Геннадий Астапов

Идет охота на "волков"

Роман является выдумкой автора, совпадение фамилий и событий — случайны.

Идет охота на волков, идет охота,

На серых хищников, матерых и щенков,

Кричат загонщики, рыдают псы до рвоты,

Кровь на снегу, и пятна красные флажков.

В. Высоцкий

1

Юля не суетилась. Выбралась из ванны, ощупала тугие ягодицы и грудь перед зеркалом, и, не вытираясь, прошлепала мокрыми ногами на кухню. Смонтировала себе тонко нарезанный бутерброд из ветчины, зеленого горошка с кетчупом и не спеша, принялась его поедать. Когда раздалась трель из сотки, лениво отправилась в спальню и бросила подушку на телефон, но даже из-под подушки слышалось, как тот, не уставая, наигрывал классические сонеты. Проглотив последний кусочек и плюхнувшись на покрывало, вытащила телефон, включила связь и со вздохом спросила:

— Кто?

— Ты чё, тля, дома торчишь? — голос у Кости был злым. — Жрешь бутерброды? — вкусы её изучил. — Слушай, такой дядька клюнул — сдохнешь! Короче, канай сюда, через полчаса он подкатит, знакомитесь, и сваливаете к тебе на хату. Смотри, мужик требует конфиденциала! Полковник за утечку информации матку порвет. Сечешь? Ну, работай!

Юля дала отбой, собралась лениво, постояла у трюмо, подкрашивая губы и поехала в кафе «Южная ночь». Костя свел её с клиентом, полковник оказался моложавым, улыбчивым, слегка седоватым и с лицом, чуть побитым оспой. Был он в гражданском сером костюме без галстука, в рубашке с расстегнутой грудью.

— Меня зовут Турехан Абсаматович. А тебя Юля? — вытянул он бычью шею, косясь на белую Юлину грудь, выпирающую из кофты. — Поехали?

Дома у Юли полковник вытащил закуску, молдавское вино. Они цедили его из фужеров сквозь зубы и рассматривали друг друга, Юля рассказывала смешные истории из своей жизни.

— Знаете Юля, хочется иной раз расслабиться, сбежать от своих холуев, от охраны. — полковник приподнял бокал. — Снова за вас!

Потом съехал на высокие материи и пел о долге, чести офицера. Через несколько минут, зевнув в сторону, Юля извинилась и прошмыгнула в ванную. Там, за стиральной машиной, для таких случаев стояла бутылка водки, она приложилась к горлышку и, зажмурившись, выхлебала грамм двести, открыла водопроводный кран и подставила рот. Вскоре стало весело, она разделась и вышла к полковнику в пеньюаре.

— Турехан Абсаматович! Давай на «ты»! Буду называть тебя Ту-ре-ке. Согласен? Иду к тебе мой ах-ха! мальчик.

Полковник уже разделся, она прыгнула к нему на колени, обвила ногами и поцеловала в макушку, заросшую жесткими черными волосами. Спустя время, одеваясь, поняла, что тот смертельно пьян, не в состоянии зашнуровать кроссовки. Когда нализался? Не с молдавского ведь развезло? Тоже успел водочки качнуть!

— Ух ты мой генерал! Ух ты мой президент!

Туреке таращился на Юлю и бормотал ругательства. В машине она попросила руль, видя расквашенное лицо полковника, но получила категорический отказ.

— Сам!

Они неслись по ночному Шымкенту, не успевая замечать мелькающие светофоры, вдруг на одном из перекрестков через дорогу побежал человек. Удар получился глухим, человек, перелетев через капот, тяжело рухнул на асфальт. Турбай протрезвел, а Юля тихо заскулила на сиденье, прикрыв рот носовым платком.

— Кончено! — Туреке била частая, как от мороза, дрожь. — Садись за руль, уезжаем!

Когда Юля гнала по переулкам, полковник совсем трезво давал указания:

— Машину спрячем к тебе в гараж, и забудь про неё! Сиди дома, не высовывайся! Я все улажу! Ни кому не болтай! Хватит реветь, дура, его не вернешь!

Они закрыли машину, полковник вынул из портфеля остаток водки и, добив её, швырнул бутылку на гаражные крыши. Ночь Юля не спала, несколько раз звонил Туреке с дурацкими инструкциями не высовываться. На следующий день действительно не выходила из дому, пользовалась старыми запасами продовольствия. Костя тоже перестал звонить, клиенты кончились, что ли? Потом объявился Турбай. К вечеру пришел хмурый, притащил водки.

— Знаешь, кого задавили? Читай! — сунул свежую газету и осушил стопку. — Шерифа! Вся банда на ушах стоит! Живой сука, а лучше бы насмерть! Откуда он взялся? Ты видела? В полиции пока ничего… Не было заявы, даже в сводках не проходит. Не скули! Я этих бандюков в рог! Главное — чтоб с ментами чисто!

Турбай налил еще рюмку и опрокинул, не закусывая. Схватил Юлю за подбородок и крепко сжал.

— Молчок! Твое дело — не видела, не знаю! Кстати, сегодня интересовались машиной, справки наводят, суки.

Турбай побыл немного, пытался поухаживать за Юлей без желания, но махнул рукой и отстал. Через час уехал, и тут же позвонил Костя.

— Заболела, что ли? Чего не показываешься?

— Коньяком левым траванулась! Кишки выворачивает!

— Ну, тля, ты даешь! Мент траванул наверное? Скорую подослать? Процедурчики с клистиром, клизмочки? — загоготал. — Ладно, отдыхай. У нас тут неприятности. Шерифа какой то пидар на машине переехал. Братва землю роет. Представляешь? На пару минут без охраны отчалил! Давай, завтра — как штык. Ментяру, кстати, снимала? Молодец!

Под утро к ней в железную дверь настойчиво постучали.

— Кто?

— Открывай, открывай, Костя.

Юля протерла глаза и отодвинула шпингалеты, вошли четверо с фонарями, хмурых и озабоченных. Один с ходу врезал Юле кулаком в рог, она отлетела, подбежал — добавил.

— Траванулась значит, левым коньячком? Кишочки, говоришь, выварачивает?

Костя свалился на диван, раздвинул ноги и посочувствовал:

— Чё тля, в натуре? Больно? Возьми платок, вытри кровянку. Зачем так некрасиво обманывать?

Юля сплюнула кровь в пепельницу и прижала пальцами разбитую губу.

— Что я должна говорить, если твой полковник рядом сидит и каждое слово сечет? Ты предупредил — мент требует конфиденциала!

— А почему не звонданула, когда он свалил?

— Трубу же отобрал! Козел! Сказал, если слово кому вякну — спрячет за наркотики года на три. Или ещё за что-нибудь. Придумает! А вы тут граблями машете! — Юля вытерла испачканные кровью пальцы о кусок газеты и снова плюнула в пепельницу, по влажной щеке покатилась слеза.

Парни на диване ухмылялись, кроме Кости и Алмаза — других она не знала. Костя глубоко затянулся сигаретой и спросил:

— Тачка где?

Та кивнула за окно.

— Вон, в гараже. Показать, что ли?

— Успеем. Кассету смотрела?

— Нет еще.

— Включи, глянем.

Юля полезла на антресоль, где в коробку из-под печенья «хамле» Костя искусно вмонтировал маленькую видеокамеру, приспособленную для особо важных записей. Вынула кассету и вставила в адаптер, адаптер воткнула в магнитофон и включила телевизор. Парни заржали. На экране полковник Турбай пил водку из горлышка и занимался онанизмом.

— Чё тля, не дала ему? — смеялся Костя, но внезапно стал жестким, улыбка улетучилась. — Ладно! Повеселились! — протелепал к магнитофону, вынул кассету и сунул в карман. — Потом досмотрим! Давай, веди, где тачку спрятали?

Вышли на улицу, на востоке занималась заря, светало. Когда открыли гараж и машину вытолкали за ворота, Алмаз присвистнул и выругался:

— Твою мать! Шериф в рубашке родился!

Правая фара была разбита, погнут капот и бампер, сила удара бросалась в глаза. Дэо узбекской сборки сфотографировали, сняли на камеру и закатили назад. Костя ухватился двумя пальцами за трикотаж Юлиной футболки и притянул её нос к своему носу.

— Если мусорок узнает — тебе кранты! Сечешь? Или он отправит в зону, или эти ребята, — махнул в сторону парней, — накинут шелковую змею на шею. — Костя улыбнулся и потрепал Юлю за щеку. — Шутка! Ух, какая ты аппетитная! — Опустил руку ниже, на грудь, и, несколько раз сжав её, как резиновую грушу, прикоснулся губами её губ. — Некогда мне сегодня! Юленька, некогда!

Все четверо сели в БМВ и уехали, Юля дома хлобызнула водки и завалилась в кровать досматривать прерванные сны.

2

Почти как в песне: в банде была баба — звали её Мурка. По фамилии, имени, отчеству: Муратидзе Клеопатра Алексеевна. Любовница Шерифа и, по сути говоря, второе лицо в сообществе «Серые волки». Красивая женщина, до знакомства с Шерифом приворовывала по квартирам, отбывала за это небольшие сроки, потом челночила в Турцию, держала людей на рынках и продавала привезенные, или украденные вещи. Шериф же слепил из неё крупного бизнесмена, делающего деньги на торговле хлопком и не только.

Она сидела в отделанном, после евроремонта офисе, и привычно распоряжалась по внутренней связи, когда в дверях появился бухгалтер Атамбай. В университете имени Гумилева он получил диплом экономиста, трудился на мелких предприятиях, пока через знакомых не устроился в крутую фирму Шерифа. Атамбай подошел к столу, положил папку, присел у края на мягком стуле.

— Слушаю, Клеопатра Алексеевна.

Мурка делала затяжку за затяжкой и молчала, выпуская дым в сторону. Наконец собралась с мыслями.

— Шерифу лучше, легко отделался. Того мудака нашли, ну, ты знаешь. А теперь скажи вот что. Мы отправляли барит в Волгоград, в общей сложности, кажется, двести одиннадцать вагонов и сумма где-то миллион триста тысяч баксов. Так?

Атамбай кивнул.

— Сколько они забраковали? На пятьсот тысяч? Бумаги на брак готовы?

— Наша комиссия и их комиссия все сделали как надо. Сейчас нам якобы предлагают забрать брак обратно, но это опять якобы железнодорожные и другие расходы, и мы, будто бы не имея возможности оплатить неожиданные затраты, сдали им бракованный товар на ответхранение. Юристы тоже поработали — не подкопаешься. Из этих пятисот наша доля налом триста штук, из них сто уйдет таможенникам, налоговикам, банкирам, судьям и предприятию изготовителю. Вы ведь знаете. Госкомбинат немного пострадает, ну, это не впервые. Зато пятьсот штук освободим от налогов, директору тоже приятно.

— Короче! Нашу долю до сих пор не отдали, это похоже на кидалово. Сегодня говорила с Седым, мне не нравится его тон. Может, до него дошли слухи о Шерифе, думает, ему хана, а нас можно прокатить? Этот басило ведет себя нагло! — внешне спокойная, Мурка вдруг взорвалась и изо всей силы шлепнула ладонью по дубовому столу. — Он держит меня за лоха! Уничтожу! Ублюдок! Перекручу на пельмени! — тяжело задышала и потерла рукой дергающуюся бровь. Но взяла себя в руки и почти задушевно продолжила. — В общем, так. — заглянула в календарь. — Скажи Греку, пусть берет людей, и вместе вылетайте в Волгоград. Седому я дам шанс. Если нет — побарнаульте, привезите его уши! Сколько сейчас пацанов в Волгограде?

— Да человек семь-восемь. Грек лучше знает.

— Хорошо! Пусть зайдет! Сам не высовывайся, сиди в гостинице, если Седой решит рассчитаться — примешь зелень. Греку я, конечно, доверяю, но все же он не финансист. Пусть зайдет. — повторила Мурка, потушив догорающую сигарету и открывая новую пачку.

Лет примерно двенадцать-пятнадцать назад родители Грека эмигрировали в Афины, их сын в то время был почти мальчишкой, юношей. На исторической родине родители трудились в порту: мать мыла полы в коридорах правления, отец, железной щеткой бормашины, чистил днища сухогрузов и танкеров. За небольшую квартиру в грязном районе рассчитывались деньгами матери, жили на деньги отца. Каждый день после изнурительной работы он выпивал бутылку красного вина и валился от усталости, почти не интересуясь достопримечательностями древней Греции, живописными островами, пляжами — сказывался багаж, привезенный из Советского Казахстана: вибрационная болезнь, полученная в сталелитейном цехе на отбойных молотках. Но как бы тяжело не было — эта жизнь нравилась, и у них мысли не возникало о возвращении, хотя ностальгия, конечно, присутствовала. Стасик уже не учился, но еще не работал. Сутками, предоставленный самому себе, с такими же кентаускими молодыми греками, слонялся по Афинам в поисках приключений и случайного заработка. Когда предки узнали, что в Казахстан отправляется автобус маршрутом Афины-Кентау-Афины, то решили, что Стасику нужно съездить, пообщаться с родственниками, передать посылки и приветы, поставить цветы на могилы, покрасить оградки и памятники. Прежде Кентау называли Казахстанскими Афинами по количеству греческой диаспоры, проживавшей там. Когда Стасик приехал — не нашел родного барака, да и весь квартал в районе бывшего кинотеатра «Строитель», (называли его ещё «Акрополь»), изменился: что-то было разрушено и заброшено, что-то отстроено заново, а греков осталось всего ничего. Ограды на могилах он покрасил, с родственниками пообщался, а перед отъездом знакомый парень предложил провернуть быстрое дельце, касающееся купли и продажи лома меди. На том и погорел. Уже в тюрьме, получив четыре года, ему рассказывали подробности этой аферы. Дело обстояло таким образом. Начальник полиции, имея собственных две тонны медного лома, через своих людей искал покупателей без оформления документов. Таковые находились, производили оплату наличными, забирали товар и уезжали. Через пять-шесть километров их якобы случайно останавливала дорожная полиция, так как документы отсутствовали, медь изымали, покупатели попадали под суд, а товар, возвращенный на место, спокойно ждал новых дураков. Сколько людей так попались — Стасику было не ведомо, но обидно. В тюрьме научился жить по законам уголовников, и там же ему, после освобождения, рекомендовали обратиться к Шерифу по поводу работы.

Грек вошел как всегда крадучись, не слышно, так же не слышно, почти по воздуху, продвинулся по кабинету и неслышно сел. Еле слышно обратил на себя внимание:

— Вызывали?

Мурка перелистывала бумаги и от неожиданности вздрогнула.

— Что б тебя!

Грек был мужчиной смуглым, с оливковыми глазами, с волосами черными, зачесанными назад, чуть выше среднего роста и плотно сбитым. Больше похож на турка, чем на грека. Мурка налила полстакана минералки, любуясь, как с шумом лопаются газовые пузыри, не спеша выпила и завела не первый разговор на эту тему. Поначалу, сгоряча, Грека она чуть было не застрелила, заступились сбежавшиеся пацаны.

— Вообще-то, Грек, за свои дела надо отвечать. Охраняли Шерифа, и что? Сам сейчас должен лежать на его месте! Может, зарплаты не хватает? Скажи! Ну, говори, говори! На тебе безопасность фирмы, а вы даже жизнь шефа проворонили!

Грек виновато молчал, опустив голову, тихонько постукивая кончиками пальцев по столу. Потом все же возразил:

— Вы ведь, Клеопатра Алексеевна, знаете, что это не так. Шериф отлучился на две минуты, у него забарахлила сотка, а автомат — через дорогу. Секретный разговор! Запретил ребятам сопровождать! Шериф и сам говорил… Мурка вздохнула.

— Ладно. Будем надеяться, что ни делается — к лучшему. По поводу полковника. Что ж, кассета интересная. Кто эта жучка, раньше её не видела?

— Да Костя наш, сутенёр из «Южной ночи», месяца два, как приволок из Кентау. Моя землячка! Двустволка. Из семьи работяги, пахан всю жизнь в шахтах, замучен тяжелой неволей. Что ещё? Мать учительница, от бюджетного пирога не разжиреешь… Не собирали на неё данные, обычная прошмандовка! Ну, красивая, дорогая…

Мурка что-то записала в дневнике и отложила ручку.

— Эта Мессалина пригодится.

— Мессалина? Её зовут, кажется, Юля.

— Будет Мессалиной! Не слышал имя? — Мурка наконец расслабилась и засмеялась. — У древнеримского императора Клавдия была жена с таким именем. Батон — высший сорт! Наставляла рога муженьку с каждым дворцовым рабом! Тоже двустволка. Не слышал? Эх ты, колхозник… Ладно! Хватит истории, будем делать её своими руками. С полковником разберемся — теперь он наш, уляпался гнида, все, ефиля! Но тебя не для того звала. Атамбай сказал про командировку?

Грек еле заметно наклонил голову, прикрыл и поднял веки.

— В пятницу вылетайте. Там сориентируешься, где забить стрелку на случай, если Седой бабки решит отдать добровольно. Тогда подключай Атамбая. А нет — знаешь, что делать. Поехала бы сама, очень хочется взглянуть, чем набиты кишки этой суки! Но нужно остаться с Шерифом.

В кабинете музыкальный центр наигрывал любимую песню Мурки — «Сулико». Она слушала её бесконечно, компакт-диск выдавал и другие прекрасные грузинские мелодии, но хозяйка снова и снова возвращалась к «Сулико».

Они поднялись, и пожали друг другу руки. Грек по воздуху проплыл к двери, исчез за ней. Мурка вызвала шофера с охранником, и поехала на дачу к Шерифу, где жила вместе с ним. Дача находилась в одном из предгорных поселков, на берегу холодной речки, за высоким железным забором виднелся трехэтажный особняк, у ворот джип встретили и поприветствовали охранники. В большой светлой комнате возле Шерифа находилась медсестра, всюду были сложены упаковки с медикаментами, стояли различные аппараты, помещение дежурных врачей из областной больницы — находилась рядом. Шериф спал. Мурка заботливо поправила одеяло, подушку и отозвала в сторону областного травматолога расспросить об изменениях.

— Владимиру Сесеновичу лучше. Вполне нормально говорил сегодня, даже шутил. Конечно, вставать мы ему не разрешим, а вот на рентген придется еще раз свозить.

Мурка воспротивилась.

— Везите рентген сюда! Что нужно — делайте здесь! Зачем лишние глаза, газеты эти дурацкие? На первой полосе — шымкентская мафия! Шериф под колесами неизвестного автомобиля! Разборки криминальных кланов! Мне вообще интересно, откуда у них информация? А? — она недобро скосилась на оробевшего травматолога.

— Вы на меня думаете, Клеопатра Алексеевна?

— Молитесь богу, что-бы не подумали на вас! Рентген давайте сюда! Не беспокойтесь, окупится! А в ваше отделение мы поставим новое оборудование!

Мурка не спала днем, слишком деятельной была натурой, но тут сказались эмоциональные и психические нагрузки, связанные с бессонными ночами у постели Шерифа, а так же завихрени волгоградских авторитетов. Одно к одному! Она устало прилегла на кожаном диване в фойе, неожиданно провалилась в сон, охранник притаранил подушку со второго этажа и осторожно подпихнул ей под голову.

Проснулась от разговоров, доносившихся из комнаты больного, и отправилась туда. Шериф сидел на кровати, трепался с медсестрой, готовившей капельницу, увидев Клеопатру Алексеевну, торопливо, шутливо запел:

Мурка, ты мой Муреночек,

Мурка, ты мой котеночек…

Они поцеловались, Мурка расспросила о самочувствии, тот жаловался на боли за грудиной и под левым ребром, но все время пытался уложить её рядом, а она отбивалась. Ей не терпелось перейти к серьезному разговору.

— Володя, мне в офис. Давай поговорим. — Стрельнув глазами на медсестру, приказала выйти. — Седой решил нас обуть на триста штук. Я направила к нему Грека, пусть сделает все как надо. Седой давно стал, как бановый шпан, по мелочи тырить. Допустим, сольем его, все собирались — не доходили руки. Но сразу вопрос: с кем иметь дело? Наши гаера там только на гаян-базаре мастырят, а барит? Может, поставим на Филю? Он немного жухает, но в команде Седого авторитет, и сам намекал — не прочь на него галстук повесить. Какие то личные счеты. Потом. Как быть с питерскими? Предоплату за хлопок, двадцать три лимона, получили от них вчера. Надо начинать отгрузку, а вопрос с просроченной лицензией в министерстве не решился. Через неделю-две питерцы выкатят предъяву. Что, баксы будем возвращать?

Шериф принимал информацию и немолодое, скуластое восточное лицо становилось жестче и жестче.

— Кто сейчас в министерстве из наших?

— Да все четверо юристов!

— Мало предлагают?

— Не в этом дело! Конкуренты из южной столицы выдвинулись вперед. Знаешь, кого назначили на раздачу лицензий? Нурлыбаева! Буквально три дня назад. Вот так! А через него, сам понимаешь, не перепрыгнуть ни за какие бабки! Он хозяин другой команды.

Шериф попытался подняться и пройтись, но со стоном повалился, придерживая руками левый бок, хватая ртом воздух. Сбежались врачи и вытолкали Мурку за дверь, готовя шприцы, системы, откупоривая лекарства, организованно суетясь и обсуждая случившееся.

3

Совещание в областном акимате по вопросам правопорядка, где докладчиком выступал генерал Нургалиев, закончилось к обеду. Вместе с гражданскими чиновниками, в зале хватало полицейских и прокурорских, присутствовали работники комитета национальной безопасности. Вопрос борьбы с наркотрафиком давно назрел. Кроме афганского героина, текущего через Таджикистан и Киргизию, беспокоили и свои, традиционные поступления дури на местные рынки. Близость Чуйской долины во все времена отзывалась ростом кривой на графике преступности. Была информация, что на конопляных полях комитетчики задерживали военные вертолеты, приспособленные для транспортировки собранного сырья. Дурь сильно подешевела, если ранее доза стоила триста тенге, то теперь свободно можно найти за сто пятьдесят, а это свидетельство насыщения рынка и безопасности продажи наркоты. Справиться с конопляными просторами Казахстану не по силам, нужна международная помощь, ведь страдают не только соседи — Китай, Россия — но и Польша, Германия, Швеция, Дания и другие, особенно страны СНГ. Появлятся лаборатории по производству доморощенного героина.

По окончании совещания полковник Турбай заглянул в кафе «Экватор», расположенное рядом с акиматом и заказал чай с булочками. Ел медленно и без удовольствия, сидя за дальним столиком и рассматривая таких же, как он, сытых полицейских, обслуживающий персонал, обедающих клерков. Когда поел и собрался уходить, подсел хороший знакомый, депутат областного маслихата Кошенов, с которым встречались на различных собраниях и других мероприятиях подобного рода. Виделись и полчаса назад в зале заседаний. Кошенов положил на стол пачку сигарет «соверен», закурил, предложил сигарету Турбаю, тот отказался.

— Кала калай, Турехан Абсаматович?

— Жаксы, Али Кошенович. Как у вас?

— Как говорят, с божьей помощью. Важная тема была на совещании. Эти наркоманы ничего не стали бояться. По школам работала депутатская комиссия — десятки детей сели на иглу. Сейчас дурь продают на дискотеках, да и везде, где собирается молодежь, не таясь.

Турбай согласно кивал.

— Да Алике, да. За всеми не уследить и всех не пересажаешь. Нужна специальная молодежная политика, центры реабилитации, запрет рекламы на алкоголь и табак, нужно много чего, и вообще нужны деньги. Пусть маслихат выделяет на эти цели побольше денег!

Кошенов рассмеялся, разгоняя сигаретный дым.

— У нас всегда так. Деньги, деньги, деньги… Конечно, вы правы. Ну что, не буду задерживать! Просто увидел, решил поручкаться.

Они поднялись и отправились к выходу. На проспекте — уличный шум, движение машин, солнце палило нещадно — плавился асфальт. Кошенов расслабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

— Да! Чуть не забыл! Тут вам кассету предлагают!

Вынул из портфеля видеокассету и подал Турбаю, тот, рассматривая, вертел её в руках.

— А что здесь?

Кошенов пожал плечами.

— Обычная история, ничего нового. Для проведения досуга можно взглянуть. Разберетесь. Ну, Туреке, до свидания.

Кошенов сел в волгу, и дождавшись окна в потоке машин, выехал на проезжую часть.

Прибыв на работу в управление, Турбай вызвал подчиненных и проинформировал о совещании, о том, что аким области их деятельность контролировать будет строже, и вообще, много, очень много жалоб пишут акиму на дивизион гаишников. Сплошные поборы, хамство, а что касается провоза наркотиков — то за деньги можно провезти завод по производству атомной бомбы! Какие уж там наркотики! Генерал Нургалиев критиковал дорожную службу. Турбай постарался напустить на себя как можно более строгий вид, угрожал и шипел, язвил, тыкал пальцем попеременно в сидящих, с торжественным обещанием уволить к чертовой матери.

— Еще одно замечание мне сделают — со всеми разберусь! — закончил гневно.

Когда подчиненные ушли, Турбай вызвал секретаршу и заказал крепкий чай, минут через десять, отхлебывая горячий, душистый напиток, вспомнил про кассету. Настроил аппаратуру и стал следить за происходящим на экране. Внезапно вскочил, закрыл дверь на ключ и перекрутил кассету на начало.

— Суки! Ах, какие с-суки! Да я вас в рог! Я всех вас!

Камера засняла ворота гаража, его помятую личную машину, номера, испуганное лицо Юли и довольные рожи бандитов, затем крупным планом — секс с этой проституткой, водка, онанизм. Турбай ошалело сидел за столом, забыв про остывший чай, не в силах шевельнуться. Дрожащей рукой набрал номер телефона, дождался ответа и хрипло прорычал:

— Али Кошенович, что за фокусы? Откуда это у вас?

Слышно было в трубке, как Кошенов жевал и чавкал.

— А-а… Это вы, Туреке. Не расстраивайтесь так. Подумаешь! В России министры с прокурорами залетают, и ничего. Конечно, дельце занятное, что и говорить, но мы люди деловые. Все уладится.

— Да я тебя, мразь, на куски порежу и сырым сожру! Ты что же, решил шантажировать меня?! Думаешь, вот и взял меня, сука, и лапки я к верху?!

Кошенов спокойно выслушал, прекратил жевать, но голос стал непривычно твердым.

— Раз мы перешли на «ты», слушай внимательно, Турехан! Во первых, не надо басить, не подымай давление! Во вторых — не прикидывайся целкой! Ты совершил наезд на человека и бросил умирать на дороге. Начальнику ГАИ известно, что это значит, и чем пахнет! О шлюхе молчу, это твоей жены. Ребята подготовили ролик для телевидения, сам понимаешь, они за Шерифа жаждут мщения. Осталось сказать — фас!

— Не думай, что я в штаны наложил! Я сам пойду на телевидение и расскажу о многом! Например, откуда у тебя бандитские съемки? Какая связь между народным избранником и криминалом, так называемыми «Серыми волками»? А завтра добьюсь ордера у прокурора на твой арест, сука! Вот тогда и поговорим!

— Э-э, дорогой! Откуда у меня съемки? Да оттуда, оттуда именно, что я и есть народный избранник! Не верят люди ментам, а нам — верят! Со своей болью идут к нам! И ни какой прокурор за это не придерется. Ты меня называешь сукой — а суки это вы, ментяры. Да ладно, не будем балабанить! И вот ещё что! В Москве твоя дочь учится? Алия? Ничего, оценки положительные, даже отличные. Жавер знакомый случайно заскочил в университет — встретиться. Привет она передает!

У Турбая перехватило горло и он сипло, пуская петухов, крикнул:

— Дочь не трогай! Если что с ней случится — убью без прокурора! — и немного сбавил обороты. — Что вы хотите? Что нужно от меня?

Кошенов легонько постукивал себя телефоном по губам и молчал.

— Что нужно? — переспросил после паузы. — В пределах полномочий! Лишнего не потребуют! Ну, а конкретно узнаешь позже. Я говорил Туреке, мы люди деловые, все образуется! — и уже как прежде, голос Кошенова зазвучал располагающе и дружелюбно. — До свидания, Турехан Абсаматович. Желаю здравствовать.

Турбай вылетел из кабинета, распинывая попадавшихся подчиненных, заскочил в служебную машину, завел мотор и на бешеных оборотах рванул с места. У Юлиного дома на лавочке сидели и трепались старушки, увидев полицейского — притихли. Он пробежал на второй этаж, заколотил кулаками в железную дверь, повторяя заклинание: лишь бы была дома! Но её не было. Турбай яростно стукнул в последний раз и побежал назад, возле машины на дорогу кинул кассету и растоптал в бешенстве. В салоне достал телефон из внутреннего кармана пиджака и набрал Москву.

— Доченька? Здравствуй. — как можно спокойней, даже слащаво, поздоровался. — Ну, как ты? Кто-кто приходил? От меня? Как выглядел? С посторонними не разговаривай и держись на людях! Я ни кого не посылал! Нет! Алиша, тебе может, вернуться в Шымкент? Ну, хорошо, хорошо. Только будь осторожной. Пока.

Турбай сидел в волге с незаведенным двигателем и тупо наблюдал, как нарушают правила лихачи, проносившиеся мимо на предельных скоростях. В другое время давно поставил бы сюда пост и пополнял бы народную казну штрафами, впрочем, не только народную! Так принято хлебном месте: делиться. Он и сам начинал с сержантов, затем — высшая милицейская школа в Караганде, карьера, но без денег не обходилось. Тарифы за должности известны, а хотя, только ли в полиции такое? Везде! Южный вариант! За деньги домашнего индюка шефом департамента можно назначить! Все будут смеяться, как трясет он серьгами, как глуп, криклив и высокомерен — но лебезить перед этой птицей тоже будут все! Ибо от её глупости зависит чье-нибудь благополучие.

Полковник взглянул на часы — было девятнадцать тридцать. Купил в магазине водку, кинул на сиденье и поехал домой, возле дома приложился к горлышку и без перерыва выхлестал до дна. Крякнул, захлопнул дверь, и, пока не развезло — проскочил в квартиру, не снимая форму, на глазах изумленной жены — упал в постель носом в матрац.

4

В казино «Лас-Вегас» было людно. Седому не везло. За вечер под газом успел просадить пятьдесят тысяч, и просадил бы все сто, если бы охранники не оттащили от рулетки почти силой. Зал освещал приглушенный свет, музыканты волынили что-то из репертуара Петра Лещенко, стриптизерши на подиуме выкидывали различные номера. Седой брел между столиков, но остановился возле броской женщины, которая, опустив глаза, ковыряла вилкой в тарелке. Не спрашивая, отодвинул стул и присел, подперев щеку кулаком, стал наблюдать, как она ест.

— Познакомимся? — наконец спросил осклабившись, и щелкнул пальцами, подзывая официанта. — Как зовут?

— А разве мы пили на брудершафт?

— Это идея! Выпьем на брудершафт!

Официант проворно подбежал, принял заказ, через пару минут возле Седого появилось шампанское, водка и коньяк. Он поднялся, набуровил бокал шампанского, поднес незнакомке, продел руку через её руку — и осушил посудину крупными глотками. Сел.

— Теперь мы на «ты»! Как тебя зовут?

— Какое имеет значение? Ты стар для меня! Ну, допустим, Сара.

— Еврейка, что ли? — удивился Седой, снова наполняя бокалы.

— Нет, хохлушка.

— Что ж имя такое?

— А тебя спрашивали, когда называли? Могли и Абрамом назвать. Или Изей.

Седой поперхнулся шампанским, раскашлялся и захохотал.

— Ладно-ладно! Наши не пляшут! А я Игорь Игоревич. Или, просто Игорь. — от гремучей смеси его вело, и теперь язык Седого начал дубеть, он проглатывал окончания слов.

— Я тебя здесь не видел. Кто ты такая?

Сара пожала плечами.

— Я? Я твой гладиатор. Игорь.

Седой расхохотался еще громче, на них стали обращать внимание, двое охранников обеспокоено топтались неподалеку.

— А ты мне понравилась! Понравилась — и все! Айда со мной?

— Да тебе, наверное, лет семьдесят?

Седой обиделся.

— Шестьдесят пять!

— Я дорогая женщина. Очень. Не знаю, по карману ли тебе…

— Сколько?

— Штука! Но ты старый — для тебя две. За моральный ущерб!

Седой залез в карман брюк, вынул пачку упакованных долларов, отсчитал две тысячи и подвинул Саре.

— Честно! Я мог взять тебя даром. Но, правда, положил на тебя глаз. Пошли?

Сара подставила к столу сумочку, ловко сгребла деньги. Они выбрались из казино и поехали в квартиру Седого, псы-охранники сидели по обе стороны Сары на заднем сидении. Квартира была трехкомнатной, с высокими потолками, лепными карнизами, железной дверью и с видом на Волгу. Вниз по Волге спускались груженые баржи, сигнальные огни мерцали далеко — на середине реки, на разные голоса ревели буксиры в порту.

Охрана осталась в большой прихожей. Игорь обнажил свое дряблое, морщинистое тело, нагишом отправился в ванную, прополоскался под горячим душем, оставил его включенным, и, растираясь полотенцем, пригласил Сару. Когда помылись и попили чай, Седой, подступаясь к Саре, поинтересовался:

— У тебя галоши с собой? А то у меня свои.

Она полезла в сумочку и молча кинула презервативы на стол.

— Гбуро.

— Не поняла.

— Говорю — хорошо.

Через полчаса они лежали по разные стороны постели и отдыхали, соприкасаясь лишь ногами и руками. Охранников клонило ко сну, один из них вяло трепался по телефону со своими коллегами из бригады.

— Да занят он, занят. Нет, не могу. Что делает? С подушкой, на басах играет. Ну, утром уже давай. Не к спеху ведь?

Положил трубку и широко зевнул, засыпая. Седой тоже, устало рассказывая о себе, то закрывал, то приоткрывал глаза.

— У меня никогда не было жены…

— Почему?

— Так… Не положено. Человек я богатый, но, знаешь, становлюсь сентиментальным. Ты права, старость. Вот, восточный Волгоград — мой! А близкого человека нет. Ладно, умирать не собрался, поживем — увидим! Может, и тебе перепадет. А? Сарочка? Если будешь хорошо себя вести.

— Я буду хорошо вести. Ты дедушка не жадный.

Квартира погрузилась в сон.

Утром Сара сполоснулась, закинула в рот несколько конфет и засобиралась, Седой сидел в плавках за столом, он не удерживал, потягиваясь, предложил вечером встретиться там же. Перед уходом Сара небрежно вывалила содержимое сумочки на стол и принялась заново укладывать, сортировать. Игорю Игоревичу понравилась фотография Сары девять на двенадцать, у моря, на фоне парохода, фотография была искусно вмонтирована в пластиковую оболочку, толщиной в пачку сигарет. Повертел её и поставил над кроватью, у изголовья — не спрашивая разрешения, он вообще никогда ничего не спрашивал, а только делал, как считал нужным.

— Пусть стоит здесь! Люблю красивые вещи! Ну, до вечера?

— А что, вечером будешь платить ещё две штуки?

Седой засмеялся.

— Нет, я кайфую от наглых баб! Вечером разберемся!

Проводил её до порога, когда шаги стихли, кивнул охранникам:

— Наведите справки! Развязный батон! Пусть пацаны понаблюдают! — и лег в своей комнате досыпать.

Сара выбралась на улицу, прошла метров двести и села в бордовый БМВ.

— Все нормально, Мессалина? — Грек держался за руль, был спокоен и выдержан.

— Нормально.

— Тогда — привет. — и протянул ладонь, здороваясь. — Клюнул значит? Расчет верный! Этот специалист по галушкам всю жизнь на проституток ловился, как сазан на мотыля!

На малой скорости подкатили к дому Седого, Грек достал дистанционный пульт, и, направив на квартиру — нажал кнопку. Взрыв получился приличным! Фото-пластид сработал как надо, в черные вывороченные окна вырвались языки пламени. Не спеша поехали, Грек достал сотку, набрал номер, в зубах торчала сигарета.

— Мурка? Ну, все! Правда, уши не привезем! Средневековье это! Хорошо! — и дал отбой. Обращаясь к Мессалине, заметил:

— По всем вайерам теперь треп пойдет! Сейчас заберем Атамбая из гостиницы, и надо исчезнуть! А ты — молодец, Юля, Мурка привет передает.

К месту взрыва мчались скорая помощь, пожарные и милиция.

5

Турбай прислонился лбом к настенному аквариуму и наблюдал за стайками разноцветных рыбок. Говорят, некоторые из них поедают друг друга — все как у людей. Вода в аквариуме была зеленая, не свежая, аквариум не чищен, покрыт мелкими точками, в углу из компрессора вырывались и бурлили пузырьки.

Кошенов шелестел бумагами, то задвигая, то выдвигая полочки в столе, что-то искал и не мог найти. Домашний кабинет его был просторен, увешан коврами, на коврах — спортивные медали, вымпелы, награды, полученные Али Кошеновичем в молодости по баскетболу. На полках — книги, в основном о проблемах зоологии. Но вот он нашел, что искал, и продолжил свою мысль.

— Затолкал документ в папочку, папочка на столе, а я ищу и не могу найти. Рассеянность! Где-то читал — так домовой шутит. Ну, дело состоит вот в чем. Может, вы знаете, Туреке, фирма «Ынтымак LTD» занимается наряду с другими делами — еще и поставками барита в Россию. Конкретно — в Волгоград. Мы работали через посредников, и хоть цены слегка завышены — потребителей это устраивало. Несколько дней назад, узнали из прессы, что произошло печальное событие: погиб руководитель этой самой посреднической фирмы, а короче говоря, взорвали в собственной квартире. На них свалились проверки, аудит, не понятно, кто будет новым директором, все это затянется надолго, а бизнес не ждет. Сами понимаете, завод-потребитель, только замешкаемся, найдет новых поставщиков. С другой стороны, мы не хотим гнать составы железной дорогой, так как нет прямого договора с заводом. Все, повторяю, происходило через посредников. Мы хотим пару раз отправить небольшие партии автотранспортом для завязки отношений, а попросту, нужно проверить канал. Вы понимаете, Турехан Абсаматович?

Турбай слушал и то делал пометки в блокноте, то задумчиво сосал кончик шариковой ручки.

— Хотите сказать, барит нужно отправлять автотраспортом, и здесь понадобится моя помощь?

— Да. Правильно поняли. Возить грузы по нашим дорогам — гм! Не будем вдаваться в подробности. Короче! Нужно полицейское сопровождение до казахстанской границы, на российской таможне встретят, и караван проводят до места. Это то, что я уполномочен сообщить.

Турбай спрятал блокнот и ручку, снова уставился на аквариум, где золотисто-красная рыбка отбилась от стаи и запуталась в дремучих водорослях. И здесь как у людей: живешь, живешь, плаваешь себе вольно, наслаждаешься, резвишься, вдруг — проблемы, водоросли, глыба проблем, застрянешь в них — никто не поможет, не спасет, ори, не ори. Турбай вздохнул.

— Ясно. С таможней в порядке? Проблем не будет?

— В порядке, не переживайте. Вам дадут изучить документы, в том числе и таможенные. Я говорил, лишнего не потребуем, только в пределах ваших полномочий.

— Хорошо. Сколько машин отправляете?

— Три КамАЗа по пятнадцать тонн.

— Дам майора. Одного хватит? Нет, поедет еще лейтенант. Когда собираетесь грузиться?

— Уже груженые и оформленные. Завтра с утречка — в путь.

В пять часов утра из ворот коммерческой фирмы «Ынтымак LTD» выехал караван грузовиков в сопровождении ауди-100. На перекрестке Алматы-Ташкент-Самара, спряталась машина ГАИ, гаишник вынесся на дорогу и сонно зажестикулировал, останавливая караван. Возле него притормозила ауди, грузовики проползли мимо. Перетерев с коллегой, перекинувшись шутками, майор сопровождения устремился догонять подопечных. Алмаз клевал носом в переднем камазе под рокот мотора, побренькивали бутылки с водой, заброшенные за сиденье, шофер попался неразговорчивый и хмурый, крутил баранку, переключал рычаги — на пассажира ноль внимания. Голова Алмаза клонилась к груди, он её вскидывал, напрягался, таращился на дорогу и опять клевал. Родом он из большого степного колхоза в Южно-Казахстанской области, там же закончил школу. Когда происходил дележ земли на паи — его отцу, трактористу, достался гектар. Земля в колхозе хорошая, урожайная, только плохо с поливной водой: за каждый литр с соседями ссоры. Однажды ночью отец не по графику перекрыл арычок в свою сторону: плантация помидоров начала вянуть, год выдался необычайно жарким. Это заметил другой крестьянин, у которого те же проблемы, слово за слово, на меже началась драка, оба были горячи и никто не хотел уступать. В результате отец Алмаза получил сильнейший удар кетменем между лопаток, но перед тем и сам успел нанести противнику железным прутом по коленке. Оба долго лежали в шымкентской больнице, израсходовали домашние сбережения, пустили по миру семьи, навеки превратили родственников во врагов и оба получили инвалидность второй группы. У одного высохла рука, другой не может двигаться без костылей. В прошлом году Алмаз уехал в город искать работу, пахал грузчиком на базарах за мелкое вознаграждение, на дачах помогал сторожам в охранных делах, в каком то жилищном кооперативе красил подъезды, затем в кафе «Южная ночь», проводившем ремонт кровли — месил бетон и заливал крышу. Там познакомился с Костей, а затем с Греком, который втянул в новое дело. На новом месте работа оказалась не обременительной, нужно было страховать Костю в выбивании денег из наглых клиентов, не желавших платить за пользование проституткой. Опасно, зато зарплата возросла, даже домой стал время от времени отправлять некие суммы. Грек начал привлекать и на более серьёзные дела, и вот — он здесь.

Алмаз встрепенулся, протер глаза, давно рассвело, они подпрыгивали на выбоинах трассы в районе Туркестана. Посмотрел в зеркало, задние следовали, не отставая, а впереди маячила красная ауди. До Байконура ползли без проблем, за дорогу шофер только раз спросил время, а потом опять угрюмо молчал. Перед Байконуром лопнула шина концевой машины, уже стемнело, в свете переносок водители проворно меняли колесо, заодно мерили масло, подливали воду. Ночевать решили здесь, поужинали вместе и разошлись по кабинам, гаишники съехали на обочину, в заросли верблюжьей колючки. Степь была пустынна и черна, в глубоком небе мерцали звезды, и плыл огонек то ли спутника, то ли самолета. Алмаз выспался днем, а теперь пялился в окна и отгонял комаров свернутой газетой, в ушах еще жил рокот уставшего двигателя. Шофер отдыхал в спальнике, задернув шторку, сопя и вертясь во сне. До утра Алмаз не сомкнул глаз, ходил по легкой нужде в темень, пил остывший зеленый чай. После поездки отправит семье заработанные деньги, а кроме того, сделает подарок Алтынай. Приятно сознавать, что есть человек на свете, который любит, которому ты нужен. А Алтынай любила. В Шымкенте они не пропускали свежих фильмов в кинотеатрах — целовались, гуляли по паркам — целовались, скоро Алмаз сделает предложение, и они поженятся. Правда, скрывает где работает, но это утрясется, зачем ей знать? Ещё домой сообщит, опять неприятности. Главное — она на третьем месяце, нельзя волновать!

По утренней прохладе позавтракали, сложили остатки еды в сумки и — дальше. Происшествий больше не случалось, охрана утрясала возникающие вопросы с дорожной полицией, машины не ломались, так прибыли в Уральск на пограничную с Россией таможню у моста через реку Урал. Нужные офицеры о колонне предупреждены, необходимые документы Алмаз оформил быстро и без хлопот, выбрался из поста взмокшим от жары. Шоферы с гаишниками лопали шашлык под навесом частного предпринимателя и сосали лимонад, Алмаз подсел к ним и с удовольствием принялся уплетать прожаренное мясо. Гаишники, довольные окончанием поездки, получив расчет, позвонили Турбаю.

— Туреке! Мы на месте! Груз сдали, на том берегу встречают россияне. Отоспимся, и на ночь, по холодку назад.

Не успел Алмаз съесть и двух палочек — всех позвали на досмотр груза. Дожевал кусок и весело двинул к грузовикам. А машины окружили автоматчики, были они в масках и униформе спецназа. Алмаз растерялся. Подошел мужчина в гражданском и представился:

— Полиция! Отдел по борьбе с наркотиками! Я капитан Ромейко!

Алмаз полез за документами.

— Нас проверили таможенники! Опять проверка?

— Вскрывайте мешки!

Ворча и переругиваясь, шоферы влезли на передний грузовик и стали распарывать прошитые биг-бены. Полицейские щупали хорошо перемолотый, как мука, белый порошок.

— Что это?

— Барит! Для нефтехимической и лакокрасочной промышленности! В каждом мешке — тонна и больше!

Ромейко подогнул короткий рукав сорочки и запустил руку в порошок по самое плечо, долго там ковырялся.

— Сейчас подъедет кран, начнем разгружать!

— Вы что, капитан! Хозяин с меня голову снимет! Завод ждет! — Алмаз возмутился, из-под черных волос, на глаза, скатывались струйки пота.

Капитан усмехнулся не бритой щекой. Вскоре прибыл кран, из КамАЗа выгрузили несколько биг-бенов и высыпали кучей на землю. В середине каждого большого мешка оказался маленький, килограммов на десять, тщательно упакованный мешочек. Один вскрыли, и там — белый порошок! Только теперь собака, виляя хвостом и принюхиваясь, покружила и села рядом, раскрыв пасть, и как бы улыбаясь сержанту кинологу. Ромейко погладил пса по холке.

— Так, где ждут? На заводе?

Гаишники пятились, затем бросились к ауди.

— Стой! Стрелять буду!

Грохнула очередь, спецназовцы пальнули в воздух. Полицейские завели мотор, и, поднимая облако пыли, сорвались с места. Вторая очередь достала обоих, легковушка пропетляла несколько метров и врезалась в тумбу для объявлений. Алмаза и троих водителей, чтоб не дергались, застегнули наручниками и приковали к автобусу спецназа. Когда машины разгрузили, выяснилось, что пакеты героина вложены во все биг-бены, в общей сложности — полтонны наркоты. Такого улова у полиции не случалось! Алмаз изловчался, чтобы вытянуть сотовый из кармана, но его двинули автоматом в шею, он завыл, потом притих.

6

Включился будильник, настроенный на «Казахское радио». Затренькала домбра, послышались напевы акынов. Нурлыбаев потянулся в кровати, отодвинул одеяло и, зевая, поднялся, поковылял в ванную. Мылся долго, и, фырча от наслаждения, смывал теплой водой мыло с груди, с лица. Тщательно и аккуратно побрился, любуясь в зеркале кожей. Предстоял ответственный день: надо дать, наконец, полный и аргументированный отказ мудакам из Шымкента! Битую неделю юристы «Ынтымак LTD» окучивали его, какие только бабки не предлагали! Не выйдет! Хлопковые ресурсы в Казахстане ограничены, несколько фирм присутствуют на рынке, и то грызня! Одним конкурентом станет меньше — остальные спасибо скажут. С другой стороны — Латвия готова сделать предоплату, партнеры-латыши сигнала ждут, и вдруг — на тебе, «Ынтымак» нарисовался с питерским договором! Хорошо, что лицензия закончилась! Хлопок на хлопзаводах в Южно-Казахстанской области появится с нового урожая, это примерно через месяц-два. Нет, через него, Нурлыбаева, Шерифу ни за что не перепрыгнуть! Лицензию, конечно, получит, куда тут денешься, но только тогда, когда обтяпается дельце с латышами!

Жена валялась в постели, (приболела что-ли?) когда он, позавтракав, лязгнул дверью, уходя. Часы показывали половину девятого. Астана — вот точно, город контрастов. В соседях современные, недавно отстроенные здания и глинобитные халупы, мозаичный тротуар и непролазная грязь, нищета и роскошь. В строительной спешке случаются проколы: обрушилась элитная школа, в которой учились дети высокопоставленных родителей, в том числе и премьер-министра. По случайности обошлось без жертв.

Моросил меленький дождь, порывы ветра гоняли по небу бурые тучи, лезли за шиворот сутулым прохожим. Город просыпался: клерки под зонтами спешили на службу, магазины и кафешки подымали ставни, во дворах призывно покрикивали молочницы с бидонами, базарчики с утра торговали «Орбитом» и «Диролом».

Когда Нурлыбаев по асфальтовой дорожке проходил мимо песочницы, из-под детского грибочка, раскрашенного ультрамарином, поднялся мужчина и преградил путь.

— Самал Каримович?

— Да. А в чем дело?

Дальнейшее произошло стремительно. Мужчина выхватил пистолет, на конце которого накручен глушитель, шагнул назад и из ствола, направленного в грудь Нурлыбаева, вырвался клок пламени. Нурлыбаев стал заваливаться на бок, и, пытаясь устоять, вытянул руки, желая дотянуться до незнакомца. А новые и новые огненные толчки отбрасывали, крушили, пока не свалили, и он не замер. Мужчина сменил обойму, передернул затвор, контрольные пули выпустил в голову Нурлыбаева и бросил пистолет рядом, а сверху — шелковые перчатки. Напуганные очевидцы жались к стенам домов, незнакомец, никем не остановленный, перебежал улицу и прыгнул в белые жигули с заляпанным номером. Через три квартала пересел в джип чероки и окончательно скрылся. Полтора часа труп мокнул под дождем, пока бригада оперативников и следователей производила мероприятия. Когда джип подкатил к аэропорту, заканчивалась посадка на рейс Астана-Стамбул. С новыми документами убийца полетит в Турцию, оттуда — бельгийским гражданином — в Бельгию.

Чероки дождался, пока рев самолетных двигателей не превратился в чуть слышное жужжание, и на малой скорости двинул в город.

7

— Не надо штормить, Турехан Абсаматович! — раздраженно прикрикнул Кошенов, меряя кабинет из угла в угол, грузно ступая по мягкому ковру. Возле аквариума сидел Грек, полковник стоял посреди комнаты, и был взбешен. — Ну, пролетели мы, пролетели! Пол тонны дури — не кило конфет! Вам то, что волноваться? Прикрыты со всех сторон! Майора с лейтенантом нет, официально в командировке не числились! Почему оказались в Уральске? Откуда вы знаете! Была их частная инициатива, вы не обязаны следить, чем занимаются подчиненные в свободные дни! Ни менты, ни шофера, никто не знал, что камазы загружены наркотой!

— Мне волноваться нечего?! Погибли друзья, которых я сам, по собственной тупости, отправил на тот свет! Надо было догадаться, что за барит возит паршивая фирмёшка!

— Свидетелей нет! Вину взял на себя парень аульский, Алмаз! Но и тот до конца не знает правду! Через своих людей мы держим ситуацию под контролем!

Кошенов раздражался больше и больше, ему бы выпнуть любвеобильного на проституток мента, и закончить ненужный разговор, а приходится сдерживаться из последних сил! Святой Серафим! Друзья у него погибли, товарищи! А тут убытки многомиллионные! Как теперь с афганцами разговаривать? Стрельба начнется! Столько лет было чики-чики!

Турбай чуть не трясся в ярости.

— В ловушку загнали!? То пленка, то дочке приветы, теперь наркота?

Грек, до сих пор молчавший, поднялся, подплыл к Турбаю и тихо, даже очень тихо, почти в ухо, пригрозил:

— Слушай сюда, человек! Не в кипишь дела, давно по тебе селедка плачет! Забыл про Шерифа? А по поводу Уральска — малявы от старшего дворника не будет. Живи пока. Сказали же — ничего у ментов нет. А у нас — есть!

Они вперились друг другу в глаза, не мигая. Турбай тоже тихо, четко выговаривая слова, ответил:

— За людей — не прощу! Поговорим позже!

Повернулся и направился к выходу, гулко хлопнул дверью. Кошенов по-прежнему мерил кабинет и молчал. Этот ненормальный полковник — хлопотный кадр, конь необъежженый! Конечно, врюхался по самые помидоры и никуда не денется, но повозиться придется, нужная фигура на доске. Иметь в руках областную ГАИ, контролировать передвижение грузов — ого, Мурка скажет спасибо! Кошенов вздрогнул. А если не скажет? А если этот псих доложит кому надо? Хотя, с другой стороны, у него своих прав достаточно. Не рядовой все-таки! Но вдруг с Турбаем не сладится, не срастется — придется ответить по полной программе. Именно он настоял на привлечении полковника к перевозке дури, но так, чтобы тот ничего не знал. Именно он настоял на шантаже, торгуя Шерифом, хотя у братанов другое мнение: как говорил Доцент в фильме «Джентельмены удачи» — бритвой по горлу, и в колодец! Да нет, должно срастись! Во всяком случае, понимает ведь, что судьба дочери в его руках!

Затренькал телефон, Кошенов устало поинтересовался:

— Да? А? Клеопатра Алексеевна? У меня сидит, здесь. — кивнул Греку. — Ну, хорошо, хорошо. Сейчас будем. — положил трубку. — Поехали! Мурка ждет!

В машине включил магнитофон, из колонок вырвалась национальная мелодия с аккордами домбры и кобыза, мужчина красиво пел грудью.

Грек громкость убавил, децибелы стучали по барабанным перепонкам.

В последнее время дела шли враскосяк, командировки, связанные с безопасностью фирмы, участились, увеличились расходы. Хоть его особо не посвящали в экономические тонкости предприятия, все же в основном ситуацию сек правильно. Только последний случай по найму киллера обошелся в двести штук! Но и работа филигранная! Чероки в Астане загнали в отстой, откарантинится месяца два, на всякий случай, а там станет видно. Вот в таких делах болван-полковник незаменим! Ориентировки из Астаны рассылаются по всем УВД, как воздух нужна информация! Ничего, поартачится, побегает по кругу с арканом на шее, побегает, и устанет. Куда ему деваться? Тут Кошенов прав, полковник ох, как пригодится!

У Мурки находились Атамбай и главный экономист, Кошенов с Греком поздоровались и сели. Пока рассаживались и здоровались, Мурка, зажав сигарету меж пальцев, делала затяжку за затяжкой.

— Поздравляю! Афганцы упали на хвост! За Уральск предстоят разборки. Думаю, придется рвать в Кабул, они не должны нас винить, иначе — война. Грек, проанализируй ситуацию шаг за шагом, где прокололись? Менты ни причем, это ясно, тогда кто егор? — Присутствующие вжали головы в плечи, Мурка вела взглядом по лицам, правое веко подергивалось. — Или случайность?! На завтра меня приглашают в УВД. Приглашают! А могли бы, как обычно делается, положить всех на пол! Раздербанить офис и подразделения! Приглашать — не их стиль! Грек, ищи егора! Ну, не крот же у нас! Может, стуканул кто-то, может, трепанулся по глупости. Думай! Грек, думай! — Мурка вздохнула, выбросила бычок в форточку и засмолила новую сигарету. — И вот еще что. Питерские выкатили предъяву по электронной почте. Завтра прибудет брателло с малявой. Сроки вышли, лицензии нет, хлопок не отправлен. Предлагают вернуть бабки, плюс проценты за просрочку. А мы не расчитались с афганцами! Что делать? Али Кошенович, на предвыборную кампанию истрачена уйма денег! Информацию давай! По депутатам, по акимату, делай депутатские запросы, работай! Па-ши!

Кошенов труханул, кажется, у Мурки начинался прилив бешенства. В этом состоянии у неё расширялись зрачки, глаза становились мутными, и легко могла пристрелить кого угодно. Но взяла себя в руки, и, глядя на пешеходов за окном, задумчиво спросила:

— Атамбай, ты курируешь сбыт хлопка. Потеряем питерский канал, с кем будем работать?

Атамбай покручивал авторучку на лакированном столе. Поднял голову.

— М-м-м… Есть латыши… Они, правда, с Нурлыбаевым якшались… Когда узнали, что его нет — пробовали выйти прямиком на хлопзаводы. Их, естественно, нейтрализовали. Кажется, все поняли, тогда и обратились к нам. Шустрые парни. Не успел доложить, вы были у Шерифа.

— Что за люди? — Мурка приблизилась к зеркалу, поправила жгуче-черные волосы, упавшие на плечо. — Кто такие?

— Двое, из Риги. Посредническая фирма, торгующая хлопком. Перепродают, по-моему, в Швецию. До Нурлыбаева работали с Таджикистаном, а когда влипли в заварушку с оппозицией — бизнес свернули. Насколько выяснилось — клиенты надежные и пунктуальные, как немцы. О нашей фирме слышали, готовы заключить контракт и произвести частичную предоплату, остальное — аккредитивом.

Волосы не ложились на место, Мурка открыла тумбочку, достала и пришпилила заколку.

— Если питерских накажем, вернем половину. Что будет?

— Само собой, война. Питерская братва — не волгоградская. Хорошо, что в Волгограде на месте Седого Филя оказался. А если бы нет? В Питере не получится…

— Не получится. — перебила на полуслове. — И все же, думаю так. Надо рассчитаться с афганцами, для этого — перекинем деньги питерской братвы. Будем резинить, тянуть сколько можно, а там — война, так война. Чем рассчитываться!? Когда возобновим лицензию, Атамбай, переводи стрелки на латышей, пощупаем прибалтов. Готовиться! У питерцев самолет! Грек, собирай пацанов! Объяви — мы в состоянии войны!

Ожил телефон, она сняла трубку и кинула на место, не желая отвлекаться от разговора, но телефон трезвонил и трезвонил.

— Слушаю! — раздраженно крикнула, прижимая зубами нижнюю губу. — Что!? Ничего себе! Когда? Вот мразь! Ладно, за информацию спасибо!

Положила трубку, встала, и медленно ступая, прошлась по кабинету, под любопытными взглядами присутствующих. Опять прикурила сигарету.

— Полковник в управлении застрелился! Слюнтяй! Рано, рано! С него мы ничего не выжали! — И нервно стукнула кулаком по ладони, стряхнув пепел на пол.

8

Капитан Ромейко грыз ноготь и рассматривал Мурку, щурясь от солнечного света, бьющего через двойные рамы окон. На столе — факсовый аппарат, изящный стакан для авторучек и карандашей, перекидной календарь, голубой флажок Казахстана на металлической подставке, а впереди — раскрытая папка. Обстановка спартанская, на голых стенах — портрет президента Назарбаева. Мурка скучала напротив Ромейко.

— В вашем рассказе некоторые неточности. Расскажите подробнее, как, каким образом в машинах, принадлежащих фирме «Ынтымак LTD» — оказались наркотики. Крупнейшая партия!

Мурка попросила разрешения закурить.

— Да-да. Курите. — капитан поднес огонь.

— Ничего определенного сказать не могу. Я выстраиваю цепь, и делаю выводы. Для себя.

— Ну, поделитесь.

— Во первых, вину признал парень-экспедитор. Во время загрузки контейнеров баритом — кто-то, а может, и он сам, закинул в полипропиленовые мешки героин. Рабочие могли ничего не знать, потому что, технически это выполнить легко. Во вторых — откуда появились гаишники? Они что, охраняли караван? На каком основании? Фирма договора с ними не заключала. Дальше. Почему застрелился их начальник? Полковник Турбай? С какой стати? Не потому ли, что накрылось мероприятие по транспортировке наркотиков, погибли подчиненные, и за все придется отвечать? Не видите связь?

— Хотите сказать, экспедитор был связан с наркодельцами, и вы ничего не знали?

— Конечно. Ничего. Возможен такой вариант: наркодельцы — сами гаишники, в сговоре с экспедитором.

— Возможен. Мы допросили ваших сотрудников, и шоферов. Кстати, а почему вы сегодня без юриста?

— Потому что, дело ясное, вы и сами понимаете. А шофера… Что шофера? Им грузи — они везут. За груз отвечает экспедитор.

— Понимаю, понимаю. Между прочим, Турбай оставил предсмертную записку о том, что виноват в гибели подчиненных.

— Вот как? Интересно… И-и, что он еще написал?

— И все.

— Так коротко?

— Да, так коротко.

— Ну, тогда и объясняется ситуация с наркотиками! — Мурка оживилась, повеселела. — Я и предполагала! ГАИ криминализирована до предела!

— Может, все именно так, как вы рассказываете. Кроме малюсенького момента. Экспедитор не мог полтонны наркотиков погрузить один и незаметно. Согласитесь? Тяжеловато.

— Да. Но это можно сделать не сразу. А главное: загружает барит в полипропиленовые мешки не наша фирма. Мы только перепродаем упакованную продукцию. Посредники. Производством занимается государственное предприятие.

— Ну, раскрыть мешки и сунуть туда героин — можно и на ваших складах.

— Конечно. Поэтому и подозреваю гаишников, в сговоре с экспедитором.

— Хорошо, Клеопатра Алексеевна. Беседуем почти два часа, вы многое объяснили. Говорят, занимаетесь благотворительностью? Гм. Похвально… По факту транспортировки наркотиков, сами понимаете, заведено уголовное дело. Будь моя воля, я бы арестовал вас прямо сейчас, несмотря на покровительство высоких чинов. Разберемся. А пока… Нам еще понадобится ваша помощь. До свидания?

— До свидания.

Когда Мурка ушла, Ромейко доложил по вертушке:

— Как и ждали! Для них самоубийство Турбая — спасательный круг. Валят на него! Так точно. Да-да. Так точно. Нет, мы по оперативной информации знаем положение вещей, но в том и дело, что информация оперативная! Согласен, нельзя сейчас задерживать, для суда не хватает доказательств. Как? Слушаюсь! Так точно. Есть!

9

Мессалина бежала домой, перекинув сумку через плечо. Весь день шуровал осенний ливень, по тротуару, по дорогам растеклись полноводные волги и енисеи. Дождь лил настолько плотно, что через толщу косых струй не просматривались жилые корпуса. Разлетались грязные брызги от ослепших машин, и тогда чертыхаясь, озлобленные прохожие шарахались по сторонам. Впечатление росло — этот сволочной дождь не кончится никогда, вот-вот наступит конец света, Всевышний к ответу призовет людей, а души полны скверны и грехов. И настроение мутное.

Мессалина заскочила в подъезд и, бормоча ругательства, принялась стряхивать с вымокшей куртки остатки воды, притопывать ногами по бетонному полу. И увидела в плутьме человека с накинутым капюшоном, такого же вымокшего и несчастного. Он устремился к ней.

— Сережа! Вот это — да! Привет! — Мессалина от неожиданности расплылась в счастливой улыбке и повисла у него на шее. — Привет-привет-привет! — одаривала поцелуями Сергея и радостно смеялась, пританцовывая на цыпочках. — Когда приехал? Сколько ждешь?

— Наверное, час! — Сергей обнимал её мокрую, продрогшую, целовал в волосы и в глаза, в мочки ушей, продернутые золотыми сережками. — Жду-жду, хотел уходить. А то время шесть, последняя маршрутка в Кентау уйдет, что тогда делать? Тебя нет…

— Пошли-пошли-пошли! Согреемся, обсушимся! Знал бы ты, как я соскучилась! А тут погода такая! Настрой дурацкий! — одной рукой оббивала с себя влагу, а другой тащила Сергея за собой.

В квартире тепло и уютно. Центральное отопление не включали, но круглосуточно горели два электрических обогревателя, а для горячей воды стояла газовая колонка. В первую очередь переоделась сама и дала переодеться Сергею в трико и футболку, в махеровый халат. Когда он в это облачился — принялась хохотать. Футболка трещала по швам, трико размером по колено, а руки далеко высовывались из халата. Затем приготовили ужин: яичницу с поздними помидорами и луком, нарезали колбасу, включили чайник, достали початую бутылку водки. Кушали и любовались друг другом.

— Вот! Приехал проведать тебя! — Сергей чавкал, не сводя с Мессалины глаз. — Как живешь? Как работа?

— Нормально. Работаю там же, парикмахером, стригу женщин, делаю завивки, прически. Целыми днями занята, к вечеру валюсь от усталости с ног и сплю, как рядовой службе. За уши не разбудишь. А ты? Как в Кентау?

— Так же, ничего нового. Шахты топят, правительство отказалось субсидировать город. Сейчас все гадают, будет ли экологическая катастрофа? Нет наверное… Но еще другая напасть! После затопления возможны обвалы, зону определили и говорят, выделили деньги на эвакуацию жителей. Наверное и сама знаешь! В газетах писали, по телевизору показывали, я по радио слушал.

— Такой был город!.. Значит все? Впереди разруха?

— Брось ерунду пороть! Газеты делают имя, им сенсация нужна, массовый читатель! Покричали-покричали, и забыли. А жизнь продолжается. Этот базар я слышал, еще когда в университете учился: все — обвал, все — эвакуация, все — конец Кентау. Просто воров много, это известно. У меня хоть и не экономический факультет, но даже я прекрасно понимаю, как устраивать город в дальнейшем. Ведь у населения денег нет? Нет. Поэтому бизнес развивается однобоко: предприниматели вкладывают последнюю копейку туда, где меньше капитальных затрат. В частные магазины, кафешки, барчики. В торговлю и сферу обслуживания. Сейчас их столько, что многие, не выдерживая конкуренции, закрываются. Пошел обратный процесс. А вот для того, что бы заняться более серьезным бизнесом, производством продукции, нужно брать кредиты, а многие боятся: с такими процентами, залогами, проверками, взятками проверяющим — опасно, можно вылететь в трубу. Выход? Властям надо самим покупать мини-заводы, мини фабрики, линии, различные технологии, то есть капиталоемкое оборудование. А потом уже, на лизинговых условиях, сдавать предпринимателям. В выгоде все. — Сергей начал загибать пальцы. — Во-первых, предприниматель. Получает оборудование и начинает работать без лишних хлопот, производит отчисления в бюджет для расчета за это самое оборудование. Наступил срок — заводик переходит в частную собственность. Это технический кредит. Во-вторых, в выгоде покупатели. Так как заводики должны производить продукцию, которой на данном рынке в данном регионе нет, или слишком дорогая, то произведенная на месте, она будет гораздо дешевле, а в случаях брака можно быстро разобраться с производителем. В третьих — государство. Происходит стопроцентное погашение кредита: попробуй, не погаси, и завод останется в руках государства. Уплачиваются налоги по той же причине. Появляются новые рабочие места. Снижается социальная напряженность. Вот так Юленька, а ты говоришь, нет будущего. Есть, только нужно с душой относиться и властям не воровать. Но, выдавая технические кредиты — снижается объем взяток и поборов. Им это надо?

Юля дожевала последний кусочек, пересела к Сергею поближе. Он налил рюмку водки и, чокнувшись, опрокинул и крякнул. Юля пить не стала.

— Почему ты такой умный? Знаешь, тебе надо работать в акимате. Если будут выборы — буду голосовать за тебя. Ладно?

Сергей улыбнулся.

— А ты зато — подхалимка. — он обнял её, поцеловал жадно, нетерпеливо и долго. — Подхалимочка моя… — прошептал горячо, ощупывая грудь под кофтой.

Юля отбивалась.

— Ну погоди! Сереж, а как там мои? К ним не заходил?

— Заходил. Отец был на вахте в Джезказгане, его не видел. А с матерью в порядке. Грипповала немного, сырость. Теперь прошло, привет передает, домой ждет, соскучилась.

— И я скучаю… Болит душа. Как будто виновата перед ними. И снятся мне часто.

— А я снюсь?

— И ты снишься…

— Юль, я снова… Давай поженимся? Не беспокойся, все устроится, работаем ведь? И ты, и я. Нет, правда, сколько ждать?

— Сережа. Обсуждали эту тему. Подождем до весны. Заработаем денег, хоть как-то встанем на ноги. Ведь и на свадьбу ничего нет. Родители? Чем помогут? Я уж молюсь, чтоб сами себя прокормили! Отец с шахтерским стажем, по старым меркам, давно должен уйти на пенсию. Больной, а мотается по вахтам. Ладно бы деньги платили! За пять лет скопилось полторы тысячи, и тех получить не может. Уволиться боится, потеряет что есть. Погоди немного Сережа, до весны погоди.

Сергей безнадежно махнул рукой.

— Ай!

Вечер провели за разговорами, и поцелуями.

Юля принялась разбирать постель.

— Где будешь спать? На кровати, или на диване?

— С тобой.

Вздохнула.

— Нет, миленький. До свадьбы — нет. Стелю на диване. — Раскинула простыню, положила сверху подушку и одеяло. — Будет уютно!

А в дверь постучали. Юля вышла в прихожую, щелкнула замком, откинула цепочку, открыла. На пороге дрожал Костя, взмокший и злой.

— Ну, тля, ты че в натуре? Как договаривались? Что за финты выкидываешь?

Юля захлопнула дверь, выскочила на лестничную площадку и зашептала:

— Не ори! Отец приехал! Сегодня не могу!

— Как не можешь? Греку что сказала? Он в «Южной ночи», ждет.

— Сказала — нет! Приехал из Кентау отец!

— Приехал — положи, пусть спит. А сама на пахоту. Давай, давай!

— Дурак! Мы пять месяцев не виделись! Если уйду, сразу поймет, что ни какой я ни парикмахер! Увезет! А Греку объясни — завтра!

Костя совсем озлобился.

— Тьфу, твою мать! Что, сучка, не въезжаешь — Грек, это не Костя! Только пальцем шевельнет — тебе матку вырвут, а пахана по стенке размажут!

— Ну, Костя, убеди его! Я знаю, ты можешь! Скажи завтра! А? Куда я денусь?

Костя плюнул под ноги.

— Хер с тобой! Попробую. Завтра приду к тебе спать!

Повернулся и побежал, перепрыгивая через две ступени. Юля вернулась в квартиру. Сергей лежал на диване под одеялом и смотрел телевизор.

— Кто?

— Как всегда! Соседи деньги собирают. На ремонт дома.

По телевизору передавали новости. Америка собирала силы, чтобы нанести удар по Ираку. В лагере союзников произошел раскол: Германия, Франция и Бельгия — против войны. По земле прокатились мирные шествия с требованием соблюдать резолюции ООН. Северная Корея, пользуясь занятостью Америки в Ираке, выдвинула ядерные претензии и разорвала договор о нераспространении атомного оружия.

Сергей косился то на экран, то на Юлю.

— Юль. Если меня заберут на войну, будешь ждать?

— Что ты мелешь, глупый? — наклонилась, и прикоснулась губами к его носу. — Тебя не заберут ни на какую войну!

— Почему?

— Потому, что не отпущу! Ни за что!

И от усталости, и разморенный теплом и водкой, Сергей засыпал.

— А у тебя хорошо. Квартиру купила, обстановку, гараж. Для машины? Парикмахеры в Шымкенте хорошо зарабатывают…

— Гараж — это так, вместе с квартирой продавали. В нагрузку. Не гараж, а одно название. А вообще — работаю с утра до ночи каждый день. Посетителей много, на чай оставляют… Постоянные клиенты — подарки делают. Я им нравлюсь.

— И мне… Я тебя люблю… — глаза слиплись, он засопел.

Юля разделась и легла в постель. Но долго ворочалась, вздыхала, таращилась в темные проемы окон.

10

О том, что сегодня похороны Шерифа, знал весь Шымкент. У каждого на языке находились подробности, описанные в местной прессе. Но каждый хотел добавить свое, делал свои выводы — и слухи размножались в геометрической прогрессии. Кто-то говорил, что Шерифа убили бандиты во время очередных разборок в борьбе за сферы влияния. Кто-то врал, будто приезжала братва из Алматы, из бригады Рыжего Алмаза, устроили перестрелку. Кто-то сочинял — сам повесился.

Похоронная процессия растянулась свыше километра. Шериф был крещеным казахом, и хоронили его по христианским обычаям. Впереди молодежь несла десятки венков из живых цветов, за гробом плелись Мурка, повязанная черным платком, Атамбай, Грек, Кошенов, с ними рядом — аким города Козыбаев, несколько полицейских чинов, депутаты, предприниматели. А дальше — одной братвы человек двести пятьдесят, не считая тысяч зевак. За ними двигался нескончаемый поток машин, который сигналил на перекрестках, создавая тревожную какофонию.

На кладбище прощальную речь выдвинул аким. Отметил организаторские способности усопшего, погоревал, что уходит один из крупнейших спонсоров и меценатов, человек, много сделавший для города, строивший в области за свой счет церкви и мечети, школу в областной глубинке, человек, помогавший бедным, обездоленным. Аким красовался перед камерами городского телевидения, перед газетными репортерами, позировал, и не пытался этого скрыть. Напротив! В целях повышения популярности, выбирал любой случай, лишь бы засветиться на экранах обывателей, остаться на страницах газет в виде фотографий или цитат, или быть услышанным по радио. Выступали многие, не говорила ничего только Мурка. Стояла возле гроба, опустив голову, и молчала.

Поминки назначили в лучшем ресторане. Народ стал расходиться, разъезжаться, кладбище на глазах пустело. Охранники под руку вели Мурку к мерседесу, шофер прогревал мотор, успевший остыть на морозце. Усевшись, дала команду трогаться, когда увидела, что машет помощник акима, просит остановиться. Выбралась из машины, захлопнула дверь и засеменила к нему, перебирая ногами.

— Клеопатра Алексеевна, аким уехал, командировка в Астану. Просил передать — ждет через пару недель.

— Хорошо. Какие дела возникли?

— Ему интересно, как теперь будут строиться отношения в фирме «Ынтымак LTD»? Будет ли фирма и дальше спонсировать строительство пристройки к областной больнице, и снабжать новым оборудованием?

— Да, будет. Я держу слово. Несмотря на то, что все закончилось трагически, и врачи не могли помочь.

Под ногами хрустел тонкий ледок подмороженных лужиц, шуршали квелые листья.

— Передайте — обязательно буду.

— До свидания. Ждем вас.

Мурка повернулась к машине, но не успела сделать и двух шагов — в глазах выросла ослепительная вспышка, по ушам шарахнуло мощнейшей ударной волной, а мерседес, подпрыгнув и опрокинувшись в воздухе, тяжело плюхнулся на асфальт колесами кверху. Раздался еще взрыв — это бензобак, и кладбище начало окутываться черным маревом, нефтяным факелом пылал мерседес. Горели подрубленные карагачи, вывернутые из земли садовые скамейки, занялась огнем кем-то кинутая кукла Барби, личико её плавилось и строило смешливые гримасы.

С разных сторон устремилась братва, подскочили Грек с Атамбаем, поддерживая полы коричневого пальто, мчался Кошенов. Мурку оттеснили, окружили, отвели в отдаленное место, где не так жарко от свирепого огненного смерча.

— Кто был в машине?!

— Охранники и шофер!

— Посторонние не подходили?

— Кто знает! Народу сколько!

— Магнитную мину подцепили!

— Наши все тут?

— Все! Кажется все!

С воем подрулил полицейский фургон, за ним еще один, потом еще. Скорая помощь прибыла чуть позже. Из машины освобождали обгоревшие трупы. Помощник акима жестикулировал, рассказывая полиции о случившемся, позвали Мурку, она объяснить ничего не могла, опер матюгнулся и отстал. У него в кармане затрещала рация, выхватил её и приложил к уху, прислушиваясь.

— Что?! Когда?! — и повернулся к Мурке. — Офис взорвали! — отключил рацию и суетливо сунул назад, в карман, затем вынул, и опять положил на место.

— Ну и денек! Что, конкуренты хулиганят?

На волге Кошенова Мурка летела в офис, за ними — кавалькада иномарок, жигулей, седанов и джипов. Там орудовали пожарные: мощными струями воды заливали ревущее пламя, лезущее из окон. Верхние этажи тоже повредились: сместились плиты перекрытия. Вокруг, на расстоянии, скопилась масса народу, ближе ни кого не подпускали, боясь новых взрывов, население из ближайших домов эвакуировали. Мурка из машины смотрела на остатки офиса, на суету пожарных и полиции, на подоспевшую скорую помощь, на беготню служащих из соседних фирм — и лицо оставалось каменным. Насмотревшись — приказала ехать в ресторан на поминки, оттуда в филиал. Ей освободили тесноватый, правда, кабинетик, и ждали решительных слов. Она вынула сигарету, долго чиркала зажигалкой — никто не осмеливался помочь, затем швырнула зажигалку в корзину с мусором и прикурила от спички. Констатировала:

— Война! — сделала две глубокие затяжки. — Грек, нас опередили! Питерцы сильны, только они не дома. — задумчиво вела взглядом с одного на другого — не мигая. — За меня останешься ты, Грек. А я — в Кабул!

Братва зароптала, от неё ждали не этих слов.

— На хрена это нужно!

— Там американцы!

— Клеопатра Алексеевна, в этом нет необходимости!

— Я все хорошо секу! Поймите! Что думают афганцы? Они думают — мы их кинули с наркотой! Еще день, еще два — объявятся здесь! И? Нельзя воевать на два фронта! Чуйскую долину зажимают, что с неё имеем? Потеряем афганцев — хана! — она была спокойна. — Давай Грек, принимай командование. А американцы никакой роли не играют. Пусть долбают талибов с Бен-Ладеном! — повернулась к Атамбаю. — Поедешь со мной, толмачить будешь. Готовь ксивы. Грек, наведи справки: когда приехали питерцы, где осели, сколько. Гаси всех!

Несмотря на позднюю осень — Кабул встретил теплом. Съемочную группу казахского телевидения шерстили как американские, так и афганские посты генерала Дустума, потрепанную Ниву обыскивали основательно и добросовестно. Формальности соблюдены, бумаги в порядке, и телевизионщики благополучно добрались до места к утру.

С минарета разливался голос муэдзина, Кабул просыпался. По узким улочкам торговцы несли на рынок корзины с овощами и фруктами, женщины в паранджах тащили ведра, наполненные водой. В пыли у минарета устроился дервиш, возможно, здесь и ночевал. Увидев проезжающую Ниву — взмахнул кулаком, потом хапнул жмень пыли и бросил вслед.

Опять остановил пуштунский патруль, Атамбай долго объяснялся, показывая мирные намерения. После того, как погиб так называемый «пандшерский лев» во время съемок, солдаты с подозрением относились к телевизионщикам. И только увидев в окне Нивы красивую чернявую женщину — смягчились, достали кассету из видеокамеры, покрутили, повертели и вернули.

Слева высились желто-зеленые горы, у подножия устроились современные здания, выше — серые кибитки бедноты, с гор тянуло свежим воздухом. Обдавая гарью, сизым дымом, проехал переполненный автобус советского образца — Львiв. На остановке бородатый мусульманин держал шипящего гуся, который вытягивал шею и норовил укусить женщину в парандже, подхватившую мусульманина под руку. Белый козел, наклонив голову, терся рогами о сложенные друг на друга деревянные ящики, набитые хурмой. Солдаты загрузились в армейский пикапчик, прикрытый сверху куском фильтроткани, и уехали.

Неподалеку от дворца Топайи-Таджбек, расположенного на возвышении и окруженного темно-зеленой растительностью, Нива остановилась. И сразу подбежал молодой афганец в чалме.

— Муратидзе? Клеопатра Алексеевна? — спросил по-русски, оглядывая салон, на безусом лице — вежливая улыбка.

— Да.

— Слава Аллаху! Меня зовут Камалбек! Почихан ждет вас, езжайте за мной!

Они последовали за Камалбеком, объезжая центральные улицы, мимо садов, дувалов, прижимаясь к пяткам каменных холмов. Дом Почихана скрывался за глинобитным забором, на обширной территории — овчарня, конюшня, коровник, еще один дом — для семьи сына, и много различных сарайчиков. Машины въехали в ворота и заглохли.

Во дворе их ждали человек десять. На Почихане — с золотыми разводами синий халат, под ним шелковая рубаха, перетянутая солдатским ремнем, на пряжке которого, красовалась звезда Советской Армии. Голова побита сединой, на морщинистом, но все-таки холеном лице — ни тени приветствия. Ладони продеты за ремень.

— Мы к вам, а вы — к нам. — с оттенком угрозы сказал он, когда Мурка с Атамбаем вылезли из Нивы. Но вдруг вспомнил о восточном гостеприимстве и спохватился. — Всегда гостям рады! — Подошел и двумя руками пожал руку Атамбая, склонился в поклоне перед женщиной. — Зарежем барашка, разговаривать будем, кушать будем, чай пить будем. — И переходя на фарси, что-то скомандовал, щелкнув пальцами. Несколько человек отделились и ушли.

Мурка попыталась обозначить цель визита, но Почихан оборвал:

— Э-э! Куда торопиться? Шериф часто в гости приезжал, а ты первый раз! Теперь торопиться не куда! Долго, долго не куда. Может — совсем не куда! Все обсудим!

Гостей повели в дом, усадили на кошму, обложили подушками. Хозяин за дверью переговаривался со своими на фарси. Мурка тревожно спросила у Атамбая, сбавив тон:

— О чем они?

Тот, так же тихо:

— Я плохо понимаю! Кажется, обыскивают машину и вещи. Предупреждал — нельзя ехать!

— Ладно! Война план покажет!

— Головы нам отрежут! Это ясно?

— Ясно то ясно! Сначала накормят…

Вошли Почихан с Камалбеком и прилегли, опираясь локтями на подушки. Почихан нарушил молчание:

— Двадцать два года жил в Казахстане. Сначала учился, а потом и совсем остался. В Кентау работал на железной дороге, в Туркестане работал на железной дороге. А у нас шла война. Вот, сын Камалбек, в Казахстане родился. Потом вызвали меня в Афганистан. В нашем роду шурави убили старейшину — я за него. А мне всего пятьдесят пять. Зря ваши Союз сломали! Теперь здесь американцы…

Слуги внесли чай в фарфоровых чайниках, на кошму накинули свежую скатерть, сверху высыпали груды конфет, положили желтое масло, кусковой сахар, булочки. Атамбай с Муркой отхлебывали обжигающий напиток, по-прежнему говорил и говорил Почихан.

— Американцам не поймать Бен-Ладена. Дело не только в нем. Что в Ираке? Что в Северной Корее? Все хотят атомное оружие получить, улетают огромные деньги! И получат! Имеется спрос — предложение появится!

Почихан рассуждал на политические темы, пока не подали на легенах дымный шашлык, обильно посыпанный резаным луком, красным перцем, политый уксусом. И тогда только, когда гости наелись, Почихан дал им слово. Мурка изложила цель визита, особо обращая внимание на усиленную борьбу властей с наркотрафиком, на то, что старые приемы контрабандистов не прокатывают, необходимы новые, на то, что в потере пятисот килограммов героина её люди не виноваты.

— Откуда я знаю, что не виноваты? Мы работали мелкими партиями, — сказал Почихан, потирая бороду, — а вы, может быть, специально ждали крупную — чтобы все разом кончить!

— Это не так. — Мурка старалась говорить мягче. — Зачем рубить курицу, несущую золотые яйца? А караваны по хребтам Киргизии и Таджикистана везут действительно яйца золотые. Сеть нашего сбыта — Россия, дальше — Польша, Германия, Швеция, Голландия. Нет резона терять поставщика, чтобы потерять рынок.

— Убедительно говоришь. Только… Слова это, слова… Людей судят по поступкам, а не по словам.

— Будь за нами вина, приехали бы мы в пасть Почихана?

Почихан сузил и без того не широкие глаза.

— Ты приехала потому, что умная! Послезавтра могло стать поздно! В Шымкент выезжает еще отряд. Как женщина проницательная, хорошо понимаешь, чем бы кончилось! Но ум не говорит о твоей невиновности.

— А что говорит о моей невиновности?

— Деньги! Только деньги! Отсюда можно уехать, когда погасится остаток долга. Или не уехать ни когда!

— Хорошо принимаешь гостей, Почихан.

— Вы не гости! Вы должники и заложники! И правильно, что приехали сами — смягчили мне сердце. Плохо прощаю обиды!

Мурка выгнула спину и фыркнула.

— Забываешь, что разговариваешь с женщиной! Я не служанка, и на мне нет паранджи! Ладно, по делу. Люди осмотрели машину?

— Да! Ничего нет.

— Прикажи вскрыть задние баллоны! Привезла долг!

Почихан кивнул Камалбеку, тот удалился. Вслед поднялись Мурка, Атамбай и хозяин. Возле Нивы орудовали молодые люди, отложив мешающие автоматы на траву. Баллоны сняли, спустили, разбортовали, на камерах обнаружили хорошо проклеенные швы. Кривым ножом Почихан чиркнул резину — вывалился влагонепроницаемый сверток. Чиркнул по кончику свертка — посыпались пачки долларов в упаковке.

Осклабился, обнажая белые зубы.

— Сколько?

— Все! Четыре миллиона!

— Это хорошо…

Время подходило к намазу. Мусульмане в Кабуле бросали работу и торопились упасть на колени в молитвах к Аллаху. А осень, она и в Афганистане осень. Кажется, собирался дождь.

11

Легко сказать — «гаси всех»! Бригада Грека находилась на виду у питерцев, достаточно зайти в Интернет, набрать в поисковой системе «Серые волки», и любому желающему открывался сайт прокуратуры с полным набором имен, фамилий, паспортных данных и адресов братанов. Да и не надо Интернета! Северяне в полном объеме владели информацией, касающейся бригады Шерифа, а теперь — Мурки: наркота, бензоколонки, проституция, для прикрытия — барит, хлопок и кое-что по мелочи. Это они могут гасить их без риска! А вот попробуй, узнай: когда приехали питерцы, сколько их и где обосновались! Наметки, правда, появились: оказывается, их АН-24 чартерным рейсом приземлился в Ташкенте. Но сколько человек прибыло в Шымкент — вопрос. Как воевать с невидимым врагом? Поэтому, когда утром на сотовом раздался звонок и Греку предложили забить стрелку для переговоров — был рад! Рад окончанию неопределенности, теперь нужно пораскинуть мозгами, и обезвредить противника. Встречу назначили на пять в районе птицефабрики, на ответвлении дороги, «там, где кончается асфальт». Грек выехал по указанному маршруту для изучения местности. Местность открытая, отдаленная, ни деревьев, ни кустарников, ни холмов: удобная для переговоров. За короткое время необходимо успеть многое. И успел!

Боеприпасы, прикупленные у военных, и складированные на одной из конспиративных квартир «Серых волков» — пошли в ход. Три фугаса и одна противотанковая мина зарыты и замаскированы именно «там, где кончается асфальт». С военными работать в кайф: и цены божеские, и секретность соблюдена, и концы в воду. А в случае чего — поддержка военно-следственных органов. Когда с поличным поймали вертолетчиков на конопляных полях Чуйской долины, с мешками, утрамбованными дурью — никто в серьез не беспокоился. Нет, конечно, были волнения, переживания были, но в том, что дело спустят на тормозах — не сомневался никто. Так и вышло!

До пяти часов Грек не находил себе места. Мурка звонила из Афгана — там все нормально. Гениальная баба! Не каждый мужик сумеет так управлять фирмой, как она! А ссора с питерцами — вообще за гранью храбрости. На бывшей территории Советского Союза у них колониальные интересы. Если взглянуть шире, можно сказать, постсоветский криминал — это государство в государстве: со своими криминальными чиновниками, (ворами в законе, смотрящими и т. д.), хорошо отлаженной и строгой налоговой системой, (общак), с дисциплинированной армией, готовой к действиям и за страх и за совесть, (боевики), со своими бизнесменами и дешевой рабочей силой, со своими банками, с мобильной и надежной связью. А главное — население, потерявшее веру в родное правительство, наконец-то осознало реальную силу в лице местных авторитетов. Не случайно потянулись к ним жалобщики, как к последней инстанции, инстанции, производящей суд не по законам, красивым, но не живым, а по понятиям. А по понятиям — это тоже по закону, но понятному всем. Единственное, что не позволяет назвать все это государством в полном смысле — вражда авторитетов. Сегодняшнее состояние криминального СНГ напоминает средневековую княжескую Русь с раздорами. Не нашелся пока воровской Иван Грозный, объединивший, и провозгласивший себя — государем Всея… Сколько кровушки прольётся…

Грек встрепенулся. Он сидел на заднем сидении БМВ и слушал музыкальную дребедень, тихонько ползущую из приемника. Пора! Тронул за плечо Костю, которого часто привлекал к серьезным мероприятиям. Костя, конечно, бывший сутенер, но парень что надо. И Юльку сразу уступил.

— Трогай. Только медленно.

Без десяти минут пять. Они двигали по шоссе Шымкент-Самара, за ними — единственная машина охраны. К чему привлекать много народу? Мероприятие, конечно, зрелищное, но в таких делах лучше подключать интеллект, чем силу боевиков. Впрочем, те тоже без работы не остались: сосредоточились на въезде в город, перед аэропортом, целая колонна. Так, на всякий случай.

Не доезжая до места, Грек достал морской бинокль и стал изучать обстановку. Питерцы прибыли. Маленькие фигурки толкались вокруг двух машин, то соединялись в кучу, то рассеивались по полю, готовясь к боевым действиям. Когда осталось метров двести — остановились, Грек улыбнулся и вышел на дорогу. Впереди, «там, где кончается асфальт», ждали. Посмотрел на часы — пять! Со вздохом достал из плаща дистанционный пульт, устройство, которым любил пользоваться, и направил на питерцев.

— Помоги вам бог! — и нажал кнопку.

Земля дрогнула под ногами. Тонны щебня, комьев взметнулись к небу, по степи покатилась эхо, поднимая в воздух тысячи прятавшихся птиц. Столб дыма от горевших машин зловеще вырастал на глазах. Надо уезжать. Повернулся, и не спеша, двинулся к своим. Внезапно — громыхнули автоматные очереди. Долбили с двух сторон. Он пригнулся, и бросился бежать, на ходу выхватывая пистолет, охрана высыпала из тачек и попрыгала в кювет, открывая ответный огонь. И питерцы не дураки, устроили засаду! Калашниковы молотили звонко, пули весело и музыкально ложились у черепа. Грек пукал из пистолета неизвестно куда и матерился неожиданному обороту дела. У братвы — единственный израильский автомат Узи, остальные пистолеты. С таким оружием далеко не уедешь! Бой затягивать нельзя, необходимо прорваться к машинам! Но огонь настолько плотный, что Грек не решался поднять людей. Сзади хлопнул гранатомет, и тут же машина охраны подскочила, брызнули стекла, искореженный металл занялся пламенем. Костя рядом с Греком тоже куда-то целился, тоже пулял неизвестно в кого, степь только кажется ровной, а заляжешь — черт тебя не возьмет! Пока Грек медлил и берег людей — куски свинца не берегли ни кого, четверо охранников уже отдыхали. Подполз к одному из них, освободил из рук Узи и крикнул Косте:

— Заводи машину! Я прикрою!

В один бросок тот оказался возле двери, распахнул, и, извиваясь как уж, вполз в салон. Повернул замок зажигания — машина взревела, Грек влезал в заднюю дверь, не целясь, строчил в разные стороны.

— Гони!

Немного впереди на дороге ухнула вторая граната, обдав машину градом осколков, и не причинив большого вреда. Костя успел вырулить в последний момент, но передним колесом все-таки влетел в воронку, машину крутануло, а в следующую секунду — они летели прочь. Грек всматривался в зеркало заднего вида — погони не наблюдалось. Ушли! На бешеной скорости выскочили на трассу, пристроились к камазу в хвост и пилили до канализационных стоков, затем — в сторону, съехали на грунтовую дорогу, густо поросшую травой, и через полкилометра тормознулись.

— Что будем делать? — голос у Кости охрип, лицо черное, брюки в глине.

— Дальше на этой арбе нельзя, менты на посту! — Грек скинул простреленный в двух местах плащ, бросил под ноги. — Сейчас умоемся, и двинем на попутках. На въезде братва ждет. Только пока доберемся — питерцы исчезнут!

Прополоскались в ручейке, подожгли искореженную машину и кинули в огонь оружие. Широким шагом направились в сторону трассы. Грек, через силу улыбаясь, пропел первое, что пришло на ум:

— Весело, весело, встретим Новый год!

12

Следующие три дня прошли тихо. Грек проводил бесконечные совещания с братвой, инструктировал, готовился к столкновениям. Обманчивая тишина раздражала, понятно ведь: питерцы залижут раны и непременно объявятся. Как не удалось замочить всех разом! На четвертый день по неизвестным причинам сгорела одна из заправочных станций, еще хорошо — огонь не добрался до емкостей с топливом, успели потушить, но здание выгорело полностью. Заправка находилась в жилом районе, и жахни цистерны — мало не показалась бы никому! Понаехавшие «Серые волки» грозно потрясали кулаками, только грозить некому, никто ничего не видел, и почему случился пожар — не понятно. Может, просто замкнула электропроводка. Но этой же ночью сгорел и магазин с электроникой, а четверых «волков», дежуривших в магазине, ухайдокали, их вытащили из уцелевшей подсобки с перерезанным горлом, в луже крови. Странный случай, учитывая, что у каждого на поясе болтался сотовый телефон!

Утром возвратились наконец Атамбай с Муркой. Она прекрасно информирована и сразу вызвала Грека во временный офис неподалеку от ЦУМа. Когда вошел — не узнала: Грек посеребрел, исхудал, устал, но в глазах читалось прежнее — хищник! И движения остались прежними: плавными, плывучими, рысьими. Присвистнула и дала себя обнять, похлопала его по спине.

— Однако, Грек…

— Не бери в голову. Мы их найдем. Сдеру шкуру и порежу на абажуры!

— Ладно, Эдик, ладно. Знаешь, соскучилась я в этом Чуркменистане, по братве, по тебе, Грек. Мы с Атамбаем не мечтали вернуться живыми. Но дело того стоило! Представляешь, какие перспективы откроются, если все ляжет так, как задумано! Нам сделали очень, очень лестное предложение! Говорить рано, необходимо провести колоссальную работу. Кое-какие завязки передали, связи. — Мурка наконец отстранилась от Грека. — А теперь рассказывай!

Грек в подробностях изложил положение дел, и, сбиваясь на жаргон, описал бой за городом, потери, похороны убитых, рассказал о сгоревшей заправке, о магазине и зарезанных братанах.

— А кроме питерских — плотно сидят на хвосте следаки. — потер лоб рукой и помассажировал глазные яблоки. — С этим чертом рогатым, с Алмазом, надо что-то решать. Подозрение — в аквариуме колется. Балаболит. Я передавал маляву, что как попадет в ломбард или на зону, мы поможем устроиться. Ну и, кинем на алтарь абиссинский налог. Только барбосы его на понт ловят, балкой грозятся, а он думает — в цвет. Васек он, сливать надо.

Мурка согласилась, отвечая так же, на фене.

— Ладно Грек, думаю, ты прав. Опешил он. Мне гапка из гадиловки тоже на это намекал. Через глухарей выясни, чего да как — пока он не двинул куму, и пускай двадцать на два покумекают. Освободить зеленым прокурором все равно не получится. Да и не пойдет на это, здесь у него прищепка осталась, говорят в положении, на третьем месяце. Может, от того и опешил. Колонется, точно колонется. Если нужно ежика под кожу — делай. Так. Скоро подойдет Атамбай, пусть тоже занимается похоронами, а меня к акиму, я позже.

В приемной акима работала скрытая аппаратура, позволяющая из кабинета видеть, что творится в предбаннике. Это позволяло настроиться на разговор в зависимости от того — как человек себя ведет. Он не любил слишком веселых, считал таких людей пустышками, а, кроме того, опасными для общения: все мысли на языке, поручи серьезное дело — прохохочут. Служивые из акимата знали о вкусах барина (так за глаза его называли), и ходили по коридорам власти смурными, малоразговорчивыми, подозрительными. Не являлось секретом, что при удобном случае некоторые барину постукивали, и совсем даже не по служебной необходимости.

Когда Козыбаев увидел на мониторе Муратидзе, поизучал немного, то через секретаршу распорядился впустить. Поднялся, и грудью вперед вышел встречать, изображая подобие улыбки на холеном лице.

— Клеопатра Алексеевна! Рад видеть! Не верите — в Астане вспоминал! — провел её и усадил в кресло за журнальный столик в уголу кабинета. Сам сел напротив. Повздыхал для приличия и всплеснул ладонью. — Дела, знаете. Некогда личную жизнь устраивать. — смотрел на Муратидзе, как кот на сметану, разглядывал тонкие черные брови, прямой, с легкой горбинкой нос, подпухшие губы, изящный подбородок. Ниже наводить резкость стеснялся, но и без резкости проклевывались сладкие дыньки через тонкий свитер. Вздохнул еще раз, с шумом втягивая воздух. — Я вас, собственно для чего позвал… В курсе?

— Помощник говорил вкратце.

— Да-да. — Козыбаев нажал на звонок, вызвал секретаршу и заказал кофе. — Вы начали работы в областной больнице. Понимаю, такое положение… Конкуренты, взрывы эти… Примите соболезнование по погибшим в фирме. Я распоряжусь — дело на тормозах не спустят. — Достал из чехла металлические очки с роговыми дужками, и водрузил на нос. — Вот и современный бизнес. То наркоту подсунут, то взорвут, то подожгут, то расстреляют… М-да. И, тем не менее, спрошу: вы продолжите работы? Нет?

Муратидзе достала сигареты из сумочки, повертела пачку, и сунула обратно. Козыбаев разрешил:

— Нет, почему же, курите.

Она прикурила, затянулась, положила дымящуюся сигарету в хрустальную пепельницу.

— Мы патриоты города. Конечно, строительство продолжим. Я понимаю ваше беспокойство.

Внесли горячий душистый кофе, запах распространился по кабинету. Козыбаев поднес чашечку Муратидзе.

— Говорят, когда кошку кормишь с рук — быстро приручается. А вас все называют Муркой. Удачное прозвище, подходит. Если бы не знал вас как волевую женщину, думал бы как о милом котенке. Видите — кормлю с ладони.

Мурка улыбнулась, принимая кофе и отпивая малюсенькими глоточками.

— Не думала, что вы такой галантный кавалер, Нургали Аширович.

— О! Мы к сожалению мало знакомы! Все по части деловых отношений. Ничего, как нибудь с вашего согласия это недоразумение поправится.

Мурка не противилась, но и не поддерживала такой разговор. И потом — не за тем её пригласили, чтобы расшаркиваться в комплиментах. Для такой цели можно найти неофициальный повод, приехать в офис, да господи, существуют десятки способов показать даме расположение! А тут — демонстрация власти, снисходительность, показ собственного достоинства! Кажется умный мужик, но вместо того, что бы вести хозяйство — увлекся политикой, окружил себя подхалимами и подрязг в сплетнях.

Козыбаев дохлебал кофе.

— Командировочка в Америку наклевывается. Могли бы вместе. Э? Поучаствовать в выставках, присмотреться к товарам. Э? Вы ведь бизнесмен? Свое предложили бы.

Мурка заглянула в чашку, вытерла изнутри, а палец вытерла о салфетку.

— Спасибо конечно. Но в планы не входит. Перед фирмой стоят другие задачи. И как в такое тяжелое время бросить предприятие? Подчиненные не поймут.

— А жаль. Хорошая возможность для выхода на международную арену.

— Понимаю.

— Понимаете?

— Конечно.

— А понимаете, что городской бюджет скуден?

Мурка прикинула, сколько средств Шериф передавал на различные командировки, тои, организации концертов, на всевозможные благотворительные мероприятия и даже (ха-ха!) на сбор средств для поддержки журналистов. Получат ли верные журналисты хотя бы крохи с барского стола?

— Да. — скромно сказала Мурка. — О городском бюджете мне хорошо известно. Сколько стоит ваша командировка?

— По скромным подсчетам — двадцать. Я не один…

— Двадцать — много. Мероприятие, конечно, государственного значения, но нельзя же все взваливать на плечи «Ынтымака», — словно обиделась Мурка. — Пусть и другие помогают. Я пришлю десять, в таком же дипломате.

Козыбаев согласно закивал.

— И знаете, желательно не откладывая. Одни проблемы, одни проблемы. Но вы не в обиде? Нет? А лучше бы вместе.

Они поднялись, Мурка пообещала на завтра прислать запрашиваемую сумму. Распрощались. Выйдя в приемную, где люди сидели и стояли, ожидая очереди, себе под нос пробурчала:

— Еще неизвестно, кто кого с ладони кормит!

Шофер рулил на малой скорости, а Мурка уткнулась в боковое окно «бимера». Падал и падал снег, в городе вьюжило, белая юла закручивалась то там, то здесь. С утра было тепло и солнечно, а к обеду небо заволокло, упала температура. С зажженными фарами ползли машины, светофоры отключены. Ровно гудела печка в салоне, обогревая ноги, тело, создавая уют и спокой — морило ко сну. Но нет.

Что за дела начались на фирме? Простое невезение? С лицензией — пролет, дошло до войны с питерскими, с герой — пролет, да еще какой! Пятьсот килограммов! Шерифа — нет, братвы тоже сколько легло! Седого пришлось валить. Может, действительно завелся крот? Кто новенький? Чепуха! Глупость! Просто полоса невезения. Будто в старом анекдоте. Встречаются два друга, один жалуется: жена при смерти, дочь проститутка, квартиру пропил, денег нет. Черная полоса. Встречаются через некоторое время, опять тот же: о, как я ошибался, то светлая была полоса! Что Грек рассуждал по данному поводу? Как у них в Греции? Нужно сказать: кестум! Кестум на неудачу! Кестум! И пусть придет удача!

13

Когда Алмаза из Уральска привезли в Шымкентский изолятор, он совсем запечалился. Мало того, что следаки метелили беспощадно, так внушили и меру наказания — вышку, в лучшем случае четвертак. Под ребрами возникали колики, почки вздулись, он с трудом ходил по нужде, не в силах ни согнуться, ни разогнуться. Получив весточку от Грека — сначала обрадовался, потом сник. Грек обещал помощь в тюрьме или в лагере, обещал протекцию, только зачем все, если дадут ему, к примеру, двадцать пять? Выйдет отсюда стариком, сын или дочь станут взрослыми, Алтынай от него откажется, родители не доживут. Что с того, что в тюрьме начнут кормить вместо баланды — шоколадом на деньги общака? Его сделали инвалидом, и будь он даже на свободе — нужны приличные деньги для поправки здоровья. Что делать? Бежать? Во-первых — как? Каким образом? Во-вторых — то же самое, он инвалид, для побега не годен. Остаётся одно: расколоться, и получить меньший срок. Но тогда и Греку, и Мурке, и Кошенову, и многим ментам, и прокурорским не поздоровится. Ах, Алтынай, Алтынай… Не светят теперь не встречи! Алмаз скривился, неслышно для окружающих, про себя, застонал. Рассказать следователю все, как есть — на воле не жить. Боевики найдут, куда бы ни уехал, где бы ни скрылся. Но и терпеть побои — сил нет! Волыну бы сюда!

— Эй, ливер, чё там бухтишь? — сокамерник был насмешлив, тянул из кружки чефир, в перерывах поблескивая железными зубами. — Какая волына? Мало по батареям зашибали? Алтынай, Алтынай… Теперь начнешь Дуньку Кулакову по углам гонять!

Второй, выглядывая с нар, цыкнул:

— Хавело прикрой, ботало осиное! Он тебе что, бык доеный? Не видишь, сычи в индии отдолбали? На эстраду кровянкой ходит… Вспомнишь курицу с цыплятами! — и спрыгнул на пол. За высокий рост, красивую внешность, прозвали его зеки Цацой. Цаца заложил руки в карманы и подошел к Алмазу, покачал головой и, нагнувшись, сочувственно шепнул: — Не в сознанку играй! Подвиснул ты крепко, за пшеничку придется попыхтеть! Слух дошел — Мурки крестник? Мурка авторитетная мама! Будешь под моим шифером, пока митрополит молитву не прочтет. Толкай черемуху и не ссы!

Курбан допил чефир, заглянул в кружку, наполовину заполненную заваркой, потряс, и слил в рот последние капли.

— Ну что, Цаца, московского дурачка сгоняем? — достал потрепанные самодельные карты и распустил веером, затем карты побежали между пальцев, затем цепочкой полетели в другую руку, затем — обратно. — Сколько на тикалках?

Цаца взглянул на часы.

— Обед скоро. Сегодня не в масть, настрой не тот. — и опять упал на нары, вытянул ноги.

Алмаз устроился на стуле у холодной стены, хотелось прижаться к ней лбом, и остыть от жара. Это что за новости! Выходит, рассуждал вслух!? Докатился! Надо взять себя в руки. Надо! Алтынай, Алтынай… Через пять месяцев Алмаз может стать отцом. Странно. Отцом! Да сам ещё ребенок, не набегался, не нагулялся, не понял как следует свободу, не оперился, ни жилья, ни денег, ни положения, ни профессии, ни образования. Ни-че-го! Кроме Алтынай и, возможно, девочки. Или мальчика. Нет, только мальчика! Интересно, каким он будет? Будет похожим на мать, так должно быть, это хорошо, когда мальчик похож на мать. А девочка — на отца. Алтынай, Алтынай… Всего раз нужно было смотаться в Волгоград — и вот она квартира, машина, а дальше — бросить наркотики, найти приличную работу и жить с семьей. С семьей! Что теперь скажут родители? Соседи? Особенно те, с кем разругался отец? Рады будут! Сколько сказали времени? Обед? К вечеру опять на допрос и почти до утра. Суки! Когда надевают противогаз и зажимают шланг — кажется, лопаются легкие. А может, лопнули. Что-то там булькает. Кровавый понос — просто баланда негодная. Это ничего, питание наладится — пройдет. Потому и моча красная. Питание плохое, скоро с воли начнут передавать посылки — и пройдет. Такой боли как прежде нет. Значит, чего беспокоиться? Хотя почему? Когда под утро следаки прижигали сигаретами — тоже боли не ощущалось. Разве так должно быть? Нет! Пусть будет больно! Пусть! Алтынай, Алтынай… Волыну бы сюда…

— Ну, ты, вообще приторчал по кайфу? — Курбан еще баловался картами. — Цаца, крыша у ливера не съехала? Второй день волыну требует! Эй, сиварь, не подмороженный случайно? Или здорово татьяной отходили по богонелькам?

Принесли обед. Алмаз похлебал постной султыги, в которой плавали кусочки картофеля и кислая капуста, и отложил железную миску в сторону. Еда в горло не лезла. Лежать не мог — взбухли почки и воспалились, снова присел на стул, головой уперся в стену.

А может не почки? Слышал, когда позвоночник болит, радикулит — те же дела начинаются: ни согнуться, ни разогнуться. Когда отец, весь день отмахав кетменем на поле, взопревший валился на землю отдохнуть — его прихватывал радикулит, но тоже не мог сразу определить: то ли радикулит, то ли почки. Лучше всего обвязать пояс теплым, почки греются за счет собственного тепла, и воспаление спадет.

В камере было прохладно и сумрачно, тусклый плафон под потолком распределял по кругу желтый свет. За дверью конвойные провели по коридору новенького, видимо пьяного, который, смешивая русский с казахским, громко орал:

— Ана жаынан туыс! Родственник! Амансыз ба, коке! Аналы? тек![1]

Слышно было, как его ударили и матерясь, гремя засовами, захлопнули дверь. Но неугомонный рассерженно кричал из соседней камеры, стуча по двери кулаками:

— Ант?р?ан!?кесіне тарту![2] Ты не родственник! Вонючий козел!

Дверь открылась, двое или трое повалтузили крикуна несколько минут, затем все стихло. Не выпрямляясь, Алмаз продвинулся к нарам, вынул из-под матраца пуловер и перевязался в поясе, добрался до ведра, куда кидали мусор и окурки — сплюнул солоноватую слюну. Шершавым языком провел по рассохшимся губам и пошел на место.

* * *

Цаца лежал на нарах, подогнув ноги и высоко выдвинув коленки — изучал потолок. Держал сигарету возле носа, крутил её пальцами и нюхал табак, с шумом затягивая воздух.

— По зонам шухер катится. Братва вскрывает животы, юрики базар держали — решили от синичек требовать послаблений. — сказал он, распрямляя ноги. — С понтом — Булат-Сифон такой клич бросил. А? Курбан?

— С чего ты взял?

— Сука буду.

— У нас ничего не слышно. Надо через крюков выяснить, что за базар.

— В Таразе шестьдесят человек краску пустили, двое или трое кони двинули.

Алмаз в полудреме слушал о джамбульской буче. Рисовались картины одна прелестнее другой: по дворам валяются умирающие, истекающие кровью зеки, их складывают, как шпалы, и отвозят в тюремный лазарет. Дело поставлено на поток: фельдшер, ковыряясь кровавыми руками во внутренностях, суровой ниткой и сапожной иглой штопая животы восставших, то и дело рявкает: «Следующий! Следующий!» Откинувшихся неудачников за руки волокут в морг. Один из этих неудачников показался подозрительно знакомым Алмазу, он присмотрелся и увидел — себя! Тело и лицо опухли, казались синюшными и окаменелыми. Подошли двое и, подхватив его, подняли.

— Давай, давай, раскачивайся! Прикимарил! К следователю на допрос! — двое конвойных подхватили его и поволокли на выход.

Курбан посторонился, пропуская, и покачал головой. Цаца спешил к баку жахнуть воды. В камере продолжалась жизнь.

14

В Кентау Мессалина прибыла в пятнадцать часов, взяла такси и одна, откинувшись на заднем сидении, ехала с комфортом, продрыхла полдороги. Лицо замаслилось от сна, вынула носовой платок и глядя в зеркальце, зевая, протерла кожу. Шофер подвез к дому, она рассчиталась и вывалилась из машины.

Дома никто не ждал, мать была в школе, на столах стопками лежали ученические тетради, методические пособия. Похоже, отец не на вахте, в кухне начатая бутылка водки, в раковине немытая посуда. Он никогда не мыл за собой ни ложки, ни тарелки — все сваливал в кучу, перекладывая это дело на жену и дочь. В квартире холодно, градусник возле окна, на солнечной стороне, застыл на цифре десять. Вообще-то вся мужская работа в доме велась не ахти как. Другие отцы проводят в доме местное отопление, устанавливают буржуйки, покупают солярочные печи — выкручиваются. В этом отношении её отец был мужчиной, что называется, с ленцой. Кроме своей шахты ничего не признавал и не знал, или делал вид, что ничего не знает, скрывая в себе лодыря. На все находилось оправдание, язык слава богу, подвешен. Зато дочь с женой использовал на тяжелых работах, включая бетонные, особенно, когда купили недостроенную дачу, и нужно было заливать крышу, таскать неподъемные ведра.

— Жалко, что ты у меня не сын! — шутя говорил тогда отец Юле, но шутка повторялась часто, никто не сомневался, что ему действительно не хватает сына.

Мессалина разделась, нагрела воды, помыла посуду, для обогрева включила спиральную электрическую плитку. Комната начала наполняться теплом, и понемногу становилось в доме уютней, веселее, как в стародавние годы, когда она была маленькой, беззаботной смешливой девчонкой.

Заскрежетал ключ в замочной скважине, Мессалина подошла, помогла открыть. На пороге стоял отец.

— Папка! — прижалась к нему, перехватив его как ствол крепкого дуба. — Не званый гость — хуже татарина? — засмеялась от избытка чувств.

— Юлька! Что ж не предупредила? — он топтался радостно и растерянно, нюхал её волосы, точно определяя, она ли это в самом деле, отстранялся на расстояние вытянутой руки, рассматривая лицо и снова привлекал к себе. — А я вот, в магазин… А вот, мать на работе… Хоть бы позвонила, что ли…

Юля разобрала сумки, которые принес отец из магазина и принялась хлопотать на кухне в приготовлении ужина. Скоро вернулась мать, вместе соорудили по такому случаю традиционные пельмени. Глядя на неё, родители светились счастьем.

— Холодно у вас. Пап, ты бы хоть придумал что-то. — Юля обжигалась пельменями, усиленно дула на них, и снова обжигалась. — Маму заморозишь! Видишь, у неё от холода уши пухнут и шелушатся?

Мать потрогала мочки ушей.

— Каждую зиму одно и то же.

Отец, выпив рюмку и закусывая, соглашался.

— Холодно. Конечно, холодно. Лет, примерно восемь назад, наше правительство решило провести в Кентау эксперимент. Тогда это модно было. Разрушили ТЭЦ-5, всю городскую систему трубопроводов, а вместо них решили понастроить мини-котельные на дизельном топливе. Выделили 180 миллионов тенге, ну, какую то часть разворовали, естественно, а на остальное котельные все же открыли. Хорошее дело? Нас об этом не спросили! Ну, ладно. В то время литр солярки стоил восемь тенге, было выгоднее топить дизтопливом, чем углем. А на следующий год цена выросла вдвое, а еще на следующий — еще вдвое! Один котел расходует двадцать пять литров в час. Вот и считай, во что обходится отопительный сезон каждой квартире. А по городу? Одно разорение. Правительство признало оплошность и стало дотировать население. Ну и что? Сколько это будет продолжаться? Теперь говорят, что на следующий год дотаций не будет. Во дела! Разворотили ТЭЦ, где было дешевое тепло и электроэнергия, настроили дорогих и малонадежных котелен, которые себя не оправдали — все! Жители остались у разбитого корыта: без тепла, без ТЭЦ, без котелен. Кому они нужны без дотаций? Мы и сейчас в холоде сидим. Эксперементаторы! И вот так у нас всегда. Народ ни о чем не спрашивают, делают, как хотят, а потом мы же и отдуваемся! Или вон возьми еще. Сейчас собрались строить атомную электростанцию на Балхаше.

Юля, улыбаясь, перебила:

— Пап, ну ты буржуйку бы наладил, что ли… Ведь правда холодно.

— Подожди дочь. Не перебивай. Ну вот. Спросили нас, нужна нам эта станция? Черта с два! Уже Путин нам об этом сообщает по телевизору! Чужой президент! А свои стеняются. Россия загадила Казахстан. То ракеты с гептилом падают на землю, то полигоны разные, а тут ещё и атомную станцию строить! Не оклемались от Семипалатинска, люди уродами рождаются, так нет — мало! Кентау, кстати, должен от Арала входить в зону экологического бедствия. А как иначе? Туркестан входит, Чулак-Курган входит, а Кентау стоит между ними и не входит!

Юля смеялась.

— Пап, с теплом что нибудь решишь? При чем тут эта политика?

Мать взяла сторону дочери.

— Герой. Ещё к ответственности привлекут, чтоб болтал меньше!

Отец не понял шутки.

— А по фигу! Я шахтер! Что мне терять, кроме собственных оков? Нужно будет — и пойду на баррикады! Где зарплата? Сколько лет я в Джезказгане рабом? И даже свои крохи, полторы тысячи долларов получить не могу! Зато директора-сволочи к шахтам на вертолетах прилетают, на свадьбы деток — возят московских звезд, Агутина того же и жену его… Ну, как, забыл… Зовут как…

— Анжелика Варум.

— Да, да! Варум! Все поворовали, пройдись по окраинам города — какая там Чечня! Разруха страшнее войны! И никто за это не ответит, вот что обидно. Создавали вместе, а приватизировали директора, первые секретари партии и комсомола. Вот так! Кто ближе к кормушке оказался. Черт бы с ними, но ведь от жадности не дают жить народу! Мало того, что безработица, так еще и работающим не платят! Это не рабство? Не рабовладельческий строй? Все так думают, только до поры сказать боятся.

Налил еще по рюмке, и, не дожидаясь остальных — хлопнул, отдуваясь.

Мать принялась рассказывать о школе.

— Поборы с учителей. Как комиссия — собирай деньги, праздник — начальству на той. Было б с чего собирать — не жалко. Жить не на что! Отец больше прокатывает на дорогу, чем получает. Десять лет в доме ни одной обновы. В школе ремонт затеяли, опять собирали. Одна учительница отказалась давать. Ну, раз не сдала — прошло. Второй не сдала — не аттестовали, и все. Уволили.

Отец забросил в рот последний пельмень и отложил тарелку в сторону.

— А насчет тепла, дочь, не беспокойся. Сегодня купил японский керогаз — греет что надо. Видала у соседей в двадцатой квартире? Запашок небольшой, да ничего. Сейчас спущусь в сарай, принесу, я там заправлял его. Солярочки тоже добыл.

Когда попили чай, оделся и отправился в сарай, мать стала убирать со стола, а Юля села за телефон обзванивать знакомых. Потом, пока никто не видел, открыла настенный шкаф, достала вазочку, где хранились семейные деньги, и, оглянувшись, положила туда триста долларов.

Вечером, как и прежде они ходили с Сергеем по парку, по улицам города — не чуя мороза. На площади громыхали колонки дискотеки, молодежь стайками двигалась на музыку. Сергей с Юлей по старой памяти тоже потанцевали. Когда уходили, увидели, как в темном углу трое подростков и одна девочка ставили уколы в вены, рядом валялись выброшенные шприцы. Наверное девочке было невтерпеж, она подгоняла и подгоняла парней.

Затем заходили к Сергею домой, его родители ждали. Ничего у них не изменилось: та же нищета, те же обшарпанные, заиндевелые стены в квартире, старинная мебель, допотопный телевизор, кажется еще «Аэлита». А родители стали старше, морщинистей и добрее. Юлю встретили как родную, старались ей угодить, угощали лучшим, что находили в доме и называли невесткой.

Когда вернулась, мать спала, рано вставать на работу, отец ещё смотрел ночные новости. Американцы по-прежнему готовились к войне с Ираком вопреки мнению мирового сообщества. Как водится, где-то свалился самолет, в Индии столкнулись два поезда, Растропович давал благотворительный концерт в Кремлевском дворце, а двое солдат в Приморье расстреляли сослуживцев и убежали из части. В квартире стало тепло, японский керогаз действительно хорошо грел.

15

«Серые волки» ликвидировали питерскую братву. А дело было так: Грек наконец выяснил, где скрываются северяне: оказалось — в одном из домов на дачах, где в свое время подрабатывал сторожем Алмаз. Эти то сторожа и проинформировали людей Грека, ну, естественно, не за спасибо. Той же ночью всех четверых тихо и без стрельбы прирезали, уморив перед тем хозяйскую собаку отравленной колбасой, чтоб не тявкала. Собачка маленькая, одно название, укусить не укусит — но звону на поселок. Хозяев, дальних родственников одного из питерских — дома не оказалось, потому обошлось без невинных жертв. Как шептались потом напуганные сторожа, знать бы, что случится такое — никогда не рассказали бы «волкам» о чужаках. Но решили молчать и ни во что не вмешиваться. С полицией свяжись, тебя и обвинят во всем. Поэтому, когда их таскали по следственным кабинетам — мычали одно: ничего не видели, ничего не знаем, ни какого шума не слышали. Докладывая Мурке о результатах, Грек сказал только:

— Шкуру на абажуры я не спускал. Средневековье это.

Когда Грек проснулся, Мессалина лежала к нему спиной и чуть слышно сопела. Оголенное белокожее плечо возбуждало, и даже пятна на спине, будто засиженные мухами — тоже возбуждали. Как бы во сне повернулся к ней лицом и положил руку на бедро, ногу пропустил между её ног и полежал так несколько минут без движения, набирая силу. Сначала немного, а затем сильнее и сильнее прижимался к ней, сердце начало биться учащенно, дыхание потеряло ритм. Проснувшись, она стала подыгрывать ему, все ещё не поворачиваясь, но водя руками по его телу то выше, то ниже. Грек ласкал её, целовал, что-то шептал горячо и бессмысленно — она отвечала тем же, зажигаясь, приходя в восторг, сливаясь с ним в одном движении. И когда наконец наступила разрядка — оба шепотом поблагодарили друг друга и устало уткнулись в подушки.

Наступило утро перед Новым 2003 годом, 31 декабря. Грек поднялся и сделал разминку, поднимая высоко ноги, бежал на месте, приседал и отжимался на полу. Наблюдая за ним, Мессалина тоже помахала руками в разные стороны и пошла в ванную. Она уже приняла водные процедуры, а Грек все бегал, прыгал и скакал. Так повелось, что Мессалина никогда не ходила на ночь к Греку, в его богатую, роскошную квартиру. По стандартным совковым меркам это, собственно говоря, были четыре квартиры на одной площадке, но Грек, после капитального ремонта их объединил в одну. Футбольное поле, как он её называл, было хоть и роскошное, но не имело изюминки. Не звала она, эта квартира, не располагала, не имела положительной ауры, Грек и сам редко тут бывал. Нагромождение мебели, ковров, картин, импортных телевизоров, хрустальной и фаянсовой посуды, различной бытовой техники создавало не уют, а вид рабочего помещения в торговом предприятии, склада, и не случайно Мессалина, посмеиваясь, называла Грека кладовщиком. У него совершенно не было вкуса, отсутствовали малейшие представления по эргономике, что покупалось — устанавливалось, не учитывая ни высоты, ни рисунка, ни объема — ничего, просто прислонялось друг к дружке, и все. Поэтому Грек в последнее время жил у Мессалины, в маленькой, но хорошо спланированной квартирке, чистой, теплой и уютной. По ночам часто вспоминал Афины, и, дыша благоухающим телом любовницы — рассказывал об этом городе, о Греции, о теплом море, о свободной жизни эллинов, о громадных океанских кораблях, о доках, где трудился отец. О том, как родители любили историческую родину, с каким трудом выезжали отсюда, из нищеты, из советской враждебности к эмигрантам, как занимали денег на дорогу, и о том, как, прибыв в Грецию — испытывали неуемную ностальгию по Казахстану, который до сих пор старые греки почему-то называют Россией. Рассказывая, будто становился маленьким мальчиком: тихим, послушным. Еще часто вспоминал и рассказывал о тюрьме, о беспощадных нравах, где стал таким, какой есть, где научился фене и где приобрел авторитет, и где получил, так сказать, «направление» к Шерифу. Что касается Мессалины, то она перестала ездить по вызовам Кости, а если и бывала в «Южной ночи» — то вместе с Греком, любящим иногда расслабиться, сыграть в биллиард, перекинуться в картишки.

Грек позавтракал, поцеловал Мессалину и уехал на работу.

Когда прибыл на фирму в заново отремонтированный офис, там находился Атамбай и обсуждал с Муркой дела, связанные с латышами. Грек поздоровался, поздравил их с наступающим и примостился с краю длинного ряда стульев. Из колонок тихонечко лилась «Сулико».

Мурка дымила сигаретой и задавала вопросы, Атамбай отвечал.

— Первые десять вагонов отгрузили неделю назад? Неделю. Что с аккредитивом?

— Аккредитив на нашем счете в московском банке стоит, Клеопатра Алексеевна. Уже давно, с ним можно работать. Мы отослали накладные и все необходимые документы.

— Так. Когда следующая партия?

— Хлопзавод в принципе готов. Думаю, сразу после Нового года можно начинать. Там проблемы с железной дорогой, завод ей задолжал, и поэтому вагоны не выделяли. Я посылал к ним нашего менеджера — вопрос решили. Вот платежки вам на подпись, необходимо погасить часть заводского долга, и тогда вагоны — без ограничения.

Мурка просмотрела платежные поручения, взяла авторучку и подписала один экземпляр.

— Тьфу, черт! Перепутала ручки, с черными чернилами попалась. Не повезло тебе, Атамбай. На, отдай, пусть переделают.

Атамбай забрал документы и вышел в приемную к секретарше, которая готовилась к празднику и работать сегодня никак не хотела.

— А нельзя разве второго числа отпечатать? Все равно сегодня вы не успеете в банк.

Но Атамбай оставался категоричным.

— Успеем, успеем. Давай, милочка, давай красавица, давай умничка моя. Надо!

Та со вздохами включила компьютер, вошла в Excel и застучала по клавишам.

Мурка приблизилась к Греку и села на стуле.

— Где сегодня гуляешь? Хотя, догадываюсь.

— Угу. Все правильно. А ты?

— Я? Я… Я дома.

С тех пор, как не стало Шерифа, Мурка одна жила в двухэтажной вилле, окруженной высоким забором и тщательно охраняемой боевиками.

— В три часа соберем работников, поздравим с Новым годом. А ты, Грек, вручишь всем подарки, уже всё закупили и упаковали.

— Как скажете, Клеопатра Алексеевна. Может, мне в деда Мороза вырядиться? — пошутил он.

Мурке идея понравилась, она оглядела Грека, рассмеялась.

— Это мысль! Нормально! Ну-ка, бери свою тачку, и прошвырнись по магазинам, найди за любые бабки костюм деда Мороза и снегурочки. Торопись, Грек!

Он растерялся.

— Я же пошутил! Какой я дед Мороз? Ты чё, Мурка?

— Ну ладно, ладно, не кокетничай! Езжай!

Грек встал, потоптался и двинулся к выходу, в дверях столкнулся с Атамбаем, который нес новые платежные поручения. Атамбаю идея тоже понравилась, он разулыбался.

— У нас в фойе красивая елка — и без дедушки. Непорядок, Грек. Давай, давай, дуй! Кто у нас дед, как не ты?

Грек ушел, Мурка заново подписала документы, открыла сейф, достала печать и сильно прижимая, налепила куда следует. Но сдать платежки Атамбай так и не успел, в двенадцать часов банк закрыли. Права оказалась секретарша.

А в три часа в вестибюле возле елки толпился и сидел на стульях народ. Кроме своих, управленческих из офиса, прибыли приглашенные из подразделений, а так же рабочие, которых решили отметить и премировать. Наряд снегурочки Грек найти не смог, зато нашел костюм Деда Мороза в одной из частных пошивочных мастерских. Когда наряжался в кабинете — Мурка с Атамбаем укатывались от хохота. Кроме того, что сам по себе факт облачения Грека в эту хламиду казался уже смешным, (грозный Грек!), так ещё костюм был сшит раза в полтора больше нужного. Пояс на ягодицах, все висело, Грек выглядел неузнаваемым: маленьким, пришибленным и ничтожным. Только они успокоились, Грек накрасил щеки, прицепил густую ватную бороду, надел очки с усами — вошел Кошенов. Поздоровавшись с Муркой и Атамбаем — он недоверчиво обошел Грека и не узнавая его, осуждающе спросил:

— Из бюро добрых услуг, что ли? Ну и наряды у вас…

Мурка с Атамбаем грохнули заново.

И, тем не менее, подвернув рукава и штанины, Грека вытолкали на люди. Играла музыка, было шумно. Мурка говорила поздравительную речь, затем Атамбай объявлял фамилии и вызывал работников на подиум, а дед Мороз вручал подарки и запечатанные конверты с деньгами. Всем лили шампанское в бокалы, шведские столы пополнялись едой и выпивкой. Выпивки было слишком много, и двое работяг, приняв на грудь лишнего, повздорили друг с другом, не обращая внимания на окружающих. Мурка подошла и улыбаясь, похлопала их, успокоила.

Офис опустел, начало смеркаться, все торопились в семьи. Грек с Кошеновым прогревали машины, появилась Мурка с охраной.

— Клеопатра Алексеевна, счастливо! С Новым годом! — помахал Грек ручкой. — А то, может быть, ко мне?

— Нет! Спасибо! Я на кладбище, цветы положу. Ну — с Новым годом!

16

Дня три Алмаза не били и даже не вызывали на допросы. Он немного окреп, но по-прежнему из-за почек лежал не на спине, а только на животе. Почему не вызывали на допросы? Может быть, следователи праздновали? Подслушал разговор между ними, из которого понял, что, возможно, его переведут в следственный изолятор КНБ. Делами такого масштаба должны заниматься спецслужбы. Следаки проявляли недовольство, а Алмазу угрожали еще более страшными карами. Цаца, когда от Алмаза обо всем услышал — успокоил: пугают, на понт берут. Куда его переведут в таком виде? Разве что в больницу? Весь опух, ходячий труп! Кому хочется за него отвечать? И потом, ходит базар — комитетчики не такие мясники, как эти. Люди с образованием.

Курбан с Цацой пили слабый чай, который называли байкалом, Курбан весело рассказывал мошеннические истории.

— И вот смотрю — лох один возле прилавков вертится. А дело было в воскресенье, на вещевом рынке. Все выбирает товары подороже, торгуется, но ничего не покупает. Здесь постоит, пощупает, там постоит, пощупает, и нет-нет за карман держится, за внутренний. Мы с напарником час его пасли, думали, лишь бы ничего не успел купить. Вижу: бабки у него имеются. Народу — не протолкнуться. Две осечки получились с портмоне. Напарник выбрался вперед, одет с иголочки: в коричневой кожанке, отглаженные брючки, кепочка так же кожаная, гладко выбрит — солидный мужчина солидного возраста, просто бизнесмен! И будто бы теряет свой кошелек. А нужно потерять так, чтобы лох заметил его в такой толчее. Ну вот. Уронил кошелек, а этот раззява по сторонам башкой вертит и ноль внимания. Я сзади иду — поднимаю. Второй раз то же самое. Что делать с этим растяпой! В третий раз немного переиграли. Напарник уронил, а я, поперед лоха выскочил — цоп кошелек, украдкой открываю, но чтоб тот видел, а там — пачка баксов свернутая трубкой. У того шары загорелись, вижу — клюнул. Шепчу ему тихонько: мол, брат, вместе нашли — вместе поделим. Он говорит — отдать надо, чужое. Брешет сука, чую — святого корчит. Я отвечаю: кому мол, отдашь? Кто потерял — давно исчез, смотри, что на рынке творится! Вавилон! — Курбан, отчаянно жестикулируя, чуть было не свалился с табуретки, но сбалансировал и уселся на место. — Предлагаю ему зайти за ларек и честно разделить, он само собой, соглашается, но как бы нехотя, ручки как бы не хочется пачкать о такое низкое дело. Зашли за ларь, людей жок, я вынимаю кошель, еще раз свечу трубку баксов, и в это время рисуется мой напарник! Я будто в шорохе, кошелек спрятал, и дрожу. Тот просительно так подходит: — «Ребята, я кошелек выронил, вы случайно не видели? Кто-то поднял». Я грубо отвечаю: — «Нет, не видели, не мешайте!» — и поворачиваюсь к нему спиной. Но он настырный. Подходит с другой стороны: — «Мне сказала продавщица, что это вы. Не могли бы вы показать карманы?» — и чуть не плачет. Ловок артист, классно играет! И опять ко мне: — «Покажите пожалуйста карманы. В кошельке тридцать тысяч долларов, придется милицию вызывать». Ну, я, испугавшись, трясу карманами и убеждаю — милицию звать ни к чему! Тогда он мне базарит: — «Давайте пройдем к продавщице, пусть она скажет, вы подняли или нет». Ладно, отвечаю, сейчас пройдем. Только мы тут с товарищем свои дела уладим, подождите в сторонке, не мешайте. Напарник мой отходит, он свою партию сыграл, теперь моя очередь. Шепотом убеждаю этого лоха принять баксы, все-таки здесь тридцать тысяч, любой потеряется. Говорю: — «Я тридцать штук оставляю, а вдруг ты сбежишь, пока меня проверяют? Оставь в залог деньги. Сколько у тебя?» — Вижу — мнется, не устраивает такой вариант. Увеличиваю давление, в конце концов, он соглашается и вытаскивает десять тысяч тенге. Я говорю — мало! Тридцать тысяч баксов и десять тысяч тенге даже сопоставить нельзя! Откуда я знаю, что ты не удерешь? Ну, достал еще двадцать — и больше ни в какую, хоть плач возле него! Ладно говорю, черт с тобой, только смотри, я тебе верю, не убегай, дождись пока вернусь! И отдаю ему куклу в кошельке с двумя молниями. Там где кукла — на молнии сломана собачка и невидимой ниткой прошита так, что не расстегнешь. И все! Мой напарник хватает меня под руку и уводит, а этот придурок остается. Из-за угла мы наблюдаем, что он делать будет. А что? Ноги в руки — и деру со своими тридцатью тысячами кукольных долларов. Бежит и пробует открыть кошелек, а мы уматываемся с напарником. Все чисто! Жаловаться он вряд ли пойдет, тоже ведь смошенничал. Психология! Тот день был не очень удачным, всего пять лохов ломанули. — Курбан закончил и довольный, чуть было снова не свалился с расшатанной табуретки.

Цаца все это время похохатывал, а затем принялся рассказывать свои похождения.

— Проснулся я как-то утром, вспомнил сон, который приснился, и начал его выполнять. Во такой сон! — оттопырил большой палец, оценивая ночную идею. — Короче. Стоял дома на чердаке древний приемник «Балтика», теперь таких давно нет, разве что в музее. Залез я, вытер с него пыль и снял три лампы. Потом хорошенько выбрился, почистился, погладился, примарафетился — пошел в ЦУМ. Потолкался, присмотрелся, и выбрал одну дуру расфуфыренную. Толкую — срочно деньги нужны, примите товар на реализацию. Она ломается. Я объясняю: эти лампы — комплект, очень дорогие и редкие, идут только на телевизионные станции, всего один завод выпускает, и тот лихорадит. А деньги мне не сразу можно отдать, а после продажи. Что вы теряете? Не продадите — через неделю заберу и все дела, цену установите какую хотите, а та цена, которую я сказал — вчетверо ниже рыночной. Само собой, она согласилась. Через сутки посылаю к ней подельника, даю ему бабки. Приходит он, изображает радость на роже — ой бай, откуда такие редкие лампы? Я объездил СНГ — такой комплект не мог найти! Шымкентское телевидение вот-вот выйдет из строя, запчастей нет. И просит срочно двадцать комплектов для перепродажи, даже телефон оставляет, обещает переплатить и купить дорогой подарок. Отдает мои бабки, забирает мои лампы и уходит. На следующий день прихожу я, продавщица вся задерганная, меня дожидаясь, и заказывает двадцать комплектов. Я, конечно, обещаю, и технично снимаю предоплату, даю телефон для контакта и исчезаю навсегда. Пусть звонит по липовым телефонам, дура белобрысая!

* * *

Цаца гоготал, подняв подбородок к верху и сложив губы в трубочку. Но взгляд его, скошенный на Алмаза, оставался колючим и тревожным. Тот лежал животом вниз, редко поднимал голову, ни с кем не общался — молчал. Цаца прошвырнулся по камере из конца в конец и, щелкнув пальцами, снова вспомнил:

— А ещё случай был. Работал я как-то по объявлениям. Все гениальное — просто. Изучаю вайер, читаю — один мудак продает видеокамеру. Звонданул ему, то да се, узнал цену, цена устраивает, в оконцовке договорились встретиться у меня дома для проверки работоспособности камеры. Ну, приходит он, я хоп аппарат — начинаю проверять: в зале снял, в кухне снял, в ванной снял, на балкон вышел — снял, этот придурок у меня под рукой вертится и все объясняет, как пользоваться, как кнопочки нажимать, куда наводить и какой сделать ракурс. Я туда — он за мной, я сюда — он за мной. Так ходим мы, ходим — выбрались на лестничную площадку. Я все снимаю. Стали назад в квартиру заходить, я его вперед пропустил, вдруг дверь раз — захлопнулась. Он в квартире — я снаружи. Подожди, кричу, друг, сейчас ключи у жены возьму, она рядом работает — и открою. Только ничего не трогай, а то жена у меня стерва стервой! И все! Этот бажбан остался, а я не спеша удалился с камерой.

Курбан почесал в затылке и пожал плечами:

— Так я не понял. В чем цимус? Ты ему свою квартиру оставил?

Цаца заржал, так же изредка бросая тревожные взгляды на Алмаза.

— И ты купился! Цимус в том, что квартиру я снял у одной бабульки на два часа, тоже по объявлению, как будто для встречи с биксой. А хозяйку на время выпроводил. Представляю их рожи, когда они друг с другом встретились!

Курбан развеселился.

— Сейчас тоже расскажу…

Но в это время дверь камеры отворилась, на пороге стояли двое, один из них, указывая на Курбана, скомандовал:

— Собирайся! С вещами на выход!

У Курбана не первая ходка, вопросы задавать ни к чему. Он резво упаковался, попрощался и ушел. Цаца с Алмазом остались одни, с полчаса давила тишина. Затем случилось следующее. Когда Алмаз поднялся и, шаркая тапками, поковылял к баку с водой, Цаца, вынув из кармана капроновые колготки, изловчился и набросил удавку ему на шею.

— Тихо, тихо! Привет от Мурки с Греком! — громким шепотом объявил он, затягивая петлю, кончики губ нервно подрагивали. — Ты уж прости, брат, что так получается! Я за тебя репу подставлять не хочу!

Алмаз хрипел, не в силах вырваться из рук Цацы.

— Все-все-все! Все! Все! Тихо! — скрученные колготки трещали и тянулись, но не рвались. — Вот и молодец! Умница! Умница! Ну — хватит! Хватит! Все! — уговаривал он его.

Алмаз лежал без движения, безобразно подогнув ногу под себя, руки застыли возле шеи. Цаца устало выдохнул:

— Фу-у… Господи, помоги мне! Прости за мокруху!..

Камера снова открылась, вошли те же полицейские, с Цацей стянули джинсы с трупа, быстро соорудили подобие петли, бросили на него и побежали звать фельдшера освидетельствовать самоубийство подследственного.

Цаца из черпака жадно хлестал холодную воду.

17

Вдалеке лаяли псы, луна освещала комнату Мурки холодным светом. Выключив торшер, она сидела в кресле возле огромного зеркала, курила и слушала «Сулико». Возле ворот переругивались охранники. Какие-то тени пробегали в зеркале, мелькали чьи-то силуэты, и тогда Мурка испуганно вздрагивала, зрачки расширялись, она пристальнее вглядывалась в зеркало — и ничего не видела. «Сулико» закончилась, она перекрутила кассету и в сотый раз поставила на начало.

* * *

И опять поплыли тени по зеркалу — смутные, туманные, размывчатые, не оформленные. Первый раз услышала эту мелодию девочкой в детском доме. Учитель пения, старый мужчина со странными пальцами, оканчивающимися утолщениями похожими на булаву, сыграл её на детдомовском баяне в конце урока. Сыграл просто так, вне школьной программы, чтобы чем-то занять оставшиеся минуты до звонка. Но Клеопатру так тронула мелодия, что попросила сыграть еще раз. И потом, потрясенная, повторяла и повторяла её про себя. А что такое Сулико? Что означало это слово? Учитель и сам не знал, предполагал, что это гора, а потом стал говорить — что солнце. Все детство этот вопрос мучил Клеопатру. Она искала его в библиотечных словарях, в учебниках — и нигде не находила. А в памяти осталась единственная строчка, которую знал и напел старый преподаватель пения: «Где же ты моё „Сулико“?» И только став взрослой, узнала, что Сулико — это имя, учитель неправильно произносил его в среднем роде.

Детдомовская кличка «Мурка» осталась навсегда. Кто это придумал? Сейчас и не сказать. Но и дети, и учителя, и воспитатели — звали её именно так. А родителей не знала и не помнила. Иногда к ним в комнату на четырех девочек, пока ни кого не было — приходил директор. Маслянистые его глазки и лукавая улыбочка часто снились по ночам. Он начинал ко всему придираться, делать язвительные замечания: постель не так заправлена, книги с тетрадями не сложены в кучку, портрет Крупской косо висит. А потом вынимал из карманов сладости, и садясь ближе, начинал угощать Клеопатру. А потом, будто нечаянно, ронял конфету, и когда поднимал с полу, будто нечаянно задевал её ноги. И когда дело доходило до большего — в коридоре слышались шаги, директор вскакивал и испуганно отлетал в сторону.

Поэтому однажды приказал явиться в кабинет для обсуждения её, как он выразился — «не советского поведения», заключавшегося в том, что в очередной раз она подралась с подружками. Долго воспитывал, расхаживая по ковру, указывал на бюст Ленина в молодые годы, стыдил за «антисоциалистический дебош» и грозился всеми мысленными карами. Потом запер дверь на ключ, и, обещая различные блага, то припугивая, то лаская — овладел ею на кожаном диване. Так Клеопатра стала женщиной в десять лет. А первый аборт получила в двенадцать. Директор таскал её в Туркестан на дом к частнопрактикующему врачу и за «очень большие», по его словам деньги — тот произвел необходимые манипуляции. Второй и последний был через два года, Клеопатра потеряла много крови, и акушер, и директор очень напугались. Доктор, паникуя, громко шептался, что дураком был, связавшись с этим делом. Что никакие деньги от тюрьмы или даже от расстрела не спасут, что положение почти безнадежное. Но растущий организм взял у природы своё — Клеопатра выздоровела. Слышала только, как заключил врач: — «У этой девочки никогда не будет детей». Пожилая жена директора ни о чем не догадывалась, хотя и появлялась в детском доме по разным надобностям. Изредка приволакивала испеченные ею пампушечки, пирожочки, плюшечки — и раздавала воспитанникам. Или передавала старые, но еще хорошие вещи собственных детей.

Расстались неожиданно. Как оказалось, Клеопатра являлась не единственной любовницей директора, и одна из них проболталась его супруге. Скандал получился жуткий, в результате девочку одарили дорогими подарками и перевели в другой детский дом, директор заболел и уехал в санаторий под Алма-Ату, да так и не вернулся. Ходили слухи, там заново женился и работает в местном интернате.

Мурка отключила магнитофон, затушила сигарету и улеглась в постель. Но луна освещала комнату, глаза разлипались сами собой, она щурилась в потолок и снова опускала веки.

Когда директора не стало, и некому было подкидывать сладостей, а самое главное, пусть и поношенных, но вполне приличных нарядов — начала помаленьку воровать. Два раза как малолетке, ей давали незначительные сроки, зато в тюрьме научилась фене, познакомилась со взрослыми воровками и много чего от них переняла.

Как-то в одном из крупных частных магазинов её поймали, когда спрятала джинсы в сумку, и поколотив, притащили к хозяину на расправу. Хозяином оказался симпатичный мужчина средних лет, казах с крестиком на шее, с умным и проницательным взглядом, звали его Владимир Сесенович. В отличие от служащих — он не стал наказывать Клеопатру. Больше того, оставил ей ворованные джинсы, подарил визитную карточку и отпустил с предложением: когда будет туго — обращаться к нему. Проводил её под удивленными взглядами охранников до дороги, остановил такси и отправил домой. К тому времени Клеопатра снимала дешевую квартиру. А утром вернулась к Владимиру Сесеновичу, так познакомилась с Шерифом.

* * *

Шериф заботился, одевал с иголочки, запретил воровать, несколько лет не прикасался к ней, а в конце концов сделал своим заместителем. И хоть жили впоследствии гражданским браком, не расписываясь, однажды в столе она случайно обнаружила завещание о том, что в случае его, Шерифа смерти — все движимое и недвижимое имущество, средства в банке, акции и другие активы переходят ей в собственность. Сам Шериф никогда об этом не заикался.

А на ночь он читал ей сказки. Эти сказки были сочинением на тему — как прошел день, что изменилось за сутки и что надо сделать завтра. Она ложила голову на подушку, рукой охватывала его грудь и, слушая — засыпала. Завтра необходимо сделать… Завтра необходимо сделать… Завтра… Необходимо… Завтра…

Луна светила холодным светом. Вдали, чуть слышно, гавкали собаки. Все еще переругивались охранники у ворот и притопывали ногами, ночь была морозной. Плыли по зеркалу сонные тени.

18

Костя сидел в кресле злой, и, держа ладонь на лбу, охая, вел тяжелым взглядом по квартире. Хорошо, что родители в отъезде! Две голые девки трупами лежали на полу среди бутылок, окурков, пролитого кетчупа, консервных банок и засохших кусков хлеба. Больно саднило колено, наверное ночью обо что-то стукнулся, он то опускал руку к колену и потирал его, то поднимал и прикладывал ко лбу. Тяжело прокашлявшись и морщась от дурного запаха изо рта — харкнул в пустую стеклянную вазочку, не в силах подняться. Затем кое-как дотянулся до бутылки, опрокинул — оттуда ничего не полилось, и громко буркнул, все больше раздражаясь:

— Ну, профуры! Все выжрали!

Со стоном поднялся, в трусах проковылял к крану и плеснул на себя горячей воды, слегка прополоскал рот. Заглянул в холодильник, пошарился на кухне — бутылки пустые. Затем вернулся в комнату и, ногой откидывая ноги одной из девиц, освобождая проход, пробрался к столу. Вытащил из пачки беломорину, выбил из неё табак, смешал с веществом в виде пластилина, лежавшего тут же в спичечной коробке, размял и заправил смесь назад в папиросу. Прикурил и частыми короткими затяжками, с жадностью, захватывая воздух, принялся насасывать анашу, выпуская дым из ноздрей. Постепенно дурное настроение проходило, он уже весело оглядывал богатую комнату и валявшихся на туркменском паласе девушек.

Родители поездом приедут к обеду, время прибраться имеется. С университета звонили, ну ни как без них не обойдутся!

Костя бодро натянул брюки, накинул рубашку.

— Эй! — начал расталкивать девушек. — А ну — подъем, шушера!

Те потягивались и приоткрывали глаза.

— Который час?

— Время пить, а мы не ели! Ну, давай, тля, освобождай флэт! Скоро мои черепа вернутся!

Девушки поднялись, оделись и со следами бурно проведенной ночи, с помятыми лицами затеяли приборку квартиры, перекидываясь молодежным сленгом:

— Ехарный бабай! Классный бардачок!

— Прикинь, сколько флянов опрокинули!

— Децал, децал! Прошлый раз больше слили. С пивом — семнадцать.

— Костик, сооруди нам дудку на двоих, пока прибираемся в поте морды. Потянем цыганочку.

Костя вынул еще папиросу и проделал ту же процедуру. Девушки попеременно затягивались, стараясь как можно глубже глотнуть дым.

— Клевая ганджа. С какого склада, Костя?

— Все тебе скажи! Может, я сам завсклад? Откуда ты знаешь? Тянешь косячок — тяни, а захочешь купить — ко мне обращайся!

— Да нет. Я не хочу. Один руль морозный, из соседнего дома — все намекает. Но он, по-моему, с герой дружит, всю жизнь отъезжает, глюки ловит. Прикинь? Такой лом — я его боюсь.

Костя встрепенулся.

— Это шкаф который? Точно! Всегда в улете!

— Ага. У них своя шара. Три лизы кумарные, еще один тормоз, и он.

— Знаю я эту лесбийскую компанию! А этому быку передай, в случае чего — будет иметь дело со мной. — Костя хвастливо повел плечами и выгнул грудь. — Мы с Греком там разберемся! — подчеркивая свою близкую связь с Греком, сообщил он.

— Да! Его можно трактором переехать — и ничего. Еще говорят у него пистолет!

— Нормальный ход! Маслинами и я могу угостить! Не так давно мы такие сиртаки вытворяли! — и Костя полез в тумбочку, желая похвастать оружием. Но передумал. — Моя череповка разок сунулась ко мне в стол, и увидела тетку глухую. Шухер! Жуткий сквозняк с черепом устроили, еле отмазался!

— Еще бы! Твои шнурки интеллигенты! Одно слово — профессора! Маханя голдовая! Вся в золоте.

Вторая девушка, быстро работая тряпкой, позавидовала:

— Сегодня Костя самовар подоит! Ништяк, когда богатые родители!

Костя прикрикнул:

— Фильтруй базар! Я сам хавчик на флэт таскаю! Дура! И еще таких, как ты кормлю! — обиженно отсчитал им по двадцать долларов за ночь.

Тут опять вспомнил про скорое возвращение родителей, и с сожалением заключил:

— Грамотно оттопырились! Ну, сваливай тля, сваливай!

Вокзал был забит людьми, привокзальная площадь — автомобилями. На перроне дымились мангалы с шашлыком, женщины разносили горячие пирожки, самсу, беляши, всюду торговали знаменитым чимкентским пивом, не менее знаменитой минводой «Сарыагаш», напитками. Костя в легкой куртке стоял на морозе, прибытие поезда из Алматы уже объявили, а пути заполнены товарняком. Наконец, сипло гудя и медленно двигаясь, слева показался тепловоз, таща состав пассажирских вагонов.

Первым выбрался отец. В неимоверной толчее он волок сумки, следом за ним семенила мать, груженая поклажей полегче. Костя остановил их, поздоровался, мать кинулась обниматься, но он отстранился, с сатирическим прищуром посочувствовав:

— И это профессорский состав! Цвет нашего города! Затарились черепа — как мешочники!

Отец, в распахнутом пальто, поправляя съехавшую каракулевую шапку, кивая знакомым, проворчал:

— Вот, Нина Степановна. Даже обнять себя не дал. Гордый у нас сын!

Костя отмахнулся:

— Начинается!

Когда добрались домой и распаковались, беседа на эту тему продолжилась. Мать на кухне чистила картошку и рассказывала Косте о поездке к родственникам, о передаваемых приветах. Отец подозрительно тянул воздух не прокуренным носом, ходил по комнатам, заглядывал во все двери, будто ищейка по следу.

— Чем у нас так пахнет в доме? А?

Мать повернулась к нему.

— Опять. Тебе всегда запах кажется. Ну, чем у нас может пахнуть?

— Не знаю вот. Солому, что ли жгли, или сено.

— Не придумывай ради Бога. Солому жгли. Ну, надо же!

— Да ведь запах! Неужели не чувствуешь? — и к сыну. — Что ты тут жег? Не говори только, что у твоего «черепа» опять нюх обострился! Мы с тобой мать, черепа для него!

— Да я и не говорю. Просто с подружками косяк забивали. — скромно ответил Костя.

— Чего-чего?

— Ну, шанили.

— Что значит?..

— План курили. Торч. Анашу значит.

Мать, тонко срезая шкурку картофеля:

— Пристал ты папа. Не видишь, Костя шутит!

Отец безнадежно покачал головой и закрылся в туалете. Затем послышался звук сливаемой воды, он вышел, затягивая ремень на брюках.

— Киники! Эдакие Диогены из Синопа! Они, видишь ли, отрицают сложившиеся нормы, мораль. Они хотят достичь высокой внутренней свободы! Диоген в бочку забрался со своим отрицанием, а эти, современные — они куда? Пример индуктивной логики: из эмпирического общения с нашим сыном можно сделать заключение о глобальном неповиновении и отрицании, растущем в обществе. Я и не удивлюсь, если его слова об анаше окажутся правдой! Рефлексия этих молодых людей достигает предела в так называемом кайфе. Они созерцают внутреннее свое состояние, чихая на внешний мир. Вот откуда бомжей развелось, пьяниц и наркоманов! От лени! Лень — это состояние души. Nota notae est nota rei ipsius. Признак признака есть признак самой вещи. У них ведь, кроме убогого собственного мирка ничего внутри нет. Чего они там созерцают? Ноги к верху на диване, и кичатся собственным глубокомыслием, жаргоном этим дурацким. Че-ре-па! Когда он первый раз назвал тебя, мать, череповкой — так я все словари перерыл! — иронизировал отец. — Думал, может, у Даля словечко позаимствовали. Отвергать-то они умеют, а вот создавать — этого нет, потому что, тогда придется работать. Трудиться. А тут уж не до созерцания. Veritas aeternae — не для них. Вечные истины попраны.

Мать забросила картошку в суп, кипящие капли брызнули на кафель, она салфеткой их протерла.

— Вечно ты все усложняешь. Ну, череповка. Подумаешь… Еще они нас шнурками называют. Забавно даже.

— Во-во. Потакай. Ты всегда дискурсивна в своих рассуждениях. А женщина должна душой, сердцем рассуждать. Ты бы поняла, что в доме не совсем порядок. Женское чутье на первом месте. — при этих словах он снова повел носом. — Нет, ну почему пахнет жженой соломой? — ладошкой создал движение воздуха и направил его к носу. И снова побрел по комнатам, навострив нюх.

Вскоре его позвали к обеду. Мать разливала по тарелкам горячий суп. Костя вскрыл большую банку с оливками, тыкая в неё перочинным ножом.

— Садись пап. Если не хочешь — я не буду тебя черепом называть. Садись. Сейчас белинского зарежем — и кушать.

— Кого-кого зарежем?

— Не кого, а чего. Хлеб белый.

— А-а… Ну-ну. Валяй. Режь белинского. Но мы там с мамой из Алматы еще и чернышевского привезли, с тмином.

— Не-е. Чернышевский не в масть.

— Как? Не в, что?..

— Не в масть он. Этот суп кушают с белым хлебом.

— М-да. Чернышевский не в масть… — отец задумчиво постукивал ложкой по столу. — Скоро в нашей семье без бревиария не обойдешься. У них свои молитвы, псалмы и гимны. И свой Бог — внутреннее созерцание. Ну, хорошо, отвлекся. Костя, открой форточки, пусть проветрится. — снова наморщил он нос, принимаясь за еду.

19

Стояла обычная оттепель. Погода в зимнюю пору меняется несколько раз в день — с большими перепадами давления и температуры. Если утром минус пять-десять градусов, то к полудню может зашкалить за плюс пятнадцать-двадцать. Снег тает, с крыш бежит, с деревьев капает. А к вечеру снова подвалит снежок и крепчает мороз. Все это болезненно отзывается на гипертониках, астматиках и прочих хрониках.

Солнышко припекало, капитан Ромейко, расстегнув ворот форменной рубашки и верхние пуговицы кителя, прохаживался вдоль здания главного УВД Южно-Казахстанской области, зажав в подмышке красную папку. В этой папке находились секретные документы, ксерокопии дела о транспортировке героина фирмой «Ынтымык LTD», и другие бумаги, касающиеся сообщества «Серые волки». Много любопытной информации содержали они, начиная от бухгалтерских нарушений и техничного ухода от налогообложения — до торговли крупными партиями хлопка, барита, горюче-смазочных веществ, наркотиков и оружия. Информации много, но по большей части это донесения тайных работников полиции, которые еще необходимо обогатить доказательствами. Скрупулезная работа, требующая времени.

Фирма давно находится под наблюдением, под опекой полиции, но, как всегда существует «но». Какая-то властная сила упорно не желает раскручивать дело, это видно по растерянным, а порой и напуганным лицам начальства. А тут еще неприятности с главным обвиняемым — с экспедитором. То, что он повесился на собственных джинсах — полный бред, это невозможно даже по той причине, что в камере нет ни одного гвоздя, куда можно повесить полотенце, не только тело человека. Экспертиза засвидетельствовала побои, гематомы, внутренние разрывы тканей, парень мочился и харкал кровью. Та сила, которая не давала следствию полный ход — и была заинтересована в смерти обвиняемого. Признаки этой силы проявлялись не однажды, а постоянно, как только поднимался вопрос об «Ынтымаке», и влияние её значительное, исходящее из Астаны. Но кто за кем стоит — понять трудно, круговая порука и телефонное право. Рано ушел Турбай — многое мог бы рассказать. Каким боком он замешан в истории с наркотиками? Откуда поступления столь крупных объемов? Погибли все подозреваемые, начиная от гаишников и кончая экспедитором, шоферов выпустили под подписку о невыезде, дело спускают на тормозах, ответственных нет. На многие вопросы можно было бы ответить, если бы не «но».

Ромейко вздохнул, поправил фуражку и оглянулся. Возле него, у бордюра, бесшумно остановился новенький мерседес, из машины выбралась Муратидзе и кивком поздоровалась, собираясь пройти мимо, но остановилась.

— Как поживаете, капитан?

Ромейко переложил папку в другую руку, стряхнул с себя несуществующие пылинки.

— Подозреваю — вашими молитвами.

— Моими молитвами? Что вы имеете в виду? Не улавливаю.

— Да бросьте! Все вы улавливаете, все понимаете!

— Это по поводу вашей отставки, что ли?

— Ну вот! А говорите — не понимаете.

Мурка залезла в сумочку, вынула сигарету, зажигалку и прикурила, сигарету взяла в левую руку, правую сунула в джинсы.

— Наверное, не угодили начальству? Распространенная история…

— Клеопатра Алексеевна. Не будем, говоря шаблонным языком — вешать лапшу на уши. Я всегда видел в вас умную женщину и опасного противника. Не дайте разочароваться.

— Послушайте, капитан… — Мурка сделала глубокую затяжку и выдохнула дым в сторону. — Вы тоже человек умный. Зачем вам неприятности? Разве их мало? Вот, потеряли работу. Чего вы выискиваете на территории фирмы, что вынюхиваете со своими, так называемыми, тайными агентами? Или попросту стукачами? Думаете я ничего не знаю? Двум умным людям лучше быть союзниками, чем врагами. Хотите восстановиться? И получить приличное вознаграждение? Не в моих правилах говорить такие вещи, за меня это делают другие, но я нарушаю правила и предлагаю действительно очень солидную сумму. Поверьте, очень.

Ромейко тоже вынул сигарету, Мурка чиркнула ему зажигалкой.

— За предложение спасибо. — прикуривая, сказал он. — Но я, наверное, не современный человек. Не практичный, что ли. Для меня гораздо большее удовольствие посадить вас на скамью подсудимых, чем получить крупное вознаграждение. Для меня моральное удовлетворение выше меркантильных интересов. Понимаете? Вот такой я странный и отсталый человек. Хотя, почему странный? Просто в своей работе я художник. Понимаете? Я работаю не за деньги, хватало бы на хлеб. Настоящий художник, когда пишет на холсте — не думает ни о чем, он счастлив созиданием, он творит. Каждый мазок кисти — необычайная волна радости, не сравнимая ни с какими деньгами. А когда картина закончена — вы не можете представить эйфории художника! Это блаженство я испытываю всякий раз, когда изолирую преступника от общества. Хотел бы испытать его и в случае с вами, и с вашей бандой «Серых волков». А что касается денег? Кто их берет? Не художники. Нет, не художники. Так, подмастерья, алчущие, и видящие в искусстве только средство наживы. Мои рассуждения, конечно, не совершенны, но зато точно отражают состояние души. Теперь вы понимаете, что принять из рук бандитов восстановление на работе — я не могу? После этого буду не рисовать, а пачкать, как банальный маляр.

Мурка зубами щипала красивые крашеные губы, иронично усмехалась, покачивая головой.

— Чушь хронических неудачников. Вам нечем оправдать себя в своих глазах, свою нищету, и вы выдумываете идеалистические картинки. Многие талантливые всемирно известные художники писали именно для денег. Потому что, талант редкая вещь, как крупинка золота в тысяче тоннах грязи, и, следовательно, дорого стоит. Я искренне считала вас талантливым сыщиком, но где-то вы что-то недопоняли. В какой-то момент нужно было оглянуться вокруг, оценить ситуацию, а вы слишком увлеклись творчеством и проворонили ответственный поворот. Вот и сейчас, был шанс, а вы его упустили.

Мурка нетерпеливо переминалась на ногах, не докурив сигарету — бросила её в урну.

— Жаль. У вас незаурядные способности. Прощайте, капитан!

Она повернулась, не ожидая ответа, скорым шагом направилась к главному УВД, скрылась за массивной дверью.

Ромейко через дорогу побежал на автобусную остановку, сел на переднее сиденье маршрутного такси, откинулся на спинку и зевнул, прикрывая рот рукой. Шумная улица, рокот мотора, толкотня в салоне «рафика», многоязычный говор, запах бензина. Он еще раз зевнул, маршрутка тронулась и поехала, дребезжа разболтанным капотом.

20

— Сережа? Дела! Когда приехал? Ну заходи, не стой на пороге. Привет! — Юля отстранилась от прохода, пропуская Сергея в квартиру. — Так неожиданно! И без предупреждения.

— Ты разве не рада? — Сергей снял обувь, повесил куртку на вешалку и через узкий коридор пробрался в комнату, втаскивая сумку и целуя хозяйку.

Она увильнула, проскочив под его рукой.

— Почему? Рада. Располагайся. Я обед готовлю.

Зажарка на сковороде из лука, сала и томата слегка надымила. Сергей прошел за Юлей на кухню, сгреб остатки разбросанных по столу кириежек, закинул их в рот и громко захрустел.

— М-м-м! Вкусна-а! Я эти сухарики с пивом люблю.

— Если хочешь — пиво в холодильнике.

— Не-а. Потом.

Юля работала у газовой плиты, Сергей, жуя кириежки, обхватил её сзади, она присмирела.

— Заходил к твоим родителям, передали кое-что, в сумке. А мои шлют поклон.

— Спасибо. — она повернулась и чмокнула его в губы. — У тебя вежливые родители.

— Они тебя обожают. А я, между прочим, приехал за тобой.

— Как за мной?

— Ты же говорила — ждем весны?

— Ну, говорила.

— Все, Юлька, тянуть не будем. Или разлюбила меня?

— Почему? Нет.

Сергей отпустил её, сел между столом и холодильником.

— Мне снился сон один… Я вообще-то не верю снам, чепуха это. Но он сидит во мне неделю, и-и, как-то тревожит.

— Что за сон? — Юля закинула зажарку в красный украинский борщ из свеклы, ложкой оттуда зачерпнула несколько раз бульона и ошпарила сковородку. — Плохое? Если плохое — скажи: куда ночь, туда и сон. Три раза. Перекрестись и скажи: аминь. Я всегда так делаю.

— Э-э-э! Знаю я все! И крестился, и аминькался.

— Ну ладно. Колись, что за сон.

— За ночь он снился мне три раза. Представляешь, фигня какая. Я видел, будто тебя убили. Ты так звала меня на помощь, плакала, но все равно умерла. Только проснусь, обрадуюсь, что это всего лишь сон, поаминькаюсь, начинаю дремать — снова он. Так ты просила помощи! Всю неделю рвался приехать, всю неделю болело сердце, и наконец добрался. Теперь — все, хватит ждать!

— Действительно, сон у тебя… Вроде пока здорова. — Юля постучала костяшками пальцев по подоконнику.

— Да ладно… Дело не во сне, глупость это. Просто соскучился, Юль. — он снова подошел и обнял её.

— А ты?

— Тоже.

Он долго и страстно поцеловал её, она не сопротивлялась, потом отпустил и пошел разбирать привезенную из Кентау сумку. Родители передали связанный матерью свитер, банки маринованных с дачи огурцов, помидоров и письмо. Юля распечатала его и углубилась в чтение. Благодарили её за триста долларов, оставленные в вазочке, этих денег хватило рассчитаться с долгами, сообщали о новостях, передавали привет от родственников, а в конце письма сделали приписку о том, что приходил Сергей и объявил о женитьбе. Родители кандидатуру зятя поддержали: милый парень, с университетским образованием, с большими и смелыми планами на жизнь, только почему Юля сама не сказала обо всем, когда приезжала?

Она дочитала и отложила письмо.

— Ты сказал, что мы женимся?

— Ага. Взял ответственность на себя. Сколько тянуть? А что, не правильно сделал?

Она не ответила.

— Борщ сварился, пошли кушать. Оценишь мои кулинарные способности.

Борщ был вкусным, проголодавшийся Сергей зачерпывал полной ложкой жижу с овощами и, обжигаясь, торопливо глотал. Юля выжала ему из упаковки майонез, кусочки хлеба полила кетчупом, на дольки порезала присланные из дому огурчики, положила рядом пучки свежего зеленого лука и петрушки.

Сергей уминал и нахваливал.

— А сама-то, почему не ешь?

Она села напротив, подтолкнула ему соль с перцем.

— Там много мяса, а я пощусь. Не знаешь разве? Великий пост начался.

— Знать — знаю. Ты разве верующая? С каких пор?

Она пожала плечами.

— Особо, конечно, не верующая… В церковь хожу редко, но тянет иногда грехи замолить.

— Какие могут быть грехи? Ты молодая, не успела наследить. Слушай, а может, мы в церкви обвенчаемся? Сейчас это модно.

— В церковь идут не для моды. Душа должна потребовать. Когда перестаешь понимать себя, когда там поселился беспорядок, сломался стержень, когда там хаос и страх — тогда твоя дорога в церковь.

— Новые мысли. Взрослые. А ты совсем ребенок, ты — моя маленькая-маленькая девочка. Да? Ты моя маленькая-маленькая девочка? — он отломил кусочек хлеба и отправил в рот. — А-а, вот что хотел спросить. Говоришь, соблюдаешь пост, а варишь борщи из мяса. И колбас полно в холодильнике, и сливочного масла, и сметаны? Какой же это пост? А вот…

Договорить не успел. Кто-то провернул замок, вошел, и в прихожей начал раздеваться. Через несколько секунд появился хорошо скроенный, молодой мужчина, с внешностью кавказца, с оливковыми глазами и волосами, зачесанными назад. В прихожей раздавались голоса других, тоже раздевающихся мужчин.

Сергей отложил ложку в сторону и вопросительно глянул на Юлю, поднимаясь из-за стола.

— Не понял…

Юля молча стояла у подоконника, сложив руки на груди и опустив глаза. Вошедший мужчина, увидев поднимающегося Сергея, положил руку ему на плечо, усаживая на место.

— Гость? — спросил, обращаясь к Юле, с улыбочкой.

Из прихожей вывалились еще пятеро.

— Грек, ну что, хавать готово? С утра не жрали!

Юля показала рукой на Сергея.

— Это Сережа, из Кентау. Мой давний друг. — затем указала на Грека. — А это Эдик, но мы шутя зовем его Греком.

Сергей тихо спросил:

— Обед готовила для него?

— Сережа, давно хотела тебе сказать…

— Нет, подожди. Для него?

— Я сейчас объясню, и ты поймешь. Грек, пока убери пожалуйста ребят из квартиры.

Тот, после некоторой заминки, скомандовал:

— Костя, ждите на лестнице. — и кивнул на выход.

Костя ухватил пикантность ситуации и, прыская в кулак, повел дружков за дверь.

Сергей, глядя на Грека снизу вверх, предложил:

— В ногах, говорят, правды нет? Может, посидим гуськом, побалакаем? Эдик?

— Ну, давай. Побалакаем. — Грек опустился напротив, а Юлю посадил посредине.

Сергей спросил:

— Юля, скажи честно, давно у тебя с ним? И вообще, что происходит?

— Понимаешь, Сережа…

— Ты его любишь?

— Я бы сама все объяснила, но ты ве…

— Любишь его?

— Не торопи. Не так все просто.

— Ну почему? Я же вижу, слишком у вас зашло далеко. По семейному. Обеды готовишь, ключ у него от квартиры. У меня ведь нет? Чего ж ты стесняешься? Любишь — скажи: да, люблю. Чтобы внести ясность.

Юля, опустив голову, чуть слышно сказала:

— Да, люблю. Прости, Сережа. Я, наверное, слабая женщина, не решалась сказать. Я виновата перед тобой.

Сергей сглотнул подкатившийся ком.

— И что же вы, поженитесь?

— Я не знаю…

Грек сидел хмурый, перебирал губами, молчал.

Сергей вздохнул.

— Вот теперь ясно. Только, любить как я — не сможет никто. И он тоже. Помни об этом. Елы-палы! Какой я дурак! Дурак и глупец! Я был ослеплен этой глупой любовью… Сколько лет! Наверное, с четвертого класса? — он потирал лоб и массажировал глаза. — Ну что, прощай, Юленька. Всегда звал тебя «моя маленькая-маленькая девочка». Дур-рак! Дурак!

Поднялся, прошел в коридор, накинул пальто и двинулся к двери. Грек сопровождал его.

— Шапку забыл. — виновато подал Сергею головной убор. — Не обижайся, брат. Такая история…

— Да пош-шел ты! — и крикнул Юле в кухню: — Вот тебе и сон!

Хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка. На лестничной площадке ржали боевики Грека. Не обращая на них внимания, медленно стал спускаться вниз.

21

Теплоход «Андрей Красин» завывал дизелями и дрожал железным туловищем, рассекая воды Финского залива. Штормовой норд-ост поднимал полутораметровую волну: залив две недели как освободился ото льда. Верхнюю палубу от бака до юта окатывало холодным соленым раствором — жемчужным балтийским бисером. Справа по борту плыли Красная Горка, Ломоносов, слева остался Кронштадт. На траверзе «Андрея Красина» прыгала на волнах рыбацкая шхуна, тоже, видимо, возвращавшаяся в порт.

В кают-компании было жарко, присутствующие только что приняли банные процедуры и теперь, распаренные, в халатах, с полотенцами на шеях, сидели за длинным, богато сервированным столом. Хозяин теплохода Иван Иваныч, пожилой мужчина за шестьдесят, с обвислой кожей на лице и шее, разливал водку по рюмочкам и крякал от удовольствия, подсовывая яства гостям.

— Это вот кальмары, рекомендую. Не те кальмары, что в магазине тухнут, нет. У меня прямые поставки морепродуктов. Это — сёмга. А это вот — икорка, между прочим тузлук сам делал. — не без гордости сообщил он. Иван Иваныч поднял рюмку. — Однако, за встречу, друзья мои! И пусть нам будет пруха!

Выпили не чокаясь, и взялись за закуску. Один из гостей заметил:

— Ну и болтает твой пароход, Иван Иваныч. Сил нет.

Тот посочувствовал, удерживая съезжающую тарелку:

— А ты Гастрит, полежи. Полежишь, оно и полегчает. И кушать не советую.

— И правда. Мутит, полежать бы надо.

Гастрит, высокий и тощий, держась за живот, со страдальческим выражением лица, отошел и прилег на кожаном диване, ноги оставил на ковре. Иван Иваныч разлил по второй. Опять выпили. Перемалывая зубами кальмара, спросил:

— Что решать будем, господа-товарищи? Как поступим?

— Ты, Иван Иваныч, сам, что думаешь?

— Я-то? Мочить их надо! Мочить сук невоспитанных! Всех поганцев, до одного! И бабу эту в первую очередь! У тебя, Цунами, есть мысли?

Цунами, в стрижке седого ёжика, с набитым ртом кивнул на соседа.

— Голова пусть скажет, я ем.

Тот дожевал и вытер рот салфеткой, затем вытер руки и плеснул в стакан минеральной воды. Головой его назвали за несоответствующие пропорции головы с туловищем и большое мясистое лицо. В детстве прозвали его Сперматозоидом, а на зоне перекрестили в Голову.

— Далеко это. Перебрасывать людей надо больше. Сколько наших повалили?

— Четырнадцать человек.

— Во-от. Придется казахстанских воров привлекать.

— Надо в Алма-Ату заслать весточку Булату-Сифону. Он в Новосибирске коронованный.

— Авторитетный вор. Я слышал, по зонам бучу затеял?

— Да это так, права качает. Проверяет силу.

— А кто поручился, говоришь? Я в Волгограде на неделе отметился.

— Седой.

— А-а! Так замочили его, Филя теперь там! Поганый слушок ходит — Филя и мочил. Но доказательств нету. След, между прочим, тянется туда же, в Чимкент, к «Серым волкам».

Гастрит со стоном, держась за лоб, посоветовал Ивану Иванычу, указывая на прыгающую посуду:

— Убери ты лишнее со стола! Ведь попадает!

Иван Иваныч согласно кивнул, вытирая пот полотенцем, и нажал кнопку для вызова прислуги.

— Э-э-э! Сапог ты, Гастрит, сапог! — безнадежно уведомил он. — На море не стол называется, а бак. Не пол — а палуба, не стена — а переборка, не потолок — а подволок.

Вошел гарсунщик.

— Вызывали, Иван Иваныч?

— Ты, мил-человек, убери с бака лишнее. Того и гляди, перевернется все. Оставь водочки и икорки.

— Хорошо, Иван Иваныч.

Гарсунщик, качаясь и маневрируя, ловко подхватив разнос, быстро орудовал с посудой. Голова отпил большой глоток минералки.

— А какой резон Булату-Сифону встревать? Дело не простое, мокрухи много. Зачем ему рисковать людьми?

— Да-а… Мокрухи много. Помню, в прежние времена за мокрое сходняк не жаловал. Интеллигентные воры были, держатели традиций. Власть была в руках законников. А теперь? Беспредел! Банд больше — чем страна может выдержать. — Иван Иваныч почесал волосатую грудь. — Тесновато на одном пространстве ворам с беспредельщиками. — он вздохнул. — Менты дураки. Им бы воров поддерживать, как прежде, тогда в стране можно и порядок навести.

Цунами скривился.

— Ну-у, Иван Иваныч, загогулину сделал. Может, предложишь сотрудничать с ними?

— Сотрудничать, не сотрудничать, а задуматься стоит. Они воюют на два фронта: и против воров, и против мокрушников-беспредельщиков. Как ни крути, а тактические интересы у нас схожие: лишняя кровь ни к чему. В отличие от бандитов.

Голова снова спросил:

— Булату-Сифону пообещать что-то? Или как?

Цунами в который раз протер голову полотенцем, сверкая золотым перстнем.

— Они нам сколько, тринадцать должны? «Волки»?

— Тринадцать, плюс счетчик.

— Ну вот. Пятьдесят процентов — Булату-Сифону. На меньшее не согласится.

— И то верно.

Гастрита на диване начинало выворачивать, он мычал, прикладывая ладони ко рту, сверкал белками и сползал на ковер. Иван Иваныч отчаянно вскрикнул, расплескивая недопитую рюмку, швыряя её на стол:

— В гальюн! В гальюн давай! Вестовой! Гарсунщик!

Вбежал вестовой и потащил Гастрита из кают-кампании. Через десять минут вернулся он бледный, виноватый, шатаясь от слабости, от бортовой и одновременно килевой качки.

— Ох, Иван Иваныч, штормец… Ну, погода… На воздух бы, дышать нечем!

Иван Иваныч прикрикнул на вестового:

— Раздрай иллюминатор, пускай дышит!

Тот быстро отвинтил барашки, в помещение со стоном ворвался ветер вперемешку с ледяными брызгами, Гастрит подставил лицо и задышал облегченно, хватаясь руками за буртики иллюминатора.

— Смотри, после бани-то! — предупредил Иван Иваныч. — Не моряк ты, Гастрит!

Надышавшись, он снова добрался до дивана и опять лег. В иллюминатор хлестнуло ошалелой волной, обильно смочило ковер. Вестовой проворно его задраил, протер палубу и удалился.

Через час шторм внезапно успокоился, ветер ещё рвал снасти теплохода, еще завывал в стоячем такелаже, трепал капроновые концы на кнехтах, посвистывал в клюзах и шпигатах — но баламутить море сил уже не хватало.

Иван Иванович после долгого разговора подвел, наконец, итог.

— Будем считать — поставленные вопросы решили. Ты, Цунами, свяжись с Булатом-Сифоном, закинь нашу предложуху. С волчарами пора кончать. И без того мы пятый месяц передых им дали! Не по понятиям это!

«Андрей Красин» подходил к причалу. Из рубки дежурного летели команды по ретрансляционной сети.

— Баковым — на бак! Ютовым — на ют!

Скрипел и визжал кабестан — разматывая швартовы, по трапу, неумело придерживаясь за поручни, поднимались воры-законники.

— Отдать линь! Трави помалу! Завести концы!

Гастрит спотыкался и путался в собственных ногах.

— Я эту прогулочку, Иван Иваныч, надолго запомню! Чуть не уморил!

— Не моряк ты Гастрит, не моряк! Я третий год здесь живу, и земля мне не нужна!

Вдоль берега сновали ялики, шлюпки и баркасы. В Петербурге дело близилось к вечеру.

22

Склад фирмы «Ынтымак LTD» находился в бывшем деревообрабатывающем цеху строительного треста, с подъездными путями, с мостовым и козловым кранами, с собственной подстанцией. Станки были давно демонтированы и проданы с молотка еще во времена разгула приватизации. Затем огромное здание с территорией — за купоны, или, как иные говорят, за спасибо, было приватизировано Шерифом и приспособлено для собственных нужд. Склад был заполнен всякой всячиной, начиная от мешков с баритом, весом в тонну, до товаров народного потребления, лекарственных товаров, виноводочных, металлов, стройматериалов, мебели и много еще чего.

Гремя шестеренками, мостовой кран разгружал из машины прибывший контейнер, авто и электрокары подхватывали и развозили объемные деревянные ящики, свистели стропальщики и матерились грузчики.

— Вира помалу! Вира! Стоп! Майна давай! Майна!

— Совсем там ослеп? — двигая контроллерами, орала крановщица. — Не знаешь, где вира — где майна!?

Мурка в красном плаще, в сопровождении мастеров и начальника склада, делала обход, наблюдая за работой предприятия.

— Почему все грузы перемешаны, ничего не разберешь? Существуют нормы, правила, стандарты, что за бардак в хранилище? Что за ералаш? Помещение маленькое?! — гневно повернулась к начальнику. — Даю двое суток, два дня и две ночи, послезавтра с утра доложишь в головной офис, что все рассортировал. Не успеешь — по-другому спрошу! — чиркнула в ежедневник пометку и устремилась дальше. — Целый стадион, а товары скопились на въезде, гора! Лень разобрать, как положено, вы что тут, пьянствуете?! — подняла палец, и Атамбаю: — Дай задание бухгалтерии, пусть подготовятся, и начинай ревизию. Не тяни, первые результаты жду через неделю! — она внесла еще одну запись. — Грузов на миллионы, а ни какой пожаробезопасности, скученность! Где огнетушители, почему не работают гидранты?! Подготовьте совещание на завтра! — резко бросила главному экономисту и менеджеру фирмы. — Бардак! — подытожила грозно.

Везде носились перепуганные мастера и срочно наводили порядок. В это время к Мурке подошел Грек и что-то шепнул на ухо. Она все ещё находилась в гневе.

— От кого? От Булата-Сифона? Какого черта! В гости никого не приглашала! — Немного остыв, скомандовала: — Ладно, зови в каптерку. Посмотрим, что им надо.

Кабинет начальника склада освободили от посторонних, остались только Грек с Атамбаем. Спустя несколько минут вошел мужчина-европеец в кожанке, аккуратно выбритый, отглаженный, в темных очках, прическа на пробор.

Мурка сидела за столом, положив подбородок на ладошку.

— А-а, Ланцет! Ну — здорово. — протянула руку для приветствия.

Ланцет пожал её, и пожал Атамбаю с Греком. Мурка дзынькнула ложкой в стакане, отхлебывая чай, и скосила глаза.

— Давно, давно не виделись. Со времен, так сказать, юности. Сколько же лет прошло?

— Много!

— Да, много. Ты со своей шоблой к нам в детдом частенько заглядывал. Ну, что за проблемы? Зачем пожаловал? Говорят, Булат-Сифон теперь твой папа?

Ланцет не дождался, пока его пригласят сесть, и присел сам на разболтанный табурет.

— Да, приехал по его поручению.

— Интересно, зачем я понадобилась вору в законе. — сделала еще один глоток, затем полезла за сигаретами. — У меня в памяти сидит, Ланцет, как ты мастерски обращался с ножом, за что и погоняло получил. Забыл увлечение?

— Ну почему? — Ланцет сделал молниеносное движение, никто ничего не успел сообразить и среагировать, как рядом со стаканом чая глубоко в стол вонзились два ножа. Сталь еще звенела и вибрировали рукоятки, а Ланцет уже спокойно подавал спичку Мурке с горящим огнем. С поздним зажиганием спохватился Грек, выдернул из подплечной кобуры макарова и передернул затвор. Мурка раздраженно цыкнула:

— Проснулся Грек, ты убит! — она прикурила, затянулась, подавилась — закашлялась. — А мне понравилось. Ловко получается! Но так больше не шути. Ребята могут неправильно понять. А, Грек?

Грек был на взводе, Атамбай отодвинулся в сторону. На всякий случай Ланцета обыскали и ничего больше не нашли. Мурка успокоилась.

— Теперь рассказывай. Что за дела сюда привели, что за проблемы.

Ланцет спокойно сидел, положив руки на колени.

— Скорее проблемы у тебя, Мурка. Булат-Сифон забивает тебе стрелку на послезавтра, важный базар.

— Не смеши, Ланцет. Какие у меня могут быть проблемы от Булата-Сифона? Выгляни в окошко, видишь, во дворе сто человек охраны? Через сорок минут я подниму ещё сто пятьдесят, и того — двести пятьдесят! Это четыре роты вооруженных боевиков. И потом — наши дорожки с Булатом не пересекались.

— Мое дело передать.

— Что конкретно ему от меня надо?

— За тобой следок из Волгограда, там замочили Седого, а Седой поручался за Булата-Сифона на коронации. Есть еще кое-что. Короче — Булат-Сифон предлагает встретиться и обсудить вопрос.

— Седого мы не трогали.

Ланцет усмехнулся.

— Так что передать?

Мурка поднялась, заложила ладони за пояс джинсов, сигарета в зубах, и прогулялась по кабинетику.

— Ну, хо-рошо. — процедила с сомнением. — Я буду. Где и когда?

— В три. В аэропорту. С собой не больше двух машин.

— Ладно. Приеду.

Послезавтра ровно в пятнадцать часов на пустую стоянку аэропорта подкатили четыре машины, по две с каждой из сторон и по восемь человек. Из салона вишневого мерседеса слышалась песенка «Сулико». Мурка открыла дверь и вышла из машины, за ней вывалились остальные. От противоположной группы отделился человек лет сорока — сорока пяти, выше среднего роста, в костюме с тонкой продольной строчкой, белолицый казах в широкополой шляпе, с задумчивым взглядом. Мурка двинула навстречу. Поздоровались. Тот, довольно холодно, но спокойно предложил:

— Прогуляемся пока, промнемся, за одно и поговорим.

Медленно побрели по скверику, одетом в молодую листву, по бокам журчали поливные ручьи, на земле прыгали и дрались с чириканьем воробьи.

— Я предложил встретиться, потому что всплыла гнилая информация. Тебя обвиняют в убийстве Седого.

Муркины каблучки стучали и царапали асфальт. Несколько человек в форме летчиков прошли мимо, оборачиваясь на красивую молодую женщину. Ей это льстило.

— Нет, Булат-Сифон. Это не моя работа.

Булат-Сифон грустно улыбнулся, поправил часы на золотом браслете, покачал головой, несколько склонил её влево.

— Не торопись. Обвинение серьезное. Лучше, если сама оплатишь этот долг.

— У меня нет долгов. Да, я работала с Седым, но сливали его не мы.

Булат-Сифон сцепил руки на животе и так шел, затем приостановился, полез во внутренний карман пиджака и достал с десяток фотографий, посмотрел сам, и передал Мурке.

— Здесь лица твоих людей и номера машины, которая находилась рядом во время взрыва квартиры Седого. Вот здесь — гостиница, опять твои люди. Вот — казино «Лас Вегас». Ты сделала ставку не на того человека. Филя пьяница, он не в авторитете. Он уже там! — Булат-Сифон указал на небо. — Своя братва его и замочила. Но перед тем он облегчил душу, и рассказал, кто организовал взрыв.

Мурка внимательно перебрала фотографии, они пошли дальше.

— Седой скурвился. — сказала она без тени смущения, пойманная на обмане. — В последний раз кинул меня на триста штук, до этого — на двести двадцать. Обещал вернуть, но, — она щелкнула пальцами, — скурвился.

Булат-Сифон отрицательно качнул головой.

— Он бы вернул. Седой — вор старой закалки. За его смерть нужно ответить.

Булат-Сифон был совершенно спокойным, голос ровным, тихим, даже скучным, впечатление создавалось, что дело это ему в тягость, только обстоятельства вынуждали браться за него.

— Но есть ещё причина, по которой я хотел встретиться.

— Какая?

— Твой долг питерцам. Тринадцать лимонов и счетчик. Плюс месяц простоя двух хлопкопрядильных фабрик по твоей вине.

Мурка внезапно вскипела.

— Даже если и так, ты какое сюда имеешь отношение?! Это наши дела, тебя не касаются!

— На коронации Седой был моим поручителем. А когда-то, очень давно, за него самого поручался Иван Иваныч. Тот самый, которого ты наказала вначале на тринадцать миллионов, и потом загасила четырнадцать его человек в Чимкенте. Это плохо. Это не по понятиям.

Мурка вся клокотала.

— Плевать на ваши законы и понятия! И вообще, достал ты меня, Булат-Сифон! Наши пути не скрещивались, не советую переходить мне дорогу! У меня двести пятьдесят стволов, я не собираюсь выслушивать нотации о том, что хорошо, и что плохо!

Они дошли до конца асфальтовой тропинки и повернули назад, так же медленно вышагивая. Не поднимая голоса, Булат — Сифон заключил:

— Этим ты признала вину. — И добавил с укоризной. — Я хотел только узнать, согласишься ли сама вернуть то, что тебе не принадлежит? Без крови. Тебе надо подумать.

Они подошли к машинам и остановились напротив друг друга. Постояв несколько секунд, Булат-Сифон докончил:

— Подумай. Жалко ругаться с такой красивой, умной женщиной. — Приподнял шляпу. — Честь имею! — и сел в волгу с заведенным двигателем. На этой волге он исколесил половину Казахстана, всю подвластную ему территорию. Булата-Сифона называли мобильным вором. Машина плавно тронулась с места, за ней — сопровождение.

Мурка стояла в окружении своих людей, рядом находился Грек и Костя. Она взяла Грека за рукав плаща.

— Дай закурить, свои забыла! — Затянулась, и злобно бросила: — Нам выкатили ультиматум! Эта с-сука все знает! И про Волгоград, и про Питер! И вообще все! — Передала веер фотографий Греку. — Любуйся! Вот как надо работать!

На одной из них красовался Грек, позади него — рекламный щит казино «Лас Вегас». На другой — Мессалина, за столом ужинающая с Седым. Атамбай запечатлен выходящим из номера гостиницы — с портфелем. Грек вопросительно смотрел на Мурку.

— Это Филя, пьяная гнида! Теперь волгоградский канал закрыт! Понял, что делается!? Обложили нас, Грек, обложили!

— Я порву его на куски! — Грек был взбешен от просмотра и сжимал кулаки.

— Поздно Рита! Его порвали свои! Перед кончиной он и раскололся, говнюк! — её гневное лицо горело и подрагивало правое веко. — Ну, поехали, чего торчать здесь!

Диспетчер объявил о транзитной посадке лайнера, следующего во Франкфурт. Надсадно ревели самолетные двигатели. Мурка загрузилась в мерседес и включила «Сулико».

23

Салон самолета оказался на половину пуст. Видно было в иллюминатор, как откатили трап, уехал аэропортовский автобус, как провожающие издалека махали улетающим и как в нарушение инструкций коровы щипали траву на поле, а козы грызли на деревьях кору. Городская делегация из семи человек расселась на свободных местах и приготовилась к дальнему перелету. Аким с исполняющей обязанности начальника городского финансового отдела Жанат Мухаметкызы Сайдулиновой выбрали место подальше от крыла, чтобы увеличить обзор. Козыбаев разделся, пиджак и куртку положил на соседнее кресло, откинулся на спинку, вытянул ноги и пристегнул ремень.

Самолет несся по взлетной полосе и, набрав скорость, оторвался от земли. Сильно закладывало уши, Козыбаев открывал рот, справляясь с неприятными ощущениями. Рядом Жанат Мухамет-кызы делала то же самое, задрав нос — лайнер стремительно набирал высоту. Внизу — уменьшались в размерах здания, люди превращались в мурашей, в черные точки, на лентах автомобильных дорог ползли крошечные игрушки машин.

— Летим. — удовлетворенно отметил аким, доставая из портфеля кипу прикупленных в аэропорту газет. — Наконец-то городские проблемы позади, можно немного расслабиться. А, Жанат?

Соседка задернула шторку и отвернулась от иллюминатора.

— Там так крылья болтаются — смотреть страшно. Кажется они отвалятся.

Козыбаев успокоил:

— Не обращай внимания. Не думай о плохом. — а сам опасливо и незаметно покосился на шторину. Кто знает эту авиатехнику…

Поговорили немного ни о чем, и Жанат начала зевать, клевать носом, в меру сил поборолась со сном и стала устраиваться отдыхать.

Аким открыл городскую газету, бегло пробежал по заглавиям, по текстам, везде упоминалось его имя: журналисты искусно льстили, в нужном месте — замалчивали, в нужном месте — превозносили и правильно расставляли акценты, и удовлетворенно отложил в сторону. В центральной прессе главным стоял вопрос о войне в Ираке. Блицкриг янков не удался, теперь это было окончательно ясно. Народ Ирака не побежал востроженно сдаваться, как планировалось заокеанскими ястребами, наоборот, тяжелые бои развернулись за каждый населенный пункт. Десятки ракет с подводных лодок в Персидском заливе падали на Багдад, сотни бомбардировщиков с авианосцев сбрасывали смертельные грузы на стратегические объекты Саддама Хусейна. С обеих сторон лилась сплошная деза, толком ничего нельзя понять. Но американцы уже запросили финансовую помощь от сената — это факт. Сейчас все рассуждали о том, что важнее для них: нефть или борьба с терроризмом. Имелось ли действительно оружие массового поражения в Ираке, если да — то, какое. И не является ли аргумент об ОМУ всего лишь ширмой для оправдания оккупации свободной страны. Уверения штатовских политиков о том, что война началась ради освобождения иракского народа от тирании авторитарного режима — никем всерьез не принимались. Заурядный пропагандистский трюк. Но в качестве побочной цели — вполне может быть. И даже наверняка. Главная же цель — остановить наметившийся спад производства в своей стране, взять под контроль мировые запасы углеводородного сырья, которые уплывали из-под носа американских компаний. Нефть сыграла одну из главных ролей в отказе Германии, Франции и России, имевших свою долю в этом пироге — участвовать в бойне. В случае падения режима Хусейна Москва теряла около восьми миллиардов долларов долгов, которые, естественно, новый режим ей бы не возвратил. Немыслимо огромный человеческими ресурсами Китай, зависимый от американской инвестиционной иглы, тоже осторожно заявил о своей антивоенной позиции, настолько осторожно, что ни в коей мере не высовывался вперед Франции, России и Германии.

Официальная позиция Казахстана была для Козыбаева несколько размывчата и туманна, хотя Астана и явно поддерживала Москву, может быть, в том числе, и из-за соперничества в регионе: в противовес Ташкенту, одобрившему нападение на Ирак.

Козыбаев посмотрел на и.о. начальника финансового отдела, прислушался, как она легонько похрапывает, и тоже прикрыл глаза.

В военной кутерьме политики и генералы меньше и меньше ссылаются на одиннадцатое сентября 2001 года, когда погибли близнецы-небоскребы в Нью-Йорке. Забыли имя первого врага США Бен-Ладена, так и не пойманного спецслужбами сильнейшей страны мира. А стоило задуматься: ни это ли есть цель кровавого мусульманина — расколоть мир на правоверных и кяфиров, спровоцировать войну и потирать от удовольствия руки где-нибудь в горах Пакистана? А в жарких углях кровавых конфликтов ковать новых членов Аль-Кайеды, новых шахидов, которых теперь тысячи — готовых умереть за идеи ислама? Тогда цель почти достигнута: при умелой пропаганде можно преподнести войны в Афганистане и Ираке как новый поход крестоносцев. В том, что пропагандисты Бен-Ладена хлеб ели не зря — сомневаться не приходилось: сеть религиозных террористических организаций, как спрут, опутала Землю.

Козыбаев приоткрыл один глаз — стюардесса разносила напитки. Взял стаканчик, опрокинул в себя, и снова прилег, во рту несколько ослаб неприятный запах от лука, съеденного с шашлыком до отлета.

Газеты пестрели снимками протестующего люда как по всему миру, так и в самих Штатах. Но как-то министр обороны Доналд Рамсфелд заметил, что выступления эти не имеют никакого значения. Какую же тогда демократию собираются строить в Ираке мистеры, если даже у них самих волеизлияние народа, (пусть и части его) — не стало иметь никакого значения! Что происходит в Америке? И нельзя ли этот крен назвать началом тоталитарного правления режима Буша? Сейчас и в Америке опасно открыто высказывать оппозиционную точку зрения, обвинят в отсутствии патриотизма! Уже журналиста отлучили от работы только за то, что дал интервью иракским СМИ и рассказал правду, не помогло даже публичное раскаянье! Раскаянье американского журналиста — за правду!

Самолет вдруг задрожал, замолчал левый двигатель, а правый взвыл — работая вразнос. Жутко болтались крылья, не выдерживая нагрузки, и — с треском отвалился конец левого крыла, алюминиевая обшивка со скрежетом стала расползаться на глазах застывших от ужаса людей.

Началась паника, выли женщины и дети, самолет заваливался на поврежденное крыло и уходил в пике, стремительно теряя высоту. Двигатель загорелся, видно было, как пламя вырывалось из него и трепалось на уплотненном воздухе, черный дым шлейфом клубился позади лайнера. Посыпалась на пол посуда, вдребезги разлетались фарфоровые чашки и стеклянные стаканы, что-то хрипело в динамиках, стюардессы ещё удерживались на ногах, но готовы были кубарем катиться вниз, к кабине пилотов и разбиться.

Самолет падал почти в штопоре. И вдруг за бортом появился американский истребитель. Он сделал один круг, второй, и когда заходил на третий — пассажиры увидели улыбающегося летчика, отогнувшего большой палец, указывая им в землю, жест, которым древние римляне приговаривали гладиаторов к смерти. Летчик приподнял шлемофон, и оказалось — что это не истребитель, а летающая тарелка, нет, сказочный летательный аппарат, и не летчик в ней сидел, а зеленое существо с поясом шахидов на талии. Инопланетянин-камикадзе брал разгон, чтобы протаранить авиалайнер и погибнуть вместе с ним. Тогда получил бы искупление грехов от своего Бога на далекой звезде, и попал бы в рай на Земле. Откуда знать ему, чужому — что и на Земле рая на всех не хватает! Но он был истинно верующим — и стремительно несся к смерти!

Самолет дрогнул и раскололся пополам, половинки, кувыркаясь и теряя выпадающих людей — падали на Землю, туда, где мифический рай инопланетянам. И аким выпал из кресла, на немыслимой скорости задыхался и бултыхал конечностями в плотном воздухе. От ужаса он орал и закрывал залитые слезами глаза. Толчок!

— Господин! А, господин! — Козыбаева толкали в грудь. — Господин! Уберите ноги с прохода!

Открыл заплаканные глаза — стюардесса разносила обед. Что это?! Проклятье! Опять тот самый сон, который мучает его в самолетах! Один и тот же сон много лет! Назад придется ехать поездом, пароходом, машиной, на верблюдах, черт возьми, на ослах! Только не самолетом! Нет! Это было в последний раз!

Он убрал ноги, освободил проход и посмотрел на Жанат. Она до сих пор тихонько похрапывала, свесив голову на грудь. Пришлось её растолкать к обеду, или вернее к ужину, за бортом было темно. Давали румяных цыплят табака, сыр с колбасой, кофе, булочки и по одному яйцу. Вполне хватало заморить червячка и убить полчаса остановившегося времени. Козыбаев с Жанат не спеша поели, прибрали крошки и сдали посуду.

Затем Козыбаев сходил в туалет, потолкался в очереди, ополоснул лицо, чтобы не спать и вернулся на свое место.

— Жанат Мухамет-кызы, ты перед отъездом — с комиссией проверяла областную больницу. С результатами я ознакомился, а забыл спросить, как там «Ынтымак LTD», достраивает объект? Когда я к ним заезжал — работ оставалось немного.

— Почти закончили. Сейчас завозят оборудование. — Жанат широко зевнула и смущенно прикрыла рот салфеткой. Её опять начинало клонить ко сну. — Красивую пристройку сделали, просторную, светлую.

— Да. Эта фирма для нас находка. Правда, инцидент вышел с наркотиком, дело тут темное… Не верится мне, что Муратидзе имеет к нему отношение. Видела, какие у неё честные глаза? — засмеялся аким. — Скорее всего, действительно, за спиной фирмы действовали полицейские, и запугали экспедитора. Это очень удобно! Ну, наверное, и Мурка эта не без греха? А кто сейчас без греха? Ай! Прокуратура с КНБ разберутся. Главное для нас, чтобы вкладывали деньги в экономику, строили, развивали инфраструктуру, открывали новые предприятия и платили налоги.

Козыбаев говорил, а Жанат была далеко, он с сожалением посмотрел на её подрагивающие веки и снова достал газеты.

Опять какой-то туман. Будут строить атомную станцию на Балхаше, или нет? Информация противоречивая, а правительство молчит. Наверное будут, не смотря на протесты зеленых. Мало значит, было Семипалатинска. Тысяча лет пройдет, а земля останется негодной. Срок службы атомной станции — двадцать, тридцать лет. Потом тысячелетиями необходимо за ней присматривать, держать штат, охрану и прочее. В чем же выгода? Выгода сиюминутная, она имеется, если не заботиться о будущем. Ну, хорошо, построили станцию, энергии избыток, вокруг понаделали заводов, фабрик, промышленность развивается, сокращается безработица, увеличивается уровень жизни. Через тридцать лет что делать? Куда девать созданную инфраструктуру? Закончится энергия, нужны будут деньги на захоронение отходов, на консервацию станции, на выплату пенсий, на зарплату, остановятся заводы и фабрики. Строить новую атомную? При таком коротком сроке службы вскоре можно будет всю страну изгадить радиоактивными экскриментами.

А правительство молчит. Туман, туман… Туман или дым? Нет — дым. Где то загорелась электропроводка, едкий, удушающий дым стелился по самолету, начиналась паника. Громко завыли женщины, дети…

Козыбаев вздрогнул и испуганно открыл глаза. Пассажиры занимались кто чем: читали, переговаривались, шутили, спали, в туалете украдкой курили. Да что же это такое!? Проклятые часы, стрелки умерли на половине девятого!

Он встряхнул часы, прислушался — работали исправно. Половина девятого. Встал, постоял, сделал два приседания и снова сел.

Лучше всего путешествовать на машине. Смотришь в окошко, изучаешь природу, любуешься ландшафтами — наслаждаешься. Захотел остановиться — остановился, захотел поехать — поехал. Конечно, и там случаются неприятности, но там все же ты на земле.

— Внимание! Внимание пассажирам! Самолет захвачен, всем оставаться на местах! — донеслось тревожное до Козыбаева.

«Ну вот! Опять начинается!»

Устало вытер жирную пленку с лица и открыл глаза. В нескольких шагах от него, расставив ноги, стоял мужчина азиат, за поясом торчал нож, в руке зажал гранату. Был он в сером костюме, на вид лет тридцати, с усами, опускающимися ниже рта, с родинкой возле носа. Граната черным блеском притягивала взгляды пассажиров и стюардесс.

— С места не вставать! Не переговариваться! — он оглянулся к стюардессам. — Вызовите пилотов! Я сказал вызвать пилотов! Быстро!

Вскоре из кабины выбрался командир корабля в синей форме при галунах.

— Стоять! Не приближаться! Взорву самолет! — террорист вытянул волосатую руку и потряс гранатой. — Курс на Багдад! Если не хотите умереть — меняйте курс!

Командир мягко возразил, стараясь не делать резких движений.

— Там война. Американцы закрыли небо над Ираком.

— Прорвемся! Меняйте курс!

— Послушайте, не горячитесь. Мы повернем куда скажете, но какой резон умирать от американской ракеты?

— Не рассуждать! — террорист яростно рванул чеку гранаты. — Я сказал! Менять курс! На Багдад! Быстро!

Командир послушно попятился назад. Через несколько минут лайнер накренился, выполняя поворот.

Тихо всхлипывали женщины и дети на местах, ревела Жанат, кусая губы, схватившись за ногу акима и забыв субординацию. Кто-то просился в туалет, ему приказали мочиться под себя, в передних рядах проснулся грудной ребенок и долго, безутешно плакал, пока мать не сжалилась и, оголив белую набухшую сиську, не сунула ему в рот.

Козыбаев врос в кресло. Граната привораживала, гипнотизировала. Чека выдернута. Сколько пройдет времени до взрыва, если её бросить? Пять секунд. А сколько он сможет вот так держать её? Пока не устанет рука. Потом можно осторожно переложить в другую. Смертник попытался выровнять застывшие ноги и повернуть онемевшую шею.

— Сидеть! Не двигаться! Взорву!

По динамикам объявили, что самолет летит в Багдад, просили соблюдать спокойствие и выдержку. Через полтора часа они приблизятся к границе Ирака, за бортом температура такая-то, в Ираке такая-то.

Явственно проявился контур зеленого человечка с поясом шахидов — на летающей тарелке. И образ американского летчика, большим пальцем тыкающего в землю.

Зеленый человечек чиркнул зажигалкой и закурил, управляясь одной рукой, во второй была зажата их общая смерть. Так странно! Стоит ему разжать пальцы, и сотня человек отправится в преисподнюю. Да нет там ничего! Ни рая, ни ада! Пустота! И пустоты нет, потому, что нет там сознания! А человечек этот не был ни наглым, вопреки сложившемуся образу из прессы, ни развязным, ни болтливым, ни обкуренным и ни пьяным. Он был решительным. Он собрался воевать с янки. Или погибнуть в самолете и искать лучшей доли в иных мирах. Необходимо совершить святое дело, угодить Всевышнему: отобрать жизни у других людей. А есть ли цена этих жизней? Он мог бы погибнуть сам, разжав кулак — одна цена. И произвести умножение жизней на сто — а цена та же. И средство достижения цели одно на всех: маленькая, но увесистая железная штучка. Да зачем Всевышнему эти жизни, если именно Он их и подарил! Говорят ведь — дареное не дарят?! А может, все сложнее? Не Всевышнему жизни нужны, а Дьяволу? Один дарит, другой — отбирает. Кому тогда служит зеленый человечек? Он искренен в заблуждениях, он истинно верующий, он хочет забрать с собой сто человек. В рай, или ад? В пустоту! В ничто! В безмолвие! В ледяную невесомость!

Козыбаев видел, как затягивается сигаретой человечек, как, сузив глазки, быстро шнырял ими по сторонам, готовый на все. И дождавшись, когда он в очередной раз заглотил порцию дыма — не помня себя — ринулся на него. Доли секунды растянулись в вечность. Он смотрел на себя со стороны — как в фильме с пониженной скоростью: перебирали шаг и спотыкались ватные ноги, безумно медленно руки тянулись к руке с гранатой. И в мгновение время приобрело естественное свойство. Козыбаев со всей силы удерживал сжатым кулак террориста, а тот, выронив сигарету, свободной рукой испуганно и истерично тыкал его ножом в живот, в ребра, в бедро, в грудную клетку. А он что есть мочи рвал попавшееся ухо шахида зубами, кромсал его — отвратительное, полуоторванное и кровавое. И подскочили наконец другие мужчины, опомнившиеся и осознавшие момент, и вырвали окрашенный красным нож, и заломили свободную руку, а ту, что с гранатой, помогая Козыбаеву — перетянули, перемотали подвернувшимся скотчем так, что бы шахид не разжал кулак со смертью. Камикадзе жалобно выл, стонал, яростно метался, не в состоянии справиться с навалившимися мужиками, откушенное, почти оторванное ухо болталось, обильно брызгая кровью.

Козыбаева перевязывали стюардессы. Жанат, члены делегации, командир лайнера склонялись над ним в благодарности. А через сорок минут подлетали к пункту назначения. Во Франкфурте встречали скорая помощь, полиция, военные, журналисты. Раненого отправили в госпиталь, террориста — с замотанным в скотч кулаком, с зажатой гранатой — толкнули в фургон спецслужб Германии и с сиренами увезли.

24

Самое сложное в этом мероприятии было — переплыть Пяндж и проскочить незамеченными сквозь посты российской пограничной дивизии. Через реку переправились ночью, а с пограничниками оказалось сложнее, они давно научились разгадывать хитрости контрабандистов, боевиков из религиозных движений, талибов, беженцев. И, тем не менее, опытный проводник провел группу без единой стычки. Почихан лично хотел убедиться в надежности маршрута по горным тропам, убедиться, чем этот маршрут выгоднее остальных. Слишком важным и ответственным будет груз, не хотелось рисковать.

Когда благополучно миновали российские кордоны, в Таджикистане, высоко в горах — ждал новый проводник, горячая еда и лошади. Последнее обстоятельство оказалось кстати: Почихан подвернул на переправе ногу, каждый шаг давался с болью. На лошадях они взбирались выше и выше, под облака, задыхаясь разреженным воздухом, часто останавливаясь на привалы. Даже орлы здесь редкость. Вокруг — немыслимо объемная, не сравнимая ни с чем красота, нетронутость и непорочность. Черные скалы в снежной оправе тысячелетиями гранились дождями, ветром и солнцем. Природа создала шедевры ювелирного искусства циклопических масштабов. Очень часто лошадей вели под узду: звериная тропа пролегала по кромке бездонной пропасти. Оступишься — и до-олго падать в свободном полете!

Иногда приходилось спускаться к подножию, к редким соснам, к ореховым рощам, к долинам, в которых — на сколько доставало зрения — алели тюльпаны, а еще ниже — маки. В свернутых зеленых листочках тюльпанов серебрилась влага, утренняя роса, и путники, припадая к земле, губами стряхивали её в рот. Переходили стремительные и многочисленные горные речушки, звонкие, чистые, наполненные маринкой, петляющие среди валунов — и снова устремлялись ввысь — на встречу кекликам, архарам и снежным барсам.

Почихан ехал за проводником, следом сын Камалбек и двое слуг. На зеленом лугу Почихан остановился и спешился, за ним остальные. Выбрали место, расстелили платки и упали на колени совершить утренний намаз. Стреноженные лошади паслись рядом.

— О, Алла, бесмилля… — Почихан шепотом читал суру «Фатиха» из Корана, то истово простираясь на земле, то так же истово отдавая поклоны, сложив ладони перед собой, и восхваляя Аллаха, Его величие и всемогущество. Остальные делали то же самое.

После этого пили чай с сыром, жевали подкопченную баранину с лепешками. Костерок из веток боярышника весело трещал, белый дым поднимался струйкой, не тронутой ветром.

— Смотри, отец! — отложив кружку, тревожно сказал Камалбек.

Далеко-далеко, ничтожными точками, по саю ехали всадники. Только Камалбек, с его молодым острым зрением, мог их заметить. Почихан достал бинокль и долго изучал неизвестных.

— Они вооружены.

— Может быть, чабаны? Или охотники?

— Может. Нам не нужно встречаться. Уходим!

Быстро собрались, слуги затушили костер, Почихан подтянул сбрую, волоча поврежденную ногу, и влез на лошадь.

— Живо, живо! Они видели дым и направляются к нам!

Опять дорожка повела вверх, теряясь в зарослях колючей ежевики. Иногда на крутых склонах, когда плоские камни сыпались из-под копыт, и лошади, спотыкаясь, готовы были сорваться в тартарары — наездники опасливо вынимали ноги из стремян. Так в случае чего можно успеть выпрыгнуть из седла.

Они то ехали, то шли, а неизвестные не отставали. Надолго терялись с глаз, пропадали, и тогда Почихан облегченно вздыхал, но затем снова появлялись. Изредка с их стороны доносились далекие хлопки, вернее хлопочки — выстрелы в воздух. Но нужно идти вперед, не ввязываться в истории, не хватало только вступить в бой. Двое суток продолжалось преследование, затем они окончательно оторвались.

Через несколько дней добрались до Казахстана. На ночевку остановились в юрте семьи чабана где их ждали — в зеленой долине реки Чу. Здесь переоделись, отдохнули, поели бешбармак и напились кумысу, а утром, щедро расплатившись с хозяином, на его машине — выехали в Тараз, оттуда в Шымкент.

Точно в оговоренное время Почихан с Камалбеком постучались в знакомый кабинет.

— А-а! Наконец! — Мурка радостно поздоровалась, кроме неё здесь ни кого не было. Подняла руку и взглянула на часы. — Как добрались? Все ли благополучно?

После обмена приветствиями Почихан рассказал о приключениях, и резюмировал:

— Я не зря тратил силы, пройдя маршрут. Теперь убедился: груз надо переправлять именно таким способом. Нет ни полиции, ни пограничников, ни таможенников, ни военных. Точнее, есть, но в случае опасности товар успеваешь припрятать, а от погони уйти. Можно укрыться даже от вертолетов.

Потом Мурка выложила свои успехи.

— Пробуем получить то, что хотели. Ульбинский комбинат через о-очень высоких людей организует продажу таблеток. Но дорого. Запросили гораздо дороже, чем мы рассчитывали.

Назвала цену. Почихан морщился, жевал губу, и согласился.

— Ладно. Для начала — пусть, а дальше посмотрим.

— Таблетки в свинцовых контейнерах. Рассчитываться и принимать груз будем в Усть-Каменогорске. Детали обговорим. Ну, что? Продавцы и покупатели готовы, маршрут намечен, средства — кстати, о средствах. Возить такие суммы наличными опасно. Чего я не натерпелась, пока привезла тебе четыре миллиона! Подумай о безопасности, Почихан. Главное — о секретности. Не мне тебя учить.

Они долго говорили, то кивая друг другу, то отрицательно размахивая руками, но сходились в главном — сделка состоится.

Гостиница находилась рядом с мостом через Иртыш, в красном пятиэтажном доме, на первом этаже работал продуктовый магазин. Прежде здесь располагалось общежитие, но и тогда сдавали комнаты командировочным или даже местным — за хорошую плату, для проведения ночи с любимой. И паспорт не требовали. Номера бедные: голые стены, пошарпанная мебель, протертый линолеум, грязный туалет в конце коридора. Не пятизвездочный отель.

В четырнадцатом номере, за запертой дверью, сидели несколько мужчин, на вид обычные командировочники: вечно голодные, плохо глаженные, с серыми воротничками на рубашках и вчерашней щетиной на щеках. Двое достали большой полиэтиленовый пакет с рисунком «Marlboro», и передали другим. Те высыпали содержимое на стол.

— Всё ровно?

На столе солидной кучей лежали доллары.

— Время есть. Можете пересчитать.

— Верим. — Но все же по две пачки быстро пересчитали. — Нормально. — И в обмен на деньги ногой была подвинута тяжелая, пыльная базарная сумка.

Принимающий осмотрел товар, вынул счетчик Гейгера, проверил показания.

— С нашей стороны претензий нет. У вас?

— Какие претензии? Доллары не фальшивые? Пиши расписку!

Мужчины дружно загоготали.

— Все господа. Надеюсь, сделка не последняя.

Пожали друг другу руки и распрощались. На улице, под развесистым кленом, стояли иномарки. Пассажиры погрузились, машины разъехались в разные стороны.

25

«Въ многолюдныхъ странахъ собираютъ для волчьей охоты много народу. Цълыя волости иногда поднимаются, когда найдутъ слъдъ волка. Швейцарская хроника повъствуетъ: „Какъ только замътятъ волка, всъ должны подняться и цълая область участвуетъ въ охотъ на него до тъхъ поръ, пока его не убьютъ или не прогонятъ“. Каждый человъкъ, способный носить оружiе, былъ обязанъ приниметь участiе въ этихъ охотахъ и большинство исполняли эту обязанность съ большою готовностью».

Кошенов отложил толстый том А. Брэма и снял очки. Этой книге, отпечатанной в Санкт-Петербурге — более ста лет. Давнее увлечение зоологией не остывало с годами, Кошенов имел дома приличную библиотеку с работами видных ученых о животных, знал повадки хищников и вообще разбирался в животном мире. Кроме рыбок и попугаев с ним рядом разное время жили лиса, волк, ящерицы, черепахи и пойманный на Сыр-Дарье степной шакал.

Когда однажды случилась банальная история, как в скверном анекдоте — приехал из командировки, а у жены в постели любовник — развелся и больше с тех пор не женился. Детей не завели, так что и расстраиваться, особо не расстраивался. Зато всё внимание перенес на изучение повадок хищников, ездил на охоту и любил пострелять.

«Съ волками и медвъдями никто не долженъ заключать мира». Такъ гласитъ древнiй законъ Карла Великаго, переведенный на нъмецкiй языкъ въ сборникъ, называемомъ «Sachsenspiegel».

Мир с тех пор стал иным, особенно в последнее время, когда появилась, наконец, возможность проявить себя в условиях демократии. Люди и есть волки, только хуже. Волки не относятся к животным, с наклонностями каннибалов. Зато человек ест человека буквально на каждом шагу, как в переносном, так и в прямом смысле. Газеты пестрят и смакуют деяния серийных убийц, употребляющих человечину в пищу, газеты захлебываются собственной слюной, рассказывая о людоедах. Но и в переносном смысле не лучше. Ради собственной выгоды каждый готов съесть каждого. Как сказал кто-то там — весь мир бардак, все люди бляди.

Али Кошенович подышал на очки, протер их и снова водрузил на нос. Стало пропадать зрение, обращался в поликлинику, проверился на сахарный диабет — все в норме. Надо будет к глазнику заглянуть, что за дела на старости лет? Поправил под размер захваты за ушами, уж больно коротки, одно неудобство. Но вдобавок ко всему начал ещё и глохнуть. Всего за месяц потерял слух настолько, что хоть слуховое устройство покупай. Эх, врачи… К бабке, что ли сходить? Говорят, апайка в Зеленой балке лечит заговорами, а переломы — конским жиром.

Да, точно сказано, весь мир бардак — все люди бляди. Особенно понятно становится это на предвыборной кампании. Даже в совковые времена, для того, чтобы победить на выборах в лидеры цеховой профсоюзной организации — приходилось спаивать активных крикунов, а на сами выборы привозить ящики с водкой. Да и вышестоящий профком одаривать приходилось за поддержку. Не разорился! Зато чистоплюй конкурент, выдвинувший прекрасную, продуманную программу — утерся. Какая разница, что те же работяги забросали потом инстанции жалобами на работу Кошенова! Дело-то сделано — стал председателем на три года! А через три года, говорил Ходжа Насреддин, или ишак сдохнет, или падишах помрет. Пусть воюют, потом это быдло снова подпоить, опять чего-нибудь прибрехать, и выскочить на второй срок.

Кошенов усмехнулся.

Эти придурки действительно верили в предвыборные слова! Больше в водку, конечно, но и в слова тоже. Вот ведь что удивительно! А теперь? Пенсионерам надо обещать повышение пенсии, работягам — увеличение зарплаты, студентам — стипендию, льготникам — льготы. И тоже вперед — на выборы! Не объяснишь ведь этой черни, что депутатских полномочий хватает разве что на собственную неприкосновенность! И то не всегда. Не скажешь ведь, что реально депутаты ни какой властью не обладают! А если скажешь — не поймут. Для них что акимат, что маслихат, все одно.

Мурка упрекает за потраченные средства на компанию. Да, не малые денежки. Но и статей расходов столько — пальцев не хватит. Всё это называется черным пиаром: добыча компромата на кандидатов, публикация в средствах информации, новейшие технологии, не брезгающие ни чем. В общем, больше грязи — лучше. Компра в любом случае хороша. Если конкурент и победит, то в дальнейшем её можно использовать для шантажа. Но Мурка умная баба, самой предложили — отказалась! И на неё инфы хватает!

На предвыборных листовках и плакатах его изображали в обнимку с волком. Любитель природы и укротитель диких зверей! А некоторые думали, что это намек на всесильных «Серых волков». Впрочем, не так уж и далеки от истины! В иных случаях действительно выгодно было подчеркнуть эту связь. А каков был волчара! Как талантлив! Стоило взять домбру и тронуть струны, садился на хвост, поднимал морду и начинал петь. На первых разах соседи сбегались от такого жуткого пения. Мир перевернулся. Звери проявляют человеческие качества, а люди звереют. И это нормально. И это справедливо. Это правильно! Человек — часть природы, а в природе жёсткий, даже жестокий отбор. Демократия допускает отсеивание слабых. Пусть называют её волчьей демократией. Зато она ближе к природе как формация.

А жалко, что волка пришлось пристрелить. От него было чему учиться. Но, не зря говорят: сколько волка не корми, все равно в лес смотрит. И когда в очередной раз тяпнул его, хозяина, за ногу — подписал себе окончательный приговор. Для начала траванули газом из баллончика, затем завернули в тряпку, вывезли за город и сонным застрелили. Жалко. Хотя — закон природы, он оказался слабее.

Для истребленiя волковъ годны всъ средства: порохъ и свинецъ, точно такъ какъ и коварно отравленная приманка, силки и ловушки и даже простая дубина. Большинство волковъ умираютъ отъ стрихнина. Когда зимой пищи волкамъ не хватаетъ, то приготовляютъ отравленную приманку. Съ убитой или околъвшей овцы снимаютъ осторожно шкуру, дълают надръзы въ мясе и туда всыпаютъ ядъ, затъмъ шкура опять напяливается и эту овцу кидаютъ на тропинку, по которой обыкновенно ходятъ волки. Ни один волкъ не наъдается досыта этимъ отравленнымъ животным, такъ какъ онъ скоро чувствуетъ дъйствие яда и немного спустя околъваетъ. Этот способъ отравленiя волковъ даетъ наилучшiй результатъ.

Кошенов отложил книгу, посмотрел на настенные часы и свистнул. Опаздывал на сессию маслихата, где опять собираются рассматривать вопрос о торговле наркотиками и заслушивать полицейское руководство. Ну, наркота, так наркота. Можно и выступить, заклеймить, так сказать, позором. А если разобраться — что наркота? Обычный отсев слабых. Ну, не от наркотиков сдохли бы, так от простуды, от алкоголизма, от свинки, что ли… Какая разница! Слабый, он и есть слабый!

Он заправил сорочку в брюки, застегнул молнию и затянул ремень. Уверенно справился с галстуком, накинул куртку и бегом, бегом — в гараж.

Когда вошел в зал заседаний и сел на ближайшее кресло, начальник штаба полиции заканчивал выступление. А председательствующий в президиуме, увидев Кошенова, глазами показал, чтоб готовился. Когда дали слово, Кошенов вышел к трибуне, прочистил горло, разложил листочки с записями и постучал ногтем по микрофону.

— Господа! Наша депутатская комиссия имеет определенные успехи в борьбе с постыдным явлением — наркоманией. В свете требований, выдвигаемых президентом страны, мы провели мониторинг школ и высших учебных заведений на вопрос потребления наркотиков молодежью. Дело, конечно, складывается не лучшим образом, но нас радует факт, что наша область не является первой в этом позорном ряду.

Кошенов глянул в зал. Присутствующие переговаривались, откровенно зевали, наблюдали в окно за работой экскаватора, который натужно копал яму в связи с протечкой водопроводной трубы прямо у окон маслихата. Иногда он замолкал, и в зале становилось тихо, а потом вновь напрягался, выпуская черный дым из глушителя. Кошенов подвинул ближе микрофон и повысил голос, так как плохо слышал самого себя.

— А если брать такие страны как Польша, и особенно Голландия — то мы далеко отстаем. Менталитет нашего народа не позволяет, и не позволит широко распространиться наркомании. Сама сущность этого явления чужда нашему народу. Однако я должен отметить: молодежь развращена и распущена. В одной школе мы наткнулись на учеников, курящих в туалете анашу. В другой — на пришкольной территории валялись шприцы и ампулы от морфина. Директорам школ объявлены выговоры, а надо с работы снимать!

Али Кошенович гневно выкинул руку вперед и погрозил кому-то пальцем. Затем еще несколько минут приводил факты, совестил руководство и наконец отправился на место. Председательствующий вяло вызвал следующего оратора.

26

Где-то в темноте струилась вода из трубы, тонким слоем заливая пол в помещении и стекая в подвал. Человек с бульканьем и чавканьем передвинул ноги по жидкой грязи, по воде и остановился, замер у разбитого проема дверей.

Ночь выдалась тихая, темная, только далеко, возле ворот, светились желтым окна в сторожке и чуть слышались переговоры охранников. За бетонным забором, на огромной территории бывшего стройтреста, брошены еще с советских времен немыслимых размеров трубы, ржавые стальные конструкции неизвестного назначения, гигантские балки, останки кабин кразов и мазов, поразрушенные строения, ангары с изодранной обшивкой, прогнившие емкости для извести и много всякой всячины великанских объемов.

Человек выбрался из развалин и пригибаясь, от ангара к ангару, пробежал полсотни метров по развороченной территории. Остановился, прислушался, всматриваясь в темноту, пробежал ещё немного. Очень хотелось закурить, вынул пачку сигарет, подумал, и положил назад. Он крался вперед, к огромному складу, виднеющемуся в отдалении. Двое охранников, делая обход, прошли неподалеку, почти рядом.

— Черт! Ну и темень сегодня! Свети влево, Костя. Ага, сюда. Видишь? Следы!

— Ну и что? Мало тут следов?

— Не-е… Эти, вон, влажные. Свежие.

— Свежие? Хм… Не вижу, что свежие. Обыкновенные. Показалось тебе.

— Да вот же! Дай фонарь! Видишь? Мокрые ещё, грязь внутри?

Он пригнулся и пощупал грязь, перетирая её пальцами.

— Дождик вечером моросил, вот и грязь.

— Может, и дождик… Но вокруг-то сухо?

— Да ладно, Пинкертон. Если бы дождя не было… Хотя, давай глянем вокруг на всякий случай.

Они вытащили пистолеты и углубились в дебри металлоконструкций, покружили, пошли назад. Человек затаился за вентиляционным кожухом.

— Говорил — показалось? А ты, свежие, свежие… — ворчали в темноте.

— Мне — что? Ты, Костя, сам начальник. Я ведь лучше хотел.

— Молодец, молодец. Хвалю. Отмечу твое рвение.

Люди отдалялись, разговор утихал. Мужчина некоторое время переждал, сделал перебежку в десяток шагов, опять переждал, осмотрелся — опять перебежка в десяток шагов. Так добрался до интересующего объекта. Но подходить вплотную опасно — склад освещался прожекторами, лучи слепили со сторожки и с высоковольтных опор. Находясь в тени, на расстоянии, мужчина продвигался вдоль стен, высматривая лазейку, и ничего не находил, все было тщательно заварено, заложено, забетонировано. На углу — приделана пожарная лестница, обрезанная, правда, от земли метров на пять-семь выше, и на эту сторону лучи не падали.

Человек раскрутил с себя веревку с крюком, прицелился, бросил крюк на лестницу. Негромкий стук — и крючок надежно зацепился за нижнюю ступеньку. Он подскочил к стене и по веревке проворно добрался до лестницы, по ней — торопливо на крышу. Сырая от вечернего дождя крыша — покрыта толью и залита гудроном, человек пробежал по ней и юркнул в дверцу, очутился в складе. Там, уже по внутренним металлическим лестницам — спустился сначала на смотровую площадку, затем на площадку мостового крана, оттуда на землю. В складе было совершенно тихо и еще более темно, чем на улице. Натыкаясь на ящики, контейнеры, спотыкаясь неизвестно обо что, почти на ощупь приблизился к мешкам, наполненным баритовым порошком, закатил рукав и углубился в него по самое плечо.

И в это время ворота застучали, загремели, снаружи снимали замки, послышался приглушенный разговор. Человек стремглав бросился назад, в несколько секунд оказавшись под крышей. Ворота отворились, зашарили по углам фонари. С высоты голоса слышались плохо.

— Вы, Клеопатра Алексеевна… зря… четырежды говорил… как прикажете… само собой…

— Костя, ты отвечаешь… а ещё… глухой…? Я же ясно слышала! — повысился голос.

— Крысы наверное! Тут их знаете сколько?

— Головой отвечаешь! Вместе с завскладом! Слышали? Оба!

— Конечно! Само собой!

Человек на смотровой площадке, в темноте нечаянно задел забытый рабочими рожковый ключ, он звякнул и с высоты полетел под ноги говорящим, громко шлепнулся на землю и скользнул под двадцатитонный контейнер.

— Что это!? А говорил крысы!

Лучики фонарей зарыскали по верху: по мостовому крану, по крыше, по вентиляционным сооружениям, по балкам.

— Вон он!

— Стой, падла! Стрелять буду!

В одно мгновение мужчина вылетел на крышу, бросился к пожарной лестнице, оттуда, обжигая руки, по веревке на землю. А охрана мчалась со сторожки и с самого склада, лязгали затворы пистолетов и автоматов. Беглец добежал до полуразрушенных строений, ржавых металлоконструкций и затерялся в них. За ним следом подлетели охранники.

— Цепью давай, цепью! Не уйдет!

— Братаны! Заглядывайте в каждую дыру! В каждую яму!

— Вон там мелькнул!

Выстрел! Ещё один!

— Стой, падла! Хуже будет!

— Щас, щас я его в журню отправлю!

Молния и гром — короткая очередь из АКМ.

— Налево, Костя! Налево!

— Окружай!

— Острожно! Под свои стволы лезешь, дурак!

— А-а! Ногу! Колено! Ударил, ч-черт!

Увертываясь, извиваясь, человек подлетел к бетонному забору, встал на торчащий железный костыль и перекинул тело за ограду. Преследователи находились еще в дебрях металлолома и развалин, но в последний момент пуля цокнула рядом с беглецом, отколов бетонную крошку и больно рассекла щеку.

Он скакал по буеракам, по разбросанным кучкам мусора, по стеклянному лому, бежал к оврагу, где спрятана была машина. Кубарем скатился к колесам, распахнул дверь и, заведя двигатель — с ревом сорвался с места.

Преследователи остались позади, человек достал носовой платок, и одной рукой удерживая руль, вытер кровь с раненой щеки.

— Ну, Ромейко, ты даешь! Врюхался в приключение!

Жигули неслась по дороге в город, Ромейко скосился в зеркало — издалека фарили две машины, переключались с ближнего на дальний. Он прибавил газу.

— Выручай, старушка!

Жигуль выл от напряжения, гремели не отрегулированные клапана и растянутый ремень, поршневые перегородки готовы были разрушиться.

— Жми родная! До поста дотяни, а там разберемся!

Сзади, не переставая, семафорили.

— Хорошо, хоть номера додумался снять! — он опять вытер кровь со щеки, сбегающую на шею, на живот. Машина выдала все ресурсы, больше выжать из неё ничего нельзя. — Ещё немного! Не подведи!

Впереди показался ярко освещенный пост ГАИ. Ромейко подлетел к нему и со всего маху ударил по тормозам. Его кинуло на руль, в следующую секунду он завернул в бок и приткнул машину у входа в пост. Оттуда вынесло знакомого гаишника.

— Это ты, капитан? Пьяный, что ли? Куда гонишь?

Видно было, как вдалеке преследователи остановились, завернули обратно и, мерцая задними фонарями, исчезли в темени.

— Нашел пьющего! Я одиннадцать лет, как бросил! Забыл?

— Да ты в крови весь! Что случилось?

— Ерунда! Щеку сучком распорол! Повезло, мог бы и в глаз попасть!

А на базе спешно собирали и увозили оружие, опасаясь визита полиции. Больше других метался Костя. Муратидзе дала необходимые распоряжения, вызвала по телефону Грека, и в сопровождении телохранителей — укатила.

27

Весна буйствовала зеленью, но холода долго не отпускали. Ученые мира трубили об ущербе, наносимом природе деятельностью человека, о глобальном потеплении — а в Шымкенте обыватели бурчали о необычно прохладной весне. В середине апреля люди еще не вылезли из теплых курток и плащей, из свитеров и пуловеров. И опять синоптики обещали заморозки на севере страны до двадцати градусов мороза, а на юге — до пяти. И хоть сами по себе заморозки весной не редкость, и урожаи гибли, но все же не южная это погода, считали обыватели.

Атамбай ёжился под навесом в ожидании чая, а женщины рядом валяли пирожки и швыряли их в масло, на горячую сковороду. Белое тесто взбухало, рыжело, золотилось и испускало дымный аромат. Пирожки с картошкой, покрытые свежей корочкой, горячие, сочные — вещь. Еще вкусны беляши, такие же свежие и сочные, но их Атамбай покупал редко, неизвестно какое мясо, какой фарш в уличных условиях туда закладывается. Не так давно пресса сообщала об узбекском каннибале, профессоре из Самарканда, или Бухары, который убивал людей, перекручивал их на фарш и продавал в виде шашлыка. Говорят, попадают в фарш и ишаки, и собаки, и кошки. Бр-р!

Когда пирожки прожарились и их подали с чаем, к Атамбаю за стоячий столик подошла Мурка. Сбросила сумочку с плеча, навесила на приваренный железный крюк.

— Смотрю — Атамбай, не Атамбай…

— Здравствуйте, Клеопатра Алексеевна.

— Привет. Всегда завтракаешь в такой непринужденной обстановке?

— Люблю пирожки. А ем их в одном месте, здесь.

— Понятно. Про вчерашнее слышал?

— Имеете в виду стрелялки? Слышал. Грек сообщил.

Мурка взяла с тарелки Атамбая пирожок и запустила в него зубы.

— М-да. Ехал Грека через реку. — сказала она, жуя. — Сунул Грека в реку руку. Ну, что он рассказал?

— Да что? Стреляли на складе… Кто-то проник на территорию. Шпана наверное? Или есть другие предположения?

— Подозреваю одного типа. Знаешь кого?

— Не-а.

— Бывшего полицейского. Ромейко.

— Зачем это ему? Мстит, что без работы остался? Его бы и так выгнали. На юге в силовых структурах русских не любят. Их можно по пальцам пересчитать.

— Это только мои предположения. А зачем? Может и мстит. Но я думаю из гордости. Как ни крути, а профессионал он тот ещё. Тертый спец!

— Хорошо. Допустим — он. Чем нам это грозит? — Атамбай начал второй пирожок, и ещё один подложил Мурке. — Все ещё роет дело с наркотой? Не осталось ни одного свидетеля, только три камазиста. А те ничего не скажут — потому, что не знают. Все чисто.

— Поэтому и роет, что чисто. Доказуха нужна. Официально-то мы можем и послать его, теперь не на службе. А неофициально… Будет вот так гнилить, пока не подстрелят. Ладно. Что там с латышами?

— Ничего. Нормально. Выполняем контракт.

— Знаю, знаю.

— Есть возможность увеличить поставки. Мне с Узбекистана звонили, предлагают свой хлопок.

— О-о! — замахала руками Мурка. — Ты что, погнал, Атамбай? Первый раз с узбеками работаешь? Ну, съезди ещё раз, пообщайся с таможней, с ментами, с налоговой. Это же Казахстан начала девяностых! Лучше с папуасами, с неграми, с кем угодно, только не с Каримовым!

— Да я так, к слову.

— Угу. К слову. Мне вот к слову на ящик из Нигерии опять электронка пришла. Прикинь? Черномазые какой уже раз предлагают обналичить пять миллионов баксов. Ха-ха-ха! — внезапно развеселилась. — Якобы у одного придурка дедушка — совладелец алмазных разработок. Ну и, юридические заморочки таковы, что для получения внучком денежек — их необходимо переслать на счет заграничной компании, или частного лица, и обналичить. За услугу предлагают десять процентов от суммы. Лафа да? В одном беда: у потенциально богатенького буратины, у внучка — нет средств на оформление процедуры, всего-то сотни-другой долларов. И я должна их послать. Прикинь? Смешит наивная настойчивость, или настойчивая наивность — с какой черножопые записывают меня в лохи. С постоянством восхода и заката я освобождаю почту от таких коммерческих предложений. Тебе не присылают?

— Кажется, из Берега Слоновой Кости, что-то было. Содержание примерно то же. Папа-бизнесмен внезапно умер, а дочь с мамой не могут получить наследство. Балабаны из Африки.

— Ну. Не знаю, почему облюбовали мой ящик?

Они дожевали пирожки, вытерли жирные пальцы нарезанными салфетками и поднялись. Атамбай вынул из кармана мелочь и рассчитался с официанткой, пожилой некрасивой казашкой. Мурка махнула телохранителям в машине, чтоб ехали без неё, а сама решила пройтись до офиса с Атамбаем. Один из охранников вылез и на расстоянии нескольких шагов тронулся следом. Утренний Шымкент наполнялся людьми, в районе МКТУ сновало много студентов.

— Вот что, Атамбай. — Мурка вздохнула и полезла за сигаретой. — Если мы бортанем латышей?

— Не понял?

— Соображай! Бабки нужны срочно. Теперь понял? Предоплату за следующую партию получаем, а с товаром торопиться не будем.

Атамбай остановился.

— Да вы что!? Деньги идут перечислением, начнутся суды, арбитражи, разборки!

— Тебя волнует только это? — Мурка улыбнулась. — Не беспокойся. Наши стряпчие устроят форс-мажорные обстоятельства. Все будет грамотно.

— Клеопатра Алексеевна! Так нельзя! С Иван Иванычем до сих пор не разобрались! Думаете, нам простили? Питерские? Четырнадцать человек положили! Или зря рисовался тут Булат-Сифон?

— Ну, хватит! — Мурка внезапно рассвирепела. — Фильтруй базар! — прошипела как можно тише, оглядываясь на посторонних. — Будешь мне сцены устраивать! Советовать мне будешь! Иван Иваныч, Булат-Сифон! Или, может, глазками туда стреляешь? Защитник?

— Да причем тут!.. Неужели непонятно: если и латышей кинем — никто с нами работать не будет?!

Они застыли среди тротуара, студенты озирались на них, обходили, толкали.

— Чего торчим? Пошли! — Мурка сдвинулась, увлекая Атамбая, охранник следовал в отдалении. — Слушай сюда, бухгалтер! — прищурилась, еле сдерживаясь. — Больше никогда, понял, никогда не говори о том, чего не спрашиваю! Понял, говорю? — резко повернулась и схватила его за пуговицу. Телохранитель напрягся. Атамбай разжал губы.

— Слушаю вас.

— Я уничтожу этих Иванов Ивановичей, Булатов-Сифонов, Седых и прочих! Всех, кто возникнет на дороге! Не знаю, что такое воровские законы и понятия, и не хочу знать! Я сказала — это и есть закон!

— Латыши не воры. Обычные бизнесмены. Наша репутация зависит от того, насколько добросовестно выполним свои обязательства.

— Вздумал читать лекцию о репутации? Нужны бабки, и не важно какой ценой! Необходимо кинуть латышей — я кину, взорвать земной шар — взорву! Пущу в космос все население земли тогда, когда возникнет необходимость! И не напоминай мне об этих говнюках, Сифонах и прочих! Репутация! Ты о чем, Атамбай? Где таких слов набрался? Разве говорила я когда-нибудь о репутации? Репутацию дают деньги, а деньги бывают у тех, кто о репутации не заботится! В университете вас учили считать бабки, а надо было учить — как их делать. Что же молчал ты о репутации, когда питерских кинули?

Атамбай шел рядом, смотрел под ноги — изучая носки своих туфель.

— И теперь молчи!

Они приблизились к офису, поздоровались с дежурным и открыли дверь в кабинет Мурки. Она скинула красный плащ с плеч, и бросила на стоящую в углу вешалку.

— Давай отчеты! — приказала, усаживаясь за стол. — Продолжим!

Атамбай покопался в папочке и достал бумаги, результаты ревизии складов. Подал, присаживаясь ближе — пояснять отмеченные цифры. Она нетерпеливо ждала. Потом стала внимательно просматривать отпечатанные на компьютере листы.

— Значит, все ж таки воровал? Кому верить?! А? Атамбай! Ведь я его, козла, из дерьма вытащила! — она листала документы, разжигаясь и разжигаясь. За последнее время стала раздражительной, вспыльчивой, заводной. Мужики на фирме шептались: не трахает никто, вот и бесится. Такая яркая сука — и без кобеля. Те, кто пытались ухаживать, получали свирепый отворот, а сама симпатий ни к кому не питает. — Чем больше человеку делаешь добра, — сказала она, водя накрашенным ногтем по графам, — тем они неблагодарнее. Это надо! Смотрит так преданно, готов скушать от умиления — а за спиной хапает внаглую! Короче! Сегодня езжай на склад, нет, сейчас, и вышвырни его к чертовой матери! Чтоб духу не было!

Она распахнула сейф, достала печать, тиснула в углу, расписалась и кинула документы Атамбаю.

— Когда поступает предоплата от латышей?

— Как только отправим вагоны за первую партию, по условиям договора. Они заинтересованы в этом.

— Иди.

Атамбай собрал со стола листы и вышел. Мурка посмотрела в окно. Там, на дереве, прыгали воробьи, а на ближней ветке чистила перья горлышка.

Такой холод, где они ночуют? А зимой? Наверное забиваются по чердакам, по подъездам, по различным щелям. Или в гнездах? И в дождь? И в снег? Без крыши? А интересно, самка с самцом, в одном гнезде спят? А у многих птиц даже гнезд нет. Так, перелетная жизнь. На морозе, на ветру, под тонким слоем перьев… Хорошо, что не родилась птицей! А может, птицам даже лучше. У них нет мозгов, значит, и переживать не за что. Вон, перья дочистит, и вспорхнёт крошки искать. Беззаботная жизнь! Хотя… Они ведь тоже детей кормят, значит, имеют обязанности, жилье строят, дерутся. За что им драться?! В какой-то книге читала про галочью любовь. Странно… Птицы — любят. Раз они умеют любить, значит, умеют и ненавидеть! Может от того и дерутся. В той книге было написано, что галки сохраняют верность супругам всю жизнь. Вот тебе и птица! Но жизнь у них неустроенна, как ни крути. Хорошо, что не родилась птицей!

Горлышка взлетела, напуганная проходившим пацаненком.

Встряхивая каштановыми волосами, вошла секретарша.

— Клеопатра Алексеевна, к вам женщина.

— Кто?

— Не знаю.

— Ну, давай.

В приоткрытую дверь втиснулась молоденькая казашка с ребенком на руках, поздоровалась с порога и там же остановилась.

— Вы кто? — Мурка рассматривала посетительницу, пытаясь вспомнить лицо. Но оно ей ничего не говорило.

Та сделала пару робких шагов вперед.

— Мой муж работал у вас.

— Муж?

— Да. Алмаз его звали.

— Та-ак…

— После Нового года его в тюрьме убили.

— Кхм… Кхм… У вас ко мне, кхм, ко мне дело?

— Дело? Нет, нет дела.

— А что же? Зачем вы пришли?

— У меня нет к вам дела. Мне нечем сына кормить. — кивнула на сверток в руках.

Мурка вышла из-за стола, и медленно вышагивая, рассматривая незнакомку, склонив голову набок — приблизилась к ней. Подняла край одеяльца — внутри спал человечек с крохотным личиком, соска лежала рядом с подбородком.

— Как зовут?

— Как отца. Алмаз.

— А похож! Кхм! Кхм! Точно похож!

Опустила одеяльце, прошла к вешалке, достала из плаща сигареты и закурила. Разгоняя дым, спросила:

— Где вы живете?

— У нас нет жилья. Снимаем квартиры. То — там, то — там. Где дешевле.

Мурка ещё раз глянула на ребенка — и тут он заплакал. Мать начала качать его и улюлюкивать, успокаивать — тщетно. Мальчишка орал.

— Скажите, как вас зовут?

— Меня? — словно удивилась незнакомка. — Меня Алтынай.

— Вот что, Алтынай. Вашу проблему мы решим.

Она вызвала начальника экономического отдела, вскоре тот вбежал, на ходу дожевывая баурсак и выпучив глаза, готовый ко всему, знавший от секретарши, что у шефини дурное настроение. Но она жизнерадостно распорядилась:

— Атамбай уехал на склад. Найди его, найди юристов, вместе оформите что надо, и этой женщине, — показала на Алтынай, — купите двухкомнатную квартиру. Сегодня! — Мурка взяла со стола еженедельник «Шара-бара» и всучила опешившему экономисту. — Вот объявления. Кроме того — выдашь ей пять тысяч. Атамбаю скажешь — я велела. Всё!

Те моментально исчезли. Алтынай семенила в коридоре за начальником отдела в полной растерянности.

— Вы мне выдадите пять тысяч тенге? Сегодня?

— Э-э! Ты что, из аула приехала? Пять тысяч долларов! Конечно сегодня! Ну и ну!

Мурка выбралась из офиса, уехала с охранниками на синем мерседесе. Через пятнадцать минут стояла у оградки могилы и открывала дверцу, откручивая приржавевший болт. Положила цветы и села на корточки, глядя в землю.

28

В зрительном зале медленно погас свет, сначала чуть слышно, а затем громче и громче, из стереоколонок плеснула жизнерадостная увертюра, включились софиты и малиновый занавес побежал в стороны. На сцене, за декорациями, происходили запоздалые приготовления, мелькали последние тени убегающих рабочих. В русском драматическом театре гастролирующая труппа из России давала комедию Мольера «Тартюф или обманщик».

Козыбаев со свитой устроился в первом ряду, посещение спектакля сидело в плане мероприятий акима, согласованное с руководителем аппарата и заведующим отделом культуры. Завкульт робко жаловался на недостаток внимания к своим проблемам, интеллигенция, мол, ропщет. Это — конечно, не так, на различных встречах и мероприятиях интеллигенция проявляла благосклонность к акиму, но, зато при случае, требовала свое. Впрочем, требовала мало. Кого-то лишь надо публично похвалить, кому-то — сделать назначение, другому пожать руку при встрече. Ему это ничего не стоило, но отдача — большая. Интеллигенция честолюбива, а на честолюбии можно играть.

Аким откинулся в кресле и закинул ногу на ногу, готовый расслабиться. Но все же, даже в расслаблении он казался вождем.

На авансцену между тем вынеслись первые действующие лица.

Флипота! Марш за мной!.. Уж пусть они тут сами…

Эльмира

Постойте, маменька! Нам не поспеть за вами.

Госпожа Пернель

Вам прежде бы меня уважить, не теперь.

Без ваших проводов найду я, где тут дверь.

Эльмира

О нет! Вас проводить велит нам чувство долга.

Но почему у нас вы были так недолго?

Госпожа Пернель

А потому, что мне весь этот дом постыл

И ваши дерзости сносить нет больше сил.

Меня не ставят в грош, перечат, что ни слово.

Поистине для них нет ничего святого!

Все спорят, все орут, почтенья нет ни в ком.

Да это не семья, а сумасшедший дом!

Дорина

Но…

Госпожа Пернель

Милая моя! Я замечала часто,

Что слишком ты дерзка и чересчур горласта.

Советов не прошу я у нахальных слуг.

Дамис

Однако…

Госпожа Пернель.

Ты дурак, мой драгоценный внук,

А поумнеть пора — уж лет тебе немало.

Я сына своего сто раз предупреждала,

Что отпрыск у него — изрядный обормот,

С которым горюшка он досыта хлебнет.

Мариана

Но, бабушка…

Госпожа Пернель

Никак, промолвила словечко

Тихоня внученька? Смиренная овечка?

Ох, скромница! Боюсь, пословица о ней,

Что в тихом омуте полным-полно чертей.

Эльмира

Но, маменька…

Госпожа Пернель

Прошу, дражайшая невестка,

Не гневаться на то, что выскажусь я резко.

Была б у них сейчас родная мать в живых,

Учила б не тому она детей своих —

И эту дурочку, и этого балбеса.

Вы расточительны. Одеты, как принцесса.

Коль жены думают лишь о своих мужьях,

Им вовсе ни к чему рядиться в пух и прах.

В парадизе кто-то натужно кашлял. Издалека слышались мажорно-лукавые аккорды оркестра. Огни рампы под сердце били госпожу Пернель. Козыбаев повел глазами на подчиненных — в полумраке на лицах обнаружил отрешенность и предвосхищающие улыбки. И снова повернулся к сцене.

Им вовсе ни к чему рядиться в пух и прах, коль жены думают лишь о своих мужьях. В пух. В прах. Прах? Тлен и прах. Прах — пыль, сухая гниль. Сгнившие останки. Останки чего? Кого? Человека! Зеленого человечка, устремившегося на таран пассажирского лайнера, и — американского летчика, тычащего большим пальцем в землю! Их смердящий, выворачивающий кишки тлен и прах! Все суета, все приходяще, тлен — вечен! Говорят о том, что моё Дао велико и не уменьшается. Если бы оно уменьшилось, то после долгого времени оно стало бы маленьким. Не уменьшается потому, что оно является великим. Я имею три сокровища, которыми дорожу: первое — это человеколюбие, второе — бережливость, а третье состоит в том, что я не смею быть впереди других. Я — человеколюбив, поэтому могу стать храбрым. Я — бережлив, поэтому могу быть щедрым. Я не смею быть впереди других, поэтому могу стать умным вождём. Кто храбр без гуманности, щедр без бережливости, находясь впереди, отталкивает тех, кто находится позади, — тот погибает. Кто ведёт войну из-за человеколюбия, тот побеждает, и возведённая им оборона — неприступна. Естественность его спасает, человеколюбие его охраняет. Кто это? Ян Хин-шун? Что-то их китайской философии…

Я слишком вас люблю, и никакая сила…

Оргон

Да не желаю я, чтоб ты меня любила!

Дорина

А я люблю! Люблю! Хотя бы вам назло.

Оргон

Вот как?

Дорина

И до того на сердце тяжело —

Ведь скоро станете вы притчей во языцех.

Оргон

Уймись!

Дорина

Уж лучше бы оставить дочь в девицах.

Оргон

Ехидна! Кончишь ли ты изливать свой яд?

Дорина

Вы злитесь? Ай-ай-ай! Ведь гнев приводит в ад!

Почему в ад? Подземное царство? Кто грешник? Оргон? Душа его подвергнется мученьям! Лишь проявляя мудрость — ада избежишь. А что мудрость? Если не уважать мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить драгоценных предметов, то не будет воров среди народа. Если не видеть желаемого предмета, то не будут волноваться сердца народа. Поэтому управление мудрого человека делает их сердца пустыми, а желудки — полными. Оно ослабляет их волю и укрепляет их кости. Оно постоянно стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знание не смели бы действовать. Осуществление недеяния мудрецом всегда приносит спокойствие. Опять китайская философия!

Козыбаева осторожно тронули за плечо.

— Нургали Аширович. — шептали в темноте. — Обратите внимание на игру Тартюфа!

(садясь)

Итак, оправились вы от недуга злого?

Эльмира

(садясь)

Спасибо, все прошло, и я вполне здорова.

Какого недуга? Чьего недуга? Господи! Опять он! Тартюф! Зеленый человечек! Исчезни! Пропади!

Тартюф

— Что для небес мои смиренные мольбы?

И все ж с усердием молился я, дабы

Скорей вам небеса послали исцеленье.

Ты мне?! О черт! Какого исцеленья?! Лишь разве только сон? Иль явь? Прошу у Бога избавленья! Аллах, избавь меня, избавь! Зеленый человечек — и сон во мне, и явь!

Тартюф

Мне ваше здравие столь дорого, что впредь

За счастье бы почел я вместо вас болеть.

Ты лжешь! Ты нагло лжешь, зеленый человечек! Темно… Темно… Зажгите свечи!

Тартюф

Возможность вам служить за счастие почту.

О — да! Ведь ты за мной пришел? Смердит, и дух ужасный… Я не готов. Рука… Нога… Где голова? И рампа гаснет. А ты мне сладостен, зеленый человечек… Ну что ж мы в темноте? Подайте ж свечи!

Тартюф

Польщен доверьем вашим крайне.

Скрыть не могу от вас: и мне

Столь с вами сладостно побыть наедине,

Что я давно молил об этом провиденье

И дожил наконец до дивного мгновенья.

— Нургали Аширович! Нургали Аширович! Ну, как вам Тартюф? В нем есть такое! Правда? Необычное! Притягательное!

Да, правда. И я дожил до дивного мгновенья… Будь проклят ты! И летчик тот из сновиденья! Иль нет… Но дух!.. Но смрад! Аллах! Здесь не театр — ад!

Тартюф

О, тут найдете вы во мне единоверца!..

В зале грохнули аплодисменты и смех, актер опять выкинул удачное па.

— Нургали Аширович! Нуреке! В перерыве позвать этого Тартюфа?

Козыбаев, плохо видя кто говорит, бросил через плечо:

— Нет-нет. После спектакля я сам побеседую с труппой.

Когда объявили антракт, он в сопровождении режиссера, худрука, директора театра и своих приближенных ходил по фойе и рассматривал художественные фото актеров. Руководство театра просило помощи в ремонте, а он, незаметно морщась, тревожно спросил:

— Вроде как запашок у вас в зале. А? Что за запашок? Чем-то вроде несет. Нет? Нет?

Все дружно начали вертеть носами и тянуть воздух.

— Почудилось, Нургали Аширович!

— Может, почудилось. — хмуро согласился он.

Проклятие! Эта вонь удушит! Нет избавления!

Он недовольно поморщился и тронулся к следующим фотопортретам.

— С ремонтом поможем. Из внебюджетных средств. — Он посмотрел на режиссера, семенящего рядом. — Темно в зрительном зале. Задумано так?

В этот момент увидел Муратидзе, с улыбкой спешащую к нему, и сам в ответ разулыбался. Она протянула ладошку, Козыбаев с удовольствием её пожал.

— Наслышана! Все газеты мира сообщили о вашем поступке! Как вы? Как здоровье?

— Да вот. Повоевали немного. — скромно сказал Козыбаев. — В госпитале отлежался. В Германии.

— Да-да. Читала. Ну надо же! Террористы! Значит, в Америку так и не попали?

— Не повезло.

— Что же, он так вот, ножом вас тыкал? — сделала жест Муратидзе, показывая на себе.

— Да. Но в основном легкие ранения. Людей было много — помогли. — Козыбаев тревожно тянул воздух, беспокойно оглядывался. Свита расположилась вокруг, слушая и тоже улыбаясь. — А вы садитесь ко мне в первый ряд, там и побеседуем. — тихонько пригласил он. — Антракт заканчивается.

Мурка охотно согласилась.

29

Пакистанская газета News сообщила, что Осама бен Ладен прячется в труднодоступном районе Памира на бывшей советской базе. Американские военные, опираясь на данные космической и агентурной разведки, приходят к выводу, что Осама бен Ладен укрылся на укрепленной военной базе в крайне труднодоступной местности в горах Памира.

Вплоть до прошлой недели преобладало мнение, что бен Ладен и его ближайшие подручные прячутся в пещерах в малонаселенной провинции Урузган к северо-востоку от Кандагара. Лидер талибов мулла Омар — уроженец именно этой провинции, и информаторы американцев из «Северного альянса» уверяли их, что там бен Ладен всегда будет чувствовать себя в безопасности. Более того, бен Ладен и его покровители из числа талибов между 15 и 20 сентября отправляли в Урузган грузовики с продовольствием — как будто чтобы создать впечатление, что Осама и его приближенные запасаются продуктами для жизни в тайном убежище.

«Ложные следы» были также устроены в районе Джалалабада. Англичане почти что им поверили и уже вроде бы готовились к операции в этих местах. Но, как выяснила News из весьма достоверных источников, российская разведка сообщила, что Осама, возможно, нашел убежище в труднодоступном уголке в горах Памира. Сотрудники российской разведки снабдили американцев картами с указанием путей к этому району.

Этот район, имеющий на карте форму длинного узкого выступа, находится по соседству с тремя странами: к северу от него лежит Таджикистан, к югу — Пакистан, а к востоку — Китай, точнее, его Синьцзян-Уйгурский автономный район, населенный преимущественно мусульманами. Высота горных вершин составляет здесь 6–7 тысяч метров над уровнем моря.

Любопытно, что стратегический потенциал этого района, известного как Малый Памир, был впервые использован именно русскими. В период войны в Афганистане 1979–1989 гг. местность была фактически захвачена советскими войсками. Пакистан и его союзники тогда громко возмущались тем, что марионеточное правительство «отдало СССР Ваханский коридор». Но никто не знал, что на самом деле Советский Союз держал там ядерные межконтинентальные баллистические ракеты — «оружие третьего удара» на случай ядерной войны.

Даже после вывода советских войск из Афганистана в 1989 году Москва сохраняла за собой эту базу. Так было до самого распада СССР в 1991 году. Осама узнал об этой базе от известных ему казахов и киргизов, присоединившихся к джихаду в Афганистане еще в середине 1980-х годов. После своего изгнания из Судана и перемещения в Афганистан в 1996 году он занял этот район.

Хотя к тому времени русских там уже не было, на базе по-прежнему действовало энергоснабжение. Осама, сын владельца крупной строительной фирмы, без труда создал здесь неприступную цитадель.

Поскольку на базе есть огромные складские помещения, здесь могут годами жить сотни людей. Жилые помещения «зарыты» глубоко под горами к югу от долины Сары-Куль, которая находится на границе с Таджикистаном к северу от города Бузай-Гумабад. Есть тут и запасной форт, откуда ведут пути в Китай.

На некоторых израильских сайтах можно найти утверждения о том, что Осама скрывается в своем убежище вместе с двумя сотнями людей из командного состава своей организации «Аль-Кайда». Сообщается также, что свыше 2500 человек прикрывают эту базу, заняв позиции на подходах.

Даже самые интенсивные удары с воздуха не могут нанести ущерба памирскому убежищу бен Ладена. Туда можно добраться только в ходе наземной операции.

Похоже, что именно к такой операции готовятся многочисленные американские коммандос из подразделений «Дельта» и «Морские котики». Есть сведения, что их передовой отряд уже подбирается туда — как сообщают надежные источники, он был «запущен» с базы Джартымумбез в Таджикистане три дня назад. Как полагают, Осама и его верные сторонники находятся примерно в 50 километрах от этого места.

Спецназовцы собираются действовать с помощью нового, еще не опробованного высокоточного оружия. Это, например, винтовка с двумя стволами. Нижний из них стреляет обычными боеприпасами калибра 5.56 мм, тогда как из верхнего можно вести огонь на расстояние до 800 метров 20-миллиметровыми боеприпасами, которые разрываются над целью. Коммандос переговариваются между собой еле слышным шепотом: звуковой сигнал усиливается и посредством спутниковой связи передается на устройство в шлеме собеседника. Связь также может осуществляться посредством сообщений, набираемых на миниатюрной клавиатуре на запястье. Эти сообщения читаются на экране, который находится на забрале шлема.

Охотники за бен Ладеном также могут использовать специальный боевой лазер, который может засечь и уничтожить человека в толпе, обрушив на него луч мощностью в 2 мегаватта. Впрочем, по мнению некоторых военных экспертов, до того как вступить в неизбежную непосредственную схватку, американцы наверняка попробуют «выкурить» Осаму и его людей из их цитадели с помощью вакуумных бомб GBU-15. (News, Пакистан.)

Памир — горная система в Средней Азии, главным образом в Таджикистане (Горный Бадахшан); восточная и южная части в пределах Китая и Афганистана. Высшая точка вершина Конгур в Кашгарском хребте, на востоке Памира (7719 м). Западный Памир резко расчленен глубокими ущельями рек. Восточный Памир имеет сглаженный рельеф; плоские днища долин и котловин на высоте 3500–4500 м, хребты достигают 6000 м и более. Площадь оледенения (в границах Таджикистана) свыше 7500 км^2, крупнейшие ледники: Федченко и Грумм-Гржимайло. В Восточном Памире преобладают высокогорные пустыни, в Западном Памире участки степей. (Mountain.RU)

Разогретые путники дышали свежим воздухом гор. Справа внизу оставались сочно-зеленые альпийские луга, тысячи овец песчинами рассыпались по джайляу. Впереди — заснеженные скалы, спрятавшие вершины за облака. Хорошо вооруженный отряд из десяти человек пробивался на юг. Памир шуток не любит: сутки назад сорвался в каменную бездну одиннадцатый член отряда вместе с поклажей. Привязанный репшнуром на встречный узел со своим напарником, он долго болтался над каньоном, долго пытались его вытащить, пока старший отряда, раздосадованный задержкой, не приказал обрезать веревку. И лишь эхо испуганным криком бесконечно отдавалось, перекатывалось в вечерних горах. А группа упорно двигалась по тропам, известным проводникам. Оба проводника из Кыргызстана, альпинисты-любители, снаряженные ледорубами, кошками, веревками, карабинами — за хорошую плату не в первый раз ведущие отряды через Таджикистан — в Афганистан и обратно.

Заночевать решили на ледовом плато, от усталости люди падали, отказывались передвигаться, чтобы выбрать более удачное место отдыха. Кое-как раскинули палатки, на скорую руку поужинали, развернули спальники и завалились спать. Командир группы, Камалбек, охранение не выставлял: кто будет шляться в этом Аллахом забытом углу, рядом с небом, где и архара не сыщешь! Отец звонил на спутниковый телефон и выразил недовольство: экспедиция задержалась на двое суток. А как не задержаться, когда валил снег, разыгралась пурга, и за весь позавчерашний день они смогли продвинуться на полтора километра?! Горы их не пускали. Такое бывает. Будто шайтан с цепи сорвался: то дождь поливал каменные хребты, то снег обрушился, то ветер с ног сшибал! А тут еще джигит сорвался. Жалко конечно, но спасти его на обледенелых валунах было нельзя, могли погибнуть другие джигиты. Самое плохое — с ним улетел спутниковый телефон, и остались они без связи. Камалбек часто дышал, согревая спальный мешок. Главное теперь не сроки, главное — любыми способами доставить груз. Но ничего, это на верху холодно, а в долинах весна, маки, впереди переправы через Яманджар, Гёздарью, Пяндж, десятки мелких быстрых речушек. Иногда реки возникают за ночь. Вечером — сухое руслице, а к утру буруны и водовороты.

Отряд спал. С восходом солнца позавтракали наспех и снова в путь. Разговаривать старались вполголоса: тяжелые снежные шапки, казалось, грозно и неумолимо сползали с вершин.

Проводники чуть слышно инструктировали джигитов:

— Что необходимо делать в случае схода лавины? В первую очередь — защитить дыхательные пути. Закрыть нос шапкой, шарфом, чем угодно — чтобы создать воздушную прослойку перед лицом. Барахтаться в лавине бесполезно, но когда она остановится, постараться как можно ближе оказаться к поверхности. Как определить где верх? Единственный способ: изо рта выпускают слюну, она стекает вниз. Кричать в снегу бессмысленно. Даже если спасатели будут находиться в десятках сантиметров над головой — не услышат, зато пострадавший услышит и голоса, и шаги.

Тропинка начала спускаться. Скоро граница, Пяндж, а там свои горы, безопасность. На лицах людей бродили улыбки, еще немного, и — отдых, радость за доставленный груз, богатый расчет. А груз, тяжелый, неудобный, упакованный в рюкзаки — отбивал спины, образовывал синяки и кровоподтеки.

Идти становилось веселее, начали встречаться редкие ели, ореховые саи, слепило солнце. А проводники остановились и замерли. Впереди, раскинувшись цепью, в камуфляжах и панамах, перепрыгивали с камня на камень пограничники. Видно было, как они махали им, приглашая сблизиться. Камалбек приказал залечь, он был взбешен. До дому — подать рукой, и опять эти неверные!

— Эй! Шурави! — крикнул он, всех русских презрительно называя «советские». — Разойдемся мирно!

Пограничники тоже попадали.

— Оставьте оружие и выходите по одному!

— Шурави! Здесь наша земля! Мы таджики! Не мешайте нам!

— Даем десять минут! — крикнул по-таджикски пограничник, выглядывая из-за булыжника. — Проверим документы и отпустим! Выходи без оружия!

Камалбек прицелился и выстрелил, пуля шлепнулась в камень и красиво запела. И сразу разгорелся бой. Хорошо обученные погранцы заходили с флангов, перебегали, ложились, то вскакивали, то, как змеи ползли меж валунов. Камалбек понимал, что необходимо отходить, но вражеский пулемет перехватывал инициативу. Он зарядил гранатомет и выпустил гранату в его сторону, взрыв — и пулемет умолк. Пока шел бой, двоих джигитов заставил рыть землю, спрятать груз. Нельзя, чтобы он попал в руки пограничников, а потом можно вернуться. Когда дело было сделано, груз захоронен, яма замаскирована, Камалбек, боясь окружения, приказал отступать. Но поздно, пока возились с грузом — «шурави» заняли склоны и теперь поливали их сверху перекрестным огнем.

— Бесмилля рахману рахим! — коротко помолился Камалбек. — С нами Аллах! Вперед!

Впереди мелькали озлобленные лица таджикских пограничников, нарушители поливали их свинцом, в ответ получали свинец, один за другим падали подкошенные джигиты. Прорваться сквозь цепь погранцов удалось двоим. Яростно отстреливаясь, Камалбек со слугой уходили от погони. И когда наконец полностью оторвались, выяснилось, что слуга тяжело ранен в ногу. Близился вечер. Камалбек перебинтовал его и, спрятавшись в каменной пещерке, прижавшись друг к другу, голодные, они тяжело забылись. Бедняга всю ночь стонал, просил воды, его мучил жар. А утром, скрипя зубами, Камалбек подхватил раненого и спотыкаясь, побрел вниз, к реке. Если переправиться на ту сторону — спасение. Выбивался из сил, отдыхал, снова поднимался, и, не слушая уговоры слуги застрелить его — тащил и снова скрипел зубами.

Берег был пустынен. Камалбек быстро наломал сухого камыша, как мог, соорудил плотик, положил на него больного, вошел в воду и поплыл.

Когда с трудом добрался до другой стороны и выбрался на берег, вытянув за собой плот — в изнеможении свалился лицом в песок, раскинув руки в стороны. Буксуя, вдоль реки, на воющем джипе, с телохранителями, спешил отец. Почихан.

30

— Здорово, брат!

— Что, поздравляю?

— Да. Вот, откинулся.

Грек внимательно осматривал собеседника. Перед ним стоял высокий красивый парень, руки в брюках, в зубах беломор с жеваным мундштуком. Одет в костюмчик черного цвета, на рукавах — пятнышки от жиринок и пыли. Кепка сдвинута на глаза, на губах хамоватая улыбка.

— Погоняло?

— Цацей называли.

Вокруг — народ, ждали акима, который должен разрезать ленту, открывающую презентацию новой пристройки областной больницы. Аким задерживался на двадцать минут, рядом с пристройкой на бетонной дорожке, музыканты из славянского общества исполняли рок-н-ролл и казахские народные мелодии.

— Отойдем!

Они выбрались из толпы и остановились возле навеса шашлычника, от мангалы тянуло аппетитным дымом. Грек, опираясь, положил руку на сооружение, напоминающее столярный верстак, где шашлычник разделывал мясо и резал лук. Тот недовольно на них косился, ловко стругая ножом тонкие ломтики хлеба.

— Мне передавали маляву на тебя. Я в курсе, сделал ты все как надо. Чем собираешься заниматься? Что умеешь, Цаца?

Цаца мечтательно вздохнул.

— Эх, пожрать бы сейчас! Да бабу! Давно не мацал… Стоит — как морковка!

Нахальным взглядом проводил девицу, фланирующую по тротуару туда — обратно.

— Вот курва! Специально жопой вертит! Сечет ведь, что я влюблен!

Грек повернулся по направлению его взора и весело успокоил:

— Скинься в тюбик, там сыро и прохладно. Успеешь. Их блядей всех не перетрахаешь. Так что умеешь?

— Умею? Ты, командир, вздохнуть не даешь. Абшибиться умею, жухать не дурак, в картишки, там, перекинуться. Что ещё? Взять хавиру могу, зонт спустить…

— Ну ладно, Рыбкин! Уши не топчи, съезжай с базара. Бирку получил?

Цаца вынул удостоверение личности и небрежно, держа двумя пальцами, сунул Греку.

— Зачем? — отстранил Грек. — В отделе кадров лачпорт засветишь. Ну? Я Мурке о тебе базарил, в принципе она не против. Будешь пока у Кости в роте пехотить. Знаешь такого ротного? — поинтересовался Грек. — Проверим тебя на вшивость пару месяцев, а там видно будет. Но — борзой, борзой, и коцаный шибко. Вижу. Значит, говоришь, пожрать мастак? — Грек помедлил, затем сунул лапу в портмоне, расстегнул внутреннюю молнию, взял деньги и подал Цаце. — Это подъемные.

Цаца удивленно присвистнул, мгновенно сосчитав купюры.

— У тебя хороший вкус, Грек! Бля буду, не жадный бардым! Только боюсь — не заслуженно.

— Отпахаешь! А сначала — погуляешь маленько, отдохнешь. Сейчас лоретку поймаешь, пощупаешь маркоташки, потрудишься на ней, злость сбросишь. — Грек склонился к уху Цацы и доверительно шепнул. — Да! Как у тебя с… Абдаста имеется?

— Не-а. Я ствол в арык выбросил, когда меж двух огней наголо остался. Опера, суки, засаду соорудили.

— Ладно, не проблема. Ко мне больше не приходи. Твой патрон — Костя, все вопросы он разведет.

Грек перестал улыбаться и, глядя в глаза, жестко предупредил:

— У нас дисциплина. Костя — твой бог. Захочет — тебя уроют, захочет — опетушат. Ты полный ноль. Пехота. Там, за забором, сделал все как надо, с тобой рассчитались, а здесь другое. Проявишь себя — Костя тебя продвинет, провинишься — не обессудь. На моих глазах не появляйся, встреч не ищи и не звони. И тем более, если собой дорожишь, забудь такое имя — Мурка. Нужен будешь — тебя найдут, нет — сопи в две дырки. В любом случае все решит Костя. — Грек помолчал. — Сообразил? Но думаю, скоро понадобишься!

Цаца мял купюры, будто карты: сгибал, резал и тусовал. Сощурился, и хитро спросил:

— Может, отдать бабки? А, Грек? — и натянул кепочку еще ниже на глаза. — Ротный! Пехота! У вас что, дивизия? Армия? Так мне по уставу служить не положено. Шулер я! И мошенник. Понял, Грек?

— Труханул, что ли? — удивился Грек и посмотрел на шашлычника, который относил хлеб клиентам. — Не ссы в компот, там повар ноги моет! А насчет армии, Цацуля, ты прав. И вообще — врюхался по самые яйца! Ещё там, за забором врюхался. Забыл? — было прохладно, Грек застегнул верхнюю пуговицу рубашки, закрывая край волосатой груди. — Эй, отец! — позвал пожилого хозяина, узбека. — Сооруди пяток шашлыков! — и повернулся к Цаце. — Хватит тебе пяток?

— А тебе? — спросил тот, пряча деньги в носок под брюками.

— Я пост держу, Цаца.

Грек положил руку ему на плечо, и сжал.

— Установки понял? Кушай шашлык и отдыхай. Скоро тебя найдут. Будь здоров!

— Адью! — ёрничая, ответил Цаца, отдавая честь и усаживаясь за столик, не прибранный после предыдущих клиентов. К нему подскочила девочка узбечка и смахнула остатки еды, протерла клеёнку.

А Грек торопливо продирался через толпу к новой пристройке, где аким успел сказать слово и под туш перерезать ленту. Вместе с Муркой, с акиматовскими и с врачами они ходили по палатам, по кабинетам с новым медицинским оборудованием и нахваливали спонсоров. И было за что нахваливать. Оконные рамы, двери, отделочный материал, сантехника — всё высокого европейского стандарта, удобно и красиво.

Мини банкет по этому поводу Мурка дала в кафе, принадлежащем фирме «Ынтымак LTD». Кроме акима присутствовали руководитель аппарата, несколько замов, главный врач города, главврач больницы, Грек, Кошенов и два-три клерка из облздравотдела. Обедали в узкой, как пенал комнате, в которой, на казахский манер были раскинуты курпече и ковры на полу, и устроен богатый дастархан. Застольные речи сводились к тому, насколько мудро руководит городом аким, шеф аппарата беспрестанно подкладывал ему разные вкусности, подливал коньяк и излучал преданность. Помощник с сотовым телефоном то и дело вскакивал и выбегал на улицу отдать распоряжения от имени акима. А он цедил рюмку за рюмкой, не хмелея. И только когда обед близился к концу, прикрыл посудину ладошкой — хватит. Руководитель аппарата, в светло-зеленой сорочке, подержал бутылку и с сожалением поставил на место. Аким улыбался ему и разок даже подмигнул.

Вот ты какой, зеленый человечек! Заботливый, преданный, услужливый! Весь в моей власти! Когда будут устранены мудрствование и учёность, тогда народ будет счастливее во сто крат; когда будут устранены гуманность и справедливость, тогда народ возвратится к сыновней почтительности и отцовской любви; когда будут уничтожены хитрость и нажива, тогда исчезнут воры и разбойники. Все эти три вещи происходят от недостатка знаний. Поэтому нужно указывать людям, что они должны быть простыми и скромными, уменьшать личные желания и освободиться от страстей.

— Я люблю простоту и скромность. — сказал аким Мурке, поглядывая на зеленого человечка. — Вы — скромная женщина. И «Серые волки» ваши, — он кивнул на Грека, — тоже. Люблю. Но! Гуманность и справедливость! Зачем нам? Вот этот дастархан — зачем? Проще надо, проще! — Зеленый человечек одобряюще кивал и подобострастно скалился. — По секрету: нам не нужны умные и ученые. Нигде! Умные только на самом верху. Остальные — ду-ра-ки! Все! Умный народ — это плохо. Сытый — хорошо. Китайская философия! Но все это, — он сделался кислым и вяло докончил, уже почти испуганно наблюдая за руководителем аппарата, — туфта.

Закладывая уши, самолет несся к земле, выли женщины и дети, отвратительно воняло, чем? Чем воняло? Чем!? Наглая, улыбающаяся рожа! Уйди!

— Нуреке! — позвал Козыбаева помощник. — Вас к телефону просят.

— К телефону? — он часто дышал, на лбу, на груди, пробились капельки пота, сзади взмокла рубашка и противно липла к спине. Он взял протянутую трубку. — Козыбаев! Слушаю! Тьфу ты! — раздраженно бросил, платком вытирая пот. — Связь прервалась!

Поднялся, за ним поднялись все. Взял под локоть Мурку и поблагодарил за угощение.

— Вы, Клеопатра Алексеевна, пройдемте со мной в машину. — он сделал повелительный жест остальным, в том числе шоферу, чтобы отстали.

Загрузились на заднее сидение, Козыбаев откинул голову на спинку и подождал, пока устроится гостья. Окна закрыты, сквозь тонированное стекло видно было, как сопровождающие топтались у входа в кафе. Аким сосредоточился.

— Клеопатра Алексеевна… Я могу вам доверять?

Она подняла глаза, накрашенные веки перестали мигать.

— Конечно.

— Вот. А этим — не верю! — ткнул пальцем на улицу. — Продадут, знаю, продадут! — почесал висок и помассажировал глаза. — Хотел, с просьбой к вам.

Она несколько напряглась. Опять деньги кончились? Старая песня! Иначе зачем уединяться? Ну, это нахальство!

— С просьбой? Пожалуйста…

— Вопрос, знаете, такой неожиданный. Конфиденциальный.

— Все останется между нами. — успокоила она Козыбаева, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Дело вот в чем. — Козыбаев помялся, но продолжил. — Есть в городе газетки паршивые… Сладу с ними нет. Законным путем, через суд к ним не подкопаешься. Они должны понять, кто здесь хозяин, а — не понимают. Особенно старается одна бульварная газетенка… В каждом номере — критика акима, акимата, это им не так, другое не эдак. Главный редактор давно нарывается, давно. — Козыбаев грустно вздохнул. — Я, конечно, найду причину, чтобы их прикрыть, это прежние акимы терпели и в демократию играли. Их поливали грязью, а они отмалчивались. Я — не буду.

— Пишут неправду? — поинтересовалась Мурка, заинтригованная неожиданным поворотом беседы, обрадованная, что разговор пойдет не о деньгах.

— Причем тут правда? — возмутился Козыбаев. — Их вообще надо заткнуть! Всех! Но ведь поднимется международный вой? Свои будут молчать — скручу гадов! А вот там, за бугром… Там ведь не понимают, что материалы в основном заказные, идет сплошной компромат. И не только на меня. Все статейки продажные!

— Можно закурить? — спросила Мурка, и не дожидаясь ответа полезла за сигаретами.

— Можно конечно, да.

Прикурила и протянула пачку Козыбаеву, он отказался.

— Я вот, плохо понимаю, когда говорят: статья заказная, купленная, проданная и так далее. Самое главное: факты соответствуют действительности, или нет? А заказная статья, не заказная — какая разница? В конце концов, если факты действительности соответствуют — пусть журналюги подзаработают. — сказала Мурка и спохватилась. — Но, это рассуждения. Разговор вообще. А в принципе я с вами согласна.

— Так вот. Дело деликатное. Сами понимаете, доверить полицейским или даже своим — не могу. Выболтают. А нужно этого главного редактора проучить.

Мурка с наслаждением затянулась и выпустила дым, разгоняя его рукой.

— Что вы имеете в виду?

— Для первого раза оставить живым. Может быть, даже калекой.

— Действительно, деликатное дело. Но почему вы решили обратиться ко мне? Я предприниматель. Бизнесмен.

— Э-э! Бросьте! — досадливо воскликнул Козыбаев. — К чему эти штучки? Предприниматель, бизнесмен! Если нужно заплатить, я заплачу! — Похоже, он был сильно раздражен. — Беретесь? Нет?

Положение оказалось безвыходным. С одной стороны: зачем ей кровь какого-то писаки? Что он ей сделал? Тем более, что и сама пользовалась черным пиаром на выборах Кошенова, да и не только. Что здесь предосудительного? Если Турбай и такие как он расстегивают ширинку, не думая о последствиях — их проблемы. Но ведь для прессы — это факт! Любой редактор не дурак заработать очки, раз имеются неопровержимые доказательства, а тем более, если за это платят. Наказывать их надо за вранье, а не за пиар. А они чаще всего не врут, кому охота таскаться по судам? Но с другой стороны — попробуй откажись от такого поручения! Да еще сделанного в доверительном тоне. Это значит — стать свидетелем его задумок. А что такое лишний свидетель — Мурка хорошо знала! Конечно, если бы что-то серьезное — она б за себя постояла, весь этот паршивый акимат во главе с героем можно кровью умыть! Но ссориться сейчас из-за ничтожного газетчика не имело смысла.

— Я помогу вам. — сказала она, толкая окурок в выдвижную пепельницу.

— Но пусть пока останется живым! Бить не до смерти! — заблестели глаза Козыбаева. — Парень не глупый, поймет. А нет… Нет — тогда за его жизнь я не дам и тиына.

— Нуреке. — как бы в задумчивости сказала Мурка. — Раз уж мы с вами откровенно… Вы знаете, что я положила глаз на завод, м-м-м, назовем его объект икс. Мои люди внедряются туда и ведут работу. Очень не просто сломить сопротивление иностранцев.

— Я понял, о чем речь. Все разводки идут на уровне правительства.

— Знаю. Но можно, например, найти нарушения с налогами. С невыплатой заработной платы. Мне ли вас учить? Вы со своей стороны могли бы подсуетиться, а с правительством — с правительством, наши проблемы. Ведь нужно поддержать отечественных бизнесменов? С тех пор, как криминальные деньги предложили вернуть в Казахстан — многие поверили в проводимую политику. Когда сам министр госдоходов публично признался, что тоже вернул личные средства на родину, в наших кругах сообразили: началось новое веяние. Отечественный бизнес предпочтительнее иностранного. Сейчас с вашей стороны нужна лишь активная пропаганда нашей фирмы, которая обязуется к тому же выплатить долги по заработной плате за прежние годы. Конечно, услугу мы оценим. А?

— Если коротко — договорились. К этому вопросу вернемся позже и подробнее, здесь есть над чем размыслить. Ну, раз моя просьба принята — не смею задерживать. Мой кабинет к вашим услугам.

Они распрощались и разъехались, прихватив каждый своих людей.

Цаца в это время, раскрутив проститутку, «жарил» её за три сотни тенге в снятом до вечера дешевом гостиничном номере.

31

С тех пор, как Юля с Греком переехали в его квартиру, она только и делала, что переставляла мебель с места на место, разбирала коробки, словом, боролась за пространство. Мебель — совершенно разных стилей и вкусов, размеров и расцветок, и нужно было приложить голову, чтобы все это хозяйство соединить в единый ансамбль. Домработница тётя Валя, которую Юля выбирала по газетным объявлениям, была женщиной пятидесяти лет, с чертами лица, напоминающими рыбу сазан — с утра до вечера пылесосила, терла тряпками полировку, вылизывала полы, готовила обеды и ужины. Иногда, как вот сейчас, тетя Валя готовила в турке черный кофе, разливала по чашечкам, с хозяйкой на пару отхлебывали его глоточками. Затем чашечки с остатками кофе наклоняли на себя, затем от себя, переворачивали, и когда те остывали — домработница гадала.

— Стакан у тебя в общем не плохой. — заглядывая вовнутрь, говорила тетя Валя. — Много переживаний, но пустые. Все, что тебя сейчас волнует, что лежит на сердце — уйдет и не оставит следа. Вот прибыль в доме, видишь? — и показывала на непонятную фигурку из кофейных песчинок, в которой, однако, она странным образом углядела петушка. И хоть Юля никакого петушка не просматривала, домработница, тыкая пальцем, удивлялась. — Ну, вот же! Господи, да вот гребешок, клювик, вот крылышки. Клювик раскрыл и кукарекает, видишь?

— Не-а. — виновато отвечала Юля, изо всех сил стараясь найти подобие петуха в чашке.

Тетя Валя разочарованно вздыхала.

— Исполнение желаний у тебя. Пятерку-то видишь?

Юля честно пыталась рассмотреть пятерку, но не могла.

— Ага. Пятерку вижу. Вот здесь, да? — показывала наугад в самую насыщенную крупинками область стакана.

— Ну. Пятерка — значит, исполнится желание. А в будущем смутные времена для тебя. Но это или очень не скоро, или никогда. Неясно здесь ничего. Стакан хороший, хороший.

Время от времени Юля выходила по домашним делам в город, и так достаточно долго вела жизнь затворницы, перестанавливая мебель. Теперь собралась на рынок за мясом, отобрав эту обязанность у домработницы, решив заодно прогуляться.

Удивительная погода. Опять похолодало, а на носу — май. Хоть дождя и не было, однако день — пасмурный, сырой, промозглый. Пешком добралась до верхнего базара, походила по рядам с зеленью, зашла на мясные ряды, не торгуясь купила полкило парной говядины и отправилась домой. Неподалеку от областной больницы, возле шашлычной, окликнул красивый парень с наглыми глазами и белозубой улыбкой. Слово за слово, и не понимая как — оказалась в гостинице. Номер абсолютно паршивый, у стенок стояли развалюхи кровати, застеленные серыми простынями, на них валялись серые соломенные подушки. Возле окна — облупленная тумбочка, и все. Почти в беспамятстве оказалась под сильным незнакомцем на скомканных простынях, и когда он вошел в неё — на мгновение потеряла сознание. Он неистово тыкал член между ног, упругий и толстый, долго не мог попасть, а когда попал — яростно захрипел, двигая им во влажном зеве. Такого напора она не испытывала никогда. А он рычал как зверь, называя её то блядью, то девочкой, то сукой, то цветиком, угрожал выхарить, отодрать, отпиндюрить, дать в рот и отвафлить. Продолжалось это не долго, незнакомец, сжав её до хруста, остервенело кончил, прижав к стене. Они слились, содрогаясь телами, Юля чувствовала, как из железного ствола выстреливает горячая сперма, и как потом из железа он превращается в мягкую, мокрую, безвольную сосиску.

Усталые, взопревшие, лежали они рядом и глядели в потолок, не шевелясь.

— Как зовут тебя, рыцарь? — спросила Юля, положив руку на член, ощущая движение в упругих волосатых яичках.

— А! Васькой зови, что ли… Или Петькой.

— А тебя?

— Дуськой… Или Агрофеной.

— Познакомились. — он лениво зевнул. — А если серьезно?

— Зачем серьезно? Хотя — Юлей.

— А меня Сашей. Правда.

Не успела Юля отдохнуть, а в руке начал набухать, крепнуть и выпрямляться его конец.

— О-о! — восхитилась. — Очень интересно!

Сползла ниже, к его животу, и слегка, ласково укусила в пупок, затем, посматривая на вздрагивающий рядом с губами член, впустила его в рот, обжимая холодными зубами. Саша от наслаждения взвыл и завертелся на спине.

— Глубже! Глубже! — он обхватил её голову и с силой прижал к животу. — Ещё!

Она задохнулась от нехватки воздуха, когда член уперся в гланды, но, на секунду отстранившись и наполнив легкие, сама толкнула его в горло насколько можно ниже, обхватывая его за корешок и заталкивая болтающееся яичко в рот. Оба будто сошли с ума. От необычайного наплыва сексуальности, она была готова оттяпать эту сырую вздрюченную колбасу вместе со всеми причандалами. А он только о том и просил.

— Все верно! Все правильно! — выдохнула, выпуская его изо рта.

— Что верно? Что правильно? — вздрагивая от нетерпения, спросил Саша.

— Желание! Сегодня у меня — исполнение желания! И знаешь еще что?

— Что?

— У тебя есть знакомый? Друг?

— Зачем?

— Хочу двоих!

Саша принялся её обхаживать с удвоенной силой.

— Знакомый? Не-а. Но у меня есть кобель знакомый. Сойдет?

— Хочу! Хочу! Хочу!

Еще несколько минут, и они взвыли, терзая друг друга, отчаянно барахтаясь в общественной кровати.

Через полчаса распрощались. Юля получила, как договаривались, триста тенге, забрала мясо в полиэтиленовом пакете и поспешила домой, послав новому любовнику воздушный поцелуй.

— Адью! — ответил Цаца, натягивая штаны. — Увидимся!

Дома наблюдался идеальный порядок. Тетя Валя выскоблила посуду, из мяса принялась готовить бефстроганов, блюдо, любимое Греком. Он появился к вечеру, навернул приличную порцию с перчиком, с аджигой, наскоро трахнул Юлю и завалился спать, сотрясая квартиру храпом.

Посреди ночи Грек проснулся и тихо, не будя Юлю, пробрался на кухню, набуровил стакан коньяка и хапнул, не морщась. Потом заглянул в кастрюли, гремя крышками, нашел бефстроганов, подогрел и вывалил на тарелку. Когда Юля, продирая глаза, заглянула, он уплетал еду, будто с гор спустился. Грек виновато развел руками и продолжал жевать за обе щеки.

— Скажи, за что я тебя люблю? — спросила Юля, обхватывая его сзади за плечи. — Отчего ты не наедаешься вечером?

— Кто ходит в кухню по ночам, — пошутил Грек, — тот поступает мудро.

Доел, похлопал себя по вспухшему животу и уже до утра не просыпался, прислонившись к Юлиной спине.

32

Мурка полулежала в шезлонге под тенью распустившихся белым цветом яблонь. Рядом в кресле-качалке — Грек, на венском стуле расположился Атамбай с папками, на таком же стуле — Кошенов. На столике остывший самовар, пустые пиалушки, конфетница и опорожненный заварочный чайник, набитый свежими листьями смородины. В саду было прохладно, жаркое солнце сквозь густую листву не пробивалось, движение воздуха щекотало ноздри политым райханом. Садовник принес лейку воды и подымая её — обрызгивал так же и клумбу ромашек.

Кошенов поднялся, сделал несколько разминочных движений руками.

— Да! Забыл сказать, Клеопатра Алексеевна! — снова уселся на стул. — У меня новость припасена! Не слышали?

— Порадуешь, или огорчишь? — громко спросила Мурка, чтобы полуоглохший Кошенов услышал.

— Как сказать! Знакомец наш, Ромейко, где бы вы думали?

— Ну, где, где… На Гавайских островах, что ли? Или на Эйфелевой башне?

— Если бы! По депутатским делам я заходил в управление КНБ, там и встретились! Уже майор, перевелся с повышением! Начнет дела ворошить, пересматривать. Не к добру это, не к добру.

— Ну, хватит! — резко остановила Мурка. — К добру, не к добру! Как бабка на завалинке! Не таких обламывали. О чем-нибудь говорили?

— А как же! О наркотиках беседовали, я как председатель депутатской комиссии приглашался. Делились информацией.

— Это он приглашал?

— Что?

— Кто приглашал, говорю, он? — крикнула Мурка, качая головой.

— А-а! Нет, он к беседе присоединился позже. Нас трое депутатов было.

— Ну, что ж. Мы помогли ему уйти со старого места, может, сковырнем и отсюда. Со временем, не сразу. И если, конечно, мешать нам будет.

Мурка взяла сигарету, прикурила из рук Грека, щелкнула по клавише магнитофона, оттуда мужским хором полилось грузинское «Сулико».

«Вот черт! Кошенов, конечно, прав, не хватало осложнений с Ромейко! Такие майоры двух генералов стоят! А он, естественно, не простит обиду „Серым волкам“. Ляжет костьми, но своего добьется, гнида! Откуда берутся такие паскудники? Твою мать, художник!»

Грек тоже хотел закурить, но передумал, потушил зажигалку, достал маленький стеклянный пузырек, отсыпал зеленого вещества и закинул в рот, оттопыривая нижнюю губу.

— Давно на насвай перешел? — спросил Атамбай, наблюдая за действиями Грека.

— Три дня. Юлька заставляет курить бросить, вот и придумываю всякую херню. Потом жую жвачку. Не знал раньше, что насвай такая гадость. Это ж надо — куриный помет с известкой! Тьфу! — потом добавил мечтательно: — Да-а… Жалко, что тогда, на складе, его не пристрелили. Мазилы! А было бы шито-крыто! Его не хватились бы искать, из ментовской ведь турнули! В опале!

— А может, это и не он был. — Атамбай, кряхтя, нагнулся подтягивать спадавший носок.

— Он! Кто же еще!

Возле ворот охрана объяснялась с неизвестными людьми. Им предлагали покинуть территорию, но они показывали в сторону сидящих, что-то галдели и убираться не желали. Наконец один охранник подбежал к Мурке по бетонной дорожке и расставив ноги, спросил:

— Там жители, местные. Говорят, из этого поселка.

Мурка нахмурилась.

— Что им надо?

— Какая то корова, какие то козы… Хрен поймешь!

— Сколько их?

— Двое.

— Ладно, впусти. Зови сюда.

Приподнялась, принимая вертикальное положение. К ним, в сопровождении охраны, подходили двое азербайджанцев, похожих друг на друга: оба с черными щетинами двухдневной небритости, оба в нестиранных рубашках навыпуск, из-под которых выпирало пузо, один, правда, выше ростом, другой чуть ниже.

— Что хотели? — спросила Мурка после приветствия, удобнее устраиваясь в шезлонге.

Те, переминаясь, начали невнятно объяснять с кавказским акцентом.

— Мы здэсь живем, возле рэчка.

— Там у мэня клэвер посажена. — показал в сторону реки тот, что повыше. — Я городил участка, и для своей корова его выращиваю. Многа лэт.

Второй зло перебил:

— Но зачэм коза убивал? Разве он выновата?

— А зачэм она нэ кушает клэвер на твоем участка? — сердито ответил высокий. — Что ли вкуснэй у мэня? Да? А?

— Она — животная! Понымает — гдэ твой агород, а гдэ — мой? У нэй мозги ест, да?

— Эй! Зачэм мозги, зачэм мозги! У нэй хозаин ест!

— Эй! У тэбя в огород зачэм двер открытый был? Другой коза тоже мог зайты!

Мурка подняла руку.

— Стоп! От меня-то вы, чего хотите? Я здесь причем?

Низкий, у которого убили козу, пояснил:

— Про вас мы разговарываем всэ. Вся поселка. Кто выноват? Скажы? Судыя будь!

С первой подобной просьбой к Мурке обратились несколько месяцев назад. Тогда тоже двое приходили, два аксакала. Их семейства враждовали от того, что одни при строительсте овчарни оттяпали у других часть участка. Чем бы кончилось неизвестно, если бы не попросили у Мурки независимого суда. Суд был скорым, но справедливым, обе стороны остались удовлетворены. Вот, видимо, и пошел слушок по поселку о её беспристрастности и непредвзятости.

Она отключила магнитофон и поднялась, пощупав самовар, он стал совсем холодным.

— Как я понимаю, вы, — указала она на высокого, — убили козу вот этого человека. Так?

— Да. Но я нэ хотэл! Совсэм дохлый коза! Худой совсэм!

— Эй! Почэму так говорышь? Хорошый коза!

— Эй! Дохлый! Палкой нэмножко дал — он умэр!

— Э-э-й! Пускай женщына судыя будэт! Жирный, жирый коза!

Мурка опять их остановила. Грек, Атамбай и Кошенов, нацепивший на ухо слуховой аппарат, украдкой посмеивались.

— Тихо! — строго прикрикнула Мурка, приближаясь к спорщикам. — Ваша коза залезла в его огород. Так? — спросила у низкого.

— Так. Двер открытый был, она мозга нэту.

— А вы её увидели, и ударили палкой. Так?

— Так. Совсэм дохлый. Косты торчат у коза. Я её нэмножко биль — он умэр.

— Вы оба виноваты! — решила Мурка. — Первый — в том, что не закрыл дверь огорода. Второй — в том, не следил за своим животным. А значит, пусть каждый из вас вернет нанесенный ущерб другому. Вы, — она повернулась к низкому, — отдадите столько клевера, сколько съела коза. А вы — (высокому) отдайте свою козу.

— У мэна нэт коза. — обиделся высокий, он теребил мозолистую лапу и не поднимал глаз. — Одын старый корова.

— Тогда отдайте деньгами.

— Дэнга тоже нэт. Дэти многа ест.

Мурка на минуту задумалась.

— Хорошо. Я дам ссуду на пять лет, а вы рассчитаетесь за убитую козу. Устраивает?

Оба повеселели.

— Спасыбо, хозаика! — многократно благодарили они, прикладывая руки к сердцам, склоняя головы и пятясь. Не видя, что сзади на бетонной дорожке находится пустое эмалированное ведро, высокий шарахнул его нечаянно ногой, и оно покатилось с горохотом.

Мурка рассмеялась.

— Следующий раз в суд обращайтесь!

— Э-э-эй! В суд — взатка нэту. Спасыбо, хозаика!

Наконец охранники вытолкали их и заперли ворота. Мурка снова упала на шезлонг и попросила садовника, крутящегося на глазах с лейкой, отнести на кухню самовар и организовать свежий чай. Черты лица её приняли обычное строгое выражение, а Грек попытался шутить:

— Так может, тебе, Мурка, в судьи пойти? А что? Если дело правильно поставить — можно хорошие бабки снимать!

Она шутку не поддержала, а сурово заметила:

— Я уже судья, Грек! Доехало? И на будущее это усвой! — посмотрела на Атамбая. — Докладывай о прибалтах!

Тот протер солнцезащитные очки, подышал на них, снова протер.

— В банк пришли деньги, лежат на счете. Они нам поверили и сработали без аккредитива. Что будем делать?

— Снимай все, про прибалтов забудь. Наши стряпчие свою задачу знают, организуют такой форс-мажор — закачаешься! И сразу ищи новых покупателей на хлопок. Не дрейфь! Прикнокали питерских, а этих я по стене размажу! Я не виновата, что именно они попались на пути, попались бы другие — ничего бы не изменилось. В мире существуют такие организации, бюджет которых равен среднему европейскому государству. И эти организации готовы с нами работать. Вот! Вот к чему надо стремиться и каких целей достигать! Бизнес на наркоте ничто, в сравнении с открывающимися перспективами. И филиалы — по всему миру!

Со стороны дома семенил садовник, но вместо самовара он тащил сотку, стрекочущую куплет «Миллион алых роз». Мурка взяла телефон.

— Слушаю. А-а! Наконец то! Новости? Какие? Что!? Ты в своем уме, Почихан!? Когда!? А груз, что с грузом!? Твою ма-ать! Хорошо, хоть спрятали. Кто, пограничники? — помолчала. — Мне на твоих людей плевать! Пусть хоть тысячу покрошат, мне-то что? Полные идиоты! — и опомнившись, поправилась: — Нет, сын, конечно, молодец, спрятал… Но дело дрянь! Очень плохо! Что делать будем? Так. Так. Ладно! Пробуй! — и дала отбой.

Опустила руки, безвольно прошептала:

— Суки. Какие с-суки… Людей он потерял, гад-деныш… — несколько секунд тупо смотрела на своих встревоженных подчиненных. Потом схватила телефон, желая позвонить, потом в психе забросила его подальше, в колючие кусты шиповника. — Ну? Слышали? — спросила у притихших подельников. — Эти козлы вонючие, профукали таблетки! Чушпаи! Добрались почти до места — и такой облом!

Грек в сомнении покачал головой.

— А не пахнет здесь кидняком? Уж очень бабки крутые!

Мурка возразила:

— Насчет этого — нет! Урановый канал наш. И потом: какой кидняк, если с нами рассчитались! Другое плохо: рынок не наладившись может рухнуть. Очень плохо! Суки! Заказчик на Памире — и не донесли!

— Что он думает делать? — спросил Кошенов, теребя пальцем губы. — Не сказал?

— Сказал! Собирает экспедицию на то место, где бой был. Если не найдет таблетки — Бородатый не простит. У него глаза по всему миру, не спрячешься, Почехан знает это лучше других. И будет стараться. Только и русские в Таджикистане не олухи! Жалко, нет прямого контакта с Бородой! Очень острожен, сволочь. Раненый лев! — Устало обратилась к Греку: — Ладно, рассказывай свои дела. Что у тебя?

Начальник безопасности стал говорить в свойственной ему манере: не повышая голоса, не торопясь, но веско.

— Времена, когда «Серые волки» боролись за пространство — прошли. Немало братвы перемочили, пока не укрепили положение. Ни бригада Нишана, ни «Когти орла» теперь нам не конкуренты. Потрошат рынки и бандитствуют на дорогах. Конечно, «Когти орла» — бывшие менты, но и действующих там хватает. После последней стычки, когда мы подняли по тревоге половину бойцов в прошлом году, надолго заткнулись. Теперь у них дополнительнвй бизнес: воруют людей, продают в богатые семьи, берут заложников. Позавчера, как вы знаете, пытались наехать на наши магазины, но Костя выставил роту, и конфликт погасили. Вообще, «Когти орла» борзеют. Менты они есть менты. Всегда и везде. Поэтому стволы наши в случае чего можно увеличить бригадой Нишана. Они на «Орлов» большой зуб имеют, говорят, пальба была за верхний рынок. Наши интересы не скрещиваются, у нас другой бизнес и другие объемы, но в случае надобности — из бригады Нишана прислали маляву: готовы объединиться, даже просили забить стрелку, потолковать.

Мурка отрицательно качнула головой:

— Пока не надо. Будем держать на расстоянии и тех, и других.

Грек согласился.

— Правильно. «Серые волки» — самая сильная группировка в Чимкенте. Бригаде Нишана, конечно, выгодно с нами вступить в союз, тогда бы они укрепили позиции и отодвинули «Когтей орла», от которых всем головная боль. Получив поддержку, они смогли бы контролировать и остальные рынки, и постепенно начали бы возвышаться. Нам оно нужно? На сегодня сложилась выгодная позиция, выгодная расстановка сил. При необходимости можно привлечь «Орлов» против бригады Нишана, или, наоборот, Нишана против «Орлов». Вместе они не объединятся, а порознь всегда будут зависеть от нас. Поэтому, нужно держать их на расстоянии, но на поводке и во вражде.

Дальше. Передают мне верные люди — активизировался Булат-Сифон. Говорят, сколачивает воровские так называемые «летучие отряды». Это мобильные подразделения, готовые выехать по его указанию куда угодно. С чего вдруг? Почему ему не лежится в Алма-Ате, как раньше? Кроме того, недавно отметился в Волгограде. Короче, не нравится мне эта возня, особенно после стрелки с ним у нас в аэропорту. Булат-Сифон что-то затевает.

Следующее. Питерские воры не простят такого поражения. По воровским законам и традициям, на удар нужно отвечать ударом. Не знаю, что они предпримут, но предпримут — точно. И самолет скорее всего опять посадят в Ташкенте, там труднее достать. Денег у них валом. Если бы питерский общак разбросать над Чимкентом, на городских тротуарах лежали бы доллары по щиколотку. Шучу, шучу…

И вот ещё что. — Грек, сложив руки замком, медленно крутил большие пальцы вокруг друг друга. — Надо предполагать, прибалты не скажут нам спасибо за сюрприз? Стряпчие, конечно, свои дела сделают, не сомневаюсь. Но нужно готовиться ко всему.

Наконец принесли горячий самовар и вымытые пиалушки. Из заварного чайника Мурка по-хозяйски разлила гостям душистого напитка, отхлебнула сама, обжигаясь.

— У тебя все, Грек?

Грек тоже поднял пиалушку, ловя носом аромат чая, смешанного с листьями черноплодной смородины.

— Да.

— Понятно. Ты все правильно обрисовал. Хочу только сказать для ясности, если кто забывает. — она выразительно глянула на Атамбая. — Да, мы кинули питерских воров. Теперь кинули прибалтов. И вообще мы не святые, а очень даже грешники. Только давайте разберемся. Разве сами воры честно заработали бабки? Или латыши? Да каких нибудь десять-пятнадцать лет назад они получали зарплату 120 рублей, и радовались, когда в магазине удавалось купить палку дешевой колбасы! И за короткий срок — долларовые миллионеры! Такие деньги копятся из поколения в поколение сотнями лет, или — воруются. А мы воруем у воров. Все! Тема закрыта навсегда! — Мурка отпила чай и помолчала. — Али Кошенович, что там, говори.

Кошенов внимательно слушал, сложив ладонь возле уха локатором, потом пригнул к себе ветку цветущего урюка и стал срывать лепестки, будто на ромашке. Затем начал растирать лепесток в пальцах, пока от него не осталось мокрое пятно.

— Ну, о Ромейко уже сказал. Информацию по городскому бюджету на 2003 год вам представил. Да. Слышал от акиматовских, как аким расхваливает фирму «Ынтымак LTD». Если бы она взяла на себя управление заводом, то оплатила бы долги по налогам и зарплате. Такова его версия. По поводу завода идет обмен бумаг между областным акиматом, правительством, налоговой инспекцией и иностранцами. Хотя, какие иностранцы — Москва! Пакет солидный, но не решающий. Обещания не выполняют, по заработной плате долги до сих пор висят. Собираются провести радикальное сокращение — отсюда крупные стычки с рабочим комитетом.

Кошенов докладывал, а Мурка следила, как у него шевелится кадык, как иронично кривится щека при упоминании о рабочем комитете, о котором он рассказывал на прошлом совещании. Стало известно, каким образом удалось руководству завода погасить противостояние. Для этого верхушке рабочкома негласно выделили некую сумму в валюте, пообещали кое-какие льготы. Те задурили работягам мозги, и противостояние кончилось ничем. Али Кошенович потирал руки, повторяя мысль о волчьей сущности человека. А что повадки серых хищников он хорошо знал — и говорить не приходилось. Мурка наблюдала за ним с интересом охотника, выуживающего полезную информацию о субъекте охоты. Кого-то он напоминал. Кого? Маслянистые глазки, лукаво-ироничная улыбочка… Ну, точно! Директор детдома! Особенно в один из дней, когда в Туркестан возил её на аборт. Тогда перепуганный акушер в панике подписывал себе расстрельный приговор, а директор, заискивающе, шептал на ухо, почти умирающей — что жизнь — это джунгли, что спасти её может только она сама. Нужно напрячься, подключить внутренние резервы, вспомнить, как раненые волки борются за жизнь. И тогда откроется природная энергетика, заложенная в человеке так же, как в диком животном. Тогда начнут в полную силу работать инстинкты, в том числе и главный из них — инстинкт самосохранения. Необходимо вызвать в памяти яркую картину смертельно раненого волка, представить его кровень, брызжущую по белому глубокому снегу, клыкастый оскал и щелканье желтых зубов, его страх, но и бесстрашие к врагу, нужно увидеть в нем безграничное желание жить, прочувствовать его — и станет легче! И действительно, стало легче, не вдруг, не сразу, постепенно, но в мыслях несла она этот образ подстреленного волка, и выкарабкивалась из болезни вместе с ним.

Кошенов умолк, кадык перестал двигаться, а сходство с директором интерната так и осталось. Как она раньше этого не замечала? Говорят, когда муж с женой долго живут под одной крышей, становятся похожими друг на друга. Но если и чужие люди проповедуют одну идеологию — тоже можно найти схожесть в чертах лица. Директор шептал ей на ухо, ребенку, о волках, хотя по природе был шакалом. А Кошенов обожает волков, но в квартире одно время держал шакала. А вместе они оказались в группировке «Серые волки». Случайность? Закономерность?

Мурка встряхнулась и кивнула Кошенову.

— Все свободны. — сказала, поднимаясь. — Уйма дел.

33

— Ты чё тля, в натуре, не понял? Или придуриваешься? Я ясно сказал, ждать у подъезда!

— А если не придет?

— Куда денется? Придет! Разведка донесла… Ну давай, давай, вытрухайся, пацаны! Освобождай тачку!

Четверо молодых людей, хлопнув дверями, вывалились из машины, тихо урча, съехав с бордюра, она поползла по вечернему Шымкенту, прижимаясь к краю дороги. На пятаке возле областного акимата регулировщик отсутствовал, светофоры не работали, движение регулировалось само собой, машина завернула вправо и, проехав метров сто — остановилась.

Четверка скорым шагом пересекла несколько шумных дворов, наполненных детворой, приблизилась к указанному дому в глубине квартала. Людей по близости не видно, изредка проходили пенсионеры, да парочка влюбленных юнцов — худенькая девчушка и малец-очкарик — бродили по асфальтовой дорожке. Парни нашли нужный подъезд и присели в кустах на бетонной скамейке, закурили.

Ждали час, почти стемнело, в доме зажглись окна, с балкона третьего этажа гремела музыка.

— Да не будет его! — пробасил один, играя кулоном на золотой цепочке. — Может, отвалим, пацаны?

— Сиди! — спокойно скомандовал старший, высокий и красивый парень.

— Сколько сидеть-то?

— Сколько нужно, столько и сидеть. Хоть до утра.

И снова засмолили по сигарете. Музыка гремела на всю округу, Витас выл, будто сирена и пел женским голосом. В этой квартире гуляли, пьяные мужики на балконе громко обсуждали неудачную поездку за грибами.

— Весна задержалась на две недели, вот и грибов мало! — неслось сверху.

— Ага — мало! Смотря куда ехать! Наши вон, за два часа мешок набрали!

— А мы на следующий день туда же поехали — ничего.

— Правильно! Там на следующий день народу сколько было? То-то же! Цепями прочесывали!

— А на базаре цены упали. Три дня назад были по двести, сегодня ходил — сто тридцать.

— Нет, что ни говори, а в этом году не тот урожай, что в прошлом.

— Коне-эшно! Кто спорит! В прошлом полный завал был!

— Мужики! Хватит трепаться! Бабы за стол зовут! — и по одному они потянулись в комнату.

Наконец под фонарем появился тот, кого ждали. Он спешил, делал длинные шаги, и нагнув туловище вперед — стремительно шел к подъезду. Мужчина оказался высоким, сильным, плечистым, четверо подхватились, и ему наперерез. Фраза была стандартная, произносилась только лишь затем, чтобы остановить незнакомца.

— Эй, закурить не найдется?

— Нет, не курю. — посторонившись, ответил тот.

— Что ж ты, мудило, с собой не носишь? Угощал бы!

Незнакомец остановился — путь перегорожен, и шагнул назад.

— Куда, брателло?

В этот момент сзади забежал один из четверых, упал под ноги, другие — незнакомца слегка толкнули. Не ожидая подвоха, он упал, по асфальту посыпались стекла очков. И сразу — десятки пинков по голове, по почкам, по печени — обрушились на него.

— Ну что, с-сука! Не понимаешь по-хорошему? Разве тебе не звонили, пидар, не предупреждали? — удары со всех сторон сыпались щедро и безжалостно. Сбитый с ног, мужчина не защищался, он даже не успевал уворачиваться.

— Мешок с говном! Если твоя блядская газета еще раз появится — тебя никто не спасет! Получай, мразь! Получай, сука!

— А ну, посторонись, я с разбегу! — и последовал гулкий удар по голове. — Калекой сделаю, гондон! Руки поотрубаю, писатель! Убью, гад!

На шею ему накинули скрученные в веревку колготки и натянули, он захрипел, пытаясь просунуть пальцы под петлю.

— Будь моя воля, я б тебя, мудило, хоть сейчас придушил! — бросил Цаца, стягивая колготки с почти неподвижного мужчины. — Живи пока! Радуйся, пидар!

Все произошло в несколько минут, организованно и беспощадно.

Четверо быстро собрались и не оглядываясь — поспешили через дворы на дорогу, где ждала машина.

— Ну? — спросил Костя, когда те погрузились.

— Нормально! Отмандячили — запомнит! Может, сдохнет возле дома.

— Ты чё, тля! Я тебя тогда самого уделаю! Приказов не понимаешь!?

— Да ладно, Костя, пошутил я! Поехали! Все путем!

Включив фары, жигуль развернулся и рванул назад, на пятак, проскочил мимо неработающих светофоров, областного акимата, помчался в сторону ЦУМа и дальше. Избитый полз на коленях к подъезду.

Витаса сменила Лариса Долина со своей «Погодой в доме», затем — Джо Дассен.

34

Кажется, клюёт? Поплавок дернулся на мелкой водной ряби и застыл. Но опять: прыг, прыг, так в прошлый раз обманывал сазанчик, нужно его подсечь, и выудить рыбу. Атамбай вскинул удочку, ловя в воздухе грузило, добродушно матюгнулся: червя наполовину склевали, острым кончиком блестел крючок. Балуется мелочевка. Насадил нового, извивающегося червя, поплевал и закинул обратно в воду.

Он сидел на берегу тихого затончика Сыр-Дарьи, камышовые султаны шептались на ласковом ветру, большим круглым диском садилось за горизонт солнце. Отражаясь в зеркале воды, багровый закат слепил глаза, и поплавок терялся из виду среди плывущих палочек, веточек, белых пузырьков, листочков.

Большой любитель порыбачить, Атамбай в этом году впервые выбрался на природу. Бесконечные дела, отчеты, проверки, ревизии, балансы — не способствовали расслаблению, не было ни выходных, ни настоящих праздников, ни нормального рабочего дня и отдыха. Его могли задержать на работе до позднего вечера, вызвать среди ночи, нежданно-негаданно отправить в командировку, нагрузить обязанностями, не свойственными его профессии. Но он не жаловался, в команде Муратидзе все работали одинаково много, оказывается, к этому тоже можно привыкнуть. Поэтому редкие свободные дни ценились, как настоящая удача.

В это место, которое называется Майли-тугай, они ездили с отцом ещё тогда, когда тот работал в Турланской экспедиции геологом. Вечные его разъезды в степях, в пустынях, в горах, наложили отпечаток и на жизнь Атамбая: он, как и отец любил природу. А здесь, в Майли-тугае, много лет назад вырыли землянку — в дремучих тугаях найти её было не просто — и приезжали сюда, рыбачили по нескольку дней. На Дарье таких землянок полно: опустившиеся пьяницы, бичи, рыли их — скрываясь от холода и кредиторов, от родственников и от полиции. Они уходили из городов и устраивались возле реки: жили ловлей рыбы, и ружьишки у них водились, стреляли кабанов, фазанов и уток. Но чаще всего бездельничали, ходили друг к другу в гости и пили брагу, так как дождаться окончания её брожения и изготовить нормальный самогон — не хватало терпения. А в землянке, вырытой Атамбаем и его отцом — однажды поселился бомж Витя, которого прозывали они то кукушонком, то есть, подкидышем. Это было даже к лучшему: теперь не опасаясь, они могли оставлять там не хитрые рыбачьи снасти, скарб, который прежде всякий раз таскали с собой. Когда родители перебрались жить в Астану, Атамбай наведывался к Вите один, привозил дешевого разливного вина и еды. Дешевого потому, что другого Витя не пил, особенно водки. А может и пил, но стеснялся причинить хорошим людям растрату. Видимо не все ещё растерял — совесть осталась.

* * *

Опять клюет! Поплавок нырнул и спрятался под воду, леска натянулась, Атамбай дернул удочку, она согнулась — и на воздух взлетела рыбина размером по локоть. Сколько переловил рыбы, но всегда, когда на крючке оказывалась новая — испытывал волнение, будто в первый раз. Радостно снял желтого жирного сазана, насадил на кукан и бросил назад в воду, заправил червяка и следом кинул удочку.

Наступал вечер, и видимость становилась никакой. Появились комары. Черные, голодные, звенели над ухом, кусали сквозь брюки и рубашку, попадали в нос — тучами вились над головой. Атамбай шлепал себя по лицу, по ногам, рукам, затем сломил камышину и стал разгонять ею стаи кровососов — бесполезно. Не выдержав, воткнул конец удочки в солончаковый бережок, схватил улов и помчался в землянку по высокой траве. Витя хозяйничал у костра, готовил тройную уху из рыбы, пойманной в обед. Чего-чего — а это умел. Сначала в большом казане варил ту, что помельче, затем шумовкой её вынимал и закладывал чуть покрупнее, затем вынимал и эту, а закидывал самые жирные, отборные куски сома и сазана. Процесс получался длительным, Витя за это время не однажды прикладывался к пятилитровой канистре разливного вина, но когда уха была готова, и Атамбай, полный кулинарных предчувствий, начинал трапезу — то был абсолютно уверен: такому бульону могли завидовать боги. Даже в жарких условиях юга, когда он к утру остывал — превращался прозрачный холодец. А ежели горячий, да с перчиком, да в прикуску с сомовьим боком, да со свежей петрушечкой и лучком, да с помидорчиком, да под сто пятьдесят граммов русской водочки — то стоило забыть все на свете, а приехать на Дарью!

Витя, черный от жаркого солнца, накачанный вином и утрамбованный ухой — сыто щурился при всполохах догорающего костра.

— Ну, слава богу. — сказал он. — День прошел, и ладно.

— Разве ты веришь в бога? — лениво поинтересовался развалившийся на спальном мешке Атамбай, стараясь быть ближе к костру, там меньше комаров. — Ты, спившийся и почти конченный человек? — Витя не обижался на правду, он и сам считал себя конченным.

— Может, и верю… По своему…

— По своему?

— Как тебе объяснить… Вот вечные темы: бог — это добро, да? Говорят бог — всеобъемлющ. Если он со своим добром всеобъемлющ, значит, для зла места не остается. Но ведь зло существует? Тогда что? Он не всеобъемлющ? Или, получается, не всесилен, раз смог допустить в своем пространстве существование дьявола со злом? Какой же это бог, если не всесилен? Но нет! Он всеобъемлющ и всесилен! Откуда же тогда зло? И это — главный вопрос. Какой же думаешь ответ? Ответ таков: бог — есть дьявол, дьявол — есть бог! Единое целое! Палка о двух концах: сколько её не дели, останутся два конца. В жизни хватает примеров, когда добро становится злом, а зло — добром. Классический: безнадежно больной просит сделать инъекцию, чтобы умереть. Можно оценить поступок врача, исполнившего эту просьбу? Ежели он её выполнит — сделает добро умирающему, сократив его страдания, но пойдет против воли бога, давшего человеку жизнь. Не выполнит — чист перед богом, зато продлит муки больного, в глазах его — останется черствым и бездушным. Как определить, что здесь добро, а что зло? Что от бога, а что от дьявола? Определить нельзя, потому что, бог — это и есть дьявол! Хорошее — это и есть плохое! Плохое — это и есть хорошее! В молодости от меня ушла девушка. Я был на грани помешательства, пока не понял: хорошо, что ушла. Она ещё не стала женой, и если бы ушла после свадьбы — было бы хуже! Но и тогда было бы хорошо: чем жить с неверной женой — пусть лучше уйдет! И я молился богу за то, что он принес мне страдания. И проклинал его за то, что подарил мне счастье побыть с этой девушкой.

— Ты философ, однако! — удивленно приподнялся на локтях Атамбай. — Не ожидал, не ожидал! Не только философ — еретик! Лет четыреста, триста тому назад тебя сожгли бы на костре за богохульство! Интересно, а как тебе видится создание мира? Человечества?

— Могу сказать… Ну, во-первых бог существует — это точно, из этого и буду исходить. А во-вторых… Ты веришь в искусственный разум?

— Нет. Причем здесь он? Технический разум зависит от человека, сколько бы ни был совершенен. ЭВМ без человека — груда железа.

— Все правильно. И вот представь. Однажды бог решил создать себе в помощь машину. Раз он создает, значит, он творец, а любой творец желает видеть свое творение как можно более совершенным, как по форме, так и по содержанию. И создал он из подручного биологического материала красивую машину — человека. Наверное, эта машина долго и надежно ему служила, пока не появился первородный грех. Этот грех — сбой в программе, заложенной в богом задуманной машине. В результате этого программного дефекта — человек начал саморазвиваться и самосовершенствоваться против желания бога. Бог потерял контроль над человеком, он не задумывал его таким, каким он стал. Отсюда — память человечества о первородном грехе, о сбое программы. Отсюда — наше желание обращаться чаще к богу, как создателю-программисту за тем, что бы поправил запартаченные в результате небрежного пользования программы — то есть смыть грех. Саморазвиваясь — человек и сам стал нагло мнить себя богом! Он начал создавать машины, которые по интеллекту близки к его разуму. А теперь скажи мне, где гарантия того, что в один прекрасный момент, программы ЭВМ не дадут сбой и не начнут саморазвиваться подобно тому, как это произошло с человеком, и не появится тайный, пока ещё, искусственный разум? Ведь и человек прежде был обыкновенной грудой материала? А компьютерный вирус уже имеет задатки саморазвития. Многое о чем я думаю — вяжется с библейским учением, кое-что — нет. Вот очень, очень коротко мое видение на создания мира. Я могу развить мысль, да к чему тебе? И потом — спать пора.

В траве у головы стрекотали сверчки. Высоко в небе, среди звезд, промелькнула, падая, комета. Атамбай встрепенулся, и махнул рукой: прозевал с желанием! Ночью желание всегда нужно держать наготове: подумать хорошенько, выбрать главное и запомнить, поджидая очередную комету.

— Вить… Мне неудобно спрашивать… Не хотелось в душу лезть. По виду — ты чистый бичара, а послушать — связно говоришь, грамотно строишь предложения, имеешь хороший словарный запас. Создаешь впечатление интеллигентного человека. Откуда это?

— А ты думал! Раньше я летчиком был. — Витя в темноте шумно вздохнул. — Общался с людьми такими, что… Журналисты в друзьях ходили, художники алматинские, из технической и творческой интеллигенции многие меня знают. За границу летал в свое время. А потом, как бардак начался — а! Чего вспоминать!

— Жалеешь?

— Жалеть? — прозвучал удивленный голос. — Не. Не жалею. Пить я все равно не брошу. — И опять вздохнул. — Мне хорошо здесь, раздольно, бомжовая вольница. А ты меня жалеешь, да? А я жалею тебя. Потому что, все у вас там враньё, воровство, зависть, измена, корысть, деньги, деньги, деньги. Воруют на самом верху, оттуда — ниже и ниже, до самого последнего чиновника. Не воровать не модно. Вроде, как и похвастать нечем. И наоборот: увести из-под налогов миллионы, не вернуть кредиты, кинуть товарища — престижно. И когда воры стоят на трибунах и принимают парады, и когда раздают нищим пожертвования, и когда строят храмы — лицемерят. Всегда лицемерят, если вопрос не о деньгах. Я иногда задумывался о власти. Что же это такое? Какова её природа? Где её истоки? И так копал, пока не пришел к выводу: власть — это сила. Сильнейший подавляет слабого: хитростью, умом, кулаками — не важно. Главное — подавляет. И чем больше народу под себя подмял — тем больше власти. Начиная от бандитов, кончая президентом. Если разобраться: чем отличается бандит от политика? Общеизвестно: политика — дело грязное. И бандиты, и политики люди целеустремленные, готовые на жертвы, сильные, хитрые, пользующиеся авторитетом, располагающие деньгами. Начиная с каменного века природа власти не изменилась: у тебя сила и хитрость — ты и власть. Как у зверей: победил соперника — вожак. Стае или стаду не важно, сколько крови при этом пролито, для масс важно понимание силы вожака. Как только он ослаб, от старости, от болезни ли — начинаются волнения и поиски нового авторитета. Начинается разброд, борьба, смутные времена, страх за свою жизнь. Никто в стаде не знает, чем это кончится, пока не определится новый вожак. У людей, от стыда за своё животное происхождение и родство с дикими животными — это прикрыто видимостью выборов и идеями демократии. На самом деле идет звериная борьба за власть в стаде, или даже в стае, таково современное общество. Человечество придумало законы, наивно полагая, что перед ними все равны. Но вожак по природе своей выше остальных соплеменников, и рамки выдуманных законов для общего потребления оказываются малы для вожака. Возникает противоречие природы и рукотворения. Возникает соблазн, а точнее, естественное желание вожака расширить для себя рамки закона. То он и делает. Для себя. Можно задать вопрос: а действительно ли вожак по природе выше остальных соплеменников? Вопрос спорный только для идеалистов. Они будут орать до одурения, что человек рождается равным среди равных. В природе же этого нет. Одному дано больше с рождения, другому — меньше. Увы, это не справедливо, но это так. Глупо спорить. Правда, в человеке заложена праисторическая справедливость, память о тех далеких временах, когда еще не было сбоя в божественной программе, и человек был счастливой бездумной машиной в руках бога, как теперь ЭВМ в руках человека. И в память о тех временах — человечество желает всех уравнять, осчастливить, для чего и выдумало законы. Желание всех уровнять и осчастливить — угодно и богу, потому что, короче расстояние назад, до сбоя в программе, короче расстояние до греховного рубежа, когда человек начал самосовершенствоваться и вышел из-под божественного контроля. А значит — больше возможности покаяться и вернуться в его лоно. И эта праисторическая справедливость толкает людей на создание социальных благ, равных для всех, как это было при коммунистах. Но и здесь вожак расширяет для себя рамки. Зато нам тут ни к чему лицемерить, хитрить и врать. Есть выпить — позвал соседа, вмазал, поговорил за жизнь. Нету — жалко, но, что поделаешь. Поохотился, порыбачил. Мы люди свободные, власти над собой не терпим и сами к ней не стремимся.

— Рассуждения твои несовершенны. — зевая, сказал Атамбай. — Но все же от бича послушать интересно. Спорить с тобой не стану, хотя во многом не согласен. Ну, что, укладываемся?

От воды дуло сыростью, становилось прохладно. Витя с Атамбаем перебрались в землянку, Атамбай принес от костра спальный мешок и залез в него. Витя притянул ополовиненную канистру с вином, основательно приложился, крякнул удовлетворенно и включил транзистор. Лампочка в темноте осветила его небритое черное лицо, желтозубую улыбку, искристые веселые глаза, высветила пару лежанок из кривых жердей, самодельный столик и низкую камышовую крышу.

«Немецкая волна» передавала новости. В побежденном Ираке американцы устанавливали свое правительство. Садам Хусейн пропал. Жив или нет — никто не знает, возможно, сделал пластическую операцию и скрывается в Сирии. Атипичная пневмония широко шагнула по миру, всего зарегистрировано более семи тысяч больных, более тысячи умерло. В России с подозрительным постоянством горят детские дома и приюты: теперь — пожар под Иркутском. В Казахстане прошел второй международный форум масс медиа, зло раскритикованный местной оппозицией. Россия продолжает запуски космических кораблей. Президент Путин встречался с президентом Назарбаевым в Омске.

Будто морской прибой шумели дарьинские тугаи. «Немецкая волна» давно отключилась, приемник тихо шипел и трещал, Витя и Атамбай спали.

35

Яма, где иногда лежал Булат-Сифон, находилась неподалеку от автовокзала «Саяхат». Это была очень скромная двухкомнатная квартира на пятом этаже, рядом с выходом на чердак, через который, в случае чего можно улизнуть в другой подъезд или на крышу. На балконе лежал волосяной канат, одним концом привязанный к перилам, второй конец доставал почти до земли. В случае нужды его можно сбросить и быстро спуститься в кусты сирени под домом. В комнатах и кухне не было ничего лишнего, все самое необходимое: холодильник с двухнедельным запасом консервов и выпивки, диван, телевизор, шифоньер с гардеробом на летне-зимний период, стол со стульями, палас на полу и все. О квартире не знал никто, даже самое близкое окружение Булата-Сифона, даже личного телохранителя он отпускал за квартал и добирался сюда пешком. Такая предосторожность была не лишней, врагов хватало как в самой Алма-Ате, так и за её пределами: и в Китае, и в Казахстане, и в России. Приходилось считаться с новыми бандитскими группировками, плодящимися как кролы в вольерах. А иногда он просто отдыхал здесь несколько дней, отключал телефон, ни кому не звонил, валялся, читал, смотрел телевизор.

Булат-Сифон, в плавках, в майке, со стаканом молока стоял у окна и смотрел в даль. Десятки автобусов междугородных и международных маршрутов скопились на площади у здания вокзала, вокруг кишело безграничное племя пассажиров, сновали частные такси, троллейбусы и трамваи подваливали новых и новых людей с поклажами. «Саяхат» сделался перевалочной базой между оптовыми рынками Алма-Аты и торговыми точками южного, восточного и центрального Казахстана. Торговля бурно развивалась в основном за счет соседнего Китая, но прибывали товары и из Турции, Ирана, Арабских Эмиратов, Тайваня, Японии, России, дорогая и качественная группа шла из Западной Европы и США.

Булат-Сифон отхлебнул теплого молока — старая язва желудка время от времени давала о себе знать, и тогда он неделю жил на молоке — и нахмурился. Трудно ладить с беспределом, невозможно понять авторитетов, которые кровь льют реками. Воровской бизнес прежде считался чистым, мокруха — дело редкое, исключительное и требующее особого решения сходняка. Запачканные кровью особым уважением не пользовались, а теперь? Вооруженный грабеж с убийством, откровенный бандитизм, расчлененка превозносятся ими как удаль. На горных дорогах ограблен автобус с китайскими предпринимателями, затем людей убили, а автобус пустили с обрыва. Не брезгают кровью старух за десять-пять тысяч тенге. Беспредел, беспредел… Чимкентские совсем оборзели, ничего не боятся. Тамошние воры потеснены бандой ментов, бандой Нишана и особенно «Серыми волками». Четырнадцать человек Ивана Ивановича положили в степи — ни за что! Без объявления войны, без предупреждений, просто кинули на бабки, а затем — мочилово. В Волгограде Седого заделали, а он — первый, кто рекомендовал Булата-Сифона в законные. Было дело, вместе зону в Приморье топтали, и султыгу с черным хлебом делили. Теперь всплыла новая информация об убийстве Нурлыбаева. Опять «Серые волки»! Когда они там, у себя в Чимкенте, с местными разбирались — реки, буквально реки кровушки текло, или возили приговоренных на Бугунское водохранилище, камень на шею — привет! Сколько человек рыбам скормлено! Но за Нурлыбаева придется отвечать. Пятнадцать процентов от всех его сделок шли в дело Булата-Сифона, и это была не дань, а деловое сотрудничество. Деньги немалые. До сих пор пути с «Серыми волками» действительно не пересекались, но беспокойство, правда, они доставляли. Теперь пересеклись. Киллера, падлу, с трудом отыскали аж Бельгии, но раскололся, ссыкун, моментально. Удивительное дело! Человек, за деньги замочивший дюжину людей, востребованный профессионал, специалист высшего класса, снайпер, серийный убийца — до смешного боялся собственной крови! Да какая там кровь! От вида электрошокера у гондона губы дрожали, как у последнего пидора! Зато про заказчиков рассказал в подробностях, и про Грека, и про Мурку, и сколько бабок отстегнули за услугу, все выложил! Разведка и контрразведка у воров работала исправно, карательная машина тоже не буксовала. Теперь что сходняк решит. Нужны санкции на привлечение к ответственности «Серых волков». Предварительный разговор состоялся давно, теперь пора ставить точку, окончательно решить судьбу беспредельщиков. Да и честным, не ссученным ворам в Чимкенте пора помочь, не дело, когда ментура с бандитами крышует весь город. Что же, сами на рога просились, сами! Мирным путем урегулировать не получилось, да оно, наверное, и к лучшему. На тот день, когда проводилась стрелка с Муркой, еще не все ясно было с Нурлыбаевым. Ну, пусть бы, скрипя сердцем, несмотря на просьбы питерских воров, несмотря на то, что завалили дружбана Седого, и даже несмотря на неслыханную дерзость Мурки на стрелке, хотя Булат-Сифон никому этого не прощал — можно было бы пока потянуть резину. Не ко времени весь этот запекающийся пирог. Со своими надо, срочными делами решить. По тюрьмам вон свару затеяли, в Караганде, в Таразе, в Чимкенте том же. Разобраться надо кое в чем, кое-кого на светлую воду вывести. Да и ссученных воров развелось, с ними вопросы горячие. Но когда с Нурлыбаевым прояснилось — все! Дальше резинить нельзя! Разрубить одним махом, и — конец!

Он прислушался, повернулся к телевизору, по КТК передавали новости. В Южно-Казахстанский области жестоко избит редактор оппозиционной газеты Курашов.

— Ну и рожа! — протянул Булат-Сифон, рассматривая в кадре вспухшее лицо журналиста. — Здорово отмолотили!

Диктор излагал две версии случившегося. По первой выходило, что избили редактора за материалы о приватизации крупных промышленных объектов. По второй — за критику местных властей. Но вторая версия преподнесена таким образом, что телезритель не сомневался в её главенстве.

— Придурки! — неизвестно в чей адрес выругался Булат-Сифон себе под нос, отключая телевизор. — Из обычных писак вылепливают героев! Один побитый газетчик своей славой приносит больше вреда, чем десяток небитых оппозиционеров! Дебилы!

Булат-Сифон заглянул в стакан, поболтал остывшее молоко и поставил на подоконник. Пора собираться. Достал из шифоньера белую сорочку, галстук, идеально проглаженный костюм, оделся перед зеркалом, надувая щеки, затянул ремень, и, приладив на голову широкополую шляпу — вышел из квартиры.

Соседка на лестничной площадке подметала бетонный пол, рядом трещала живая ребятня.

— Здравствуйте! — шумно поздоровались они.

— Здрасьте. — сухо ответил Булат-Сифон, раздвигая детей и торопливо спускаясь. Он не хотел, чтобы соседи его видели и знали, а потому появлялся здесь обычно поздно вечером или ночью.

Выйдя из подъезда, огляделся, обогнул по дорожке дом, посматривая на свои окна, и вышел на людный тротуар, спустился к линии трамвая, проехал одну остановку в сторону центра и вылез. Черная волга ждала возле магазинчика, торгующего компьютерами и прочей электронной техникой, стояла на бордюре, мешая движению пешеходов. Булат-Сифон открыл машину и, снимая шляпу, влез в заднюю дверь, там находились Ланцет и шофер.

— Привет братва. — сказал он, пожимая им руки. — Чего хмурые?

— Да как оставили тебя вечером, поехали на Сейфулина, оторвались с телками в сауне. Ну и перебрали. Пивка бы, а, Булат? — попросил шофер.

— Ну-ну! — цыкнул на него тот, кашлянув в кулак. — А за рулем?

— Знаю. — уныло согласился шофер, заводя двигатель. — Сушняк, зараза, прикопался.

Ланцет помалкивал, хотя видно было, что и ему не легче. Искоса поглядывал на Булата-Сифона. Ему хорошо, вторую неделю на молоке сидит. Где-то в этом районе у него жучка завелась, иначе с чего бы спроваживал охрану по вечерам? Ланцет, прищуриваясь от головной боли, спросил:

— Все нормально, Булат?

— Я смотрю у тебя проблемы. За пьянство на рабочем месте уволю без пенсиона! — пошутил Булат-Сифон. — Ну что стоим? Ехали!

Толковище начиналось в десять, в кафешантане «Ля-ля-фа» собрались казахстанские воры обсудить заморочки текущего момента. Все проходило чинно и благородно, просто несколько милых интеллигентных людей решили вместе позавтракать. На столе стояли чашечки с кофе, бутерброды, минеральная вода и пепельницы. Булат-Сифон обрисовал ситуацию, ещё раз сообщил о просьбе питерских воров, сделал упор на убийстве Нурлыбаева, Седого из Волгограда, на убийстве четырнадцати человек Ивана Ивановича.

Против «Серых волков» крутилась машина по сбору информации, а воры информацию собирать умели. Надежные источники сообщали о связях «волков» с афганскими поставщиками героина, об убийстве в тюрьме их собственного курьера, о поездке Мурки в Кабул, о самоубийстве полковника Турбая, о весьма странной тройственной встрече в гостинице Усть-Каменогорска: афганцев и «волков» с людьми пока не установленными. Был базар, что это люди из правительства, курирующие атомные дела. Информация требует проверки, пользоваться ею нельзя, но предположить такую связь вполне можно, особенно учитывая стоимость товара и жгучий интерес к нему мусульманских экстремистских партий. Афганские курьеры шныряли по всему Казахстану в поисках посредников, дело доходило до того, что даже в мелких городах и чуть ли не в аулах лжепосредники клятвенно предлагали красную ртуть, рений, отработанный уран и урановые таблетки. В какой-нибудь пыльной придорожной чайхане два дехканина в тапочках на босу ногу всерьез обсуждали цену красной ртути, якобы лежащую дома в упаковке у одного из них. Но, зная связи «волков» с высшими чиновниками из Астаны, допустить возможность продажи урана — можно. Воров интересовал этот вопрос вовсе не из соображений патриотизма, человеколюбия и прочей подобной чепухи — ах, как нехорошо торговать стратегическим запасом родины — а потому лишь, что требовалось выяснить степень платежеспособности «Серых волков». Когда Иван Иванович предложил Булату-Сифону пятьдесят процентов от потерянных денег, необходимо было разобраться, а смогут ли «волки» осилить такую сумму? Однако вопрос потерял актуальность, когда Мурка отказалась даже обсуждать тему. Ну, что же, её проблемы. Требовалось время для подготовки совместного, с питерскими авторитетами, решения. Кажется, время наступило.

Булат-Сифон получил добро, казахстанские воры сочли изложенные аргументы уважительными для вынесения приговора чимкентским бандитам. Созданные летучие отряды, малочисленные, но стремительные, хорошо организованные — теперь имеют право нанести «Серым волкам» удар.

Толковище интеллигентных людей продолжалось не более часа. Мужчины распрощались, некоторым из них предстояла дорога в Актобе, Атырау, Павлодар, Караганду.

Булат-Сифон вернулся в свою волгу, Ланцет вопросительно смотрел на него, все еще виновато жмурясь от вчерашней попойки.

— Нашли время пить! — пробурчал Булат-Сифон, снимая шляпу и садясь. — На завтра билеты до Питера закажи.

— Хорошо. Что решили?

— Летим в Питер. Потом — побарнаулим. Давай-давай! Ехали!

36

В аэропорту Пулково было как всегда взавал людей. Цыганки и цыганята хапали их за полы пиджаков, навязчиво набиваясь в предсказатели судьбы. Слезливо-хамовато-наглые рожи, мелькавшие в толпах наэлектролизованных пассажиров, до одури надоели Булату-Сифону ещё в Москве. Ланцет энергично расшвыривал их, как ледокол, прокладывая путь своему патрону. Диктор второй раз обращалась к прибывшим депутатам Государственной Думы пройти к встречающим в веб-зал. Когда Ланцет оттолкнул попавшегося под руку молодого матросика Балтийского флота — Булата-Сифона ухватила за локоть цыганка, семенящая рядом с ребенком на руках. Он в сердцах выругался:

— Отстань, лист банный! Уйди!

Но не так просто от неё избавиться.

— Красавец! Мне понравилось твое лицо! — тараторила та, перехватывая ребенка другой рукой. — Всю правду скажу, не за деньги, милый, не за деньги! В глазах всю жизнь тебе прочитаю!

— Уйди сказал! Милицию крикну! — громко пригрозил Булат-Сифон, посмотрев на близко стоящего длинного сержанта без всякой надежды. — Тот будто бы не слышал, задрав голову — вертел ею, кидая взгляды поверх толпы.

Другого от него и не ждали.

Остановились у камеры хранения, Ланцет, пританцовывая и сунув руки в карманы, почти простонал:

— Невмоготу, Булат! Отлить надо, еще в самолете припекло, до сих пор терплю!

Тот насмешливо махнул:

— Иди, иди! Писающий мальчик.

Ланцет устремился в туалет, диктор в третий раз объявила депутатам Гос. Думы о встрече. Что за неорганизованный народ!

Булата-Сифона сзади тронули за руку, он оглянулся.

— Опять ты!

— Послушай! У тебя большие дела начинаются! — не отпускала цыганка, ловко управляясь с малышом. Возле неё вертелись ещё несколько баб в широких цветных платьях, с бусами, кольцами, серьгами, болтливых и громкоголосых. — Не жмись ты, рубль дай, мне хватит!

Булат-Сифон согласился с ухмылкой.

— Ну, хрен с тобой. — вынул мелочь и отдал.

Та обрадовалась, перевернула ему ладонь кверху, заторопилась:

— Были у тебя, друг, неприятности! Из-за женщины неприятности! Какая-то черная — есть у тебя черная? — зло имеет. Берегись той женщины, у неё большая сила! — и цыганка показала на карман пиджака. — Чтобы продолжить, покажи этот карман. Не бойся, денег не прошу. Такой обряд гадания, так нужно!

Булату-Сифону стало смешно, насколько держат его за лоха, насколько просты приемы отбора денег у этой оравы из табора. Сейчас он по очереди вывернет карманы, то есть засветит их пустоту или наполненость. Рядом топчатся ловкие подельники, для которых, собственно, эта информация и предназначается — карманники. Ежели наружные карманы пусты, значит, кое-что имеется во внутренних, а дальше — вопрос техники. Но дело построено ещё и таким образом, что нельзя ни мента позвать, потому что, он в доле, ни уронить неловкое слово, на которое гадалки специально нарываются. Лишь стоит это слово произнести — сбежится весь табор защищать «обиженную», в толчее и неразберихе, которую они устроят — пропали башли!

Булат-Сифон видел, как издалека, с двух сторон спешат на подмогу Ланцет и встречающая братва от питерских воров. И улыбаясь, шутки ради, согласился засветить карман. Вынул оттуда расческу, носовой платок, монеты — сдачи от пепси-колы. Монеты передал гадалке, она приняла их с сожалением, и продолжила чревовещание:

— У тебя сильные денежные интересы, но они не исполнятся из-за черной женщины. Жизнь твоя в опасности. Не знаю кто ты, но остерегайся. Ходишь как циркач по битым стеклам, но подошвы пока целы. Не делай резких движений! Или умоешься собственной кровью. Жизнь длинная и корявая, ты как одинокий зверь бежишь впереди стаи, ты вожак. Но бойся, тебя готовы растерзать!

Цыганка протараторила все это в мгновение и на секунду умолкла.

— Для продолжения надо показать карман. Такой обряд гадания. Покажи этот карман! — указала на следующий, с другой стороны.

В этот момент подскочил Ланцет, уже веселый и довольный.

— Ну, оборзели! — сообщил, запыхавшись. — Барсуки в верзошнике внаглую харятся! Закрылись в кабинке и трутся, суки! Питер — город гомосеков!

И в следующую секунду, за ним подошли встречающие.

— Булат-Сифон? Мы от Ивана Ивановича.

— Здорово, пацаны.

— Двинули? Тачка на улице.

Но цыганка, жалея упущенную выгоду, попробовала возмутиться. Один из «пацанов», детина в метр девяносто и килограммов под сто тридцать, удивленно повернулся.

— Это что за фуфлетка? Ну-ка исчезни, бикса бановая!

Та что-то недопоняла, не вникла, не разобрала, опять раскрыла рот.

— Заткнись, сука, а то бебики потушу! — он положил раскоряченную пятерню ей на рожу и толкнул вместе с ребенком на руки позади стоящим подельницам. Ребенок завыл, а длинный сержант ничего «не замечал». Откуда ни возьмись, вынырнули цыганские мужики, поднялся галдеж, боевиков окружили, зажали в кольцо, и всех вместе потеснили на улицу. Там — выскочили из машины еще несколько людей Ивана Ивановича. Дело собиралось перерасти в крупную потасовку, но к цыганам подбежал ещё один, холеный, гладкий и кучерявый, что-то крикнул на своём языке, и все мгновенно расступились. Посеменил к детине, виновато развел руками:

— Извини, брат! Не разобрались! — и повернувшись, снова проорал на цыганском, те начали быстро расходиться. — Я проучу своих дураков, чтобы глазами смотрели! — пообещал он.

У детины из-за пояса, под пиджаком мелькнул макаров.

— Ладно! Все путем, кирюха! — они хлопнули друг друга по рукам, разошлись.

Булат-Сифон с Ланцетом уселись в BMV, боевики прыгнули по машинам, рванули в Питер. Детина на переднем сидении прокомментировал события:

— Этот табор отстегивает нам проценты. Их барон, правда, падла-падлой. Недавно начал луну крутить, ну и влетел в косяк. Козел, месяц пургу гнал, пока не допер, что на банк попался. Теперь заискивает. Ничего, с пенёй все вернет!

— Куда едем-то? — поинтересовался Булат-Сифон, когда въехали в город. Он всматривался в улицы, кажется, сейчас неслись по Лиговскому проспекту.

— Скоро доберемся. — ответил детина, зевая во всю пасть и оголяя золотые фиксы. — Вообще-то вас определили в Англетере, но Иван Иваныч решил сначала побеседовать, а потом уж культурная программа.

Они петляли еще несколько времени, пока не подкатили к пирсу, на котором пришвартовался теплоход «Андрей Красин». Машина вздрогнула и остановилась, задние тоже подъехали, замерли. Все вывалились на пристань, Булат-Сифон и Ланцет по сходням поднялись на борт теплохода. Палуба была вылизана, медяхи надраены, точно к смотру, переборки выкрашены белым, такелаж — черным. Иван Иванович ждал на шкафуте, рядом находились другие воры.

— А-а! Булат-Сифон! — радостно протянул Иван Иванович, пожимая руку и притягивая его к груди. — Держатель Казахстанской короны!

— Иван Иваныч! — воскликнул тот в ответ. — Князь града Питерского!

— Ну, пошли, пошли, в кают-компанию пошли. Видишь, какой прием приготовили? Как арабскому шейху! Жить будешь в «Англетере», столоваться на «Андрее Красине», девочки и кофе в постель! А? — подмигнул Иван Иваныч, когда все перездоровались.

— Да-а, хорошо… Думаю, в Алма-Ате мы тоже не ударим в грязь лицом, когда надумаешь в гости к нам, Иван Иваныч! От аэропорта до гостиницы ковровую дорожку кинем! Как-никак князь северной столицы Руси!

Рассмеялись.

Коки на камбузе варганили что-то вкусное, по теплоходу распространялись запахи. Иван Иваныч внезапно остановился.

— Слушай, Булат-Сифон, ну его к херам, твой «Англетер»! Большую каюту выделю — оставайся здесь! Охрана надежная, сам знаешь, и сервис в порядке. А?

— Отчего же? Можно! — ответил тот, вдыхая аромат жареного мяса, они с Ланцетом изрядно проголодались. — Только на одну ночь, Иван Иваныч. Завтра — назад. Дела, дела.

— И договорились! Как насчет душа, освежиться с дороги?

— Было бы не плохо. Не помешает.

Гостей устроили в просторной каюте. Иван Иванович предлагал две отдельные, но Булат-Сифон, в целях безопасности, подумав, отказался. Питер все же не Алма-Ата, хотя и там спокой только снится. Пусть тут и охрана надежная, и хозяин радушный, но… Бог бережет, и сам старайся. Вдвоем, оно веселее будет. Просторной каюта называлась по морским меркам, по общепринятым же, это небольшое помещение с двумя кроватями, с двумя креслами и тумбочками, встроенным платяным шкафом и иллюминатором, с видом на причал. Впрочем, все довольно уютно, со вкусом и шармом.

Булат-Сифон разделся и по пустынному коридору прошлепал в душевую, отрегулировал теплую воду, намылился, и стоя на резиновом коврике, с наслаждением поливал себя упругими струями. Сполоснувшись, тщательно вытерся махровым полотенцем, и набравшись бодрости, насвистывая, отправился одеваться. Ланцет проделал все то же самое.

Через сорок минут собрались в кают-компании на ужин. Ужин был вкусным и обильным, говорили о всякой ерунде, Иван Иванович будто и не помышлял о деле, а попытки Булата-Сифона вежливо пресекал. Наконец насытились. Пили мало, хотя стол ломился от бутылок, Булат-Сифон не пил вовсе, а жирное ел осторожно. Язва. Вышли на верхнюю палубу, поднялись на спардек и, устроившись в креслах-качалках, закурили. Присутствовали только воры в законе, остальные остались на шкафуте и, опершись руками на леера, глядя на грязную воду, плещущуюся у ватерлинии, перекидывались шутками.

Солнце закатывалось, стояла редкая, без дождя, теплая погода. В порту вскрикивали буксиры, помогая швартоваться прибывшему лайнеру из Франции. Иван Иванович подвинул к себе пепельницу, стряхнул пепел.

— Во-от. Теперь можно. — на правах хозяина сказал он. — Можно и о деле. — Несколько помолчал. — Я уполномочен, Булат-Сифон, от имени питерского сходняка предложить пятьдесят процентов. Ты знаешь. Мурловка эта, Мурка, — при упоминании её клички, лицо Ивана Ивановича перекосилось злобой, — позволила себе роскошь кидать воров. И не просто кидать, а кидать по-крупному. Плюс к тому завалить четырнадцать невинных людей. — Иван Иванович еле сдерживался. — Левушнице давно надо дать наркоз. Нам помощь нужна. Нужна, Булат.

— Ну, что ж. — Булат-Сифон запнулся, сглотнул слюну. — Мы собирали воров на конду. Нашему сходняку я зачитывал твою клеву, Иван Иванович. Аргументы весомые. — Булат-Сифон решил не говорить пока о своей обиде на Мурку. Не подвернись Ивана Иваныча, ей все равно объявлена была бы война. А теперь, по такому случаю, надо поломаться с понтом, набить цену, авось на будущее пригодится. Он вздохнул. — Плохо, что с бабой дело приходится иметь. — сказал он. — Бабы коварны и расчетливы, чуют опасность за километр, но вследствии природной глупости — почти не испытывают страха. А эта — умная стерва. И у неё двести пятьдесят стволов. Прикинь? Иван Иваныч? Алтушками она не занимается.

— Знаю, знаю. — нетерпеливо перебил Иван Иванович, сложив пальцы шелбаном и швырнув бычок за борт, в блестевшую от нефти воду. — Не крути статистику, Булат-Сифон. Тебя не устраивают пятьдесят процентов?

— Я и говорю. Устраивают. Только с неё возьмешь? Этот куплет мы спели, она не собирается их возвращать. Де-фолт!

— Ну, и…

— И помогу я тебе, Иван Иваныч, считай задаром. Символически. Десять процентов я завтра должен увести с собой.

— Ско-олько? Охренел, Булат? Десять процентов! — Иван Иванович медленно поднялся из-за стола. — Это не серьезно! Пять процентов. Пять! И то много. Остальные сорок пять после победы.

— Не катит. — качнул головой Булат-Сифон. — После победы никто ничего не возьмет. Не у кого будет. Или ты, Иван Иваныч, надеешься найти в её доме сундуки с изумрудами? Хотя… Хер его знает… Ладно, семь. Но не меньше!

— Шибер косоглазый! Ладно! Семь — так семь! Завтра с утра получишь. С таможней помочь?

— Не беспокойся, Иван Иваныч. С таможней в порядке.

— Лады.

Ударили по рукам. Опять спустились в кают-компанию обмыть соглашение.

— Теперь можно и расслабиться. — Булат-Сифон весело посматривал на Ланцета. — Можно и оттянуться! Молочком.

Выпили армянского коньяка, любимого коньяка Ивана Ивановича. Никакие Камю, Метакса и прочие не сравнятся с армянским, считал он. Только истинные любители с тонким вкусом могут по-настоящему оценить этот солнечный напиток. Держались все непринужденно, шутили, смеялись.

— Я вот, смотрю, Булат-Сифон, вы с помощником дополняете друг друга. — поделился наблюдениями Иван Иванович. — Булат по фене — означает нож. А Ланцет по медицински — тоже нож. Арсенал!

— Действительно. — удивился Булат-Сифон. — Я на это не обращал внимания. А у тебя, Иван Иванович, погоняло по фене тоже, прямо прокурорское!

— А ты думал! Знаешь, сколько мне лет? — вдруг спросил Иван Иванович. — Много! Помнишь песенку про вора, у которого отец прокурор? Жалостливая такая, наша, воровская. Раньше частенько напевали. Так вот, сочинили её про меня. У меня ведь отец прокурором в войну был, и до войны, и после. Ба-льшая сука! Собственноручно сдал меня синичкам по малолетке. И в зону определил, а потом приезжал, и на свиданках читал мне странички из краткого курса истории ВКПБ. Воспитывал. Пацанам конфеты и сало возили, а мне этот гад — толстую книгу. Песню, правда, немного переделали, у меня по-другому было. Помню, под Иркутском сидел — мороз, стужа, по щелям ветер воет, в бараке торчим, дубеем, раз — к барину вызывают. Оказывается, папочка прикатил, семьсот километров махнул, соскучился. Упрятал меня, и хоть бы угрызение совести на лице. Ни хрена! Лицо одухотворенное, мечтательное. Я тебе говорит, сын, сказать хочу о товарище Сталине. О нашем вожде и о партии большевиков, которые строят коммунистическое общество. Когда приедешь из лагеря — (звучало так, будто здесь лагерь пионерский) — много почитаешь литературы. А пока я сам расскажу. И заводил старую пластинку о светлом будущем через пятнадцать лет. Декохт у меня, голодуха, его самого сожрал бы, а он мне с бубновым заходом: «Ты, сын, не переживай, что я бердыч не привез. Соскучился, в спешке собирался, ну и забыл. Ведь ты и без того рад меня видеть? Ведь правда? Ведь так?» Семь раз паскуда приезжал, и только один раз привез кило комкового сахара и пачку папирос «Казбек». Вот, в честь папашки и погоняло получил прокурорское: Иван Иванович. Домой я, конечно, не вернулся, на товарняк — и во Владивосток, в порту приворовывал, кормился, пока снова не влетел. Там, кстати, и море залюбил. Ну, а как влетел, попал в одну из приморских зон, где и познакомился с Седым. У него с юности клок седых волос на башке был. Торчал белый пучок среди каштановой кущи. А через много лет, когда Седой тянул не знаю, какой уже срок, и ты с ним встретился в Приморье. Так?

— Так. — охотно отозвался Булат-Сифон. — Я тогда в Сибирь прикатил на заработки, народ там богатый был, беспечный. Для воров — Клондайк. Летом ездил работать, на зиму — назад, в Алма-Ату. Жил как король на именинах. Но в Тынде раз замели меня, шестаков развелось — тьма, вот один алеха, мразь, и заложил. Ссученым вором оказался дружбан мой. Я и под Иркутском отмечался, и под Красноярском, а с Седым встретился — да, в Приморье, в N-ской зоне. Любил Седой пожить. Баб любил, на юбки деньги спускал, и не жалел. От того и погиб, дурак. Я в Волгоград специально мотался, все выяснил. У Мурки бареха есть — вертолетом шворится, кликуха Мессалина, на неё и позарился Седой. А разработал всю канитель Грек, Муркина рука правая. Потерял Седой осторожность на старости, ну — судьба такая. — улыбнулся и закончил Булат-Сифон.

Они проговорили ещё долго — темно не становилось: белые ночи. Рында на теплоходе Ивана Ивановича отбила час, когда разошлись спать. Перед тем, как потушить свет, Ланцет запер двери на ключ, а ключ оставил в замке. В Питере было прохладно, погода не алма-атинская, они укрылись теплыми одеялами и вскоре погрузились в сон.

В шесть утра, когда сон самый глубокий, а на верхней палубе охраны не осталось, возле теплохода на воде начали булькать пузырьки. Через несколько мгновений — чудовищный взрыв раздался рядом с судном. Теплоход подбросило волной и ударило бортом, за которым свешивались автомобильные шины — о стенку. Подкинуло и яхты, пришвартованные неподалеку, и учебные корабли, и шхуны запрыгали по волнам. Взвыли сирены, палубы начали наполняться людьми и гвалтом. Двое убегали с причала, охрана открыла пальбу и уложила обоих. Когда подбежали, обыскали убитых — документов не нашли, люди неизвестные, особых примет нет. Значит, был третий, или, может быть и четвертый, те, кто находились под водой, а эти, наверху, их страховали. Иван Иванович оценивал ситуацию, Булат-Сифон и Ланцет, полураздетые, находились тут же. Понаехало ментов и фэсбэшников, пожарников, эмчеэсовцев, несколько машин скорой помощи прибыли друг за дружкой. На теплоходе повреждений не нашли, за исключением мелких — на полубаке по правому борту — небольшая течь. Следаки и оперативники производили замеры, опросы свидетелей и пострадавших, то и дело сверкали фотовспышки репортеров. Никто ничего не понимал — полная неразбериха и бедлам! Версии у газетчиков рождались совершенно фантастические, нереальные, вызывающие у Ивана Ивановича злую усмешку. Типа: к трехсотлетию Петербурга американская подлодка выпустила торпеду по «Андрею Красину». Только в пьяной невыспанной башке может родиться такая дурь! Ну и что-то в этом роде. Лишь к двенадцати часам дня напряжение начало спадать, течь заделали пластырями и распорками, менты и фэсбэшники отвалили, но теплоход все-таки требовал расходов и докового ремонта.

Билеты на самолет у Булата-Сифона с Ланцетом лежали в карманах. Деньги получили. Перед прощанием Булат-Сифон тихо спросил Ивана Ивановича:

— Те двое, которых подстрелили. Кто?

— Есть догадки? — задумчиво переспросил Иван Иванович, глядя ему в глаза.

— Обратил внимание на пиджак тощего? На внутреннем кармане фирменная нашивка: швейная фабрика «ВОСХОД», город Чимкент. Кто у тебя в Чимкенте? Думай, думай.

Иван Иванович, не мигая, мрачно заключил:

— Кончу блядей!

37

— Ты представляешь, что сейчас сказал!? Ты! Счетовод Вотруба! Я ведь тебя!.. — она вдруг с крика, как это обычно бывает, перешла на вкрадчивый, почти задушевный тон. — Я ведь тебя, милый мой, упрашивать долго не стану. Знаешь это? Подписывай документы, и снимай деньги со счета. Будем считать инцидент исчерпанным. Ну?

— Нет, Мурка. Латышей кидать не стану. — твердо ответил Атамбай, и поднялся. В кабинете магнитофон тихо крутил «Сулико», было накурено, полная пепельница окурков находилась возле Мурки. — Я, конечно, сволочь, но не до такой степени.

— А я, значит, до такой? — правую руку она положила на бедро и тоже приподнялась. И села. — Хорошо, Атамбай. Уволен! Этого хотел? Слушай, а может, ты успел сколотить состояние на наших банковских операциях? Проверим! Или, может, питерские тебя приручили, или волгоградские? Или Булат-Сифон за тебя мазу держит? Колись, колись! Такую зарплату не каждый министр получал! Может, мало — решил пошантажировать? — Она вновь начинала заводиться, и внезапно закончила: «Все! Дела сдай заместителю! Свободен!» — бросила холодно, со злым прищуром.

Атамбай повернулся и вышел. Её дикие выходки до добра не доведут! Всегда держал её за умную бабу, а под конец разочаровался. На различных счетах «Серых волков» денег — Чимкент можно купить с потрохами! И это, не считая тайных хранилищ с черным налом! Не считая товаров на складах базы, в магазинах, не считая топлива в емкостях, тайных нефтеперерабатывающих заводиков в степи, не считая недвижимости по Казахстану, и за бугром, и много еще чего не считая! Зачем нужно было связываться с ураном!? С Бородатым!? Зачем кидать прибалтов, какой в этом смысл!? И уж совсем полный абсурд — взрывать Ивана Ивановича! Эта дура, полная, набитая дура, имея в руках золотую рыбку — останется с разбитым корытом! Не женщина — чудовище! Надо же так разворошить питерское воровское гнездо! Совсем чокнутая? Теперь осталось к списку заклятых врагов прибавить латышей, они ведь тоже сложа руки сидеть не захотят — деньги не малые! Что за новый бизнес — сплошное кидалово?!

Атамбай влетел к заместителю, тот, конечно, в курсе, и вроде сочувствовал бывшему шефу. Хотя человек — скользкий и себе на уме. Никогда Атамбай не проявлял искренности в отношениях с ним, сильно подозревал дятла, стучащего Мурке обо всех и обо всем. Когда копались в бумагах, готовили акты на прием-передачу дел, он, словно стесняясь, предупредил:

— Тебе бы уехать, Атамбай. Исчезнуть на время. Есть у тебя яма?

Тот и без того был на взводе, отмахнулся:

— Какая там яма! Чего бояться?

Однако, как только сотрудники разошлись на обед, Атамбай, не ожидая ничего хорошего от сегодняшнего дня, решил действительно исчезнуть, и чем быстрее, тем лучше. Вторые сутки пошли с начала окончательных разногласий, вот и Грек перестал в глаза смотреть. Но хуже всего то, что Мурка с крика перескочила на задушевный тон. Зная её, это означало: разговоры кончились, теперь начнутся действия. Теперь дорога каждая минута: исчезнуть!

Атамбай прокатился по магазинам, делая различные покупки, а на самом деле пытаясь оторваться от хвоста: сиреневый опель неотступно красовался в зеркале заднего вида. Бухгалтер проскочил на верхний рынок, на привокзальную площадь, зарулил на Хатынкопр, в Зеленую балку, мотался из конца в конец — надеясь уйти от недоброго глаза боевиков. Черта с два! Наконец на манкентском шоссе остановился у одного из супермаркетов, схватил сумку, вылез из машины, опель тормознул метрах в пятидесяти. Беспечно насвистывая и не торопясь, Атамбай вошел в магазин, там, нервничая, кинулся к черному входу, сунул охраннику десять долларов за открытие двери и, оглядевшись, юркнул в соседние дворы. Бегом проскочил квартал, задыхаясь — тормознул такси. Домой нельзя, обманутые и озлобленные боевики рванут туда, Атамбай нырнул на заднее сидение, назвал адрес.

* * *

Мурка сидела, оперевшись лбом в ладонь, и тупо смотрела на лакированную крышку стола, неслышно, по воздуху подплыл Грек, она испуганно встрепенулась:

— Черт! Грек, сколько раз просила! Как из-под земли!

— Слушаю, Клеопатра Алексеевна. — несколько склонил он голову к правому плечу. — Слушаю.

— Ты что-нибудь понял?

— Ты имеешь в виду, Мурка, Атамбая?

— Да, да.

— Ничего не понял.

— Какого ему не хватало? Грек? Разве он плохо жил? — она вдруг поймала себя на слове «жил» — глагол в прошедшем времени, и ядовито усмехнулась. — Разве он плохо жил? — повторила снова, подкрашенное синим, подрагивало веко. — Гнида! Он владеет информацией, которой владеть не должен! Договора, банковские счета, связи с Афганом, Россией, передвижение наркоты, ему известны люди в таможне, в полиции, в прокуратуре и судах, в акимате, в Астане, тайники с оружием — все! Даже урановые сделки! Ему известно — все! — тихо и устало резюмировала она. — Грек, прочитай мои мысли!

— Ты что, Мурка! — так же тихо ответил он, широко распахнув глаза, и начиная понимать. — Это же — Атамбай! Мы пришли с ним почти вместе!

Она вздохнула. Потом ещё раз.

— Это необходимо. — и с нажимом провела ладонью по лицу, от лба до подбородка. — Другого выхода нет.

— Но может быть, он поймет, что сыграл атанду, ведь не полный же бажбан!

— Полный! Полный бажбан, но очень информированный!

Грек и сам понимал, что вопрос с Атамбаем решен, и решен правильно, другого выхода действительно нет, но тянул, резинил, сам не зная зачем.

— Вообще то, конечно, за ним и раньше наблюдались вздрюки. Но… Мурка, подумай…

— Это должно произойти сегодня, Грек. Знаешь почему? Пятнадцать минут назад он бросил машину на манкентском шоссе и слинял. Скрылся от наблюдения. А если этот туз колыванский уже в КНБ? Например, у Ромейко? Представляешь?! Сегодня Грек, сегодня! Найди из-под земли, и — он мне больше не нужен.

Не прощаясь, Грек вышел своей плавной, рысиной походкой.

Несколько парней звонили в квартиру на третьем этаже, за железной дверью было тихо, никто не отвечал. Один выхватил блестящую фомку, и ловко орудуя, открошил штукатурку под железным каркасом возле замка, в отверстие стал виден язычок, подтолкнул его — дверь отворилась. Вместе ворвались в прихожую и разбежались по комнатам, вещи лежали в полном порядке, значит, хозяина не было. Старший, выхватив из холодильника пиво и откупоривая, набрал номер на сотке.

— Ало? Это я. Его нет. Двоих? Понял тебя, понял.

Повернулся и коротко скомандовал:

— Двое в засаде, остальные за мной. — перевернул бутылку, выливая недопитое, шипящее пиво в раковину.

Кошенов накручивал номеронабиратель, в экстренном порядке обзванивая знакомых, наводил справки: куда мог провалиться Атамбай почти мгновенно? Час назад оторвался от наблюдения, весь город поставлен на уши — пропал! Такой прыти от интеллигентного, спокойного Атамбая не ожидали. Сказать по правде, было в нем всегда что-то светское, холеное, каким образом он уживался среди «Серых волков» — загадка. Никогда не слышали от него феню, а если, бывало, ругался — то сдержанно и стеснительно. Али Кошенович выглядел раздосадованным. Своей скрытностью и непонятностью Атамбай и прежде вызывал подозрение, но Мурка с Шерифом пригрели «Святого Павла», вот и благодарность грянула!

Грек на секунду заскочил домой, забыл в тумбочке документы на машину, и тут его застал звонок Кошенова, он интересовался результатами поиска.

— Какие там результаты! Залег, он залег! Люди с ног сбились! Ты, Али Кошенович, звондай по всем каналам, только осторожно, лишний шум ни к чему! А я на связи. Вот бухгалтер! Как утонул! — проорал в трубку.

И вдруг его осенило.

— Слушай, Кошенович, кажется, я знаю, где он! Ну — точно! Твою мать, как я сразу не допёр? Продолжай на всякий случай, а я пробью свою идею! — Грек бросил телефон и устремился на выход.

Из кухни несло жареным мясом и картошкой, тетя Валя готовила бефстроганов. Наперерез Греку вышла из туалета Юля и кинулась к нему, сцепив руки замком на его шее.

— Куда? Не отпущу! — пошутила, осыпая его поцелуями.

Грек разжал замок и грубо оттолкнул её.

— Некогда! Обедайте без меня! — Но в дверях остановился, и мягко поправился: — Извини. Я задержусь на работе, хорошо? Я тебя люблю! — сделал глазки, послал воздушный поцелуй и стремительно слетел с лестницы, стремительно, но беззвучно.

Узнав, что ехать придется на Сыр-Дарью в Майли-тугай, водитель жигуленка от поездки наотрез отказался, и только получив от Атамбая вперед наличными сто пятьдесят баксов — согласился без радости. Гонять машину по пыли, по бездорожью, на вечер глядя — удовольствие не из великих. Сколько таксистов пропадает! А тем более, что ехать в такую глухомань. Он опустил левую руку и незаметно пощупал приготовленную для таких случаев монтировку, спрятанную между дверью и сидением. На месте. Парень то на вид смирный, глаза грустные, но кто его знает…

Когда забуксовали в прибрежном дарьинском солончаке, Атамбай принял решение дальше топать пешком, осталось километра два, зато полного бездорожья. Шлепнул шоферу на панель приборов добавочные двадцать долларов, помог вытолкать машину на разбитую колею, и когда жигуль, безбожно воя, скрылся за поворотом — с сумкой стал продираться сквозь густые заросли саксаула, джантака, джангиля, валежника.

Витя был дома и оказался трезвым, редкая удача! Атамбаю обрадовался, и особенно обрадовался предстоящей выпивке, без которой тот не являлся. Сразу захлопотал с костром, схватив топор, принялся рубить ветки стального саксаула.

— Иди сюда! — подозвал Атамбай, спуская сумку в землянку. — Не суетись, Витя. Костра не нужно.

— Как так? — удивился тот. — Чаек сварганим, попьешь с дорожки.

— Не надо!

— Ну, смотри сам. А то — я скоро!

— Костер жечь не будем.

— Да что случилось? — теперь только он обратил внимание на усталый, встревоженный вид Атамбая.

— Садись! — предложил Атамбай. — Витя, у меня неприятности. Очень большие. Тебе лучше уйти к соседям. Ну, к бичам твоим.

— Расскажи, давай толком, а потом я решу, куда идти. Идет?

— Ладно. Идет. — Атамбай задумался, почесывая лоб. — Короче, так. Меня разыскивают, если найдут — убьют.

— Менты? Проворовался, что ли, бухгалтер?

— Какое! Если бы менты. Гораздо хуже! Бандиты ищут!

— Та-ак! Не стану спрашивать за что — все равно не скажешь. Да это и не важно. — Помолчал. — Та-ак! — повторил снова. — Ладно! У меня тут кое-что припасено для торжественного случая, кажется, случай наступил. Не дрейфь, бухгалтер! Как там говорят? Прорвемся? Прорвемся!

Он поднялся и охнул, схватившись за почку, пару раз согнулся-разогнулся и отправился в ближайшие кусты. Там, с помощью лопаты откопал яму, вынул большой полиэтиленовый сверток и притащил к землянке. Развернул — положил перед Атамбаем жирно смазанный автомат Калашникова с двумя набитыми рожками, и двуствольный обрез с пятью патронами шестнадцатого калибра.

— Откуда!? — изумился Атамбай, рассматривая сюрприз, проводя пальцем по оружейному маслу, стекающему со ствола.

— Откуда? — переспросил Витя, улыбаясь. — От верблюда! Думаешь, бичи только водку пить умеют? Во-от. Для начала хватит, а там — как бог даст.

— Ты даешь! — качал головой Атамбай. — У меня дома тоже вальтер в тайнике. Но домой нельзя. И стрелять я толком не умею, баловался иногда, было дело, а так…

— С обреза стрелять легко. — успокоил Витя. — Как с обычного ружья. Два патрона в ствол — пали. Патроны береги, пять штук, больше нету. Между прочим, картечь.

— Может, не придется…

— Дай то бог.

— Вить, а может, тебе лучше действительно уйти? К чему такие приключения?

— Эх, Атамбай, Атамбай! Высоко ты меня ценишь! И отца твоего знаю много лет, и тебя. Как потом общаться будем? Да не бойся, говорю — прорвемся!

Они тщательно протерли оружие, вымыли руки, поели хлеб и консервы, привезенные Атамбаем, помидоры с огурчиками.

— Может, сто граммов? — предложил Атамбай. — Винчика.

— Не, — отказался Витя, — не хочется. — и жадно сглотнул слюну. — Потом!

Спать легли рано, Атамбай включил радио, послушал пять минут, и выключил. Никакая информация не воспринималась, в голову лезла тревожная дребедень. Долго ворочался, сопел, хлопал глазами в темноте и заснул к утру. Рядом спал Витя.

Рано утром позавтракали теми же консервами, попили воды.

— Схожу-ка я на рыбалку. — рассуждал Атамбай, кутаясь в шерстяной свитер, было прохладно. — К обеду горячей ухи сварганим, днем костра не видно.

— Обрез захвати. — напомнил Витя, выкладывая патроны.

В знакомом затоне тихо шелестели зеленые камыши, стайками над головой вилась мошка. Жирные, черные комары, хорошо потрудившись ночью — на день укладывались спать, лишь отдельные экземпляры лениво, сонно жужжали над ухом.

Атамбай закинул удочку, сел на колени и услышал первый выстрел со стороны землянки. Стаи уток шумно поднялись в воздух, взлетели стремительные фазаны. И тут же следом затараторил АКМ длинными и короткими очередями. Затем Атамбай различил чеченский Борз и израильский УЗИ. Он подскочил, вложил два патрона в стволы обреза, взвел курки и ринулся, почти не прячась, к Вите на помощь. Бой впереди разгорелся нешуточный: озлобленный калашников молотил во все стороны, шальные пули свистели и резали ветки даже над головой бегущего Атамбая. Когда замелькали фигуры бандитов, Атамбай не целясь бахнул дуплетом, дрожащими руками перезарядил обрез. Сразу воздух вокруг ожил, и белый солончак покрылся сетью мелких разрывов. Он выстрелил ещё раз и вскрикнул от боли — пуля раздробила правое плечо. Из обвислой руки выпало оружие, под рубашкой фонтанировала кровь, ручьем сбегая к трусам. Со стоном попробовал поднять обрез левой рукой, но не успел: трое подбежавших парней выбили его пинками, заодно угощая стрелка ударами по ребрам и по голове.

— Ты что, паскуда? Двоих наших уложил?!

— У него картечью заряжено! Как по кабанам палил, гад!

Атамбай подхватили под руки, потащили к землянке, отсеченная Витина голова валялась возле догорающего костра и испуганно улыбалась. Из-за кустов по воздуху выплыл Грек, достал стеклянный пузыречек, отсыпал насвай на ладонь, и, оттопырив нижнюю губу, отправил туда зеленые крупинки. Сплюнул густую слюну и посочувствовал:

— Больно, Атамбай? Зря ты так. Против Мурки воевать нельзя. Э-эх! Ну — прощай.

Махнул высокому парню, тот подошел, выхватил кривой узбекский нож из-за ремня, и, всадив по рукоятку в живот Атамбая — рванул лезвие кверху. Атамбай еще стоял, а кишки уже вывалились в золу костра, левой рукой он удивленно собирал их на место — потом рухнул.

— Откуда столько жестокости? — Грек брезгливо поморщился, и опять сплюнул зеленую насвайную слюну. — Мясник!

Цаца, улыбаясь, скаля белые зубы, пошутил:

— У тебя что, сердце больное? Отвернись, Грек!

От налетевших мух невозможно было отбиться. Грек матюгнулся и коротко бросил:

— Уходим!

38

На столе дымился горячий кофе в чашке с блюдцем. Два зеленых человечка, два гномика, стояли возле чашки. Оба остроухие, с длинными тупыми носами, в зеленых колпаках и кафтанчиках, с беленькими круговыми воротничками, тонконогие и круглоглазые. Один держал чайную ложку, как весло, и помешивал ею крепкий кофе, другой, сложив ручки на животе, грустно смотрел в чашку, будто в фаянсовую бочку.

— А-а! Вас уже двое… — безразлично определил Козыбаев, пожимая губами. — Ведите себя прилично…

Смахнул человечков, как смахивают назойливых мух, взял напиток, сделал глоток и тут же запил холодной водой. Так научила Муратидзе на обеде в честь открытия больничной пристройки. Это вкусно: обжигающий кофе — глоток ледяной воды, обжигающий кофе — глоток ледяной воды.

Что-то не ладится с заводом, на который положила Мурка глаз. Человек, которого она внедрила в заводоуправление, и который претендовал на место директора с его, Козыбаева, подачи — не прошел. Иностранцы не позволили. Хотя — какие там иностранцы! Россияне! Самый крупный пакет акций, хоть и не контрольный. А после того — директор с главным бухгалтером залетели в автомобильную аварию… Далеко не дура, эта Муратидзе. Заводец хоть и низкорентабельный, однако продукцию дает монопольную в Казахстане. Большие потенциальные возможности, большие. Руки надо правильно приложить.

Под столом послышался шорох. Козыбаев нагнулся, и увидел выползающую на коленях обнаженную Мурку. Жгуче-черные слипшиеся волосы раскиданы по спине, по плечам, груди острыми сосками торчали книзу, лицо повернуто на Козыбаева, а из раскрытого накрашенного рта высовывалось яблоко человеческого глаза. С ярко-красных губ стекала струйка крови, в самом глазу тоже были видны порванные кровавые капилляры. Глаз осмотрел кабинет, мебель, дорогую аппаратуру, покосился на Козыбаева, затем Муратидзе захлопнула рот и прокашлялась.

— Простыли, Клеопатра Алексеевна? — участливо спросил аким, допивая кофе. — В кабинете прохладно, кондиционер, а вы раздеты. — Сбросил со стола гномов и поставил чашку. — Оденьтесь, оденьтесь. Неудобно.

Тут в дверь постучали, вошел смутившийся помощник, обнаружив шефа с всклокоченными волосами, с расстегнутой ширинкой, из которой торчал конец белой рубашки.

— Нургали Аширович… Там, этот, редактор…

— Какой редактор? Я не звал…

— Ну, которого избили. Говорит, вы вызывали.

— А-а! Да-да. Сейчас. Пусть войдет.

Козыбаев глянул в зеркало и быстро привел себя в порядок, заправился, причесался. Когда появился газетчик — был в полном ажуре. Пригласил его присесть за длинный боковой стол, сам опустился рядом.

— Как чувствуете себя, господин Курашов?

— Лучше. Спасибо.

— Да. По вашему лицу не сказать, что лучше. Вы хоть запомнили лица этих ублюдков?

— Нет.

— Особые приметы? Ну, хоть что-нибудь?

— Да нет. — развел он руками — Неожиданно произошло. Напали, избили, исчезли.

— Что творится! Как говорят — о времена, о нравы! У вас боевая газета, наверное, успели кому-то насолить. — Козыбаев поднялся и прошелся по кабинету взад, вперед. — Я возьму это дело на контроль. Но и вы тоже, знаете — поосторожней. Считайте, вам сделали предупреждение. Ну, бандитизм, ну бандитизм! Этого я так не оставлю. Конечно, вы поливаете и меня грязью, но пусть на вашей совести все и останется.

— Мы даем объективную информацию, ничего не выдумывая.

— Ладно вам! Вся эта объективность от оппозиционности! Кто этого не понимает? Но я одинаково отношусь ко всем журналистам, и своим, и оппозиционным. По-демократичному.

И опять под столом послышался шорох, оголенная Мурка выглядывала из-под тумбы — два длинных клыка блеснули в солнечном кабинете. Козыбаев испуганно, ногой задвинул её обратно под стол, и щелчком, будто сбивая пылинку, ударил пальцем по ногам зеленому человечку. Колпак от удара подскочил, и он, кувыркаясь, отлетел к другому гномику. Там, потирая ушибленное колено — состроил рожицу и показал городскому голове кулак.

— Извините. — виновато сказал Козыбаев редактору.

— Не за что. — удивился он.

— Наверное, считаете меня странным?

— Почему? Хотя, все люди со странностями. Но вообще — человек вы интересный. Не каждый решится в самолете дать отпор террористам. Это и в правду героическим поступком можно назвать.

— Н-да? Ну и пишите об этом.

— Сколько же об этом писать? — опять удивился Курашов. — Событие перестало быть сенсацией. Полгода вы не сходили со страниц газет.

— Вы пишете только сенсации…

— Специфика нашего цеха. Издержки производства. Но все же не только сенсации нас интересуют. Не обижайтесь, но если акимат нарушает закон «О языках», то, что делать остальным? И так во всем.

— Имеете в виду вывеску на входе?

— Да. Но и не только.

— Заменим мы её, заменим. Раз уж так остро вопрос стоит. А человек вы несговорчивый. С острыми краями, обрезаться можно.

Курашов повел плечом.

— Какой есть.

— Ладно, идите. — холодно скомандовал Козыбаев, и двинул Муратидзе под живот. — Сделайте выводы. Расследование я возьму на себя.

Редактор удалился озадаченный и неудовлетворенный. Козыбаев потер лоб и спросил у гномов, ведя носом:

— Откуда омерзительный дух? Журналюга воняет, что ли?

Мурка выползла на середину кабинета, на центр захоженного цветастого ковра — вся посиневшая, как мертвец, изо рта, распахнутого буквой «о» — на Козыбаева выпучился окровавленный человечий глаз. Хрипло спросила, заложив глаз за щеку и потому шепелявя:

— Упрямый? Упрямый он! Кончать его! Самое вкусное — рыбьи пузыри и человечьи глаза!

Козыбаев потянулся за рулончиком свернутых газет, чтобы прихлопнуть расшалившихся гномов, которые, подняв шариковую ручку, с трудом выводили на акиматовском номерном бланке распоряжение акима:

«На основании документов, представленных комитетом национальной безопасности Республики Казахстан, произвести комплексную проверку деятельности фирмы „Ынтымак LTD“. За нарушение налогового законодательства, и других фактов, изложенных в справке КНБ — привлечь к ответственности генерального директора фирмы Муратидзе Клеопатру Алексеевну».

Аким стукнул рулоном по столу, и промахнулся, зеленых человечков ветром сдуло на пол, они стремглав бросились к щели, где проложен телефонный шнур — и скрылись. Козыбаев подергал шнур, носком туфля досадно пнул по щели, и безнадежно махнул рукой. Оглянулся — Муратидзе уже стояла во весь рост: синюшная, клыкастая, эластичный животик прижат к позвоночнику, из-под кожи видны ребра. Теперь вдруг Козыбаев увидел, что волосы у неё огненно-рыжие, а никак не жгуче-черные, такие же рыжие клочья торчат из подмышек, и даже на лобном месте, припухлом и бессовестном — красуется огненная копна. Она захохотала, обнажив желтые зубы, с презрением тыкая в него пальцем:

— Даже с гномами не справился! А изучал китайскую философию!

Но в дверь снова постучали, и Муратидзе мышью нырнула под стол. Появился помощник.

— С прокуратуры пришли, по поводу фирмы «Ынтымак LTD». Что сказать?

— Пусть войдут. — Козыбаев встряхнул чубом, подошел к стене и начал рассматривать карту Казахстана.

39

Разложение трупов вызывало отвратительную вонь, следственная бригада работала, затыкая носы. Установить личности убитых не составило труда, рыбаки, звонившие в КНБ и полицию, хорошо знали бича по имени Витя, второго убитого опознал майор Ромейко, неоднократно сталкивавшийся с ним по делам фирмы «Ынтымак LTD». Жестокость, с которой были убиты эти двое, поразила всех. Убийцы действовали настолько озверело, нагло, что даже не пытались замести следы, надеясь, видимо, на глухое безлюдное место. Фотографы щелкали камерами, сверкали фотовспышки, операторы снимали на пленку изъеденную червями, но пока еще узнаваемую голову, валявшуюся в пыли, запечатляли размотанные на несколько метров кишки второго трупа. Еще день — и воронье с шакалами и мухами завершили бы то, что начали бандиты.

Ромейко с полковником КНБ стояли поодаль и тихо беседовали.

— Ну, в общем все ясно. — сказал Ромейко, туфлем рисуя на песке различные фигуры. — Была причина убрать бухгалтера, который много знал. Значит, материалов хоть отбавляй, санкция прокуратуры готовится, спецназ готов, вся эта банда так называемых «Серых волков» под наблюдением, думаю, скоро надо брать. — Он усмехнулся. — Если, конечно, опять оттуда, — тыкнул наверх, — не помешают.

— Не помешают! Под мою ответственность, в случае чего. — успокоил полковник. — Меня интересует другое: куда девался груз, таблетки? Через Тараз уходили в горы с грузом? С грузом! А в бой ввязались в Таджикистане — пустые! Значит? Нет ли в горах промежуточной базы, о которой мы не знаем?

— Трудно сказать. Пожалуй, нет. Зачем? Груз ждет Борода, за него заплачены деньги, да ещё какие! Нужно было, как можно скорей доставить его на место, в Тора-Бора. Или где там? Ну, на Памир? Они ведь так и не поняли, что груз липовый.

— Если нет базы, где тогда груз?

— Вопрос интересный. Да бросили где-нибудь с перепугу! Во всяком случае, теперь мы знаем, какими тропами идет героин, и чуть было не ушел уран!

— Вот именно! Чуть было! А куда делся — не знаем. И то, что таблетки липовые, успокаивает мало!

— Тут одно ясно. Если они липу не раскусили, а это маловероятно — то вернутся. Им деваться некуда. Борода ошибок не прощает.

— Да, конечно. Мы держим связь с киргизами и таджиками, с Пянджским погранотрядом.

Следственная бригада завершала работу. Для того, чтобы загрузить трупы, из КПЗ специально доставили троих мужиков, получивших по пятнадцать суток административного ареста за мелкое хулиганство по пьянке. Они, ругая полицейское начальство, накинули белые покрывала на убитых, и, еле сдерживаясь, чтоб не вырвать, втащили в фургон. Зато их сегодня должны выпустить досрочно.

Ромейко поправил подплечную кобуру и спросил:

— А с акимом как будем?

— А что с акимом? Прямых улик нет. Подозревается в связях с бандой? Подумаешь! Подозрение в суд не представишь… Вчера он получил от нас сводку по «Серым волкам», весьма был недоволен. Да и — герой он! Эпизод с террористом у него не отнимешь. Орденоносец! А то, что запачкан в делишках с фирмой «Ынтымак LTD» — так он и не обязан расследовать их криминальное начало. Это наша задача. Нет, аким сидит твердо, его не сковырнешь. Своё место купил дорогой ценой, и биться будет насмерть. А вот Кошенов — штучка любопытная. Очень. Он ведь даже бравирует заступничеством «Серых волков». Предвыборный плакат помните? Кандидат в депутаты — в обнимку с волком! Эффектно! Только нам что с того? Мы ведь до сих о нем знаем меньше, чем о ком-либо. Является ли он членом банды? В чем конкретно замешан? Если замешан — какие вопросы курирует? Есть ли на нем кровь? Полная неизвестность. Потому прокуратура и не дала санкцию на его арест. Странный тип. Нутром чую, что грехи за ним крупные, а ни единого доказательства! Даже оперативной информации нет! Волк! Настоящий волк!

— Или серый кардинал?

— Для кардинала все же кишка тонковата. И Муратидзе не потерпит над собой никого. Даже банду Нишана лихо под себя сработала. — Полковник улыбнулся. — Даже ваших бывших коллег, «Когтей орла». — Помолчал. — Ну? По коням?

Полицейский фургон урчал, полз, ломая тонкую корочку солончака. Они сели в служебную волгу, и тронулись вслед за фургоном. Тугайные заросли царапали краску машины, злобно ворчал шофер, ползя на первой скорости, вот-вот собирался закипеть радиатор.

40

В парной было так натоплено, что Грек выполз в предбанник чуть живой. Там, на кожаном диване, застеленном простыней, лежала на спине утраханная и упаренная Мессалина. Ноги — бессильно разбросаны по сторонам, оголив в промежности большой красный зев, густо заросший волосами. Руки и голова беспомощно свисали с дивана.

Грек добрался до дубового стола, откупорил бутылку чимкентского пива, залпом влил себе в нутро, и, производя громкие отрыжки, повалился рядом с Мессалиной. Несколько минут полежали без движения, затем Грек закинул ногу сначала на её потное бедро, затем вскарабкался на неё весь, с трудом ввел вялый член ей между ног, и неактивно поработал. Она никак не среагировала, только чаще задышала под его объемным склизким телом. Но и он через секунду замер, уткнувшись носом в её горячую шею.

— Грек, — слабо прогундосила она, не раскрывая глаз, — отдохни. Не надо подвигов. А! Как знаешь…

Он еще раз дернулся, и бесславно слез, примостившись рядом.

Вошла банщица, женщина средних лет, собрала пустые бутылки, смахнула мусор со стола, повозила шваброй, убирая набежавшие лужи, и собралась выйти. Грек поднял голову:

— Самовар поставь. Чтоб горячий был, крепкий, чтобы… И смородинки туда, и…

Он не договорил, дверь в парилку пнули, ворвался Костя, взъерошенный и решительный. Оттолкнул банщицу, кивнул ей, чтоб исчезла.

— Грек, барно устроился! Там на торговый дом наехали! Человек пять директора на бас взяли, он им нашу маляву на храпку, а они ему — хлыну под ребро! Фиалки с сейфа выгребли, директора укоцали, и ушли с шумом! Братва в умате!

Грека с дивана подбросило пружиной, Юля перевернулась на живот, спрятав груди, но выставив на обозрение молочный зад.

— Кто!?

— Да кто? Не знаю! Пацаны звонданули!

Минут через двадцать влетели они в торговый дом, полицейские допрашивали свидетелей, труп директора застыл в кабинете, сейф вскрыт и распотрошен. Знакомый следак задал несколько вопросов Греку, поинтересовался, нет ли подозреваемых.

— Подозреваемые есть всегда! — ответил Грек, и нервно закинул порцию насвая в рот. — Думаю на гастролеров из Ташкента. Больно экипаж дерзкий, бомбанули, и юзом!

— Муратидзе в курсе?

— Да! Едет!

Мурка подкатила, но помочь следователю не смогла. Вместе с новым бухгалтером выяснили, что из сейфа исчезло ориентировочно тридцать семь тысяч долларов, и сто двадцать тысяч тенге. Когда полиция убралась, а труп увезли в морг — состоялся небольшой разбор полетов.

— Кто на стреме стоял? — почти спокойно, растягивая слова, спросила Мурка у толпы братанов. Но именно это и было плохим признаком, признаком, о котором знали многие. Лучше бы орала! — Кто пропустил стеклорезов в помещение?

Двое накачанных, выпуклогрудых, коротко стриженных парней в малиновых пиджаках опустили глаза.

— Мы. Мы объясним, Мурка! Он ведь нас сам услал…

— Объяснять будешь на экзаменах, — прервала она, — присяжным заседателям. А мне ясно. По глазам вижу: раздавили ампулу на двоих, и побаловались антрацитом. А вы, разве сами не видите?

— Что?

— Аут над арбузами вьется! Не видите? Аут! Короче. Три недели. Ладно, тридцать дней. Месяц! Через месяц притащите бухгалтеру зелени сорок тонн. Сами пацаны видите, все справедливо. Я даже директора на вас не вешаю, хотя, в таких случаях, мы обычно ремонтируем чердаки бездарным фраерам. Бельма не округляйте, они от антрацита круглые!

— Мурка! Откуда у нас такие бабки!

— Ты мне войдот устраивай! Впадать в распятие надо было, когда мамкино белье на сулейку спускал, сука. Когда бимбары на голощелок, на марганцовку, да на муцифаль растратил, падла. А теперь, говорят, ханкой увлекаешься, когда волчье солнышко всходит. Не так? Где бабки возьмете, меня не интересует. Хату продай, убей пахана — твои проблемы. Ваши! Через месяц вам не позавидует ни один бомж. Все! Пошли вон, пьянь!

Толпа расступилась, и парни, пряча глаза от братвы, удалились.

К Мурке подошел и нагнулся один из телохранителей, прошептал несколько слов. Она вскочила, и села.

— Откуда узнал?

— Сейчас по трубе с ним базарил.

— Доверять можно?

— Да мы с ним по малолетке одну зону топтали!

Мурка повернулась к Греку.

— Грек! Прояснилось кое-что! Из бригады Нишана инфу кинули: директора валили «Когти орла». Нук, узнай, как там Батырхан поживает? Дашь мне трубу потом.

Грек достал сотовый, пробежался по клавишам и прислушался.

— Батырхан? Это Грек. А-а… Узнал, значит? Ну, как, как… Хотелось бы порадоваться вместе с тобой. Ха-ха! Не-эт! Нет! А Мурка да, здесь. Мечтает с тобой пообщаться! Угу. Да вопросы возникли, уж не обессудь.

Передал телефон Мурке.

— Ассалам алейкум, Батырхан. Как поживаешь, дорогой? Хм… Есть кое-что… Ну ладно! Ты мне лучше ответь, Баке. Верные люди передают, ну очень гнилую информацию. Не хочу в неё верить, вот, звоню. Про наш торговый дом слышал уже? Что скажешь? Ну да! Ну да! — иронизировала Мурка. — Так таки и не в курсе? А мне говорят, балуют твои ребята. Давай-давай! Сорок минут? Полчаса? Жду… Жду!

Мурка, Грек, новый бухгалтер и Костя сидели в креслах за журнальным столиком, боевики стояли за их спинами. Мурка порылась в сумочке, и попросила, обращаясь ко всем:

— Дайте закурить!

Сразу несколько рук протянули сигареты, она выбрала красный «Соверен», Костя чиркнул зажигалкой.

— Через полчаса уточнит. — сказала она, прикуривая. — Я этого мудака давно знаю, он еще старшим опером был, когда хозяин одного богоугодного заведения возил меня к врачу в Туркестан.

Скривилась в улыбке.

По долгу службы оперуполномоченный лейтенант Батырхан частенько наведывался в неспокойную детдомовскую общагу. И о том, что директор сожительствовал со многими воспитанницами — прекрасно был осведомлен. Да чего уж! Старшие девчонки рассказывали, как пользовался их услугами милиционер, а как надирался до свинства на пару с директором, запершись в кабинете — сама являлась свидетелем не один раз. Правда, когда оперативничек разевал рот на бойкую смазливую грузинку, ревнивый директор бесцеремонно его захлопывал. Что да, то да. Никто не испробавал её тела, даже ответственный работник горкома партии, имя которого уже забыла, но который, говорили, занимал ого-го какой пост! — не добился согласия директора в этом вопросе. Мало того! Клеопатру ни разу не посылали в глубоко законспирированный публичный дом в частном секторе отдаленного квартала — обслуживавший сливки городского общества, хотя других, рослых девочек, с их согласия, и после индивидуальной идеологической обработки — возили как правило. В этом смысле директору спасибо. Он её, как говорится, по-своему любил. Для того, чтобы никто из девочек не проболтался, и чтобы никто из посторонних не вертелся в стенах детского дома — держали там надежного человека из уголовного розыска, Батырхана. Официально — присматривал за трудноподдающимися детьми. На деле же, в случае вышестоящих проверок обкома партии или родного законоохранного ведомства — просто запугивал девчонок, и те рты держали закрытыми. А скандал случился не там, откуда ждали. Одна из малолетних любовниц рассказала обо всем жене директора. Но и после, когда директора не стало, а Клеопатра начала приворовывать на рынках, хамовитый Батырхан, проводя с нею воспитательные беседы, так и не смог ею воспользоваться. Но как хотел! А потом и его справадили в отставку, когда выяснилась связь милиционера и директора в растлении несовершеннолетних.

Мурка снова усмехнулась.

— По голосу чую, брешет тварь. Брешет!

Вскоре раздался звонок Батырхана.

— Мурка! — голос был кислым и неубедительным. — Это не наши. Возможно из бригады Нишана? Ты проверь, проверь. Включи свои связи.

Батырхан говорил, а кто-то, находясь с ним рядом, советовал, и Мурка хорошо слышала: «Да пошли ты её на хер! Пускай радуется, что саму не бомбанули!»

Батырхан:

— Неприятная история. Но ты же знаешь, как я к тебе отношусь. У нас давняя дружба…

Голос в трубке, несколько слабее: «Эту читу давно взять пора под красный галстук. Что ты с ней возишься? Ну, положили мы этого дирек…»

Тут, видимо, Батырхан зажал микрофон рукой, и ничего не стало слышно.

Батырхан:

— А короче, Мурка… Что за базар? Приезжай, шашлыком побалуемся. Обсудим твои проблемы, может, придумаем чего-нибудь?

Мурка выслушала молча.

— Ошибаешься, Батырхан. Это у тебя проблемы. — и аккуратно отключила трубку. — Подняла глаза на Грека. — Они!

Братва загудела.

Грек развел руками: мол, кто бы сомневался!

— Что делать будем? — спросил, прищурившись.

— А что? Собирай всех. Всех! По машинам!

Вскоре управление верхнего рынка плотно оцепила пара сотен коротко стриженных парней, никого не впускали, не выпускали. Батырхан, люди которого «доили» рынок, тоже оказался здесь. Охрана не вякала. Главная сила «Когтей орла» заключалась не в количестве членов банды, а в том, что многие из них имели корочки ментов. Они могли устроить любые проверки, арестовать кого угодно, при необходимости вызвать ОМОН, но чаще всего справлялись сами: запугиванием и шантажом добивались от предпринимателей нужных процентов. Всего в банде числилось человек пятнадцать-двадцать членов. Мурка сидела в мерседесе на заднем сидении, напротив окон управления и ждала. Четверо боевиков впереди Грека стучали каблуками по коридору, распахивая двери комнат. Батырхан вышел в сопровождении трех людей, его осведомили об окружении здания.

— В чем дело, Грек? Что за приколы? — вместо приветствия воскликнул он.

— Полный атас! Мурка в машине, побазарить надо! — мрачно бросил Грек, указывая на выход.

Батырхан засомневался.

— Пусть идет сюда.

— Пошли Баке, пошли. — пригласил Грек, и тронул кобуру под пиджаком.

В коридор с улицы ввалились еще несколько боевиков. Батырхан нехотя согласился, и махнул своим, чтобы не отставали. Их провели через оцепление, и предложили Батырхану сесть в мерседес с тонированными стеклами, парни остались возле машины.

Мурка курила, откинувшись к противоположной двери, стряхивала пепел на пол.

— Мне нужны эти люди и бабки. — спокойно сказала, облизывая крашенные губы.

— Мурка, я тебя давно знаю…

— Ну ладно, Батырхан. Без понтов.

— Какие понты? Считаешь, я валил твоего директора?

— Хватит уши тереть! Слушай, мент, тебя удавят прямо здесь, в машине. А вон тех парней, — показала на людей Батырхана, — скормят поросятам!

Еще раз затянулась, выдохнула дым, стряхнула пепел на коврик.

— Думаешь, угрожаю?

Стукнула наманикюренным ногтем по стеклу, подавая сигнал, и сразу в машину ввалились Цаца с Греком. Грек плюхнулся на переднее сидение, возле шофера, а Цаца примостился на заднем, потеснив Батырхана, который оказался между ним и Муркой. Батырхановская тройка стояла спокойно, за тонировкой не видно было, что происходит в машине. Грек достал пистолет и начал накручивать на ствол длинный глушитель, Цаца вынул капроновый шнур и намотал на ладонь.

Батырхан не показывал вида, что испугался. Повторил, елозя на сидении:

— Мурка, я тебя давно знаю…

— Хочешь напомнить, как трахал тринадцатилетних голощелок? — не повышая голоса, спросила она. — Как лез по пьяни ко мне под платье? А, опер? Это хотел напомнить? Как в Туркестане все перессали, когда у меня открылось кровотечение после аборта? Как поставлял проституток для работников горкома партии и комсомола? Да-а, сутенер. Ты меня давно знаешь. Мы с тобой ба-альшие друзья. Но что делать, бизнес есть бизнес. Ты хапнул не свое и убил человека, что за это полагается — знаешь.

Грек докрутил глушитель, всадил полную обойму в рукоятку, и, передернув затвор, заслал патрон в приемник.

— Первые две пули резиновые. — сказал он. — Но с короткого расстояния, сам знаешь, хватает, чтобы башку расколоть на части. Ты ведь мент? Хоть и бывший. В оружии хорошо разбираешься.

За окном было видно, как потеснили людей Бытырхана, как Костя и другие ротные, вместе с братвой отгоняют любопытных.

Батырхан труханул крепко, об этом говорило белое, как мрамор, лицо, но голос по-прежнему не выдавал волнения.

— Нервные все какие… — пробормотал он, глядя на спинку переднего сидения. — Хорошо, Мурка. Я действительно знаю, кто это сделал. Но сделано без моего ведома, поверь. Я и сам наказал бы козлов — ты вмешалась. Три придурка от рук отбились, от них одна головная боль. Давай: к вечеру тебе принесут деньги. Идет?

— Идет. Не к вечеру, а через два часа. С процентами.

Батырхан подумал.

— Согласен. Сейчас три. Значит в пять?

— В пять в моем офисе.

— Я могу идти? — улыбнулся Батырхан, но глаза оставались колючими и настороженными.

— Хм. Хм. Иди.

Цаца открыл дверь, выпустил пассажира, тот забрал своих и скрылся за цепью боевиков. Грек спросил недовольно:

— Зачем ты это сделала? Нужно было держать здесь.

— А куда ему деться? Да и… Мокрый гранд не на нем висит.

Оцепление сняли, боевики переместились за Муркой к офису. Ровно в пять, без опоздания, к конторе подкатила белая пятерка. Из неё вылезли двое казахов средних лет, оба с темными, непрозрачными полиэтиленовыми пакетами в руках. Прошли в кабинет, в котором находились Мурка, Грек, Костя и новый бухгалтер. Один — молча вывалил на стол пачки долларов и россыпью — купюры в тенге. Второй — аккуратно положил пакет рядом с денежной кучкой.

Мурка поинтересовалась, кивнув на пакет:

— А это? Что там?

— Проценты. — ответили гости, и собрались уходить.

Грек пакет приподнял, оценивая на вес, и перевернул. Мурка отшатнулась: на стол упали отрубленные кисти рук, ручьи крови разбежались по столу. Подавив замешательство и брезгливость, просипела посланникам:

— Передайте Батырхану — расчет!

41

Флигелек был заперт изнутри, пожилая хозяйка редко наведывалась к постояльцу, но он, однако по привычке задвигал шпингалет на хилой двери. Выглянул в пыльное окошко — в огороде цвели помидоры, алела на грядках обработанная клубника, дальше, вдоль забора — растянулся густой малинник. Раз в месяц квартирант отдавал бабке три тысячи тенге, и оставался полным хозяином аккуратной, побеленной времянки.

В майке отполз от окошка к табурету, на котором валялись шприцы, черная ложка, обрывки газеты «Шара-бара», опрокинутая пустая бутылка водки. Спичками прожег иглу на шприце, выкачал из ампулы морфин, и, поработав ладонью, чтоб вздулись вены, с вожделением проткнул тонкую синюю жилу. Выдавил дозу, выдернул шприц, начал ощущать прилив бодрости, которая обычно предшествовала гону, когда он, начиная уезжать — грузил чужие уши байдой.

На раскладушке сидела полуобнаженная женщина и наблюдала за его возней. Наблюдала, как он приходил в себя, как засветился румянец на щеках, как губы расплылись в самодовольной улыбке, когда взглянул на неё.

— Баян негодный. — сказал, отшвыривая шприц к дверям. — Третий раз одним ширяюсь! На прошлой неделе подсел на измену — не представляешь, что это такое. Кайфоломщик один облом устроил. Но теперь ништяк! Сначала не догнался, а теперь ништяк.

Женщина покачала головой.

— В кого ты превратился?

— А что?

— Олень упыханный! У тебя глюки в глазах!

— Имею право! Два дня выходной.

— Зря я пришла…

— Почему?

— Ты же давно не мужчина! По началу был зверь, а сейчас…

— Ну-ну! Оттрахаю знаешь как?

— Да пошел ты! — она поднялась с раскладушки и оделась, намереваясь выйти.

— Стой! — Цаца поднялся с колен и встал в рост. — Стой, говорю!

— Убери грабли!

— Стой, сука! — заломил руку так, что Юля вскрикнула.

Отчаянно сопротивляясь, вырвалась и выхватила и сумки маленький белый пистолет, подаренный Греком. Цаца отпрянул:

— Ты чё, масть рогатая?!

— Уйди лучше, Саша.

— Ты чё, Юлька!? Ну не хочешь — не надо! В следующий раз тогда!

— Придурок! — она медленно пятилась к двери.

Возле двери на мгновение отвернулась, и в этот момент подскочил Цаца, накинул на шею колготки и начал затягивать удавку. Она выронила пистолет, захрипела.

— Месалина, Мессалина! — бормотал Цаца, напрягаясь изо всех сил. — Была Мессалина, и нет её!

Юля теряла сознание, но в дверь застучали, Цаца с испугу выпустил жертву, отлетел в сторону и стал лихорадочно напяливать одежду. Юля, с трудом приходя в себя, подняла пистолет и сунула обратно, в сумку.

— Саша! — настойчиво звала хозяйка, тарабаня безостановочно. — Тебя к телефону зовут! Я сказала — ты дома! Выходи!

Цаца метнулся к крану, плеснул на лицо, на волосы холодной воды и потряс головой, брызгая и фырча.

— Сейчас! Сейчас открою!

Когда открыл — Юля шмыгнула под носом у хозяйки и устремилась к воротам, на выход.

— Кто звонит? Почему не на сотовый?

— А я почем знаю?

Пошла впереди него — к дому, где стоял телефон, Цаца следом. Сзади наблюдал за её шеей: старческой, дряблой, смуглой. Она маячила перед глазами — Цаца сжимал колготки в кармане брюк. Голова на этой шее тряслась из стороны в сторону, точно торчала на пружине, и вызывала раздражение. Цаца отвернулся, потупился, но опять свернул взгляд на морщинистую шею.

В доме поднял трубку и прислушался, на том конце кто-то сопел и ждал.

— Алё? — спросил, присаживаясь на стул.

— Ну ты чё, тля, мобилу не берешь? — проорали там рассерженно. — Отключил, что ли?

— Батарея наверно села.

— Твою мать! Быстро, хватай тачку и в офис!

— Что стряслось? Разве у Мурки не день рождения? У нас ведь выходной!

— Быстро, быстро! Некогда базарить! Нападение!

Когда Цаца подъехал к офису, все находились уже там. Помещение выгорело дотла, очевидцы рассказывали, как из проезжающей машины преступники выпустили то ли гранату, то ли ракету. Некоторые показывали полицейским, что машина эта — белая жигули, другие утверждали — иномарка. По случаю дня рождения Мурки — офис пустовал, даже охранник, в сорокаградусную жару — отлучался испить пива в ближайшем магазине. Большого прока от ментов никто не ожидал. Тут крутились и каэнбэшники. Ромейко в сторонке задавал вопросы Муратидзе.

— Вы, конечно, никого не подозреваете? Кто это сделал?

— Представления не имею.

— У вас нет врагов?

— Ну да! В бизнесе такое бывает?

— А подробней?

— Подробней с моими юристами. Я могу дать некорректную информацию.

— Ничего. Мне интересно именно от вас услышать что-нибудь полезное.

— Полезное? Не знаю… Мы тут работали с прибалтами, хлопковые дела. Случился форс-мажор. Может, обиделись?

— Проверим. Как же вы своего бухгалтера потеряли? Такая дружба, такая дружба…

— Недоглядели… Без него как без рук. Новый совсем не то, что нужно.

— Сочувствую. Хм. А вы не изменили своего мнения?

— По поводу чего?

— Как-то вы сказали, что считаете меня талантливым сыщиком…

— И теперь говорю. Умного человека за версту отличишь от сирого.

— Спасибо и на том. Скоро увидимся, а пока — до свидания.

— До свидания.

Ромейко отошел, с полковником они сели в служебную волгу.

— Что думаете? — спросил полковник, рассматривая в окно черный, сгоревший офис.

— Брать надо. Наделают делов.

— Да. Только афганцы все еще молчат. Если раньше времени возьмем Мурку — как бы не спугнуть их там. След нужен! Бородатый нужен! Ждем несколько деньков, может, вылезут? А?

— Нам деваться некуда. Ждем.

Каэнбэшники уехали.

Суматоха продолжалась до позднего вечера.

Ночью в квартиру Грека осторожно постучали. За всеми этими делами спать он ещё не ложился, тетя Валя ушла домой, а Юля дрыхла в спальне. Грек передернул пистолет и на цыпочках подошел к двери, выглянул в глазок. Никого не было видно.

— Кто?

Теперь в глазке появился Кошенов, хрипло попросил:

— Открой, Грек!

— Ты чего, Али Кошенович? Что стряслось?

— Да открой же! Мурка прислала!

Грек отодвинул засовы и открыл тяжелую железную дверь, выглянул на площадку. И в мгновение у него выбили пистолет те, кто стоял по бокам Али Кошеновича, больно прижимая стволы к ребрам. Грек не успел даже вскрикнуть — руки заломили за спину и втолкнули назад, в квартиру. Одного из четверых он узнал, прорычал сдавленно:

— Ланцет!? Падла, ты что делаешь!?

— Привет от Булата-Сифона! — отозвался Ланцет и крутанул ему руку так, что раздался хруст ломаемой кости.

Грек взвыл, и, бросая злобные взгляды на воров, разразился угрозами:

— Акус поганый!! Забыл, гондон, вкус маслин!? Так мы угостим тебя! А прежде у меня парашу лизать, гад, будешь!

Когда он давился угрозами, дверь из спальни отворилась, появилась сонная Юля. И не успела моргнуть — глубоко в дверной косяк вонзился нож, Ланцет, стоя к ней спиной, увидев её в последнюю секунду — отвел бросок. Её тут же связали и кинули в постель.

Кошенов, прижавшись к стене, со страхом наблюдал за погромом. Сам он попал в лапы воров — запирая гараж. Били его крепко и мастерски, чтобы не испортить фейс. Затем защелкнули наручники, втолкнули в машину и привезли сюда.

Грек, скорчившись, катался по полу. Ланцет по-хозяйски обошел квартиру, удивляясь роскоши и безвкусице жильцов, заглянул на кухню, выудил из кастрюли кусочки холодного мяса для бефстроганов, попробовал, и вытер пальцы о кухонное полотенце. Вернулся в прихожую.

— Жизнь не гарантирую, тунгуз тупорылый. — сказал, обращаясь к Греку, трогая его носком туфля. — Мне ты не нужен. Все зависит от твоей флики, от Мурки. Если не отдаст бабки через три часа — вам обоим кердык.

Грека и Кошенова сцепили одними наручниками и повели на улицу, Юлю, с заклеенным скотчем ртом, бросили в квартире. Южная ночь была звездной и жаркой. После охлажденного кондиционером воздуха в доме у Грека — на улице дышалось с трудом. Пленников втолкнули в газель без окон, машина рванула петлять по Шымкенту. Минут через двадцать приехали в переулок неподалеку от свинцового завода, заложникам завязали глаза и провели в подвал частного двухэтажного дома. Здесь их, каждого по отдельности, приковали к чугунному водогрейному котлу, закопченному, объемному, от которого тянулись трубы на первый этаж.

— Ланцет, ты чё, падла, не понимаешь? Тебя ведь порвут на куски! — скукожившись от боли в плече, простонал Грек. — Мы могли бы договориться! Есть хорошие бабки! Получишь, и на хер тебе Булат-Сифон!

— Молчи, ублюдок. — лениво ответил Ланцет, раскуривая сигарету.

— Ну, дай хоть закурить! — попросил Грек, забыв, что перешел на насвай.

Ланцет согласно кивнул, и Греку вставили зажженную сигарету в рот.

Кошенов подавленно молчал, у него не укладывалось в голове, что с «Серыми волками» можно так поступить. С бандой, которая в течении нескольких лет наводила ужас не только на мирных жителей, но и на преступный мир. На организацию, связи которой по вертикали уходят далеко за пределы Шымкента.

Мурке было не до сна. Из Кзыл-Ординской области сообщили, что уничтожен нефтеперегонный заводик, принадлежащий фирме «Ынтымак LTD», спрятанный далеко в степи, дававший стабильную, не облагаемую налогами прибыль. Для охраны второго такого же заводика — отправились из Шымкента боевики. Кроме того, под Ленгером ликвидирована тайная лаборатория, производящая героин. В довершение — пропал Грек, все распоряжения приходилось отдавать самой. То, что ей объявлена война, понятно, не понятно другое: кто объявил? Накануне из финансовой полиции пришло уведомление о проверке деятельности фирмы за все годы. Бред! Как осмелели! Пробовала созвониться с акимом — не соединяют, а сотовый отключен. И на прием не попасть — через помощника отказано. Ответить за все годы по финансам мог бы Атамбай, но ни как не новый главбух. К тому же сгорел офис. Теперь полиция вправе заподозрить заметание следов. Надо будет через Кошенова срочно выяснить, что там за новые ветры дуют, чем дышат в акимате и маслихате, откуда кипеш? Но и у него телефон заткнулся! Сволочь! Где пропадает!? Да, такого дня рождения не случалось!

Часов в пять утра пришло известие, что Грек с Кошеновым взяты в заложники. Она не поверила, и тогда в трубке послышался изменившийся голос Грека:

— Все, что они говорят — правда! На нас наехали Булат-Сифон с Иваном Ивановичем! С ними волгоградские! Требование — двадцать лимонов. Мурка, они не шутят, остался час! Не дашь согласия — нас сольют!

— Дурак! Начальник безопасности хренов! Тебе не фирму, тебе курей сторожить, сука! Ты и Шерифа так же… Мразь! Сдохните оба! Вы мне не нужны!

Телефон у Грека отобрали, и вежливый голос напомнил о времени. Час!

— И не мечтай, тварь! Можете пристрелить их, денег не получите!

В половине шестого узнала, что на складах за городом разгорелся бой. Склады пылают, охрана отстреливается, по характеру донесения становилось ясно: сопротивление сломлено.

Мурка металась по дому, пряча драгоценности и деньги по тайникам, известным только ей и Шерифу. Добра было столько, что емкости тайников не хватало, остальное, запаковав в большой полиэтиленовый мешок, незаметно от охраны вынесла и, ломая маникюр о занозистый черенок лопаты, закопала в малиннике.

Ровно в шесть позвонили, спросили решение.

— Пошел к черту, сволочь! — крикнула она, свирепо. — Я сказала — ничего не получите!

В трубке молчали. Потом предложили:

— Слушай!

Там Кошенов и Грек неразборчиво кричали и матерились. Раздались выстрелы — все смолкло.

— Слышала сучка? Твоя очередь!

Видимо, дача была окружена, потому что, почти сразу затараторили автоматы у ворот, защелкали пули по стенам дома, в поселке яростно залаяли псы. Со звоном разлетались оконные стекла и орала, отстреливаясь, охрана.

Когда несколько человек ворвались в дом, Мурка, задними ходами, проскочила к речке, несущей желтые воды. Было уже светло. Задыхаясь от бега, споткнулась и упала в холодные волны, ноги заскользили по камням, обросшим мхом, её подхватило и, переворачивая, понесло течением.

42

Этой ночью афганцы переплыли Пяндж. Бойцы погранотряда, используя приборы ночного видения, следили за передвижением талибов. Группа нарушителей бесшумно и уверенно двигалась в горы Таджикистана, туда, где ждала засада. Бой получился жестоким и коротким. Окруженные слуги Камалбека отстреливались яростно. Ни один не сдался в плен, хоть на это рассчитывали спецслужбы, в надежде нащупать нить, ведущую к Бородатому.

— Аллах акбар! — орали ополоумевшие фанатики, выбегая под пули.

Битва закончилось, а на другой стороне реки шнырял по берегу джип Почихана. По телефону он узнал результат похода, и оплакивал единственного сына.

Спецназ КНБ с подразделениями полиции брали под арест имущество «Серых волков» по всему Шымкенту и области. Шли аресты членов банды, списочный состав которой находился и в прокуратуре, и в полиции, и в КНБ. Над городом с утра кружили вертолеты, Ромейко с шефом-полковником, и с генералом УВД области, наблюдали за действиями подчиненных с воздуха.

— На час опоздали! — борясь с ревом мотора, кричал Ромейко. — Часть работы за нас выполнили воры!

— Это и к лучшему! — проорал генерал. — Людей сберегли! Риску меньше!

— Теперь с ворами бы разобраться! — добавил полковник, натягивая наушники.

А Цаца в это время, стряхнув ампулу и наполнив шприц, снова укололся. Торч ещё не наступил — постучали в окошко, выглянул — Мурка! Побежал открывать.

— Ка-какими путями?

— Твою квартиру не пасут! Отлежаться надо!

— Заходи, заходи!

Мурка, сменив батарею на телефоне Цацы, кому-то звонила, отдавала приказы, нервничала, орала. А Цаца глядел на неё бессмысленными глазами, рот растянулся в улыбке. Он видел только тонкую белую шею, нежное горло, и руки сами собой лезли в карман за старыми колготками. Подошел сзади, любуясь холеной, глянцевой кожей Мурки, накинул колготки, и борясь с извивающимся телом, стал затягивать петлю. Телефон выпал…

Когда раненый в живот Костя, еле волоча ноги, ввалился в квартиру, мать и отец с испугу ничего не могли спросить, только бессмысленно блеяли. Через некоторое время, придя в себя и кое-как осмыслив ситуацию, отец побежал заводить машину, чтобы срочно выезжать в Алма-Ату к родственникам, к другу хирургу. Главное — не отмечать в чимкентской больнице огнестрельное ранение. Костю уложили на сидение и жигуль сорвался с места. Не доезжая Тараза, стало совсем плохо, он бредил, не узнавал отца и мать, она держала его голову на коленях и смачивала губы водой. Километров через пять он затих.

43

Через неделю, когда суматоха в городе улеглась, Юля брела по аллее парка. Летний ветер теребил листву, здесь, в глубине, было тихо, спокойно и грустно. Присела на скамейку под вязом, вверху, спрятавшись за ветки, выводил трели кенарь. Грека нет. Странно. А любовь? Была?

Поднялась и пошла вдоль кустов шиповника, над которым вились редкие бабочки. Тетю Валю нужно увольнять, одной ей прислуга ни к чему. Спасибо конечно, что развязала утром, не появись она вовремя — загнулась бы Юля. А теперь хорошо заплатить, и уволить.

Выйдя из парка, зашла в продуктовый магазин, купила кефир, пельмени в пачке, двести граммов копченой колбасы, водку. На базарчике возле магазина купила килограмм помидоров и полкило абрикосов, и почувствовала — сзади тянут за сумку. Первая мысль: воры! Мгновенно собралась и обернулась.

— Юлька! Я так рад! — Сережа стоял тоже с покупками и улыбался. — Давно, давно не встречались!

— Сережа! — отлегло у неё от сердца. — Ты как здесь?

— Как и ты. Покупаю продукты.

— Из Кентау приехал?

— Нет. Еду. Из командировки возвращаюсь.

Они остановились на углу улицы, мимо проносились машины.

— Как живешь, Юлька? Так соскучился! — держа в обеих руках покупки, спросил он.

Она подошла ближе, прижалась головой в его груди.

— Хорошо живу. Очень хорошо. — и прижалась крепче, чтобы не видел слез.

— А я тоже хорошо. Иногда грустно, но все же благодарен тебе. Благодарен, что ты была, еще больше благодарен — что ушла. Ты не представляешь, как я любил, и никто не может представить. Не мог ничем заниматься, в голову ничего не лезло, только ты! Будто околдованный! Просто окаянство! Когда ты меня бросила, думал — жизнь кончилась! Но — нет, жизнь продолжается. Встретил девушку, люблю не так, как тебя, а я счастлив. Вот понимаешь — счастлив! Надежно с ней. Спокойно. Благодарен тебе, благодарен судьбе за это. Раньше, когда мысли были только о тебе, не мог писать. А теперь, за этот год, сочинил труд, который оценили в Алма-Ате. Представляешь? Зовут на работу. Но не знаю. Жена в положении… А без неё я никуда.

Юля незаметно смахнула слезу.

— Рада за тебя. Рада, что все удачно получилось. Будет девочка — назови Юлей? А? Прошу!

— Н-нет. Мы придумали другое имя.

Юля помолчала.

— Ну, и правильно. Что ж, прощай?

— Прощай, Юля. Удачи тебе. Пока.

Они разошлись.

После обеда Юля проехала на кладбище, проходя мимо могилы Шерифа, увидела свежие цветы с ленточкой: «От Мурки».

Июнь, 2003 год.

Примечания

1

Родственник по матери! Здравствуйте, дядя! Материнская порода!

2

Проклятый! Весь в отца!

Content

Геннадий Астапов
Идет охота на "волков"

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Примечания