттого, что ничего не знал о том, как должен себя вести старший брони; но я сообразил, где командирское место (впереди справа), водитель мне заботливо подал из люка одеяло-подстилку. Тёма уселся слева от меня. Он был расслаблен и небрежен. Я успокоился и положился на его опыт, тем более что быстрая езда, ветер, обдувавший лицо, увлекли меня. По сторонам возвышались горы, только начинавшие покрываться зеленью (все ждали этой зелени – зелёнки – говорили, что война вспыхнет с новой силой), справа внизу под дорогой текла мелкая горная река. Мы въехали в небольшой посёлок Биной. День был ясный, по-летнему солнечный. У колодца развернулись, бойцы стали набирать воду. Самые обычные дома, низкие, с невысокими крышами, как хаты в донских станицах, в огороде женщина копала, старики сидели на скамейке. Я смотрел на людей, а они смотрели на меня, в их спокойных взглядах не было враждебности. Я держал в руке автомат и стоял на чужой земле; чувство силы, опасности, гордости, чувство русского офицера, на которого смотрят, смешались во мне. Вероятно напоказ, я даже пытался командовать, но Тёма и бойцы не первый раз ездили сюда за водой и знали всё лучше меня.

За водкой мы поехали в другой посёлок, Сержень-Юрт. Там был рынок. Проезжая мимо ВОПа, на который вчера не доехало пополнение и почта, мы остановились и слили им половину воды. Я не слезал с брони. К бэтэру подошли бойцы. Они здоровались с моими. Выделялся коротко стриженный, накачанный, в чёрной майке, очень бойкий и, судя по всему, авторитетный. Он не обращал на меня никакого внимания и, когда все уже забрались на броню, фотографировал нас (боевой, наверное, получился снимок).

Бронетранспортёр въехал в широкую безлюдную улицу Сержень-Юрта, промчался по ней мимо мрачно-молчаливых кирпичных домов и остановился у рынка. Бойцы, не ожидая команды, посыпались с брони. Торговки – чеченки средних лет в тёмных косынках и платьях – были неулыбчивы и немногословны. Тёма и Каштан (Каштанов) набирали быстро сигареты, печенье и сладкую воду, остальные прикрывали. Я по названой чеченкой цене взял три плоские бутылки водки "Балтика".

Весь рынок состоял из четырёх торговок, продававших одинаковый товар в скромном ассортименте. Кроме двух сортов кофе, сигарет и мелочи вроде печенья широко был представлен наш армейский паёк: говяжья тушёнка, сгущёнка и рыбные консервы. Мы, единственные в тот момент покупатели, уложились не более чем в пять минут, бэтэр развернулся и помчался восвояси, поднимая пыль. Довольные бойцы делились впечатлениями. Так впервые я побывал в этом имевшем дурную славу ауле, не раз попадавшем, и до, и после, в сводки чеченской войны.

4

– Как съездили? По глазам вижу, что удачно.

Не знаю, сияли ли мои глаза, но капитан оживился не на шутку.

– Петручио!

– Я, тарищ капитан.

– Ужин когда у нас?

– Всё уже готово, только компот доварится…

– Где ты видел, Петручио, в армии на ужин компот? Компот бывает

только в обед. Давай, строй всех, с котелками!

Мы большими порциями пили заметно разбавленную водку, закусывали моим привезённым из дома салом, сыром и тушёнкой. После первых кружек выходили стрелять по бутылкам, и я стрелял хорошо.

Смеркалось. Мы распивали вторую, и капитан Корнеев постепенно становился Игорем, а я Сан Санычем, хотя Санычем никогда не был.

Оказалось, что Корнеев стал командиром ВОПа необычным образом. К нашему полку он не имел никакого отношения, а служил в Питере в каком-то управлении. Его направили в Моздок как замполита-психолога с гуманитаркой со сроком командировки один месяц. Но где Моздок, там и Чечня, а где месяц, там и три. Занесла его нелегкая в наш полк, а в полку замполитов и психологов и своих хватает, а командиров взводов – наоборот, не хватает. Вот и попросили временно, а это дело известное.

Тяготился Игорь страшно всем этим командованием, на своём спокойном месте капитан давно отвык от личного состава. Успокаивал он себя только тем, что за каждый день в Чечне нам начислялось 950 рублей. Каждое утро Корнеев высчитывал, сколько он заработал сегодня, и только это придавало капитану силы. Меня его подсчёты забавляли. Нужно сказать, что тогда на слуху у всех были разговоры о появившихся всего несколько месяцев назад огромных для военного человека "боевых" деньгах, многие не скрывали, что едут в Чечню на заработки. И отношение Игоря к своей боевой деятельности не казалось противоестественным.

Узнал я ещё, что Игорь, как и я, военное училище не заканчивал, но не потому, что учился в университете, а потому, что служил десять лет прапорщиком по комсомольской линии, по этой же линии, ставшей воспитательной, и перешёл в штаб, а оттуда его направили на трехмесячные курсы – получил лейтенанта, потом, через два года, старлея, и совсем недавно, перед командировкой, – капитана.

5

Мы пили водку из третей бутылки и переходили уже из той стадии опьянения, в которой говорят о женщинах, в следующую. Лицо Корнеева всё больше становилось дубовато-воинственным.

– Сан Саныч, а ведь противник не дремлет!

– Не дремлет?

– Не дремлет!.. Надо потрепать его… Давай по последней… разливай, чё там, и в бой!

– Давай. За нас…

Через минуту Корнеев снимал трубку и накручивал аппарат полевой связи.

– Товарищ майор? Сергей Евгенич, разрешите открыть огонь?.. Есть

уничтожить!.. Есть поддержать огонь!..

К майору Головченко вчера тоже приехала "замена" в виде замполита батальона Павлёнка. И там, на РОПе, наше руководство очевидно находилось в той же фазе воинственности, что и мы.

– Никакучий тоже Головченко. Сам кричит, чтобы я его поддержал

огнём. По нему противник собирается нанести удар…

– Кошевой!!!

– Я, тащ…

– Елагина ко мне! Всех сержантов давай сюда!!

– Понял.

– Не "понял", а "есть", тащ сержант…

Я шёл во тьме через дорогу за Кошевым на позицию ЗУ-23. Расчёт уже приноравливался. Два длинных спаренных ствола поворачивались влево-вправо, опускались в направлении реки и устремлялись в звёздное небо. Нас у зенитки собралось человек семь-восемь – целая боевая группа. Коренастый сержант-зенитчик Елагин с Корнеевым уточняли цели. Капитан ждал выстрелов РОПа. Наконец из-за массива потянулись трассирующие ленты.

Тишина взорвалась. "Огонь!" Зэушка задрожала, огненные пунктиры понеслись в заснувшие горы на другом берегу реки. "Огонь!" Зрелище было потрясающим. С РОПа взметнулись две осветительные ракеты – зелёная и красная. Корнеев выхватил из рук бойца автомат и забил длинными очередями в след светящихся трас. Потом в руках капитана оказался пулемёт ПК. Сотрясаясь от толчков тяжёлого пулемета, во вспышках, в свете ракет, он на миг выходил из тьмы и снова превращался в беснующийся силуэт. Все уже стреляли из автоматов, и я тоже в упоении разряжал магазин в чёрные вершины.

6

Служба с Корнеевым нравилась мне. Капитан предоставил мне полную свободу действий. Под моим руководством началась отрывка хода сообщения от землянки к позиции ПК и противоосколочной щели (я где-то по пути на ВОП услышал о миномётных обстрелах, которые, как потом оказалось, если и случались, то из-за "высокого мастерства" наших же полковых миномётчиков).

Работа шла медленно, каменистый грунт постоянно требовал кирок и ломов, их не хватало (кирки ломались, а ломы бойцы по своей расхлябанности зарывали в бруствер); но я не унывал и заразил даже, на сколько это было возможно, своей энергией солдат. Самые отъявленные разгильдяи у меня из-под палки тоже копали. Я боролся с автономией приданных зенитчиков и пэтэбэшников. Требовал от них работы на общих позициях. В целях маскировки я запретил ношение незащитных золотистых кокард (один боец даже умудрился нацепить значок отличника и классность, а Кошевой так начистил бляху ремня, что чеченский снайпер мог бы, наверное, ослепнуть). За этим всем я строго следил, выдирал кокарды из кепок, забирал незащитные сержантские уголки.

Корнеев ни во что не вмешивался, а являл на ВОПе устрашающую силу (он легко, за любую провинность, избивал солдат). Капитан целый день спал, слушал музыку (полуразбитый "трофейный" магнитофон), метал в дерево нож или читал мою "Мастер и Маргариту" – эдакий барин в деревне. Меня такое положение дел вполне устраивало.

Я видел, что Корнеев во всю собирается домой. Головченко и Павлёнку он всячески расхваливал мою работу, доказывая, что я отлично справлюсь и без него; каждый день он выходил на полк и спрашивал, нет ли приказа по нему. В душе я, совершенно эгоистически, не желал отъезда Игоря. Мы сошлись уже с ним, он был начитан, здраво рассуждал, в общем – был интересным собеседником; да и боялся я, конечно, остаться один. Тяжело одному офицеру со взводом в таком удалении от базового центра, даже опытному, а опыта у меня не было никакого: на срочной службе, восемь лет назад, в мои обязанности входила забивка баллонов сжатым воздухом, что никак не могло пригодиться в чеченских горах.

По ночам меня будил дежуривший сержант – Тёма или Кошевой, и мы вместе шли проверять посты. Я относился к этой обязанности ответственно, не ленился подниматься на самые дальние посты, не обращая, случалось, внимания на ливень. Часовые почти всегда спали, сержант пинал их ногами; утром я читал перед строем лекцию, красочно приводил собственного изготовления примеры вырезанных ВОПов, рассказывал о проспавшей роте десантников, погибшей не так давно в Аргунском ущелье (проспали ли они, я не знал, а от кого-то слышал, но так мне нужно было для внушения); я спрашивал у них – кто хочет стать Героем России посмертно? Желающих не было, но в следующую ночь посты вместо окликов всё равно издавали похрапывания.

7

Позиции наши были крайне неудачными, располагались на двух вершинах, зэушка вообще стояла на отшибе, за дорогой, – совершенная бессмыслица была в этой навязанной командованием полка диспозиции. Посты располагались так, что мимо них к землянке, центру ВОПа, легко можно было пройти с любой стороны, и по-другому посты, самое главное, выставить было невозможно. Мин в полку не было, гранаты на растяжку нам ставить не разрешали.

В один из дней мы с Корнеевым пошли всё-таки ставить растяжки между вершинами и по скату, под которым находилась землянка. Неспокойно как-то начало становиться, вроде бы на самом деле обстреляли ночью первый ВОП (наш считался вторым).

– Ну их нахуй с их приказами. Сами пусть здесь посидят с пятнадцатью бойцами. – Корнеев вытащил из-под кровати ящик, взял оттуда несколько гранат, достал моточек тонюсенькой птуровской проволоки, и мы пошли на минирование.

По низине мы прошли мимо огороженного плетнем места для умывания, "туалета" – ямы с положенными на неё досками, и в гору стали углубляться в серый унылый лес.

Сырой от прошедшего ночью дождя валежник глухо хрустел под ногами, изредка шумно падали отжившие ветки – тогда мы невольно останавливались и прислушивались. Корнеев заметно крадущейся походкой шёл первым, всматриваясь под ноги и в пространство между деревьями, я – следом за ним.

– Взрывпакеты взрывал в детстве из магния?.. – То же самое…

Капитан показывал мне, как закрепляется граната, натягивается от дерева к дереву проволока; он делал всё сам, и в наиболее ответственный момент, когда от неосторожного движения руки взрыватель мог сработать, заставлял меня спускаться и заходить за дерево. Я сопротивлялся, но Корнеев умел добиваться своего.

– Ты всё и так понял. Нечего лишний раз… успеешь.

И я, отойдя на несколько шагов, с замиранием сердца следил за тем, как сосредоточенно колдует Корнеев над миной. Его спокойствие, уверенность невольно вселяли уважение к нему. Я знал, что до командировки он никакой подрывной подготовки не проходил и что сейчас самостоятельно впервые ставит растяжки. Позже, вероятно, отчасти именно из-за впечатления этого дня, я не мог поверить рассказам о трусости Корнеева и защищал его. Но как относительно всё в этом мире, и особенно на войне.

8

Вставал я рано, делал зарядку, дышал чистейшим воздухом на склоне в лесу, брился. Корнеев спал до завтрака. Потом мы ели, я разводил бойцов на работы, шёл их проверять и науськивать, чтобы действительно копали, а не имитировали, и приходил к Игорю в землянку. Мы пили дрянной растворимый кофе, на самом деле бывший пережжённым какао, разговаривали.

Помню, что Игорь рассказывал о своих двух дочках, он скучал по ним, – особенно по младшей. Мы говорили о жёнах, о "боевых", о бестолковом командовании и бойцах, о "Мастере и Маргарите" (Корнеев очень любил эту книгу и перечитывал её несколько раз). Каждый рассказывал смешное из своей жизни, говорили о проблеме супружеских измен, драках, "кадровых офицерах" (закончивших военные училища и чересчур этим гордившихся), Петербурге и срочной службе. По вечерам мы иногда стреляли из автоматов или снайперской винтовки по бутылкам. Водку больше не пили – не ездили за ней.

Как-то под вечер позвонил Павлёнок. Корнеев взял трубку.

– Ну, как лейтенант у тебя там (мне был слышен визгливый голос замполита батальона)?

– Александр? Молодец, хорошо работает, по семь шкур с бойцов

дерёт…

– По-моему ты меня наёбуешь… Ладно. Пришло распоряжение… Подготовь на бойцов: там человека три – больше не надо – отличившихся… на медали наградные; и на себя – на "Мужество". Нормально отработал. Я завтра поеду на первый, заберу…

В следующий день я занимался наградными листами. Отличившихся бойцов у нас не было, но приказ есть приказ, и мы выбрали самых толковых из дембелей: Кошевого (Тёма пролетел за свой дерзкий характер), Колмурзаева и Пронина. В любом случае они проторчали в этих горах по шесть месяцев, перенесли в своих рванных бушлатиках мерзкую слякотную зиму, вшивели, закопчённые грелись у ядовитого солярного пламени, выдержали несколько переездов, и не их вина, что не выпало на их долю боев. Дембель есть дембель. У других ещё будет возможность отличиться, а эти отслужили и заслужили, – в этом я не сомневался.

На Колмурзаева легко было писать наградной: в начале кампании он участвовал в зачистках. Кошевому я сделал упор на умелое руководство подразделением в боевых условиях, а вот с Прониным пришлось повозиться. Неприметный был солдатик, послушный, нигде не участвовал, а помогал повару на кухне, но что-то и о нём написал героическое.

Пока я расписывал не существующие подвиги солдат, Корнеев в землянке сочинял наградной на себя. Делал он это в полной секретности. Перспектива получить орден ему пришлась по душе (он не лишен был честолюбия), писал и, как школьник, закрывался от меня, но сказал:

– Посидишь тут три месяца, и тебе будет что написать.

Всё-таки я потом у него выспросил – где-то на кладбище работал снайпер, и Корнеев "выдвинулся и подавил огневую точку", то есть стрелок этот стрелять перестал, и ещё что-то там в этом роде написал тогда капитан Корнеев, по большому счету, так же, как и я в солдатских листах, из мухи раздув слона.

Такая лёгкость с награждениями, возможность и самому получить награду (даже без особенных заслуг) распаляла меня тогда. Но всё это оказалось лишь призраком, пронёсшимся по блиндажам и землянкам из какого-то высокого штаба. Не награждали нас, а ругали и наказывали. Война была работой. Нашей работой, и больше ничем – если не вдаваться в рассуждения о её бессмысленности и преступности.

Получил ли Игорь этот орден, я не знаю. Вполне мог получить (он пробивной мужик был), если подписал наградной у командира полка, а потом увёз в своё управление. Бойцы же медалей, точно, не увидели. Не нужны их наградные стали уже на следующий день, Павлёнок за ними и не приехал. Солдат в Чечне вообще редко награждали, если только на крупных операциях или раненых (и убитых – посмертно).

9

В последнюю ночь на ВОПе капитана Корнеева я, уже не помню почему, пошёл проверять посты один, без сержанта, и впервые ударил солдата, контрактника-чмошника, который улёгся на посту спать, тут же после того как я его проверил. С первого ВОПа слышались отдалённые глухие выстрелы, били из тяжёлого оружия, АГСов; связи не было.

Утром, как ужаленный, мимо нас пронёсся на бэтэре командир первого, старший лейтенант Изюмцев. Тогда уже у меня как-то нехорошо стало на душе.

Изюмцев, напуганный ночным обстрелом, выпросил в полку меня и солдат (которых так и не дождался от Корнеева со дня моего приезда). И я, получив по телефону подтверждение у Павлёнка, попрощавшись навсегда с Игорем, отправился с тягостным чувством, под злорадные ухмылки освободившихся вдруг от излишней опеки бойцов на первый ВОП, который в скором времени принял в самостоятельное командование. На этом ВОПе я нашёл солдат задёрганных мелочным и жёстким Изюмцевым, озлобленных, не понимающих никаких слов, кроме матерных, а подчиняющихся только крепкому кулаку. И я, немного помявшись, уже вовсю дубасил солдат, не хуже Корнеева, и не хуже Корнеева потом их распустил.

Однажды, когда Изюмцев ещё не уехал, к нам на первый ВОП приехал наконец ставить настоящие мины – "монки" и "озээмки" – начальник инженерной службы полка капитан Мансуров. Мы все втроем лазили по расщелине за дорогой у реки, ставили растяжки, а когда возвращались на ВОП, мимо проехал корнеевский БТР. Тёма, опершись о башню, лихо сидел на командирском месте, его белобрысые волосы развевались на ветру. "За водкой", – пронеслось у меня в голове.

– Куда это они? – недоумённо спросил Мансуров.

– В Сержень-Юрт, наверное, – ответил я.

Мансуров пришёл в ещё большее недоумение:

– Ни фига себе!.. А кто старший на броне? Этот что, белый, контрактник?..

– Срочник…

Вскоре один из ВОПов нашего батальона, прикрывавший мост через реку, сократили за недостатком людей, и его командир, мой ротный, капитан Левченко, сменил Корнеева.

Потом возмущённый Левченко рассказывал, что Корнеев умчался с ВОПа, не утруждая себя передачей вооружения и всего остального, ничего не пояснив ему о минных полях и бестолковых позициях, разбросанных по двум высотам, и с зениткой на другой стороне дороги.

***

Когда летом, после трёх с половиной месяцев командировки, я, загорелый как чёрт и обстрелянный, пил в ПВД прощальные чарки дагестанского коньяка местного разлива (с привкусом ванилина), прапорщик, бывший с Корнеевым на ВОПе с его приезда, ехидно рассказывал, что капитан был трусоват, первое время пугался каждого шороха и от выстрелов прятался в землянку, и снайпер тот на кладбище был не снайпером вовсе, и Корнеев в той истории вообще ни при чём. Я стал спорить с ним, и мы, оба пьяные и заменяющиеся, бросились друг на друга с кулаками.

Мы не проломили друг другу черепа, не свернули челюсти и носы – нас разняли.

Мечта

Должностной обязанностью майора Сосновникова было поддержание морально-психологического состояния личного состава 134-го отдельного батальона оперативного назначения. У майора был бравый вид: орденские планки, выправка и поскрипывание при ходьбе.

В управление батальона Сосновников перевёлся из артиллерийско-зенитного дивизиона и свою командирскую жизнь вспоминал с ностальгией. Майор был афганцем. За Чечню он имел медаль Суворова – ну, да это у многих в части, а вот афганская медаль была только у Сосновникова и ещё у одного прапорщика из разведки, но тот планок не носил.

Когда заходил разговор о сложной обстановке в Чечне, майор кривил испитое лицо и многозначительно говорил всегда одну и ту же фразу:

– Да… это не Афган конечно…

Сосновников любил выпить, то есть к тому времени, когда я его застал, он уже фактически спился. У него бывали запои прямо в штабе. Тогда он выходил из кабинета только по стеночке в туалет. А когда запой случался не в служебное время, Сосновникова видели в кафе и в магазине. Он был одет в бушлат (с покосившимися майорскими звездами) на голое тело. Раз, зимой, Сосновников в таком виде почти час простоял у стелы погибшим героям на территории части.

Наискось летела снежная морось, голова майора сделалась от неё седой, по лицу его лились слезы, или это был таявший снег.

– Вот почему так бывает? Как только зайдёшь на территорию этого батальона гребучего, хочется выпить стакан водки?

Я не знал, что ответить. Мне тоже не особенно комфортно было среди мрачных казарм, склада ГСМ и плаца, где солнечное утро в разгар весны забивает и душит гнетущая барабанная дробь развода.

– Вот так терпишь-терпишь несколько дней, а они-то накапливаются.

– Кто они?

– Стаканы…

Рабочий день Сосновникова проходил так.

Майор сидел за столом. Непрерывно сидеть, уставившись в одну точку, он мог необычайно долго. При этом Сосновников имел начальствующий вид.

Солдат-компьютерщик что-то распечатывал на раздолбанном принтере, я за соседним столом изучал объяснения и протоколы допроса; знал я всё содержание этих документов уже наизусть. Казарменный запах пота и ваксы проникал и в помещение штаба, звуки были гулкими, как в туннеле, постоянно проходила информация о том, что командир то уехал, то, наоборот, приехал в часть; а нервы в армии и так всегда на пределе. Было невыносимо скучно и в то же время тревожно. Вдруг Сосновников вставал и стремительно выходил из кабинета.

Через десять минут резко открывалась дверь.

– Кроссворды пиздатые на боевой листок выменял! – довольный удачной сделкой, а ещё больше возможностью убить хоть немного времени, Сосновников снова садился за стол и сидел за разгадыванием головоломок минут сорок.

Когда звонил телефон, майор неспешно брал трубку. Грозно произносил свою фамилию, потом орал и матерился в трубку. Закончив разговор, он с чувством полного самоуважения напевал себе под нос: давай за нас та-да-да-да-да-да… – искал взглядом меня, требуя моральной поддержки, и я, бывало, малодушно улыбался ему.

Когда кроссворды надоедали Сосновникову, он лихо отдавал бойцу громкую как перед строем команду:

– А ну-ка… чайку организуй!

И мы пили чай. Разговор у Сосновникова заходил всегда о выслуге, которая у него уже была, но нужно было для увеличения пенсии ещё что-то там немного отслужить.

Потом Сосновников снова сидел неподвижно.

Словно неутомимый атлант, майор поддерживал морально-психологический дух войск. Со стороны он и в самом деле походил на изваяние.

В конце апреля, когда уже заканчивался срок моей двухгодичной службы, в кабинет влетела Маша Максудова – библиотекарь и любимица всей бригады. Она тут же распахнула окно и запустила в кабинет весну.

– Димочка, привет! (Сосновникова звали Дмитрием.) Я к тебе Димочка!

– Привет, ласточка.

Мы втроем пили чай, но беседа велась только между старыми приятелями.

– Как Зинуля?! – спросила Маша майора, как я понял, о жене.

– Что ей сделается, – отвечал он неохотно.

– Как вообще поживаешь, Димочка?!

– Думаю переводиться в бригаду, на вышестоящую…

– Правильно, ты человек способный.

– Может, сухим буду приходить…

Максудова заговорщицки улыбалась, – знаю, мол, твою сухость, – но не продолжала разговор на эту тему. Будучи в лёгком романтическом настроении, надышавшаяся терпкого майского воздуха, она, наконец, задала Сосновникову философский вопрос:

– Дима, а что ты больше всего-всего хочешь в жизни? Ну, какая у тебя мечта?

Майор долго молчал.

Так долго, что Максудова даже зажмурилась от предчувствия чего-то необыкновенно прекрасного.

– В Сочи хочу съездить. Ни разу не был, а под боком ведь.

Звёздный час Луноходова

В первый день занятий на военной кафедре Аполлонов успел стать на левом фланге. Строй студентов вытягивался в коридоре. Полковник Измеров, отсекая опоздавших, дал команду Аполлонову: "Закрой дверь".

Аполлонов закрыл дверь и возвращался.

– Почему опаздываете?! – оборвал его Измеров.

– Вы же сказали закрыть дверь?

– Кто вам сказал?! – Измеров оглядел неформального студента исподлобья и упёрся взглядом в Щелкунова. – Товарищ подполковник, разберитесь!

Вытащив серьгу из левого уха и сбрив кислотный бобрик, Аполлонов долго ходил в наряд. Он сидел у злополучной двери, невнятно отвечая в трубку телефона.

Аполлонов был из богатой семьи разведённых родителей. Говорили, что он вхож в подпольный свингерский клуб и имеет гомосексуальный опыт. Опыт наркотиков у него имелся точно. Он чего-то глотал. Потом как призрак переходил в аудитории, не замечая вопросов. Ещё Аполлонов пил водку (хорошими порциями) и не мог посещать военку регулярно. Он заранее готовил уважительную причину.

К его счастью военные преподаватели не улавливали перегар, а память полковника Измерова испортилась в танковых войсках. Как-то, посылая отряд студентов на помощь биологическому институту, Измеров назначил Захарова старшим: "Захаров, прибудете на кафедру – сразу доклад мне". Когда Захаров начал доклад, Измеров сказал: "А, Захаров, и ты там был?"

В общем, Аполлонов четыре раза проходил флюорографию, два раза встречал сестру из Киева и три раза её туда провожал. Однако, исчерпав воображение на четвёртом курсе, Аполлонов честно признался Измерову, что сегодня он "после вчерашнего" и не может вынести обучения. Это была роковая ошибка – Аполлонов прослыл алкоголиком.

Военка проходила два курса. Раз в неделю. На третьем курсе – в четверг. На четвертом – в понедельник. Можно было не ходить. Но тогда год службы солдатом без вопросов. А так – два, под большим вопросом. И офицером. Было о чём подумать… Большинство выбрало военку, подписав контракт. Даже Захаров, который в армии отслужил до университета. Но Захаров – это другая тема.

Главное на военной кафедре – не опоздать на построение. После проверки нас заводили в класс. Минут сорок мы сидели за партами. Открывалась дверь. Вваливался Щелкунов в распахнутом кителе, наш куратор:

– Так, ты! Встать!.. – орал Щелкунов, направляясь к трибуне лектора. Всегда засыпающий Аполлонов стоял.

– Открыли тетрадки. Записали. Мотострелковый взвод в обороне.

После чего Щелкунов уходил. Мы переписывали лекции по нужным предметам и разговаривали. Дверь распахивалась через час: "Встать!" – тыкал пальцем Щелкунов в Аполлонова.

– Пишем… Мотострелковый взвод в наступлении.

– Товарищ подполковник, мы же написали: в обороне? – робко говорили мы.

– …Зачеркните. У меня открыто на наступлении.

Щелкунов бубнил два абзаца и уставал. Нам приносили учебники из библиотеки. Ставилась задача до вечера: "Переписать всё отсюда!"

Подполковник Щелкунов любил пошутить: "Главное – движение. Вот я, встаю утром, делаю зарядку, и целый день в движении"… Этот преподаватель не забывал фамилий студентов как Измеров. Он их путал. Он спросил: "Где этот опять Луноходов?"… Класс замер. Минуту мы соображали в тишине. А потом выпали на парты от хохота.

– Встать! – орал Щелкунов, тыкая пальцем в студентов.

Так Аполлонов стал Луноходовым. Новая "фамилия" подошла ему: она выгодно обрамляла его личность.

Перед сборами Луноходов пришёл на военку в гипсе, со справкой о закрытом переломе. Его освободили на основании справки.

– Почему не были на сборах?! – спросил его Измеров после сборов.

– Я же приносил справку?.. – ответил Луноходов, расширяя глаза.

– Да… Вы приносили… Но я её потерял. Почему не были на сборах?!

Луноходова чуть не отчислили. Потом он принёс новую справку и получил в аттестационный лист "удовлетворительно". Единственный. Остальные прошли военную подготовку более успешно.

Когда нам стали приходить повестки, Луноходов пришёл к Щелкунову и сказал:

– Николай Анатольевич. Короче… Помогите не попасть в армию. – На слове "короче" он достал иностранные деньги из кармана.

– Хорошо, – сказал Щелкунов, потирая засаленные ляжки. Личное дело лейтенанта Аполлонова легло на другой стол в военкомате.

Началась война. Наши войска наступали в Дагестане под победные реляции телевизоров. Тогда Луноходов пришёл к Щелкунову и сказал:

– Николай Анатольевич. Короче… Помогите попасть в армию.

Радостный от постоянного клиента Щелкунов устроил Луноходова в десантный полк. Он сказал: "Приходи, если ещё что-то нужно".

В декабре девяносто девятого мой мотострелковый батальон менял 56-й ДШП на Цореламском перевале. Десантники плескали соляру в сырые дрова на позициях, покрываясь гарью. Из толпы отделилось тело в бушлате. Это был Луноходов. Мы обнимались и пили за встречу из моей фляжки.

– Вован! Иди к нам! – кричали бойцы Луноходову, расплавляя подошвы в кострах. Луноходов побрёл в клубы дыма, виновато выдёргивая длинные ноги из жижи.

Когда на пехоту надевают голубые береты, она тут же теряет последние боевые свойства. Эти "павлики" за две недели не вырыли ни одного окопа. "Олень!" – думал я об однокурснике, размечая сектора обстрела. В грязь ложились снежные хлопья. Десантура уходила в горы. Злая пехота зарывалась в липкую землю под мат командиров.

В отпуске Луноходов зашёл на военку за справкой о прохождении сборов. Он хотел уволиться на месяц раньше. Было такое положение.

Он держал ушитый берет в левой руке, а правой часто поправлял серебряный орден на впалой груди. Подполковники жали ему руку, наливая водку со своего стола. Ему бесплатно выписали справку и уговаривали провести беседу.

Измеров представил боевого офицера в классе: – Гвардии старший лейтенант Лу… – Аполлонов, – поправил гвардии старший лейтенант, – Да… Аполлонов. Закончил военную кафедру с отличием! Проявил мужество и героизм в контртеррористических операциях!

Это был звёздный час Луноходова. Он расправил неформальную осанку и сыпал подвигами в студентов. Его стеклянные глаза отражали стальной блеск воздушного десанта.

Лихолат

1

– …Заберёшь раненого, и там… действуй по обстановке, – запинался Лихолат в рацию без зашифрованных слов. – Понял?!

– Понял, – ответил Борисенко.

Борисенко вслушивался в выстрелы и взрывы, лез в землянку, сильно сгибая длинную спину, и, ссутулившийся, выходил наружу. Потом он надел бронежилет, напихал броню бойцами, пулемётами, гранатомётами. Последним втиснулся Климыч со снайперской винтовкой на плече – здоровенный контрактник похожий на байкера.

Климыч носил чёрную косынку, перчатки с обрезанными пальцами, небрежно морщился от солнца, но был сосредоточен: он ехал на войну, он знал, как выглядит человек, который реально едет на войну.

Ехать было километров восемь. Борисенко сначала прикрикнул на бойцов, чтобы не высовывались, а потом приказал закрыть люки.

За поворотом "чехи" добивали из зелёнки колонну. От грузовых машин тянулись тёмные дымы, тыкаясь в сторону Борисенко как большие змеи. Бойцы, укрывшись в кювете, и из-за покинутых машин, вели суматошный огонь по зелёным выступам гор. В ярком и тягучем воздухе стояла трескотня, хлопали подствольники, что-то рвалось, разламывалось и кричало. Крытый брезентом ЗИЛ пытался объехать осевший впереди "Урал", сунулся на встречную полосу и получил пулю. Борисенко казалось, что он смотрит замедленный фильм; опомнившись, он приказал выжать полный, проскочил разбитую колонну, едва не задев ЗИЛ.

Борисенко знал, что на развилке стоят омоновцы. На прошлой неделе он проезжал этот блок-пост.

2

На развилке стояли пэпээсники. Они заменили на блок-посту других пэпээсников, а раньше, когда-то, здесь действительно стояли омоновцы.

Майор милиции Блинов, как только началась пальба за зелёнкой, а попросту – за лесом, скрывавшим участок дороги за поворотом, вышел на связь. Он предлагал разведку отделением (то есть десятью бойцами, которых сам и надеялся возглавить). Предлагал вызвать вертолёты – которые и должен был вызвать, но в случае нападения на его блок-пост. Или вызвать артиллерию – какую-то артиллерию, может, "Град", – она где-то стояла и могла работать в его интересах. Но получил приказ: "Полная боеготовность. Ждать указаний".

Блинов был молод и моложав по-мальчишески. Романтика в нём, особенно в военной её части, ещё не до конца уступила место цинизму. Имея связи и быстро проходя служебные ступени, Блинов ещё всерьёз относился к некоторым вещам. Нельзя сказать, что он верил в то, например, что милиция предназначена для правопорядка, но всё же во что-то хорошее он верил. Главное, что в душе Блинов был больше военным, чем ментом.

Поднимая пыль, бронетранспортёр нёсся на блок-пост так, что милиционеры в бронежилетах и сферах, выставив вооружение из-за бетонных плит, могли подумать, что чехи захватили этот бэтэр в колонне, и теперь – это теракт. Больше всех так мог подумать Блинов. Но он подумал просто: "Бэтээр с боем прорвался из засады".

"Омоновцы" забросали Борисенко вопросами, но Борисенко нечего им не мог пояснить внятно. – Отдохни капитан. Водки хочешь? – спросил его Блинов уважительно.

– Да… нет… давай, – промямлил Борисенко, садясь на патронный ящик в "курилке".

Борисенко вообще не пил водку (если сравнить Борисенко с Блиновым – они были одного возраста, – то Борисенко как раз в душе был больше ментом, чем военным); но сейчас Борисенко выпил полный пластиковый стаканчик водки, не опьянел. Он вряд ли заметил, что выпил водку. Для пэпээсников он был вырвавшимся из "ада" офицером. Борисенко прочёл это в их глазах и уже тогда выработал свою линию поведения. "Главное – не оправдываться, – думал Борисенко. – Они сами все там мудаки, по-любому".

Трескотня стала слабеть, дав несколько всплесков, запоздалый выстрел, другой выстрел, хлопок подствольника и разрыв после него.

Блинов провожал бронетранспортёр Борисенко завистливым взглядом, наивно проклиная свою ментовскую судьбу.

3

Бойцы вылезли из кювета, ошалело отряхивали линялую форму, курили. Слышны были уже их гомон и смех. Лихолат бил носком ботинка по заднему колесу "Урала", как вылетевший из седла кавалерист бьёт лошадь, не желающую вставать. Потом Лихолат, без кепки, с растрёпанными волосами, стал искать офицеров, налетать на солдат, гнал их к разбитым машинам и за носилками.

Застигнутый в колонне старший лейтенант Ильюшин повёз раненых в полк на уцелевшем ЗИЛе. Борисенко подъехал, когда из кабин и бортов вытаскивали и соскребали трупы. Багровый Лихолат тяжёлым движением грузноватого человека шёл на Борисенко как в драку. Но Борисенко, опережая комбата, впал в истерику: – По обстановке!! А ты видел обстановку!!? – он едва не хватал Лихолата за грудки.

– Сука! Я тебе покажу обстановку! Ты… – Лихолат плюнул в горячую пыль и пошёл прочь. Он плюнул от бессилия. И, в сущности, ему было плевать на Борисенко. Он видел разгром на дороге, но знал где-то внутри, что разгром – вовсе не разгром. Он не знал пока ещё – что это. Он внимательно всматривался в пробоины в кабинах машин, будто силился что-то понять.

Лихолат не мог ничего понять, но он не первый день служил в армии и ему помогал опыт. Опыт говорил Лихолату, что Борисенко ("какое бы ни было это чмо") не нужен в рапорте. "Огнём батальона… действуя слаженно… противник рассеян… – вот, что такое рапорт!" "А Борисенко в бою не было, оставался на месте, для обороны, сука!"

До сумерек разгребались на дороге. Машины нужно было волочь в полк. Волочь было, как водится, нечем. Но, как водится, справились. Заодно организовали оборону, пополнили боекомплект. Распоряжался Борисенко; он был распорядительным командиром на хорошем счету, и даже готовился поступить в академию. "Снова вывернулся", – подумал Лихолат о Борисенко. И ещё подумал с тоской: "Главное, прикрыть задницу".

4

– Какие нахер слаженные действия!! – орал Виноградов. – Просрал колонну!!!

Перед командиром полка лежали цифры потерь. Эти цифры не спасали слаженность действий, огонь батальона и рассеянный противник – которого никто не сосчитал!

Нужны были бронесилы полка. Нужен был огонь вышестоящего начальника. Чехов – человек сорок. А главное – нужен был героизм. Виноградов так и сказал – "г е р о и з м". А потом сказал Лихолату: "Перепиши!"

Виноградов тоже не первый день служил в армии. Но он, в отличие от Лихолата, умел не только "прикрыть задницу", но и рисковать. Ещё он имел немножко воображения. Это был молодой и перспективный полковник. До того молодой, что почти ровесник Лихолата – капитана. Виноградов смотрел на Лихолата из-за стола снизу вверх, но свысока, как на подчинённого и неудачника.

Во втором рапорте Лихолата героизм был значительно усилен. Теперь присутствовал Борисенко. (Лихолат включил его отчасти из иронии, в отместку Виноградову, который высоко взлетел с героизмом и высоко взлетал по службе.) Выходило, что командир четвёртой мотострелковой роты капитан Борисенко прикрыл колонну пулемётным огнём и остановил омоновцев, собиравшихся обстрелять подходившие бронесилы полка по ошибке. Вместе с омоновцами Борисенко с брони громил чехов и корректировал огонь.

5

Чеченская ночь густо поглотила палатку командира полка. Врытые вокруг палатки БМП можно было разглядеть, если упереться в них лбом. Ещё хорошо было видно БМП, когда в чёрном небе спускались на невидимых парашютах осветительные мины. Бойцы перекрикивались на постах, изредка постреливали парами одиночных выстрелов и ходили друг к другу в гости за затяжкой сигареты. В палатке Лихолат едва держался от усталости. Виноградов взял у него исписанный лист бумаги и вычеркнул ошибку омоновцев: "Тебя контузило что ли, Лихолат?"

Потом Виноградов прошагал от стола палатку по диагонали, бросая скачущую тень и щёлкая пальцами (как щёлкают, призывая официанта). Сел за стол и вычеркнул совсем омоновцев, частично заменив их подразделением седьмой роты (действительно выдвинувшимся к месту боя, но не успевшим из-за отсутствия соляры). Борисенко Виноградов не вычеркнул (он знал о его поездке к "омоновцам" всё). Героический Борисенко чётко вписывался в нужную Виноградову и обретающую очертания реальность.

Ещё дважды Лихолат переписывал рапорт. Он запарился до того, что чуть не снял с себя китель в палатке командира полка, но вовремя спохватился. В конце концов, Виноградов выгнал Лихолата и занялся с помощью начальника штаба составлением собственного рапорта. (Начальник штаба Голубев тоже всё время присутствовал в тускло освещённой палатке вместе с майором Чахальянц, отвечавшим за тыл; но оба молчали в тени.)

Лихолат выскочил наружу и, налетев на БМП, выматерился накопившимися за день словами. В его (впрочем, негромкой) речи попадались и не матерные слова: "…сука… понаставил бэх у палатки, а колонны без прикрытия ездят… крыса… ногу сломишь…" Когда Лихолат закончил материться, выстрелил миномёт, и в небе повисла осветительная мина.

Кто такие шмаравозники?

Не падшая,

Но бросивший камень…

В Астрахани меня вывели за штат. События моей жизни вдруг оборвались. В тот год я, как мятежный пират, уцелевший и от корабельного бунта и от шторма, болтался без дела, не зная, куда приткнуть свое буйство.

Я снимал саманный домик: он строился как времянка, был мал, низок и скособочен. Здесь, внимая русской вековой мудрости, я просто ждал, надеясь, что авось что-то изменится само. Так в общем-то и случилось. Меня уволили. Потом по суду восстановили, и, хорошенько отдохнувший, я уехал в Грозный…

Но, вспоминая позже тот неполный год, я думаю: какое это было прекрасное время… Был ли я счастлив? Пожалуй, все-таки нет, человек ведь всегда недоволен жизнью.

I. Сантуций

– В каком полку… служили?..

– … никогда не интересовался подобной мерзостью…

Похождения бравого солдата Швейка. Я.Гашек

В черные южные вечера, когда наконец тебя обдает свежестью погасшего дня, ко мне приходил Сантуций. Был он родом из Темрюка, служил в

Волгограде, мы с ним учились в Краснодаре в университете, а в

Астрахань его занесло потому, что у него здесь открылось наследство

– вполне приличный кирпичный дом его бабушки на улице Юбилейной – я был там; неудобство этого дома заключалось лишь в том, что бабушка еще не умерла к тому времени.

Мы пьем водку.

Мой собеседник слишком занят собой, чтобы слышать меня… он не умолкает; он подробно повествует о своей работе, но вдруг спрашивает:

– А ты чем занимаешься?

(В то время я не был особенно занят, но все же нашел удовольствие в изготовлении рагрузки; я шил с усердием, совершенно не зная, понадобится ли мне этот элемент обмундирования головореза: у меня неожиданно получалось, и, как помнится, я имел даже потребность похвалиться результатом…):

– Да вот, шью разгруз…

– Хорошая у меня, Миха, работа, выгодная: и молоко, и кефир вчера домой принес… – совершенно не слушая меня, продолжает Сантуций свои подробные предложения…

Вдруг:

– А как Лаура твоя? (С ухмылкой скепсиса на лице.)

– Да она…

– Послезавтра – представь! – зарплата будет…

…И вот передо мной выкладки по последним двум его зарплатам. Надо сказать, что Сантуций, возможно, из-за того, что закончил истфак, выражает свои незатейливые мысли очень красочно, постоянно оперируя причастными оборотами. (В анналах исторического факультета КубГУ покоятся и корни меткого сицилийско-китайского наименования русского парня Сани Иванцова – Сантуций: иначе его давно никто не называет.)

В 2000 году Саня водил штурмовую группу в Грозный и целиком остался во власти этого пламенного впечатления. Он до сих пор отчетливо слышит чеченские голоса и крики “Аллах акбар!”. На девятое мая в свой канареечный пиджак он вкалывает орденскую планку.

Кроме этой малиновой ленточки (и еще одной – ало-зеленой), ничего героического в нем нет: сейчас это приворовывающий охранник с бритым черепом и белесыми бровями под кепкой. От контузии у него подергивается правое веко. Он командовал ротой, а теперь его жизнь прозаична, и он пьет.

Он смотрит на меня и говорит всегда невпопад, обычно обрывая мою фразу:

– Только мы, Миха, с тобой воевали!.. – его уставшие глаза ребенка пусты…

II. Игорь

…Достоин поклонения познавший всю глубину той несовершенности, но не черствеющий…

М.Дьяконова

Игорь приносит майский чай и сахар-рафинад. Мы беседуем до утра и всегда пьем только чай. Игорь почти не пьет водку. Каждую неделю он пробегает на стадионе “Динамо” три километра, но, когда идет домой, потный и оздоровившийся, закуривает сигарету Winston: курение помогает ему сосредоточиться, а водка – нет.

Мы говорим о классической литературе, истории и философии Веллера.

Игорь интеллигент в седьмом поколении. Русский интеллигент, который служит в милиции. Это все равно что еврей, севший на лошадь, шутит он. Мы пьем чай и курим его Winston.

В сердце Игоря внезапно расходится рана развода. Его лицо, похожее на вдумчивое лицо учителя географии, начинает брызгать слюной, руки жестикулируют с сигаретой в пальцах. Дым вьется в старательно выбеленный потолок, слова Игоря молотками бьют о воздух. Ему надо выговориться от несчастья.

– …Теперь я понимаю. Теперь я очень хорошо понимаю двадцатилетних парней, которые пришли из армии и увидели эту тугую попку, эти сисечки… Это х… ведет их в ЗАГС!.. Смотрю я в эти молодые стервозные глазки и думаю: что же будет дальше? Сейчас я очень хорошо знаю, что будет дальше!.. А что будет дальше с этой попочкой и сиськами?! Целлюлит! Грудь отвиснет, как у кенгуру! Ротик с губками станет вонючей ямой!.. Но сейчас мне тридцать лет, а тогда было двадцать, и я ничего не знал.

У меня родители всю жизнь живут и не собираются разводиться. У

Светки отец бухал, и мать с ним развелась. Вот и все… У нее изначально в голове сидел развод! И теща всегда зудила ей… Дура!

Я вообще не пью. Ну, в ментовке как?.. Все равно когда-никогда выпьешь.

Все – пьяница! Теща говорит: “Ты, Игорь, много пьешь”. Она, теща, знает, сколько – много, а сколько – мало! Светка под ее дудку: “Ты книжки покупаешь, а у нас продуктов нету”. А если я буду вместо книжек водку покупать, у нас продукты будут? (Я смеюсь.)

Нет, она этого не понимает! Книги – единственная радость моей жизни.

Это сейчас я себя человеком почувствовал… Вот представь – ты, говорит, лежишь на диване и книжку читаешь, а у нас москитная сетка крупная, и комары пролазят… Миша, ты видел такое когда-нибудь?! – комар подлетает к сетке, прижимает крылья, втискивает голову, подтягивается и вваливается в комнату. Этот комар прошел спецподготовку в учебном центре “Альфа”! (Мы смеемся, я ставлю чайник, Игорь продолжает.)

“Ты с моим мнением не считаешься!” Какое мнение, когда вместо мозгов одна курятина, – вот представь себе восьмилетнего ребенка, он постоянно дергает тебя за штанину и объясняет, как надо жить. Я говорю ей: “Зая, я считаюсь с твоим слишком важным для меня мнением, я его выслушал и понял, что оно нам не подходит”. И тут начинается истерика с попытками суицида! Да…

Мы запираемся в ванной и кричим оттуда: “Прощай!”. Мы запираемся на балконе. Мы едим горы парацетамола и витаминов. Мы играем роль!..

…Вот я был дурак!.. Твердил ей – поступай, поступай… Да еще и к экзаменам подготовил. Поступила… Все! Теперь она бизнесвумен.

Теперь я мало зарабатываю. Я инертный. Я не знаю компьютер.

А мне нравится моя работа! Я не хочу заниматься коммерцией! Нет, иди работать к нам – и все… Она теперь менеджер или дилер. Да хрен его знает кто!

“Давай разведемся!” Давай. Развелись… Потом она мне заявляет с обиженным видом: “Я думала, ты в суде скажешь, что любишь меня и не хочешь разводиться”. Звездец!..

Сына только жалко… Мирить нас пытается. Жаль пацана. Да пусть он лучше всего этого ужаса не видит!

Что такое любовь?! Любил ли я свою жену? Любил!

А почему тогда изменял ей? При первой же возможности – прыг под юбку.

А мы любовью, Миша, называем все что угодно! Сейчас мы даже любовью

занимаемся!

Ложечки серебристо позвякивали в последних чашках чая. Мы погружались в полудрем. Я зевал и потягивался. Компьютер вдруг просыпался и вспыхивал экраном. Игорь вздрагивал.

– Ладно, Миш, пойду я, трамваи уже поехали.

– А сколько времени?

– Полшестого.

III. Что говорил по этому поводу поручик артиллерии

Il parвit que monsieure est decidement pour les suivantes.

Que voulez-vous, madame? Elles sont plus fraiches.

(Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок.

– Что делать? Они свежие.)

Cветский разговор.

А.С. Пушкин. Пиковая дама

Лаура – это “женщина, которая приходит ко мне иногда”^1; ей около сорока; на ее левой щиколотке контур: прекрасный контур. Он отвлекает меня от морщин и обвислости очень красивого в прошлом тела; он настраивает меня на поэтический лад. Когда-то Лаура была стюардессой на международных линиях в Баку; и в постели с ней мы методичны, как на учениях.

Бывшая жена тоже спит со мной, от тоски. Ее печальные глаза смотрят одиноко; она произносит привычно: “Узнаю своего мужа” (очевидно, она имеет в виду застывший на полу в позе расчлененного как попало трупа спортивный костюм).

Через час она уходит повеселевшая: у нее женатый любовник с двумя взрослыми детьми.

“Развод порождает разврат!” – занудно басил Лев Николаевич, поручик артиллерии, бывший сначала крайне счастлив в браке, а потом – крайне наоборот: и от этого несчастья сделавшийся субъективным философом.

Уходя в себя от издевок и пошлостей супруги, он задавался вопросом:

“Почему нельзя жить как два цветка?..” А вот нельзя! Непременно нужно – как два гладиатора!

Когда появляются деньги – а они появлялись у Сантуция в день его получки, – машины привозят проституток.

Из такой машины выходит сначала сутер.

Сутер, похожий на юного юриста из сберегательного банка, осматривает мою квартиру. Что думает сутер, созерцая рухнувший стол-тумбу в кухне и тяжелую половую тряпку, засыпанную давним песком? Этот интеллигентный юноша с мобилой в руке?

Потом он заглядывает в комнату и видит коробку из-под монитора.

Коробка накрыта синей скатертью и ломится от уцелевших после раздела имущества хрустальных стаканов, гармошкой вдавленных в блюдца окурков и закусей a la завтрак туриста. Вместе с компьютером и диваном коробка занимает почти все пространство комнаты. Постепенно сутер понимает, что здесь с девушками ничего не входящего в тариф не сделают, – здесь люди простые, по счету соответствуют заявке, и под диван навряд ли кто забрался неучтенный: формальность соблюдена, и юноша удаляется, морщась от табачного удушья…

Здесь, во времянке, я вспомнил, как дедушка, обеспокоенный моей успеваемостью в восьмом классе, говорил: “Будешь плохо учиться – станешь шмаравозником!” (Вообще же дедушке не было дела до моей успеваемости, перед ним стояли задачи посерьезней: он увлеченно выращивал комплексно-устойчивый виноград; это был вежливый старикан

– просто ему нажаловалась моя мама: тогда я уже курил и пробовал пить, успеваемость моя к восьмому классу, мягко сказать, ухудшилась; я не знал, для чего она должна улучшиться, жизненный план мне не могли привить, он отлетал от меня, как футбольный мяч от кирпичных стенок школы № 18.)

И вот сейчас я наконец понял, кто такие шмаравозники^2! Кажется, они неплохо зарабатывают…

– А ну-ка, покажитесь!..

Девчонки смотрят затравленно и стервозно, выдавливают улыбки и огрызаются. Они не слишком приветливы: натрахались за ночь, бедовые… В их фигурах нет ничего от манекенщиц – это продавщицы… уставшие от нищеты, соблазненные “легким” баблом… часто они просто шабашат по ночам.

Мы снова напяливаем козлячьи мундиры! Мы орем строевые песни!.. – девки! ррр-эйссь! иррра… словно вакханки… с распущенными волосами… они пляшут в наших кителях… позвякивают ордена и медали… и их голые ноги выразительно грациозны… и мы не стесняемся своих тел… у нас только одна комната… у нас оргия… вакханалия… до утра!

После лихого солдафонского угара Сантуций, этот отставной гвардии центурион из мотострелковых войск, поднимает тяжелые веки и первым делом ощупывает серебряный крест на измученном кителе, его пальцы дрожат, другая его рука находит длинный бычок. Поутру Сантуций всегда безжизненно хмур:

– Им бы, сука… семачками торговать… почему они не привозят что-нибудь возвышенное? Студенточек?..

– Может, тебе еще и княгинь с баронессами? За двести пятьдесят в час?..

– Я хочу виконтессу.

– Charmant, бля…

– …какая все-таки гадость этот их мин’ет в презервативе…

IV. Готический замок

…Вспомни, откуда ты пришел и куда ты идешь, и прежде всего подумай о том, почему ты создал беспорядок, в который сам попал…

Ричард Бах. Иллюзии

В те грустные дни, когда никто не приходит ко мне, я бережно потрошу окурки из пепельницы и набиваю ирландскую трубку красного дерева (а есть ли в Ирландии красное дерево?).

Я выхожу во двор и курю трубку. Через ее чубук я втягиваю мудрость веков. Меня охватывает утренняя прохлада; мягкое солнце снова обещает мне жару; едкий дым погружает меня в задумчивость.

Здесь я познаю бедность: войну я уже познал… Любовь (?) – нет…

Это было в будущем; это было самым трудным…

Впрочем, моя бедность, или лучше сказать нужда, – всего лишь безобидный гибрид неприхотливости, экономии и лени. Мне лень пройти два квартала в магазин, и я весь день питаюсь жареными корочками, а иногда мне их лень жарить, и я питаюсь корочками хлеба с солью. Мое пристрастие к алкоголю часто превозмогает любовь к сытости, и вместо булки хлеба и консервы я покупаю бутылку пива.

Я намазываю на хлеб шпротный паштет за шесть рублей и редко балую себя килькой в томате за семь тридцать. Иногда я кипячу воду для вьетнамской лапши. Но все же мой рацион скорее причудлив, чем жалок: порой я запиваю вяленую тарань кофеем или сочетаю шоколад с сыром

Hochland.

Мне лень стирать и лень убирать. Только в особенном состоянии духа, а оно посещает меня исключительно раз в месяц, я делаю генеральную уборку. Я выметаю горы песка, стираю покрывало пыли с компа (прости, дружище, но мне тоже приходилось в жизни туго), вымываю все свои хрустальные стаканы и две тарелки, заодно я бреюсь, под настроение оставляя эспаньолку.

На самом деле я не делал в тот год ничего. Все мне было скучно делать – я только думал и понимал. Я просто жил в этом мире. Я готовился изменить его.

Я думаю: как, в сущности, противно спать с женщиной без чувства любви… Мы просто привыкли… Это лучше, чем ничего… Суррогат вместо жизни… Я вместе с кем попало: один быть я не смог… Может быть… тогда я даже думал, что любви нет на свете. Может быть…

Впрочем, я никогда не верил в это…

А бронепоезд БП-1 уже вбирает в себя новую партию вояк, чтоб выплеснуть ее на блоки, и легендарно вползает на насыпь; и его спаренные жерла – как уродливые пасти чудовища; и “крокодилы” сверху бросают узкие тени; и лейтенант Живцов уже вышел на последний

РД; и задерганная техника, подобно лошадям на наших черных шевронах, разнузданно мчит вояк по разрушенным улицам и уходит из-под ударов фугаса…

В тот неполный год мне особенно часто снился мой готический замок с золочеными портретами величавых предков. Во сне я знаю, что это мой замок и что это мои предки. Мне кажется, что я знаю расположение комнат и что я барон.

***

В тот год в тесном дворике росла огромная клещевина, похожая на тропические пальмы. Времянку я, должно быть в память о замке, аристократично называл – флигелем. Сейчас ее нет. На этом месте построили элитный дом с подземным гаражом и видом на набережную; но конструкция его неудачна.

3.7-3.9.03

Ну, ты, мать, даешь!

1

23 июня 2000 года. В этот день капитану Убожко исполнилось тридцать лет. Наружность его не носила оттенков примечательности, как не были примечательны и события, развернувшиеся вокруг; незаметно проистекали они, блекло, и мало кому было до них дело.

Худое, со смазанными чертами лицо, еще редкие белые иголки на висках и морщины, резавшие лоб, являли человека обыкновенного. Выглядел бы он моложе своих лет, но мешала этому тоска, тяжелой печатью лежавшая в глазах, ясно проступающая даже в те редкие минуты, когда он смеялся.

В кабине “КамАЗа”, почти упершегося в раскидистое южное дерево за палаткой ремроты, Сергей слушал музыку: три песни “Сектора Газа” -

“Пора домой”, “Жизнь”, “Мне сегодня тридцать лет”.

Каждый раз, когда заканчивалась последняя, магнитофонная лента возвращалась – будто какая-то сила заклинивала и отбрасывала время назад; в незамысловатых, простых словах он смутно угадывал что-то важное, скрытое и недоступное ему.

Водку я налил в стакан и спросил,

И стакан граненый мне отвечал:

Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял -

Этого никогда я не знал…

В жизни я встречал друзей и врагов,

В жизни много я перевидал.

Солнце тело мое жгло,

Ветер волосы трепал,

Но я жизни смысла так и не узнал…

2

Капитан Убожко и майор Тушин приехали в Шали, в дивизию, из

Дышне-Ведено за топливом для своей полковой группы. Офицеры разместились у ремонтников и в первый же вечер парились в бане.

Баня представляла собой крепко сооруженный из подручного материала каркас, покрытый плащ-палатками. Вода нагревалась на железной печке.

В горящую топку из канистры по медицинской капельнице мерно поступала солярка. Благодаря этому затейливому приспособлению ярко горели сырые от брызг дрова.

Отвыкшие от комфорта мужики вдоволь обливали друг друга едва не кипятком, кряхтели и урчали:

– Уф! Ну, умельцы, ты смотри… Что значит сварка своя!..

– Хоррошо!..

В эти выпавшие шалинские денечки на душе у Сергея бестягостно и покойно, отлегли заботы и тревоги, впечатления от неурядиц сгладились, и только изредка, под музыку Хоя, приходило ностальгическое настроение.

По вечерам после бани он садился за стол под деревьями вместе с контрактниками-водилами, сельскими мужиками, ездившими в Чечню на заработки, и, наслаждаясь своим растомленным состоянием, вечерней прохладой, запахом листвы и травы, пил водку.

Все пространство вокруг заполнял стрекот сверчков, и тогда силуэты искореженных, с оторванными траками, бронемашин превращались просто в тени, люди вокруг становились самыми родными на свете, в их смехе, матерных заплетающихся друг о друга словах не было боли, а только легкость, растерянная юношеская непосредственность. Поздно ночью, непременно с сигаретой в зубах, Сергей, покачиваясь, заходил в палатку ремроты, валился на белые простыни с чистыми швами.

3

В пятницу 23-го в три часа дня кроме Убожко и Тушина выдвижения колонны бензовозов ждали два офицера, женщина-финансист и прапорщик

Гузик. Лейтенанты Нечаев и Островский были в Ханкале на курсах авианаводчиков, в Дышне-Ведено вертолетчики летали неохотно, и на вертушке они смогли добраться только до Шали. Маленький Гузик болтался в дивизии больше недели, долго не мог получить мины, злился, а в четверг все-таки получил. Сазонтова везла в Дышне-Ведено командировочные деньги.

Грузный флегматичный Тушин ходил куда-то ругаться. Лейтенанты и прапорщик, готовые запрыгнуть в кабины болотных ЗИЛов и кузов камуфлированного жабой “Урала”, коротали время в обществе

Сазонтовой, выразительной женщины лет тридцати двух.

Тушин, пройдя через поле с упругой выжженной солнцем травой, открыл дверцу кабины “КамАЗа”.

– Че сидишь, епта?! Скоро поедем.

– Ты куда? – Убожко нехотя приподнялся на сиденье, чтобы сделать тише музыку.

– К Мазурину, епта, дотемна не приедем…

– Обратно пойдешь, заглянешь, – снова делая громче звук магнитолы, бросил Сергей. И вслед Тушину думал так: “Не спеши, а то успеешь, не сегодня завтра выедем, один х… никуда этот полк не денется, а на

ВОПе бани нет”.

Шали – предгорье. Далеко на горизонте видны горы. Вечером они наливаются мягким фиолетовым светом, а сейчас только серые и хмурые.

Четыре часа. Машины по-прежнему стоят на солнцепеке. На поле с желтовато-зеленой травой тяжело ложится горячий воздух. Убожко идет к колонне. С другого края, раскатисто клокоча, поднимаются навстречу жаркому ветру сразу две вертушки. Тин-угун – отдает в груди – это батарея гаубиц посылает снаряды в хмурые горы, которые уже и не горы вовсе, а квадраты на листе бумаги.

– Убогий вылез, – Гузик, морща лицо, сплюнул, быстро вставил в засохшие губы сигарету и выпустил дым.

– Господи, какой же он жалкий, с такими кривыми ногами. Сколько ему лет? – повернув роскошный корпус, чтобы лучше рассмотреть приближавшегося Убожко, манерно произносит Сазонтова.

– У него сегодня день рождения, – сказал Островский.

Сазонтова снисходительно посмотрела в мальчишечье лицо лейтенанта и улыбнулась.

Убожко был не таким уж и новым человеком в полку, но в силу своего характера к быстрому сближению с людьми он не стремился. Окружающим

Убожко казался угрюмым и молчаливым. Подойдя к группе однополчан,

Сергей стал слушать с удовольствием обращавшую на себя все внимание

Сазонтову. Она рассказывала забавную историю, происшедшую недавно с женой командира третьего батальона.

– Не будет сегодня колонны, – щурясь от солнца, произнес Гузик.

Но в 16.40 колонна вытягивает свои залитые солярой бензовозы и бортовой “Урал”. Лейтенанты лезут в кузов “Урала” к саперам Гузика, оседлавшим снарядные ящики с минами. И хоть были места в кабинах,

Убожко, помедлив, полез следом за ними.

4

“Урал” тарахтит бортами, несется по желтому от глинистой пыли асфальту. Убожко сидит по левому борту, спиной к кабине. Ногу он поставил на ящик с минами (так легче будет в случае чего выскочить из машины); автомат со смотанной изолентой парой магазинов уперся прикладом в пол, капитан придерживает его левой рукой, заведенной в ремень. Он раз привычно взглянул на флажок предохранителя, убедился, что тот на месте (в кузове было тряско), и больше уже не смотрел на оружие.

Напротив Убожко, боком, у самого борта, свесившись, сидит контрактник-сапер. Он в цвета хаки косынке, в трофейной, с чеченским флагом, в разгрузке на загорелое мускулистое тело, а по его татуированной руке выползает с плеча змей или дракон. Татуировка была большой и, видно, мастерски выполненной, и Убожко подумал: надо расспросить контрактника о салоне – может, и из его дурацкого пограничного столба что-нибудь приличное сделают.

Наколка, по глупости приобретенная Сергеем на срочной службе, сразу же не понравилась ему. Он и согласился на нее в пьяном состоянии.

Горе-специалист колол иголкой ему на плече пограничный столб по рисунку, сделанному в сидячем положении, и когда Сергей встал, кожа растянулась, и столб получился кривым. Он стеснялся этой наколки, летом никогда не носил открытых маек, а только футболки, но потом привык, как к родимому пятну, и даже забыл про ее существование. И вот сейчас, рассматривая дракона, он вспомнил о своем столбе.

Об этом контрактнике Сергей слышал, что весной в базовом центре тот был легко ранен осколком при обстреле полковой минометной батареей, говорили, что он чудом уцелел.

Лейтенанты всматриваются в то нависающую над головой, то отходящую от дороги зеленку. Они едут безоружными. Бойцы негромко разговаривают. Сапер, краснощекий сибиряк Титов, рассказывает земляку, автомобильному сержанту Бахмутову, историю про то, как

“сочинец”, пойманный ментами, сбежал из поезда в берцах везущего его старшего лейтенанта. Титов косится на офицеров, тактично проговаривает “старший лейтенант”, вместо привычного “старлей”, хотя лейтенанты вряд ли бы решились на замечания, а апатичный Убожко все равно не слушает.

Остальные саперы знают этот случай, но Титов мастак смешно рассказывать, и они не могут не смеяться, так живо им представляется старлей, вернувшийся в полк в растоптанных кирзовых сапогах.

В кабине идущей следом машины Убожко видит Сазонтову. Она что-то оживленно говорит Тушину. Лицо же Тушина, наоборот, сосредоточенно застыло.

“Надо ж, не боится баба”, – подумал Сергей.

Он сразу отвернулся и стал равнодушно рассматривать начавшие появляться то здесь, то там, у дороги, в листве садовых деревьев, уползающих в покрывающую горы зеленку, крыши домов. Места вокруг были живописные, некогда курортные.

Сергей уже давно отвык задумываться и подолгу размышлять о чем-то не поверхностном – иначе он не смог бы служить. Было время, еще в

Канске, в ракетных войсках, когда он взялся читать Ремарка и был обескуражен глубиной его житейской философии, но армия постепенно все больше забирала, подменяя и подчиняя личные устремления и интересы, на стандартный, негласно поощряемый бездумный набор.

Поэтому Сергей уже не мог разглядеть в браваде этой женщины обыкновенное желание не думать о том, что страшно, от чего и сойти с ума недолго.

Для старшего лейтенанта Сазонтовой поездка в дивизию за деньгами давно стала делом привычным. Как женщина, хоть и носившая военную форму, она не интересовалась военными вопросами, да и сама война для офицеров и прапорщиков полка, с девяносто второго года не пропускавшего ни одной “горячей точки”, была совершенно обыденным явлением. Где-то кто-то подрывался, где-то обстреляли “КамАЗ”, но это происходило всегда далеко и не с ней. Она не придавала значения отсутствию прикрытия, а бронетехники в колонне не было (и именно это знание так сжало Тушина, что Сергею показалось, что тот окаменел).

Она не задумывалась над содержимым цистерны в нескольких сантиметрах сзади. Бессознательно она понимала, что задумываться о таких вещах просто невозможно, и, боясь, что ненужные мысли полезут в голову, была оживлена и несла всякий вздор о сослуживцах и их женах.

Утопающих в зелени крыш становится все больше. Поднимая клубы пыли, машины несутся по улице Сержень-Юрта. По обеим сторонам сплошной стеной стоят нетронутые войной добротные, часто двухэтажные, красного кирпича дома. Колонна обгоняет праздно идущих по обочине молодых чеченцев в черных брюках и ярких просторных рубахах. Они поворачивают головы и смотрят на русских наглыми глазами, их губы презрительно сплевывают. На другой стороне, дальше, девушки в длинных узких платьях отворачиваются.

Бензовозы, коптя выхлопами, поворачивают и выезжают из поселка.

Солнце клонится к вершине горы, и потные запыленные лица вэвэшников ощущают дуновение первой, еще с отступающим дневным зноем, вечерней прохлады прозрачной горной реки, непрерывной лентой тянущейся снизу, слева под дорогой. Убожко видит разбитые, закопченные остатки фермы и большие воронки у дороги.

5

Не доезжая до Биноя и бывшего пионерского лагеря, головной “ЗИЛ”, обогнав несколько неподвижных машин колонны бээмдэшек, остановился.

Бойцы-десантники из колонны чем-то обеспокоены. Они смотрят на подъехавших вэвэшников, озираясь на зеленку справа по движению колонны. Туда же обращены стволами башни БМД. Один из десантников говорит: “Туда нельзя, там стреляют”. Тушин вылез из кабины и пошел вперед, искать офицеров. Сазонтова осталась в машине.

Бойцы в кузове закурили. Убожко из кармана самодельной разгрузки вытащил сигарету, нашел зажигалку. Солнце вот-вот начнет заползать за верхушку горы. Надо было ехать. Убожко еще не успел выкурить сигарету, когда вернулся Тушин. Грузный майор запрыгнул в кабину, и колонна тронулась. Быстро набирая скорость, “ЗИЛы” обгоняли растянувшиеся бээмдэшки. У одной из них на плащ-палатке лежали трое раненых, возле них суетились, оказывали помощь.

“Не шевелятся. Может, и двухсотые”, – подумал Убожко.

Десантники взглядами провожают “безбашенных” вэвэшников на бензовозах. Но не ночевать же было тем на дороге.

Отъехав метров пятьсот от колонны, на повороте слева, увидели еще одну бээмдэшку. Она выехала на обочину и была развернута корпусом вперед, наискосок к дороге в сторону зеленки справа.

– Передовой дозор, – сказал Нечаев.

– Пропустили, – вторил ему Островский.

– Что они, дураки, что ли? – сказал Гузик, злясь на неопытность лейтенантов, очевидно, имея в виду, что передовой дозор никто расстреливать не станет.

Бойцы молчали. Никто из них больше не смеялся. Солнце закатывалось за покрытую лесом гору, своей формой похожую на гигантский зуб.

Поднимая клубы серо-желтой пыли, бензовозы неслись по дороге.

6

Прошло две недели. В большом южном городе, напротив войсковой части со шлагбаумом и серыми металлическими воротами, остановилось маршрутное такси.

Молодой поджарый мужчина в солнцезащитных очках, белой футболке, заправленной в светлые джинсы, сильно хлопнул дверью “Газели” и направился к КПП. Воин на огромном плакате, в шлеме с прозрачным забралом, угрожающе смотрел на входящего, который, пройдя мимо стелы с фамилиями убитых, стал подниматься по ступеням и здороваться с попавшимся на пути офицером.

– Серега! Давно приехал?

– Позавчера, – Убожко без эмоций пожал руку офицеру и зашел в управление.

Бывший вместо командира полка замполит, сердитого типа, надутый и важный подполковник Умеров, подписал Убожко тридцать дней выходных.

В другой день, в субботу, Сергей с женой разъезжал в троллейбусах по щедро залитому солнечным светом, душному от нагретого асфальта городу. Полная Алена первая выскакивала на остановках: для нее возвращение мужа, целого и невредимого, было большим событием; об этом она успела рассказать сотрудникам на работе, всем знакомым и не знакомым, и вот теперь она хотела совместить эту свою радость с еще одной – долгожданной покупкой туфель:

– Ну, что ты, Сереж, идем!

Сергей, в шортах и белой футболке навыпуск, с опаской переходит оживленную движением и звуками проносящихся машин улицу, отрешенно рассматривает беззаботных прохожих и никуда не спешит.

Везде, и на бульваре с дающими скупую тень кленами, и в троллейбусах, и в большом трехэтажном универмаге, Убожко чувствует себя чужаком из другого, никому неведомого мира. Он, еще не набравший силы, как волк, ушедший от гона, хочет скорее вернуться в свое убежище: комнатку на втором этаже двухэтажного жактовского дома по улице Розы Люксембург.

Когда Сергей потерял счет померенным женой парам обуви, в седьмом или восьмом магазине, с блондинами в костюмах и полиэстеровых галстуках, он сказал: “Если и здесь не купишь, будешь в старых ходить…”

Алене жалко денег, заплаченных за кожаные на тонких каблучках туфельки. И загорелась она, и сомнения брали; но сколько просмотрела, а из недорогих ни одни не понравились, и тянуть нельзя было – старые туфли выдержали два ремонта и снова с завидным упорством отделялись от подошв.

Алена вымыла полы и, раскрасневшаяся, села чистить картошку. Сережа любит жареную картошку.

Кухонька уголком прямо в коридоре, и женский взгляд, отрываясь от ножа с лентами кожуры, ласкает глянцевые лодочки. Смеркается, но

Алена не включает свет, ей невмоготу оборвать умиротворение. Тепло уютной радости растеклось по ее телу, и движения пухлых рук мягки.

Мысли ленно плывут в голове. Неожиданно для самой себя Алена поднимает голову, ищет глазами мужа и говорит: “Сереж… слышь,

Сереж?.. Похоронишь меня в этих туфлях…”

2000-2004

Мечта

Должностной обязанностью майора Сосновникова было поддержание морально-психологического состояния личного состава 134-го отдельного батальона оперативного назначения. У майора был бравый вид: орденские планки, выправка и поскрипывание при ходьбе.

В управление батальона Сосновников перешел из артиллерийско-зенитного дивизиона и свою командирскую жизнь вспоминал с ностальгией. Майор был афганцем. За Чечню он имел медаль

Суворова – ну, да это у многих в части, а вот афганская медаль была только у Сосновникова и еще у одного прапорщика из разведки, но тот планок не носил.

Когда заходил разговор о сложной обстановке в Чечне, майор кривил испитое лицо и многозначительно говорил всегда одну и ту же фразу:

– Да… это не Афган, конечно…

Сосновников любил выпить, то есть к тому времени, когда я его застал, он уже фактически спился. У него бывали запои прямо в штабе.

Тогда он выходил из кабинета только по стеночке в туалет. А когда запой случался не в служебное время, Сосновникова видели в кафе и в магазине. Он был одет в бушлат (с покосившимися майорскими звездами) на голое тело. Раз, зимой, Сосновников в таком виде почти час простоял у стелы погибшим героям на территории части.

Наискось летела снежная морось, голова майора сделалась от нее седой, по лицу его лились слезы, или это был таявший снег.

– Вот почему так бывает? Как только зайдешь на территорию этого батальона гребучего, хочется выпить стакан водки?

Я не знал, что ответить. Мне тоже не особенно комфортно было среди мрачных казарм, склада ГСМ и плаца, где солнечное утро в разгар весны забивает и душит гнетущая барабанная дробь развода.

– Вот так терпишь-терпишь несколько дней, а они-то накапливаются…

– Кто они?

– Стаканы…

Рабочий день Сосновникова проходил так.

Майор сидел за столом. Непрерывно сидеть, уставившись в одну точку, он мог необычайно долго. При этом Сосновников имел начальствующий вид.

Солдат-компьютерщик что-то распечатывал на раздолбанном принтере, я за соседним столом изучал объяснения и протоколы допроса; знал я все содержание этих документов уже наизусть. Казарменный запах пота и ваксы проникал и в помещение штаба, звуки были гулкими, как в туннеле, постоянно проходила информация о том, что командир то уехал, то, наоборот, приехал в часть; а нервы в армии и так всегда на пределе. Было невыносимо скучно и в то же время тревожно. Вдруг

Сосновников вставал и стремительно выходил из кабинета.

Через десять минут резко открывалась дверь.

– Кроссворды п…датые на боевой листок выменял! – довольный удачной сделкой, а еще больше возможностью убить хоть немного времени,

Сосновников снова садился за стол и сидел за разгадыванием головоломок минут сорок.

Когда звонил телефон, майор неспешно брал трубку. Грозно произносил свою фамилию, потом орал и матерился в трубку. Закончив разговор, он с чувством полного самоуважения напевал себе под нос: давай за нас та-да-да-да-да-да… – искал взглядом меня, требуя моральной поддержки, и я, бывало, малодушно улыбался ему.

Когда кроссворды надоедали Сосновникову, он лихо отдавал бойцу громкую, как перед строем, команду:

– А ну-ка… чайку организуй!

И мы пили чай. Разговор у Сосновникова заходил всегда о выслуге, которая у него уже была, но нужно было для увеличения пенсии еще что-то там немного отслужить.

Потом Сосновников снова сидел неподвижно.

Словно неутомимый атлант, майор поддерживал морально-психологический дух войск. Со стороны он и в самом деле походил на изваяние.

В конце апреля, когда уже заканчивался срок моей двухгодичной службы, в кабинет влетела Маша Максудова – библиотекарь и любимица всей бригады. Она тут же распахнула окно и запустила в кабинет весну.

– Димочка, привет! (Сосновникова звали Дмитрием.) Я к тебе, Димочка!

– Привет, ласточка.

Мы втроем пили чай, но беседа велась только между старыми приятелями.

– Как Зинуля?! – спросила Маша майора, как я понял, о жене.

– Что ей сделается, – отвечал он неохотно.

– Как вообще поживаешь, Димочка?!

– Думаю переводиться в бригаду, на вышестоящую…

– Правильно, ты человек способный.

– Может, сухим буду приходить…

Максудова заговорщицки улыбалась, – знаю, мол, твою “сухость”, – но не продолжала разговор на эту тему. Будучи в легком романтическом настроении, надышавшаяся терпкого майского воздуха, она, наконец, задала Сосновникову философский вопрос:

– Дима, а что ты больше всего-всего хочешь в жизни? Ну, какая у тебя мечта?

Майор долго молчал.

Так долго, что Максудова даже зажмурилась от предчувствия чего-то необыкновенно прекрасного.

– В Сочи хочу съездить. Ни разу не был, а под боком ведь.

Весна 2003

Неожиданный поворот

1

– Саша, оставь ты ребенка в покое. Это ты хотел быть офицером, а не он! Ты говоришь… ты вспомни… и тогда это были уроды, и тебе челюсть кто, старлей сломал? А сейчас это вообще дебилы и наполовину уголовники! Я это не понаслышке знаю. Я и тогда, и сейчас служил.

Да, тогда хоть отдаленно это на людей было похоже…

– Нет, Мишка, я уже завелся. Ты мне этого не говори. Он же не в пехоту пойдет, а будет шифровальщиком (!). Будет в особом отделе или в штабе…

– Каком штабе! В штабе свои дети есть. А твой, сын сварщика, попадет на Колыму, командиром взвода связи, туда, где три дома последних еще не завалились, а оттуда – в командировку. В лучшем случае – на

Сахалин. В худшем – в Республику Чечня!

Они сидели на кухне и пили пиво. Старинные часы с кукушкой показывали полночь.

2

– Сначала я хотел в военное училище, а теперь хочу в институт.

– Ты сам хотел в училище или это папа хотел?

– Не знаю.

– Может, и слава богу, хоть и нельзя, наверное, так говорить… все эти болячки нашли у тебя. Ерунда это все. Так бы всю жизнь прожил и не узнал бы, что ты в офицеры не годен. В армии сейчас делать нечего. Там служат одни отбросы общества. Ну, отбросы – не отбросы, беднота самая, кто отмазаться не смог. У кого денег совсем нет. А твой отец платит за твое обучение. Надо сказать ему огромное спасибо.

Они шли мимо стройки и обходили большие грязные лужи. Михаил бросил в жирную черную жижу окурок и сплюнул.

3

– Вы где служите?

– За штатом.

Изможденный облезший солдат на КПП стал наворачивать аппарат полевой связи.

– Товарищ капитан, тут старший лейтенант Пименов, в гражданке… за штатом… к полковнику Ващенко…

– Проходите.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Ты почему на службу не ходишь (молодой перспективный полковник за столом посмотрел на Пименова не грозно и потянулся за папкой с рапортами)?

– Товарищ полковник, думаю, не составит особого труда… перевести меня в 46-ю в Грозный?

– А че так кардинально?

– Мне до конца контракта полтора года осталось. Там платят что-то

(?), подзаработаю… Да и займусь чем-нибудь полезным.

***

Когда старший лейтенант Пименов следовал по назначению к новому месту службы, в глазах его, мягких и радостных, можно было прочесть удовлетворение. Он совершенно забыл, что два месяца назад говорил племяннику Димке, что в армии служат “отбросы общества”.

Стояла весна.

3 апреля 2003 г.

Санкт-Петербург

Чрезвычайное происшествие

“Настоящим довожу до Вашего сведения, что 21 июня 20… года в 16 часов 40 минут я зашел в канцелярию первой учебной роты после того, как почувствовал запах гари…”

Из рапорта ст. л-та Э.Ю. Вострозуб

Старший лейтенант Копылов год не выходил на службу. Он отнес толстой женщине в секретную часть рапорт об увольнении, потому что его оскорбил командир батальона.

Копылов приехал из Чечни, выходных ему не давали, отпуск за прошлый год простили. Он был потрясен жужжащими пулями и разорвавшимся в клочья прапорщиком Подколзиным.

Копылов нервничал и больно ударил одного рядового. Рядовой нагло грозился подать в суд, потому что не ездил в Чечню и знал законы.

Техника в парке стояла без присмотра, и младший сержант со странной фамилией Погибель покинул пост уборки бэтээров. И тут налетел подполковник Брегей и назвал Копылова мудаком.

Худосочный Копылов мнил себя героем войны; он вернулся из первой командировки; там за спецоперацию ему жал руку комдив. Наградной не писали. Боевые задерживали. Люба не любила его. Солдаты не хотели слушать команд этого старшего лейтенанта, зато слышали, что он

“мудак”, и улыбались, составляя последнюю каплю терпения.

Ночью Копылов не спал. Позавчера он решил прийти в полк и записаться в ближайшую партию. “Хрен на эту казарму и автопарк, а в Чечне служить можно. Там ты человек”.

Так легко ему стало от этих мыслей.

Но нахлынувший визг пуль и прапорщик Подколзин все равно не давали уснуть. Копылов ворочался с боку на бок, вставал пить воду и ходил в туалет. Под утро Копылов провалился в порывистый сон, и школьная отвратительная директриса стала выгонять его из своей постели, он от стыда не мог найти трусы, надел детские колготки и проснулся в поту от ужаса. Прапорщик Подколзин сидел у его ног и говорил мертвым голосом: “Всегда везти не может, запомни Копылов!” Было 7 часов.

В 8 утра Копылов пришел в полк, и его отправили в поселок

Александрийский на учебный сбор. Здесь старший лейтенант приходил в себя и собирал свои мысли. Одна мысль нашептывала: набирайся духа и езжай в Чечню; другая – пропадешь, Подколзин на том свете знает все; третья мысль была не мыслью даже, а голосом подполковника Брегея.

Голос говорил: “мудак”.

Когда солдат Пильщиков заполнил лист беседы и старший лейтенант прочел в нем, что отец Пильщикова неоднократно бывал за границей, а именно в городе Тольятти, Копылов стал думать и об этом непонятном событии.

Он посмотрел, в какой стране живет сам Пильщиков, потом – в каком городе. Оказалось, что в поселке Узлы Волгоградской области. Позже

Копылов взял лист солдата Ельцина и прочел в нем, что Ельцин по специальности является водителем гусеничного трактора.

Когда из канцелярии стал пробиваться дым и в нее зашел замполит роты старший лейтенант Вострозуб, Копылов сидел в турецкой позе у пылающего вороха листов беседы, мычал и отчаянно отмахивался.

В клубах и обрывках пепла ему чудился разорвавшийся в клочья прапорщик Подколзин.

21.06.2003

Базовый центр – пункт временной дислокации полковой группы в Чечне

(здесь – в Дышне-Ведено).

Безбашенный – на молодежном жаргоне буквально “безголовый”

(“безмозглый”), от “башня” – голова (“Сорвало башню”). Слово часто употребляется в армии в значении, близком к значению слова “отчаянный”.

Берцы – армейские полевые ботинки.

Бээмдэшка – гусеничный облегченный бронетранспортер БМД (боевая машина десанта) для воздушно-десантных войск.

Вертушка – вертолет.

ВОП – взводный опорный пункт.

Вэвэшники – военнослужащие внутренних войск (ВВ).

Дивизия – здесь сокращенно штаб дивизии и шире – с прилежащими подразделениями.

Двухсотые – убитые, от “груз 200”. Трехсотые – раненые.

Зеленка – зелень (листва).

Индпакет – индивидуальный перевязочный пакет (ИПП).

Крокодил – вертолет огневой поддержки Ми-24.

Простыни с чистыми швами – без вшей.

РД – разведдозор.

Разгрузка – разгрузочный жилет. Предназначен для ношения боеприпасов, в первую очередь автоматных магазинов. Благодаря размещению магазинов на груди отчасти выполняет защитную функцию.

Сочинец – солдат самовольно оставивший часть, от СОЧ – самовольное оставление части.

^1 Как тактично выражаются французы, с легким таким туманом.

^2 Сейчас – от “возить шмар”.

Content

Александр Карасев
Чеченские рассказы

Ферзь

Записки бывшего вэвэшника

Чрезвычайное происшествие

В Ведено

Воин

Капитан Корнеев

Мечта

Звёздный час Луноходова

Лихолат

Ну, ты, мать, даешь!

Мечта

Неожиданный поворот

Чрезвычайное происшествие