Наталья Смирнова

В день желтого тумана

повесть

В день желтого тумана из пункта С. в пункты Т. и О. с севера на юг отправилось четверо человек с целью отдохнуть и развлечься в летний период. Начнем и мы с богом и потихонечку.

Женщина с непреклонным подростком вышли из вагона и отыскали у железной ограды белый “опель” с придремавшим водителем.

– Привет, Вадик. Как дела, отстроились наконец? – спросила Оксана, устроившись на сиденье.

– Всю зиму на кильке с гречкой. Зато хоромы, – завистливо вздохнул водитель, неспешно тронувшись.

– Креветок-то ловишь?

– Аккуратно: двое отдыхающих уже отравились.

– Твоя работа? – прищурилась Оксана.

– Скажете тоже.

“Вот и проговорился”, – подумала она, а Вадик занервничал: “Явилась отца до инфаркта дожимать, а он и так на выдохе. Все для тонконогой старается. Лучше уж наняться на сезон рыбаком, чем это семейство терпеть”.

Оксана посмотрела в окно: снизу – выбеленный песок и серое море, вверху – лохмотья слабых тучек. Мелькнула улица, пропали две белые бабочки и девчонка с костлявыми коленками. Старушка на велосипеде, в выцветшем халате, пронесшись мимо, блеснула на солнце спицами. Те же закрывшиеся от жары бутоны душистого табака и табличка “База отдыха

„Салют””. Вадик перенес их вещи в номер.

Сколько ж тут денег, вздохнула Оксана: дом с фахтверками, витражный светильник у входа отражается в кафеле пола, двери с золотистыми ручками, дорогая мебель из черешневого дерева и турецкий тюль с узором из пауков, застывших в сгущенке. Пауков, наверное, мама выбирала.

Они пошли обедать, и, разделывая ножом рыбу, Оксана подумала, что отец всегда отыщет для нее местечко, где ничего не случается. А если не отыщет, то построит собственными руками. Сразу захотелось спать и уехать отсюда, чтобы никогда не возвращаться. В этот момент горло, как волной, накрыло болью, боль двинулась вниз, сдирая кожу, лицо побагровело, она начала задыхаться. Мальчик напротив испуганно-сердито бросил на стол вилку: “Ты опять? Прекрати! Не дыши! Мама!”

Старик, открывший дверь, подумал: “Не уберег”, а вслух произнес:

“Уже успела, госпожа авария?” – и вынул из кармана телефон. Доктор

Гутман, прихрамывая на больную ногу, выскочил из дома, натягивая халат и собирая в панике разбегавшиеся мысли: “Дочка директора.

Тридцать три несчастья. Надо к Рустаму”. Подросток ловко вывернулся из полных заботы бабушкиных рук и проскользнул в машину, чтобы ехать с матерью.

Мчавшийся “опель” обдал пылью старуху велосипедистку в развевающемся над кривыми коленками голубом халате и свернул в поселок.

Юноша-татарин наклонился над лежавшей женщиной, зачем-то расстегнул пуговицы и удивился: “Какая красивая!” После этих слов она заснула от укола и не почувствовала, как Рустам вынимал рыбью кость.

Когда, уже спасенная, она спала, во сне к ней явилась мама и подняла ковер на полу. “Слушай, – сказала она, – да у тебя тут целый арсенал

– шашки, сабли. Где ты все это насобирала и как посмела притащить в приличный дом?” Оксана стояла в синем платье и, убей, не знала, откуда взялись эти сокровища с длинными желтыми лезвиями, похожими на лица хищных рыб.

Рустам сидел рядом со спящей. Он не видел такой груди, только читал у Хафиза. О полулуниях, желто-медовых чашах, с сосками как правильные цилиндры. Она, не открывая глаз, перевернулась на бок, положила чужую руку себе под щеку и прикоснулась губами. Он легко вздрогнул, она улыбнулась его испугу и своей непонятной, сквозной и сильной, каким бывает ветер, радости.

Когда возвращалась от Рустама, замызганная девчонка на обочине показала Оксане язык, и та кротко улыбнулась в ответ. Так получилось, что она любит неприветливое сердитое море, беспородных бабочек и мягкую пыль на дороге, хотя есть бриллианты, мужчины, футбол, автомобили, картины и замки в горах. Слава богу, что ее бабочки никому не нужны.

С утра она отправилась на рынок и купила прозрачные капроновые носки, шляпу с синим бантом, туфли на отчаянно тонкой шпильке и семнадцать роз для Рустама. Немного поразмыслив, купила еще коньяк с лимонами. До поселка было недалеко, пятнадцать минут пыльной дороги на рискованных шпильках, а за поворотом стоял его дом с гранатовым садом, лавкой и двумя кипарисами у входа. Они пили холодный красный чай за плотно зашторенными окнами, ей казалось, что за ними – сумерки. “Я еще приду”, – пообещала она, прощаясь. “Доктор Гутман советовал держаться от тебя подальше”, – ответил Рустам.

Вечером она сидела на остывшем песке, ожидая темноты, чтобы глядеть в зеленое лицо Венеры. Прилетали чайки, садились возле, переваливались по песку палочками-ногами, хрипло вскрикивали.

Красное ленивое солнце заваливалось за море. Кто-то позвал сзади, она встала и двинулась на зов, вглядываясь в надпись: “Спасательная станция”. Смуглый сутулый человек спросил:

– Хочешь, покатаю на скутере с баранкой? Перевернешься, нахлебаешься, сразу помолодеешь. Адреналин! А можно на банане. Сама на банан обратно не влезешь, орать будешь – а я далеко.

– Я умею плавать.

– Далеко не уплывешь. Погранцы пристрелят. Ну что, поехали?

– Ты садист?

– Сергей Грушецкий меня зовут, а тебя?

– Меня никак. Я спать хочу. – Она повернулась к морю и посмотрела на блеклую Венеру. – Уже стемнело, не видишь? А звезды неяркие, и не на что смотреть.

Спасателя, видимо, мама нанимала.

Следующим утром она купила на рынке амстердамскую серебряную цепочку, широкое синее платье с маленькими малиновыми пуговицами, венгерского вина и коробку вишен в шоколаде. Рустам не ел сладкого, не пил вина и не разговаривал. Хочет молчать – пусть. В доме снова стояли сизые сумерки. Она пила чай и рассуждала, что всякий человек сам выбирает, за что ему ухватиться и на что потратить силы.

Некоторые выбирают вещи или деньги. Это сундучники. Если тебя любит сундучник, он будет дарить предметы. Если человек цепляется за души, он будет ловить в сети словами. Или стихами. Если встретится чувственник, то он подарит свое тело. В той жизни, какой живет большинство, сундучники главенствуют, дух бродит посередине, а чувственниками торгуют. В стриптиз-барах там, или в спорте, или еще как-то продают тела. “А ты какой?” – спросила Рустама.

– Я не цепляюсь, – сказал он. – Вчера снова заходил Гутман и советовал держаться от тебя подальше.

– Зря, – сказала Оксана, – я просто поклонница. Приятно видеть человека, у которого все получается отлично…

– Ну и ну, – удивился Рустам. – Милостыню у нищего… Я вытащил кость, и все.

Когда она ушла, Рустам представил ее лежащей под гранатовым деревом и как он расстегивает малиновые пуговицы на платье, видит полулуние груди и осторожно накрывает рукой, чтобы не слепило.

Нужно познакомить ее с Давти, который женится на девушках, а потом увозит их навсегда. Говорят, он продает их в турецкий бордель, но неизвестно, правда ли это. Она понравится Давти: тот говорил, что любит женщин с большой грудью, пышными волосами, маленькими ногами и узкими бедрами. Нужно, чтоб Давти увез ее.

– Вадик, – Оксана дернула лениво курившего водителя за футболку, – ты Рустама знаешь?

– Ну.

– Расскажи.

– Развелось без роду-племени, – проворчал водитель. – Живет по справке об утерянном паспорте. Говорят, он с берегов Нила. Мы думаем, ему двадцать, а он уверяет, что тридцать пять. Поди пойми этих черных. Любую скотину лечит на раз, а людей не берется. Зарок у него, видишь ли. Первый раз тебя лечил. Ради отца, а ты отца не бережешь, хотя сколькими жизнями ему обязана.

– Вообще ни одной не обязана. Они договаривались без меня, какие тут обязательства? – перебила Оксана и отправилась на рынок. Мальчик увязался с ней и говорил, что есть такая болезнь – ониомания, когда делаешь бессмысленные покупки, и хорошо бы взять себя в руки.

Не бессмысленные, думала Оксана. Не бессмысленные. Если я хочу подарить ему все, но могу так мало, то нужно избавиться от жестокого желания. Особенно когда поднимается ветер и платье мечется по ногам, то чувствуешь себя факелом, который уже подожжен и не погаснет, пока не сгорит. А на бедном рынке даже нет ничего, достойного его. Его рук с выкрученными венами, хмурых бровей, худой спины. Рустам нагой, не прикрытый словами, и жестокий без подделки. Зачем это совершенство и как с ним поступать?

На дороге их обогнала старуха на поскрипывающем велосипеде и, оглянувшись, подмигнула Оксане. Рюкзак бессмысленных покупок оттягивал мальчику плечи, но он не роптал. А вдруг, думала Оксана, я тоже сундучница? Нет, не может быть, я просто не могу предложить ему тело. Воспитана в дикости, когда много знаешь, а не в силах сделать самое простое. Может быть, сундучники тоже хотят жизни тела, но останавливаются на полпути, и начинаются подмены и обманы. Лечить людей можно только другими людьми, а заменяют таблетками и капельницами. Рустам думает и чувствует руками, а руки знают, что настоящее – это когда ничего не стоит между, не загораживает и не мешает.

– Я хотел поговорить с тобой, Оксана, – сказал отец за обедом, когда мальчик вышел, – ты ведь уже не девочка. У тебя сын, ты не имеешь права распоряжаться собой безрассудно. Мы с матерью все для тебя сделаем, будешь хозяйкой курорта, только обещай мне…

– Не могу я тебе ничего обещать. Не могу! – закричала Оксана. -

Разве ты не понял, что я не могу быть хозяйкой ничего? Я самой себе не хозяйка!

– Есть чем гордиться!

– А чем? Чем еще? Что есть! И не надо за меня цепляться! Вы с матерью все делаете только для себя, а мною оправдываетесь! Она меня даже не любит. Она меня презирает как брак. Ребенок-брак.

– Брось это, – тихо сказал он. – Это все эмоции. Живи как все, не страдай по тому, чего не бывает, не думай о лишнем. Думай о необходимом. Простом.

Не может повзрослеть, досадовал он. В тридцать два как в тринадцать.

Даже не меняется. Из-за этого и мы с матерью остаемся тридцатишестилетние, а сил на это нет, но потом опять появляются. С таким возом на спине не ляжешь.

Ну все, хватит с меня, думала Оксана, лежа на спине и уставясь в небо. Если долго смотреть на небо, глаза станут на него похожи? Но они и так похожи многослойными пластинами. Нужно пойти к Рустаму и сказать ему про подожженный факел. Хотя это неприлично.

Пока Оксана сомневалась, Катя Зверева с Ольгой Драмарецкой стояли на перроне, томясь от жары и пустого ожидания. Они должны были оказаться в городе Т. два месяца назад, но все перекроил спонсор, выскочивший как черт из ларца. Годами работали – никаких спонсоров.

Накопили денег – целых двадцать тысяч, решили отдохнуть – явился спонсор. Из-за него месяц подбирали, упаковывали и отправляли экспозицию, потом мерзли под кондиционером в семнадцатом зале на

Крымском валу, потом все запаковывали и отправляли назад в Самару, и теперь, опоздав ровно на два месяца, глупо ждут, что жена коменданта, веселая Святослава, их встретит. Но Святослава, скорей всего, не получала их последней телеграммы, и теперь придется ночевать в вокзальной гостинице и ехать обратно несолоно хлебавши, не видев моря. Ольга помолчала. “Я знаю здесь неподалеку одно место”. Они добрели до кассы, странно легко купили билеты, Оксана еще не успела всерьез задуматься о Рустаме, как они уже получили ключи от номера и вышли на берег, где Катя, заметив сидящую на песке женщину, подумала: “Вылеплю такую же, в синем”. К женщине в батистовом платье подошел мужчина, и Катя догадалась: “Благородный отец семейства”.

Ольга, скучно посмотрев на море, ушла в комнату, распахнула окна и плеснула из дорожной фляжки в стакан коньяку. Села, надкусила яблоко, задумалась и внезапно увидела того, кого меньше всего хотела встретить.

– Давно не виделись, – угрюмо приветствовала посетителя.

– Давно, – согласился он и спокойно сел напротив, приняв мягкую форму кресла. – Я, собственно, за ответом. Прошло восемь лет, так что ты решила?

– Я сомневаюсь.

– Во мне? – усмехнулся он.

– И в тебе тоже.

Кто он такой? Комок ветра или тумана, без облика, тела, запаха, просто голос. Годами надо тренироваться, чтобы услыхать такого собеседника. Хочет, чтобы я сформулировала точно. Допустим, я сформулирую, а дальше? Боль в желудке ушла, Ольга подлила в стакан еще немного. В этот раз он говорил о легкомыслии.

Люди беспечны, говорил он, живут как трава растет, и большинству уготована судьба растений, а их музыка, их совершенства остаются непроявленными. А он собирает. Собирает с них по капле самое ценное, как пчела. Сказал – и ушел не попрощавшись. За окном зашептал, зашуршал, зароптал, встречая преграду, ударяясь о листья, дождь.

Катя вернулась с моря, а Ольга отправилась было встречать медленно накатывающий шторм, но передумала и повернула к дороге, размышляя о дереве. Всего одна ива у окна, а столько от нее шелеста. Как от большого леса. Судьба растений… И пусть, значит, так надо, чтобы ива шумела, меняла листву и в свой черед умерла не ропща. А этот собиратель меда, мздоимец, чего он добивается от людей? Что мы ему задолжали?

В ресторане “Рандеву” певичка исполняла “Испанскую гитару…” под

Лолиту Торрес. Ольга выпила кофе и мартини, съела несколько оливок и пошагала дальше, где в кафе “Черное море” певец с круглой и плоской головой подсолнуха представлял то Джо Дассена, то Демиса Руссоса.

Она сделала пару глотков ржавого жесткого коньяка и поморщилась от лимона. Спазм в желудке отпустил.

Побережье пело не своими голосами, по-английски, по-французски, по-испански, и, кроме этих звуков, больше ничего не было, не проникало извне, будто всех накрыло плотной тканью вроде бархатного занавеса в театре. Прошлый век, думала Ольга. Какая-то свалка старья, словно ничего нельзя создать или придумать, и осталось только повторять, повторять, повторять… Каждый запах или звук напоминает о том, что давно миновало. Ты вдыхаешь запах райхона, и во рту появляется железный вкус, слышишь музыку – и рядом возникает тот, с кем ты давно танцевала. Ничего нового не будет: места заняты, поезд набрал скорость, и состав твоей жизни не изменится, пока не прибудешь в назначенный пункт.

В комнате Катя разминала глину. Неужели тащила с собой в сумке?

Послал же бог девчонку. Пригрела, обучила всему, Катерина захватила всю глину, зимой в валенках таскалась на завод, где печи для обжига настоящие. Ни образования, ни опыта, ни знаний, а будто у нее под пятками угли. От поделок – ржаво-синий дым, как от ночного костра, точно подпалили всех этих зверей, дома, деревья. Катя покусывает губы: “У тебя лучше!” – “У меня, – урезонила Ольга, – два художественных училища и академия”.

– Муж смотрит на меня ласково, как на пуговицу, – втолковывала

Оксана Рустаму. – В перерывах между работой, футболом и пивом, на арене – наши любимцы! И тут появляюсь я. Он заразил меня стихами. Я могу их писать, причем отлично. Правда, не часто, только иногда.

Заразить стихами – это заразить мужской болезнью, тоской по неведомому. Мужчинам надо быть великими, поэтому их притягивает бесконечность. Они к ней тянутся, а женщины в ней живут. Представь себе, это так. Мы живем во тьме, где ничего не сияет вдали, а все примыкает. В тебя втекает, из тебя вытекает. Великому тут нет места, негде поместиться. Понимаешь меня? Это грустно, поэтому женщины любят мужскую болезнь величия и бегают за певцами и поэтами, как за святыми, зная, что женщина – это все и никто. Вот я. Дочь одного директора и мать следующего. Промежуток. И есть люди, как мой муж, он бросит только один взгляд, ласковый такой, как на вареник, – и я никто. Понимаешь меня?

– Доктор Гутман, – возразил Рустам, – уверяет, что ты сирена и лучше бы заткнуть уши. – Дневной свет плохо проникал через темно-бордовые плотные шторы. Оксана взглянула на его ало пылавшие уши, поняла его страхи и растрогалась.

– Хочешь, уедем вместе? Я разведусь. Конечно, это не столица, не бог весть что, но все-таки большой город. Откроешь частный кабинет, будешь лечить людей. Ты ведь отлично умеешь.

Гутман прав, не надо было пускать ее в дом. Теперь она проникла в его уши, глаза, тело, захватила надежды, завладела жизнью. Только кажется, что она сидит на табурете, а он напротив. На самом деле он лежит у ее ног, как собака возле хозяина. Он уже не может отдать ее

Давти. Как избавиться от этого? Если директор что-нибудь узнает, вся здешняя жизнь пропала, потому что старик – лиана вокруг девчонки, и если у нее что-то не ладится, тот болеет и сохнет. Если директор будет здоров, он построит дорогу, очистит пляжи, на курорт хлынут люди, появятся деньги и изобильная жизнь. А если она срежется, ничего не будет.

Оксана протянула руку через пустой ненакрытый стол, а он положил сверху свою. Руки, встретившись, обнялись и с силой прижались друг к другу.

“Неужели?” – возликовала она, а он покорно опустил голову. Вот оно, лови, не разжимай, отпустишь – все изменит себе, потухнет это огненное счастье. Рустам, скривившись, вырвал руку, поднялся и раскрыл дверь: “Не приходи больше. Тяжело тебя видеть”, – и в тот же миг затосковал, что она уйдет. Она ушла счастливая, полная пляшущего огня, тихо прикрыв дверь.

С пляжа доносились выкрики торговцев: “Свежая молочная кукуруза!

Пиво, рыба, креветки! Се-е-емачки, семачки кому? Желе, сладкое фруктовое желе! Вино домашнее, красное и белое вино!”

Дул кипарисовый ветер, Катя прогуливалась между благоухающими розами с директором, а его супруга, закрытая листьями винограда, взирала на это с веранды. Катя рассказывала, как в зал на Крымском валу зашел заросший по щекам человек, свалился, как мешок, в стул и объявил:

“Меня зовут Жорж Оффенбах”. Катя решила, что он из театра, а он оказался владельцем галереи. Представляете? “Что вы хотите?” – спросила Оля. “Хотим ваши артефакты”, – ехидно сообщил Оффенбах. Он вытащил из кармана грязноватых шорт список из двадцати трех экспонатов, которые он готов купить. “Мы иногородние”, – сухо ответила Оля, на что Оффенбах заметил, что оно и видно. Не так, мол, реагируете, девочки. И что, например, их сильно смутило, так это то, что галерейщик назавтра же с ними расплатился, и они стали богачки, но не поняли, что с этим делать. Поняли, что богачки, но абстрактно.

Да. Но потом явился спонсор и потребовал половину. До этого он, собственно, претендовал на мецената, а увидев, как повернулось, решил, что пора и ему что-нибудь слупить. “И я бросила ему эти деньги!” – задорно сказала Катя, а директор огорченно спросил: “Так что, разве у вас и договора не было?” Он покачал головой, а его супруга, поймав выраженье лица, вся извелась среди винограда.

– Я все рассказала директору, – поведала Катя, а Оля удивилась – зачем? – Знаешь, что он сказал? Что тоже хочет спонсировать, но с договором и по-человечески.

Теперь будем прыгать по выставкам, неприязненно подумала Ольга. Как ребенок, который все что ни попадя в рот тянет. Успех называется. Не дай бог. Ей рано, а мне поздно, все вкривь и вкось.

Две неудачницы из барака на окраине Самары, заросшего бурьяном и крапивой выше головы, мечтала Катя, они станут участвовать.

Художественные салоны выстроятся в очередь, и все увидят, наконец-то увидят то, что она хотела и долго не знала, как сказать, пока не встретила Олю, и поймала. Поймала сразу все: и смысл труда, и пенье глины, и будущее теперь сидит в руке, как плененная птичка. Жажда и напор, как у водопада, – это оттого, что поздно отыскалось. Как человек она, может, и немолода, а как художник только родилась…

Старуха со сверкающими велосипедными спицами преследовала Оксану. Ей казалось, что та не только подмигивала, но обнаглела и, пронесясь мимо с бугристыми картофельными коленками, обозвала ее дурой.

Озадаченная, Оксана подняла бинокль и увидела женщину на берегу. Та шла по самой кромке моря в браслетке из желтых монет и многослойной юбке, вымокшей до колен, и казалось, с кем-то разговаривала, иногда запрокидывая голову, чтобы отпить из фляжки. Женщина была немолодой, смуглой, мрачной, похожей на итальянку и рассуждала сама с собой.

Зря она привезла сюда Катю, не нужно было ехать в место сильных чувств. Здесь Ольга когда-то познакомилась с Виктором, и тот завладел ее жизнью. Влюбился, расспросил обо всем, обзывал невротичкой, дразнил художницей от слова “худо”, загнал в угол, и тогда, наперезадор, она закончила академию. Потом он уехал на Север реставрировать церкви, хорошо заработал, вернулся, дразнил деньгами, все потерял в гайдаровскую реформу, запил, ушел от нее к главбуху фармацевтической фабрики, вернулся, повез отдыхать в Ялту, а она сбежала из аэропорта. Он позвонил из Ялты и сказал: “Я тебя ненавижу, но очень с собой борюсь”. Он ревновал ее к холстам и глине, насмешничал, завидовал, а все равно любил. Счастлива она, конечно, не была, разве что первые три месяца, но вдохнула, укрытая его любовью так, что спустя восемь лет не чувствует себя одинокой.

Не знает одиночество в лицо и, если встретит, не узнает. Люди – это истории, что с ними приключились, исписанные страницы, и ее страницы дорогого стоят. Дороже Катиных, только начатых. После его гибели она отворачивается от табачных “рено”, забывая, что его нет, пока не видит автомобиля. И разве позволит она кому-нибудь, кроме него, верховодить своей жизнью? Она усмехнулась, вспомнив невидимого собеседника. Пусть вначале скажет, откуда у него право собирать мзду. Что он дал, чтобы отнимать? Словно услышав, он возник рядом, в чем-то строго сером.

– Я заметил, что ты как все. Владеешь, не поблагодарив, расплачиваться не желаешь. Кстати, можешь не спешить с ответом. Тут есть человек, которому скоро предстоит умереть. Не хочу упустить.

Пойми меня правильно: люди безответственны, а я помогаю им проявиться, чтобы собрать лучшее в одном месте.

– А потом?

– Что ты такая недоверчивая? Мужчины тебя обманывали? Потом… Извини, я спешу. – Он прибавил шагу и начал нагонять силуэт впереди.

Стемнело так стремительно, что Ольга в сумерках не разглядела, мужчина это или женщина, и побрела к пансионату.

Мужчины обманывали… Разве Виктор – это обман? Если кого он и обманул, так только себя. Не нужно было бросать мастерскую, жениться на молодой, покупать дорогую машину. Глупость несусветная. Людям прошедшего времени в настоящем не живется, только хочется. Сон все это, сплошной сон о жизни, которой наяву уже нет, потому что нет настоящих желаний и хочешь не своего, а того, что все повторяешь и повторяешь за другими, а чужие желания губят. Ты им служишь, а они смертоносны.

Кто этот человек, что скоро должен умереть? Стар или молод, красив или уродлив? Да какая, собственно, разница, если она, одинокая неудачница, тихо счастлива. Она делает то, что любит. В этом ее благодарность, а поклонов она не бьет, нет, не бьет. Главное, чтобы было главное, тогда ты счастлив. Она задумалась о господине в сером.

Что значит “помогать проявиться”? Не все вокруг художники, больше других. Что задолжали они? И что означает “хочу успеть”? Было бы слишком хорошо, если б люди умирали, только высказавшись до конца.

Катя в комнате пританцовывала от радости: пришла телеграмма от

Оффенбаха, он дополнил свой список. Переслала Святослава, и еще… И еще – ура! – пришло предложение из художественной академии: можно поучиться, можно пользоваться их мастерскими, можно работать с их глиной и печами! Что захотим – все можно!

– Давай собираться, а? Они ведь ждать и уговаривать не будут.

– Будут, – отрезала Ольга. – Мы не японцы, чтобы три года без отпуска, три дня на море и снова.

Катя, пометавшись по комнате, плюхнулась на диван, отгрызая заусенец. Пятки уже дымились от желания.

– Если невтерпеж, поезжай одна, я попозже. У меня образовалась проблема. – Катя улыбнулась.

– И у меня проблема. Директор. Жалко оставлять его с этими акулами.

И одна мегера, и другая – острозубая красотка.

– Возьми с собой, – посоветовала Ольга. – Дельный мужчина – не обуза.

Жена директора решила пресечь эти прогулки локоть к локтю с серой мышью. Оборванкой, завернутой в рыбачью сеть с дырами. С расстроенным и озабоченным выраженьем на лице собственного мужа.

– Позавчера ты говорил с ней час сорок минут. Вчера – два часа восемнадцать минут, сегодня – три с лишним. Ехать так далеко, чтобы прогуливаться с пожилым дядей? Что ей нужно?

– Она художница. Предложила что-нибудь подарить пансионату, если только…

– Только что? – Супруга директора подбоченилась.

– Если ей тут понравится. Пока все хорошо.

Женщина крутанулась крупным телом.

– Девочка, ты что, не видишь, куда идешь? Здесь цветы!

Девочка, испуганно дернувшись, пропала в кустах.

Оксана дошла до дома Рустама и открыла дверь. Он сидел за столом, подперев черную голову кулаками, и медленно перевел на нее замученный взгляд с арбуза, проткнутого ножом по вертикали. Оксана дернула за штору, чтобы полился свет, сняла синее платье, под которым ничего не было, и легла на кровать, раздвинув ноги:

“Смотри!” Рустам окаменел. Он сидел минуту, потом поднялся, лег сверху и сделал все быстро-ожесточенно, точно мстя.

– Пойдем в сад! – позвала Оксана, завернувшись в покрывало.

– Не шути со мной, – сказал он.

– Я не шучу. Я здесь остаюсь.

– Тебе пора уходить. С кем твой сын?

– У него есть бабушка, у них даже родинки одинаковые. Но это ничего не значит, кроме общего химического состава, это не родство, а предрассудки стадной жизни. Родство – это когда мы с тобой глядим друг другу в глаза. Бессмысленно и по-настоящему, – ответила Оксана.

Покрывало распахнулось, и они упали целоваться на землю.

– Тебе пора, – снова сказал он, надеясь, что она не послушается. Но она грустно послушалась и ушла в дом за платьем.

Там стоял стол, перерубленный по диагонали вечерним солнцем из незашторенного окна, и зудели налетевшие на арбуз осы. Все выглядело иначе, и Оксана торжествующе улыбнулась.

Когда стемнело, Рустам пошел к морю, хотя этого не любил. Он долго плыл по лунной дорожке то к луне, то назад, как челнок, которым водит чья-то рука, избавляясь от нежности, с которой чувствуешь себя ломким. Возвращаясь, он увидел в своих окнах свет и обрадовался, но напрасно. Это была не она, а доктор Гутман, которому Рустам, прикрывая, как от недоброй луны, новую радость прошлым несчастьем, с ходу рассказал, как лишился диплома. Это была ошибка, но человек умер. Главврач сказал: “Выбрось свой диплом и не прикасайся к людям”. Он пошел и сжег диплом, это оказалось трудно, тот скверно пах, но не загорался.

“Странно, – подумал Гутман, – весьма странная история. В таких случаях коллеги обычно утешают. От ошибок никто не застрахован”.

Потом сердито повел волосатым носом:

– Она была здесь? Я слышу ее духи.

– Не понимаю твоего усердия. Чем ты пугаешь? Мне нечего терять.

– Голову. Она – самка, зверюшка, чертовски привлекательная сучка, не ведающая, что творит.

– Обыкновенная. Я проверял. Не хуже и не лучше.

– Проверял?!

– Ну да. Не хуже и не лучше. У меня давно не было женщины. Три месяца, с тех пор, как сбежала Люся.

Хромая на больную ногу под оглушительный оркестр цикад, доктор

Гутман повторял: “Не хуже и не лучше. Не хуже и не лучше. Он мне соврал! Он зачем-то соврал мне”.

“Зачем я добиваюсь любви темного татарина? Что мне в нем? – размышляла Оксана. – Все дело в моей гордыне? Оттого что он гонит меня, а если берет, то грубо? Больше не пойду, пусть сам ищет, коли захочет. Сколько можно перед ним…”

– О, привет! – Она схватилась за руль проезжавшей велосипедистки, едва не опрокинув старушку. Та едва успела зацепиться тапком за землю и, застыв с наклоненным меж ног велосипедом, зашептала, озираясь, как шпион:

– Деушка, ты с им не шути. Он сперва на войне враждовал, а потом в больнице самолично парня прирезал. Они суперничали из-за внучки моей, Люси. У парня случись аппендицит – и попал он как кур в ощип.

Тот воспользовался, Люся ему и досталась. – Старушка, бойко лягнув педаль, вделась в седло и покатила, а к морю лениво прошествовал

Вадик с сетью на плече.

– Вадик, что это за бабуля? – окликнула Оксана.

– Опять вопросно-ответная форма. – Вадик, недовольно закуривая, остановился. – Бабуля – крыша едет, дом стоит. Попугивает население, по самой койка в дурке скучает, но она о том не ведает. И выговор у ней нездешний. А ты что, – Вадик подмигнул, – себя как в зеркале узнала?

– Да пошел ты, – огрызнулась Оксана, второй день размышлявшая, не купить ли ей велосипед. Ясновидец. Изжога. Отравитель. Наверное,

Вадика мама нанимала. Ноги сами свернули к дому Рустама.

– Не надо, Ксана, тебе этого знать.

– Раз о тебе – значит, надо. – Он помолчал и сдался. Она не из тех, кому отказывают.

“Может, это судьба такая? Кем назначено, тем и станешь. В армию пошел – сразу война началась. Кому-то повезло отслужить без войны или не в действующих войсках, но не мне. Потом вроде все – демобилизовался, институт закончил. Хотел лечить людей, но сразу же и убил. Странно было, что он поступил в мое дежурство. Нам с ним одна девушка нравилась. Я не хотел его оперировать, потому что он мне поперек дороги стоял. Поймал себя на злом чувстве, когда увидел беспомощного. Он тоже зло глядел, хотя ему боль мешала, но зло.

После операции ему хуже и хуже становилось. Не аппендицит это был.

Не знаю, может быть, потому она нам и нравилась обоим, чтоб не так, так этак ему от моей руки умереть. Если б лет триста назад, я б его в кустах с ножом подкараулил, а так он в больнице помер. И триста лет назад Люся бы со мной жила до смерти, а теперь сбежала. Теперь так можно – заплакать и уехать”.

“Слава богу, что можно”, – подумала Оксана.

Пока Катя радостно собиралась, Ольга бродила сама не своя, вся в больной и серой, как старая марля, тревоге. Господин мздоимец пропал, а у нее к нему вопросы. Тверди не тверди, что ты собиратель меда, все равно он знает, что человек скоро умрет. Что это за промысел возле умирающего, отвратительный, как у гиены? Может быть, человеку можно еще помочь? Ведь дерево важней плодов. Куда же запропастился серый черт? С Кати она не спускала глаз и застала ее свиданье с директором.

Катя, опустив глаза, заботливо и быстро снимала что-то невидимое с рукава его рубашки, потом подняла руки и робко заскребла пальцами по плечам. Руки ее двигались и жили отдельно. Ничего подобного этим жалким, любящим рукам Ольге не приходилось видеть, и она застыла как изваяние. Сколько же в Кате жадной любви, страха и страданья, а она не знает об этом. Не знает Катю. Неужели Катя все это бросит и уедет учиться?

Тут с веранды директорского дома раздался стон и грохот, Катя очнулась, чары спали, все пришли в себя и бросились в дом. На полу, раскинув руки, как разбитая кукла, лежала супруга директора. Из кабинета, сильно хромая, торопливым ужом стелился доктор Гутман. В суматохе Оля увела онемевшую Катю, твердя про себя: нет, это не она.

Жена директора не может умереть, это кто-то другой. Господин в сером разыграл спектакль, чтобы отвлечь ее внимание. Ольга затосковала от своей беспомощности. Если она на минуту отвернется, кто-нибудь из них умрет, а она не знает кто, и нужно следить за всеми не спуская глаз. Господин мздоимец – убийца. Он знает, он сведущий, а значит, сильный. За беды слабых отвечают сильные.

Она принялась укладывать Катину сумку. Пусть уезжает. Он сказал

“здесь”, человек должен умереть здесь. Катя плакала и ехать никуда не хотела. Ольга замучилась со своей сорокалетней девчонкой и села курить безжизненную сигарету “Вог”, запивая мерзкий вкус зеленым чаем. Катя плакала, пока не пришел директор и не сказал, что все обошлось, приступ купировали. Они стали прощаться, и Ольга вышла из номера.

“Зачем живет такой человек? – думала о себе Оксана. – Я просто совратила его. Я посредственность, потому что так грубо и нагло поступают только посредственности, разыгрывая спектакли, чтобы хоть кто-то обратил на них внимание. Кроме этого „хочу”, больше за душой ничего нет. Пусто. Только чтобы обратили внимание, и все. А кто – не важно, Рустам не важен, муж не важен, отец не важен. Стыдно. Позор на мою голову. Ну и что, что нежеланный ребенок, одна глядеть не хочет, а другой старательно заглаживает вину. Что, теперь так и ходить по краю оврага, замирая от желания кинуться вниз головой, чтобы больше не думать о себе?” Презирая себя, Оксана шла к спасательной станции.

– Привет, Сергей Грушецкий. Поехали кататься? Не вздумай перевернуть банан, я жилет не беру. И плавать не умею. Ты, надеюсь, знаешь, кто я такая? – Он усмехнулся и кивнул. – Гляди в оба, значит.

Спасатель отвел глаза и не торопясь столкнул в воду скутер. Как он клял себя потом! Сразу надо было ее послать. Видно ж было.

Через двадцать восемь минут все было кончено: банан перевернулся, девчонка, брыкнув ногами, резко ушла на дно и, сколько он ни нырял, исчезла бесследно. Попав в сильный холодный поток, он понял, что ее отнесло на запад, и поплыл туда, но она словно сгинула. Из-за потоков с лимана никто не купался, море стояло пустое и спокойное.

Девчонка захлебнулась, работа потеряна. Ищи их теперь, труп и работу. Он позвонил на станцию – трубку никто не взял. Вернулся он на берег через час, окоченев от холода и безысходности.

Рустам ждал ее, боясь пропустить, и вторые сутки не выходил из дома.

Сердце то сжималось от ненависти, то распускалось в надежде. Она не шла. Веревки вьет. Пускай, если ей так веселее. Почему-то вспоминалась Люся, нормальная и простая, как трава или облако. Но раздражение опять вспыхивало, как отгоревшие угли. Девочка моя.

Сладкая, как вишня, стерва. Кто говорил, что уедем в город, что разведется, обвивался вокруг ног? Она лгала, она всегда лгала, но он ей верил. Зачем она это делала? Зачем нужна ложь, горько-сладкая, как дым костра?

Он, не заметив, как вышел из дому, увидел на сумрачном берегу небольшую толпу. Что-то странное было в этой напуганной стайке, и он заспешил. Лиц было не узнать, словно кто-то пришиб всех сразу тяжелым камнем, исказив до неузнаваемости лица. Только складчатые лбы в морщинах да опущенные взгляды.

– Сразу ушла на дно и больше не появлялась, – сказали хрипло.

– Она пловчиха, с детства… – навзрыдный мужской голос.

Ее мать молчала. И умереть толком не могла. Утонула нелепо, бросила сына на стариков. Он в поселке и пока ничего не знает. Хорошо б и не узнал: уехала, бросила, и все. Что она, в сущности, и сделала. Разве не так? И она заплакала, трясясь крупным телом, вспомнив вдруг девочку с вечно разбитой коленкой. Вечнозеленой коленкой.

“Неужели?” – ужаснулась Ольга. Красавица на точеных ногах, а впереди дорога, выложенная булыжником мужских сердец. Господин совратитель знал и не сказал, оказался убийцей, а она соучастница. Она тоже знала, но не предупредила. Как в дурном американском кино, ей не хватило времени понять, что задумал маньяк.

– Что тут? – спросил Рустам.

– Утонула.

Он сел на песок, сразу поверив, уронив голову между колен. Что у него за злая судьба, в которой смерть – обычное дело?

Оксану отнесло течением к Западной скале и почти мертвую выбросило на берег. До смерти не хватило нескольких минут холодной воды. Она хотела напугать Грушецкого и, нырнув глубоко, попала в холодный поток с лимана. Она била руками и ногами, чтобы не замерзнуть, а ее тащило все дальше и быстрей. Когда Грушецкий бросил нырять и завел скутер в погоню, она уже валялась в тонком кружеве пены на берегу, не в силах отползти, пока холод не прогнал ее выше. Еще два часа она извергала воду, потом карабкалась по скале и уже в полночь, шатаясь и отплевываясь, добралась до пансионата. Привычной музыки не было, и в прохладной тишине она услышала плач.

В темноте у моря сидел человек, и плечи его тряслись. Он громко, по-детски всхлипывал и вытирал слезы.

– Рустам, – позвала она, и горло сжалось, выплюнув морскую воду.

Он встал, отшатнулся, рванулся к ней.

– Простите, доктор.

– Девочка моя. – Он обнял ее непросохшую голову и принялся гладить.

– Знала б ты, как я тосковал.

– Ну да. – Оксана робко провела по мягким волосам, вглядываясь в лицо. – Едва не умерла, но все-таки кто-то дождался. Если б вы знали, доктор, как я себя не люблю, поэтому и меня никто… даже мама не любит.

– Я, – решительно перебил доктор. – Я. Но сейчас нужно к отцу.

– Я точно знаю, он в порядке, – бормотала Оксана. – Гвозди бы делать из этих людей…

Ольга ждала похорон. Она надеялась поговорить с серым господином, но похорон не случилось. Умершая воскресла. Еще один выстрел вхолостую.

Ольга начинала презирать его жестокие игры.

Доктор Гутман сбрил бородку, и стало заметно, что ему не сто лет, а примерно тридцать шесть и он подозрительно холост. Гладко выбритый, как жених, он строго извинился перед Оксаной, сказав, что только под страхом ее смерти он мог сделать это бессмысленное признанье.

– Почему это? – обиделась Оксана. – Неужели я такая страшная?

– Вообще-то да. – Они одновременно засмеялись. Он хохотал весело, закинув подбородок кверху. “Хороший”, – решила Оксана. Надо бы ей выйти замуж по-настоящему, купить велосипед и ситцевый халат, родить еще ребенка или двоих и стать хозяйкой курорта. На велосипеде удобно объезжать владенья.

– Эй, эй, Вадик. Слушай, Вадик, – она, поторапливая, замахала враскачку приближавшемуся водителю, – а где бабуля, ну та, на велосипеде?

– Вечные вопросы, – недовольно буркнул Вадик. – Спеклась бабуля. В тот день, как вы утопли, навернулась с Западной скалы. Травку собирала и свалилась. Рыбаки нашли под скалой, оббитую. Приехала

Люся, похоронила бабушку и осталась жить. Хороший дом, хороший муж, что еще нужно человеку…

– Муж? – удивилась Оксана.

– У Люси-то? Конечно. Рустам. Обстоятельная женщина, все на месте, – с удовольствием докладывал Вадик. Оксане это не понравилось.

– А ты, Вадик, э-э, никак любишь плохие вести? Удовольствие получаешь, что ли, какое? На востоке гонцов с плохими вестями раньше убивали. А может, это ты бабуле упасть помог?

– А может, кто другой? Чего ей было на скалу лезть? – разозлился

Вадик. – Разве что поглядеть, что там внизу валяется.

“Точно”, – подумала Оксана. Ведь старушка за ней шпионила.

Рустам сутками не выходил из дома, доктор Гутман его не навещал, и только от приехавшей Люси он узнал все новости. Что бабуля сорвалась со скалы, а Оксана осталась жива. Его самого поразило, как равнодушно он принял последнюю весть. Он уже попрощался с райской птицей, по ошибке влетевшей в его дом с рыбьей костью в горле, когда доктор Гутман испугался ответственности. Тогда вступил он. Убийца в облике врачевателя, он ее спас, но она все равно умерла. Это было понятно. Непонятно, зачем она воскресла и пришла. А она тихо разговаривала на кухне с Люсей.

– Бабуля не сумасшедшая, пусть он не брешет, – поясняла Люся, ловко подкалывая волосы у зеркала спиной к Оксане. Тонкий халатик сельфериновой окраски – желтое, голубое, розовое, салатное – все вперемешку обтекало хорошее тело. “Луговая девушка”, – подумала

Оксана. – Бабуля бдительная, это да. Потому что деревенская.

Общественное мненье создавала, глас народа. Кого невзлюбит… Вон

Рустама не полюбила, так ведь житья не было. Строгая…

– У каждого своя роль, – согласилась Оксана и дрогнула от его голоса.

– Ксан, чай будешь? – буднично спросил он, как будто они сто лет дружили семьями.

– Буду. – И едва не поперхнулась, когда острый чай обжег горло. Люся налила горячего, а она сердито уставилась на Рустама. Когда он успел измениться? Три дня, как появилась женщина в цветном халате, а перед ней сидит усатый татарин, и видно, каким он будет в шестьдесят лет.

Как проясняет человека его женщина!

Рустаму самому было удивительно глядеть на свой морок, как на брошенный ящерицей хвост. Боль сошла, точно не было. Эти две розы близко, рядом. Алая и белая. Любить белую, упиваться алой.

Обыкновенная жизнь. А он плавал по лунной дорожке туда и обратно. Он нахмурился и вышел из комнаты, вдруг грубо и жестоко затосковав по той Оксане. Будто ударили в солнечное сплетение.

Через три дня Ольга отправилась в Самару. Убил старуху.

“Ничтожество, Достоевский, слабак”, – думала она о сером господине.

Катя уже отбыла в Москву учиться, лепить и обжигать глину в настоящих печах академии. Прибыв домой, Ольга чужими глазами оглядела опустелый барак и замерла от гулкого одиночества. “Милый ты мой, – сказала Виктору, – да на кого ж ты меня покинул?! Восемь лет не верила, и вот. Поверила наконец, что тебя больше нет”. Она упала на выстуженный пол и заплакала холодными слезами отчаянья.

Спустя месяц, не выдержав пустого барака, она перебралась в родные места, в Тюмень. Горожане запомнили эту женщину в широкой юбке, с браслетом из желтых монет, собиравшую цветные бутылки. Бутылки бились в мелкую крошку, наклеивались на холст, и выходила светящаяся икона небывалой красоты. Работала она сутками, а продавала недорого.

Господин в сером навестил ее только раз – чтобы отчитать.

“На ветер пустила талант, – сказал он сурово. – На стекляшки. Было еще не поздно, а ты не поверила, заподозрила. Тебя что, мужчины часто обманывали? Засуетилась, принялась следить, жалеть людишек, испугалась славы. Жалей дальше, они тебя не пожалеют, еще увидишь, пустое это. Добро не имеет отношения к ремеслу. Настоящие безжалостны. Как Катерина Зверева”.

Ольга проснулась в слезах, думая, а вдруг и вправду ее обманывали мужчины. Виктор. Любил и обманул. Обманул, умерев до сроку. Ни на кого нельзя положиться. Что ж. Поверила подлецу, а честному не поверила, вот и вся ее жалкая история. Жизнь придется зачеркнуть, как черновик.

Когда соседи ее хоронили, один студент, глядя в мертвое лицо, вдруг припомнил фильм “Амадеус” и удивился. Лицо покойной было итальянским. Лицом Сальери. Впрочем, может быть, мелькнувший образ был местью серого господина своей непослушной рабе. История неблагодарной Кати была в городе известна благодаря столичным гостям, рассказывавшим завистливые байки про купавшихся в роскоши

Оффенбаха и его самарскую звезду.

Content

Наталья Смирнова
В день желтого тумана