Роман Солнцев

Рассказы

ДЯДЯ МАКСУМ

В нашей деревне жил учитель рисования, долговязый, в шляпе, улыбчивый дядя Максум. Не Максим, а именно Максум – так изменилось в татарской речи знаменитое имя. Впрочем, знаменитым оно стало, когда по стране прокатился кинофильм "Юность Максима", и мы все его посмотрели раза по три, и нам казалось, что дяде Максуму, конечно же, приятно слышать каждый день имя, которое, пусть и не совсем, совпадает с именем самого учителя.

Но дядя Максум, как ни странно, не был в восторге от этого фильма.

Неизменно улыбаясь и жмурясь (как слепой, который ощупывает в солнечный день палкой дорогу), он уклонялся от разговоров, когда мы взахлеб пересказывали тем, кто еще не видел фильма, эпизод за эпизодом из "Юности Максима".

– Крутится, вертится шар голубой… – напевали мы, очень нам нравилась эта песенка. – Кавалер барышню хочет украсть.

И спрашивали у нашего учителя:

– Здорово, да?

Он ничего не говорил. Нет, я не скажу, что снисходительно отмалчивался. Как теперь я понимаю, он молчал, как молчат мудрые люди, глядя на божий мир, на бабочек над цветами, на овец у речки, – ласково и не желая раньше времени что-то объяснять визжащим от радости детишкам.

И уже в девятом, кажется, классе на мой вопрос:

– А помните, дядя Максум, кино про Максима?.. – он ответил негромко:

– Там очень мало красоты.

– Какой красоты?.. – удивился я. – А песня?

– Песня, да. Но остальное не совсем по правде. Я не люблю комедию, у которой в галошах кровь. Ну, ладно, – он спохватился или сделал вид, что спохватился, и, улыбнувшись отечески, потрепал меня по голове. -

Ты обещал воду вечернюю нарисовать.

Я смутился. Мне мама купила дешевых акварельных красок (вроде разноцветных пуговок, пришитых к картонке), их полагалось размачивать мокрой кисточкой. Но кисточка у меня была самодельная: на деревянную палочку я насадил жестяную трубочку, свернутую мною самим, из нее торчали в разные стороны несколько волосков, срезанных с хвоста моего пса. И когда я вел этой кисточкой по бумаге, краска ложилась плохо, брызгалась. Оставались следы, похожие на белые лучи.

Но если постараться, можно было что-то нарисовать.

Сам же дядя Максум работал масляными красками. Помимо того, что он преподавал в школе, он занимался копированием знаменитых картин русских художников. У него имелся альбом с цветными репродукциями, над которыми он и колдовал. Причем трудность усугублялась тем, что дядя Максум натягивал холст или резал картон именно того размера, что указан под репродукцией.

У некоторых односельчан, его родственников, в избах уже висели на гвоздиках его внушительные творения ("Бурлаки на Волге", "Иван

Грозный убивает своего сына"), и посмотреть на них учителя водили школьников.

И даже нашей семье он подарил копию левитановской запруды. Я иногда стоял перед этим чудом в струганной желтой раме и не мог понять, как дядя Максум добился того, что вот справа вода гладкая, как стекло, а слева льется, живая, слоями…

Понятно, моими акварельными красками этого не изобразить, и я умолил отца купить мне в районном центре масляных красок. Они тогда не были столь уж дороги, но ведь и денег у нас, у колхозного люда, имелось только на самую необходимую одежду, на закупку сахара и городского хлеба к празднику. Отец повертел лысой башкой, удивленно разглядывая меня, и привез-таки десяток тюбиков, на которых было написано печатными буквами: краплак, сиена, берлинская лазурь и прочие волшебные слова.

Полбаночки олифы и две кисточки (настоящие, шелковистые) мне торжественно вручил дядя Максум. У него этих кисточек и олифы, и красок много, ведь он, когда ездил в город, по-моему, ничего больше и не покупал. У него даже патефона не было.

Правда, собираясь в клуб смотреть кино, дядя Максум всегда надевал свою знаменитую шляпу, серую, как табачный пепел, с розовой опояской. И костюм на нем был глаженый, брюки со стрелками. И полушубок аккуратный, – гладить и штопать он умел не хуже женщины…

Получив от него орудие труда, я вдохновенно принялся писать (так принято говорить среди художников) воду.

О, вода! О, вечернее небо!.. Как легко, на первый взгляд, изобразить закат, смутнозеленые ветлы, отраженные в малиновой воде… Кажется, и получалось, да только вода выходила мертвой. Как на картонках с целующимися лебедями, которые свернутыми продаются на колхозном базаре. Фу, пошлость и бездарность! Хотя народ-то покупает и приколачивает их на стену возле кроватей и топчанов…

Конечно, дядя Максум таких лебедей, если бы захотел, малевал бы десятками и зарабатывал бы большие деньги (или брал бы дровами, курицами, овцами). Если бы у него была жена (а он, как вы уже поняли, жил бобылем, причины этого никому не были понятны!), она бы уговорила его. Но учитель рисования лишь ласково улыбался, когда мы намекали на столь выгодную работу.

Поделки разрешалось продавать на колхозных ярмарках, при условии, если художник пожертвовал в "ленинскую комнату" или в клуб что-то бесплатно.

Дядя Максум подарил правлению колхоза "Зимний лес". Там все снежинки как настоящие. И для сельсовета изобразил нашу речку с лодкой, в которой сидит, согнувшись, рыбак в брезентовом плаще. В нем все мы узнавали старика Ислама, хоть и лица не видно. Вода вокруг сверкала, как зеркало или как оклады на иконах…

И вот уже месяц дядя Максум старательно копировал "Трех богатырей"

Васнецова. Да и правду сказать, картина огромная, там лоснящиеся лошади с буграми мускул на груди, на лошадях богатыри в расшитых золотом одеждах, под сапожками у них серебряные стремена, в руках полувынутые грозные мечи… надо же все это тщательно прописать. А репродукция, как и другие репродукции в альбоме, была блеклая, словно подмороженная осенью трава, поэтому дядя Максум изобразил богатырей такими, какими их представлял себе: один из богатырей,

Алеша Попович, стал огненно рыжим, как наш кузнец Василий, хотя и сохранил сходство с оригиналом на листочке. Илья Муромец напоминал

Вахитова, секретаря райкома, грузного бранчливого дядьку с вечно надутой щекой. А Данила Никитич получился ну точно как наш председатель колхоза – ленинский прищур, скулы… Постепенно картина стала яркой, заиграла красками, куда репродукции до нее!

А почему дядя Максум напомнил мне про воду? А потому, что я любил смотреть на воду (и в воду!) в самое разное время дня, именно изображение воды, этого живого хрусталя, восхищало меня.

Сам он, учитель рисования, не окончивший никакого училища, умел как никто создать глянцевитую светящуюся поверхность. Работая тщательно тонкими кисточками, выписывая рябь или пену, он в некоторых местах, где вода должна получиться зеркальной, по-моему, и какой-то тряпочкой подглаживал…

Однажды я пришел к нему домой, принес замученную свою работу -

(вечерняя вода в камышах). У меня никак не получалось, чтобы черные

(коричневые? темные?) свечи рогоза таяли в огне вечернего света, но и угадывались…

Явился я к дяде Максуму, а у него гости вокруг большого медного самовара на углях. Я уже мельком видел этих людей, недавно приехавших в наше село. Отодвинувшись от стола и важно помаргивая, сидел в тесном костюме, в багровом галстуке Кузаков, новый директор школы (прежний директор, Рустам Валеевич, умер в лесу, когда грузил с завхозом на зиму для школы спиленные березы). Рядом с ним восседала, высоко вскинув голову в черных кудряшках на тонкой шее, его жена, учительница литературы. Про нее говорили, что она знает немецкий язык и вообще знает про все на свете. И между ними моргал, точно как его папа, румяный пухлый мальчик в красном галстуке. И не сразу я заметил – в стороне, на отдельном стуле, лежал плоский чемоданчик затейливой формы (как у груши).

И я услышал продолжение разговора. Поглядывая на завершенную копию

"Трех богатырей", которую дядя Максум, видимо, по просьбе гостей, выставил на могучий, сколоченный им самим мольберт (не путать с

Альбертом Эйнштейном, как шутил сам дядя Максум), тетя в кудряшках высокомерно говорила:

– Что это такое?! Это же примитив. Сами-то картины пошлые… а зачем еще и копии снимать?! – Она поднялась и подошла к двум другим картонкам, висевшим на бревенчатой стене справа и слева от черного картонного репродуктора. – Да и это… Сусальный сюжет… гладкопись… нет места для мысли, для тайны… Есть же и другие учителя! Вот Юрий Михайлович воевал, был в Европе, пусть он скажет.

Но ее муж молчал, опустив глаза, помаргивая и крутя в пухлых розовых пальцах рюмку с водкой.

– "Три богатыря"… Товарищи! – Она обращалась к дяде Максуму, но слово "товарищи", видимо, относилось теперь ко всем местным учителям. – Вы хоть представляете, какой век на дворе?!

Замечу, что это были пятидесятые годы, их последняя треть.

– А что такое? – спокойно спросил дядя Максум. Он, глядя на нее, очень доброжелательно улыбался. – Вы имеете в виду абстракционистов?

– Да не только! Были же импрессионисты, постимпрессионисты… Они чувствовали цвет, свет, они умели передать объем, они умели расчленить предмет, показать его… – Она запнулась, подбирая слово.

– Внутренность? – подсказал дядя Максум.

– Ну, не совсем!.. Сущность, суть предмета!..

– Хорошо, сущность… например, сущность женщины… – продолжал с улыбкой хозяин стола. – Я видел у Пикассо… на открытке… портрет, кажется, жены… Мне это не нравится. Если бы вас так изобразили, вряд ли Юрий Михайлович повесил картину на стену.

– Да при чем тут Юрий Михайлович и я?.. – заговорила гостья, сверкая глазами. – Почему так примитивно?.. Я про язык искусства. В этой тщательности столько убожества… в этой гладкописи… Художник должен быть небрежен, он может недоговаривать… два-три мазка – и мы понимаем…

Ее муж продолжал молчать, крутя в руке рюмку. Отсвет от водки играл на потолке.

– Это как в поэзии!.. – не унималась гостья, расхаживая по комнате.

– Блок писал: любое стихотворение держится на двух-трех словах, как на звездах… А всему виною наше подражательство, терпеливость… серость наша… Боже мой, как я от нее устала!

– А зачем ты сюда поехала?! – вдруг зло спросил ее муж.

Она обернулась к нему, вспыхнула лицом.

– Ну как зачем?! Из-за тебя!

– Ну, ладно, пошли домой… – пробормотал новый директор школы, тяжело поднимаясь из-за стола. Недопитую рюмку он поставил, словно ввинтил, на столешницу.

– Да подождите же! – приложил руки к груди дядя Максум. На ногте одного из пальцев у него синела краска. – Ну зачем так? Пришли, мы рады вам. Нам вместе работать. Это же нормально, если люди учатся другу у друга. Мне очень интересно было послушать Зою Николаевну. А теперь, может быть, мальчик ваш сыграет на скрипке? Я слышал, он хорошо играет.

– Да нет, Алик пока еще только учится, – смутился отец семейства.

Но жена его словно споткнулась, чуть поехала на половиках, вернулась к столу, заулыбалась, поправила волосы.

– Конечно, конечно! – и подала толстому мальчику чемоданчик с кривыми стенками. – Конечно!

Алик (Альберт?) раскрыл футляр, вынул скрипку и смычок.

Вопросительно глянул на отца, – тот не сразу, но хмуро кивнул. И мальчик встал из-за стола, сделал привычно-плаксивое лицо и заиграл

(завизжал) на струнах. Он вытягивал какую-то знакомую мне мелодию, но я не сразу сообразил, какую. Кстати сказать, в те годы по радио часто передавали классическую музыку. Мне показалось, Алик пару раз сфальшивил… даже у отца его дернулась щека…

А вот дядя Максум слушал юного скрипача с восхищенной улыбкой, как слушал бы в другое время пение синички или воробья. Мальчик играет, как умеет, мальчик старается, это очень хорошо.

В самом деле, Алик старался, – по его лицу вниз к шее ползли капельки пота, как белесые зерна риса…

Когда он закончил и поклонился, как принято у музыкантов, мы зашлепали в ладони. Звонче всех аплодировала мать, она разрумянилась и совсем по-простому, даже как-то наивно, спросила у дяди Максума:

– Ну как? Правда, он способный мальчик?

– Я думаю, да, – ответил дядя Максум.

– Его учитель говорит, у него пальцы живые… стойка хорошая… А то, знаете, некоторые скрипачи дергают плечами, сутулятся, хлопочут физиономией… а он как столбик.

– Да, – подтвердил дядя Максум. – Может быть, еще что-нибудь сыграет?

– Нет-нет, хватит, – кусал губы новый директор школы. – Ему надо в одиночестве пока… без зрителя… – И снова поднялся. – Спасибо вам, Максум Валеевич. Мы пойдем.

Гости двинулись к сеням. Зоя Николаевна, глянув на копию левитановской "Запруды", вдруг засмеялась и сказала:

– А правда, в этой наивной старательности есть что-то… чистота души… когда я была маленькой, я очень любила такие картины. А ты, Юра?

– А мне и сейчас нравится, – буркнул он. – Ну, нет тут телевизоров пока… и в Лувр дети не поедут… пусть хоть у него поучатся красоте…

– А я что говорю?! – уже шла на попятный учительница литературы. – Я только о том, что ему, может быть, пора ставить себе уже более высокие задачи. Он же прекрасно владеет кистью.

Новый директор школы ничего не ответил говорливой жене, а дядя

Максум согласился:

– Конечно, Зоя Николаевна, нам тянуться да тянуться к совершенству… я же это понимаю…

Когда он захлопнул за ними дверь сеней и вернулся, лицо его было сумрачным. Я подумал, он сейчас выпьет водки. Но дядя Максум, брезгливо выпятив губы, выплеснул в ведро под умывальником остатки алкоголя из рюмок, ополоснул их. И снова, заулыбавшись, как после хорошего веселого рассказа, спросил у меня:

– Чай будешь пить? С молоком. Соседи молоком поделились.

Я хотел было поделиться обидой: почему эта тетя так себя вела? Она же потом все-таки призналась, что тонкая живопись ей тоже нравится?

Или сказала так лишь потому, что дядя Максум похвалил игру ее сыночка?..

Но я передумал терзать вопросами учителя рисования.

Он пил горячий белый чай, с улыбкой поглядывая вверх, на "Трех богатырей".

– А как твоя вода? – спросил он в который раз. – Старайся. У тебя получится.

– Почему вы уверены?

– Уверен, – ответил дядя Максум и положил мне ладонь на темя. А рука его показалась мне вдруг ледяной. Он так переволновался за время разговора с гостями?

Я часто его вспоминаю.

Только позже я понял, каким он был ранимым, этот бесконечно добрый человек.

Сменилась местная власть, новый секретарь райкома, побывав в гостях у дяди Максума, достал ему туристическую путевку в Москву и

Ленинград, пообещав через год-два путевку и за границу.

Дядя Максум посетил в Москве Третьяковскую галерею, Музей изящных искусств им. Пушкина, а в Ленинграде – Русский музей.

Вернулся из поездки, привычно улыбаясь, но каким-то рассеянным. Мне говорили, он кому-то сказал:

– Картины великих лучше, чем я мог себе представить. Это с ума сойти, как сотворено.

И вскоре грянула беда. Односельчанам стало известно, что все свои холсты и картонки он сжег в печи. К нему прибегали, просили передать, если какие остались, работы в школьный музей. Но дядя

Максум ничего никому не отвечал – сидел, небритый, босой, глядя в рокочущее пламя огромной печки.

А перед Новым годом слег и умер. И даже районные врачи не смогли сказать, чем он болел.

Одиночество сломало мужчину, говорили женщины села. Многие из них, и не только вдовые, втайне любили этого странного человека, который ни разу за все годы не произнес на людях ни одного бранного слова, всем улыбался и всем, кто хотел, дарил красивые картонки – копии великих картин.

Только почему-то целующихся лебедей не рисовал…

УСЫ

Из историй нашей веселой семьи

/

1

Нынешняя молодежь вдруг отказалась от усов, а начала отращивать смешные вертикальные серпики на подбородке, какие можно увидеть на картинах старинных живописцев, сохранивших облик королей и прочей надменной знати. Иной раз встретишь и усы, но в сочетании именно с такими волосяными полуколесиками, реже – с торчащей вверх бородкой оперного Мефистофеля.

Молодежь ищет лицо.

А я, лишь только встречу так снаряженного подростка (у него, конечно, еще и золотое колечко на левой ноздре, и серьга на ухе, и

"косичка Мастера" на затылке), слышу хриплый хохот своего дядя Саши, который носил усики-треугольник, похожие на усики маршала Ворошилова.

– Бороду носит старый человек. Бороду носит мудрый человек. Мужчина должен носить усы. Пока он может действовать.

– В каком смысле, дядя Саша?

– В любом! – был ответ. И ответ казался бы запальчивым, если бы не весь облик невысокого, слегка кривоногого (привык сидеть в седле), но чрезвычайно сильного, темноликого дяди Саши, по-татарски, – Шаех.

Его мы звали иногда дядя Шейх, на что он гневался.

– В нашей стране не может быть шейхов, мы уничтожили богачей как класс.

– А зачем же, дядя Саша, начальство обещает людям процветание и благополучие?

– А затем, малыш, что все это будет, но сразу у всех, постепенно. А не так, чтобы кто-то выделялся, один богач, а другой в лаптях.

– А если, дядя Саша, один работает хорошо, а другой не хочет работать?

– Воспитаем! – рубил он ладонью воздух крест-накрест, в разговорах со мной становясь как бы и сам подростком. – Заставим! В Конституции написано: кто не работает, тот не ест.

– А если он упорно не работает? А голодовка – это уже политика… я слышал…

Он замирал, уставив на меня свои вздрагивающие желтоватые тигриные глаза. И усики, треугольные его усики тоже подрагивали, словно дядя

Саша принюхивался: а не пахнет ли от меня чем-то вражеским, буржуазным, не начитался ли я чего-то недозволенного… Хотя где и откуда? Кроме хрестоматии и разрешенных книг из библиотеки в руках ничего не имел. Разве что слышал россказни, которые и до нашей деревни доходили… да и сам иногда сквозь треск и вой радиоприемника поймаю неведомую станцию, где квакающим голосом кто-то рассказывает ужасные новости из жизни советской страны…

Врут, наверно.

– Врут! – прищурясь, продолжал смотреть на меня дядя Саша. -

Отрабатывают деньги капиталистов. Ты мне веришь?

– Верю, – отвечали мои губы, мое горло. Кому же еще верить, как не обладателю двух орденов Боевого Красного Знамени, ордена Красной

Звезды и десятков медалей, кто, по рассказу моего отца, переправил в свидетельстве о рождении 1925 на 1923, чтобы попасть на фронт. Когда военврач с сомнением глянул на подростка, мол, не слишком ли хлипкий, дядя Саша подпрыгнул и в воздухе вихрем перевернулся и приземлился на ноги и честь отдал! Отец к тому времени был уже в частях, но если бы оказался в селе, ни за что бы отпустил младшего братишку в пекло…

Как не верить человеку с таким взглядом, у которого пульс девяносто и даже сто, который живет, как горит. Приехав к нам в родную деревню из города, он за месяц отпуска столько полезного делает для нашей семьи, для соседей, для колхоза: поднимет ворота при въезде в нашу

Разгуляевку, договорится, приведет на случку знаменитого жеребца с медалью из соседнего колхоза, прибьет доски на протекающую крышу школы, выкопает новый колодец, потому что прежний заилился, да и мусора туда много накидали мальчишки. А еще он обязательно устроит гонки без седел на самых быстроногих лошадях колхоза по лугу и сам выиграет приз – подхватит с травы растопыренными пальцами расписной платок самой красивой девушки села, а еще он поиграет с детьми в войну, побегает с нами по холмам и оврагам, гукая, изображая выстрелы, а потом покажет класс стрельбы из ТОЗовки, которую всегда возит с собой.

Сверкающий черный маслянистый ствол… гладкое деревянное цевье… насечки на боку приклада… прицельная колодка с движущейся планочкой: можно поставить на 50 метров, можно на 100… О, с каким трепетом я брал в руки это оружие! С каким восторгом я разглядывал тонкие медового цвета патроны со свинцовыми пульками…

– Дядя Саша, а на охоту нынче пойдешь?

– Я, – по-немецки отвечал мне дядя Саша, горделиво вскинув голову.

Да, я забыл сказать, у него и нос особенный – с горбинкой, как у коршуна или орла. Почему-то у папы и у меня обычный, скромный… а ведь родня…

– А меня возьмешь?

– Яволь, – отвечал дядя Саша. И нарочно ломая русское слово, как если бы он был полуграмотный татарин, добавлял: Канишно. Абазателно.

После чего весело хохотал…

Никогда не забуду эту охоту на уток. У нас в те годы еще мельница на реке была, жернова крутила, сотрясая гулом и рокотом воды берега, обросшие ежевикой. Перед плотиной стояла, подрагивая, зеркальная вода, во все стороны уходили озера и старицы, поросшие белыми купавками и камышом с тяжелыми веретенами. И сюда, конечно же, время от времени приводнялись стаи крякв. Прилетали они откуда-то с верховьев реки.

У дядя Саши не было бинокля, но рыжие глаза у него зоркие, как у нашей кошки Люси, которая может с места вдруг прыгнуть на стену и шаркнуть когтями невидимого для меня комара или мушку.

– Ага! – цедил из-за стола дядя Саша, втянув губы под усики-треугольник и сверкая глазами в сторону лугов. – Летят!

– Где?! – вскидывался я и выбегал на крыльцо. – Где, Шаех-абый?

– Главное, я здесь, на месте и в нужный момент! – отвечал он, выходя на пружинящих ногах следом, на плече уже висит мелкокалиберка, в руке сумка с патронами и с двумя фляжками – с водой и водкой. – Шнеллер!

И мы бежали, старый и малый, мимо колхозной бахчи с наросшей капустой размером с футбольный мяч, мимо старых ветел, по выжженной зноем стерне скошенного луга, – я босиком, подпрыгивая, когда уколюсь, а бывший солдат в ботинках.

И чем ближе к кудрям ивняка, к рябине и ежевике, тем ниже пригибается дядя Саша, и я подражаю ему.

Вдруг слышу плеск – где-то совсем рядом на реке плеск: это утки…

Вот крякнула одна, вот закрякали сразу несколько других… Какая радость! И вдруг с шумом и свистом, словно их пугнули, они взнялись и полетели прочь – низко, низко… уходят, уходят… даже отогнутые назад лапки видно… Что-то почуяли?

– Падаем! – прошипел дядя Саша, и мы рухнули, разгребая ветки еремы.

Прямо перед моим ртом – сизая, туманная ягода ежевики, я ее беру дрожащими губами. Сердце бешено колотится, ягоду не могу проглотить.

– Вернутся… – щерит зубы дядя. И, подтягиваясь, ползет по-пластунски к воде, к кочкам рогоза, к розовым его цветам, к белым кувшинкам с округлыми тарелками листьев, распластанными по воде.

Я локтями уже в воде, неловко булькнул, – дядя Саша сердито оглядывается… Тишина.

Охотник, медленно развалив перед собой стволом винтовки стену камыша, изготовился и замер.

Комар лезет мне в ухо, а другие два крутятся возле носа. Но руки мои заняты: я на них упираюсь, если я освобожу их – лягу грудью в черную воду. А между тем пальцы мои в тине наткнулись на что-то шевелящееся, от страха и брезгливости я выдергиваю со чмоканием одну руку и шепчу:

– Дядя Саша, тут раки, да? – Я неплохо плаваю, я неплохо рыбу ловлю, но боюсь всего невидимого, живущего в иле: пиявок, волосоподобных существ, червей.

– Летят, – свистом губ отвечает, толком не расслышав меня, охотник.

И правда, утки, кажется, возвращаются. Сделали круг, чуть выше зеленых зарослей, и вот, не завершив второго круга, вытянув "шасси", посыпались на воду. И молча, умиротворенно закачались на сверкающей поверхности.

Дядя Саша огладил двумя пальцами свои ворошиловские усики и явно изготовился стрелять, хотя расстояние до цели неблизкое – метров семьдесят. Может, поближе подплывут?

К моему восторгу, одна неожиданно приблизилась и замерла на воде боком к нам. Почему же дядя Саша не стреляет?! Вот же мишень!

– Дядя Саш!..

Он в ответ только дернул щекой: не мешай.

Вот серая уточка совсем уж близко… Ну, почему, почему дядя Саша не стреляет??? Он боится не попасть? Тут и я попал бы.

Гребя желтыми перепончатыми веслами, птица вновь отдаляется. Эх, ты, дядя Саша! Упустил! Ну, стреляй хоть в кого.

В эту минуту охотник полуобернулся и, отлепив палец от спускового крючка и разогнув, показывает: видишь? Что он хочет сказать? Тычет то вправо, то влево.

И вновь приник к ружью.

И хлесть!.. Две уточки в середине стаи уронили головы и закружились на воде. Третья лихорадочно, тряся крылышками, помчалась сдуру прямо к берегу, а остальная стая с шумом и стоном вновь заторопилась на разбег и взлет… Но вот и утка, которая бежала к нам по воде, наконец оперлась о воздух и поднялась, и улетела…

– Иди, доставай, – хмыкнул дядя Саша, – если раков не боишься.

Слышал он, слышал мои слова про раков, заряжает ружье очередным патроном.

– Ах, не получилось!

– Что не получилось? – спрашиваю я, раздеваясь и входя по колени в помутневшую воду.

– Я же тебе показывал. Почему выжидал? Хотел поймать момент, когда шеи трех уток совместятся. Не получилось. Только две попались на линию. А ты что, в трусах полезешь? – удивился дядя Саша. – А потом сушиться. А мы еще к дальним озерам пойдем, там, может быть, подцепим.

Я растерянно стоял перед ним. Я никогда не плаваю без трусов. Все как-то боязно… укусит какая-нибудь рыба… разговоры ходили, что сомы хватают мальчишек за эти самые места… да и раки все же тут водятся… Но, превозмогая жуть под насмешливым взглядом бывшего солдата, я кладу на макушку тальника свои длинные трусы и плюхаюсь в воду.

Я быстро ухватил одну утку за лапу, а другая птица то ли утонула, то ли, еще живая, забилась под листья камыша. Я бултыхаюсь среди водяных трав, стыдясь своей ненаходчивости.

Но дядя Саша умеет и поощрить.

– Правильно ведешь разведку… а ты поднырни и снизу посмотри.

И точно, я окунулся с головой в воду и сразу ее увидел, притонувшую и подбившуюся снизу к зеленой ряске, сверху и не углядеть.

Когда я вытащил обеих уток и уже на твердом холмике берега оделся, дядя Саша сказал, нарочно коверкая слово:

– Маладис. – И, глянув на часы, которые тикали на его жилистой коричневой руке, объявил: – Идем покажем женщинам, как нужно готовить уток…

Нужно ли говорить, как хвалили нас женщины. Моя мама сразу же бросила упрек отцу:

– Шаих только немного моложе тебя, а смотри – как юноша. А у тебя пузо, как у секретаря обкома.

Отец страшно обиделся, отказался есть утку. С трудом уговорили.

Уговорил дядя Саша:

– Ты, Соня, напрасно на него. Он лучше меня стреляет. Но ему нельзя браконьерничать: он тут в колхозе не последний человек, – а я приехал-уехал.

Тетя Альфия, – коротко Аля, – своего мужа, конечно, похвалила, но, как всегда, с легкой насмешкой.

– Если бы вы так на войне стреляли, до Москвы бы немец не дошел.

В ответ на это обвинение, звучавшее, надо полагать, не раз и не два в их жизни, дядя Саша зубами скрипнул, но сдержался и только руки поднял:

– Яволь, яволь… их хенде хох…

Так что без укора похвалили только меня. Особенно после того, как дядя Саша рассказал, как я полз по-солдатски, как сплавал за трофеем. Правда, не стал говорить, что плавал я совсем нагишом. До занятий в школе еще оставалась неделя, ругать меня еще не было за что, так что хвалили чрезмерно.

– Он еще покажет, как надо стрелять, – говорил дядя Саша. – У него рука твердая, а глаз острый.

После знаменательного обеда мы с ним пошли подремать на сеновал. И там вновь состоялся разговор про усы.

2

– Я думаю, братишка, ты уже понимаешь: настоящий мужчина должен носить усы, – начал, потягиваясь и вдыхая запах высохшей травы, дядя

Саша. – Именно усы! Это не просто украшение. Они как маленький зонт,

– чтобы никакие сопли в рот не попадали, ни при какой погоде. И они как маленький раздражитель, – чтобы женщины любили. Им нравится, я знаю.

– Что ты там ерунду городишь? – послышался снизу, со двора голос проходившей мимо тети Али. Вряд ли она в точности расслышала слова своего мужа, но она знала, о чем он может говорить после хорошего обеда. – Я тебе всю жизнь говорю: сбрей ты их! Ворошилова давно разоблачили.

– Ну и что? – повысил голос дядя Саша, приподнимаясь на локте и как бы специально отвечая ей сквозь дебри сарая. – Усы носили все великие люди – Ленин, Сталин, Молотов…

– Молотов трус, жену отдал в лагеря. Ты меня тоже отдал бы в лагеря, если бы тебя попросили твои товарищи по контрразведке?

– Брось говорить глупости, женщина. Я знаю, ты наша, советская.

– А у Молотова была шпионка?

– Вряд ли. Но Сталин имел прямые усы, а у Молотова они были бесформенные. Иди, иди дальше, это долго объяснять. – И уже понизив голос, снова опустив облысевшую, но с кудрями возле ушей голову в брошенный на сено полушубок, он продолжил разъяснение уже для меня.

– Усы носили все военные люди в России, гусары, драгуны. Могло не носить усов лишь высшее командование – Суворов, Кутузов. А из нынешних, – посмотри, какие усы Буденный носит! Давай, милый, начинать растить усы. Ты как побреешь пару раз пушок над губами, так сразу начнут вставать. Но!.. – дядя Саша страстно и судорожно зевнул, – словно хотел укусить свисавший над нами слева веник табака. – Усы надо подбирать к своему характеру. Усы с загнутыми вверх кончиками – у людей уверенных в себе, но чаще просто хвастливых. А если кончики загнуты вниз, – человек упрям и много пьет. Если же усы прямые…

– Как у Сталина?

– Да, как у Сталина… его труднее распознать. – Дядя Саша сделал значительную паузу. – А вот если усы маленькие, скромные, такому палец в рот не клади.

– Как у вас?

– Как у меня. Но есть и пошлые усики – в нитку. Это жулики носят такие усы, прожигатели жизни. А если только у концов губ, – это китайцы, там другая философия. – Дядя Саша, зажмурившись, снова зевнул. – Как хорошо на родине. Я действительно служил в контрразведке… как сказала моя жена… Вот хочу тебе рассказать одну историю. Это было в Западной Украине, когда мы наконец погнали фрицев. Много народа освободили, но хватало там и предателей, шпионов… не секрет, не все хотели Советской власти… Но как ты узнаешь, кто он? Улыбается, кланяется, кивает… а сам ночью ножом солдат наших зарежет или мину подсунет под рельсы… Попал мне в руки мужичок один, круглолицый, бритый, в наколках. Говорит, уголовник, немцы заставляли воду носить, печки растапливать. Надо сказать, к уголовникам и наша власть относилась более благосклонно, но это отдельный вопрос. Вот мельком допросили мы его и хотели уже пропустить на освобожденную территорию, да что-то меня остановило.

Сам не могу понять, что. По моему приказу поместили его в сарайчик и ушли. Нет, он не привязан, только куда он побежит? Побежит – его тут же пристрелят. Смирно лег на землю и лежит. А я обошел этот хлев, – он из прутьев и глины слеплен, – и в щелку смотрю на него. Час или полтора потерял, но чего-то жду. Я ведь в душе охотник, терпеливый.

И вот смотрю, мужичок достает кисет с табаком, бумагу и проводит двумя пальцами вот так… – Дядя Саша повторил жест над своими губами. – Ага, думаю, попался, у тебя усы были еще недавно… Зачем ты их сбрил?.. Тебе интересно?

– Очень, – отвечал я. – И вы его арестовали?

– За что, милый? Нет, так дело не делается. Ну, мало ли, сбрил и сбрил. Может, разонравились. Я решил с ним с другого бока разговор завести. Подсадил к нему Витьку из штрафников, он хорошо уголовный мир знает. Покачай, говорю, его на предмет биографии. А сам снова в щелочку смотрю. Витька первым делом снимает с себя одежду до пояса и показывает мужичку свои наколки. Мне будешь подчиняться, говорит, у меня видишь что нарисовано. А у тебя? Ну, тот вынужден тоже обнажиться. Витька потер пальцем пару наколок у него, – да ты еще сосунок, говорит, свежие наколки. Где сидел? Кого помнишь? И наугад имена якобы знаменитых вождей уголовного мира. Тот невпопад кивает, как если бы слышал про таких. Витька словно бы рад. А вот угадай, говорит, что обозначают такие наколки. И называет всякую абдракадабру.

– Аббревиатуру, – робко поправил я дядю.

– Ну, канично, нам, татарам, вси равна. Говорит, что такое АА. Тот не знает. "Ангел ада"! А что обозначает ГУСИ? Тот не знает. "Где увижу, сразу изнасилую". Э, говорит Витька, ты совсем еще темный.

Учись, пока я жив. ТУЗ? И тот вдруг вспомнил: видно, готовился или сообразил. "Тюрьма учит закону". Верно. А вот что такое ПОСТ? А, не знаешь! "Прости, отец, судьба такая".

Тут я через охрану вызвал Витьку как бы на допрос, он докладывает:

"Товарищ старший лейтенант, это – демон". Ну, нечистый, шпион.

Дальше дело техники. Мы этому мнимому уголовнику прилепили паклю на место сбритых губ, повезли по селам. И в одном селе народ признал фашистского прихвостня, начальника украинских полицаев. – Дядя Саша снова судорожно зевнул, аж подпрыгнув, словно хотел укусить саму крышу. – Ну, этого в расход, а тебе – пример, насколько полезно разбираться в усах.

– В расход – расстреляли?

– А что, чикаться? Он сразу ушел в молчанку. А времени колоть его нет. Отдали по линии. Сам я рук марать с такими не стану. Я люблю честную стрельбу. – Он заглянул мне в лицо своими тигриными глазами.

– С детства мечтал быть снайпером. У меня ведь, братишка, и значок где-то валяется. "Ворошиловский стрелок". Получил в шестнадцать лет, как раз перед войной… но снайперы нужны на позиционном фронте, а не как у нас… вперед, билад, по костям и кровавым лужам, а потом – обратно, билад, по таким же костям… Рано Жуков отказался от усов.

Не по таланту. Ладно, это тебе ни к чему. Расти усы.

3

И я стал растить усы.

Намазав мылом, я скреб тайком отцовской опасной длинной бритвой над губой, пару раз порезался, приклеивал полоски бумаги… Поначалу никакого эффекта не наблюдалось, но затем стало чесаться, и вот волосики, прежде нежные, как шелк, сделались жестче. Даже пальцем это явственно ощущалось.

И когда дядя Саша приехал в следующий раз в наше село, – время приезда снова совпало с летними каникулами в школе, – "ворошиловский стрелок" обнял меня, всмотрелся и восхищенно вскликнул:

– Эт-то совсем другое дело! Посмотри, Алечка!

Тетя Аля только улыбнулась: мальчишки есть мальчишки. Она врач, я случайно подслушал, она сказала, успокаивая мою маму: уныние укорачивает жизнь, веселый характер удлиняет. Надо всему радоваться, сказала она. Растет твой сын? Растет. А мог бы карликом остаться, в цирке выступать (это у нее шутка).

Мой же отец хмуро покосился на меня, но, занятый мыслями о производительности труда в колхозе, ничего, кажется, не увидел и не понял. Лысый, тяжелый, в майке, он с отвращением косился за окно: там не вовремя лил дождь. Мать же стряпала шаньги, мазала куриной кисточкой поверху маслом с желтком, жарила да напевала, – она любила гостей. И особенно гостей забавных, таких как дядя Саша с тетей Алей.

Поддавшись общему настроению, я в шутку назвал тетю Альфию тетей

Альфой. Она засмеялась, но предупредила:

– Не называй больше так.

– Почему-у? – удивился я. – Альфа – первая буква алфавита.

– Знаю. Но так овчарок у них на службе называют. – Она кивнула на мужа. – А мы ж, женщины, птички, правда, Шаех?

Отмахнувшись (помешала), быстро проговорив:

– Да, да, да, птички, бабочки золотокрылые! Это верно! – усатый гость продолжал рассказывать мне и моей маме, подпрыгивая на стуле, как в седле: – Клянусь, я прыгнул прямо в таз! А ведь парашют ветром несет… тут надо управлять… Это тебе не на санках тормозить – правой-левой ногой…

Мама спросила:

– С какой высоты ты прыгал, Шаех?

– Из-за облаков. Прямо в таз обеими ногами! Аля свидетель.

Тетя Аля, слушая рассказы мужа, в этот приезд ни в чем его не упрекала, только ласково помаргивала мне, но нынче мне почудилась в ее улыбке, в ее глазах печаль. И причина излишней говорливости дяди

Саши и печали его жены вскоре обнажилась.

– Молодежь! – вдруг воскликнул мой отец. Так просыпается лысый валун в грозу, сверкая зубами. – Не хочет оставаться в колхозе! Не хочет!

Молодец твой Булат, строит, ездит.

– Строит, ездит?.. – вдруг переменившись в лице, переспросил дядя

Саша. Он, казалось, мигом почернел, пальцы сжались в кулаки. – Он изменил нашему роду! Он вор!

– Как вор?.. – отец и мать недоуменно уставились на родственника.

Тетя Аля махнула рукой и заплакала.

Я первый раз ее видел плачущей.

Скрежеща зубами, матерясь не впрямую, а эвфемизмами, которые в другом случае показались бы забавными, но не сейчас, дядя Саша рассказал, как опустился его сын.

– Связался с плохой, хой-хой, женщиной… пьянчушка, истинно чушка… где-то что-то украли, под суд попали… теперь сидит… на письма не отвечает, как будто мы виноваты. Он рос, екарный Истос, неженкой. Альфия, на фига, слишком его нянчила. А вот из твоего сына… – вдруг дядя Саша повернулся ко мне и больно вцепился в мои плечи своими клешнями, – я сделаю мужчину. А ну пойдем!

Под горячую руку он меня едва ли не вытолкнул во двор.

Мы прошли в тень сарая. Здесь между березой и вкопанным столбом имелся турник, сооруженный дядей еще в прошлый приезд. Перекладиной служил обычный лом.

В прошлый раз я подтянулся двенадцать раз. Непременным условием для зачета было не гримасничать. Подтягиваться со спокойным лицом. Как только я начинал кривить губы, выпячивать подбородок, дядя Саша кричал:

– Все! Аллес!

На этот раз я подтянулся семнадцать раз. На восемнадцатый, видимо, слишком сжал губы.

– Эх ты! – буркнул гость. – Давай я.

И как автомат, в свои немолодые годы, показал сорок подъемов.

Спрыгнул, сплюнул:

– Я еще могу… но хватит. Альфия будет ругаться. Пойдем гири качать.

Гиря в два пуда покоилась в сенях, в темном углу, слева от двери в чулан, рядом с огромным тулупом отца, свисавшим до полу на крюке

(обычный гвоздь не выдерживал).

Гирю я смог поднять только три раза, не кривя лицо.

– Эх ты!.. – горячился дядя Саша, внимательно смотревший на меня в сумерках сеней. – А еще усы растишь. Смотри на меня…

Несколько раз быстро и легко вознеся гирю над головой, он вдруг сжалился над племянником.

– Ладно. Хорошо. Наберешь мускулатуры в армии, будешь как цветочком размахивать. Но прежде всего мужчина должен уметь метко стрелять. -

И с невысказанным смыслом, прищурясь, посмотрел на меня. – Ты понял?

Женщины это любят. Понял?

Я смутился, кивнул.

– Завтра поедем в райцентр, постреляем в тире. Я тебе покажу, как надо стрелять.

В этот приезд дядя Саша почему-то не взял с собой мелкокалиберку.

Позже тетя Альфия расскажет, что, получив письмо от сына, он схватил свою "тозовку", заорал, что сейчас же полетит в Омск и застрелит

Булата, опозорившего род, а когда тетя хотела вырвать у него ружье, он его с хрустом переломил через колено – и швырнул в угол… и заплакал, что с ним редко бывало, и рухнул на диван и пролежал до следующего утра…

4

Мы всей семьей выехали в райцентр на старом "виллисе", подаренном отцу райкомом. Заря только разгоралась. Над полем таял белый туман.

Шофер Коля с длинными усами, что очень понравилось дядя Саше, рассказал, что мальчишки отвинтили ниппель у машины, посадили одно колесо, и ему, водителю, пришлось срочно искать замену. В деревне у соседа, фронтовика Кошкина, имелся на ходу трофейный немецкий мотоцикл, и старик поделился резиновой штучкой за бутылку водки.

А поехали мы в воскресенье, потому что в райцентре в воскресенье ярмарка. Пока мать с отцом и тетей Алей ходили между телегами и лошадями, покупали пряники и конфеты, кувшины и горшки, мы с дядей

Сашей прошли в тир.

Тир располагался в длинном вагончике, на его распахнутой двери был нарисован прищуренный глаз: красные веки и узкий синий эллипс с черной точкой.

– Сейчас… Я тебе покажу, парень, как надо задерживать дыханье и нажимать на спусковой крючок. Прицелиться – мало. Прицелишься правильно, а в последнюю секунду вздохнешь или выдохнешь, или слишком сильно надавишь…

Зайдя уверенным шагом в тир, где стояли, считая деньги, несколько подростков, дядя Саша изумил всех. Правда, у него не сразу получилось.

Кивнув хозяину тира, он принял в руки воздушное ружье, поцарапал мизинцем усики, вложил пульку, выпрямил "воздушку" и приложился к ней. Весь он стал как каменный. Мы вкруг замерли. Шлеп! – Мимо.

– Ага! – спокойно сказал дядя Саша. – Косит. Мы теперь так. – Шлеп!

– И волк перевернулся. – Шлеп! – Вниз головой упала сова. – Шлеп! -

Зайчик упал.

Ему "тирщик" выдал бесплатно пять пулек и повесил на место мишени.

Дядя Саша мигом пострелял в цель и эти пульки.

Хозяин тира, татарин с унылым лицом, выдал ему снова пять бесплатных пуль.

– Теперь давай ты, – сказал дядя Саша. – Бери чуть правее на сантиметр. Не на метр, понял?!

Из пяти выстрелов я попал три раза. Последние два раза попал.

– Неплохо, – улыбнулся "ворошиловский стрелок". – Теперь пойдем поищем наших. А то моя Аля накупит дочкам бус… будут как бабушки ходить, брякая бусами…

И тут, видимо, вспомнив о сыне, он помрачнел, больно дернул меня за руку, – и мы завернули в чайную. Дядя Саша шепнул буфетчице, та налила ему полстакана водки, он стоя выпил и минуту стоял, зажмурив глаза. Ничем не закусил…

Мы уже шли сквозь толпу на территории базара, как я вдруг увидел

Нину Журкину из своего класса. В ситцевом платьишке ниже колен, с красными крупными стекляшками на шее, в сандалиях, она стояла, озираясь.

– Привет! – поздоровался я. – Ты чего тут?

– А маму жду, – морща нос, ответила Нина. – Приказала тут стоять.

– Слушай! – заволновался я. – А ты умеешь стрелять? Пойдем, я тебе покажу в тире, как надо стрелять…

И чего мне взбрело в голову звать девушку в тир?! Она мне, конечно, нравилась, да только интересно ли ей?

– Это рядом!

Она внимательно посмотрела на меня, улыбнулась. Улыбнулся и дядя Саша.

– Правильно! – сказал он. – Пусть покажет. Он отличный стрелок.

Мы снова зашли в тир. Хозяин тира невольно нахмурился, а потом показал все зубы: мол, рад. Он долго шарил в ящике стола, пока не выгреб пульки и не подал их мне. Я купил ровно пять штук.

Подражая дядя Саше, под его пристальным тигриным взглядом, я приложился к ружью, взял чуть правее, как он учил, и выстрелил.

Мимо!

– Спокойно. Бывает, – поощрил дядя Саша. – Первый раз и у меня не получилось.

Я постарался унять дыхание, прицелился… и снова промазал. Волк как смотрел на меня синими глазами, так и остался смотреть.

Нина хихикнула.

Я ничего не понимал. Я взял чуть левее. Промазал.

Взял чуть правее. Мимо.

– Ну-у, ты мазила!.. – засмеялась Нина, доставая из кармашка конфету и начиная ее сосать.

– Сейчас!.. – прошипел я и прицелился в утку. Она большая, желтая, мишень нарисована четко.

Но и пятая пулька ушла в сторону. Звонко щелкнула об стену.

Я стоял, пристыженный своей неудачей.

– Ну-ка мне, – протянул руку дядя Саша. – Дай-ка штук пять.

Продавец протянул руку в другой ящик стола, но дядя Саша крикнул:

– Из этого!..

– Тут больше нет!.. – пробормотал "тирщик".

– Давай-давай!.. Или сам зайду возьму!

Не глядя в глаза, хозяин тира протянул ему пульку. Дядя Саша внимательно осмотрел ее, а затем показал мне и Нине, близко поднеся к нашим глазам.

– Видите?

– Что? – не понял я. Я ничего не заметил.

– Они надрезаны сбоку… поэтому летят не прямо. Свинец мягкий.

Продавец страшно испугался, он покраснел, как помидор, он завопил:

– Это мой сын баловался… я убью его… я вам другие сейчас дам.

– Сын, говоришь? – скрежетнул зубами дядя Саша. – Н-ну, хорошо.

Поверим, что сын. Давай ему пять штук.

Хозяин тира суетливо подал мне пять свинцовых пулек.

Я, став почему-то абсолютно спокойным, разламывая ружье и заряжая, вогнал раз за разом все пять в мишени. С визгом переворачивались звери и птицы на осях. Нина зааплодировала:

– Молоток! – и протянула мне конфетку в красивой обертке. Потом подала и дяде Саше. – Вы настоящие защитники Родины.

Я забыл сказать, что ее мать – учительница…

Дядя Саша мне подмигнул, и мы заторопились к ярмарке…

5

Мой дядя мрачнел день ото дня. Он был беспокойный, заметил на крыше кривую доску (наверное, дождь подтекает в щель), отстругал новую, залез, заменил, потом с яростью переколол все недавно привезенные дрова во дворе. Я, конечно, ему помогал, но разрубать свилеватые, у самого комля отпиленные чурки не умел, а он сильней меня, хрясть да хрясть, а если не получается, – клин вгонит, да и кувалдой сверху…

Утром он брился, торопясь, но все же аккуратно обходя усики опасной бритвой. Потом и я сбривал свои, – чтобы еще лучше росли.

Но про усы дядя Саша ничего более не говорил. Он угрюмо уходил на берег реки и одиноко сидел там на бревешке, куря "Север", папиросу за папиросой. Здесь прошло его детство.

То ли он глядел на наш деревянный, шаткий мост, по которому лошади тянули арбы, косясь на воду, то ли взгляд его бродил по дальним синим сосновым борам, что выступали над горизонтом, как грозовые тучи. А может, вспоминал Великую Отечественную войну, откуда чудом вернулся целым. "Меня и дождь не заденет, я быстро между струями бегу!" – усмехался он, когда спрашивали, не ранен ли. У моего-то отца контузия и две ямки от осколков в левой ноге…

Мешать дядя Саше я не решался. Бродил в стороне, как стреноженный жеребчик, и думал о том, как женюсь когда-нибудь на Нине Журкиной, а может, и на Насте Аксеновой, – та еще красивее, но уж очень гордая.

Тетя Альфия целыми днями с моей мамой перешивала взрослые платья для моих сестер. К вечеру они вновь стряпали перед пылающей печкой, и если дядя Саша задерживался, тетя приходила к нему на берег, несла ему – заодно и мне – горячий пирожок, обернутый в кусок районной газеты.

Неужели так горестна стала их жизнь из-за непутевого сына? Ну, выйдет он из тюрьмы, исправится. У таких хороших родителей не может быть пропащим сын.

Но вскоре я понял, что не только из-за сына горевали дядя Саша с женой.

Об этом речь зашла за столом, когда праздновали день рождения моей мамы и все выпили: мужчины – водки, женщины – красного "Кагора".

Выпив, дядя Саша скрипнул зубами и закрыл глаза рукой.

– Перестань, – буркнул мой отец. – Каждому в душу с фонариком не влезешь.

– Я должен был! – прохрипел дядя Саша. – Какой же я разведчик?!

– Это на войне видно человека, – продолжал отец. – Там говно сразу вылезает. А тут…

Мать встревоженно дернула его за руку: не надо бы за столом произносить таких дурных слов.

– А тут и рентген не поможет, – продолжал отец. – Твоей вины нет.

– Как же нет?!. – сжал кулаки дядя Саша. Тетя Аля взял один его кулак в свои ладони и подула, как на угли, и разжала пальцы мужа. -

Женщина, отстань!

И уже вечером, на крыльце, докуривая перед сном папиросу, дядя рассказал мне, что случилось у него на работе, в областном центре, где они живут с тетей Алей.

В последние годы он был бессменным начальником отдела кадров треста строителей. На командные места рекомендовал бывших фронтовиков. И руководство треста ему безусловно доверяло. Отношения у дяди Саши с прорабами и бригадирами были, как в армии:

– Есть! – говорили коротко, отдавали честь.

– Они были с хорошими усами, – и вдруг дядя Саша сам на себя осердился. – Дело не в усах! При чем тут усы?! "Усы, усы!.." Они были в военной форме, в сапогах. И я поверил… – бормотал он сдавленным голосом. – Поверил, как бабушка мулле! А они… они… воровали, продавали налево цемент… кирпич… арматуру… вот что они с мной сделали! – и дядя обвел шею пальцем.

– Их нашли, посадили? – спросил я.

– При чем тут посадили?! Дом, дом раскололся на улице Ленина… Ты только подумай!.. треснул!.. – и дядя Саша провел в ночном воздухе горящей папиросой перед собой зигзаг. – И кто виноват?! Кто?!

"Они виноваты", – хотел я сказать, но дядя продолжал изливать душу.

– Руководство доверяло мне.. партия… а я слепой баран, вот кто я!

Из сеней выглянула тетя Аля.

– Может, хватит, – тихо проговорила она. – Ложись спать.

– Спать, спать!.. – вдруг зарычал дядя Саша, вскакивая, босой, как он всегда любил сидеть на крыльце. – Всю жизнь спать, спать! Вот наш сын таким жуликом и вырос… А что будет с дочерями?

Тетя Аля ничего не ответила, ушла в дом.

Появился мой отец, в майке, в исподнем. Ему вставать в четыре утра, он откашлялся и резко сказал из дверей, как старший младшему:

– Шаех, тебя с работы никто не гонит! Ты докажешь, что тебе можно и нужно доверять. Перестань вести себя, как баба. – И тронул его рукой за плечо. – Всё, дорогой братишка! На нас смотрит страна.

И дядя Саша сутуло пошел за ним в избу.

6

Зимой он прислал радостное письмо, в котором через каждое слово стояли восклицательные знаки.

Его сын оказался оклеветан дурной женщиной. Один молодой следователь

(есть еще честные следователи!) настоял на пересмотре дела. Нашлись свидетели.

"Мой Булат чист! как булат! Приезжайте, я вам покажу не алмаз! А покажу его письмо, где он на меня не сердится… Я боюсь пересылать письмо, вдруг потеряется! Он ее любил и не мог сказать про нее… и есть еще письма его друзей. С той женщиной он разошелся. Она отняла у него квартиру, и теперь он в общежитии. Ну и что? Еще получит квартиру. Главное – наш сын такой же честный, как все мы!"

Я был очень рад за своего двоюродного брата.

А потом время побежало быстрее… Я окончил геофак университета, поработал несколько лет в Татарстане и Башкирии, а потом (здесь нефть уже кончается) перебрался в одну из сибирских геологических экспедиций… И вот получаю приглашение на 65-летие дядя Саши.

Я не мог не поехать.

Страна к тому времени уже бурлила. В воздухе веяло сладкой и опасной свободой, в городах по столбам и стенам клеились листовки, народ собирался на митинги, люди хрипло орали друг на друга в мегафоны.

Восходил, как новое солнце, Ельцин…

Дядя Саша пригласил на свой праздник двух товарищей по фронту, вернее даже, не по фронту, а по госпиталю, потому что дорогие друзья, с кем он ходил в атаку и ползал в разведку за "языком", в те времена и погибли, а кто дожил до победы, умер от затяжных болезней.

Один из приехавших, хоть и вышел на пенсию, работал учителем в деревенской школе – преподавал физкультуру и рисование. Высокий, с подавшимися вперед плечами, с большим лицом, на котором, казалось, как-то случайно расположились маленькие ясные глаза и широкие губы, и белый комок усов, и толстенный нос, он, право же, очень талантливо рисовал, что и выказал немедленно, начертив простым карандашом на листе ватмана портрет тети Али.

Почесав серебряные пряди, смущенно протянул рисунок хозяйке.

Та была в восторге.

– Вот! – закричала она мужу. – Какая я! А ты не ценишь!..

В самом деле, на рисунке она вышла очень похожей, но молоденькой.

– Почему морщины пропустил? – сердито буркнул дядя Саша, явно ревнуя гостя к жене. – Вон же у нее морщина.

– А вот не вижу… – хитро рассмеялся старый учитель и сломался в поясе, целуя руку тете Але. – Женщины – богини, у богинь какие морщины?!

Второй приятель военных времен, гладко обритый толстячок с надменно поднятым круглым розовым подбородком, подмигнул дяде Саше.

– А помнишь, как он санитарок изображал… а они ему – фу-ты ну-ты… каши, даже спиртяги не жалели…

Александр Александрович, учитель, указал пальцем на дядю Сашу.

– Зато кто лучше писал письма женам и невестам за тяжелораненых?!

Тезка! "Выжжем каленым железом фашизм, но руки наши все равно сохранят нежность для вас, наши любимые!" Так?

Польщенный дядя Саша кивнул.

– Приблизительно.

Иван Федорович, толстяк, с этим согласился.

– Он и за меня сочинил… пока мне руку пришивали… Жена сохранила листочек, часто показывала: вот, дескать, тогда ты любил меня… – И вдруг гость прослезился. – Померла Аня… Иногда своими словами что-то над могилкой говорю… да теперь уж не услышит.

Дядя Саша поднялся за столом:

– Ну, хватит, хватит! Мы живые, мы честно работаем. Дети у нас хорошие.

– Хорошие, это верно, – отозвался Александр Александрович. – Мой меня похоронит, никуда не уехал.

Иван Федорович, шмыгая носом, закивал. Видимо, и у него достойные дети.

– Погодите пить! – Тетя Аля произвела руками таинственные знаки, ушла на кухню и вынесла, и подала на стол в огромной сковородке пышащий жаром балеш (читателям: не путать с беляшем! балеш и беляш различаются так же, как балет и билет на тот балет), – это мясной круглый пирог со смуглыми тестовыми виньетками, с дырочкой в середине, куда заливают, перед тем как резать, немного крепкого горячего бульона…

Дядя Саша налил водочки в синеватые рюмки гостям-мужчинам, включая меня, и себе.

– Сын не прилетел, сдают объект… он у меня ГЭС в Индии строит…

Дочки поздравили… в городе грызут гранит науки… За вас, мои дорогие!

– Может, директора подождем? – негромко спросила тетя Аля.

– Пошел он! – отвечал дядя Саша, горделиво вскинув горбатый нос.

Покосился на часы. – Обещал в шесть ноль-ноль, – уже семь! Это не по нашему.

– Может, занят?.. – хотело был поддержать хозяйку дома учитель рисования.

– Найн! – дядя Саша пощекотал рюмкой белые усики-треугольник и выпил.

И раздался телефонный звонок.

– Это он! – хмыкнул дядя Саша. – Всегда чует, где пьют. – И попросил жену: – Побалакай с ним. Обещали премию. А может и орден дадут наконец. Из шоколада.

Тетя Аля взяла трубку:

– Слушаю. Да, Сергей Николаевич… Что?.. Да, да. – И голос ее все более сникал. – Да. Неужели так? Нет, дома. – И жена протянула мужу черную трубку, прошептав: – Говорит, со склада опять пропал товар.

– Что он мелет? – закипая, схватил дядя Саша трубку. – Ты чего мне говоришь, директор?! Позавчера проверяли… Что?.. Да… Заперты были. Перерезали?… С-суки.

И, почернев лицом, он больше ничего не говорил.

И бросил, наконец, трубку на рычажки.

– Саша, не бери в голову… – забормотал Александр Александрович. -

Сейчас такое ворье везде. Ты хоть и главный, не уследишь. Может, твои и наводку дали.

– Много украли? – спросил толстый гость. – А то скинемся? Я-то сейчас практически не употребляю, сын валит лес, деньги есть.

Дядя Саша не отвечал, он сидел во главе стола, заставленного красными и розовыми гладиолусами, съежившийся, жалкий, глядя в скатерть.

Тетя Аля вздохнула:

– С дальних ворот въехали и увезли машину телевизоров и всякой всячины. Это больших денег стоит.

– Не понимаю, – наконец, откликнулся виновник торжества. – Там ворота, просто так не открыть. Мы же на территории бывшей ракетной точки. – И вдруг, оскалясь, завопил: – Да что я говорю?! Уже топорами все оборудование вырубили… сам директор рации какие-то на дачу увез… Как может сработать сигнализация, если то и дело нет электричества?! Все на честном слове! Все бывшие военные, с Чечни и

Афгана. Предатели! Наркоманы! За щепотку порошка Родину продадут!..

Дядя Саша вскочил, впал в неистовство, он рыдал, брызгая слезами вправо-влево. И убежал в спальню. И, было слышно, рухнул там на кровать.

Мы долго молчали.

– А я думаю, чего Сергей Николаевич не зашел поздравить, – тихо сказала тетя Аля. – Вот тебе и поздравил. Шаех, ну их к черту! У нас пенсия. Зачем тебе эта нервотрепка? Каждую ночь то сирена воет, то стреляют… Булат нам присылает деньги. А, Шаех?

Дядя Саша не отвечал.

– Давайте выпьем за его здоровье, – предложила тетя Аля. – Он хороший, он честный, ответственный человек.

Дядя Саша появился уже в сумерках, к программе "Время". Он, конечно, слышал, что гости ушли отдыхать в отведенную им комнату, бывшую девичью. Я сидел с тетей Алей на кухне и негромко рассказывал о своей работе в геологии.

Дядя Саша включил телевизор и тут же выключил. И сказал сам себе:

– Нас всю жизнь обманывали. Вот почему мы такие. Мы всегда были воры. И никогда не верили начальникам. Только Родину любили, как бараны озеро.

– Тише, разбудишь… – выглянув к нему, прошептала тетя Аля.

– Да мы слышим… – донеслось из детской комнаты. И оба бывших фронтовика вышли к дяде Саше.

– Все так, Саня, – сказал учитель. – Но только при Сталине меньше воровали, порядок был.

– Был. Согласен.

– В лагерях. В армии. На кладбище, – хмыкнул толстый гость.

Дядя Саша скрипнул зубами.

– Я что, не понимаю?! – И он жарко зашептал: – Но Иосифу Сталину я верил всю жизнь. Даже подражал его говору… А вот недавно сын книги мне прислал. Нет, не у врагов напечатанные. Наших маршалов.

Историков. Мне словно спичками меж ресниц глаза насильно открыли. Мы так спать не давали предателям. И знаете что в голос все говорят?!

Спорят, но на чем сходятся? И генерал-полковник Шебунин, и Виктор

Суворов, который иуда, и генерал Григоренко и… и… ну, не важно! К двадцать второму июня на западной границе СССР мосты были разминированы… колючая проволока смотана…

– Хочешь сказать: кто-то нарочно? – нахмурясь, опустил голову над столом Александр Александрович.

– Я тоже так хотел бы думать! Но сохранились приказы Верховного. Он даже торопил!

– Он что же, хотел обхитрить? Раньше двинуть? Я помню, все песни перед войной были об этом.

– "Если завтра война, если завтра в поход"… – промычал Иван

Федорович, ерзая на стуле. – Он был дубина. Р-рябая дубина. В крови до шестого пальца ноги.

– Это сейчас мы так можем думать… но тогда глаза не видели очевидного! – ожесточенно воскликнул дядя Саша. – Под Киевом – помните? – укрепрайоны разграбленные… нашими, нашими колхозами разграбленные… бетонные доты под картошку… как вот сейчас ракетные точки… Ах, что тогда были мудаки в правительстве, что сейчас! А этот, еще усы носил!..

– Народ для него был, как солома, – вздохнул толстый ветеран. -

Чтобы поджечь и ноги погреть.

Тараща рыжие глаза, моя дядя прошептал:

– Получается, в самом деле – хотел первым пойти на Гитлера?! А тот что, дурак?!

– Наверно, не дурак, если народ свой с ума свел, – откликнулся учитель.

– Но свой народ, как телят, не резал! – Иван Федорович сжал рюмку в кулаке. – А этот… Я тоже в одной книжонке почитал… ведь какая тварь… когда в ссылке жил… Свердлову плевал в суп… редкая была сука. Хотя тот тоже сволочь редкая. Еврей.

– Не говори так, – возразил Александр Александрович. – Не был бы он, был бы другой. Диалектика.

– Это немцы нам удружили с товарищем Лениным, – продолжал Иван

Федорович. – Он же Бронт или как его.

Дядя Саша, обняв голову руками, мучительно безмолвствовал.

– Не говори так, – негромко повторил учитель рисования и физкультуры. – Не были бы немцы, были бы другие. В чем ты прав,

Саня, мы – лапти. Варежки разинули еще со времен Рюриков. "Придите и володейте". Стыдоба!.. а чуть ли не похваляемся, сохранили в истории.

– С самого начала такие? – блеснул глазами дядя Саша.

– Да. Разве не помнишь?

– Но что же дальше-то будет? – спросил Иван Федорович. – Для чего живем?

Александр Александрович не ответил. А дядя Саша с непонятным ожесточением кивнул на меня:

– Не знаю! Вон они молодые, пусть ответят.

И мне показалось, бывшие фронтовики с надеждой посмотрели на меня.

Но что я мог им ответить? Что люблю разоренную мою Родину и все же верю в ее будущее? Они тоже любят ее и тоже изо всех сил стараются верить в ее будущее. Только они хотя бы детей своих воспитывают в этой вере. А ты? "Геолог, солнцу и ветру брат"! Где твои дети? Где посаженный тобой сад? Где ты сам как личность, которая не повторится более никогда? Не спичка ли ты без головки? Не трава ли без семени?

Не облачко ли пустое?

– А я ведь долгие годы… пробовал обмануть сам себя… – с надрывом произнес дядя Саша. – Нет, про репрессии я знал, догадывался… но думал, уж в военных делах он сильнее всех. Ведь фамилия: Ста-ал-лин!

А он, говорят, плакал в Кремле… метался… Я бы сбрил ему усы, когда спит… – Бывший разведчик, "ворошиловский стрелок" сжал кулаки и заорал жене: – Налей нам! Помянем невинно убиенных и плененных два миллиона в первую же неделю войны. И всё, Аля, всё!

Ухожу на чистую пенсию. Пусть охраняют другие. Пусть подбирают кадры другие. А я, если бы был генеральным прокурором, посадил бы сейчас всю Россию, кроме бедных старух и стариков, да, может, еще врачей-учителей, за воровство, по статье сто пятьдесят восьмая, часть вторая, пункт "б" – за неоднократные деяния…

– Перестань, – ласково отозвался долговязый Александр Александрович и обнял его за плечи.

Иван Федорович сел к ним поближе и поник головой. И я увидел на его сверкающей лысой макушке кривой розовый шрам. Видно, когда-то голова была пробита… но выжил человек…

7

Через пять лет тетя Аля пригласила меня на семидесятилетие дяди

Саши. Он перенес инсульт и, кажется, выкарабкивается.

"Приезжай, – писала тетя Аля. – Он часто о тебе вспоминает. Как вы из воздушной винтовки в тире стреляли, изумляя девочек".

Но приехать вовремя у меня не получилось. Прилетел я через полгода, когда дядю Сашу уже похоронили.

По небу неслись бурые тучи, полные снега. Постоял я рядом с тетей

Алей на кладбище, тупо глядя на красную жестяную звезду над могилкой.

– Он просил никаких фотографий и никакого каменного памятника. Чтобы как у всех фронтовиков того времени.

Тетя Аля рассказала, что на семидесятилетии был, наконец, Булат, и дочери явились с мужьями.

Довольный дядя Саша покрикивал на своих зятьков, заставил поднимать двухпудовую гирю, – и чтобы непременно с неподвижным лицом.

– Жили бы в деревне – дрова бы принудил пилить, – смеялась тетя Аля.

Она вспомнила, как, оставшись без работы, неугомонный ее муж томился от скуки. Когда дети уехали, играл с утра до вечера с мужиками из соседних подъездов во дворе в домино. Щелк да щелк! "Рыба! Ура!.."

– Я вышла, стала его упрекать… с кем сидишь? Тут одни пьянчушки! А он разозлился… схватил двумя пальцами – большим и указательным – край стола и оскалился: "Хочешь, отщиплю – дам как кусочек хлеба.

Если моей пенсии мало. Только отстань!"

Потом дядю Сашу снова тряхнул инсульт. Он ослабел, не брился, оброс.

Внезапно о нем вспомнили сослуживцы мирного времени – строители и охранники, в газету хорошую статейку написали. А из редакции позвонили и попросили фотографию.

Тетя Аля быстро полистала семейный альбом, – увы, все фотографии оказались старые и мелкие. Тогда она настояла, чтобы мужа на дому сфотографировал хороший фотограф. А перед этим пригласила парикмахера Карла Ивановича из соседнего подъезда.

Тот, балагуря (рассказывал про своих многочисленных внучек), намылил старику лицо и махом – заодно – сбрил ему усы.

Когда юбиляр глянул в зеркало и увидел, что "ворошиловских усов" больше нет, он застонал:

– Что ты наделал, парень?! Я не буду без усов фотографироваться!

Тетя Аля воскликнула, пытаясь его развеселить:

– Господи, кто это?! Ты без усов такой молодой! Твои усы мне надоели, как мыши!.

– Что, что ты сказала?!

– Тише, тише… я пошутила…

– Я сказал, не буду без усов!

Карл Иванович, по кличке Карл Маркс, растерялся.

– Ну, давайте я вам приклею обратно… они подержатся…

– Что?! Что?! – зарычал, краснея, дядя Саша.

Тетя Аля миролюбиво предложила:

– Милый Шаех, ну, давай сажей намажу… помнишь, в юности в театр играли… ты мазался…

Дядя Саша в ответ на это предложение зарыдал, как ребенок.

– Нет! Без усов не буду!.. Не буду!..

– Хорошо, хорошо, багерем (дорогой), – согласилась тетя Аля и договорилась с фотографом, что он снимет ее мужа на фотокарточку через неделю. – У него быстро растет волос, – улыбнулась она. – А лишние я сама уберу.

– Вот это другое дело, – оттаял, наконец, и дядя Саша. Хрипло дыша, он закрыл глаза. – Подождем неделю. Когда-то в школе ждал больше…

В эту ночь тетя Аля вдруг проснулась в половине четвертого, подошла к мужу и, испуганная бледностью его лица, закричала:

– Шаех!.. милый мой!.. Ты умираешь?!

– Еще нет, – пробормотал ее муж. И ей даже почудилась тень усмешки на желтом лице.

– Держись! Мы будем жить! – воскликнула жена. – Тебе дать валерьянки?

Муж не ответил. Он смотрел в потолок, словно там видел что-то очень важное для него.

Там в горящей лампочке жужжал раскаленный волосок. Тетя Аля тоже внимательно посмотрела туда, а потом оглянулась на мужа и вдруг поняла, что он уже умер…

– Я упала на пол… – рассказывала тетя Аля. – Очнулась – было уже светло…

Повесив венок из живых цветов на звезду над могилкой дяди Саши, я вернулся в родные края, где еще жива, слава Богу, моя мать.

Дожидаясь в райцентре автобуса в деревню, забрел в тир. Он располагался на том же месте, в том же дощатом вагончике.

На распахнутой двери, как и век назад, щурился нарисованный глаз: в красных веках узкий эллипс с черной точкой зрачка. Какой-то дядька стрелял по мишеням и все время мазал.

– Дайте мне, – попросил я.

Старый, в морщинах, как кожаный мешочек, хозяин тира, кажется, узнал меня. Долго всматривался в лицо, поздоровался.

– А-а-а. А где наш ворошиловский стрелок?

– На соревнованиях, – ответил я. – Дайте-ка пяток пуль, я тоже теперь умею.

Он улыбнулся, пошарил в ящике стола, почему-то рука его там несколько задержалась, – и выдал, наконец, свинцовые пульки, и я начал стрелять.

В козлика… в зайчика… что такое? В тигра, крокодила… щелк, щелк еще раз!

Да что такое?! Все мимо.

– Ну-ка еще штуки три! – разозлился я.

Заплатив, протянул ладонь.

– Держи, конечно, – с сердобольным видом сказал "тирщик" и подал мне еще три пульки. Но теперь из другого ящика.

Я внимательно оглядел их. Эти были целые.

Я выстрелил – не попал. Но понял – сейчас я сам виноват, поторопился. И мысленно налив железом руки, я щелкнул по тигру, – жестяной тигр перевернулся, щелкнул по орлу, – орел перевернулся. За себя и за дядю Сашу. Пока хватит.

– Совсем другое дело! – одобрительно буркнул "тирщик".

Я посмотрел внутрь его глаз и понял. И простил.

У каждого свой промысел, пусть обманывает, если хочет. Когда-нибудь схватится за голову.

Конечно, он пустой человек – без усов. Я кивнул и пошел прочь.

САШКА

/

Памяти Евгения Колобова

/

Этот скрипач появился в Красноярске лет двадцать назад. Тогда, на исходе советской власти, он играл на детских утренниках мелодии, полюбившиеся детворе, – из кинофильмов про Электроника и Буратино.

Играл он, слегка раскачиваясь и блаженно зажмурив глаза, порою резко дергая смычком. Был он лыс, невзрачен, с криво замкнутым ртом, в котором прятал неровные зубы. Впрочем, он всегда одевался нарядно – в малиновый пиджак или синюю блузу, с розовым шарфиком на шее, в широких брюках со сверкающими лампасами то ли зеленого, то ли огненного цвета, это с какого угла посмотреть.

Я не знал, с кем он дружит, где живет, видел его пару раз в театре, где мои друзья актеры как раз и устраивали воскресные концерты для школьников. Платили музыканту сущие копейки, но он и за это суетливо и подолгу каждый раз благодарил. Мне сказали, что зовут его Сашка. Я удивился – человеку за сорок, и какой же он Сашка? Меня уверили, что именно Сашка, что он сам просит называть его таким детским именем, и более того – у него в паспорте будто бы так и записано: Сашка

Гуренко. Отчество, кажется, Николаевич.

А потом этот странный человек на какое-то время исчез. Поговаривали, что уехал в Израиль… но, кажется, он не еврей? Скорее, украинских или польских кровей. Не из сосланных ли? Спросить было не у кого. А почему я вспомнил о нем – увидел по телевидению короткий сюжет про первых бродячих музыкантов Москвы (раньше играть в переходах запрещалось), и мне почудилось, что скрипач с рыжими лохмами и нахально выставленными зубами и есть тот самый Сашка. Только ведь он был, помнится, лыс? Кто же сбривает такие роскошные волосы? Мне в голову не пришло (деревня!), что мужчина может носить парик. В мелькнувшем сюжете музыкант, сладострастно оскалясь и раскачиваясь, как именно наш Сашка, играл незнакомые, но очень симпатичные мелодии. И на вопрос тележурналиста, что же он исполняет, с вызовом ответил:

– Замечательного композитора Антонио Сальери!

– А, того самого, который Моцарта отравил! – понятливо закивала курносая, намазанная, как чучело, девица с микрофоном.

В ответ на эту расхожую фразу скрипач мигом что-то сказанул, и кажется, даже зло, но звук уже был убран…

И я бы забыл про скрипача, игравшего в переходе возле кинотеатра

"Художественный" в Москве, если бы вдруг однажды не увидел старого человека, очень похожего на Гуренко, у нас, в городе, в ресторане

"Сибирь" – это был несомненно он, правда, рот жестче и парик другой, не столь лохматый. Разве что со скромной завитушкой на лбу, ближе к левому виску, да с девичьей косой на шее. Но одет он был столь же странно, как много лет назад – в пестрый, красное с синим, цыганский наряд.

Скрипач играл "Мурку", глядя мертвыми глазами в зал, где пили и курили. Ему подыгрывал, ухмыляясь, парень в черных очках на электронной "Ямахе". Я рассказал моему другу, актеру ТЮЗа Юрию

Галкину, с которым мы скромно пировали, про свою догадку, и мы через официантку переслали Сашке двести рублей и записку.

"Сыграйте, пожалуйста, Сальери".

Прочитав наши каракули, он словно проснулся, сверкнул взглядом лиловых глаз, шаря по ресторану. Я поднял руку, встал и поклонился.

Сашка усмехнулся кривой своей улыбкой, кивнул и грянул дивную мелодию, впрочем, весьма напоминающую тему свадьбы из "Фигаро"

Моцарта. Но смешно выискивать, кто у кого умыкнул тот или иной хвостик мелодии… великий зоопарк небес рассылает щедро всем талантливым своих волшебных ящерок… это уж кто успеет ухватить да оторвать, тот и торжествует… и здесь вполне могут быть смутные совпадения… Впрочем, я не музыкант, я геолог с тридцатилетним стажем, всё мое образование – гитара у костра, да и смешные самостоятельные уроки нотной грамоты – я ее одолевал в бараках

Туруханска, сравнивая мелодии, которые помнил, с нотными записями в сборниках песен, изданных для народной самодеятельности.

Догадывался, почему так или иначе записано, радовался, как Ньютон, своему открытию. Со временем я вполне мог напеть с листа несложную мелодию, но не более того…

Конечно, мои мысли насчет всеобщей великой гармонии, наверное, спорны, да я и не рискнул бы ими делиться с кем-либо, но к концу ресторанного гудежа мы пригласили скрипача Гуренко за наш стол.

– Не откажете?

– Авторам такой записки – да никогда!

Он подсел к нам, положив скрипочку на колени, и, морщась от сигаретного дыма, внимательно всмотрелся в наши лица. И понятно, что наш разговор сразу же коснулся судьбы Антонио Сальери.

– Он оболган, это трагедия!.. – шептал, склоняя лицо к скрипке и странно улыбаясь, Сашка. – Вот эта мелодия, вы говорите, как у

Моцарта… но, во первых, основные свои сочинения Сальери сочинил до близкого знакомства с ним, а во вторых, эта мелодия по ритмике близка славянской колыбельной… Моцарт ее только утрировал, а

Сальери развил… более того, у Россини я где-то слышал нечто подобное… А в третьих, в пятых – о чем мы говорим?! Возьмите

Дунаевского – половина песен сразу же напоминают те или иные конструкции из Масканьи или Беллини… А в шестых, господа, трагедия

Сальери в том, что он оказался в одно время рядом с Моцартом и, как никто оценив его гений, был морально раздавлен. Если бы он был бездарный подонок, то веселился бы, как дурак, ибо чего еще надо – главный композитор при дворе!.. а он мучился, он сам перестал писать музыку, а если что и сочинял, то это было куда более убого, чем до встречи… А народ не любит проигравших, тем более тех, у кого на морде написано, что он проиграл. Да еще и хоронить пошел, единственный из императорской знати… "Конечно, отравил! Конечно, сволочь! Конечно, анафема ему!.."

Разгоряченный Сашка схватил скрипочку и рванул на ней что-то сверх-стремительное.

– А? А?.. – наяривая, спрашивал он. – Если это играть, а не петь… а он, итальянец, это для сопрано сочинил в одной из опер… сегодня слушать смешно, верно? А я вот умерю темп в три раза. А?.. – и мы услышали нежнейшую мелодию, загадочную по незавершенности каждой из музыкальных фраз… они как бы обрывались, зависали…

– Конечно, не все, не все быстрые его арии выдерживают такой развертки. Ведь в медленном темпе не спрячешься за виртуозные игрушки, за облачко каденций. Разумеется, космос Моцарта выше. Но повторяю, если бы Сальери не встретился с Моцартом, он бы остался оригинальным ярким композитором. Ведь он чем отличался, прежде всего? Он был государственник. Смейтесь-смейтесь! – оскалил Сашка изломанные зубы. – Вы же над Верди не смеетесь? Над Беллини не смеетесь, у которого даже волшебная "Норма" начинается с гимна во славу родины! Моцарту все эти дела бы до фени… он гражданин мира!

А Сальери, да еще чужак, на чужой родине, сочинял грандиозные зрелища с хорами. Почему его, кстати, и увешивали орденами. Вот скажите мне, в советскую эпоху был ли хоть один крупный композитор, который обошел историческую тему? "Александр Невский" Прокофьева…

Симфонии, да и песня "Родина слышит" Шостаковича… Правда, к государственному пирогу рвались и всякие Дзержинские… Мурадели… но это издержки. А вот был гениальный мелодист Гаврилин… недавно умер… вы знаете его?

Мы с Юрой переглянулись. Кажется, по ТВ показывали какую-то оперетту или балет на его музыку?

– Да, да!.. – захихикал Сашка. – Да!.. "Анюта". Там танцевала великая Екатерина Максимова. Но у Гаврилина куча прелестных мелодий, песен, которые еще не поют… но запоют, как немцы запели Шуберта через сто лет. Так вот, Шостакович, Прокофьев – это Сальери, не встретившиеся в рост с Моцартом. Почему мы их и знаем, а Гаврилина не знаем! У нас государство чугунное, стоит на крови, и нам не до мелодий. Если бы Гаврилина эта сраная партия по время поддержала, сделала своим знаменем, Шостакович и Прокофьев потускнели бы, как фигурки из свинца… Был, правда, мелодист Соловьев-Седой, но старик все же прогибался… партия требовала мажора, мажора! В итоге, советскую песню создали "Дуня" и Блантер… победили еврейские ритмы и интонации, я ничуть не против… я к теме "чужой среди своих".

Налейте мне треть стакана, мне больше нельзя. И дайте я помолчу.

Вдали, на помосте, его коллега за электронным инструментом негромко тренькал мелодии из репертуара Ласта. В углу некая братва, обнявшись, пела "Поедем, красотка, кататься". Ближе к нам швейцар, похожий в форме на генерала, и хмурый милиционер выводили на воздух толстого, расшумевшегося господина, который бросал им в лицо сотенные бумажки, а их подбирала официантка и заталкивала ему же в карманы пиджака.

Вскоре вокруг нас все столы были уже пусты, ресторан закрывался, официантки собирались домой, нам принесли в виде исключения еще одну бутылочку холодной водки, и мы быстро ее распили. Нам передалось волнение Сашки, и нам никак не хотелось расставаться с ним. Главное, мы предчувствовали, что Сальери лишь повод для какой-то исповеди нашего знакомого…

В самом деле, что ему Сальери? Какое до него дело?

– Мы сейчас! – хрипло бросил Сашка метрдотелю, когда тот издали укоризненно покачал лощеной головой, весьма похожей на голову великого артиста прошлого века Вертинского. Одно лишь отличие – у метрдотеля обширное пузо и массивные кулаки. – Сейчас, милый.

Посидев минуту с сомкнутым ртом, поглаживая темно-вишневую скрипочку на коленях, Сашка тряхнул головой, сорвал парик с лысины и кивнул, призывая нас слушать дальше.

– Не подумайте, не антисемит… у меня отец наполовину молдаванин, а мать украинка… а там и турки прошли, и татары… Я вот о чем.

Когда-то я выступал на конкурсе юных скрипачей. Со мной вровень шел славный такой парнишка Ваня Чунин. Играл он хорошо, врать не буду.

Но я играл немного получше. И первое место светило мне, а это – поездка в Европу, слава и прочее. И вот объявляют: победил Ваня.

Стоим мы с ним рядом – он такой светленький, волосы соломенные, кудряшками, как у Есенина. А я худой, чернявый… Мне потом один профессор рассказал, как шло обсуждение. По первому разу проголосовали – пятеро против двух, Гран-при дать Гуренко. Но тут слово берет парторг консерватории, также член жюри. Говорит: вы подумайте, кто лучше представит за рубежом Советский Союз, русскую скрипичную школу. (А она такая же русская, как и одесская…)

Посмотрите на открытое доброе лицо Ивана Чунина, а потом на темное, несколько болезненное лицо Гуренко. Спору нет, он талантлив, но кто знает, что он там выкинет… Конечно, решайте, как вам подсказывает вкус, партийная совесть, я не давлю. Проголосовали еще раз… и я думаю, вам результат ясен. Точно также выбирали первого космонавта… Герман Титов и красив, и умен, и стихи пишет… нет, надо попроще… своего, не шибко говорливого, предсказуемого паренька. В итоге Титову сломали жизнь. Идем-идем!.. – заискивающе взмолился Сашка к другому администратору ресторана, угрюмой женщине в мужском костюме при бабочке, которая стояла в дверях и показывала на часы. – Анечка, простите! Мы договорим на улице.

Одна из официанток подала Сашке чехол от скрипки, он спрятал скрипку в чехол и обнял, как ребенка. Мы поднялись.

– Почему на улице!.. – воскликнул я. – Есть же теперь куча всяких баров… ночных кабачков…

– Но там после двенадцати дорого.

– Да плевать! – зашумели мы с Юрой. Хотя у меня в карманах оставалась лишь половина пенсии, да у Юры с тысячу рублей телевизионных денег за рекламный клип.

– Ну, если вы не торопитесь, господа.

А даже если бы и торопились. История, рассказанная Сашкой, очень напоминала историю о том, как утверждали меня начальником экспедиции

(у меня отец был в плену) или историю, как Юрке не дали сыграть в молодости Павку Корчагина, потому что был черноглаз. Тогдашнему главному режиссеру втемяшилось, что главный герой гражданской войны должен быть с синими глазами, и конечно же белокурым. А Юра, как и

Сашка, черняв.

Мы вышли на улицу, летняя ночь была обворожительна, звезды над головой сыпались во все стороны. Хотелось декламировать… это у

Маяковского?

Когда звездами нагусто

Забиты ночи августа.

Выпитое давало знать, Юра начал насвистывать довольно фальшиво арию герцога из "Риголетто", Сашка подал мне чехол и, перебив Юру, заиграл на своей скрипочке чудную колыбельную Моцарта.

Мы увидели светящуюся надпись: "Заходи, дорогой" и вместе с нашей музыкой спустились в погребок. Здесь обслуживали южные мужчины, водка пахла чачей, но было неплохое красное вино, Сашка сказал, что это не подделка, мы взяли по бутыли (объем 0,7 литра, раньше такие посудины назывались "гитлер"). И наш удивительный знакомец продолжал:

– Ребята, не трагедия для человечества, когда сталкиваются Моцарт и

Сальери, но трагедия для государства, если Моцарт здесь мусор… как и милиция, кстати, мусор по фене… Мусор и менты – вот вся Россия.

– Осторожно! – предупредил его Юра, заметив, как в погребок сошли два милиционера. Они, конечно, услышали слова Сашки, и все бы ничего, если бы он вдруг не захорохорился:

– А что?.. если появляются оборотни в погонах, я должен молчать?!

Меня слушал в зале Косыгин и плакал. Не Касьянов, суки, а Косыгин.

Это большая разница. Как между жопой и абрикосом. Ты, иди сюда!.. – и Сашка, кивнув толстому, наверное, главному милиционеру, сыграл на скрипке известную всем в России мелодию: тата-тита-тата. Которая читается: "А пошел ты на х…"

Когда нас служители порядка, от которых самих пахло, взяли за локотки, Юра возопил хорошим актерским баритоном:

– Дайте рассчитаться, вы! Если вы привыкли на халяву, то мы, как честные граждане… – и тут же получил резиновой палкой по голове.

Рассчитался я, причем с нас взяли весьма мало – наверное, торопились выпроводить вон странных посетителей.

И милиционеры нас повели в милицию – это через улицу, в здание с решетками на окнах.

Вот и дежурный за стеклом встал из-за стола, приветливо улыбается.

Хоть какая-то забава на ночь. Интеллигентные люди, не бомжи, с интеллигентами можно повеселиться.

– Вещи на стол, – скомандовал толстый мент, кстати, лицом своим добрым, бабьим, очень похожий на прекрасного, ныне покойного дирижера и композитора Светланова. А вот поди ж ты, какой суровый!

Выкладывая на стол бумажник, я понял, что его содержимого больше не увижу. Юра картинно зажал в зубах последнюю пятисотрублевую бумажку и мычал, мотая головой: не отдам.

Сашка же, обнимая скрипку в футляре, отскочил в сторону.

– Не трогать. Это святое.

Толстый мент вырвал футляр со скрипкой и замахнулся им, чтобы ударить по башке старого лысого музыканта. Кстати, парик остался в большом ресторане.

– Стой, сучара! – вдруг заорал, приседая, Сашка блатным каким-то голосом, человек, еще недавно страстно и складно говоривший на музыкальные темы. – Как же я вас ненавижу! А вот дайте Вове-Бороде позвоню… это наш профэссор, – оскалил он кривые зубы. – Он тебе скажет, сильно бить или потише.

– Какая еще борода?.. – прохрипел толстяк, схвативший скрипку, но второй милиционер вдруг одернул его и молчаливым взглядом дал что-то понять.

– А ты откуда его знаешь? – спросил второй мент у музыканта.

– Я всё знаю в мой стране! – горделиво заявил Сашка. – Дайте мне телефон!

Судя по всему, сотрудники порядка не хотели, чтобы он звонил. Но Юра

Галкин, еще не успевший выложить на стол всё содержимое своих карманов, быстро подал музыканту свой сотовый.

Слегка раскачиваясь, но вполне соображая, что он делает, Сашка набрал номер и, кашлянув, сказал:

– Вова, это я, Сашка. Меня менты замели, да в Железнодорожном. Ну, рядом с тобой. Скажи им. Моцарта играть не дают. Хорошо, – и протянул трубку. – Кто у вас главный?

На глазах багровея, трубку взял второй милиционер. И послушав две-три секунды, вдруг заныл:

– Владимир Александрович, да они просто были пьяны… ну, и мы, чтобы проводить домой… Сейчас. На нашей. Сделаем, – вынув из рук первого милиционера футляр со скрипкой, он передал его Сашке, затем, развернувшись, хлобыстнул своего напарника по морде.

– Иди, промой шары. Скажи спасибо, если завтра… – он не договорил.

Напарник молча отступил к стене. Дежурный хмуро смотрел на происходящее.

Я спросил:

– Могу ли обратно положить к себе свои предметы?

– Конечно, – спокойно отвечал второй сотрудник. – Я вижу, вы протрезвели. А выглядели очень пьяными. Извините.

– Чего не бывает, – буркнул Юра, пряча сотовый.

Сашка обнял скрипку в чехле и, ничего не говоря, вышел первым на улицу, под звезды.

К крыльцу задом подкатил "воронок", мигая фарами. Мы поняли, что его подают нам. Это выглядело смешно и ужасно. Но Сашка не стал более ни ругаться, ни веселиться перед милиционерами, только рукой махнул:

– Спасибо. Мы сами.

Минут через десять, уже отдышавшись, мы стояли возле отключенного на ночь фонтана, перед театром оперы. Музыкант выглядел смущенным.

– Извините, господа, – сказал он. – Такие встречи нарушают нормальное общение. Хотя, может быть, это и хорошо, что нас еще раз унизили…

Юра спросил:

– А кто такой этот Владимир Александрович? Полковник? Генерал?

– Генерал? Да ну что вы!.. – Сашка вдруг расхохотался, согнулся до земли – так хохочут дети от чего-то уморительно смешного. И уже снизу сверкнул глазами. – Теневой авторитет. Официально числится тренером команды борцов.

– Ты с ним дружишь? – удивился я.

– А почему нет? Если государству наплевать на Моцартов, то Сальери обойдутся с помощью донных рыб. Чтоб совесть не так грызла. Бандиты грабят одного через десятого, в основном себе подобных. А государство чешет всех подряд, – он кивнул на скрипку. – Если вы тогда по телику слушали меня, наверно, заметили: у меня была другая.

В Москве у меня ее отобрали суки в переходе. Скрипка была не ахти, но все же. Когда вернулся в Красноярск, по пьянке рассказал на авторадио… там мой приятель работает… и вдруг за мной приезжает длинный такой "линкольн", везут, бля, за город, суют в руки скрипку: – Играй.

Я осмотрелся – мордовороты сидят, будь здоров. В цепях и так далее.

Но в костюмах, что-то празднуют. И среди них бородач такой, зубы ненастоящие. Кивает.

– Что играть? – спрашиваю.

– А что любишь? Небось, Моцарта?

– Моцарта, – говорю. И вжарил им пару мелодий Сальери, им-то откуда знать? Зацвели мужики лицами, оттаяли.

– А теперь, – кричат, – давай "Мурку". Знаешь??

Да кто ж ее не знает? Заиграл я "Мурку", да со всякими отходами, каденциями и выкрутасами, заехал в пару других тюремных песен, вернулся к "кожаной тужурке"… ну, слабо ли мне, получившему серебряную медаль на Всесоюзном конкурсе?

– Молодец! – рычит бородач. – Бери скрипку. Мы слышали, у тебя горе.

Она не итальянская, но хорошая, мне в Москве сказали. А если еще раз кто обидит – звони прямо мне.

Посадили в "линкольн", отправили домой с охраной. Непьющий такой, молодой паренек, чисто одет.

– До свидания, – говорит, – Александр Николаевич.

– Да Сашка я, – отвечаю ему.

– Нет, вы – Александр Николаевич.

И тут скрипач заплакал. Звезды сыпались и сыпались на сонную страну.

– Может, мы проводим вас, – предложили мы с Юрой.

– Увы, я не могу пригласить вас к себе… – шмыгал носом лысый старичок. – Я некрасиво живу. Чтобы никому не мешать, в подвале Дома культуры. Там вполне ничего, только крысы. Но когда играю, они слушают как люди.

Мы сели на каменный парапет фонтана и долго молчали.

– Вы что же, теперь совсем одиноки? – вновь не выдержал я. – Вас же должны любить прекрасные женщины…

– Меня любила прекрасная женщина… – пробормотал Сашка. – Когда я получил серебряную, она говорит: бежим на Запад. Ты там докажешь! Но как?! Мы с ней жили, где попало, я кое-что зарабатывал, но это же смешно для человека с именем… Она специально уехала в Германию, вышла замуж, через год развелась, прилетела… а я к тому времени спекся. Я перегорел. Понимаете? Я обиделся. А женщины обиженных не любят. Да, еще была хохма, когда пытались заграничный паспорт выписать. Имя? Сашка. Нет, такого не может быть. Должно быть в документе Александр, в крайней случае – Сашко. – Он ежился, обнимая чехол с драгоценным инструментом. – Я до сих пор играю неплохо, но уже нет той свежести, да и культура уходит… кабак… ДК… похороны хороших людей, но там бесплатно! А в филармонию на заработок идти не хочу – дирижер – лошадь, гонит оркестр, как таратайку… мелодию не слышит… А ведь это диво дивное – мелодия… великие математики пытались просчитать, как это удавалось

Баху и Моцарту… почему именно эта нота к этой ноте… компьютеры горят – не объяснить. А я думаю – это голос глухонемого Бога. Я один это понял.

По улице медленно проехала темная милицейская машина. Мы замолчали и стояли так, пока она не укатила прочь. Очень хотелось расспросить

Сашку, как же он собирается дальше жить, может быть, ему можно чем-то помочь…

Но уже поднялся предрассветный ветер, старик мерз, и мы не решились больше тревожить этого худенького неприкаянного человека.

Мы с Юрой обняли его и пошли по домам. И больше никогда его не видели – в ресторане "Сибирь" сказали, что снова куда-то уехал…

Может быть, как гордый человек, – подальше от теневой опеки…

А может быть, и убили его. Непонятных людей мало кто любит. Видите ли, он хвалит не Моцарта, а какого-то Сальери, завистника и отравителя.

ПОЧЕМУ СТАРИК ПЛАКАЛ…

1

Мне часто снится отец на молочно-белом из-за росы, светящемся лугу… Или это облако под ним? А может быть, я в мыслях своих поместил старика на пьедестал, выплавив в огне эту мерцающую плоскость из миллионов стреляных гильз и штыков Великой войны? Во сне трудно разглядеть.

Или это всего лишь оконные рамы, положенные друг на дружку, – помню, когда последний раз переезжали из плохонькой избы в избу получше, такая вот горка во дворе сверкала… но как на ней устоит человек?

Да провалится через стекло… Разве что птичка-синичка…

Но ведь и отец сейчас вроде этой птички-синички. А может быть, и еще легче. Ведь моего отца давно нету на свете.

В молодости я мечтал прославиться и явиться пред его очи, об этом были сладкие сны. Не сумел. А теперь он мне снится, когда дела у меня плохи…

И вот думаю: неужто он был прав? Я невезуч, малодушен… недостаточно во мне, как он говорил, тимера – железа. Если и есть какой-то талантик, его недостаточно, чтобы стать человеком, уважающим себя, да еще с претензиями прокатиться перед родными на белом коне с серебряными стременами – пусть даже мысленно, после рюмки водки…

Прозябаю, ревную, живу, тщеславясь, мучаясь по каждому мелкому поводу. Иногда сижу дома, глядя в никуда, и думаю: что бы делал в моем положении отец, человек, прошедший немыслимую бедность и огромную войну? А он ничего бы не делал. Просто потому, что ничего бы и не мог сделать: я пережил его по возрасту: старше его почти на десять лет.

Как это жутко! А ведь, если честно признаться, я до сих пор так и не понял, кем он был. Не для меня – для меня он был добрым отцом.

Несмотря на крайнюю бедность, нехватку живых денег в колхозе в конце пятидесятых, присылал мне, студенту, в город в дополнение к стипендии каждый месяц хотя бы десять рублей.

Иногда, конечно, бывал и в гневе, заставлял ни с того ни с сего вырыть в огороде окоп в полный рост ("Мы в таких воевали!") – помню, не понравилось, когда я вернулся на побывку домой в клетчатом пиджаке, в кепчонке с длинным козырьком, прямо "зеленый брат" из лесов Прибалтики!

Конечно же, приказывал поднять с пола нечаянно уроненный хлеб и съесть его тут же. Или извиниться перед коровой (он был пьяноват), когда я сестренку обозвал коровой за нерасторопность.

– Выйди и извинись! Она кормилица наша!..

Все это было.

Но кем он был для себя? Судя по итогу жизни, неудачником. Писал в тетрадку столбиком – причем не кириллицей, а латинскими буквами (на войне на немецкий шрифт насмотрелся, понравилось?) – то ли стихи, то ли воспоминания. Но никому ни разу – ни маме, ни мне – не показывал.

А вот слезы на его глазах, когда он однажды закрывал зеленую коленкоровую обложку тетради, я не мог не запомнить…

И он же временами грудь выпячивал, как петух во дворе, становился горделивым. Девятого мая цеплял на пиджак все свои четыре ордена, в том числе орден Славы, и медали. Ставил пластинку обращения Сталина к народу: "Братья и сестры! Друзья мои!.." – и сидел набычась. О чем он думал в эти минуты?

Но это было в пятидесятые годы. Позже пластинка с красной круглой наклейкой куда-то пропала. И отец слушал только музыку с заигранных пластинок, – татарскую гармонь или "Рассвет над Москвой-рекой"

Мусоргского.

Обычно молчаливый, он стал часто цедить с презрением слова о пьяницах, словно заговаривал себя, потому что сам иногда срывался и запивал. Я помню первый и самый страшный случай – это когда в конце августа в нарушение всех прогнозов метеоцентра снег внезапно лег на неубранную пшеницу, погубил урожай. Отца не было дома два дня, его привезли с дальних полей мокрого и небритого, в грязной одежде.

Не могу забыть, как лежал он на полу, а мать, воздевая руки, плакала над ним, не зная, что с ним делать. Он, видимо, отравил себя водкой на голодный желудок, на губах запеклась желчь. И первой очнулась наша бабушка, мать отца:

– Молока ему, молока… много, много!

Бывало, и в иных случаях он малодушно не сдерживался – например, когда среди людей, которым доверял, особенно среди родственников, обнаружился вор. Седьмая вода на киселе, имени уж не упомню, улыбчивый такой паренек (всё зубы скалил и кивал в ответ на любой вопрос), будто бы по поручению моего отца, сев за руль, увез неизвестно куда целую машину зерна.

Потом нашли – он свалил рожь в овраг и ночами таскал ведрами в баню и погреб. Во время суда в райцентре отец заплакал, требовал родственника немедленно расстрелять, а потом, вернувшись домой, укрылся у хмельных пасечников, под защитой грозной медоносной авиации…

В нем самом не так уж много было "железа". Или орденоносцу на войне было легче?

Конечно, то, что он прошел этот ад, дало ему огромное знание людей.

Он облысел на фронте, еще молодым, и выглядел старым уже к сорока годам. Его жалели женщины, его уважали мужики. Иначе после огромного пожара в селе не избрали бы его второй раз своим председателем, хотя приехавшие из райкома начальники готовы были все свалить на него…

Нет, я сейчас о другом: что он испытывал в старости, в официальной старости, именуемой жизнью пенсионера?

К той поре они с мамой и моими сестрами переехали в райцентр, где ему пообещали повышение (сулили место в райисполкоме), но обманули.

И он вновь самым постыдным образом запил… член КПСС, маленький, гололобый, как Ленин, шлялся по глинистой улице в расстегнутом пиджаке, надетом на майку, в старых галифе… или уже галифе к тому времени не было?.. но в галошах, в галошах, потому что мать прятала сапоги, чтобы он пьяным не выходил на улицу… бродил, сцепив пальцы за спиной (откуда такая привычка?!), пока мама, сгорая от стыда, не утаскивала его за руку домой и не укладывала спать…

Но после того, как он переболел (надорвал сердце), на два или три года начисто отверг водку. Мать говорила, он стал много читать, брал в библиотеке военные мемуары маршалов и генералов, уходил на окраину городка, одиноко и угрюмо маячил там, на холмах, глядя куда-то вдаль…

2

И случилась такая история, которая не дает мне покоя вот уже много лет…

Приезжая к стареньким моим родителям, я не раз уговаривал отца съездить хотя бы на попутных (машину у местных властей он никогда не попросит!) в родную деревню, где он проработал председателем колхоза около двадцати лет.

Он заступил на этот пост сразу после смерти Сталина и разоблачения

Берии, был назначен в качестве одного из "тридцатитысячников", если не ошибаюсь, или "пятидесятитысячников". В коммунистической партии объявили почин: свежими, проверенными кадрами поднимать село. И отец, сняв погоны армейского офицера, вернулся в те же долины, где перед войной вступил в комсомол и закончил сельскохозяйственный техникум…

Впрочем, сказав, что я звал его в родное село, я должен уточнить, что Старая Михайловка была для меня не первым родным селом, а только третьим. Родился я в татарской Козловке, среди холмов и крутых оврагов, заросших репьем и белладонной, затем несколько лет мы прожили с матерью в ожидании отца в соседнем Аю (означает Медведь) – это через бор и речку – в кривой избушке, подпертой свайками, с волнистыми стеклами, под соломенной крышей. А вот в третьем селе я в школу пошел…

– Ну почему не хочешь навестить старых дружков своих? – недоумевал я. Это и впрямь было странно. Отец свободен от всяких дел.

Слоняется, помню, по маленькой квартирке (родителям выделена половина деревянного дома, через стену – тоже пенсионеры), читает, нацепив очки, выписанные на дом, пахнущие керосином газеты, слушает радиолу "Латвия".

По улице идет трактор. Отец выглядывает в окно, мучительно морща навек закопченное солнцем лицо. Помню, кожа его лба мне показалась похожей на скорлупу грецкого ореха.

Конечно, здесь скучно. Хотя маме в ее заботах полегче – помимо печки есть и газовая плита. И электричество не моргает. Можно сказать, городское жилье. Но никакого огорода – во дворе за натянутой проволочной сеткой уныло склонились три подсолнуха и мерцает пестрый цветник мамы, похожий на ее старую шаль. Иногда отец идет туда и стоит, опустив голову и опять-таки сцепив, как зэк, руки за спиной…

Я понимал, я видел: он смертельно тоскует по воздуху деревни, по серо-золотым валам полей, по обжигающим осенним туманам над рекой.

Почему же не поехать? Почему?!

А он отворачивался и молчал, мой низенький лысый старик, стоя в галошах на покатом полу сеней и раскуривая "Приму".

– "Почему, почему?" Не хочу, – был наконец раздраженный ответ. И в дополнение к словам – высверк черных глаз, словно у коровы, к которой я подошел в дальней своей юности извиниться…

И все же я его уломал, уговорил. То ли отца повергли в тяжкие раздумья нескончаемые хвастливые речи властей, звучавшие из радиоприемника, то ли мать в очередной раз за что-то его отругала

(за грязный платок или носки, которые он нечасто отдает в стирку, – сам, видите ли, стирает и, конечно, кое-как…), только отец мне буркнул:

– Поехали. – И с вызовом пояснил моей маме: – Сын хочет рыбку поудить.

– Да какая сейчас может быть рыба?! – ахнула мать, показывая на окна. – Сейчас дождь начнется.

– В дождь хорошо клюет, – жестко ответил старик, и мы, напялив пиджаки и кепки (я еще набросил на плечи отца брезентовый плащ), вышли на улицу райцентра.

Чтобы поймать попутную машину в сторону Старой Михайловки, надо было пройти вниз, к дамбе. Погода и в самом деле стояла ненастная: тучи неслись над землей, как это показывают в кинофильмах, неправдоподобно быстро. От ветра тальник гнулся, точно ковыль, березы на глазах оголялись, пуская по ветру рябую листву, вместе, как мне казалось, с воробьями…

Но ни одной машины не случилось на шоссе, и, чтобы зря не стоять, мы побрели пешком. До нашего села двадцать с лишним километров.

Посыпался дождь. Старик шел впереди, упрямо топая кирзовыми сапогами, я намеренно не обгонял, чтобы не раздражать его. Ох, подумал я, сапоги он давно не надевал, они усохли и, наверное, натрут ему ноги. У него и без того они больные – еще с фронта, пальцы красные к ночи, какой-то грибок привязался. Он и маминой пудрой их обсыпает, и какой-то мазью мажет, и в тазу с горячей водой парит – бесполезно… Лучше бы нам ехать.

Наконец послышался гул машины, мы обернулись – катила серая "Волга".

Я понимал: гордый отец ни за что не поднимет руку – в "Волге" разъезжают начальники. Я сам вскинул руку и загородил дорогу, но легковушка, вильнув, проскочила мимо и исчезла вдали.

Отец только усмехнулся.

Через полчаса нас нагнал старенький грузовик "ГАЗ-51" с шелестящим от ветра пологом над кузовом, этот остановился. Веселый паренек в армейской фуражке и зеленой строченой ватной телогрейке крикнул, открывая правую дверцу:

– Что, женщины из дому выгнали?

– Не говори, малый!.. – хмыкнул отец и полез первым на сиденье. Хоть кабина у "ГАЗа" и узковатая, мы легко устроились втроем.

Водителю все бы шутить, веселиться, и в знак благодарности отец нехотя, но все же ответствовал ему.

– А все женщины злые или добрые попадаются?

– Редко попадаются, как… на червя рыба-кит.

– Ха-ха-ха!.. Рыба-кит – да чтоб на червя! Это уж точно! – закатывался шофер. – А вы когда женились, дядя?

Отец кивнул в мою сторону:

– Спроси у него, сколько лет, и добавь год.

– Сколько тебе лет? – простовато, на "ты", обратился ко мне шофер, хотя был, конечно, помоложе меня.

– Много, – ответил я. – Сколько тебе, умножь на корень квадратный из четырех.

Паренек рассмеялся, а я смотрел, как бьет дождь в лобовое стекло.

Когда проскочили мимо кладбища и мы вышли, дождь миновал. Дул ветер, тряся деревья и перемещая тучи, как сердитый председатель колхоза в прошлые времена менял местами на столе официальные бумаги перед тем, как сказать нечто важное.

– Постой здесь, – сказал мой старик, не глядя в глаза, и зашел в чью-то калитку. Я стоял на улице, рядом бродил, тряся бородкой, козел и валялся в морщинистой луже розовый поросенок.

Минут через десять отец вышел со двора и, махнув мне рукой

(подожди!), тут же исчез за другой калиткой. И минут через двадцать вновь появился, уже слегка усмехаясь. Неловко перешагнув канавку, полную воды и желтых листьев, ничего мне не говоря, сутуло потащился дальше, по бывшей улице Ворошилова (ныне Тукая), прикрывая ладонью щеку от ветра (а может быть, от меня слезы прикрывая?), сел возле бывшей почты на сохранившуюся, изрезанную мальчишками скамейку и опустил голову, уронив при этом кепку на землю.

Когда я присел, недоумевая, рядом, он медленно повалился на меня. И я со страхом понял, что он смертельно пьян. Он отключился. Я поднял его кепку и растерянно смотрел на него.

Зачем, зачем он так быстро напился? Он намеренно это сделал? Не хотел со мной говорить? Не хотел ни с кем тут здороваться?

Но ведь он к кому-то зашел? И его угостили!

Срам какой… Если бы сказал мне, я бы сам его угостил… купил бы водочки… в такую-то погоду и я бы хлестнул сорокаградусной…

Но отец кренился возле меня, падал на мои руки, бесчувственный и тяжелый. И что я должен был делать?!

Конечно, теперь не до красот деревенских, не до поиска одноклассников… Нужно ехать обратно. И поскорее. Пока нас не увидели знакомые.

Я потряс отца за плечи – он приоткрыл глаза, что-то промычал и снова повалился, теперь едва не соскользнув в грязь. Я с огромным усилием поднял его на ноги, поставил – нужно было немедленно выбираться из села, прочь от стыда, от срама, на околицу, где, может быть, нас подхватит попутная машина или, если не будет никакого транспорта, старик подремлет у меня головой на коленях. Хорошо, что я уговорил его, выходя из дома, накинуть плащ. А я – молодой, не сахарный, не растаю…

Медленно пошли мы по улице Ворошилова, если можно так сказать: пошли. Я волок старика, подхватывая под мышки и ставя на ноги, они у него подгибались, но порой и делали шаг-другой.

Тем временем из калиток показались старики и старухи и смотрели на нас темными, недружелюбными лицами.

– Ну и где твой обещанный железный мост? – крикнул жиденьким тенорком ветхий старичок в ватной фуфайке. – Этот сносит кажную весну. Похерело село совсем.

– Где обещанный глиняный завод? – рыкнул толстый, как баба, усатый седой мужик в шерстяной кофте. – Думали, игрушки детям будем лепить, деньги будут.

– Перекидной календарь тебе, а не деньги, – отозвалась бабуля в очках.

– Где дети наши? – спрашивали от покосившихся ворот, мимо которых я, с помутившимся сознанием из-за нехватки сил, волок своего старика. -

На какие такие "гесы" их отпустил?

– Где церковь наша?.. В Москве-то, говорят, возвращают…

И совсем уж наивным и страшным был вопрос голубоглазого деда на двух костылях:

– И где? Где твой коммунизм? Обещал! А жись-то все хуже…

Следует напомнить, что наш приезд случился в конце семидесятых.

И хоть народ никогда не верил красивым словам (разве что в семнадцатом году), но все же запомнил обещание партии: "Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!" А коли она пообещала в шестидесятых, когда стали наконец и крестьянам выдавать паспорта, видимо, все же сказочная надежда теплилась в людях…

– Сам-то в город укатил, а тут асфальта нет до сих пор!.. – зло бросали люди, образовав чуть ли не коридор, через который мы еле перлись к окраине Старой Михайловки.

Вряд ли отец слышал их крики, но, я думаю, он еще дома знал, предвидел, что именно такие обвинения и будут. Почему и отказывался ехать. Согласился же ради меня. А напился – чтобы самому не слышать ничего…

Но не мог же я кричать людям в ответ: "Он воду вам провел? Он погорельцам за счет колхоза семь домов поставил? И разве не он сам, когда тушили, получил по башке горящим бревном, две недели лежал в больнице? Разве это не он моих сверстников, детей, воровавших ночью зерно с тока, от суда спас? Разве не он…"

Многое я мог бы напомнить им, но имел ли я право? Я тоже отсюда уехал и родному селу ничего доброго после себя не оставил, кроме пары кустов рябины и трех березок, которые посадил в школьном саду, когда мы его вокруг школы создавали…

На околице выл ветер, снова больно били в лицо дождинки, острые, как зерна ржи…

Мы постояли, шатаясь, и опустились на мокрый бурьян и лопухи возле дороги.

Отец что-то промычал и затих, он спал мертвым сном…

Как рассказать про наше возвращение? На старом "ЗИСе", а потом снова на "ГАЗ-51"… Только машина другая и водитель другой: половина лица малинового цвета, словно обваренная, и зубы стальные. Он ни о чем не спрашивал, сразу понял – человеку плохо. От денег отказался… Одно сказал на прощание:

– Пусть отоспится… потом горячего борща ему.

Так я и сделал, когда мы добрались до дому. А когда на следующий день отец пришел в себя и был в состоянии говорить, он словно не замечал меня. Играя желваками (будто у него там, за щеками, пельмени), делал вид, что читает книгу. Причем схватил с полки первую попавшуюся, моих школьных времен томик – роман про Спартака…

3

И вот через многие годы я снова на нашей родине. Только отца уже нет в живых…

Выйдя из маленькой местной столицы, побрел вверх, через холмы и красный бор. И зачем мне грузовик, если много катится в нужную мне сторону по асфальтовому шоссе легковых машин. Новые времена! Тут и

"Жигули", и "хонды". Поднимаю руку, да только ни одна не останавливается. Наверное, боятся – что за странный человек маячит на обочине дороги, в лесу, не с ножом ли, не с пистолетом ли? Хоть и седой, да одет весьма небрежно, как бы для рыбалки, но без удилища…

Наконец одна желтая "четверка" затормозила. Смуглый парень, загорел за лето, как индус, а может быть, и в самом деле индус или перс…

Нет, татарин.

– Куда тебе, дед?

– Да до Старой Михайловки.

– Поехали! Я как раз через нее.

– А что, разве мост уже построили? – выказал я некое знание местных проблем.

– Да нет, берегом проскочу до Александровки, а там перееду.

– Вы же крюк делаете?

– Но тебе же надо в Михайловку? – А сам всматривается в лицо, смеется.

Интересный человек. Может, знает меня? Да нет, он моложе лет на двадцать. Просто добрый паренек. А обращается на "ты" не из хамства

– я для него уже нечто вроде лугов или солнца, представитель вечности.

И вот я в нашем селе. Асфальт оборвался за три километра, хорошая дорога увильнула в строну. Я прошел по засохшим глиняным горбам бывшей улицы Ворошилова до бывшей почты (здесь теперь яма, из которой прет к синему небу бархатная богатая крапива), но той деревянной скамейки, на которой мы сидели когда-то с отцом, уже нет.

Зато много вокруг свежеструганых сосновых бревен, на одно из которых я бросил газету и сел. Несет бензином от работающей бензопилы, а когда синий дым уползает в сторону, сладко пахнет расплавившейся на солнце смолой. Во дворе рабочие кладут дом.

– Бог в помощь! – крикнул я.

– Спасибо, – ответил один из плотников в тельняшке и джинсах. -

Сиди. Здесь сидеть лучше, чем в зоне.

Вокруг сверкала щепа, вились осы, день был жарким, хотя уже вторая половина августа. Березы еще удерживали свою зелень, но перед моими-то глазами по небу неслись мрачные многослойные тучи, тальник возле речки клонился, словно камыш, а рядом со мной на изрезанной мальчишками скамейке сидел, сутулился лицом к земле угрюмый и упрямый старик.

Плотники продолжали между делом перебрасываться шуточками, а я вдруг со жгучим стыдом вспомнил, как ненавидел в детстве, да и в ранней юности глупые, как мне тогда казалось, прибаутки отца, которыми он сыпал по поводу и без повода. Выпьет рюмку и хмыкнет:

– Крепка советская власть! Придется мне в колхоз вступать.

Еще больше раздражали меня его бессмысленные, ни к селу ни к городу,

"таки":

– "Так", – сказал бедняк и горько заплакал.

– Так-так-так, говорит пулеметчик.

– "Так, два рубля не трёшка", – сказал бедняк…

Какая чушь! Какой бедняк?! Ты – председатель колхоза, коммунист!

– Закурить найдется? – спросил у меня плотник в майке.

– Я бросил.

– Тоже хорошо, – был ответ. – Меня вот жена бросила. Сразу стало легко.

Парни возводили каркас крыши, ходили в небесах надо мной, веселые и сильные. Напрасно говорят, что в деревнях все спились, – для кого-то же строят эти дома? Вон их сколько выскочило вокруг, новеньких, разноцветных, из красного и белого кирпича, а если из дерева, то под лаком, с башенками, с резными наличниками, с воротами, на которых изображены петухи, волки и диковинные растения…

И ни одного знакомого лица. Прошли, громко тараторя, женщины, уже вовсе не в платках, как ходили наши мамы и бабушки. Старик с длинной двойной бородой, похожий на Льва Толстого, проскрипел на велосипеде, важно откинув назад голову, глянул на меня и отвернулся – не признал, а может быть, он не из этих мест, приезжий.

Правда, ближе к оврагу сидят на новой белой скамейке двое очень дряхлых старичков, один – усатый, как Чапаев, с палкой, другой – бритый, в шляпе. Не учителя ли наши? Всматриваюсь – не могу представить, какими они были три десятилетия назад.

Подойти бы поближе, поздороваться, но почему-то стыдно, совестно.

Начнутся вечные вопросы: кто ты, парень, где был? Почему не приезжал? Если, конечно, они помнят меня.

Но как же им не помнить?! Отца-то моего они вон как помнят! Вряд ли это приезжие деды. В дремучей старости не переезжают. До сих пор в ушах крики и ухмылки: "Где твое обещанное море? Говорил, речка поднимется и к нам белый пароход придет из Казани!"

Я встал с бревна и, мотнув головой, побрел прочь. Усиленно морщился, как если бы не хотел, чтобы меня признали.

А вот и местный магазинчик с вывеской "Роза". Наверное, по имени хозяйки. Теперь это разрешается. Причем Роза – одно из любимых в наших краях имен. Если уж быть точнее: Роузалия.

– Здравствуйте. У вас есть водка?

– Вам какую?

Тоже хороший вопрос.

– Да любую.

– Самую дешевую, что ли? Не советую, – отвечала, глядя на меня глубокими черными глазами, продавщица в синем халате. Румяная, ногти чистые, покрыты жемчужным лаком, молоденькая. Точно такие же работали в прошлом веке в сельпо. Только у тех ногти были обломаны да бедра покруче.

– Возьмите на березовых почках, меньше будет интоксикации.

Я взял бутылку "Березовой", светлая такая бутылочка.

– Может быть, вам стаканчик?

Боже мой, раньше никогда бы не предложили стакан. Да и не было их в продуктовых магазинах. А этот стаканчик хоть и пластмассовый, и гнется под пальцами, но – стаканчик.

– Закуски не надо? – спросила девушка. Покупателей больше не было, и она охотно говорила со мной. – Есть печенье, сыр, конфеты.

Я твердо ответил:

– Нет. Спасибо. – И потопал с крыльца вниз, по бывшему извозу, к реке. Отец, помню, после водки обычно не закусывал. Если и закусывал, то лишь через несколько минут скорбного глядения в окно…

На берегу я остановился, присматриваясь, где бы сесть, – трава выгрызена до корней, видимо, здесь пасут скот. Прошел к самому яру, сел, не страшась, как в мальчишеские годы, на краю, свесив ноги.

Рядом мелькали, будто огромные пчелы, стрижи, у них гнезда в глиняных маленьких пещерах. Палило солнце, в небе ни облака.

Наверное, мигом опьянею. И пускай!

Налил стакан водки, выцедил сразу, до дна.

И вот сижу и думаю, что же почувствовал тогда отец, на голодный желудок нарочно хватив стакан, а то и два стакана водки? Я сейчас не о том, зачем он это сделал. Я уже понял, зачем он это сделал. А что чувствовал старик физически? Это-то мне сейчас и хотелось испытать…

И вот – зажглось внутри, словно кипятком оплеснуло внутренности, в мозгу загорелось солнце. И не птицы райские запели, а запищали капилляры, зазвенели какие-то молоточки, и в сердце стукнуло, будто острым утюгом двинули…

Я лег на спину, оставив ноги свисать с яра, закрыл глаза, и меня словно на некоем плоту крутануло – забылся.

4

Когда я открыл глаза, уже наступили сумерки. Дул ветер, и сеялся дождь. Кажется, покуда я спал, прошел сильный ливень. Я поднялся на ноги, едва не сверзясь по скользкой траве под черный яр. Отбежал в сторону.

В селе светились разноцветные окна. Надо было выбираться из родных краев. Только вот как? На чем?

Невыносимо болела голова. Одежда липла к телу. Шатаясь, как пьяный

(а я, кажется, все еще был пьян), оступаясь, я побрел по глинистой дороге вверх, на улицу Ворошилова…

И все думал про отца. Что испытывал он, вернувшись домой после нашего совместного посещения этой деревни? Возвратившись в городскую квартирку окончательно опозоренным и больным? Конечно же, и не слыша, он слышал суд людей, он гремел в его ушах…

Отец олицетворял для сельчан власть, поэтому все, что обещала высшая власть, лежало на его совести. Все, в чем она обманула народ. Он же не мог тогда говорить: я не верю словам вождей… ничего этого не будет…

Он молча, как и односельчане, трудился… за четверть века отдал все свое здоровье… колхоз много раз получал переходящее красное знамя… о колхозниках "Великана" писали даже в больших газетах, не только в маленькой районной…

И все равно, все равно… Село жило бедно – это особенно хорошо видно из сегодняшнего дня. Не то чтобы люди нищенствовали, но какие могут быть радости у колхозного люда? Выдаваемое осенью по трудодням зерно… выдаваемая строго на вес мука… налог на масло… Запреты на все: на лишнюю свинью, на вторую корову, на слишком глубокие погреба… Сейчас даже трудно объяснить, что за идиоты в ЦК писали эти запреты. Сами они жировали, пузатые, как вампиры, с губами, как краковская колбаса, возили своих жен и доченек в Париж перчатки покупать…

Конечно же, и у отца были маленькие льготы. Он ездил на легковой машине, подаренной райкомом, называлась "виллис". Конечно же, в нашем доме и сахар бывал почаще, чем у многих колхозников. Наверное, и мясо ему родственники, а то и не родственники, а как бы родственники под праздник из других сел, как большому "своему" человеку, подвозили. Я помню два таких случая – к Седьмому ноября коровью ляжку затащил в сени незнакомый дед в тулупе, и на Первое мая ведро каких-то ребер занесла грузная хохочущая женщина.

Может быть, и от чистого сердца? Родня у отца была в других селах тоже небогатая, но многочисленная. У себя в колхозе он не брал в дом ничего сверх того, что было положено ему. И люди это знали.

Даже крышу мы покрыли новым тесом только после того, как это сделали все его бригадиры и учителя. Теперь я понимаю: он всю жизнь боялся осуждения народного, потому что сам вышел из беднейшей деревенской семьи. Есть фотография – он стоит в лаптях и веревочных обмотках до колен…

Я тогда на радостях провел к новой калитке электрический звонок.

Идущий к нам человек мог соединить на улице две проволочки, и в доме начинал бренчать звоночек. Я его соорудил из консервной банки, намотав изолированный провод на гвоздь и навесив прерыватель.

Батарейку в райцентре купил, куда папа и мама возили меня однажды зимой на санях на ярмарку. Иногда звонок заклинивало, и он просто жужжал.

И вот среди ночи иду я мимо нашего дома, которого нет. Здесь яма, такая же, как на месте бывшей почты. И из этой ямы тоже растет нечто черное, высокое – я подошел, понюхал: конопля. Тронул – есть и крапива. Ни ворот не осталось, ни печки, ни звонка моего.

И вот я прохожу мимо другого дома. Когда-то здесь стояла наша подслеповатая избенка в три окошка. Теперь на этом месте высокий коттедж. В узких, на западный манер, окнах золотой свет, мелькают тени, играет веселая музыка…

Что испытывал отец, когда шел тогда, намеренно отключившись от всего окружающего? Что вспоминал? Может быть, вспоминал, как родились здесь мои сестры? Как – еще до коровы – купили козу, чтобы поддержать молоком детей…

Дядя Саша мне рассказал (брат отца, Царство им обоим Небесное!):

– Если хочешь знать, твой батя мог быть расстрелян, милый, в один секунд. Он служил в военной разведке, понимаешь, да? Пошли втроем, он и двое солдат, в тыл к фрицам. Надо было во что бы то ни стало добыть языка. Приказ командира дивизии, не хухры-мухры. Им не повезло – нарвались на мину, началась катавасия… фонари, выстрелы… понимаешь, да? Одного солдата на куски, второй ранен в живот, даже ниже. Понимаешь, да? И как тут быть? И как языка добыть?

Твой батя раненого в лес утащил, сутки с ним возился… умер парень… похоронил кое-как – и снова в село. Еще сутки просидел в кустах, обсыпал траву вокруг табаком, чтобы собаки не учуяли… На третью ночь наконец приволок в наши окопы фельдфебеля… Командиры довольны, а особист глазами сверлит: "Тут что-то не так. Слишком долго был в тылу. Его могли перевербовать. И еще неизвестно, точно ли погибли те двое. Может, сговорились". Ну и учиняет допрос. А батя твой только что в партию вступил да и вообще был с гонором. Зубы скалит: "Вы меня оскорбляете! Был приказ, я должен был выполнить, хоть бы даже неделю сидел в болотах!" Тот ему в зубы, твой батя тому в зубы. Смершевец выхватывает наган. Хорошо, что комполка вбежал на крики, разнял. Орет: "Фриц дал ценные показания, а ты, хорек, парня хорошего хочешь погубить?! Я самому товарищу Вепреву доклад напишу…" А Вепрев был генерал, справедливый дед, никого не боялся.

Ну, особист умылся. Но долго еще глазами сверкал…

Значит, отец всегда был такой: если обещано – исполни. Но, увы, нет на дворе никакого коммунизма, и жизнь в селе не становится сказочной. Значит, в тебя, в тебя должны лететь камни!

Я стоял на краю села, где в прежние годы были прясла и ворота для въезжающих, где все должны были слезть с телеги или машины и пройти по опилкам, пропитанным хлоркой (боялись ящура). Через какие яды мне пройти, чтобы очиститься от глупостей, которые я сотворил в своей жизни?

Я мок под ливнем и малодушно раздумывал, не вернуться ли, не постучаться ли к кому-нибудь. Небось в ненастную ночь пустят до утра. Кажется, вот в эту калитку лет тридцать назад заходил мой отец… вот в эти ворота.

Да уж не здесь ли случился однажды пожар? И помню, мой старик отдал хозяину сгоревшего дома свой полушубок (тот выбежал из огня в одной рубашке), а сам потом ездил в дрянненьком пальто по полям смотреть, как тает снег, просыпаются озимые… Весна стояла ветреная, студеная

– и простудился отец, кашлял, как чахоточный… купил у колхозного сторожа старый полушубок, деньгами заплатил и в нем ходил… и сельчане смеялись над ним… Было это, было!

Наверное, он был слишком мягок. Если бы держал себя как каменный памятник, как партийные начальники, никто бы и позже ему не выказал никаких упреков… мол, что с такого возьмешь! А он был свой.

– Эй, кто там? – послышалось из темноты. Светя фонариком-жужжалкой под ноги, в сверкающие лужи, шел некий согбенный человек в прозрачном плаще. Он направил луч, который словно дышал – становился то ярче, то слабее – мне в лицо.

Я не ответил.

– Батюшки! Уж не сынок ли друга моего?!. – воскликнул старческий голос. – А меня разве не помнишь? Я бывший председатель сельсовета… Мы с твоим отцом очень дружили.

Я кивнул. Я помнил по немногословным рассказам отца (и не мне он рассказывал, а дяде Саше или маме, а я случайно слышал), что эта змея подколодная все время пишет на него в райком доносы. Мол, слишком поздно сеет, не вызреет урожай… или что слишком миндальничает с колхозниками, завоевывает фальшивый авторитет.

Я еще раз кивнул. Вода стекала мне за ворот.

– Помню вас, дядя Альберт. Помню.

– Так куда ты сейчас среди ночи? Идем ко мне, переночуешь!

– Нет, – твердо соврал я. – За мной сейчас подъедет "BMW"… знакомый один инженер с КамАЗа.

– А-а! Ну, смотри-и, – пел старик. – Смотри-и. А то мой дом – твой дом… Мы-то в район не переехали, но и здесь можно жить… Три этажа, пол теплый, электрический… На всякий случай запомни:

Ленина, семнадцать. Прямо как семнадцатый год, не забудешь.

И, мелко засмеявшись, старик канул в темноту, весь в прозрачном белом облаке, как куклуксклановец с картинки, и перед ним столбы и кусты то вспыхивали ярко, то бледнели.

5

Я побрел прочь из родной деревни.

Выйдя на бугор, куда подныривал асфальт со стороны березового леса, остановился, едва одолевая мокрый встречный ветер. Прощай, малая родина? Прощай, отец?

А я сам – кто я теперь? За что должен ответить, за какие хотя бы собственные обещания? А ты многим, многим обещал… если не всемирного счастья, то уж маленького – несомненно…

Ноги несли меня сквозь непогоду, а в душе, словно гармонь, разворачивалась и рыдала прожитая жизнь. Я отца своего недопонимал, недооценил при жизни. Он часто казался мне косолап и смешон в своих сапогах, которые не сменит на ботинки, даже когда мы шли в сельский клуб посмотреть кино. В шахматы играл плохо – подолгу задумывался о чем-то другом. И на рыбалке, в те редкие случаи времен моего детства, когда я уговаривал его пойти на озера, он, бывало, закинув крючок с червячком меж камышей, сидел, блаженно закрыв глаза, и не обращал внимания, спокойно ли лежит поплавок либо исчез с зеркальной поверхности воды…

– Папа!.. – бесился я. – Ты чего же?!. Может быть, там жерех был?!

А он, как-то растерянно улыбаясь, разглядывал синекрылую стрекозу на истлевшей от зноя ромашке. Или завертывал из клочка газеты самокрутку с вонючим, убийственным самосадом, хотя какие-то начальники привезли ему ко дню рождения "Герцеговину Флор" – сладко пахнущая коробка так и лежит дома, возле маминого одеколона "Кармен".

Каким-то нелепым он мне порой казался, примитивным. Все мои вдохновенные разговоры о космических полетах, о "черных дырах" и потоках нейтрино сводил к агрономии, к прорастанию злака.

– Скажи-ка, – буркал он, показывая вынутое из кармана зернышко ржи или пшеницы, – сколько урожаев нужно снять начиная с этого, чтобы ты не смог поднять?

Я отмахивался, я знал его любимую притчу про умножение: если зерно даст колос, а в колосе хотя бы десять зерен, то десять зерен дадут потом сто зерен, а сто дадут… Мне это было скучно. Дожидаться, пока вырастет центнер хлеба – а его уж точно мне не поднять, – это сколько же надо лет?! Облысеешь в ожидании!

И лысый мой отец, не дождавшись ответа, засыпал на траве, усеянной белесыми пульками гусей и обломками засохлых коровьих говёшек…

Я брел, и останавливался, и снова тащился, хлюпая ботинками по выпуклому гладкому шоссе. Никто не обгонял меня – ни грузовая машина, ни маленькая. В такую пору все сидят дома…

Хоть бы сова пролетела, в глаза мне светлыми глазищами глянула… словно это глаза отца. Но глаза отца спят под землей.

Временами дождь обрывался, будто его струи ветром завязывало в неопадающие жгуты, и тогда среди туч даже звезда зеленая проскакивала. И я вдруг понимал, как одинок теперь в огромном, по-прежнему непостижимом для моего ума космосе…

Выйдя из леса, я вновь остановился – словно от удара в грудь. Я увидел в ночной тьме едва различимые поля… черные скирды…

Вспомнил: а я ведь уже когда-то ходил пешком все двадцать верст от нашей деревни до маленькой сельской столицы! И прошел их тоже – по воле отца.

Это случилось, когда, приехав на побывку, спросил у него (мы сидели, распаренные, в бане, в дальнем конце огорода):

– А почему немцы хоть и проиграли, а живут лучше нас? – Я перед этим впервые побывал за границей, в ГДР. – Прямо фантастика, папа, как живут. Может быть, надо было нам проиграть? Вместо того чтобы тридцать лет голодать и ходить в обносках.

Отец сидел возле полка, на нижней скамейке, и странным взглядом смотрел на меня. До сих пор вижу его мокрого, плешивого, с исхудалыми темными руками на коленях, с чуть отвисшим дряблым животом. Пальцы ног, алые от болезни, в тазу с водой. Мне показалось, отец сейчас наотмашь ударит меня. А он скривил лицо и, что-то прорычав, отвернулся.

– Уходи, – донеслось до меня. – Пошел немедленно! Уезжай. И машину тебе не дам. Иди пешком!

Обычно он договаривался с водителем какого-нибудь грузовика, если тому надо было по делу в ту же сторону, а раза два и персональную свою легковушку с брезентовым верхом, пропыленную в полях, выделял, чтобы сыночек добрался до райцентра, откуда курносый автобус увезет его до речного порта.

Помню, я пролепетал, сутулясь под низким потолком, под мутной лампочкой, забранной в проволочную сетку:

– Папа, ну я же не всерьез… Я же…

– Уходи!.. – захрипел он. – Или я кипятком из тебя красного коммуниста сделаю! Если ты так ненавидишь свою родину!

– Папа, – захныкал я, испугавшись за его сердце, – что же, и вопросы нельзя задавать?!

Он схватил веник и замахнулся, а я, отступая по склизкому полу к двери и проехав пятками вперед, грохнулся – очень больно – хребтом о тазик. (До сих пор у меня на спине шрам.)

Отец сидел набычась, смотрел мимо меня. Мне показалось, он плакал.

В предбаннике я быстро оделся, прошел в избу, простился с мамой (она не поняла, куда я тороплюсь) и, схватив свой иностранный кейс, побрел в ночь по дороге к нашей деревенской столице.

Я понимал, что отец прав. Я ревел, кулаками утирая слезы. Я просил у него прощения. Но – не вернулся. Топал по вязкой черной дороге – куда хуже была дорожка, чем нынче…

И вот я снова иду пешком вдоль этих полей и снова – по воле отца.

Только на этот раз он не за спиной моей, а впереди, ждет меня под рябинкой, на краю маленького городка.

Прости, папа. Юность умеет задавать ужасные вопросы. А отвечать на них приходится ей же, но только пользы от этих ответов никакой…

Я нагнулся, сорвал черный уцелевший колос. Земля, кормилица наша, скоро уснет под снегом…

Когда-то и я, как все школьники нашего села, работал на току, перелопачивал зерно, не давая ему тлеть. Голодные, мы падали на жаркие кучи, словно на нечто живое, хватали горстями и жевали, выдувая смешные пузыри.

Мать рассказала, что в свой последний год жизни отец угрюмо молчал.

Целыми днями. Нет, не травил душу водкой. Просто молчал. Слова не произнес…

Утром, в сплошном белесом тумане, я добрался наконец пешком до районного центра, где над крышами теперь мерцает золоченый крест восстановленной церкви (раньше в храме грохотала машинно-тракторная станция) и сияет чуть левее, немного поближе, полумесяц новой мечети.

Мокрый, без сил, миновал я куцый памятник Ленину (стоит с кепкой в кулаке и отбитым ухом), постучался в дом приезжих:

– Место найдется?

Недоспавшая тетенька в белом халате сладостно зевала и улыбалась.

Место нашлось. Мне она выделила комнатку с одной койкой и тумбочкой.

Немедленно раздевшись, я лег в ледяные, но чистые простыни с печатями по углам и улетел в прошлое.

БРАТЬЯ-ПАСЕЧНИКИ

Их было два брата-близнеца – Тимур и Васил. Позже на русский манер их стали местные начальники называть Тима и Вася, хотя им, и Тиме и

Васе, прошедшим Великую Отечественную войну, было уж за сорок.

Я с ними познакомился еще школьником, а подружился, когда наезжал на лето из города к родителям в начале шестидесятых студентом физмата, а затем и новоявленным инженером с военного завода № 22.

Они, конечно, были похожи и лицами, и статью: мосластые, круглоголовые, лысоватые, с ленивыми, словно слипающимися от счастливой сонной жизни на природе рыжими веками. Да и уши у них были рыжие, и волосенки на затылке, и на руках рыже-золотистое волосье.

А вот глаза – пронзительно синие. Позже мать мне говорила, что не могут быть у татар очень уж синие глаза. Отец хмуро отмалчивался и лишь однажды зло крикнул:

– Могут, могут быть и у татар! И у башкир – вообще у всех!

– У башкир совсем другое дело, – начала было спорить с ним мать, надевая очки, обрадованная, что наш старый молчун встревает хоть в какой-то разговор.

– Перестань! – обрезал отец. – Погубили хороших людей. А я не спас!

И вышел вон из дома, хлопнув дверью избы, а через секунду и звякнувшей всякими железками дверью сеней.

– Как ты мог спасти, дорогой мой? – только и пробормотала вслед мать. И развела руками, словно вешая на бечеву постиранную скатерть или простыню. – Никак…

Так вот, продолжаю. Ростом братья не вышли, у Тимура над ремнем нависало брюшко. Была у него прострелена левая рука, а у Васила, когда он по просьбе мальчишек задирал на животе рубашку, можно было увидеть, что вся кожа исполосована розовыми рубцами – такие рубцы бывают на жести после грубой электросварки.

– Меня сшивали, как порванное красное знамя, – охотно объяснял Васил детворе. – У меня желудок остался вот, с мой мизинец… И кишок там с гулькин нос. Вот у тебя, – он, хмыкая, тыкал пальцем в пузо любому из нас, – там метров десять, а у меня – всего метр! Вот вы едите, едите, едите… хлеб едите, рыбу едите, зерно жуете… много-много едите, да? И все это быстро уходит в землю, как у коровы… да? А мне хватает сто грамм хлеба, валлахи! – Он брал из-под не очень чистого полотенца (в каплях меда и соринках табака) краюху каравая и, откусив маленький кусок желтыми крепкими зубами, смыкал губы.

Зажмурив васильковые глаза, жевал и жевал, жевал и жевал… – Вот!

Когда я его совсим ужую… ты понимаешь, да? Только потом кушаю. Все идет в организм, никаких отходов! И еще два кусочка… и мне хватает.

– А мина не хватает… – похохатывал брат Тимур. – Живем один раза, зачим обижать сиба. Он и бал мало кушает. – Бал – это мед по-татарски. – Поэтому слабий. А я сильний. Смотри!..

Он подскакивал к брату и, пригнувшись, поднимал его над собой, как этажерку или тумбочку.

– Дело не в количестве. – Васил делал значительное лицо – приоткрывал оба глаза и снова их жмурил. – Мед – это письмо цветов.

Вот ты, – он кивал мне, – пишешь письмо девушке Нагиме? Я все знаю… А цветы пишут письма людям… А пчелы носят.

– Как почтальоны! – галдели мальчишки.

– Как военные курьеры, – уточнял пасечник. – У них с собой финка есть… если помешаешь по дороге – могут сделать больно.

Много раз я слышал от него подобные разъяснения. Брат Тимур ревниво пыхтел-пыхтел и вдруг начинал похваляться:

– А вот мина не обижают.. – Он шел к ближайшему улью, наклонялся над ним, пчелы с гулом и звоном принимались кружить вокруг него, садились на лысину, на шею, на рубашку, но и в самом деле ни одна при мне дядьку не ужалила. – Могу даже язык показать…

– Не надо, – улыбаясь, бормотал Васил. – Потом обратно в рот не залезет, толстый станет.

К братьям часто приезжали гости из районного центра – уж очень мед на этой пасеке был вкусный. Да и не диво: глянешь налево – и пшеница, и рапс, и подсолнухи, а если правее оглянуться – тальник, смородина, шиповник, ежевика. А еще правее – речка с камышами, а за ней – луга, где бездна сладкого разнотравья. Начиная с мая хоть что-нибудь да цветет в округе. Да тут и сам воздух как мед.

Приезжали начальники, угощали пасечников водкой (Васил не пил, ему нельзя было, а Тимур не отказывался). Но после угощения городской жидкостью следовала привычная церемония: гости, конечно, отнекивались, но осердились бы, если бы пасечники не предложили им взять с собой в подарок по бидону меда. Разумеется, с молчаливого согласия председателя колхоза.

И вот так случилось, что назначили новым секретарем райкома некоего

Курбанова. Звали его Альберт Фаузович. Был он узколиц, смугл, словно плохо побрит, говорил вертя головой, очень быстро на смеси русского и татарского, добавляя сплошь и рядом: етит-твою. И, насколько я заметил, начальники райкома и райисполкома тоже стали тараторить вертя головой и тоже добавляли етит-твою.

Приехав в первый раз со своими помощниками на пасеку, он отведал мед и буркнул:

– Башкирский лучше. Почему у тебя он какой-то не такой?

Курбанов обращался к обоим близнецам, видимо через призму водки считая их чем-то единым. Во всяком случае, для него было бы унижением выбирать, к кому обратиться.

Отвечал Васил, как человек, долго валявшийся по госпиталям войны и лучше изучивший русский язык:

– Башкирский мед хороший, но он, товарищ нащалник, не лучше нашего, как блондинка, например, товарищ нащалник, не лучше брунетки.

Простодушный Васил хотел перевести разговор в шутейную плоскость, но

Курбанов такой игры не принял.

– Я тебя, етит-твою, спрашиваю: почему твой мед не такой, как башкирский? Моя жена привезла в банке из Уфы, там у нее сестра живет, я попробовал – это мед. А твой мед, етит-твою, – это не мед.

– А что это? – удивленно воскликнул по-татарски Тимур и заржал, как конь. – Мы манную кашу туда не замешиваем для густоты, как это делают, я слышал, в городах! И конфетную патоку туда не льем! Да у нас ее и нет. У нас только пчелы и цветы, валлахи!

– Не знаю, не знаю, – недовольно бормотал секретарь райкома.

Помощники Курбанова, доселе с радостью лакавшие местный мед и превозносившие его, при словах начальника уныло закивали, как бараны у ворот. А второй секретарь даже так сказал:

– Я вас предупреждал, братишки, чего-то не хватает в этом бале.

Етит-твою.

Тимур хотел что-то еще пылко бросить, да под взглядом Васила смолчал, только лицом стал красен. А Васил мягко начал объяснять приезжим начальникам, как детям:

– Мед не может походить на мед, как не может цветок походить на цветок. В Башкирии степи, там чабрец, там другая трава. У нас – сами смотрите… – И он повел рукой вокруг, словно бы приглашая гостей оглянуться. – Наш мед не такой сладкий, но он богатый. От всех болезней.

Курбанов отбросил ложку с медом на траву и поднялся.

– Нет! Вы, наверное, ленитесь, сидите на месте. Вот пчелы, етит-ттвою, уже и сняли весь нектар… Я разбираюсь, разбираюсь! И теперь едят говно с дороги. Я сам видел, пчела клевала коровьи лепешки.

Васил покачал головой:

– Неправилно вы говорите, товарищ нащалник. Вы много правилно говорите, но это неправилно говорите. – Бедный пасечник хотел как-то умилостивить высокого гостя. Он стоял перед ним в драной майке, в холщовых штанах на военном истертом ремне со звездою на пряжке, босой. – Это не пчела кушала, это оса кушала. Пчела не будет кушать коровью лепешку. Это я могу, а она не будет.

Очень не понравилась заезжему начальнику речь пасечника. Он закрутил головой, как если бы искал глазами, где тут дрын валяется, которым можно было бы стукнуть упрямца.

Положение спас Тимур. Он снова вступил в разговор, теперь уже по-русски:

– Вы болшой щиловик, ми плохо говорим русски. Ми вас поняли. Мед будет.

– Что ты хочешь сказать, етит-твою? Я правильно критикую?

– Айе, – отвечал Тимур. – Да.

– И у нас в районе будет мед не хуже башкирского?

– Айе.

– А лучше сможете? Лучше сможете, нет?

– Сможем, – отвечал Тимур. И по-татарски обратился к брату: – Поищем на той стороне разнотравье… там жарко… ну, вывезем пару ульев… мальчишки покараулят. А?

Васил ничего не ответил. Тоскливо жмурясь, смотрел в землю.

– Почему он не отвечает?! – взъярился Курбанов. – Не хочет поддержать наш план?!

– Хочет… хочет… – смиренно бормотал Тимур. – Он думает, думает.

– Думает – это хорошо, – согласился наконец высокий гость. – Думать полезно. Вот, сейчас июнь… в июле приеду – жду хороший мед.

Иначе… закрою вашу шарашку… вы, наверное, сахаром кормите пчел?

Я разбираюсь, разбираюсь… – И обратился к своей челяди: – Ну что, товарищи, поедем дальше? Посмотрим всходы в колхозе "Гигант".

Оставшись в окружении детворы, братья долго молчали. Наконец Васил, который никогда не матерился ни по-русски, ни по-татарски, сел на землю и, сплюнув, негромко произнес нечто длинное и пугающее, с пожеланием кому-то большой занозы в штанах сзади.

А Тимур сказал:

– Почему не попробовать? Там можно собрать другой мед. Там камыш, волчья ягода, земляника, татарник, клевер… Можно, можно!

У меня еще оставалась неделя отпуска, и я вызвался помочь Тимуру и

Василу.

На ранней заре, в розовых сумерках, когда пчелы еще спят, пасечники закрыли летки марлей, пропускающей воздух, мы погрузили шесть ульев на две телеги, сами сели на третью и поехали через село на другой берег реки. Транспорт нам дал колхоз.

Пчелы в ульях от тряски проснулись, гневно гудели, некоторые вырвались на волю и неслись над нами, сверкая при восходящем солнце, как искры пожара. Лошади прядали, припускали и останавливались как вкопанные.

С великим трудом проведя их за уздцы по узкому деревянному мосту и выкатив наши телеги наконец на ржавый от каждодневного зноя выгон, мы направили наш караван к холмам, поросшим ягодником и орешником.

Там, торопливо оглядевшись, расставили улья метрах в десяти-двадцати друг от друга.

Когда мы открыли летки, пчелы золотистыми спиралями взвились в небо и принялись кружить над новым местом. Но через какое-то время их стало все меньше и меньше – работники разлетелись искать цветы.

Васил с угрюмым лицом сидел на борту телеги, глядя под ноги. Тимур покрикивал на лошадей, высвобождая их из оглобель и стреноживая:

– Не бойся… Опирация кончилась. Не бойся.

Затем он срубил в ереме длинную осиновую жердь, попросил меня помочь

– мы раскатали, подняли и растянули большую палатку, привязав концы к заколоченным в землю колышкам. Васил сразу же, плаксиво исказив лицо, лег внутри на ветхое одеяло.

Мы с Тимуром закурили возле костерка – я привез из города пасечникам в подарок блок болгарских сигарет с фильтром, Тимур мог их курить одну за другой.

– Конфетки, – так он оценил их качество.

Ночью лошади паслись рядом в логовине, звякая своими колокольчиками, пчелы угомонились, спали в ульях. И в раздвинутый полог палатки было видно, как над мерцающей, судорожной, живой речкой горят, переливаясь зеленым огнем, звезды.

– Слушай, – спросил Тимур. – А на луне все время светло?

– С этой стороны – да, – отвечал я.

– А почему она не крутится? Как портрет на Первое мая, все время смотрит.

– Видишь ли… – начал я было объяснять схему Солнечной системы. Но в эту минуту Васил рывком сел рядом в палатке. Он часто и тяжело дышал.

– Что с тобой, родной? – спросил участливо Тимур. – Сон плохой видел?

Васил не отвечал. Поднялся и ушел в темноту.

– Наверно, живот болит, – объяснил Тимур. – А у меня голова болит. Я же контуженый. Нам бы с Василом пенсию… говорят, рано… Я читал в газете "Правда": в Болгарии, кто воевал на стороне Красной армии, получают пенсию.

Васила что-то долго не было.

– Может, пойти поискать? – предложил я.

– Зачем?.. – зевнул Тимур, ложась на спину. – Он там лежит. Ему в палатке душно.

И в самом деле, вынырнув из палатки, я увидел – шагах в пяти, на траве, чернеет фигурка пасечника. Глаза его были закрыты, ноги босы.

Спал ли он?

Я стоял, не уходя в палатку. Поклялся: в следующий раз привезу братьям американские джинсы. Достану, куплю хоть у спекулянтов.

Через три дня я уехал в город.

Ближе к зиме написал матери письмо, спросил, как там дела у наших пасечников. Джинсы уже купил, берег до следующего лета… А может, если смогу раздобыть еще одни, вышлю посылкой…

Ответ матери меня смутил.

"Мальчик мой, про них всякое говорят. Будто бы пьянствовали…

Хулиганили. Вот и посадили их…"

Как посадили?! За что?

И только приехав на родину следующим летом, проскочив из дому на старом велосипеде до пасеки, где меня встретили совсем другие люди, узнал, что произошло год назад.

– Помощники районного секретаря, – рассказывали мне земляки, – будто с цепи сорвались! Наезжают на мотоцикле или даже на "Волге" каждую субботу и воскресенье: когда будет хороший мед? Сами себе они, конечно, наливают, какого дадут Тимур и Васил, а вот для Курбанова все требуют чего-то особенного. Увозят в трехлитровой банке на пробу

– возвращаются сердитые: плохой мед! Альберту Фаузовичу не нравится.

После одного из таких наездов молчаливый Васил надел белую рубашку

(подарок дочери) и старые военные брюки, пошел в деревню к председателю колхоза. Он выпросил на два дня машину "ГАЗ-51" и поехал через Старую Михайловку и Поисево вверх, через холмы и синие боры, в Башкирию, соседнюю республику, на ярмарку.

Мигом продал там свой мед и купил на часть вырученных денег двенадцатилитровую канистру башкирского. Самого хорошего, видимо самого дорогого.

И когда в очередной раз на пасеку прикатили посланцы районного начальства, налил для Курбанова литровую банку на пробу. Взял с самого верху, со всплывшей пыльцой, от которой, как от самосада, першит в горле.

– Пусть попробует.

– Есть у нас одно место в лугах, – соврал Тимур. – Специально для

Альберта Фаузовича держим.

И к великому изумлению, к презрительному недоумению пасечников, снова был ответ:

– Начар бал. (Плохой мед.)

Налили еще банку, отослали.

На следующий вечер (было воскресенье) приехал сам первый секретарь.

В пиджаке и глаженых брюках, с галстуком в горошек, как у Ленина на картинках, быстро вертя головой, словно дятел, выбирающий на дереве, куда клюнуть, стремительно заговорил:

– Етит-твою, вы издеваетесь?! Что вы мне присылаете, етит-твою?!

– Етит-твою! – вспылил контуженый Тимур. – Васил, слышишь?! Мед плохой!

– Плохой? – тихо спросил Васил.

– Да! – закричали три помощника, упреждая гнев начальника, который в эти секунды срывал с горла галстук. – Мы ждем в гости… из обкома… люди скажут: и это они называют хорошим медом?! Даже сравнивают с башкирским! Да, Альберт Фаузович?

Тимур зло рассмеялся.

– Чего смеешься? – подступил к нему один из помощников, играя бровями. – Не над собой смеешься?

Видимо, партийный чиновник и Гоголя читал. Очень подлый был этот

Саватеев, по национальности вроде русский, но, угождая начальству, говорил с акцентом. А главное не в этом – сам он был алкаш, второй раз женат, но очень любил читать нотации в сельских клубах о нравственности.

– Я смеюсь, – сказал Тимур, – потому что мед башкирский. Васил его в

Уфе на ярмарке купил.

– Что?! – взъярился Курбанов. – Вы еще обманываете меня?! Думаете, моя жена мед от меда не отличит?!

– Я пошутил, – нахмурился Тимур. – Это наш мед. Но ведь немного лучше прежнего? Вот попробуйте. – И он вынул из бидона и протянул начальству деревянную ложку с золотистым округлым мерцающим комком, который на глазах менял форму и начинал литься в бидон тончайшей – тоньше волоса – струйкой. – Попробуйте!

Курбанов высокомерно подставил палец – палец оплела волшебным узором прозрачная нить.

– Ну? – спрашивал Тимур. – Немного лучше?

То ли Курбанов почувствовал что-то неладное в этой истории (а все люди, даже коммунисты, боялись быть осмеянными), то ли в самом деле понял, что мед хороший, – но буркнул:

– Немного лучше.

Саватеев, однако, не унимался:

– Что за игрушки вы тут разыгрываете?! То башкирский, то не башкирский. Товарищ Курбанов все знает.

– Слушай, пошел ты на хер!.. – вдруг негромко произнес молчавший Васил.

– Что?! – захрипел Саватеев. – Что он мне сказал?

– Он вам сказал, – отвечал на татарском языке Тимур, широко улыбаясь

Курбанову, – что предлагает отведать медовухи, которую мы сделали из этого нового урожая. "Хир" по-татарски – свежий воздух. Идемте под навес, и попробуете.

Трудно сказать, что двигало Курбановым, но с неожиданной улыбкой он кивнул помощникам:

– Попробуйте. Может быть, возьмем для больших гостей.

Думаю, его развеселило объяснение Тимура, что такое "хир".

– Не бойтесь, – продолжал Тимур, – я первый выпью.

Васил вынес из избушки гармонь, заиграл красивую песню "Минзаля", чтобы хотя бы немного смягчить души приезжих, да и себя успокоить.

"Шестерки" начальника приняли в заранее приготовленные чистые эмалированные кружки хмельное пойло, шибавшее медом и дрожжами, и, глянув на товарища Курбанова, отпили.

– Ну как? – спросил он.

Никто из них не знал, как ответить. Похвалить – вдруг начальнику медовуха не понравится. Поругать – опять же неизвестно, что скажет потом Курбанов.

И не смолчал один Саватеев, все же в нем кипела обида, он прекрасно понял, что Тимур и Васил над ним насмеялись. Понял по переглядыванию коллег, по их ухмылкам.

– Я думаю, товарищ Курбанов, это обычная сивуха. Видите, и сам он только глотнул. И братеник совсем не пьет.

– Ему нельзя, – серьезно ответил Тимур. – Лучше я выпью за него. – И допил кружку.

– Еще выпей, – процедил Саватеев. – Может, ты нас отравить хочешь? Я думаю, товарищ Курбанов, этот мед – остатки с прошлого года. А хороший они продают. По моим сведениям, вот этого, – он кивнул на

Васила, – видели у нас в райцентре, покупал в магазине тряпки для женщин. Откуда у колхозника деньги?

Как мне рассказали земляки, далее произошло что-то ужасное. Тимур упал на землю и стал биться в судорогах, поднялась пыль, зазвенели пчелы, отлетела в сторону какая-то плошка. К брату на помощь метнулся Васил и, мигом сообразив, сунул ему между зубов ручку деревянной ложки, которую Тимур тут же – щелчком – перегрыз, как дудочку вермишели…

– Успокойся, дорогой, успокойся… – бормотал Васил. – Он контуженый… успокойся…

Тимур хрипел и выгибался возле ног приезжих.

– Поехали! – скомандовал, морщась и отступая к белой "Волге",

Курбанов. – Они тут разберутся. Алкоголики!..

– Да это провокация! – махнул рукой Саватеев. – Картинку гонят!

И вот этой фразы не смог простить ему Васил.

Отпрыгнув от брата, он цепко ухватил за руки Саватеева:

– Провокация?! – дернул, сорвал того с ног и, раскрутив вокруг себя, как это ныне делают фигуристы друг с другом на льду, швырнул с крутого берега. – Хасрат! (Жалкая тварь!)

Слышно было, как Саватеев шлепнулся в воду и метался там в камышах.

– Как вы смеете?! – завопили помощники.

Васил, не отвечая, задом к ним, склонился над братом. Тот стонал, дергал ногами.

Дождавшись мокрого помощника, гости из райцентра быстро укатили.

Через два часа явилась милиция, Васила арестовали.

– Мне мама писала, посадили и Тимура, – напомнил я новым пасечникам.

– Да. Тут такое дело. – И земляки поведали конец этой истории.

На суд в райцентр, когда судили Васила, явился его брат Тимур.

Его не хотели в зал с портретами и красным знаменем впускать, но он был прилично одет, побрит, спокоен. Сказал:

– Я дам показания.

Кое-кого смутила сумка у него в руках, в ней что-то глухо жужжало.

– Приемник купил, – объяснил Тимур. – Щищас выключу.

И когда начался суд и человек, издевавшийся над Василом, Саватеев, принялся лгать: дескать, Васил, алкоголик, не умеющий владеть собой, напал на него только потому, что он, Саватеев, покритиковал его мед,

– Тимур поднялся с места:

– Земляки! Кто из вас скажет, что у нас мед плохой? Если кто-то скажет, я сто рублей дам… а сам щищас залезу на крышу и прыгну!

В зале зашумели, судья потребовал немедленно вывести из зала гражданина Тимура Салахова.

– Хорошо, я уйду, – сказал Тимур, – но я оставлю моих заместителей.

– И он раскрыл сумку.

Рой пчел – там был именно рой – он, как шаровая фиолетовая молния, выкатился и, поднявшись, грозно гудя, поплыл над всеми. Толпа закричала.

Тимура арестовали. Суд продолжил свою работу через неделю и постановил: по статье "угроза убийства" присудить Васила Салахова к семи годам исправительно-трудовых работ в колонии строгого режима, а его брату дать, как сообщнику, три года.

Их отправили в Сибирь, в поселок Громадск Уярского района

Красноярского края…

Выслушав земляков, я попросил передать женам осужденных мой запоздалый подарок – привезенные для пасечников грубые, как из мрамора, синие американские джинсы.

– Пусть перешлют. Может, там пригодятся.

– Если не отберут милиционеры, – печально ответили мужики. – Хорошо, если обменяют на еду.

Прошло около тридцати лет. Насколько мне известно, Тимур и Васил в родные края из Сибири не вернулись.

Надеюсь, что, если старики сейчас живы, они держат пасеку. У них всегда был настоящий мед. Они были честные люди. Сахаром пчел не кормили. Манной каши для густоты не подмешивали. И конфетной патокой для объема мед не заливали.

Сегодня две трети меда на базарах – подделка.

ИГРА

1.

– Что так согнулся? У тебя что-то за ночь отросло? – хихикнула сестренка, глядя на Антошу, который проковылял, стыдливо сломавшись в поясе, из постели к ванной.

Ужасно смутившись, братик прошипел:

– Д-дура! – и исчез за дверью. И добавил со злостью.. – Мочалка!..

Но это слово он пробормотал, лишь когда закрылся. Он никогда не сказал бы этого в глаза – Антоша обожает свою сестру-красавицу.

А она все равно, конечно, догадалась, что он продолжает за дверью сердиться.

– Да ладно уж!.. – засмеялась во все горло и, утвердив перед собой на столе зеркальце с картонным откидным хвостиком, принялась очень серьезно намазывать кремами и румянами свое юное личико.

Все знали: и мама, и Антошка, и соседи по лестничной площадке, и подруги по школе: у Калабутиных грядет свадьба. Обещал и отец из тайги приехать, где он зарабатывает, валя для китайцев лес.

Жених – классный паренек Сашка Беглов со смеющимися зубами, они у него чуть спутаны спереди, как лапшинки. Говорит быстро, скороговоркой – время экономит. И голова обрита наголо (такая у крутых мальчишек нынче мода). Он с серебряной медалью окончил школу, и через год его должны взять в армию. Только не должны бы взять – он один у своей матери. Отца-то у него нет. А если Сашка женится да еще ребенка родит, то в армию не возьмут долго. Говорят, до 27 лет.

Вот у соседей дылда Никитка – уже года три бегает от армии… то в деревню к бабушке укатит на попутных машинах, нацепив для маскировки темные очки, то в больницу его родители положат, а недавно он еще и справку купил, что гомосексуалист. Теперь уж точно не возьмут, а если и возьмут, то отправят с такими же что-нибудь строить. Только что он построит, вялый, хилый, с красными губами, под два метра росту?..

А Сашка – мужчина. Ходит – как железный – цок-цок. И не оглядывается при этом, а попробуй сзади прыгни на него – схватит за уши и через себя перебросит. Был такой случай в школе…

А сейчас – жениться ему самое время. И есть на что жить – он "мастер золотые руки", так говорят взрослые. Любую машину починит, любой ремонт осилит.

Ходит с железным кейсом в руке. Антоша несколько раз поднимал этот кейс – ой, тяжеленный, будто ведро с водой. Там внутри – инструмент.

Когда Сашка набирает код замка и откидывает крышку, Антоша жмурится

– здесь всё так сверкает. И молоточки разного размера в ряд, и отвертки разного размера, и плоскогубцы, и ножницы… чего только нет! И все они прижаты с боков особыми губами – часть к нижней половине кейса, часть к верхней, и не выпадают, даже если потрясти…

Сашка недавно купил мотоцикл "Хонда", носится вихрем по городу, зарабатывает на свадьбу да на подарки будущей жене и ее родителям.

– Сань, у нас труба гудит…

– Уговорим!

– Сашка, нам бы дверь железную…

– Чтобы куда открывалась? В светлое будущее?

– Сашка, нам бы паркет… какой лучше купить?

– Лиственничный. Дешевле дубового в три раза и гробом не пахнет.

Конечно, первым делом Сашка произвел полный ремонт в двухкомнатной квартире невесты. Натка ему помогала – квас приносила из магазина, обои мазала клеем, шурупы-саморезы подавала. Да и Антоше дело нашлось – перетаскивал стремянку, как прикажут.

Жилье стало как игрушка, такие по телевизору показывают. Причем, свет можно включать из любого угла – вот тут нажмешь: в ванной загорится, а на кухне погаснет. И наоборот.

Потом Сашка поработал у соседей, где живет дылда Никитка, а потом выше – в двухъярусном логове бизнесмена Куфтика. Багровый дед с вишневой бабочкой на шее и синими буквами "ВИТЯ" на левом кулаке заплатил щедро и уговорил навести "марафет" на его даче. Можешь помощников набрать, сказал Сашке, это твои проблемы, закончишь – получишь на руки три тысячи "баксов". Сашка съездил, осмотрел дачу и ответил: семь тысяч. Или я не берусь. Богач дернул животом, хохотнул и согласился.

И вот сегодня Сашка должен приехать уже богатый, получив расчет.

Чтобы договориться с Наташей, когда венчаться пойдут и когда свадьба. А до этого, наверное, предстоит поход в ЗАГС. Как пошутил

Сашка, это Зал Автоматического Государственного Соединения. Или

Завод Агромадной Глупости Сибиряков.

Да разве только сибиряков? Да и не глупость это – жениться. Хорошее дело.

Антоша понимает перспективы.

2.

Они вошли вдвоем (за дверью, кажется, это они хохотали… а чего, плакать, что ли?): Сашка и священник с жидкой, рыжеватой бородкой в два ручья, на нем черная длинная ряса, в руке икона.

Переступив порог, раскрасневшийся поп погасил свой звонкий, почти женский смех, смиренно потупил глаза, поклонился:

– Мир дому вашему. Да пребудет Господь с нами.

Сашка явился в белом пиджаке и белых брюках, уже купил где-то, только штиблеты прежние, желтые, а через руку перекинуто, в прозрачной пленке, сияющее, как первый снег, подвенечное платье для

Натки.

– Держи, мадмуазель, – он подал его и два раза быстро улыбнулся -

Елене Игнатьевне и Антошке – смущался, что ли? – Поторопись, мадмуазель.

– А разве не в церкви? – растерянно спросила мама, кивком здороваясь с молодым попом.

– А сейчас допускается, мода такая, на дому, эксклюзив, – скороговоркой пояснил Сашка. – Садитесь, батюшка.

Священник улыбнулся, степенно сел на стул и принялся оглядывать жилье.

Наташа ушла в комнату, где она спала рядом с Антошкой все последние годы.

Священник спросил у Сашки:

– И сколько времени ты здесь работал, сын мой?

– Неделю.

– У меня сделаешь подобное?

– Сделаю.

Мать понимающе кивнула:

– Он не пьет, не курит.

– Знаю. Высоконравственный человек.

– В церкви-то, пожалуй, большие труды понадобятся.

– В церкви-то? Конечно. – Священник ответил, нажимая на "о". И повторил. – Конечно. – И зажурчал веселым смешком. Увидев удивленные глаза женщины, тут же серьезно пояснил. – Красота нужна. Духовность воспитывает…

Из спальни выпорхнула Наташа, став необычайно красивой в новом платье. Священник поднялся и насупился, поправил большой тусклый крест на груди.

– Встаньте рядом, – попросил он жениха и невесту. И когда Сашка и

Наташа встали рядышком, переглядываясь и улыбаясь – скуластая Натка чуть угрюмо, а Сашка отчаянно, поп спросил. – А никаких мужчин поблизости сейчас нету?

– Нету!.. – огорченно откликнулась мама. – А надо?

– Надо. Конечно, в нашем бывшем Советском Союзе и женщина как мужчина… по трудам своим… но все же… – И странный поп поманил

Антошу. – Ты давай, встань слева от сестры. Кого бы еще позвать… И в соседях нет?

Сашка хмыкнул, глянул на мать Наташи.

– Можно Никитку. Дурень, но если помолчит…

– А что с ним? – спросил поп.

Сашка подмигнул Антоше, и Антоша не удержался:

– Свиной язык вареный сунул в рот, высунул кончик, две иголки воткнул… мамка его в обморок.

Священник закашлялся – его, наверно, душил смех. Действительно смешно. Однако насупившись, важный гость попросил:

– Позови его, сын мой.

И Антошу назвал сыном. Так у них, у церковных деятелей, принято. И все же странного, странного священника нашел Сашка для венчания.

Очень уж молодой. Но ведь и времена новые. Говорят, даже по интернету венчаются. А кто венчает – и не узнаешь.

Антоша сбегал к соседям – Никитка сидел дома и с полу смотрел

"мультик". Зевая и спотыкаясь в разболтанных тапочках, он поплелся за Антошей.

Негромко объяснив ему задачу, священник поднял икону и, осенив ею

Наташу, торжественно вопросил:

– Раба Божия Наталия, согласна ли ты стать женой раба Божьего

Александра, помогать ему в горестях и болезнях до самого смертного часа?

Помедлив, побледнев, Натка тихо ответила:

– Да.

Осенив иконой Сашку, священник спросил:

– Раб Божий Александр, согласен ли ты взять в жены рабу Божию

Наталию, быть ей верным супругом и помощником во всех делах житейских, в горестях и болезнях до самого смертного часа?

– Ага, – как-то по детски ответил Сашка. – Ну.

– Целуйте! – произнес священник, и Наталья с Сашкой по очереди приложились к иконе, на которой Антоша никак не мог толком сбоку разглядеть, что изображено, какой-то суровый лик на черном. – Итак, именем Господа нашего объявляю вас мужем и женой.

Мать, утирая слезы, подошла к дочери.

– Поздравляю доченька… – обняла ее, затряслась. Потом смятенно поникла перед Сашкой. – Ты уж береги ее..

– А то! – Сашка весело поцеловал Наташу в щеку. Торопясь, проговорил. – По настоящему на свадьбе, бегу договариваться в ресторане, на пятницу или субботу?

Мать с дочерью не нашлись, что сказать.

– Наверно, на пятницу, – ответил сам себе жених, счастливо смеясь и глядя на наручные часики. – Я позвоню…

И они со священником поспешили из квартиры, Сашка весь в белом, как трудящийся дневной ангел, а поп в черном, как ангел сладострастных ночей… Между прочим, даже имени своего не назвал, не представился.

Важный какой.

3.

Прошла неделя – Сашка все не появлялся.

Мать вечером после работы спрашивала у дочери:

– Еще не решили, когда?

А Натка в ответ, пожимая плечами, смеялась.

– Зарабатывает!

В самом деле, свадьба свадьбой, а куда потом идти молодоженам?

Сашка обитает со своей матерью на окраине, в "полуторке", так называется квартира маленькая, с проходной узкой комнаткой. И конечно же, стеснять родительницу не хочет. А устраиваться в двухкомнатной квартире Калабутиных – да никогда! Он гордый. Натка сказала, что он заявил:

– Жених должен вести невесту к себе, а не на ее территорию.

Но чтобы заработать на новую квартиру, это сколько же надо потрудиться по чужим квартирам и дачам?! Говорят, нынче стоимость двухкомнатной больше полумиллиона. Может быть, Сашка снимет в аренду чужую пустующую квартиру, если не терпится связать судьбу свою и Натки.

Кто бы объяснил их планы. Но Сашка словно исчез из города, только иногда звонит невесте, видимо, смешит, потому что она, разговаривая с ним, хохочет, как дура, даже попрыгивает, как коза. Сашка очень остроумный. Хоть бы пересказала сестра братцу, о чем они говорили.

Но после разговора Натка сразу же утыкается в учебники – собралась поступать в университет.

Главное, что они с Сашкой повенчаны. Это имеет огромное значение, если, конечно, бог есть.

Однажды Антоша вышел за кефиром по приказу мамы и увидел знакомого священника. Да, это он, веселенький молодой поп, ехал в серебристой машине "Lexus", рядом с ним откинулась на спинку сиденья кудрявая, как пудель, девица в красном и курила, а он хохотал, и в одежде был совсем не церковной.

И никакой бороды – сбрил ее священник. Видимо, плохо растет, чего уж позориться.

А через пару дней, когда Антоша играл с пацанами во дворе в футбол, во двор вкатилась та самая иномарка. Рядом с попом, облаченным в зеленоватый костюм и сверкающий галстук с золотой иголкой, сидел

Сашка, только Сашка был не похож сам на себя – хмурый, губы кусал.

Они о чем-то говорили.

– Не жди меня, – донеслось до Антоши.

– Нет уж, подожду, – отвечал тоненьким голоском поп.

Раздраженно помедлив, Сашка кивнул и вошел в дом, а Антоша приблизился с мячом к машине.

– Здрасьте, – окликнул он священника. Тот недоуменно дернул румяной щекой, узнал подростка – и глаза его сверкнули.

– Привет, сын мой. – Он засмеялся.

– А чё сбрили? – спросил Сашка, показывая на подбородок.

– А сейчас все бреют, – отвечал дружески поп. – Я и волосы хочу – как Сашка. Он утверждает – мысли так лучше работают.

Говорить больше было не о чем. Не спрашивать же, есть бог или нет.

А Сашка все не возвращался.

– Ну, как ты учишься? – спросил безбородый поп. – Ты в восьмом?

– В девятом! – поправил Антоша.

– Учись, мой сын, наука совращает… – И молодой священник снова рассыпался бисером смеха.

Антоша помнил, эти строки из сочинения Пушкина, и там не совсем так.

Там что-то про трудности жизни.

– А сколько бензина жрет? – спросил Антоша, кивнув на машину.

– Немного. А что, мечтаешь о колесах? – И поскольку подросток молчал, подмигнул ему. – Будет у тебя машина. Со временем. Вот договоримся с Сашкой о работе…

– А что, много запросил? – удивился Антошка.

– Очень много! – весело отвечал поп. – Очень! Я понимаю, краска, клей, с точки зрения экологии вред… – Он не договорил, потому что из подъезда выскочил Сашка, он был угрюм, но, увидев возле машины

Антона, озарил его своими спутанными, как лапша, зубами.

– Ты чего тут? Все хорошо, – он быстро пожал Антошке руку. – Поехал дальше ковать желтый металл.

И "Lexus" укатил, увозя Сашку и забавного попа.

4.

И вдруг сомнения начали одолевать Антошу. Какой-то уж больно легкомысленный поп. Взял и бороду сбрил. А Сашка, добрая душа, с ним будто бы в ссоре. Почему?! Сашка всегда всем улыбается, даже дуракам, вроде Никитки, а с этим уехал – будто темный чулок натянул на лицо.

Вечером Антоша отпросился у матери в кино, а сам, немного пугаясь, пошел к Николаевской церкви. Возле маленького старого храма с синими стенами и облупленным золотом кривоватых куполов сидели на скамейках старухи, они торговала свечками и маленькими иконками, со спичечный коробок. Антоша купил одну свечку и скользнул за тяжелую дверь.

В храме было сумеречно, пахло подсолнечным маслом, шла служба, старухи и даже вполне молодые женщины низко кланялись, шептали молитвы, крестили себя сложенными в щепоть пальцами. Антоша зажег свою свечу о свечу, воткнутую в какой-то ящик с дырочками, и подступил ближе к священнику.

Поп в этой церкви был тоже не старый, но глаза у него были скорбные, щеки впалые, борода тяжелая. Он ни разу не улыбнулся, голос его, негромкий и очень внятный, заполнял пространство:

– Господу нашему помолимся… – и ему подпевали:

– Помолимся…

Антоша впал в непонятное состояние, словно в сон. Такое чувство наваливалось на него на уроках истории – мечты уносили Антошу через века.

Он и не заметил, как все женщины покинули храм, на прощание приложившись губами к кресту. И лишь тогда очнулся, когда поп положил теплую ладонь ему на голову и тихо спросил:

– У тебя что-нибудь случилось?

Антоша никогда не был ябедой, а все же хотелось, хотелось спросить, почему такой потешный поп приходил к нему домой. Настоящий ли он, получил ли диплом. Вместо этого вопроса Антоша задал другой:

– А дома венчать можно? Это меня просили старшие ребята узнать.

– Дома? – удивился священник. – Нет, таинство венчания происходит всегда в храме. – Он задумчиво смотрел на подростка. – Разве что в исключительных случаях… если один из венчаемых или оба по болезни не в состоянии сами прийти к храм… Но я не помню такого случая.

– А обратно не делают?

– Ты имеешь в виду – не развенчивают ли? Снимают венец, но это вновь

– в редчайших случаях, и только в том храме, где венчали, и делает это только протоиерей.

– Так и передам… – пробормотал Антошка. И чтобы что-то еще спросить, теперь уже как бы от своего имени, повел рукой в сторону иконостаса. – Это алтарь?

Он слышал такое слово, да и в художественной литературе оно часто встречается. Говорят: жизнь положить на алтарь отечества.

– Наверное, все эти святые как раз и положили жизнь на алтарь отечества?

Священник не улыбнулся наивному вопросу подростка, мягко ответил:

– Алтарь – вся вот эта часть храма, восточная часть. Она отделена иконостасом. Там находится престол, жертвенник. Туда проходить можно только мужчинам. Не хочешь ли ты, сын мой, в церковную школу нашу?

– Я подумаю, – покраснев от невольной лжи, от того, что вдруг узнал страшную тайну – неправильно поступил поп, придя домой венчать Сашку с Наткой, Антоша быстро покинул церковь. Забыв оставить там свечку.

Он брел по тротуару, сжав ее, уже согнувшуюся в его кулаке, и думал про себя:

– Надо открыть глаза Сашке. Сегодня же! А если встретится безбородый, экзамен ему устроить…

5.

Антоша вечером у сестренки спросил:

– Сашка был?

– Не! – мотнула головой Натка и продолжала с улыбкой читать учебник физики.

Почему они все такие легкомысленные! И этот странный поп (хорошо, если он протоирей, ему простится. А может, только еще учится в церковной школе?), и сама Натка! Ну, Сашка – понятно, у него такой характер. Хотя с чего бы ему веселиться, если венчание может оказаться неправильным, а свадьба откладывается третью неделю?!

Антоша решил отыскать, где работает Сашка. Он сказал матери, что утром к восьми побежит на субботник, садить деревья возле школы, мать удивилась и разрешила. Он закрутил до упора будильник, поднялся раньше звонка в половине седьмого и на велосипеде покатил на окраину, где жил Сашка.

Вот его дом, серый, бетонный, в четыре этажа. На торце красными и синими красками намалевана всякая всячина: пасть крокодила, задница слона с хвостом, ЛЮБА+ВАСЯ=… дальше все зачеркнуто, чьи-то инициалы, размашистое – с метр высотой – дурное слово. Вокруг толпятся железные гаражи, собачьи конуры. Возле маленькой детской площадки стоят ворота для качелей, а сами подвески без сидений скручены в разные стороны, как скручивается лопнувшая гитарная струна. Большие парни бесились. Сашка рассказывал, что много раз налаживал, но "против лома нет приема".

Антоша помнит, Сашка начинает ремонтные работы ровно в девять.

Значит, он еще завтракает, выйдет через полчаса и помчится на своей

"Хонде". У него мотоцикл синий с желтой полоской, на бензобаке красотка Мерилин Монро.

Но что это? К подъезду подрулила знакомая серенькая иномарка, за рулем сидит поп. Тот самый!

Антоша почему-то испугался, отвел велосипед за деревянную беседку.

Поп был рассеян, он чиркнул зажигалкой, закурил и тут же выбросил сигарету через окно дверцы. Сигаретка валялась, дымя, среди всякого сора. Вот так и возникают пожары.

"Не бойся, иди узнать правду!" – сказал сам себе Антоша и с усилием, заставляя себя, толкая велосипед, приблизился к дорогой машине.

– А, это ты опять? – ухмыльнулся розовощекий священник, пристально глядя на подростка.

– Натка просила с Сашкой поговорить… – соврал Антоша. – Чё-то про пироги.

– Пироги?.. – Священник глянул на часы. Достал сотовый телефон и набрал номер, позевывая, спросил. – Ты скоро, милый? Я здесь.

И вновь с улыбкой уставился на Антошу.

– А вот можно вопрос? – подступил ближе Антоша, разглядывая сверкающую приборную доску машины. – А как называется этажерка… которая в церкви? Я заходил однажды в церковь – спросить постеснялся.

– Что за этажерка? – нахмурился поп.

– Ну, такая покатая… на ней книжка лежит…

Священник еще больше нахмурился.

– О таких вещах на улице не говорят.

– А вот алтарь… он с южной стороны или северной? Я с девочкой одной поспорил.

– С девочкой? – снова заулыбался поп. – С южной, с южной. Ну, иди, иди, вон твой Сашка.

Антоша поспешил к подъезду, бренча велосипедом и соображая, о чем же спросить у Сашки. А в голове звенело: "Поп не знает, с какой стороны алтарь! И ничего не знает про аналой!"

– Привет! – почему-то осердился жених Натки, исподлобья глядя на

Антошу. – Ты чего тут делаешь?

Он был в синем комбинезоне, на голову нахлобучена синяя кепочка с прозрачным козырьком.

– Саш… – зашептал, стреляя глазами в сторону, Антоша. – Саш… он не тот… не поп… я точно выяснил… я в церковь ходил…

– Ну и что? – хмыкнул Сашка. – Мы же играли. Чтобы маме угодить. И

Наташка знает.

– Наташка знает?! – Антоша ничего не понимал. – А почему не по настоящему?

Сашка вылупил зубы, снова их замкнул губами, помолчал, глядя куда-то вдаль.

– Долго объяснять. Мы же не крещеные. Как можно венчать людей не крещеных? А во-вторых… – он вновь помолчал, – ладно, тебе скажу.

Мы поссорились…

– С кем? С Наткой?!

Сашка кивнул. Он кусал ногти и, кажется, избегал взгляда Антоши.

Смотрел как-то странно, тускло.

– Ладно, скажу правду, – наконец, торопливо забормотал он. -

Понимаешь, этот тип… ну, поп… моя крыша. Я брякнул ему дезу, что мы поссорились… дескать, она задружилась с сыном Куфтика из вашего подъезда…

– Зачем деза?!

– Чтобы этот ее не тронул, – Сашка кивнул в сторону машины, которая уже мигала фарами. – Хотел у меня ее забрать за долги. А теперь не посмеет. Но все это временно… Пока! – И потрепав Антошу по голове,

Саша открыл дверцу, сел на сиденье рядом с мнимым священником, и

"Lexus", нетерпеливо взвыв, улетел в город.

Ничего не понимая, Антоша покатил на велосипеде к своему дому.

6.

Что же это получается?! Сашка говорит, что они понарошку венчались, чтобы успокоить верующую маму. Мама каждый вечер стоит под картонной иконкой, лампадку жжет, молится и плачет. А еще недавно, говорят, комсомолкой была. Ей сон приснился, что Натка будет несчастна.

Особенно часто она молилась и плакала, когда во время ремонта ей пришлось с Антошей уходить на две ночи к соседям, к тете Марине, у которой как раз недавно умер муж и старушка боялась спать одна в пустой квартире.

А Сашка с Наткой, поскольку уже привыкли к запаху красок и клея, оставались ночевать в обновляемой квартире. Но, как они говорили, спали в разных комнатах.

Ой, правда ли это? Утром, когда все собирались за чаем у соседки, глаза у Натки были масляные, как у мамы, когда ей капли глазные накапают. А Сашка все ложечку с медом крутил, разглядывал да всякими историями сыпал.

– Тут один дядька из района машину оставил возле мэрии… ну, думает, здесь-то не украдут… а сам по магазинам… А в мэрии переполох. Стоит полдня машина, вдруг заминирована! Вызвали саперов… шуму было…

Натка визжала от смеха, хотя чего уж тут смешного. Мать качала головой.

– А в нашем доме, – продолжал Сашка, – радио играет в одной квартире уже неделю. Бабки испугались, наверно, жилец помер. Милицию позвали, дверь взломали – а там никого. Оказывается, он в санаторий уехал, а чтобы воры не залезли, радио оставил включенным. Мне пришлось дверь менять… за свой счет, конечно… да ладно, не обеднеем, верно, Натка?

Натка от смеха захлебнулась чаем. Любит она этого Сашку.

Да ведь и он непростой парень. Как-то забежав во время ремонта в квартиру, Антоша услышал с порога торопливые слова:

– Все будет красиво в нашей жизни, Наташа… вчера уснуть не могу… сейчас такие светлые ночи…

В ответ шепот Натки:

– А я в лесок ходила, там лилии, медом пахнут. Только усыхают мгновенно. Я принесла домой… валяются на полу, как шнурки…

– Их не надо рвать. Господи, а я вчера сижу дома… а за окном, над рекой, над садами белая ночь царит, красота великая воды и небес движется. И из-за того, что мы врозь, это еще сильнее слепит, мучит меня… словно ты мстишь этой красотой. Мсти! И за это спасибо!

– Я не могу мстить. Я могу только любить.

Ах, как он элегантно работал! Например, Сашка стягивал полы, натянув проволочки вдоль и поперек, а затем, как бульдозер двигаясь над жидким цементом с деревянной планочкой, ровнял. А двери красил – ни темной ниточки! Белые, как снег на свету. Шурупы ввинчивал чем-то вроде маленькой дрели и весело тараторил:

– Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем… мировой пожар в крови, господи, благослови!

Его на улице останавливали городские сантехники:

– Санька, дай червонец, ты ж не пьешь! Что ли, спишь на деньгах?

– Да держите, отвяжитесь! – И Сашка весело подавал деньги.

Его никто никогда не обижал. Так ему ли бояться какого-то мнимого попа? Или этот румяный тип с девичьим голосом вооружен?

На следующее утро после ужасного разговора с Сашкой Антоша сел на велосипед и вновь принялся караулить у его подъезда. Только чтобы быть неузнанным, надел кепку и черные очки.

Вскоре серебристая иномарка вновь подкатила к дому Сашки, а вот и сам мастер по ремонту, но почему-то не в комбинезоне, а весь в белом, ну, точно такой, каким приходил венчаться, только помимо белого пиджака и белых брюк на нем и туфли белые. Видно, уже купил.

Но зачем он так оделся, если на работу?

Низко опустив голову, Антоша погнал свой велосипед вслед за машиной, отставая ненамного, на два-три дома.

Вдруг иномарка свернула за город, вот она гонит по шоссе со скоростью как минимум девяносто… ее уже почти не видно… Антоша во всю крутит педали, да, кажется, напрасно, – потерял он Сашку с попом…

Только что это? Машина выскочила вправо, на проселочную дорогу, и над ней повисло серое облако пыли, прекрасный ориентир..

Антоша вслед за "Lexus'ом" влетел в лес и оказался в дачном поселке.

Да, да, пацаны говорили, в сосновом бору живут в красных коттеджах большие начальники. Тут у них свое озеро с рыбой, своя охрана. Перед иномаркой поползло в сторону зеленое железо ворот, и Сашка с попом въехали во двор с фонтаном и цветочными клумбами – с велосипеда видно.

Антоша подрулил к белой бетонной стене забора со стороны соседнего строящегося дома, положил железного коня в крапиву и вскочил на гору кирпичей. Ага, Сашка и мнимый поп стоят во дворе, весело смеются, а перед ними пожилой громила в спортивном синем костюме и девица в белой майке и белой юбке, с ракеткой в руке.

Что это? Она, подпрыгивая, целует румяного верзилу, а потом и Сашку в щеку.

– Наконец-то!.. Так скучно без вас! – голос тоненький, как у маленькой девочки, глазками моргает, а сама крупная, груди, как буферы у вагона.

– Да, да, да!.. – гулко отзывается толстяк. – Особенно, конечно, без нашего красавца! Вот мужчина! – Он толкает Сашку в плечо, но тот стоит, почти не качнувшись, как столб. – Нам бы таких в милицию. А что, может быть, еще и надумаешь?

– Посмотрим, папа, – отвечает нагло девица. И поворачивается к мнимому попу. – А ты, брателло, жиденький какой! Говорю, играй со мной, а он!.. – И Сашке. – Пойдем?

И Сашка с девицей идут на корт, Сашка вешает пиджак на столбик с крючком, и красивые молодые люди начинают перебрасываться шариком.

Пожилой громила (наверное, генерал) с улыбкой смотрит на них.

– Н-на!.. – стонет, отбиваясь, девица.

– Н-на!.. – отвечает Сашка.

– Н-ня!..

– Н-н-ня-я!..

Оба хохочут, как будто в этом есть что-то смешное.

– Пап, – обращается к старику мнимый поп.

– Чего тебе? – у пожилого дядьки гаснет улыбка. – Денег не дам.

– Ну, на пиво!

– Пиво расслабляет. Иди, траву покоси. Спалил косилку, руками поработай.

Свесив ушастую голову, рослый сыночек уходит за коттедж.

Антоша устал стоять, вытянувшись в струнку на кирпичах, сел подумать.

Это что же получается, у Сашка здесь новая подруга. Никаким он ремонтом не занят, играет в теннис, веселится. А Натка его ждет не дождется. А мне наврал – дескать, крыша у него… а эту крышу пальцем можно проткнуть…

Антоша вновь поднялся на кирпичную горку – генерала (или полковника) не было, а Сашка с девицей целовались.

Под ногами у Антоши поехал кирпич, и он, размахивая руками, скатился вниз, больно оцарапав через брючину колено. Подтянул брючину посмотреть – ого, кожа содрана, кровь алая течет. Ладно, заживет.

А вот как быть с изменником?

Утирая слезы (больно! Да и стыдно – обманули и сестру, и его самого!) Антоша поехал обратно в город.

7.

Однако то ли его заметили, то ли такое совпадение, но вскоре Антошу догнал мотоцикл, а на нем Сашка.

Обогнал, засигналил, остановился. Спешился и Антоша.

– Это ты?! Что тут делаешь?

– Ничего, – пробурчал, плохо видя его, Антоша. И более твердо, зло повторил. – Еду!

– А я тут мотоцикл оставил… как закончили ремонт, выпил маленько… уговорили за руль не садиться…

– Так ты пьешь?

– Нет. Пьяных я презираю. Пусть скорее вымрут – нам больше работы. И воздух чище. Но случилось, уговорили, поднял рюмку… – Он погладил руль "Хонды". – И вот забрал. Хочешь прокатиться?

– Нет.

– Я тебе предлагаю прокатиться! Я – на велике, а ты – на мотоцикле.

– Сказал – не хочу!..

Сашка снова как-то странно, криво смотрел на Антошу.

– Милый ты пацан… ты же ничего не понимаешь… а тоже! У меня украли инструменты… кейс и ящик из гаража… это две тысячи долларов. И мне бы хана, если бы не эти люди.

Антоша, насупясь, молчал.

– Ну и этот, Валька… длинный… привязался к Натке… Знаешь, когда к кусту подойдешь, где гнездо, птица отлетает в сторону, начинает чирикать. Мол, тут я, бери меня. Ты – к ней, а она дальше в сторону… отваживает от гнезда бандита… Вот и я… я же тебе объяснял…

– Какой он бандит! – наконец вырвалось у Антоши. – Он макарон.

Против тебя.

– Он макарон, да вот дружки у него… из ментовки… страшные мужики.

Это походило на правду. Почувствовав, что Антоша поверил, Сашка повеселел, потрепал его по голове. Кепка слетела в пыль.

– Что ты как азербайджанец? Что ты надел? Давай я тебе вот эту отдам, – и напялил на Антошку свой кепарь с прозрачным козырьком. -

Я и мотоцикл могу подарить. Хочешь? Прямо сейчас! Ты садишься на моего коня, я на твоего?

Антоша испугался. Такие невероятные подарки вдруг – ни к чему.

Что-то тут есть страшное. Он потребует что-нибудь не говорить или что-нибудь сказать. Ой, не ладно что-то, не ладно в отношениях Сашки с Наткой…

– Анекдот хочешь? – засиял спутанные зубами Сашка. – Сидят два еврея в камере. Один другому: слышь, зачем тут решетки. Кто сюда полезет?

– Привет Натке передать? – угрюмо спросил Антоша.

Сашка вдруг переменился в лице.

– Нет, я позвоню сам. – И вновь вылупив зубы, скороговоркой. – Не хотел говорить, не хотел, да тебе скажу… Она в сам деле дружит с

Оскаром, сыном Куфтика, в кино ходили, люди видели.

– Этого не может быть! – затрепетал Антоша.

– Что ты понимаешь! – Сашка зло сплюнул. – Всё может быть. Может, решила мне подыграть… да увлеклась. – И что-то еще он говорил, быстро-быстро.

На языке крутилось: а чего ж ты с девчонкой сейчас целовался?! Но, может быть, это как раз игра? По телеку показывают: целуются все подряд с кем ни попадя, да еще секундомером время засекают. Мама права: распустились люди.

8.

Антоша приехал домой омраченный, в тоске.

– Что с тобой? – спросила мать. – Ты хромаешь! Ой, у тебя коленка черная! Подрался?!

– Да ерунда, упал!.. А где Натка?

– Быстро в ванную, промыть и йодом!.. Она пошла звонить Саше.

Натка вернулась, улыбается. Она сегодня очень красивая, только губы лишнего бордовой краской намазала. И скулы – розовой пудрой.

– Наташа, с тобой можно поговорить?

– Говори, – засмеялась Натка. Они сидели в детской комнате. Сестра вытянула из угла любимого тряпичного желтого льва за лапу и положила на колени. – Ну? Чего молчишь? Скажи "мяу".

– Брось со мной, как с маленьким. Я всё знаю. Ты сама-то знаешь, что все это игра… поп… и прочее?

– Конечно. – Она вскинула огромные глаза юной женщины и снисходительно улыбнулась братишке. – Все хорошо. Все о'кей.

– О'кей?

– О'кей.

– А тебе известно, что кей – это ключ. И что за дверью может ничего не оказаться, как в какой-то, не помню, сказке. Дверь нарисована.

– Нет. – Натка вскочила, швырнула в угол льва и, схватив братишку за уши, поцеловала в губы. – Нет!

Антоша смятенно сник.

– А что дальше будет?

– И дальше будет всё хорошо. – Она улыбалась во все зубы. Пошла помогать матери готовить ужин.

Как же так?! И ночью не плакала – Антоша подолгу притворялся спящим, следил. Не плакала. С улыбкой спала.

Только через пару дней он увидел: сестра стоит на чужой улице, в стеклянной будке телефона-автомата, прижала черную трубку к уху… и все лицо у нее блестит, мокрое от слез.

Вот она медленно повесила трубку, обтерла платочком щеки и вышла к прохожим, показывая зубы всему миру.

Все хорошо. Жизнь прекрасна.

ТУЛУП

1

Новый год мы с женой встретили на даче, средь сизого после морозов сосняка, на краю трехсотметрового обрыва над рекой – такой нам выпал участок, здесь стоит наш деревянный домик на бетонных стенах гаража.

Хорошее место не столь для урожаев (почва – сплошной галечник), сколь для созерцания: даже зимой внизу движется, мерцая, огромное пространство незамерзающей воды (выше нас по реке – ГЭС), по веткам над головами шныряют глазастые белки, днем и ночью великая тишина, а главное – от города недалеко.

Мы думали здесь и ночевать остаться, растопив получше нашу узкую маломощную печку, но, когда в полночь грянули куранты из радиоприемников и телевизоров соседних дач, и в звездное небо взлетели с шипением и треском сотни китайских шутих, и мир озарился неверным светом, мой пес Тихон, мирно лежавший на снегу во дворе, от страха метнулся под крыльцо, а там вдобавок на него с грохотом свалились несколько поленьев березовой поленницы… Заскулив и поджав хвост, обычно смелая лайка белым вихрем взлетела по крутой лестнице на крыльцо и забилась в угол на веранде.

Мы надеялись, пес успокоится, но праздничные гулы и взрывы петард продолжали содрогать вокруг землю и домики, как это делают забиваемые на стройке сваи, и пес завыл. Я обнял его, он дрожал, словно Пятница в книге про Робинзона Крузо, увидевший, как из

"палки" вылетает огонь… Вот что значит держать охотничью собаку в городе, не водить на охоту, не стрелять при ней из ружья, приучая к звуку выстрела и запаху пороха…

– Сколько же они покупают этих патронов! – удивилась жена. – Они ведь и спать не дадут. По крайней мере до четырех утра, до московского Нового года.

И мы решили наскоро собраться и уехать домой. Собака, услышав, как я завел двигатель, все поняла и прыгнула в машину. Я отключил снизу, из гаража, свет в доме, запер там железную дверь, затем простую деревянную дверь наверху, выкатил со двора машину и повесил замочек на ворота…

А через два дня, когда под ослепительным синим солнцем, сквозь ледяной свежачок мы приехали, чтобы подышать воздухом леса, как только вкатились во двор, сразу же увидели: у нас побывали воры.

Дверь на крыльце, которая ведет в сени (они же веранда), была вскрыта топором или даже ломом – косяк вывернут, замок в гнезде стоит криво. А замок во внутренних дверях, которые отделяют веранду от жилого помещения, я и вовсе забыл запереть… да и замочек там – можно гвоздем отщелкнуть…

Ах, напрасно я поленился, не снес в гараж все наиболее ценное, как делал всегда. Наверное, подчистую смели…

В оцепенении мы с женой ступили в промороженные комнатки нашего лесного домика – да, конечно, нет магнитолы… исчезла моя пишущая машинка… Здесь, кажется, оставались бутылки шампанского и коньяк… Открытую бутылку "Белого аиста" воры не взяли – боятся отравиться, потому что некоторые хозяева в отчаянии оставляют подобные подарки незваным гостям…

– И моей подушки нет! – воскликнула жалобно в спаленке жена. -

И ватное китайское одеяло украли.

Со двора, цокая когтями по крутой лестнице, влетел наш пес и начал, остановившись, оглушительно лаять – да, да, здесь были чужие, были враги!

Итак, одеяло, подушка, машинка, шампанское… ага, вот еще нет старого пуховика, висел у входа, нет старых "канадок", сапожек с мехом… Что-то еще пропало? Или на этом все? Я вышел на веранду.

Господи помилуй, исчез тулуп! Огромный, тяжелый, он висел по левую руку от лестницы, ведущей на чердак, громоздился, почти доставая до полу. Его-то они зачем забрали, сволочи? Это – бараний тулупище, наследство, оставшееся мне от отца, он весит пуда, наверное, два, если не больше, он такой длинный, что в него можно завернуться с головой и ногами, не поджимая ног… он теплый, да не то слово – он жаркий, его тугая шерсть колечками, кажется, до конца и не проминается, когда постелешь его и ляжешь в его нутро…

В лютые морозы, надев поверх полушубка этот тулуп, толкая коленями тяжелые полы и даже несколько подтянув их руками, едва умудряясь дошагать до саней и повалиться в них, отец мой ездил по делам колхоза в соседние села. И в этом именно тулупе меня возил в районную больницу, когда я, еще школьник, сильно заболел…

Зачем, зачем они украли тулуп отца?! Зачем он им?! Продадут? Или сами, бомжи желтозубые, будут спать на нем в каком-нибудь вонючем подвале и чифирь жрать, анашу курить и, в конце концов, прожгут его, сожгут и выбросят на свалку… И надо же – уволокли! Его не во всякий рюкзак-то затолкаешь…

– Да ладно, не расстраивайся, – сказала жена. Она поняла, как я огорчен, – стою столбом возле лестницы на чердак и рукой по груди шарю.

2

– Не соседи же?! – была первая мысль. И, еще не остыв от обид, я побрел к ближайшим воротам.

У Николаевых машина такая же, как у меня, – старая "пятерка", стоит во дворе, вся покрытая белым снежком. Значит, эти в город не ездили.

Глава семьи Сергей Петрович – инженер из вычислительного центра, лысый мужичок с ноготок, да золотые руки. Дачу срубил сам, украсил светелкой-башенкой, обшил вагонкой в желтый и зеленый цвета, окна обнес резными наличниками, на коньке крыши водрузил крылатого петушка, над сенями у него флюгер с пропеллером трещит на ветру, и антенна стоит диковинная – крест с "ушами" – ловит все телевизионные программы…

Я прошел к крыльцу, громко позвал:

– Сергей Петрович! Вы еще спите?

Через минуту-другую на крыльцо выскочил босой Николаев в китайских шароварах и белой майке, протирает глаза.

– Чё? Наши Кремель взяли? – Вечно у него такие шутки. Но, увидев мою унылую физиономию, буркнул: – Извини. Что, аккумулятор сел?

Я подошел поближе и рассказал о своей беде.

– Вот суки!.. – Он стоял, приплясывая на морозных досках. – Погоди, обуюсь, пойдем следы смотреть.

– Да что следы!.. – махнул я рукой, но принялся ждать его во дворе – вдвоем как-то веселей ходить по столь неприятному делу.

Слева от моей дачи, за кустами дикой рябины, за кирпичным забором с фигурными "бойницами" (вроде пикового туза), располагалось роскошное строение в три этажа из кирпича и стекла. Жил в нем некий Юрий

Степанович, который, впрочем, сюда зимой редко заезжал. Про него было известно, что он очень богатый бизнесмен, что в него год назад стреляли, что недавно он едва не прошел на выборах в Госдуму.

Приезжая на своем "краузере", он очень мило здоровался со всеми нами, соседями, опустив темно-золотистое стекло дверцы, но в гости никогда никого не приглашал. Говорили, что у него своя охрана, что и сам он вооружен.

Вдруг его парни что-нибудь заметили в прошлые ночи?

Железные, окрашенные в серебристый цвет ворота были сомкнуты, но калиточка сбоку приоткрыта. Мы сунулись туда, тревожно поглядывая внутрь двора, мимо цветочных клумб, покрытых полиэтиленовыми колпаками, – вдруг выскочат собаки или появятся охранники с автоматами. Но странно – никого.

Сергей Петрович вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Вновь тишина. И в окнах, зашторенных белыми жалюзи, ничто не шевельнулось.

Мы обошли коттедж и увидели: на невысоком крылечке, ведущем в дом, лежат какие-то мешки (на вид – с цементом), дверь здесь, судя по всему, не вскрывалась, но вот левее – ближе к качелям и к белым, валяющимся на снегу летним белым креслам – следы сапог. И они ведут к воротам гаража, которые вскрыты – чернеет широкая вертикальная щель.

– Есть кто?! – позвали мы.

Нам никто не ответил. Мы заглянули в гараж – нет, машины здесь нет.

Но, скорее всего, она и не нужна была грабителям, а если бы она здесь стояла, они бы и не сунулись сюда, поостереглись. Они точно знали, что хозяина и охранников нет. И именно отсюда, через внутренние двери, они и проникли в дом.

– Что же этот хрен в противогазе сигнализацию не поставил? – качал головой Сергей Петрович. – Всего и дел-то – пять минут. Как завыла бы сирена, у них бы маятники отвалились.

– Надо звонить, – сказал я. И набрал 02. Женский голос, расспросив, кто звонит и откуда и почему не владелец дачи, мне ответил, что сотрудники подъедут через час-полтора.

– Заходить не будем, – попятился Сергей Петрович. – Еще на нас свалят. Пошли обратно. У меня вчера женка в город пешком почесала, рябиновой выпьем. Не горюй! Если уж они тронули такого борова, как этот сосед, их найдут. Он их сам из-под земли выроет.

– А может, еще к кому зайдем? – предложил я. Да и не стоило до приезда милиции спиртное пить.

Николаев кивнул, и мы двинулись по лесу к другим ближайшим соседям.

За низеньким забором из стальных прутьев (такими огораживают могилки, городские скверы) в деревянном длинном доме жил старый генерал Максимов, дед с усищами, как у Буденного, за что его в народе так и звали – Буденным.

Прежде он был начальником УВД области. Недавно овдовел и, оставив детям с внуками городскую квартиру, теперь он целыми днями и ночами играл сам с собою в карты. Говорят, порой плакал и пел песни советских времен. А если в гости кто зайдет, угощал собственной настойкой с названием "Смерть Гитлеру".

– Михалыч! – позвал со двора Николаев, он был со всеми хорошо знаком. – К тебе можно?

– Заходите по одному, – послышался хриплый ответ. – Буду отстреливать.

Старик был дома. И, видимо, так шутил.

Мы вошли. Генерал, тепло одетый, лежал на тахте перед топящимся камином и в самом деле держал в руке пистолет. Глаза у него были безумны.

– Что с вами, Иван Михайлович? – воскликнул с порога Николаев. – Это мы, соседи!

Старик – краснолицый, пузатый – спустил на пол ноги, шатаясь, поднялся.

– Ограбили, – просипел он. – Ограбили, падлы.

И рассказал такую историю. Он под утро решил сходить по маленькому делу в уборную, в дощатый домик, стоящий в дальнем углу двора, за сосенками. Как был – в трусах и майке да шаль жены на плечах, – так и пошел. Поскольку думал, что ненадолго.

– Только дверку там за собой прикрыл – слышу: "Дед, стоять смирно, а то на хер подпалим твои хоромы. Парни, торопитесь!" Что за шутки?

Смотрю через щель – бугай лет тридцати, в руке ракетница. А это опасное оружие, братишки, хоть где прожжет дыру. Хотел заорать – да кто услышит? Со всех сторон музыка в лесу гремит, в небо шары огненные взлетают… И ведь даже сотового не взял с собой, старый мудак! А они, видно, быстро пробежались по дому, слышу – шаги к воротам по снегу: скрип-скрип… человека три… с этим четыре… И еще хохочут: "Подпалим, у нас ракетницы…" – Старик закрыл глаза рукой, заплакал.

– Иван Михалыч, успокойся… – попытался утешить его Николаев. -

Найдут их. Мы в милицию позвонили. Они крупно тут поработали, коттедж бизнесмена обчистили. И вот у Романа побывали, даже старый тулуп унесли.

– Хорошо, что пистолет не нашли… именной… вот бы был позор! -

Старый генерал поцеловал оружие и сунул под подушку. – Они же что же, бля, ждали, пока я пойду в туалет? Или бы и так зашли да придушили, а?

– Я думаю, ждали, – ответил Николаев. – Психологи. Сидели в теплой машине и ждали.

– Истинно говорят, старость – не радость!.. – снова закручинился генерал.

Итак, воры вынесли из его дома телевизор "Самсунг", волчью шубу, летчицкие унты, лисью шубейку жены, которая как память здесь висела… И, видимо, спокойно поехали дальше по дачному поселку – выслеживать очередную добычу.

Пробежав в теплый дом полуголым, генерал звонить в милицию по сотовому постеснялся – побоялся срама.

– Ну как бы я мог объяснить оперативникам, почему сам не задержал?..

А у тебя что украли? – Дед обратил наконец внимание на меня.

Я коротко вновь поведал про свои пропажи.

– Особенно жаль тулуп отца, – сказал я.

– Да, память – дело великое, – согласился старик и, моргая мокрыми розовыми глазами, налил нам с Сергеем Петровичем в стаканы прозрачной настойки "Смерть Бушу". – Выпьем. Ну, блядь, когда же на

Руси будет порядок?..

Мы вздохнули и выпили. И втроем побрели через сугробы напрямую к коттеджу бизнесмена – встречать милицию.

Здесь уже работали парни из РОВД. Оказалось, что воры обчистили коттедж так же основательно. Перепуганный длинноносый охранник, парень в милицейской шапке и пятнистой меховой куртке, которому было поручено охранять в новогоднюю ночь дом, диктовал, что пропало. Он, по его словам, отлучился всего на час – бегал к товарищам из охранного агентства через лесок в дальний коттедж, который принадлежит депутату областного законодательного собрания.

– Ну и начистят тебе самовар, – хмыкнул седоусый генерал, с презрением глядя на горе-охранника. – А был бы на месте – услышал бы, как нас грабят. Мы б тебя денежной премией наградили. А теперь – мотай сопли на кулак.

Тот трясся, опустив голову, и молчал.

Хозяин коттеджа со своей семьей, как выяснилось, отдыхал в эти дни на Канарских островах. Решили все-таки его покуда не беспокоить, не звонить на сотовый телефон…

– Хотя вряд ли что найдем, Иван Михайлович, – заключил молодой оперативник, записывая и наши показания. – Судя по всему, шайка храбрая. В соседнем товариществе семь дач обчистили. И главное – никто не видел ни номера машины, ни в лицо кого-нибудь из них…

3

Я словно заболел какой-то необъяснимой болезнью – совершенно не мог спать. Может быть, и задремывал ночью на одну-две минуты, но напряжение в теле, каменная судорога не покидала меня – такое бывает, когда нечаянно схватишься за оголенный электрический провод и нет сил разжать кулак…

Мне снился отец, снился его огромный тулуп, снилось мое детство. Мне снились все разноцветные пуговки этого тулупа, на которые, впрочем, он никогда не застегивался – нет на свете человека, который, застегнув его, не был бы смешон… он бы мог расхаживать внутри тулупа, как внутри колокола, и то если тулуп подвесить за гвоздь, а если не подвешивать, так он повалит слабого человека…

А ведь я НИ РАЗУ не сунулся в него, не попытался даже вдеть руки в рукава после того, как мне переслала его в Сибирь много лет назад мать. Я приволок с почты с трудом домой этот тяжеленный, обшитый материей груз, вскрыл, развернул и, с усилием приподняв, водрузил на стальную вешалку в прихожей. Но получилось, что в маленькой нашей прихожей он занимает слишком много места – куртки некуда вешать. И тогда я отвез его на дачу, оставил там в сенях, возле лестницы, ведущей на чердак. И он угрюмо провисел там семь или восемь лет…

И вот его больше нету.

Обидно было, обидно. Пусть я им не пользовался, но всегда почему-то помнил – он здесь, рядом со мной. Когда друзья наезжали в гости на дачу, я показывал – бараний тулупище из нашей деревни. Его с трудом снимали с гвоздя, как подвешенного сушиться кита, и, заглянув в его мохнатое нутро, вновь устраивали на место.

Впрочем, он же до самого полу – можно было встать внутрь его и, запахнувшись, спрятаться от всех, как делал мой отец, когда обижался.

Стоял, как школьник в углу, маленький, лысенький, толстогубый, и на ласковые увещевания моей мамы: "Ну, выйди, ну, хватит!" – не отвечал ни единым словом. Только слезы лил.

Конечно же, он был в такие минуты пьян. И конечно же, не был таким уж низеньким, щуплым, каким представляется мне сегодня. Сын бедных крестьян из Кал-Мурзы, сказать прямо – батраков, крепкий в кости, сам всю жизнь батрак: пахал, сеял на чужой земле; он добровольцем ушел на фронт, веря в светлое будущее после победы, вернулся лысым, как Ленин, и снова пахал и сеял, продолжая верить в светлое будущее лет через десять, о чем громко говорил даже сам с собой, за что его и избрали председателем колхоза. И вот руководитель, коммунист, приехав под хмелем с фермы или с полей, он стоял, вжавшись в висящий тулуп, опустив на голову башлык, как некий рыцарь из музея, запахнув тело тяжелыми мохнатыми полами.

– Ну, милый, ну, перестань! Выйди!.. – звала его моя мать к столу.

Но отец не выходил, потому что она вновь обидела его, назвав алкоголиком, безвольным человеком.

– Почему ты со всеми пьешь?.. – такими словами она встречала его, сутулого при невысоком росте, с мокрой плешью, с шапкой или кепкой в руках, уже в одних носках – сапоги остались на крыльце. – Ты председатель, ты начальник… Если ты пьешь, они тоже будут пить…

Отец утирал лицо и молчал. Пить он стал ближе к старости, а может быть, и раньше пил, да не было так заметно. Помню, батя, подняв указательный палец, пробовал объясниться:

– Как ты так можешь говорить?! У Калинниковых свадьба… Витя, лучший тракторист, женится… я еду мимо – вышли красивые, с цветами: мы ждем вас… вы его крестный… Как я мог не зайти? Конец рабочего дня.

Я помню время, когда отец ездил еще в кошевке с запряженным жеребцом по кличке Гармонь – так весело этот конь ржал. Но однажды при спуске к реке он кошевку бросил на бок и сам грохнулся, а отец и вовсе вылетел в крапиву… Слава богу, жив остался. А позже отец катался по полям уже в "виллисе", так называлась машинёшка, крытая брезентом, – подарок райкома партии.

И вот старик оправдывался:

– Ты разве не знаешь, Ибрагим помер… наш бывший учитель… как я мог не выпить за упокой… – Или: – Когда же дадут крестьянам волю – держи скота сколько хочешь, сади сад сколько хочешь… У меня сердце болит… они там, в ЦК, высоко сидят, на людей в бинокль смотрят… да еще не в те дырочки…

– И что, это повод напиться?! – сокрушалась мать.

Отец больше ничего не говорил, а отворачивался и шел прямо к тулупу, висящему в сенях, и вставал внутри его, закрывшись.

А иногда, придя домой, сразу в него прятался. И моя бабушка, царство ей небесное, как-то собралась выйти во двор и шарила в сенях кумган

(это большой жестяной чайник с водой для омовения), а отец, спрятавшийся в мохнатом своем укрытии, тяжело вздохнул. Наша бабка затрепетала, чуть не рухнула, заковыляла обратно в избу и шепчет испуганно:

– Душа барана заговорила… иди, Соня, послушай…

Я не помню, чтобы так звонко и долго хохотала моя мама и потом так долго плакала…

Появился и сам сконфуженный отец, сел хмуро пить чай.

А фраза "душа барана заговорила" еще долго бытовала в нашей семье.

Бабушка не обижалась, рассеянно улыбалась беззубым ртом, но, выходя в очередной раз во двор, все равно с опаской поглядывала на огромный черный тулуп, словно сам по себе стоящий в сенях возле дверки в чулан…

Ах, отец! Меня на днях тоже обидели. Мне бы тоже сейчас спрятаться внутрь тулупа да замереть. Но нету тулупа… как раз тулуп и украли…

Хотя что такое тулуп? Так, верхняя одежда.

Надо забыть и жить дальше.

4

Однако через месяц мне жена с удивлением сказала: ей сообщили товарищи по работе – телеканал "777" ночью показал лица дачных воров, их там человек семь. Милиция приглашает всех пострадавших приехать в Октябрьское РОВД.

– Вдруг среди конфискованного найдутся и наши вещи.

– Хорошо, съезжу, – ответил я и на следующее утро покатил на своем

"жигуленке" в Октябрьское отделение милиции.

На первом этаже заспанный дежурный спросил, по какому я вопросу и кого ищу, затем, позевывая, назвал номер кабинета на втором этаже, и я поднялся.

В узкой комнате сидели за столами друг против друга два молодых парня и свирепо курили – один в милицейской форме, другой в гражданской одежде.

Морщась, но выслушав меня, парень в гражданском воскликнул:

– Так это когда было!.. Вы чё раньше-то не пришли?

– Только вчера узнал о телевизионной передаче.

– Так ее когда записали! Ну, тупоглазые девки!.. Только сейчас и показали?!

– Кстати, мы и по радио объявляли… – подсказал милиционер в форме.

– Ладно. Пишите заявление на имя начальника отделения… и список пропавших вещей.

Мне дали лист бумаги в клеточку, шариковую ручку, и я перечислил магнитолу "Philips", пишущую машинку "Olivetti", тулуп, одеяло, подушку, "канадки" и прочую мелочь.

Лейтенант бегло прочел список и кивнул:

– Пойдемте!

Мы вышли в коридор, он отпер соседнюю дверь, за которой на полу валялся всякий хлам: грязный ковер, автомобильная магнитола, настенные часы, видеокассеты, старые ботинки, раздавленная сотовая трубка с антенной…

– Ну, есть что-нибудь ваше?

Нашего не было ничего, кроме, кажется, подушки… да неужели это она, подушка моей жены, истоптанная ногами, облитая то ли кровью, то ли кетчупом… Да, она, она, сбоку вышита женой синяя розочка… Но брать эту подушечку я, конечно, не буду.

Но если она сюда попала, в груду конфискованного, стало быть, здесь, возможно, были и тулуп с пишущей машинкой?

– Вы не помните? – с надеждой спросил я у лейтенанта.

Он глянул на меня усталыми глазами:

– Уважаемый гражданин, у нас тут каждый день базар. Хотя… хотя… пробормотал он, запирая комнату. – Тулуп вроде был, огроменный такой.

– Да, да! – воскликнул я. – А кто же его взял?!

– Сейчас глянем по списку.

Мы вернулись в кабинет, и он стал искать, как я понял, папку с заявлениями по дачному делу.

Наконец на дне одного из ящиков письменного стола она обнаружилась.

– Ван момент. – Лейтенант листал бумажки. – "Телевизор "Сони"… медвежья шкура"… нет, не то… "видеомагнитофон "Джи-ви-си"…

Где же тулуп? – Наконец ткнул пальцем: – Кажись, вот. "Телевизор, шуба, тулуп"! Так и написано: "тулуп". Может, они взяли? Филипповы, дачный поселок "Березка-два", участок семнадцать. Сосед?

– Нет, у нас товарищество "Горка-один". "Березка" за лесом, возле карьера. Телефон или адрес можете дать?

– Конечно. Списывайте! – И он подвинул мне папку, открытую на странице с заявлением Филипповых.

Когда, поблагодарив, я уже уходил, лейтенант сказал мне вослед:

– Шибко не ругайтесь… мы же не можем заглянуть в душу, свою вещь берет человек или не свою. Ясно, что и они пострадали.

– Конечно.

Я с улицы позвонил по сотовому телефону Филипповым – никто не отвечал. Я поехал на работу и вновь позвонил в час дня. Шли короткие гудки. Значит, дома кто-то есть.

Дом, где живут Филипповы, в самом центре, возле почтамта. Я мигом нашел подъезд, но он оказался заперт на кодовый замок, никто не входит и не выходит. Пришлось еще раз звонить.

Трубку сняла женщина.

– Извините, вы меня не знаете, – начал я и, путаясь из-за неловкости, не сразу смог объяснить, зачем сюда пожаловал. -

Понимаете, это подарок отца… мне ничего не надо, ни машинки, ни магнитофона… кто взял, тот взял… а вот тулуп… случайно не у вас ли он оказался?

Женщина хотела меня перебить в середине моего монолога, но затем тихо дослушала. И сказала – но уже, видимо, не мне, а тому, кто стоит рядом:

– Я тебе говорила! Вот и пришли!..

– Что надо?! – перехватив трубку, заорал мужчина. – У нас украли две шубы… мы взяли этот полушубок…

– Тулуп, – поправил я его, с ужасом подумав, что, может быть, зря пришел. Может быть, именно полушубок они и прихватили.

– Ну, тулуп! Тулуп! – согласился мужчина. – Мы пришли, когда там ничего уже не оставалось… до нас разобрали кто похитрей…

Он замолк, было слышно, как жена ему что-то втолковывает.

– Да мне не жалко, – донеслось до меня в трубке. – Только что же теперь, у бабушки отнимать? Ну хорошо, пусть войдет. – И уже зычным голосом – в самое мое ухо: – Нажмите тридцать семь, поднимитесь. Мы заплатим.

Я поднялся на лифте, дверь в квартиру была уже приоткрыта. За порогом стояли смущенные супруги чуть постарше меня. Они были очень похожи, у хозяйки лицо круглое, доброе, и у него такое же, несколько бабье. Он, уже седоватый, в костюме, при коричневом галстуке, видимо, только что приехал с работы пообедать. Она, скорее всего, пенсионерка, в фартуке, стояла, вытирая руки полотенцем.

– Не надо мне денег, – сразу заявил я. – Это подарок отца… понимаете? Мне бы его вернуть.

– Да как вернуть?! – Хозяин, срывая с шеи галстук, сокрушенно мотал головой. – Мы его отвезли в деревню, к бабуле.

– А давайте мы вам хороший полушубок романовский подарим, – вспомнила хозяйка. – Саша, он нам не нужен, он почти новый.

– Да говорю вам – подарок отца!..

Хозяин квартиры тускло смотрел перед собой.

– Понимаете, времени-то нет… когда ехать? Может, летом? Она его не испортит.

– Да как же не испортит, – возразила жена. – Она теленка огородить хотела… вот-вот родится…

Филиппов застонал, как от зубной боли.

– Давайте я оплачу вам дорогу, – предложил я. – Это поездом?

Он, раздумывая, молчал.

– И вообще заплачу за него. Я же понимаю, вы не виноваты.

– Да о чем вы говорите! – Он махнул рукой. – Хорошо. Сделаем так. Я в эту пятницу, ночным поездом… – И уже объяснял жене: – В субботу буду там. Дров ей наколю. Вечером в поезд, в воскресенье я дома. – И снова повернулся ко мне: – Вас устроит, если привезу его вечером в воскресенье?

– Конечно, – благодарно кивал я. – А хотите, я с вами?.. Он тяжелый…

– Да уж нет. Я виноват, я и притартаю.

– Извините нас, – вздохнула хозяйка квартиры. – Вот такая ерунда получилась. Толком не подумали. Две шубы пропали… подумали, хоть это для хозяйства пригодится…

– Извините и вы меня… – бормотал я в ответ, кланяясь, как японец.

– До свидания. Извините. Подарок отца…

5

Неделя проходила в работе – и все равно время течет медленно…

Не передумает ли ехать Филиппов? Вернут ли украденный тулуп? Да и мой ли он? Может, еще какой попался ворам под руку? Мало ли кожушков, шуб, запашных бекеш у людей? Скорняки еще не перевелись, баранов и овец еще не всех извели на шашлыки…

Казалось бы, экая мелочь – тулуп… от отца остались и другие памятные предметы – например, на истертом, гладком, как в масле, ремешке часы "Полет", до сих пор ходят, если завести… только стеклышко обшарпалось слева, цифры 8, 9, 10 словно в тумане… А еще у меня в столе лежит общая тетрадь в зеленом коленкоре – такие и у меня были, когда учился в школе, – отец сюда записывал данные о погоде либо другие колхозные новости: такого-то числа такого-то года – град, побило пшеницу… такого-то числа – околели три овцы, причина болезни неизвестна… такого-то числа – заморозки…

И еще перочинный ножик где-то валялся, наверное, тоже на даче, узкий, шаткий, жесткий хлеб не разрежешь – лезвие выползает вверх, раздвигая железные планочки…

И все же тулуп – это совсем другое. Живое, громадное чудище-сокровище. Мохнатое укрывище, в которое можно было встать, как вставал Ленин во дворцах внутрь выемки в бетонной стене.

Иногда он неожиданно щелкал в руку синей искрой электричества – до хребта пробирало. Но можно было осторожно погладить его крылья – и спать на нем…

Летом-осенью я перебирался, ища уединения, в сарай, где мне мать и стелила его. Бросала поверху простынку, оставляла подушку и одеяльце, которое в знойную ночь я отбрасывал. А если под утро в сарай проникал влажный холод от реки и с огородов, то я просто наворачивал на себя любой край огромного тулупа с его шерстяными спиральками, и мне становилось жарко…

Но главное – стыдно сказать – мне мнилось, что это не тулуп, а большая женщина со всякими ее мохнатыми ямками…

Может быть, во мне родилось столь сладостное и ужасное ощущение еще и по той причине, что мать не раз упрекала при мне отца – не подумав, что я слушаю, – что тот любит некую Антонину. Была в нашем селе огромная, румяная богатырка Антонина, доярка и грузчица на ферме, – ходила размашисто, как мужик, хохотала как мужик, меня, помню, однажды вскинула над головой (уже студента), как ребенка, и поцеловала в губы, и, смеясь, наземь поставила:

– Ой, вырос пацан! Но до меня еще не скоро дорастешь!.. – И вдруг тихо спросила, да, да, я точно помню – тихо, глядя в глаза: – Как батя-то, не болеет? Люди говорили, простудился?

И я все думал потом: почему она про отца спросила? Может, права мама, упрекающая хмурого отца, что тот, уезжая в иные села, в дальние отделения колхоза, иногда ночует бог знает где. А вдруг да с этой самой Антониной? Кто проверял, дома она спала или нет? И уж не на этом ли своем любимом тулупе с ней грешил, который всегда – даже летом – бросал то в кошевку, то в машину?.. В самом деле, суровый отец-председатель, который милостями и родственников не выделял, при виде Антонины на улице ли, на собрании ли терялся. И если она смиренно просила помочь с дровами, отец тут же подписывал бумажку и ставил печать.

С другой стороны, может быть, она и имела право на помощь? Она была молодая вдова, ее муж, весельчак Сашка Казаков, погиб в армии, в

Чехословакии. Детей они не успели родить. Свекровь от нее уехала в

Михайловку, к дочери, но Антонина – это все знали – продолжала ей помогать то денежкой, то березовыми дровами…

Отец же при ее виде краснел, как мальчишка. Уж не был ли он влюблен и не хранил ли вправду огромный жаркий тулуп память об их запретных свиданиях? Или всё – блажь, досужие слухи, распаляющие и без того ранимую душу моей мамы?

Как ей можно изменять, такой красавице, которую долгие годы по деревне называли Кармен: как две капли воды была похожа на портрет девицы на известном одеколоне "Кармен"…

Но кто же знает?!.

И вот, размышляя ночами о любви и о возможных тайных встречах отца, я спал ничком на тулупе, и мне снилось, что он и есть та самая

Антонина… только сейчас она не хохочет, а уснула или притворяется, что спит…

Ночи летом короткие. Чуть забрезжила заря – уже петухи вопят, калитки, ворота заскрипели, собаки лают, мычат коровы, блеют овцы, пастух Илларион (Ларик) щелкает кнутом – собирает стадо…

И в эти минуты – самый сладкий сон, самый пронизывающий бред.

И конечно, мальчишка, юноша, думающий о женщине, не может не поерзать, не может не пометаться во сне, и чем это порой заканчивается, любому понятно… Пока мама не увидела, сбегаешь на речку, отстираешь под мостом, в воде, трусы…

Через многие годы как-то раз я укрыл им свою жену, положил на нее, оставив незакрытым лишь лицо… Это когда на даче она решила вздремнуть на старом диванчике перед печкой – зимой мы здесь редко ночуем, печка – топи ее, не топи – едва греет… Жена полежала-полежала под тулупом и, вздрогнув, вдруг принялась отталкивать его, ногами колотить, убирая с себя…

– Что с тобой? – спросил я.

Она растерянно засмеялась:

– Мне показалось, на меня лег какой-то огромный горячий зверь с когтями…

И продолжала опасливо смеяться, глядя на тулуп.

И я тогда вновь перевесил мохнатую громадную шубу на веранду…

Ах, тулуп, ты ни при чем, это все наши собственные страхи…

Человека иной раз может придавить и легкий плащ… А ты служил великую пользу по главному своему предназначению…

А еще, помню, отец рассказывал: мел снежный буран, они с шофером заблудились, машина завязла в сугробе, буксовала, и если бы не тулуп, который отец совал под колеса, сразу под оба задних, – не выскочили бы, замерзли в лесу…

Отец однажды шутливо буркнул, заметив, как я уставился на тулуп:

– Знаешь, сколько баранов пришлось зарезать, чтобы такое чудо сшить?

Я прикинул, ответил:

– Наверное, четыре… или даже шесть.

– А я думаю, не меньше двенадцати. Ты разверни, посмотри. Ведь в работу пошли только крупные куски. Да, не меньше двенадцати. Значит, сынок, двенадцать баранов лишились своей одежды, а заодно и рогов, чтобы эти рога носили теперь мы с тобой.

– Почему? – обиделся я. – Мама тебе не изменяет. А у меня и вовсе пока никого нет.

– Изменяют не только женщины, сынок, – буркнул отец. – Со временем поймешь…

Что он имел в виду? Судьбу? Друзей? Коммунистическую партию? Уже не узнать. Но есть, есть над чем подумать…

Надо же, сколько возникает мыслей, когда думаешь про этот тулуп…

Господи, вернут ли мне его?..

6

Мне позвонили утром во вторник – Филиппов привез нашу потерю.

Но почему позвонили не в воскресенье? Я бы сразу отвез тулуп на дачу. Или человек задержался по своим делам? Может, старуха в деревне больна?

Размышляя подобным образом, я в обеденный перерыв подъехал к уже знакомому дому, нажал кнопки с цифрами 3 и 7 на кодовом замке и вскоре стоял перед дверью Филипповых.

Позвонил – и вот они за порогом, такие же, как и мы с женой, пострадавшие дачники, Александр Николаевич и Анна Артемьевна. Они смущенно улыбаются, даже глаза прячут – в самом деле, неприятная история. Возле их ног громоздится на полу аккуратно обмотанный крест-накрест желтым скотчем мой тулуп. Это он, именно мой тулуп, черным верхом наружу.

– Вот, забирайте… – кивнул Филиппов.

Я нагнулся. Только почему от тулупа бензином пахнет?

– Мы немного почистили, – угадал мой вопрос Филиппов. – Воры сильно его потоптали.

– И еще скажи, Саша… – вмешалась жена. Видимо, она более честный человек. – У бабушки его тоже немного измызгали.

– Да-да, – согласился Филиппов и помог мне поднять груз на плечо. -

Извините. Вы его проветрите – и все будет нормально.

Я до воскресенья продержал тулуп в багажнике. Ехать на дачу, везти его не было времени. Но ведь главное – нашлась наша пропажа, на сердце радостно и таинственно. Вот достану я его, разверну…

И настал этот день. Мы въехали в наш дворик, я занес тяжеленный шарообразный груз на веранду, мы с женой на полу освободили его из-под липких лент, разложили во всю длину и ширину… и от обиды даже не нашли сил переглянуться.

Во что же превратили наш тулуп? Одна пола была изжевана то ли коровой, то ли собакой… другая – в черном мазуте, наверное, вытирали цепи или движок мотоцикла… От овчины мерзко пахло бензином и чем-то кислым вроде рассола…

Молча я собрал мохнатое чудовище в комок и, наступая то на рукав, то на уголок полы, потащил вниз – на воздух, на ветер. Сияло яркое февральское солнце. Синие тени змеились на снегу. Я повесил тулуп мохнатой изнанкой наружу на штакетник и жалобно обернулся жене:

– Палкой его побить от пыли?..

– Можно.

Мы нашли две жердочки в дровах и принялись колотить по гулкому тулупу. В воздухе вспыхнули пылинки и волоски. Но чище от наших ударов тулуп, конечно, не становился.

Что делать? Запах бензина, может быть, выветрится. Но мазутная-то грязь, но пятна желтой жижи… Попробовать постирать? Среди зимы?

– Может, в баню затащим… и мылом?

– Погоди, жена.

А это что? Тулуп еще и прорезан, то ли ножом, то ли ножницами… в двух, нет, в трех местах… Рукав – так прямо до локтя распорот…

Зачем?! Что за люди! А башлык, башлык оторван наполовину… это же какую силу надо приложить – не простыми нитками сшивали работу скорняки, а просмоленными…

– Его и жгли, – показала жена на съежившиеся кудельки шерсти под левой мышкой.

Хотелось плакать. Хотелось кричать громовым голосом: что творите, безродные твари?

Нет, его более не отчистить. К жизни не вернуть. Он побывал под чужими людьми.

Его надо куда-то деть, с глаз долой…

Ты ведь, отец, тоже был брезгливым. Ты рассказывал: когда в пустынях

Монголии, среди безводья и грязи, стояла в сорок пятом ваша дивизия, переброшенная с Украины для войны с Японией, вы, когда ели хлеб, выбрасывали корочки, за которые держались, – чтобы не заболеть.

Да что там про антисанитарию?! Ты с негодяями не здоровался. В нашей деревне был вор Андрей, он шел по улице, с улыбкой раскинув руки.

"Ты фронтовик, я фронтовик". И трудно было от него увернуться. И все равно ты умудрялся, делал вид, что рассердился на небо – почему нет дождя!.. – или копейку в траве увидел и захотел ее поднять: бедные, а разбрасываемся. У тебя всегда была с собой на этот случай копейка…

А я?.. Мне звонит человек, писавший на меня доносы до революции

1991 года, да и позже, в смутные годы, сделавший много бед мне и моим друзьям… а теперь звонит как ни в чем не бывало:

– Старина, надо бы срочно нам с тобой обсудить проблемы становления нынешнего гражданского общества. Я, кстати, поддерживаю СПС.

Каково?!

– Я тебя, с твоего позволения, – продолжает он звонким голоском вечного комсомольца, – буду ждать в библиотеке в отделе искусств. -

Значит, желает засветиться вместе со мной перед девицами, которые ко мне хорошо относятся!

– Как ты думаешь, кофе у них найдется или взять?

Я не могу собраться с мыслями. Что ему ответить? "Пошел вон"? Или сослаться на болезнь… да уж стыдно, я под этим предлогом миновал участия в нескольких сборищах праздных настойчивых людей… а ведь там были и мои друзья…

– Я сам куплю кофе, – продолжает он, – или зеленого чаю взять?

Наконец я бормочу:

– Простите… прости… я… ну, хорошо… – В конце концов, интересно, что он может предложить для становления гражданского общества.

И еду в библиотеку, и жму протянутую мне быстро, как финку в живот, руку, и сажусь за столик против этого плотного, словно в бронежилете, господина, и жалко улыбаюсь девицам, которые нам наливают кофе…

Прости, отец. Ты бы уронил наземь свою копейку, покраснел бы, подобрал ее и пошел прочь. Или поднялся и насупился: "Есть вещи серьезнее наших разговоров. У меня скот мерзнет в хлевах… у меня кормов нету, поеду покупать у соседей…"

Так бы ты сказал и ушел.

А я продолжаю кивать, сидя в библиотеке, и кисло улыбаться. А у этого господина привычка – после каждой мысли, с которой я соглашаюсь (есть мысли, с которыми невозможно не согласиться, если даже они исходят от негодяя), он тут же тычет мне короткопалую руку, чтобы я пожал ее…

Наконец, превозмогая гул в голове (наверное, опять давление за 160), я вскакиваю и… и… и, наугад пробормотав: "А вот с этим я не совсем согласен…" – благодарю работниц библиотеки, растерянно молчащих вокруг нас все эти минуты, и быстро ухожу, показывая пальцем на свои наручные часы: мол, забыл про важное дело, надо бежать…

А ему уже не важно, ухожу или нет. Главное – он тут был, мы с ним вместе сидели, нас уже кто-то сфотографировал, а он позже еще и по радио или по телевидению расскажет, какие мы проблемы обсуждали.

И я бегом возвращаюсь в кабинет искусств и с порога кричу:

– И вообще, не нам с вами это обсуждать… – С намеком, что не ему, не ему лезть в благородное дело, выстраданное первыми демократами новой России..

Но этот человек любые мои слова использует с блеском:

– Конечно, не нам бы!.. Но где Сахаров – нету Сахарова… Да и

Афанасьев, и Рыжов… где они – в Москве… им наплевать на провинцию… – Он хочет спровоцировать меня на продолжение разговора, но я, скрежеща зубами, наконец уношусь прочь…

И вот я на даче, передо мной на штакетнике, накренив его, свисает огромный тулуп отца, сохнет на ветру и солнце, избавляется от чужих запахов. Но от них он уже не избавится.

– Я его сожгу! – твердо решаю я.

Жена испуганно смотрит на меня. Но в самом деле другого выхода нет.

Выкатив машину за ворота, я сложил посреди двора на снегу березовые поленья шалашиком и разжег костер. Пламя на белом почти не видно, но сугроб под чурками быстро осел и потемнел. И вот уже на самой земле, на прошлогодней хвое с шишками вьется, и трещит, и прыгает огонь.

Теперь взять мохнатое чудовище и – на него…

Отец, когда сильно обижался на маму или на правительство, вставал внутрь тулупа, висящего в сенях. Это воспоминание не дает мне покоя.

К старости отец стал маленьким, как мальчик… лысый мальчик… Мать сердилась: "Почему пьешь со своими колхозниками?" Он отвечал: "Я должен уважать своих людей…" Их у него было много. Почему у меня таких людей всего двое-трое?

Прости, отец. Видишь ли ты меня со звезд?

Я прикоснулся к нему – он ударил меня сильным зарядом в самое сердце. Видно, было за что. Что ж, я принял его на руки и перебросил через себя.

Тяжелый, плотный тулуп, накрыв костер, едва не пригасил пламя.

Пришлось набросать и поверх шкуры бересты, лучин и соснового хвороста. И наконец тулуп зачадил, изогнулся, заскулил и загорелся в нескольких местах. Он горел, треща и воняя, как мертвый баран… или, вернее, как двенадцать баранов, о которых говаривал отец…

– Представляешь, – усмехался он, – двенадцать баранов лишились своей одежды, а заодно и рогов, чтобы эти рога носили теперь мы с тобой…

Что он имел в виду? Я об этом подумаю позже.

Тулуп горел. Через забор на нас с женой и на наш необычайный, трехметровой ширины костер с удивлением посматривали люди.

Наш пес Тихон носился и прыгал вокруг пылающего неведомого, с живым запахом чудовища и звонко лаял.

Пусть так! Огонь преображает все – это такой волшебник.

Пусть уничтоженное огнем вернется на землю чистым прахом.

И пусть сквозь этот прах прорастет травинка, вылезет жучок, расцветет и запоет во все горло любая новая жизнь.

БАБУШКА С РАЗНОЦВЕТНЫМИ ГЛАЗАМИ

У моей бабушки были глаза разноцветные – один зеленовато-синий, а другой черный. Рассказывают, ее маленькую, в возрасте невесты

(четырнадцать лет), дразнили ведьмой и побаивались. Юная тоненькая

Фатима за словом в карман не лезла, могла высмеять любого парня так, что тот долго ушами тряс, красный, как вареная свекла, не зная, чем ответить.

– Чего ты все время бежишь? Ты чужую курицу украл? Это она у тебя в штанах болтается?

– Зачем так на меня смотришь? Это у судака глаза не закрываются.

А ты же человек?

Как тут ответишь? Красивая была девочка.

А жизнь у нее сложилась долгая и тяжелая. Первый ее муж, богобоязненный мужичок из крестьян, надорвался, помогая мельнику ставить многопудовые жернова, и умирал неделю, читая шепотом молитвы… Второй муж (мой дед по отцу) пришел с реки Кама, из рыбной артели, – он погиб на войне с немцами перед самой революцией…

Мой же отец едва не сгорел в танке на второй Отечественной войне, а после фронта пошел работать в милицию, и бабка, помню, кричала ему:

– Зачем в пекло лезете, если нас уже ждет пекло? Чего не сидится дома? Ты же хромой.

И верно, ее сыночек был хром, повредил в пятнадцать лет левую ногу на рубке леса (сшиб топором мениск), однако на фронт попросился добровольцем, стараясь не хромать перед медкомиссией в райцентре…

Однажды я, уже студентом, приехал в начале лета на каникулы домой и, искупавшись в местной речке, простудился. Бабушка отогнала от меня мою маму, сидела рядом несколько дней и ночей. Она гладила мне лоб, заглядывая в глаза то черным, то синим глазом, и все время бормотала и пела молитвы на непонятном языке, а потом, оглаживая лицо сухими ладошками, что-то еще добавляла пугающим свистящим шепотом. Видимо, некие заговоры.

– Какие ты молитвы читаешь? – сердилась мать, в ту пору коммунистка, учительница в сельской школе.

– Какие надо, такие читаю, – резко отвечала наша сухонькая, сутулая старушонка с черными четками на красной нитке, продетыми меж пальцев.

До сих пор я вижу ее в темном платке с красной искоркой, в длинном ситцевом платьишке, в галошах. На шее мониста из старых серебряных монет. До своей болезни я с ней все время спорил о религии.

– Где рай, который обещают попы и муллы? – спрашивал я дерзко.

– Сейчас ты этого не поймешь, как не поймешь разговор синицы в окне,

– отвечала она.

– Почему рай по-татарски "жьмох"? Это все равно что жмых. Пить нельзя, курить нельзя, ходи по струнке. Все хорошее из человека выжмет религия, остается жмых. Нет, я не хочу в такой рай.

Бабушка, замахав руками, ругалась себе под нос:

– Ой, пожалеешь, несмышленый парень… ой, что-нибудь потеряешь, бегая по танцам, что-нибудь отморозишь… Ой, Господи, убей его молнией прямо в глупое темя!..

Она мне порой казалась жестокой. Ругала власть за то, что народ распустился. Шипела на моего папу из кухоньки – так шипит примус:

– Ты жалуешься, что зерно с тока воруют. Надо руки рубить!

– Как это – рубить?!.. – не понимал добрый лысый мой отец.

– А вот так! Украл раз – левую руку отрубить. Украл второй раз – мизинец правой руки. И человек поймет…

– Мама, так нельзя. Человек иногда ворует из-за голода.

– А пусть он хорошо работает. Зарабатывает много трудодней. И на чужое добро не заглядывается. На чужую жену. На чужие деньги.

– А если заглядывается, тоже рубить? – уже ухмылялся отец.

– А если пьет, керосином напоить и поджечь ему язык! – выдавала бабушка нечто уже и вовсе несусветное.

Но надо признать: в душе она была иная. Бесплатно вязала из чужой шерсти носки новорожденным в деревне, за копеечную плату – взрослым женщинам кофты, пока начальство не попеняло участковому милиционеру, что его мать занимается капиталистической деятельностью. Если бабушка испекла пироги – несла в соседние избы дать отведать. Если дети первого мужа, ныне тоже старики-рыбаки, привезут сорожек мешок

– половину раздаст. Но на язык, на язык остра…

Я думал, бабушка ненавидит меня за глупые слова о религии, а вот же

– сидит возле моей кровати и бормочет нараспев какие-то незнакомые слова…

Отец, учивший в детские годы в медресе молитвы на арабском языке, послушав, усмехнулся:

– О смерти она ему читает.

Он сам был коммунист, но, как сейчас сказали бы, контактный. Мать же, услышав слова отца, расстроилась и заплакала.

– Зачем ты ему про смерть читаешь?

– Я читаю, потому что он все равно умрет… – отвечала грозно старуха. – Не сейчас, так позже. Но я уже могу не успеть ему почитать эти молитвы. Он же должен знать, какая дорога его ждет.

– И ты что, знаешь, какая дорога его ждет? – язвительно воскликнула мать. – Отойди, я сейчас ему горчичники буду ставить!

– Ставь, – не возражала старуха. – Только мне не мешай, я дочитаю эти суры.

Мне было то жарко, то холод пронизывал меня, такой, что зубы мои стучали. И однажды среди ночи я очнулся – рядом, как привидение, сидела в темноте снова она, моя бабушка, и, тряся головой, продолжала бормотать нараспев, несколько в нос, свои мольбы.

А в окно светила луна, на улице играла гармонь, смеялись и визжали девушки. И лиловые тени ложились от рамы на золотые половицы. И в окне билась прозрачная бабочка, и тень от нее была огромная, она порхала по мне, как смерть.

– Бабушка, – попросил я старуху, – а ты не можешь мне объяснить по-русски или хотя бы по-татарски, что ты и кому говоришь?

Бабушка словно и сама очнулась, долго на меня смотрела, потом улыбнулась черным беззубым ртом…

Впрочем, вру, мне так показалось из-за болезни и со страху, что рот у нее беззубый. У нее до глубокой старости оставались целы все зубы!

Помню, мама этому изумлялась. А однажды я увидел и вовсе диковинную сцену: наша бабушка Фатима сидела возле горящей печки и, моргая от усердия, напильником шоркала себе во рту.

– Что ты делаешь?! – ахнул я.

– Зуб точу. Грызла орех, зуб сломался, режет язык. – И, вынув напильник, пальцем попробовала во рту. – Теперь гладкий.

– Бабушка, – повторил я уже среди ночи, когда через волнистые зеленоватые стекла окошек светила луна и по комнате порхала огромная тень бабочки, – кому и что ты говоришь в своих молитвах?

Старуха погасила улыбку, поперебирала шарики четок и сказала так:

– Я прошу Аллаха, мой дорогой внучек, чтобы, когда ты будешь переплывать огненную реку… ну, как твой Щапаев, – пояснила она, – чтобы тебя не клевали железные птицы в голову… ну как твоего Щапаева.

Оказывается, она видела фильм "Чапаев" и он очень ей понравился.

И далее весь рассказ свой она вела, сопоставляя с этим знаменитым фильмом.

– Потому что огненную реку можно переплыть, если только не разговаривать. А если тебя будут клевать железные птицы и ты закричишь – огонь тебя засосет.

– А дальше?

– Дальше? – переспросила она, глянув на меня как-то строго. – Дальше будет другая огненная река.

– И там тоже будут пикировать железные птицы?

– Откуда ты знаешь? – удивилась старуха. – Да, там тоже будут железные птицы прыгать на тебя и клевать… но ты должен молчать… ну, как твой Щапаев.

– А дальше?.. – не унимался я.

Старуха вдруг разгневалась. Щелкнула меня костлявым пальцем по лбу.

– Ты не понимаешь? Это очень долго… человек умирает долго… но пока он плывет и старается молчать, он живой…

Я разочарованно кивнул и задремал. На улице девушки пели песни, играла гармонь, а я валялся больной, весь склизкий, с прилипшими к телу майкой и трусами, но я знал, что едва успею выздороветь – уеду, улечу обратно в город, к своим друзьям-студентам…

И я уехал. А через пару месяцев узнал, что бабушку похоронили. Она ходила к подруге через улицу по гололеду, оскользнулась и упала…

И после этого не долго прожила… Болела тихо, ни на что не жаловалась, а перед самой смертью попросила подвесить над могилой кормушку для птиц, четки же, которые постоянно держала в руках, передать внуку, то есть мне.

В мой очередной приезд на родину эти четки мне мать и отдала, сказав почти раздраженно:

– Смотри, чтобы люди не увидели… Религия – это опиум для народа.

Четки были легкие, красная нить была продета сквозь дырочки в круглых шариках. Из чего эти шарики? Кажется, из каких-то отшлифованных семян. Для чего четки? Для чтения молитв? Но чем они помогают? Ритм отбивать? Количество сур? Кто мне объяснит? Теперь уже никто…

Однажды я был в командировке, сошел ночью с поезда и в чужом городе искал гостиницу. И ко мне на темной улице пристали подростки.

Человек семь.

– Эй, у тебя есть закурить?

Я медленно, стараясь держаться максимально спокойно, шел по улице.

Постукивая портфельчиком по коленке.

– Спички есть? – Они приблизились сзади.

Я не ответил.

– Ты что, бля, глухой?! – Меня толкнули в спину, но с опаской (а вдруг сейчас развернусь и вмажу им? А то и оружие достану?)

Я остановился, и – судя по шороху ног – они тоже остановились. Но я – нет, не оглянулся, – я посмотрел на свои часы и зашагал дальше.

– Сколько время? – был следующий вопрос.

Я каменными шагами шел по улице, готовый в любую минуту закричать и броситься бежать. Но сдерживался.

– Да ладно… Он, наверное, немой, – сказал кто-то наиболее малодушный из ночной шайки. И остальные с этим согласились.

И отстали от меня.

Я добрался до гостиницы на трясущихся ногах и долго не мог уснуть. И почему-то вспомнил мою бабушку, ее совет молчать, когда переплываешь огненную реку. Конечно, метафора. И все же…

Прошло несколько лет, серьезно заболел мой отец – и я потерял моего молчаливого отца. Мать моя стала верующей и однажды, когда я прилетел в гости, спросила:

– А четки бабушкины ты хранишь?

– Кажется, – засомневался вдруг я. – Да, они у меня дома висят на гвоздике.

– У меня тоже есть, – похвасталась мать и показала крупные, из красного стекла или пластмассы четки. – Только я не знаю молитв. Что она тебе рассказывала, ты помнишь?

– Конечно, – отвечал я. – Когда мы будем умирать, а мы все будем умирать… мы будем переплывать огненную реку. Ну, как Чапаев. Но мы не должны жаловаться. Нам на голову будут пикировать железные птицы, чтобы мы от боли закричали, открыли рты. Если закричим, нас тут же проглотит огонь.

Мать подумала и спросила:

– А разве бывают железные птицы?

– Наверное, это метафора, – предположил я. – Может, какие-то видения? Вон в тибетской "Книге мертвых" сказано… после времени, равного вдоху и выдоху, ты увидишь…

– Ты такие книги читаешь?! – испугалась мать. И наивно пропела: -

Заче-ем?!

– Но ведь мы все равно все…

Мать закрыла мне ладонью рот.

– Не надо так говорить. Дальше. Что она тебе рассказывала дальше?

– Дальше?.. – Я пожал плечами. – Дальше будет другая огненная река.

А там за холмами еще одна… И надо плыть.

Мать молчала.

– И чем спокойней, терпеливей мы будем плыть, тем дольше мы будем жить.

– Тогда она не про смерть тебе рассказывала! – воскликнула мать. -

Про жизнь!

Она была мудрая бабушка!

– Конечно.

– Я зря ее не любила! Она была умный человек… – И мать заплакала.

– Я зря, зря не любила ее…

А я однажды плыл-таки через реку. В дикой тайге. И вдруг над моей головою показались железные птицы. Птицы кружились и пикировали, сбрасывая какие-то воющие грузы.

Наверное, шли учения. Но почему не предупредили население? Впрочем, здесь нет никакого населения. Два-три человека на сотни квадратных километров.

Геологи. Бомжи. Беглые зэки.

Я старался не кричать. Потому что бесполезно.

Но когда доплыл, и, сняв с головы почти не намокшую одежду, разжег костер, и понял, что остался жив, я подумал: отныне любые огненные реки я переплыву терпеливо.

Потому что меня заранее предупредила бабушка, которой в свое время очень понравился фильм "Чапаев".

Content

Роман Солнцев
Рассказы

ДЯДЯ МАКСУМ

УСЫ

САШКА

ПОЧЕМУ СТАРИК ПЛАКАЛ…

БРАТЬЯ-ПАСЕЧНИКИ

ИГРА

ТУЛУП

БАБУШКА С РАЗНОЦВЕТНЫМИ ГЛАЗАМИ