Анна Лавриненко

Восемь дней до рассвета

Повесть

I

Это произошло со мной в 1998 году. А может быть, это был 1999-й? Я совсем этого не помню… Проще говоря, это было “в таком-то” году, а в каком – не важно. Иногда время кажется застывшим, – не замечаешь, есть ли оно вообще. Один день сменяется другим, месяц приходит за месяцем, никогда не меняя своего порядка: за октябрем ноябрь, а за маем июнь. Год, другой, третий – все они, как один, кажутся серыми и незаметными, словно мыши, бегающие по подвалам. Остаются только воспоминания: память хранит их, оставляя себе лишь ощущения, запахи, цвета. Иногда в голове всплывает что-то: строчки песен, названия фильмов, имена популярных в то время актеров, заголовки книг и даже реклама, и тогда приходит уверенность, что те события действительно были.

Любую историю можно начать так: назвать цифру и все. Как будто цифра имеет значение. Для мировой истории, может быть, и имеет: 1812,

1945… Но только не для меня. Мои собственные даты, моя собственная история стерлись из памяти, как будто кто-то хорошенько поработал ластиком. Для меня то время определилось вовсе не цифрой, отмеченной в календаре красной ручкой, а длинной дорогой, уходящей куда-то на запад, асфальтом, и запахом, который от него исходит, когда он медленно плавится на солнце. Иногда летом или в самом конце весны этот запах бьет в нос, и голова начинает кружиться. Я вдруг застываю на месте как вкопанная и оказываюсь вовсе не по пути домой или на работу, а в другом измерении, и ясно вижу перед глазами наш автомобиль. Давно не новый, грязно-белого цвета, с царапиной на правой передней дверце. Не какая-нибудь навороченная иномарка, а

“наша”, обыкновенная “девятка”…

Представьте: я сижу, высунув руку в окно, иногда – буквально на секунду – высовываю туда голову, и ветер обдувает меня, треплет волосы, играет ими, как котенок с мячиком на резинке: они попадают в глаза, в рот, и я уже ничего не вижу перед собой. Очень жарко для начала лета, но ветер уносит жару сразу же, и я толком не успеваю почувствовать ее. Мне хорошо. Я скидываю летние тапочки с открытой пяткой и ноги поджимаю под себя. Иногда хочется и их высунуть из окошка.

Исподтишка наблюдаю, как он ведет машину. Такой смешной; впрочем, он всегда смешной. Всегда какой-то нелепый. А в машине эта его природная нелепость заметна еще больше. Он кажется маленьким мальчиком, который без спросу забрался за руль папиного джипа и теперь не знает, что с ним делать. Он тоже посматривает на меня и улыбается.

– Забавляешься… ну, ничего, ничего, скоро ты сядешь за руль, и тогда я буду забавляться и шутить.

Я смеюсь и ничего не отвечаю.

Машина едет не быстро и не медленно: он всегда водит так, что даже не замечаешь дороги, по которой едешь. И очень аккуратно, в отличие от меня. Я же гоняю быстро. Ничего не боюсь.

Это первый день пути. Может, где потом я и буду сбиваться в хронологии и путаться в событиях и разговорах, но первый день я запомнила отчетливее всего. Во всех мелких деталях и ощущениях. Хуже помню, быть может, – самый последний, да он и прошел как в тумане.

Но первый стал настоящим подарком. За еще один такой день я отдала бы полжизни. Моей, теперешней.

…Мы выехали рано утром, когда все еще спали. Когда спал не только наш маленький городок, наши родители, но и сама дорога. Только вот солнце уже начинало пробуждаться и сладко потягиваться где-то на востоке, улыбаясь нам, первым путникам…

Радостные и счастливые, мы едем навстречу ветру, и нам кажется, что теперь так будет всегда. Что если ехать вот так вот, забыв обо всем на свете, отрешившись от прошлой жизни, не думая о будущей, то всегда все будет хорошо.

– Ничего-о-о на свете лучше не-е-е-ту… – затягивает он, подражая чьему-то голосу, не могу понять чьему, смеюсь от счастья, оттого, что ему в голову пришла эта песня…

– Чем бродить друзьям по белу све-е-е-ту… – подхватываю я…

– На-а-а-м любые дороги доро-о-о-ги… – и мы оба резко замолкаем.

– Эээ… а что там дальше? – спрашивает он.

– Думала, ты знаешь…

– Ммм… так и вертится на языке…

– Кажется, что-то там про тревоги…

– Может, так: не-е-е страшны на-а-а-м…та-та-та трево-о-оги…нет, не так…

– Вот и у меня из головы вылетело…

Мы мучаемся еще, наверное, с полчаса, вспоминая, как же дальше поется песня “Бременских музыкантов”, но, в конце концов, плюем на это и решаем петь только первые три строчки.

…Мы познакомились, когда нам было шестнадцать. Мы учились в соседних школах и ни с кем не дружили. Мы не были ни красивыми, ни богатыми, ни клевыми. Мы были незаметными и одинокими. Я думаю, именно эта схожесть и притянула нас друг к другу. Отличайся мы хоть в чем-нибудь, будь у него или у меня друзья, вряд ли бы мы стали даже общаться. С такими, как я, не общались, не общались и с такими, как он.

В тот день, когда мы познакомились, я не пошла в школу. Не потому, что была двоечницей или прогульщицей, а потому, что мне там нечего было делать. Я ненавидела ее, учителей, одноклассников. До тошноты.

Я ненавидела их за то, что они ненавидели меня. Не знаю, почему они выбрали именно меня… Наверное, потому, что всегда надо кого-то ненавидеть. Во всех школах, я думаю, так. А если не ненавидеть, то хотя бы презирать. Если подумать, то ненавидеть – это даже лучше, чем презирать. А меня в моей школе презирали, а не ненавидели. Меня ненавидеть было не за что, а вот презирать, – думаю, они такие причины нашли без труда.

Я честно пыталась подружиться с девчонками из моего класса: не потому, что мне очень уж хотелось, а потому, что так было надо. Но у меня ничего не получалось. Девчонки, конечно, не грубили мне открыто, вежливо, без тени улыбки, отвечали на мои вопросы, но никогда не давали списать, или денег взаймы, или чего-то еще в этом роде. Они собирались стайками и обсуждали какого-нибудь бедолагу из параллельного класса или листали под столами идиотские журналы, типа

“Cool”, который я просто не переваривала. Меня они в свои компании никогда не брали. Я и не навязывалась. Я понимала, что я изгой в своей собственной школе. Конечно, они не издевались надо мной, как, к примеру, над бедной девочкой Кэрри из романа Стивена Кинга, – не знаю почему, может, боялись (хотя я и не обладала ее способностями), а может, им было все равно. Может, мне еще очень повезло попасть в такую школу, где всем все равно…

В тот день я села на лавочке, с которой открывался вид на футбольное поле, и закурила: я собиралась повернуть домой и лечь спать. В этот момент ко мне и подошел он. Маленького роста, худенький и совсем некрасивый. Что в нем было некрасивого? Да все! Слишком большой нос, маленькие глаза, почти черного цвета, тонкие незаметные губы. А еще бледный, как Вилле Валло. Но Вилле Валло – рок-звезда, и он может выглядеть, как хочет, а этому мальчику такая бледность была крайне противопоказанна. Девчонки обычно в таких не влюбляются (в то время

Вилле Валло и не был так известен, и по его ужасающей бледности и худобе не сходила с ума добрая половина девчонок-тинейджеров).

– Сигаретки, не найдется? – спросил он.

Я протянула ему пачку. Все свои карманные деньги я тратила на сигареты – лучше не буду обедать, но курить дешевые сигареты ни за что в жизни не стану!

– Ух, ты, “Парламент”! – он с наслаждением затянулся. Курил он давно, – я знала это, потому что точно так же, с таким же наслаждением, затягивалась сигаретой после некоторого перерыва.

– А ты где учишься? В восьмой? – спросил он.

– Угу.

– А что не на уроках?

– Не хочу… А ты? Из лицея?

– Оттуда…

Я отвернулась, скорчив гримасу. Я ненавидела лицей еще больше, чем свою школу. В лицее училась вся элита нашего города, то есть богатые дети богатых родителей. Они были красивыми, ухоженными, хорошо одетыми, они никогда не знали никаких проблем. Летом они ездили на море, а зимой в Египет или Испанию. Лицей считался очень престижным заведением: не так-то просто было туда попасть, да я и не стремилась к этому.

– За что ты его не любишь? – удивился он.

– Все вы там снобы.

– Неправда. Я не сноб.

– А как же ты туда попал?

– А я слишком умный… – ответил он с таким серьезным видом, что я не могла не рассмеяться. Он застенчиво улыбнулся, обрадовавшись, что сумел развеселить меня.

Мы просидели на лавочке почти весь день: курили и разговаривали. С ним было весело. Или мне так казалось, потому что впервые меня воспринимали как живого человека, а не как нечто, не имеющее ни слуха, ни голоса, ни вообще каких-либо других чувств. Оказалось, что разговаривать не только с самой собой очень даже интересно. Сама с собой ты всегда соглашаешься, на какую бы тему ни шла беседа, сам себе ты всегда кажешься самым умным и самым интересным собеседником.

Но вдруг оказалось, что бывает еще интереснее. С другими. Людьми.

А потом он рассказал мне. Рассказал, что такой же, как и я. То есть, конечно, он не давал такого определения, но я сразу поняла, о чем он. В лицее его так же не любили, как и меня в моей школе. Он был не таким, как они, и почти ни с кем не общался. Он был ни настолько богатым, ни настолько симпатичным, ни настолько остроумным, в общем, не таким снобом. В своем мире он был изгоем, таким же, как и я – в своем.

– Где мы сегодня останавливаемся? – спрашивает он.

– Черт знает, – пожимаю я плечами, – надо посмотреть.

– Так посмотри.

– Рано еще.

– А потом поздно будет. Я есть хочу, – ноет он.

– Ты постоянно есть хочешь, – смеюсь я.

Мы обедаем в первой попавшейся на нашем пути закусочной. Таких закусочных нам встретится еще очень много. Все они будут похожи друг на друга, как самые настоящие близнецы или как на картинке “Найди десять отличий”. Первая же мне очень хорошо запомнилась, наверное, потому, что была первой. На улице – летние столики: пластиковые, я это очень хорошо помню, а внутри всего три стола: чистые, аккуратные, с салфетницами без салфеток. Стулья с железными спинками и мягкими сиденьями, как в кафе-мороженых. И девушка за стойкой: какая-то неживая, с длинными грязными волосами, свисающими отдельными прядями, и унылыми, как осенняя пора, глазами. Хотя это бывает очень даже красивое время года. Но когда опадают последние желтые листья и вот-вот со дня на день наступит зима, становится не по себе: грустно и тоскливо. Примерно такими и были ее глаза.

В закусочной обедаем мы одни. Едим фирменный суп. Этот суп ничего особенного собой не представляет, и ничего фирменного в нем нет, но мы в восторге, как будто обедаем в самом дорогом ресторане. Потом едим салаты и пьем кофе. Кофе растворимый и невкусный. Но для нас почему-то, наоборот, кофе приобретает божественный вкус. Мы смеемся на всю закусочную, и девушка за стойкой поглядывает на нас и улыбается. Мне немного жалко ее. Она одна из нас, и я это чувствую.

В машине орет музыка, а скорость все увеличивается. Он не одобряет быстрой езды, я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Мы несемся по дороге с бешеной скоростью и подпеваем “Этой моей жизни” Бон

Джови. Песня сменяется песней, но нам не надоедает. Обедаем теми запасами, которые есть у нас в машине: печеньем, яблоками и конфетами. Пока едим, считаем проезжающие мимо машины, превращая это в забавную игру.

Теперь мне уже не вспомнить названия города, в котором мы остановились ночевать в первый раз: столько потом городов попадалось нам по пути. Конечно, стоит только посмотреть на карту, и я вспомню его – я точно знаю, что это место отмечено красным карандашом, но почему-то не хочется. Кажется, раз я не помню этого, значит, так и должно быть. Да и город встретил нас как-то безучастно, как будто ему было совсем все равно, что мы приехали.

Мы сняли номер в недорогой гостинице и поднялись на второй этаж.

Гостиница – маленькая, придорожная, не грязная, но и не слишком чистая; обычная гостиница, для дальнобойщиков, наверное.

– Ты спишь? – спрашиваю я, когда мы, умывшись, ложимся в кровать.

Она у нас одна на двоих, но это нас совсем не смущает, мы же просто друзья. И что в этом такого, если друзья спят в одной кровати?

– Нет, – отвечает он.

– Что так?

– Не знаю… не спится…

– Вот и мне…

– Как думаешь, мы правильно сделали, что уехали?

– Не знаю…

– А я думаю, да…

Мы лежим в одной кровати в какой-то маленькой гостинице какого-то маленького города. Мы где-то в нигде. Мы совсем не знаем ни этого города, ни людей, которые здесь живут, а они не знают нас, значит, мы вроде бы не существуем в этот момент. Уже засыпая, я вдруг пугаюсь: а что если завтра я проснусь и ничего этого не будет? Ни прохладного номера гостиницы, ни моего друга рядом, ни шелеста травы за окном. А вместо этого – знакомая кровать, уже несколько продавленная, но все еще удобная, постеры на стене, запах блинчиков, которые мама готовит каждое утро, и который я так ненавижу… Что тогда со мной будет? И я нахожу где-то рядом его теплую ладонь и сжимаю ее, чтобы удостовериться, что ощущения счастья, свободы – реальные и не пропадут на следующее утро, когда я открою глаза.

II

…В то утро мне снова не хотелось в школу. День назад я оказалась в школьном туалете и за закрытой дверью слышала, что обо мне говорили девчонки: оказывается, все считают меня чокнутой. И я вроде как еще и состою в какой-то секте. В общем, полный бред. А еще что я уродина и всякое такое… Неповоротливая, как медведь, и нескладная. Конечно, обо мне и раньше не слишком хорошо отзывались, и не то чтобы в этот день я сильно расстроилась, но во рту остался неприятный привкус. Я раз пять почистила зубы, но так и не смогла избавиться от него до следующего утра. Еще с вечера я решила, что никуда не пойду: но смущать родителей не хотелось, и поэтому в восемь я вышла на улицу и заторопилась по направлению к школе. Пройдя два дома, сбавила шаг и поплелась в другую сторону. Был конец осени: дул страшный ветер, и моросил мелкий дождик, мои кроссовки в момент промокли, и я начала стучать зубами от холода. Сама не знаю почему, но я подумала о нем.

Пару дней назад он показал мне, где живет, и этот дом стоял как раз прямо передо мной. “Наплевать”, – подумала я… зашла в подъезд, поднялась по лестнице и уселась между пятым и шестым этажом. Ждала я недолго: он вышел минут через десять. Сначала он меня не заметил, долго возился с ключами, напевая.

– Supergirl… and supergirl don’t cry… my supergirl…

Но вдруг поднял голову, увидел меня и замер на месте, а потом, очнувшись, спросил как ни в чем не бывало:

– А ты что, сегодня в школу не пойдешь?

– Не-а… – помотала я головой.

– А-а-а… хочешь ко мне? У меня дома никого.

– А как же школа?

– Чья? Моя? А фиг с ней.

– Пойдем…

– Да ты совсем замерзла, – сказал он и, продолжая напевать, закрыл за собой дверь в квартиру.

– Аnd supergirl just fly…

Они с мамой жили в маленькой двухкомнатной квартире. Он отвел меня на кухню, усадил на табурет, рядом с батареей, чтобы я хоть как-то отогрелась, и налил чаю из еще горячего чайника.

– Ну, что случилось? – спросил он меня.

Мы пили чай из чашек с бледно-голубой каемкой и ели конфеты. Даже странно, что запомнились такие мелкие детали, как названия конфет и узор на чашках. Я с трудом могу вспомнить, что ела вчера на ужин, а вот то, что тогда в вазочке лежали “Мишки на Севере”, помню до сих пор.

– У тебя есть курить? – спросил он.

Я кивнула, достала пачку “Парламента” и протянула ему. Мы взяли по сигарете и закурили. Вроде ничего особенного, но я вдруг почувствовала себя не в своей тарелке. Я и сигарету держала не как обычно, все старалась сделать это так, чтобы со стороны смотрелось хорошо. Мне показалось, что мы играем чьи-то роли. Как будто мы смотрим какой-нибудь американский фильм по телеку. Я играла роль полного безразличия и равнодушия, а он этакого парня, к которому все приходят поплакаться в жилетку. Но мы не были ни тем, ни другим, и у нас было не кино, поэтому пришлось открывать форточку и балкон, чтобы запах выветрился и его мама ничего не почувствовала, а такого в кино, конечно, не бывает, или, быть может, там этого просто не показывают?

Когда мы вошли в его комнату, вся наигранность куда-то испарилась.

Мы стали обычными шестнадцатилетними детьми, которые прогуливают школу. Иными словами, мы стали самими собой, и больше не возвращались к нашим ролям.

В его комнате царил жуткий беспорядок. Впрочем, для шестнадцатилетнего мальчишки это не было чем-то особенным и совсем не удивило меня. Везде валялись вещи, диски, кассеты, книжки, тетради…

На стенах висели постеры формата А4, выдернутые из журналов: “Red

Hot Chilli Peppers”, Джон Бон Джови, Marilyn Manson, “Guano Apes”,

“Radiohead”, “No Doubt”, из почти русских – “Океан Эльзи” и “Вопли

Видоплясова”, из совсем русских – Земфира и “Мумий Тролль”. Среди всего этого собрания групп и рок-певцов скромненько затесался плакат с Дэвидом Духовны и Джиллиан Андерсон. Я поразилась разнообразию музыкальных вкусов моего приятеля, большинство групп я не слышала и по названию, но плакату с Дэвидом Духовны и Джиллиан Андерсон искренне порадовалась, хотя и не была фанаткой “Секретных материалов”, – они, единственные, показались чем-то родным среди этого сборища.

Я занялась разглядыванием кассет на полках, через те, которые валялись на полу, я аккуратно переступила.

– А ты что слушаешь? – спросил он меня.

– Радио, – ответила я.

– Как радио? – он хлопал ресницами, которые у него напоминали бы девчоночьи, если бы были чуть длиннее, и приоткрыл от удивления рот.

В этот момент он показался мне самым милым и искренним человеком на земле.

Позже он приучил меня к музыке, которую слушал: и многие из его дисков и кассет перекочевали ко мне. Иногда мы могли подолгу выбирать диски с музыкой, часами простаивая в музыкальных магазинах.

– Откуда ты знаешь про эти группы? – спросила я тогда.

– Отсюда, – сказал он и кинул мне парочку журналов с заголовком

“NME”, про такие я слышала первый раз.

– Мне их брат привозит из Москвы, – сказал он, увидев мое удивление, здесь их фиг найдешь, даже если и продаются, где… а в Москве, как он рассказывает, таких навалом. Он тоже музыку любит, но только совсем не такую, несовременную. Типа “Beatles” и все такое. А мне, говорит, надо идти в ногу со временем.

– Брат? – удивилась тогда я. – А я думала, ты один в семье.

– Ну, вообще-то он мне не брат, он брат моей мамы, а мне, значит, дядя, но я его братом зову.

– А чем он занимается? Работает?

– Вроде того… машины продает, а еще иногда ремонтирует их или разбирает на части…

– То есть как, ворованные, что ли, машины?

– Может, и ворованные, я не знаю, – совершенно безразлично ответил он.

– А ты за него не волнуешься? Ну, что поймают или еще чего?

– Нет, ты моего брата, то есть дядю, не знаешь, он хитрый очень… а вообще я в его дела поменьше вникать стараюсь, да он сам и не разрешает. Он ведь у нас единственный родственник, знаешь… нет, есть, конечно, бабка и отец, – и он ткнул мне в атлас, висящий на стене, – но они вот здесь, видишь?

– Да, – кивнула я, – далековато отсюда.

– Конечно, далековато, дня три на поезде…

Мы, конечно, тогда и подумать не могли, что чуть больше, чем через год, поедем именно туда, куда он только что ткнул пальцем.

III

– Говорил же, посмотри на карту, сколько нам еще ехать… А ты все успеем, да успеем, теперь нам до этой гостиницы пилить и пилить, ночь ведь уже.

– Успокойся, я же веду… можешь пока поспать…

– Поспать, поспать, надо было на карту смотреть, говорю же.

– Да не ворчи ты, – я покосилась на него, и мы оба прыснули: даже ссориться по-настоящему мы никогда не умели…

– А я сейчас знаешь что вспомнил? – спросил он меня.

– Понятия не имею.

– Наш с тобой вальс.

Я промолчала.

– Ты его помнишь?

– Еще бы…

Познакомились мы в начале осени, а весной уже заканчивали школу. Мы вместе прогуливали уроки, делали домашние задания, гуляли в парке, завистливо глядя на счастливые парочки, проходившие мимо нас: впрочем, нас и самих можно было бы принять за парочку, если бы не наши угрюмые лица.

Мы кое-как сдали экзамены и стали ждать выпускного вечера.

У нас их было два: один его, куда пришла я, другой мой, куда пришел он.

– Мне просто не выжить там без тебя, – сказала я. И он понял, он всегда меня понимал.

Если бы не он, я бы, конечно, ни за что не пошла на собственный выпускной. Все девочки считали его чуть ли не самым главным событием в своей жизни. Они накупили нарядов, сделали прически и модный макияж. И действительно, многие преобразились до неузнаваемости: длинные вечерние платья, короткие юбки, свободные брюки и блузки, купленные в самых дорогих магазинах, – все это так и мелькало перед глазами. Я видела, как парни провожают взглядами девушек, оценивая их с ног до головы. Мой наряд тоже был продуман идеально. Его мы начали выбирать за два месяца до выпускного, и это был нелегкий труд. Нам пришлось обойти много магазинов и скопить порядочную сумму денег. Но потратились мы не зря. Мне он нравился.

Длинная юбка, темно-синяя, широкая со складками волнами и большими цветами бордового цвета, качественная имитация “под цыганскую”; бордовый топик с рукавами три четверти. В уши я вдела большие серьги-кольца, а на голове умудрилась уложить из своих непослушных вьющихся волос прическу “ракушку”. Над ней я трудилась более двух часов, и моя голова никогда не выглядела настолько ухоженной и элегантной. Накрасилась я по всем правилам и, взглянув на себя в зеркало, вдруг увидела там незнакомку, и на какую-то долю секунды мне показалось, что эта незнакомка почти красавица!

Но мой наряд оказался бессмысленным. Конечно, его затмили красивые платья и прически других девчонок. Дело было не только в цене и качестве их платьев, – ведь купи я даже самый дорогой наряд, он никогда не стал бы на мне смотреться, как на них.

Все мои усилия пошли прахом, когда пришлось идти за аттестатом. На каблуках я ходить не привыкла, а на выпускной купила себе туфли, ужасно дорогие и красивые: черные с тоненьким ремешочком и открытой пяткой. Мне казалось, что это туфли золушки и они принесут мне наконец счастье. Но, поднимаясь по лестнице, я запуталась в складках юбки, не удержала равновесие и споткнулась. Еще чуть-чуть и я бы полетела на пол, но успела схватиться за перила. В зале раздался смех, смеялись, конечно, не все, он слышался отрывочно, местами. Я почувствовала, как непослушная прядь все же выбилась из прически и безжизненно повисла. Не зная, куда кинуть взгляд, я в смятении посмотрела на моего друга, – он стоял слева от перил, где толпились родственники и другие никому не нужные люди. И вдруг заметила, что он улыбается мне так восхищенно и искренне, как будто не было моего позора, как будто он вообще ничего не заметил. Может, так оно и было. Только это заставило меня тогда не повернуть назад. Я улыбнулась ему в ответ и пошла дальше. Взяла ненавистный аттестат из рук директрисы, которая безразлично сунула его, даже не взглянув мне в лицо.

На праздничной части выпускного было скучно и грустно, я смотрела, как другие участвуют в конкурсах, танцуют. Я с ужасом вспоминала свой позор, и тогда мне казалось, что ничего важнее и серьезнее этого в жизни произойти не может. Мой верный друг был, конечно, со мной. Но и ему было невесело. Мы были чужеродными телами, с существованием которых присутствующим пришлось смириться и теперь они не обращали на нас внимания.

– Сейчас приду, – сказала я, поднявшись с места.

Почти бегом я направилась к туалету. Около него стояли моя одноклассница Светка Волкова и парень из параллельного класса, ни имени, ни фамилии которого я не знала. Они целовались, тесно прижавшись друг к другу, он водил руками под ее блузкой, а она расстегивала ему рубашку. Я приостановилась. Волкова в этот момент открыла глаза и увидела на себе мой взгляд. Усмехнулась. И сказала – не зло, и не насмешливо, – а просто сказала:

– Ну что уставилась? Так же хочется? Иди лучше тусуйся со своим уродом, а на нормальных парней не заглядывайся.

Парень рассмеялся и тут же, даже не взглянув на меня, засунул свой язык в рот Волковой. Я прошла мимо, низко опустив голову. Щеки мои пылали.

В туалете я села на крышку унитаза и закрыла лицо руками.

Трясущимися пальцами достала из сумочки сигареты и закурила, постепенно приходя в себя. Потом вынула маленькую бутылочку. В ней была водка, смешанная с каким-то соком. Мы закупились такими перед самым выпускным, чтобы не было так тяжко. Я выпила полбутылочки и завинтила крышку. От сигарет и выпивки немного полегчало. Голова чуть-чуть закружилась, а по телу пробежала приятная дрожь. Еще несколько минут я сидела, окончательно приходя в себя. А потом вдруг поняла, что сейчас я выйду из школы, и это будет последний раз, когда моя нога ступала по ее коридорам. Я не буду скучать по ней.

Она по мне тоже.

Я вытащила оставшиеся шпильки, растрепала волосы, сбрызнула горящие щеки холодной водой и вернулась в зал, гордо подняв голову. На меня, конечно, никто в этот момент не смотрел. Но я шла не для кого-то, я шла для себя и своей гордости. Только она и видела меня со стороны и радостно хлопала в ладоши. Мне в тот день было достаточно и этих аплодисментов.

– Пойдем отсюда, – сказала я своему другу, он без слов поднялся и пошел вслед за мной.

До самой ночи мы бродили по городу, почти ничего не говоря друг другу. Я ковыляла на проклятых каблуках и теперь уже ненавидела их за то, что они так меня подвели. Больше туфли на каблуках я никогда не надевала. Мы допивали маленькие бутылочки с коктейлями, курили, сидели на лавочках и встречали рассвет.

– Помнишь, ты хотела танцевать вальс? – спросил он.

Конечно, я хотела! Но вальс танцевали самые красивые девочки школы, соответственно, с самыми красивыми мальчиками. Естественно, меня никто и не спросил. Да у них и не возникло такой мысли: что я хочу танцевать вальс !

– Угу, – ответила я ему, подумав обо всем этом, – хотела.

– Тогда я приглашаю тебя на танец, – он поднялся и протянул мне руку.

Я не поняла тогда, что он имеет в виду, но встала. И мы начали танцевать: без музыки, без зрителей, без бальных нарядов.

– Раз-два-три, – приговаривал он, – раз-два-три, раз-два-три-раз.

Плохие танцовщики, мы неуклюже передвигались, с каким-то необъяснимым упорством повторяя па. Восходящее солнце освещало нас, как обычно прожектор выхватывает из темноты зрительного зала что-нибудь интересное. Мне начало казаться, что у нас получается все лучше и лучше, а где-то далеко в глубине сознания зазвучала музыка, и мне показалось, что мы танцуем божественно, что сейчас, в этот момент, мир видит самый совершенный танец за всю историю его существования.

А на его выпускном мы сидели за столом и пили пиво. Кто-то принес его сюда, и мы разлили его по стаканам. Тогда он показал мне девушку

Катю, в которую был влюблен с девятого класса. Красивая была эта

Катя. Я ей очень позавидовала.

– А мне она не нравится, – соврала я, – нет в ней ничего необычного.

А когда начался медленный танец, я кивнула в сторону Кати.

– Может, пригласишь ее?

– Она не пойдет, – ответил он, теребя скатерть.

А ведь она и в самом деле не пошла бы. Я видела это, но хотела, чтобы он тоже это знал, хотела, чтобы он вдруг почувствовал себя еще более отвергнутым, чем за всю свою прежнюю жизнь… Я тут же ужаснулась своим мыслям и отвернулась.

С его выпускного мы ушли чуть позже, чем с моего, и он не споткнулся, когда шел за аттестатом, но этот выпускной был таким же неудачным, как и мой. А еще в голове постоянно вертелись слова

Волковой: “Иди к своему уроду”. Я смотрела на своего друга, который не отрывал взгляда от Кати; в белой рубашке и новых отутюженных брюках он выглядел еще более нелепо, чем обычно, и мое сердце сжималось от жалости к нему и к себе самой: я знала, что он так

хотел хорошо выглядеть в этот день, он наряжался, втайне надеясь, что вдруг станет лучше и красивее и за один вечер превратится в популярного парня. Я знала это, потому что со мной было то же самое.

В те два выпускных мы на собственной шкуре убедились, что гадкие утята так и остаются гадкими утятами, а лебеди так и рождаются лебедями, и плавают отдельно от утят и никогда ни за что не приблизятся к ним. Мы поняли, что сказки существуют где-то вне реальности.

…Мы останавливаемся у одинокой бензоколонки как раз вовремя: бензин почти кончился. Пока машина заправляется, он внимательно осматривает ее “с ног до головы”, ища малейшее повреждение, а я разглядываю карту.

– Сегодня ночуем в машине…

– Правда? Вот здорово! – радуется он.

– Что тут хорошего?

– Не знаю, я люблю ездить ночью.

– Путешествуете? – спрашивает нас бензозаправщик. Молодой парень, лет двадцати пяти, возле которого постоянно вертится собачка, по виду обыкновенная дворняга, только грустная какая-то: все время поскуливает.

– Ага, – говорит мой друг и называет город, в который мы едем.

– Ух, ты, – удивляется бензозаправщик, – далековато!

– Ничего, справимся.

– Верю. Только осторожнее ночью на дорогах.

– Да ладно, ночью машин вроде немного, – говорю я.

– А вдруг встретите машину-призрак? Не испугаетесь? – парень усмехается и вроде как шутит, но мне сразу же становится не по себе.

– А что, здесь такой обитает? – спрашиваю я.

– Конечно! – он смеется, и я облегченно вздыхаю. – Бродит в этих местах призрак одного “мерса”, что-то вроде “Летучего Голландца”.

Так что будьте осторожны. Есть риск случайно его встретить.

– А как мы отличим его от обычного “Мерседеса”? – спрашивает мой друг.

– Ну, – парень задумывается, – так он же без водителя!

– Ага, так я и поверил!

Мы уезжаем прочь, и я думаю о том, что каждый день мы встречаем на своем пути разных людей. Мы видим их не больше десяти минут, но их черты, выражения глаз, улыбки, слова останутся в памяти. Мы не запомним так хорошо тех, кто был с нами с самого раннего детства, их образ стирается, мутнеет, а тех, несколькоминутных, мы помним, как родных, всю оставшуюся жизнь. Их много: это и официантки, и бармены, и бензозаправщики, и портье в гостиницах, – обычные люди, живущие обычной жизнью, и нет в них ничего особенного, но мы их помним…

Ближе к ночи мой друг засыпает, и я в тишине и надвигающейся незаметно темноте веду машину. Мы едем по спящей автостраде совсем одни, я позволяю себе немного разогнаться, но не сильно, дороги почти не видно, мало ли кто может встретиться на пути.

Необязательно, конечно, человек. Это может быть олень, или белка, или еще кто. И я вспоминаю призрак старого “Мерседеса”, о котором рассказывал бензозаправщик. Я понимаю, что он, конечно, шутил, но мне становится жутко, и ужас маленькими волнами накатывает на меня.

Если бы не мирно посапывающий рядом друг, меня бы точно охватила паника, и я, наверное, со всей скоростью понеслась бы до ближайшего города, до которого еще много-много километров.

Но его лицо, такое тихое, детское и спокойное, умиротворяет, и я успокаиваюсь и улыбаюсь.

IV

За весь четвертый день мы так и не встретили ни одного города. По пути нам попадались только чахлые деревушки, непроходимые леса и пустынные поля. Казалось, что мы едем уже месяца два. Время приобрело застывшие черты, мы почти перестали его замечать. Наконец, мы въехали в город. Немного передохнув в гостинице, мы отправились шататься по ночному горду и зашли в ближайший бар.

“И зачем мы пошли сюда”? – с удивлением думаю я, разглядывая пьяную публику.

– Специальный напиток для парочек, – говорит бармен, улыбаясь, и выливает какие-то жидкости в стаканы… – вам понравится, обещаю.

Башню сносит только так…

– Мы не парочка, – усмехается мой друг.

– Да? Странно…

Впервые нас приняли за пару. Мне вдруг стало от этого грустно. Мне нравилось путешествовать, рядом со мной лучший друг, я свободна, как птица, и мне ничего не надо больше от жизни. Можно сказать, что я счастлива, очень счастлива. Но если бы вдруг рядом оказался не он, а любимый человек? Что тогда? Может, я была бы намного счастливее? Я бы смотрела на него влюбленными глазами, а он на меня, и бармен бы готовил нам “специальный напиток для парочек”. Я тряхнула головой, чтобы прогнать наваждение.

Мой друг не теряет времени даром: он уже познакомился с какой-то длинноногой девчонкой и танцует с ней медленный танец. Такого никогда бы не случилось, окажись мы вдруг в каком-нибудь баре в нашем городе. За время путешествия мы расслабились и стали самими собой. Нас никто не знает, и мы не знаем никого. Мы можем стать кем угодно, сыграть какую угодно роль и, выйдя за пределы родного города, который не давал нам никаких других ролей, кроме изгоев и одиночек, мы открываем в себе силы и талант играть молодых, уверенных в себе людей, которым все нипочем. А раз так, то и пропали разом вся наша неуверенность в себе и страх. Именно поэтому он так быстро закрутил с этой девчонкой. Она, конечно, не красавица. Но очень даже ничего: длинные ноги, блондинка, и симпатичная к тому же.

Странно, но рядом с ней он не кажется мне таким уж нелепым.

Наоборот, он даже несколько преобразился. От этого стало только обиднее.

– Что грустишь? – спрашивает бармен.

Я пожимаю плечами.

– Ревнуешь?

– Кого? Его? – удивляюсь я.

– Ага.

– Вот еще… мы просто друзья…

– А смотришь так, будто ревнуешь.

На часах – четыре утра, мой друг ушел, и куда, я не знаю.

– Эй, – слышу я вдруг за спиной, – не хочешь прогуляться? – Это тот самый бармен. – Моя смена закончилась, а автобусы еще не ходят, идти домой пешком влом.

Я пожимаю плечами.

– Почему бы и нет.

– Холодно, надень куртку.

Мы останавливаемся на набережной, я кутаюсь в его куртку, и мы курим одну сигарету.

– Ты всю жизнь здесь живешь? – спрашиваю я его.

– Ага. А ты откуда?

– С чего ты взял, что я не местная?

– Догадался. А вообще не знаю, просто подумал и все.

Я назвала город. Он кивнул, и я так и не поняла, знает он, где это.

– Надолго у нас?

– Нет, завтра уезжаем.

– Хорошо вам. Я бы тоже хотел уехать, но пока не могу. Да, наверное, и не смогу никогда: некуда мне ехать…

– Зачем тебе уезжать? У вас так красиво.

Он пожимает плечами:

– У нас скучно. Думаешь, это мечта всей моей жизни – торчать вот здесь вот: работать в дешевом баре и смотреть футбол по телеку каждую субботу?

– Не знаю… некоторым это нравится.

– Мне – нет… но ничего другого никогда не будет…

Он провожает меня до гостиницы. На клочке бумаги я пишу ему номер своего телефона:

– Если будешь когда-нибудь у нас, обязательно заезжай. И звони, буду рада тебя снова увидеть…

– Спасибо, – говорит он, потом как-то странно наклоняет голову набок и говорит мне такую вещь, которую никто никогда не говорил, и которую я уже никогда не надеялась услышать. Он говорит ее искренне, я это вижу, да и зачем ему врать, мы ведь больше никогда не увидимся, – а знаешь, ты классная… никогда еще таких девчонок не встречал. Ему с тобой очень повезло. Жаль, что вы просто друзья…

V

Такой неловкости между нами еще не было. Я веду машину молча. После слов “доброе утро” мы ничего не сказали друг другу. Он курит и стряхивает пепел в окно.

– Во сколько ты вернулась? – наконец, спрашивает он.

– Не знаю точно, утром.

– И где ты была?

– А ты?

Он не отвечает, и мы продолжаем ехать молча: теперь ведет он, а курю я. Нервно.

“Коли тебе нема-а-а”, – орет из магнитолы. Я мысленно подпеваю и постукиваю ногой в такт музыке. Она включена на полную громкость.

Так лучше: хотя бы не надо мучительно придумывать, что сказать.

Играет одна из наших любимых песен, но сегодня она меня почему-то раздражает. Мне очень хочется домой, к маме. Хочется остановить машину и повернуть назад. Гнать с бешеной скоростью так, чтобы только скорее оказаться дома. Голова вдруг закружилась, к горлу подкатил какой-то ком, и я почувствовала, что задыхаюсь.

Когда я открыла глаза, надо мной склонилось его испуганное лицо…

– Эй, т-т-ты в порядке? – спрашивает он, заикаясь.

– Не знаю, что это было?

– Кажется, ты упала в обморок. Выпей водички, – он протягивает мне бутылку минералки. Глаза его расширились от испуга, мне становится смешно, но рассмеяться не хватает сил.

– Прости меня, пожалуйста, – говорит он.

– За что?

– Я вел себя как последний кретин, обиделся на тебя за что-то.

– За что? – снова повторяю я, как попугай.

– Не знаю сам. Как-то неприятно мне было, что ты с этим барменом…

– Но ты ведь первый ушел с той девчонкой.

Мы обедаем в “Макдоналдсе”, хотя есть мне совершенно не хочется. Но он впихивает в меня чизбургеры и шоколадные коктейли чуть ли не силком. Волнуется за меня. Это приятно. За меня ведь раньше никто и никогда не волновался. Очень необычно: чувствовать такую вот заботу.

Необычно и приятно. И все только потому, что я вдруг упала в обморок. Смешной такой. Я же не при смерти, в конце концов, но он воспринимает все серьезно и даже не разрешает мне вести машину, сам садится за руль.

Он впервые едет, намного превышая скорость. Он долго не мог побороть себя и вообще хотел ехать чуть ли не сорок км в час, но в такой ситуации я бы уж точно упала в обморок еще раз, и перевесило все-таки желание добраться до города засветло.

В гостинице он укладывает меня в кровать, хотя я и не чувствую себя больной, но раз за тобой решили поухаживать, я решаю не капризничать и с радостью валяюсь в постели: ем все, что он притащил из ближайшего супермаркета, и слушаю его болтовню. Я знаю, что на следующее утро все будет как обычно, ему уже не надо будет за меня волноваться, и я снова стану сильной и самостоятельной и сама сяду за руль, но пока у меня есть немного времени, чтобы отдохнуть от всего этого…

– У меня ничего с ней не было, – говорит он вдруг. Сам говорит, хотя я его об этом не спрашивала.

– И у меня с ним.

– Но ведь раньше такого вообще не бывало? Чтобы с нами вдруг кому-то понравилось.

– Но то было там, а здесь мы, наверное, другие, такие, какие и есть.

…Все наши одноклассники поступили в институты и в университеты, а мы ничего не делали: пинали осеннюю листву в парке, ходили в кино и пили пиво. Иногда зависали у меня дома, включая на полную громкость музыку и, растянувшись на кровати, слушали “Guano Apes”, “RCHP”,

“Nirvana”, “Океан Эльзы”, Земфиру, иногда “Кино” и прочую музыку. Мы могли лежать так целый день, не двигаясь с места, мысленно улетая в космос. Почти весь год мы только этим и занимались и не думали даже о каких-то там переменах.

Казалось, что решение уехать возникло как-то неожиданно, но было такое чувство, что со дня нашей встречи оно было предусмотрено где-то в великом пространстве времени.

Мы сидели у меня в комнате и пили пиво. Мои родители смотрели телевизор в гостиной и совсем не интересовались, чем занимаемся мы с другом. Они вообще мало чем интересовались, кроме телевизора. Мы болтали о всяких глупостях и лениво листали новый выпуск журнала

“NME”. Тогда-то и созрел наш “гениальный” план.

– Давай уедем, – предложила я, – ты только представь, хоть на несколько дней вырваться из этого города! Будем ехать на машине вдвоем. И никто на целом свете нам не нужен. Ты только представь!

Он молчал и внимательно смотрел на меня. Моя идея настолько увлекла меня саму, что его одобрение казалось не таким уж важным. Щеки мои раскраснелись, глаза горели, и я продолжала:

– Я ненавижу каждую улицу в нашем городе, каждое лицо, даже наш парк, кинотеатр и все кафе. Я ненавижу свою жизнь и все, что с ней связано. Мы уедем туда, где нас никто не знает, где мы будем только вдвоем и никто не покосится на нас неодобрительно или с презрением, ты только представь!!!

– Представил… и знаешь, я согласен.

– Да, вот только… не знаю, а куда мы поедем?

– Зато я знаю, – сказал он.

В тот момент я почему-то сразу догадалась, где бы он хотел побывать больше всего на свете. Тут же мысленно я представила себе дорогу.

– На это уйдет много дней, если ехать на машине.

– Что ж, отлично, именно это нам и нужно: много дней на машине, и чем больше, тем лучше.

Мы сразу же стали обсуждать детали нашей поездки, и возникла только одна маленькая проблема.

– А на какой машине поедем? – спросил он.

– Возьмем у твоего брата.

– А вдруг он не даст.

– Я думаю, уговорим.

Мы долго готовились к этому дню: к встрече с его братом. Перед ней я почему-то волновалась. Старалась не думать об этом и не причесываться так тщательно, но мне очень уж хотелось ему понравиться.

Мы пришли в маленькую однокомнатную квартиру. Уж не знаю, что он знал про нас и про нашу затею, но встретил он нас с радостью.

– Твоя подружка? – спросил он его, когда я вошла.

Мой друг немного засмущался, покраснел и сказал, что мы просто друзья и не больше.

– Ясно, – брат усмехнулся и оценивающе поглядел на меня.

Не знаю, как насчет его впечатления обо мне, но мне он сразу же понравился. К таким обычно тянутся другие люди, особенно девушки. Он был красивым: высоким, смуглым, с роскошными густыми волосами, которые не слушались ни расчески, ни воды, ни рук, но очень шли ему.

Улыбался он не хуже, чем Том Круз. Говорят, что в японских мультиках чем сильнее блеск глаз, тем добрее и дружелюбнее персонаж. Так вот, блеск его глаз был блеском тысячи зеркал на солнце.

Я старалась вести себя как можно непринужденнее. Мне очень нравились люди, которые не задумываются о том, что они что-то делают, но все выходит у них плавно и красиво. Я пыталась так же вести себя: непринужденно, равнодушно и чуточку отстраненно. Но только еще идя из прихожей в кухню, я запнулась о чьи-то ботинки, а за ужином пролила соус. Со мной всегда так получалось. Неловкая и неуклюжая.

– Так зачем вам машина? – спросил его брат.

Он ответил.

Брат нахмурился и долго ничего не говорил, а потом наконец спросил:

– А как же мама? А?

– Ну, я… не знаю…

– Вот именно, что не знаешь, думаешь только о себе… это глупо, пожалеешь потом… Но, знаешь, учить тебя жизни я не собираюсь, поступай, как хочешь…

– Так ты дашь машину?

– Я не могу, конечно, дать тебе машины, с которыми я работаю, – он на секунду замялся, – могу предложить только свою “девятку”…

– Правда?

– Угу.

– Спасибо. Ты самый лучший дядя на свете.

– Да ладно, – он отмахнулся, – я не одобряю твою затею, и ты прекрасно это понимаешь. Должен понимать.

После встречи с его братом мы вышли на улицу, уже начиналась весна, и под ногами была непроходимая грязь.

– И что это ты на него так пялилась? – недовольно спросил друг.

Я не ответила, и мы зашлепали по лужам. Теперь можно было начинать готовиться к поездке. И обратного пути не было.

VI

– То есть ты вообще никогда не плакала? Никогда-никогда?

– Вроде нет, я не помню.

– Даже когда “Титаник” смотрела?

– Смеешься, да я заснула посредине фильма, а ты говоришь – плакала…

– Ну а когда коленку разбивала или падала больно, тоже не плакала?

– Нет, а чем тут слезами поможешь? Боль перетерпеть надо…

– Ну а когда, помнишь, ты услышала, что над тобой смеялись, тоже нет?

– Нет, мне все равно было по большому счету, плакать как-то даже в голову не пришло.

Он задумался:

– ОК, еще один маленький вопрос, последний, ладно? А когда мы с тобой расстанемся, там, в моем родном городе, и когда ты одна поведешь машину назад по тем же самым местам, по которым мы когда-то ехали с тобой вместе, ты тоже не будешь плакать? Когда вернешься в наш город, который мы с тобой так ненавидели, когда придешь в наш с тобой парк, тоже не будешь?

Я задумываюсь над его словами: конечно, легче всего было сказать

“нет”, но я пытаюсь представить себе эту ситуацию и себя в этом случае. Ведь действительно, за последний год я провела с ним намного больше времени, чем с самой собой, он стал частью меня. А как можно расстаться с частью самого себя?

– Не знаю… – отвечаю я, – действительно не знаю…

Всю оставшуюся часть пути мы едем молча. Каждый, наверное, пытается представить себе, что будет дальше, и почему-то становится не по себе.

– Ты и в самом деле никого никогда не любила? – спрашивает он.

Мы занавесили шторы в нашем номере, сидим на полу и пьем мартини, заедая его оливками. Я, прислонившись к тумбочке, он – к кровати.

Между нами стоит пепельница с кучей окурков… мы сидим так уже второй час и порядком напились.

– А ты, что ли, любил? – спрашиваю я. – Только не надо мне про свою

Катю: не любовь это… не могу я поверить, что ты какую-то куклу можешь любить, у нее же мозгов, как у цыпленка, только и есть, что клевая задница.

Он усмехнулся:

– Может, и не любил, а задница у нее действительно клевая… но я хотя бы могу назвать человека, к которому испытывал какие-то чувства, а ты вот можешь?

– Том Йорк.

– Я серьезно.

– И я.

Мы молчим, а потом я вдруг начинаю говорить, взахлеб, пытаясь успеть рассказать все, пока не передумала:

– А какой смысл мне любить? Посмотри на меня: да, я твоя подруга и ты никогда не скажешь и слова плохого о моей внешности, но я реалистка и вижу, что меня не провожают взглядами, как других. Так вот, скажи, зачем мне любить, если тот, кого я полюблю, все равно никогда меня не полюбит? Душа? Да кому она нужна? Все это только глупые разговоры, которые все равно неправда.

– Я тоже не красавец, – произносит он с совершенно серьезным видом, так что я просто не могу удержаться от хохота.

– Был один, – наконец говорю я, – парень с татуировкой. Я встречала его каждый день около своего дома. Я выходила, а он тут как тут. Он ждал кого-то. Кого, не знаю. Но мне все время казалось, что меня.

Хотя это, конечно, не так. Я ведь проходила мимо него тысячу раз, а он ни разу так и не посмотрел на меня. Ни разу. Каждый день я выходила на улицу с единственной мыслью, что сейчас увижу его. И когда видела, не могла оторвать от него взгляда, смотрела, прямо как завороженная. И все ждала, что вот сейчас, сегодня, он подойдет и заговорит со мной. Так продолжалось несколько недель. А потом он исчез. Наверное, все-таки дождался того, кого ждал. А я еще долго надеялась, что он вернется. Вспоминала его каждый день, строила какие-то безумные планы. Тогда я подумала, что, пожалуй, он тот самый человек, с которым я могла бы провести всю жизнь… Теперь я, конечно, так не думаю. Я ведь совсем его не знала. Вот, например, с тобой – могла бы. Мы с тобой очень похожи. Живем в каком-то выдуманном мире. Ты его придумал для меня, я – для тебя…

Он странно смотрит на меня, допивает мартини и спрашивает:

– А ты никогда не думала, что мы могли бы быть вместе?

– Не знаю, – я смотрю на него и понимаю, что воздух в комнате наэлектризовался, как перед грозой, что сейчас что-то произойдет. Мы сидим рядом и смотрим друг другу в глаза. Наши лица совсем близко, и никто не отводит взгляд, обычно в кино в этом месте начинается поцелуй, а я же вместо поцелуя вскакиваю и говорю:

– Сейчас вернусь…

Он, наверное, думает, что я не хочу с ним целоваться, но ведь и он со мной, понятно, тоже. Иначе не было бы того напряжения в его взгляде. Наверное, он сам боялся, что я первая поцелую его. И поэтому и он, и я знаем, что вернусь я еще не скоро. Я бессмысленно брожу по улицам. Мне холодно и хочется курить, но я не взяла с собой ни кофты, ни сигарет, я ведь сказала, что выхожу ненадолго.

Я вижу бродячего пса, прихрамывающего на одну ногу. И мне становится его жаль. Хочется потрепать его по шерсти, накормить, напоить горячим чаем и спросить:

– Ну, что, песик, что ты еще потерял в этой жизни, кроме хозяев?

И я даже наклоняюсь к нему и спрашиваю, но он, конечно, ничего мне не отвечает…

Я вижу, как в окнах домов горит свет, значит, в такой поздний час в этом городишке не только я не сплю… но это, впрочем, понятно…

Я вижу два дерева, которые оплели друг друга ветвями и склонили друг к другу свои кроны. Хочется спросить их, нравится ли им вот так… но и деревья не могут мне ответить…

Я вижу пьяного человека, прислонившегося к стене дома. Он спит, низко опустив голову, и тяжело дышит. Обычно я терпеть не могу таких людей, но этого почему-то пожалела.

Я вижу маленькую речушку, которая протекает в этом городе, и думаю, что она, очевидно, впадает в более широкую и большую реку… хотелось бы узнать, в какую…

Меня вдруг начинает знобить и бьет мелкая дрожь. Я ищу бездомного пса, но вспомнить дороги туда, где он сидел, не могу. Поэтому возвращаюсь в гостиницу. Свет у нас в номере выключен, и он спит, повернувшись ко мне спиной. То есть он, наверное, хочет сделать вид, что спит, но я уверена почему-то, что он ждет меня. И это действительно так: как только я сажусь на краешек кровати, он поворачивается ко мне и спрашивает:

– Эй, что случилось? Да ты вся дрожишь…

Действительно, я все еще дрожу, только почти не замечаю этого. Он обнимает меня своими теплыми руками, пытаясь успокоить… а я говорю что-то о бездомном псе, деревьях, говорю сбивчиво, но почему-то я уверена, что он понимает меня… Конечно, понимает, он всегда понимал…

Как я заснула, не помню… наверное, прямо так, у него на руках, продолжая бормотать что-то во сне.

VII

С какого-то момента, я точно не знаю, но наша поездка стала превращаться в кошмар. Наверное, это произошло ближе к концу пути.

Когда остается совсем немного и ты уже всем телом чувствуешь это. Мы действуем друг другу на нервы, раздражаемся, ссоримся без причины, кричим друг на друга. Как будто бы семья, прожившая вместе двадцать лет.

Во время наших ссор мы можем подолгу не разговаривать. А иногда я его ненавижу. За что, не знаю. Просто ненавижу и думаю о том, что скоро я его не увижу. И возможно, никогда больше не увижу. И это радует. Хотя должно быть наоборот.

Я веду машину и курю. Вообще в последнее время я не выпускаю сигареты изо рта. Нервничаю очень. И ненавижу его. Одновременно. Он тоже ненавидит меня. Так же, как и я его, – ни за что. Просто так.

Мы, наверное, слишком долго пробыли вместе. Может, мы никогда и не были такими уж друзьями, раз так ссоримся. Я вижу это по выражению его лица, по жестам, по глазам, в конце концов. Слишком хорошо я его знаю. Знаю, что, когда он вот так вот сужает глаза и выпячивает вперед подбородок, он очень сильно злится. На меня. А на кого же еще? Мы ведь вдвоем вот уже сколько времени. Он закрывает глаза, знаю, он не хочет ничего говорить, видеть меня не хочет, поэтому пытается уснуть. Я гоню машину сильнее, слезы наворачиваются на глаза. Думаю об одном: только бы он их не заметил.

Мы въезжаем в какой-то маленький город. Он все еще спит или делает вид. Я плутаю по городу в поисках захудалой гостиницы и останавливаюсь у кинотеатра. Он старенький, но, по-видимому, еще работает. Висит афиша фильма, который сегодня покажут. Я сижу, уставившись перед собой, смотрю не на кинотеатр, а куда-то вдаль, крепко взяв руками руль. Я уже не здесь, не в этой машине, а где-то далеко отсюда, я не могу точно сказать, где, но опредленно там, где мне не надо ненавидеть моего лучшего друга, а может быть, даже там, где этого лучшего друга вообще нет. Никого нет…

– Эй, ты чего? – спрашивает он. А я и не заметила, как он проснулся.

– Сходим в кино? – предлагаю я, продолжая все так же смотреть прямо перед собой.

– Да ради бога.

Мы выходим из машины и заходим в кинотеатр. Сеанс уже начался. На последнем ряду сидят двое подростков и целуются. Больше никого. Я почти не смотрю на экран. Как будто его вообще нет. Не знаю, сколько времени я уже сижу вот так вот, уставившись в пустоту, как вдруг меня возвращает к жизни его прикосновение.

– Мне жаль, – говорит он.

– Мне тоже, – отвечаю я.

– Все не так, как ты думаешь… на самом деле… ты мой самый лучший друг и близкий человек… между нами какая-то пропасть… черт, я не знаю, как это сказать…

– Я понимаю тебя… очень хорошо, – я поворачиваюсь к нему и смотрю прямо в глаза. В темноте кинозала они почти неразличимы, но я чувствую его горячее дыхание и прикосновение теплых рук. Он держит меня за руку. Мы никогда раньше не держались за руки. А тут впервые взялись. И этот жест вдруг стал таким милым и родным, что сердце сжимается от счастья, и я понимаю вдруг, что передо мной сидит самый дорогой человек. Мое второе я. Мы где-то вне вселенной, и все, что у нас есть сейчас, – немного мгновений, которые надо собирать, пока мы вновь не вернулись к реальной жизни.

И тут он целует меня. И я отвечаю на его поцелуй. Мне не противно, совсем наоборот, вдруг кажется, будто ничего лучше в мире не существует. А ведь я смотрела когда-то на него и видела уродливое отражение себя. Целоваться с уродом? Я пробую открыть глаза. Но это никак не меняет моих ощущений. Когда мы отрываемся друг от друга, мы пристально смотрим друг другу в лицо, и видим в них отражение своих собственных. Мы делаем открытие. Каждый сам для себя, но по сути это одно и то же открытие. Нас влечет друг к другу. Мы больше, чем просто друзья. Не знаю, с какого момента это началось, но уж точно не сейчас, не в эту минуту, но и не тогда, когда мы вместе прогуливали школу и слушали рок. Ну и что из того, что он не из тех, в кого влюбляются девушки, ну и что из того, что я не та, в кого влюбляются парни. Увидев нас вместе, люди наверняка скорчили бы презрительную гримасу и сказали за спиной ли, в мыслях ли, или даже прямо в лицо, что мы очень подходим друг другу и, понятно, не найдем ничего лучшего. Но почему мы всю жизнь ищем чего-то лучшего, думая, что то, что есть, не для нас, а для кого-то другого? Мы ведь действительно нашли друг друга. Нам, можно сказать, повезло. Другие могут искать хоть тысячу лет и не найти.

Мы идем в гостиницу, держась за руки, оставив машину прямо у кинотеатра. Хорошо, что городок маленький и гостиница совсем рядом.

Мы поднимаемся в номер и занимаемся там любовью до самого утра.

У нас обоих это первый раз, но мы знаем друг друга так хорошо, что первый раз совершенен настолько, насколько он только может быть совершенным. Я целую каждую частичку его тела, такого худого и бледного, такого непривлекательного. Но оно не отталкивает меня, а, наоборот, притягивает, как магнитом. Оно вызывает во мне желание, несмотря на свою кажущуюся уродливость. Он целует меня: мои губы, мои руки, мою грудь. Мы чувствуем каждое движение друг друга и полностью растворяемся в своих ощущениях. Нет сейчас на свете людей счастливей нас. Нет на свете и людей красивее нас. Мы друг для друга в своем маленьком мирке самые идеальные. Я смотрю на его тело, на его лицо и с удивлением думаю: как же я не замечала раньше, насколько он красив? Он тоже шепчет мне, как в каком-то полубреду:

“Какая же ты красивая!”.

Утро встречает нас рассветом.

Я сижу спиной к нему, завернувшись в одеяло и обхватив руками колени, курю.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает он, потом вдруг добавляет: – Я люблю тебя.

– И я тебя тоже.

– Хочешь спросить, в чем же дело?

– Я и так знаю. Не получилось бы из нас пары с самого начала.

– Поэтому мы и стали друзьями.

Отчасти мы стараемся успокоить друг друга тем, что у нас нет прошлого, поэтому не будет и будущего. Мы ведь должны расстаться через день-другой, и неизвестно, надолго ли. Но так задумывалось изначально, и мы оба, наверное, слишком трусливые или, наоборот, слишком сильные, чтобы пойти на попятную…

– Ей очень с тобой повезет… – сказала я.

– Кому?

– Той девушке, которую ты полюбишь, с которой будешь вместе.

– Но такого, как у нас, никогда не будет…

– Наверное, не будет, лучшие друзья – это ведь на всю жизнь.

Я продолжаю сидеть спиной к нему и курить, а он лежит, уставившись в потолок, и мы говорим о том, о чем никогда раньше не разговаривали, шутим и смеемся. Он стал частью меня, а я его. Как будто мы сиамские близнецы, или нет, скорее, как один человек. Я понимаю его лучше, наверное, чем себя. А себя, наоборот, не понимаю совсем. Теперь его чувства – это мои чувства, его боль – моя боль, так же как и радость. А все, что мое, – теперь его. Мы просто поменялись этим.

Кажется, что такого не бывает. Но могу сказать с увереннностью, что именно так все тогда и было.

VIII

Машину ведет он. Я не могу – у меня дрожат руки, только что не плачу. С самого начала я обещала себе, что не буду плакать, мы ведь просто расстаемся – ничего в этом такого нет. Я, может, поступлю в какой-нибудь институт на вечернее отделение, пойду работать, чтобы поскорее стать независимой от родителей, буду жить обычной жизнью, которой в общем-то живут все. Будет он у меня или нет – это не так уж важно. Я привыкла быть одна, сама по себе, поэтому одиночество меня не пугает. Да, так я действительно думала, но до того, как мы собрались в поездку. Он ведь сразу сказал мне, что останется на некоторое время в том городе, а может, и вообще никогда не вернется, я тогда так спокойно это восприняла, ну, захотел остаться – так пускай. Дружба, конечно, дружбой, но ведь настоящая дружба проверяется временем и расстоянием. Теперь же что-то изменилось, что-то стало не так, как раньше. В какое-то неуловимое мгновение, – и даже не тогда, когда мы занимались любовью, намного раньше. Я ищу, пытаюсь ухватиться за этот момент, найти его в закоулках памяти, но главное сейчас не в этом. Главное в том, что мы теперь расстаемся, и мне снова придется быть самой по себе. Как и раньше.

– Ты выпьешь за меня пива? Погуляешь в парке, посидишь на нашей лавочке, как всегда? – спрашивает он меня.

Конечно, конечно, я все буду делать, как прежде. Только теперь сама по себе.

Мне не хочется, чтобы наступал рассвет. Я его ненавижу. Ведь, когда рассветет, мы въедем в его родной город. Я это точно знаю, потому что дорога наша рассчитана до мельчайших деталей и не раньше, не позже рассвета мы приедем туда.

Он такой спокойный, как будто совсем не переживает. Просто смотрит вперед на дорогу, освещаемую светом фар. Он устал, он не спал всю ночь, как и я, до этого. Надо бы сменить его, но он отказывается, говорит – так легче. Ну вот, наконец-то хоть что-то… значит, ему все-таки тяжело.

Но с другой стороны, думаю я, ведь это не значит, что он никогда не вернется.

– Наверное, все-таки вернусь, – говорит он.

Неужели я произнесла это вслух? Странно.

– То есть я не знаю, когда, но когда-нибудь… слушай, а может, даже через месяц… или через два. И мы с тобой снова будем гулять по нашему парку, или валяться на кровати и слушать “Guano Apes” и Бон

Джови, помнишь, как раньше? Ты мне веришь?

– Верю, конечно, – говорю я. Но вру: и себе и ему. И он, и я это знаем.

И… солнце над головой. Солнце, еще только восходящее: медленное и ленивое. Солнце сегодня необычайно нежное. Оно раскидывается над еще спящим городом, который тоже по-своему красив. Мне он вдруг становится неприятен. Я не видела его никогда раньше: ни на картинках, ни по телевизору, но в своем воображении я уже явственно рисовала его улицы и дома, его кафешки и одну пиццерию. Здесь нет даже “Макдоналдса”. Я живо представляю себе парочку самых популярных музыкальных магазинов: почти таких же, как и у нас, в полуподвальчиках, с разноцветными афишами на стенах, представляю даже продавцов в этих магазинах. Где-нибудь через месяц-два они уже будут знать моего друга по имени и даже специально оставлять для него интересные диски, если вдруг такие будут появляться в эксклюзивном виде. Это я точно знаю. Он, похоже, ничего еще не предвидит. Он смотрит на город радостно и с какой-то надеждой.

Впереди у него – новая жизнь.

– Если все получится, – сказал он мне перед отъездом, – возможно, я даже пойду куда-нибудь учиться…

Мы держимся за руки, смотрим на город, и в горле у меня стоит комок.

Сама не замечаю, как по щекам текут слезы. Первый раз в жизни.

Сначала я даже не понимаю, что это такое. Он же, кажется, вообще забыл про меня и про мою руку в его руке.

– Езжай домой, – говорит он мне, – это все. Приехали.

– Но мы так не договаривались! – отвечаю я, вот так вот вдруг, как упрямый ребенок. – Я никуда без тебя не поеду, ни-ку-да!

– Глупенькая, – говорит он, – ну, скажи, что нам теперь делать с тобой вместе?. Нам теперь в одном городе не ужиться. Кто мы? Друзья?

Любовники? Враги? Бывали моменты, когда я ненавидел тебя до безумия, а бывали, когда любил больше жизни.

– Но, может, мы могли бы начать все сначала, а? Как будто мы не знаем друг друга? Как будто не было ни этого бармена, ни той девицы на каблуках, как будто не было Кати и того парня с татуировкой, ни нашей с тобой ночи!

– Не получится, – говорит он.

И тут я начинаю рыдать и никак не могу остановиться, пробую на вкус соленые слезы и не могу понять, нравятся мне они или нет.

– Ты найдешь себе еще кого-нибудь… ведь это у нас не любовь, ты не думай, – шепчет он, пытаясь успокоить, сам даже не понимая, что говорит не те слова, которые я бы хотела сейчас услышать.

– А друга найду? – спрашиваю я. – Может, и не любовь, но наша дружба…

– А была ли она? – спрашивает он. – Мы оба были отверженными.

Некрасивыми, чудаковатыми ребятами, мы не слушали их музыку, не носили такие, как они, вещи. Они ненавидели нас, и только поэтому мы сблизились. А будь у тебя куча подруг или у меня два-три друга, думаешь, у нас бы была наша дружба?

– Была бы… я знаю…

– А я знаю, что нет. Да ты даже не обратила бы на меня внимания.

Я перестаю плакать нескоро. Он начинает осторожно вынимать свои пальцы из моей руки, но я сжимаю их еще сильнее.

– Нет, не помню ничего… и не хочу помнить, я никуда-никуда тебя не пущу… И не договаривались, ты сказал – только погостить, ты не говорил, что навсегда…

– Я все равно уйду, пойми…

Больше я не плачу и не уговариваю, я знаю, что он уйдет. Все-таки иногда он очень упрямый. И я сажусь в машину, оглядываюсь, завожу мотор и трогаюсь с места. В зеркало вижу, что он неотрывно смотрит на меня, может быть, даже плачет. Мне тоже хочется заплакать, но глаза устали и не могут больше пролить ни единой слезинки. Это странно – ехать без него. Все время слышится его смех, чувствуется его запах. По радио играет все та же песня. Я проезжаю обратно тысячи разговоров: о его матери, о моей семье, о любви и дружбе, о танцах и звездах, о “Radiohead” и “Blur”, я проезжаю обратно бутылки мартини, литры пива, несколько коктейлей и не сосчитать уже сколько пачек сигарет. Я проезжаю обратно тысячи вывесок и рекламных щитов, одних и тех же, или просто похожих друг на друга, я проезжаю всех тех знакомых, все в тех же городах, где мы когда-то останавливались, номера в отелях, но никогда не беру те, где мы когда-то с ним останавливались, я проезжаю закусочные, где мы когда-то обедали, завтракали, ругались или смеялись. Я могу часами сидеть в них: пить противный кофе, один за одним, уставившись в окно. И снова никому нет до меня дела. И мне тоже ни до кого нет дела.

Иногда в дороге я вдруг пытаюсь представить себе, что он делает сейчас, вот в этот момент, но никак не получается. Как я ни стараюсь возродить в памяти те улочки, кафешки и музыкальные магазины, которые привиделись мне первый раз в его городе, я никак не могу вспомнить их… впрочем, иногда бывает трудно вспомнить ощущения, а то, что ты никогда в жизни не видел, – вспомнить еще труднее, можно даже сказать, невозможно.

Где-то в мире происходят трагедии. Люди сталкиваются на улицах городов, чтобы потом вспыхнула безумная любовь, а еще позже погасла и заставила страдать только одного из них или, может быть, даже обоих. Где-то люди занимаются сексом: с любимыми или нелюбимыми, с одним человеком или с несколькими, спят обнявшись или ссорятся раз и навсегда. Кто-то плачет, заперевшись в ванной или уткнувшись в подушку, кто-то мирно спит или, наоборот, просыпается, чтобы идти на работу. Кто кого-то убивает: мысленно, взглядом или на самом деле.

Кто слушает рок, а кто альтернативу, а кто-то напивается в каком-нибудь баре под звуки джаза. Кто-то без перерыва курит, а кто-то приклеивает антиникотиновый пластырь. Кто-то кого-то проклинает, любит, ненавидит или презирает. В общем, люди живут, делают что-то, чувствуют и продолжают надеяться. И только я еду на старой потрепанной “девятке”, существуя вне всего этого, вне чувств и мыслей, совсем одна. Не занятая никем и ничем, кроме руля. Я уже не я. Я плохо понимаю, что происходит вокруг, потому что почти не сплю. Я не могу спать в гостиницах, потому что тогда слезы начинают душить горло, приходится вести машину всю ночь или просиживать в ночных кафе.

Одним словом, я еду домой.

…Я не знаю, за сколько дней я добралась обратно, потому что не считала их. Времени вдруг не стало. Я помню только, что я могла остановиться посреди дороги и стоять так, пока не наступит вечер или утро. Или оставить машину где-нибудь на платной стоянке, а самой пойти плутать по незнакомому городу, вытирая слезы ладонями.

Где он теперь, я не знаю и уже почти не вспоминаю его. Да я и не уверена, был ли он на самом деле. Прошедшее больше напоминает сон.

Я уже не живу с родителями и, когда прихожу с работы, кормлю свою толстую кошку. У меня много подруг и знакомых: они больше не считают меня странной. У меня время от времени появляются мужчины: они мной восхищаются и не считают меня некрасивой. Но первый человек, который поверил в меня, который не оттолкнул меня, который заставил меня полюбить и почувствовать, был мой лучший друг. И если вы сейчас спросите меня, хотела бы я стать такой же некрасивой, угрюмой девочкой из средней школы, но если только рядом будет он, то вы услышите, что да, конечно, хочу.

Вы спросите меня, а что же стало с ним? Я отвечу вам: не знаю. Может быть, он стал бизнесменом или рок-музыкантом, а может, обычным семьянином с двумя детьми или женой-домохозяйкой. А может быть, он даже умер, я не знаю… Но стоит мне только закрыть глаза и подумать о нем, как я сразу же оказываюсь в машине, обдуваемая прохладным ветром, высунув голову из окна, и рядом он.

– Ну, что там у нас дальше? Посмотри по карте…

Content

Анна Лавриненко
Восемь дней до рассвета

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII