Дэвид Геммел

Троя. Повелитель Серебряного лука

Сон означает смерть

Время подвигов, предательства, кровопролития и страха

Пролог

Когда свирепые волны подняли юношу вверх, а потом бросили в морскую пучину, ему удалось зацепиться за какой-то обломок. Вспышка молнии, сопровождаемая оглушительными раскатами грома, озарила все вокруг. Под натиском следующей волны обломок почти выскользнул из рук. Он еще крепче схватился за доску, поранив ладони об острые края. Глаза воспалились от соленой воды и ужасно болели.

После того как из-за ужасного шторма корабль налетел на рифы и разбился, четверо мужчин пытались спастись, хватаясь за обломок палубы. Но неумолимая стихия одного за другим забирала обессиленных людей, а ветер далеко разносил их предсмертные крики. В живых остался только один из четверых — Гершом. Руки и плечи юноши, привыкшие к молоту с киркой и тяжелым мешкам, окрепли за многие месяцы работы в медных рудниках на Кипре. Но даже эта невероятная сила начала покидать его. Волна снова подхватила Гершома, подбросив обломок палубы длиной в семь футов. Он крепко схватился за доску, когда на него вновь со всей силой обрушилась вода. Море больше не казалось ему холодным — оно напоминало теплую ванну. Гершом почти слышал, как оно зовет: «Отдохни! Идем со мной! Закрой глаза! Отдохни в Зеленом море!»

«Сон означает смерть», — снова и снова повторял он про себя, цепляясь измученными руками за неровные края палубы. Несмотря на смертельную усталость, Гершом почувствовал острую боль. Мимо проплыло мертвое тело, которым уже завладела вода. Гершом узнал его — этот человек был моряком. Позапрошлой ночью, когда корабль сделал остановку на небольшом пляже за высокими скалами, он выиграл три медные монеты в кости и очень тогда обрадовался. Три монеты, хотя и не такие большие деньги, но их хватит, чтобы купить хороший плащ или девушку на ночь… Теперь лицо бедолаги не казалось таким счастливым: открытый рот навечно исказила гримаса боли, по остекленевшим глазам хлестал дождь.

Море унесло труп прочь, и Гершом видел, как он скрылся под водой. Еще одна волна налетела на Гершома — он ударился головой об обшивку палубы, за которую держался. Молния снова осветила небо, но раскатов грома не было слышно. Ветер стих, море успокоилось. Гершом подтянулся и перекинул ногу через обломок палубы, затем осторожно перевернулся на спину, дрожа от холода. Проливной дождь смыл соль с его глаз. Юноша посмотрел на небо. В образовавшемся просвете между грозовыми облаками показалась луна. Осмотревшись, он не увидел ни малейшего намека на землю. Шансы на спасение были невелики. Торговые суда старались держаться береговой линии, немногие из них заплывали так далеко.

… Тогда буря обрушилась с невероятной скоростью, сильный ветер налетел из-за высоких скал. Корабль как раз искал бухту, где можно было бы укрыться на ночь. Гершом сидел по правому борту и поначалу ни о чем не беспокоился. Он ничего не знал о море и не заметил признаков надвигающейся бури. Но, заметив тревожные взгляды, которыми обменялись другие гребцы, юноша обернулся. Порывы ветра становились все сильнее, кидая корабль из стороны в сторону и унося его все дальше от берега. Гершому был виден мыс у входа в бухту, и ему казалось, что он совсем близко. Темп движений гребцов начал замедляться. Два весла с правого борта столкнулись, нарушив общий порядок, одно из них упало в воду. Люди сбились с ритма, и судно оказалось во власти ветра. Огромная волна накрыла Гершома и гребцов, сидящих по правому борту. Тяжело нагруженный корабль начал накреняться. Судно перевернулось, и его поглотила вторая волна. Гершом услышал звук треснувшей под натиском воды обшивки. Море поднялось, и корабль под тяжестью добытого на рудниках груза затонул в считанные мгновения.

Когда Гершом зацепился за обломок палубы, он подумал, что, возможно, какая-то часть груза на затонувшем корабле была добыта им. Внезапно в памяти юноши возникло суровое лицо его деда: «Ты сам ищешь на свою голову неприятности, парень». Дед, как всегда, был прав. «С другой стороны, — подумал Гершом, — благодаря тяжелому труду на копях руки приобрели силу, которая и помогла пережить бурю». Дед бы обрадовался, увидев, как нежные руки его внука покрылись волдырями и ранами. Гершом работал на копях, чтобы получить за месяц деньги, которые дома тратил за секунду. По ночам он спал под старым одеялом в грязной землянке, а по его уставшему телу ползали муравьи. Здесь не было служанок, готовых броситься исполнять его малейшее приказание, или рабов, чтобы починить одежду. Никто не кланялся и не пытался угодить. Все женщины, которые жили во дворце и поместьях деда, восхищались мужественностью и силой Гершома и рады были ему услужить. Юноша вздохнул. Доступные девушки на Кипре вели себя с работниками каменоломен так же, если только у тех в карманах водились медные монеты.

Небо на юге озарила вспышка молнии. «Может быть, буря скоро закончится», — подумал Гершом. Его снова охватили воспоминания о деде, а вместе с ними пришло и чувство стыда. Он был несправедлив к старику. Дед вряд ли бы гордился поступком внука, ему не доставило бы радости и публичное наказание, к которому он его приговорил. Гершом покинул город и направился на побережье, где сел на корабль до Кипра. Он бы и дальше оставался на Кипре, если бы несколько дней назад не увидел в городе группу египтян. Гершом узнал двоих из них — это были писцы, которые приезжали вместе с купцом во дворец к его деду. Оба писца смотрели на него. Хотя у Гершома выросла густая борода, а волосы стали длинными и всклокоченными, но, все же, было бы странно, если б они его не узнали.

Собрав последние монеты, заработанные на копях, Гершом отправился в гавань, сел на песок и стал глядеть на корабли в бухте. К нему подошел кривоногий старик, кожа на лице которого покрылась морщинами и загрубела от долгого пребывания на солнце.

— Ищешь работу в море? — спросил он.

— Может быть.

— Ты из Египта? — старик заметил акцент Гершома.

Тот кивнул.

— Египтяне — прекрасные мореплаватели. У тебя плечи, как у хорошего гребца. — Старик присел на корточки, поднял камень и бросил его в воду. — На некоторых кораблях требуются гребцы.

— А на этом? — спросил Гершом, показав на большое, красивое двухпалубное судно, которое стояло на якоре в бухте. Корабль, сделанный из красного дуба, был великолепен, на его правом борту сидели сорок гребцов, а корпус сверкал в солнечных лучах. Гершом никогда не видел такого большого судна.

— Только если ты ищешь смерти, — ответил старик. — Этот корабль слишком большой.

— Слишком большой? Разве это плохо? — удивился Гершом.

— Великий бог Посейдон не любит большие корабли. Он ломает их на две части.

Юноша засмеялся, решив, что это шутка, на что его собеседник, похоже, обиделся.

— Видно, ты не знаком с морем, парень, — процедил он холодно. — Каждый год самонадеянные люди строят большие суда, но всякий раз они терпят кораблекрушение. Чем еще это можно объяснить, если не волей богов?

— Прошу прощения, — извинился Гершом, не желая больше обижать старика. — Но не похоже, что этому кораблю что-то грозит.

— Это новый корабль Счастливчика. Его построил один безумец, которого больше бы никто не нанял. Там не хватает людей в команде. Но даже не очень умные моряки отказываются на нем служить. Счастливчик набирает в свою команду жителей отдаленных островов. — Старик захихикал. — Некоторые из них исчезают, как только видят его корабль, а все считают их идиотами. Нет, этот корабль пойдет ко дну, когда Посейдон проплывет под ним.

— Кто этот Счастливчик?

Старик удивился.

— Я думал, что даже египтяне знают о Геликаоне.

— Кажется, я слышал это имя. Это воин, который принимал участие в морских сражениях? Разве это не он убил пирата из Микен? — спросил Гершом.

Его собеседник остался доволен вопросом.

— Да, это великий воин.

— Почему его называют Счастливчиком?

— Боги наделили его невероятной удачей. Любое рискованное предприятие приносит ему деньги, но, думаю, после того как затонет это чудовище, Геликаона будут называть иначе, — старик замолчал на секунду. — Однако ветер отнес нас в сторону. Вернемся к нашему курсу. Тебе нужен корабль.

— Что ты мне посоветуешь, дружище?

— Я знаю купца, которому принадлежит двадцативесельное судно «Мирион», оно направляется послезавтра в Трою. У купца не хватает людей. За десять монет я отведу тебя к нему и дам хорошую рекомендацию.

— У меня нет десяти монет.

— Ты получишь двадцать за это плавание — половину, когда согласишься на работу. Отдай мне эти деньги, и я скажу, что ты — отличный гребец.

— Они скоро поймут, что ты солгал.

Старик пожал плечами.

— Но ты будешь уже далеко в море, а купец останется на берегу. А вернешься ты уже превосходным гребцом, и никто не догадается об обмане.

Гершом слышал о Трое, о ее великих золотых стенах и высоких башнях. Легенды гласят, что герой по имени Геракл выиграл там войну сто или больше лет тому назад.

— Ты бывал в Трое? — спросил он старика.

— Много раз.

— Говорят, она прекрасна.

— Да, на этот город стоит посмотреть. Но там все дорого. Девки одеваются в золото, а мужчину считают бедным, если у него нет сотни лошадей. На медную монету ты не сможешь купить и чашки воды в Трое. Будет много других остановок по дороге туда и обратно, мальчик. Например, в Милете. Это отличное место для моряков. Полногрудые красавицы продадут душу за медный грош, хотя их душа вряд ли тебя заинтересует. Это лучшее место из тех, которые ты когда-либо видел. У тебя вся жизнь впереди, мальчик!

После того как старик устроил его на «Мирион», Гершом спустился к морю, чтобы взглянуть на корабль. Он ничего не знал о таких судах, но даже его неопытному глазу показалось, что корабль слишком низко стоит в воде. К нему подошел огромного роста лысый человек с черной бородой.

— Ищешь работу? — спросил великан.

— Нет. Я завтра отплываю на «Мирион».

— Это корабль перегружен, к тому же, надвигается шторм, — сказал незнакомец. — Ты когда-нибудь работал на галере?

Гершом покачал головой.

— На хорошем корабле капитан должен следить, чтобы в команде были хорошо обученные люди и никакой швали. О «Мирион» этого не скажешь, — продолжил он и внимательно посмотрел на Гершома. — Лучше пойдем со мной на «Ксантос».

— На корабль, обреченный на смерть? Нет уж.

Лицо великана помрачнело.

— Что ж, это твой выбор, египтянин. Надеюсь, ты о нем не пожалеешь.

Загремел гром. Снова поднялся ветер. Гершом осторожно перевернулся на живот и схватился за край доски. Сон означает смерть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗЕЛЕНОЕ МОРЕ

I Пещера крыльев

Двенадцать мужчин, одетых в плащи из черной шерсти, молча стояли у входа в пещеру. Они не разговаривали и не двигались. Дул на удивление холодный осенний ветер, но никто даже не пытался согреть замерзшие руки теплым дыханием. Лунный свет отражался от доспехов на груди мужчин, белых остроконечных шлемов, наручей, поножей и рукояток коротких, вложенных в ножны мечей. Несмотря на прикосновение металла к коже, они не чувствовали холода. Ночной воздух становился все прохладней, начался дождь с градом, который барабанил по их доспехам, но воины не двигались с места. Подошел еще один высокий и сутулый человек в плаще, развевающемся на сильном ветру. Он тоже был в доспехах, шлеме и наколенниках, отделанных золотом и серебром.

— Он внутри? — спросил воин глухим голосом.

— Да, мой царь, — ответил высокий и широкоплечий мужчина с глубоко посаженными серыми глазами.

— Он позовет нас, чтобы услышать волю богов.

— Подождем, — сказал Агамемнон.

Дождь закончился, царь не сводил глаз со своих ратников, затем он бросил взгляд на Пещеру Крыльев. Агамемнон едва смог различить пламя огня, отражающееся от скалистых сводов пещеры. Даже отсюда можно было почувствовать острый и опьяняющий запах благовоний, исходящий от Пророческого пламени. Огонь погас, пока царь наблюдал за ним. Агамемнон, не привыкший ждать, почувствовал, как в нем просыпается гнев, но он умело его скрыл. Царь должен смирять свою гордыню в присутствии богов.

Каждые четыре года правитель Микен и двенадцать его верных сподвижников должны являться сюда, чтобы услышать волю богов. Последний раз Агамемнон был здесь после того, как похоронил отца и унаследовал его трон. Тогда он очень волновался, но не больше, чем сейчас. Пророчество, услышанное в тот раз, сбылось. Агамемнон невероятно разбогател. Его жена родила ему троих здоровых детей, хотя и девочек. Армия Микен выигрывала каждое сражение, в котором участвовала.

Но Агамемнон вспомнил последние путешествие своего отца в Пещеру Крыльев, которое он совершил восемь лет назад, и его мертвенно-бледное лицо по возвращению. Отец ни словом не обмолвился о последнем предсказании, но один из его соратников все рассказал царице. Жрец на прощание сказал ему: «Прощай, царь Атрей. Ты не придешь больше в Пещеру Крыльев». Великий воин и царь умер за неделю до следующего путешествия.

Из пещеры вышла женщина, одетая во все черное, ее лицо было скрыто под плащом. Она не произнесла ни слова, только подняла руку, приглашая мужчин следовать за собой. Агамемном глубоко вздохнул и первым вошел в пещеру.

Вход в пещеру был узким, воинам пришлось снять остроконечные шлемы и идти за женщиной поодиночке, пока они не оказались у места, где недавно горело Пламя Предсказаний. Запах дыма все еще стоял в воздухе. Сердце Агамемнона учащенно билось, когда он его вдыхал. Все цвета стали ярче, а еле слышные звуки — такие, как скрип кожи, касание сандалиями камня — казались почти угрожающими. Этот ритуал, основанный на древнем веровании, что жрец только на пороге смерти может беседовать с богами, совершали уже сотни лет. Так, каждые четыре года выбирали человека, которому предстояло умереть ради своего царя. Задержав дыхание, Агамемнон посмотрел на худого старика, лежащего на соломенном тюфяке. В свете факелов лицо умирающего казалось бледным, а глаза горящими. Яд из болиголова уже начал действовать. Старик умрет спустя несколько минут. Агамемнон замер в ожидании.

— Вижу огонь в небе, — сказал жрец, — и гору из воды, касающуюся облаков. Бойся Большого Коня, царь Агамемнон, — обессилев, старик упал, женщина в черном присела рядом с ним, чтобы поддержать его слабое тело.

— Не нужно загадок, — покачал головой Агамемнон. — Что будут с царством? Что станет с могущественными Микенами?

Глаза жреца загорелись гневом. Затем его взгляд смягчился, и старик улыбнулся.

— Ты все преодолеешь, царь. Я предложил тебе древо истины, а тебе подавай один единственный листок с этого дерева. Хорошо. Сила не покинет тебя, когда ты в следующий раз пройдешь по этому каменному туннелю. Отец к сыну, — он прошептал что-то женщине, которая поднесла чашу с водой к его губам.

— С какой опасностью мне предстоит встретиться? — спросил Агамемнон.

Тело жреца затряслось в судорогах, он закричал, затем успокоился и посмотрел на царя.

— Царю всегда грозит какая-то опасность, Агамемнон. Если он не будет сильным и мудрым, враги одолеют его. Каждый год смерть сеет свои семена. Чтобы посевы взошли, не нужен ни дождь, ни солнце. Ты послал героя навстречу небольшой опасности, тем самым, заронив семена. Теперь жди урожая, мечи взойдут из земли.

— Ты говоришь об Электрионе. Он был моим другом.

— Он не мог быть тебе другом! Этот человек был кровожадным убийцей, который не обращал внимания на предупреждения. Электрион верил только в свою хитрость, жестокость и силу. Бедный слепой Электрион. Теперь он понял, как ошибался. Самонадеянность дорого ему стоила, все люди смертны. Боги возвеличивают их, они же и губят.

— Что ты еще видел? — воскликнул царь. — Говори! Ты на пороге смерти.

— Я не боюсь смерти, царь, повелевающий убивать и грабить. Агамемнон, ты навсегда останешься в сердцах и памяти людей. Когда время превратит имя твоего отца в пыль и развеет по ветру, тебя не забудут. Когда твой род превратится в воспоминание, а все царства обратятся в прах, твое имя не забудут и тогда. Вот, что я увидел.

— Это мне больше по вкусу, — улыбнулся Агамемнон. — Что еще? Торопись, у тебя осталось мало времени. Назови мне имя врага, с которым я встречусь лицом к лицу.

— Ты хочешь знать имя? Какие странные эти смертные. Ты мог бы о многом спросить, Агамемнон, — голос старика стал слабым и невнятным. Яд болиголова добрался до его мозга.

— Назови мне имя, и я пойму.

В глазах жреца снова вспыхнул гнев, который приостановил действие яда. Он заговорил более твердым голосом.

— Электрион спрашивал у меня имя, когда я был всего лишь посредником и не обладал мудростью умирающего. Я назвал имя Геликаона, Счастливчика. И что сделал… этот глупец? Он отправился в море на поиски Геликаона, навстречу своей гибели. Теперь ты хочешь знать имя, царь Агамемнон. Мой ответ тебе такой же. Геликаон, — старый жрец закрыл глаза. Воцарилось молчание.

— Мне угрожает Геликаон? — спросил царь.

Умирающий жрец снова заговорил.

— Я вижу людей, сгорающих, словно свечи, и… целые корабли пламени. Я вижу человека без головы и… настоящее безумие. Эскадра кораблей, как огромная стая птиц. Я вижу войну, Агамемнон, долгую и ужасную, и смерть многих героев, — с душераздирающим криком жрец упал на руки женщины, закутанной в плащ.

— Он умер? — спросил Агамемнон.

Женщина пощупала пульс и кивнула. С губ царя сорвалось проклятие. Сильный воин, светлые волосы которого казались белыми в свете факелов, подошел к нему.

— Он говорил об огромном коне, господин. На всех кораблях Геликаона нарисована вставшая на дыбы черная лошадь.

Агамемнон ничего не ответил. Геликаон был близок к Приаму, царю Трои, а Агамемнон заключил договор о союзе с Троей и с большинством царств, находящихся на восточном побережье и занимающихся торговлей. Несмотря на этот договор, пиратские корабли, оснащенные на деньги микенцев, грабили города его союзников, захватывали торговые суда с золотом, медью, свинцом, оловом и алебастром. Все корабли отдавали царю десятую часть их добычи. Это позволяло ему содержать армию и дарить подарки простым воинам и полководцам. Однако Агамемнон открыто осуждал пиратов и угрожал им смертью, поэтому он не мог объявить Геликаона врагом Микен. Троя была богатым и могущественным царством, торговля медью и оловом с которым была очень выгодна. А эти металлы необходимы, чтобы ковать оружие и доспехи.

Война с троянцами неизбежна, но он еще не готов выступить против них открыто.

Действие благовоний Пламени Предсказаний ослабло, и Агамемнон почувствовал, как туман в его голове проясняется. Слова жреца были очень убедительны. У него будет сын, и его имя останется в памяти людей на годы.

Старик говорил еще о семенах смерти, и он не мог оставить без внимания это предупреждение.

Царь посмотрел светловолосому воину в глаза:

— Сообщи всем, Коланос, что человека, которому удастся убить Геликаона, ждет награда золотыми монетами, дважды равная его собственному весу.

— Все пиратские корабли в Зеленом море начнут охотиться за ним за такое вознаграждение, — сказал Коланос. — С вашего разрешения, царь, я возьму три своих галеры и отправлюсь на его поиски. Но это будет не так легко. Он хитрый воин, и сердце его остается холодным на поле боя.

— Ты заставишь его поволноваться, мой победитель духов, — успокоил его Агамемнон. — Найди тех, кого он любит, и убей их. У него есть семья в Дардании, младший брат, которого он безумно любит. Начни с него. Пусть Геликаон познает гнев и отчаяние. Затем лиши жизни его самого.

— Я отправляюсь в путь завтра, господин.

— Напади на него в открытом море, Коланос. Если ты застигнешь его на берегу и появится такая возможность — заколи, задуши или отрави его. Мне все равно. Но не оставляй никаких следов. В море поступай на свое усмотрение. Если возьмешь его живым, отрежь ему голову. Медленно. На земле пусть его смерть будет быстрой и тихой. Небольшая драка. Понимаешь меня?

— Да, мой повелитель.

— Последнее, что я слышал, Геликаон сейчас на Кипре, — сказал Агамемнон, — он следит за строительством огромного корабля. Мне сообщили, что он будет готов к отплытию к концу этого сезона. Времени достаточно, чтобы разжечь пламя в его душе.

Позади них раздался сдавленный крик. Агамемнон обернулся. Старый жрец снова открыл глаза. Он дрожал, его руки странно дергались.

— Век героев проходит! — внезапно закричал жрец чистым и сильным голосом. — Все реки полны крови, небо в огне! Глядите, как горят люди в Зеленом море! — умирающий остановил свой взгляд на лице Агамемнона. — Лошадь! Бойся Большого Коня! — Изо рта старика полилась кровь и испачкала его мантию. Черты лица жреца исказились, глаза расширились от ужаса. Затем он снова забился в судорогах, и жизнь покинула тело.

II Бог в храме

Во время бури можно увидеть богов. Маленькой Фие это хорошо было известно, потому что мама часто рассказывала ей истории о бессмертных: если на небе появляется молния, значит, бог войны Арес бросил свое копье, а если гремит гром, то это Гефест взял в руки свой молот. На море поднимаются волны, потому что Посейдон плывет или едет на своей колеснице, запряженной дельфинами. Этими мыслями восьмилетняя девочка пыталась успокоить себя, с трудом поднимаясь по грязному склону к храму. Старая выцветшая туника была плохой защитой от пронизывающих насквозь ветров и дождей, которые свирепствовали над побережьем Кипра.

У девочки от холода застыла голова — десять дней назад мать остригла ее золотые волосы, желая избавить дочь от вшей. Несмотря на это, худенькое тело Фии сплошь было покрыто зудящими укусами и ранами, а лодыжка, в которую укусила крыса, распухла и болела. Девочка постоянно сдирала коросту со ссадин, и кровь начинала течь заново. Но все это было пустяками, которые мало беспокоили девочку. Когда вчера ее матери стало плохо, Фия побежала к лекарю, в центр города. Лекарь рассердился и прогнал прочь маленькую просительницу, которая пыталась объяснить, что ее мать не встает с постели — у нее жар. Лекарь не ходил к тем, кого боги обрекли на бедность. Именно поэтому он и не стал слушать Фию. «Ступай к жрецу», — был его ответ.

Послушно Фия побежала через гавань в храм Асклепия, где встретилась с людьми, нуждающимися в такой же помощи и совете. Все они пришли с подношениями: многие принесли змей в плетеных корзинах, привели маленьких собак, принесли еду или вино. Когда, наконец, девочка вошла в храм, там ее встретил юноша, который спросил, что она принесла в дар богу. Фия попыталась рассказать ему о больной матери, но он тоже отослал ее прочь и обратился к старику, который стоял за ней и держал деревянную клетку с двумя белоснежными голубями. Девочка не знала, что делать, и вернулась домой. Мать проснулась и с кем-то разговаривала, кого Фия видеть не могла. Затем она начала плакать, и девочка заплакала вместе с ней.

Вечером началась гроза, и Фия вспомнила, что в такую погоду боги выходят на прогулку. Она решила поговорить с ними сама. Храм Аполлона — Хозяина Серебряного Лука — находился на вершине скалы, и девочка подумала, что боги скорей услышат ее, если она поднимется ближе к разгневанным небесам.

Фия дрожала от холода. Она беспокоилась, что дикие собаки с холмов почувствуют запах крови, которая сочится из ее ран. Девочка споткнулась в темноте, сильно ударившись коленом о камень, и закричала от боли. Раньше, когда Фия была еще младше, в подобном случае она бежала к маме, которая обнимала и успокаивала ее. Но тогда они жили в большом доме с садом, а приходившие к ним дяди были молодыми и богатыми. Теперь это были неопрятно одетые старики, которые не приносили ей подарков, кроме нескольких медных монет. Дяди больше подолгу не задерживались и не смеялись с ее мамой. Они почти совсем не разговаривали. Обычно мужчины приходили ночью — Фию отсылали куда-нибудь — и вскоре уходили, пока, наконец, вообще не перестали появляться у них дома. Теперь не было ни подарков, ни денег, даже еды не хватало.

Фия поднималась все выше. На вершине скалы она увидела, что храм окружают острые камни. Это место называлось Прыжок Аполлона. Мама рассказывала, что однажды золотокудрый бог солнца остановился здесь отдохнуть, оставив свою огненную колесницу.

Малышка из последних сил карабкалась по отвесному склону. Голова кружилась от усталости, и она снова споткнулась о камень. Небо озарила вспышка молнии. Девочка закричала, потому что в яркой вспышке увидела чью-то фигуру, стоящую на самом краю скалы с поднятыми руками. У Фии подкосились ноги, она упала на землю. Облака расступились, луна показалась на небе. Бог опустил руки и медленно повернулся, на его обнаженном торсе сверкали капли дождя. Фия со страхом смотрела на незнакомца широко открытыми глазами. Это Хозяин Серебряного Лука? Конечно, нет, потому что у этого бога были длинные и темные волосы, а у Аполлона должны быть локоны, сотканные из солнечного цвета. К тому же, его лицо было суровым, а глаза — холодными. Девочка взглянула на лодыжки незнакомца, надеясь увидеть крылатые сандалии Гермеса, посланника богов. Говорят, что Гермес хорошо относится к смертным. Но крылатых сандалий она не увидела.

Бог направился к ней, и девочка смогла разглядеть цвет его глаз: они были ярко-голубыми.

— Что ты здесь делаешь? — произнес он.

— Ты — бог войны? — дрожащим голосом спросила девочка.

— Нет, я не бог войны, — улыбнулся незнакомец.

Она вздохнула с облегчением. Могучий Арес не стал бы помогать ее маме. Он ненавидел людей.

— Моя мама больна, а у меня нет подношений, — объяснила Фия. — Но если ты вылечишь ее, я буду много работать и приносить тебе много даров. Всю мою жизнь.

Бог отвернулся и пошел к камням.

— Пожалуйста, не уходи! — закричала девочка. — Моя мама больна!

Он наклонился, достал из-за камня тяжелый плащ, вернулся к Фие и накинул ей на плечи. Плащ был соткан из очень мягкой шерсти.

— Ты пришла в храм за помощью для своей мамы? — спросил бог. — А лекарь у нее был?

— Лекарь отказался придти, — рассказала ему Фия. — Поэтому я пошла в храм, но у меня не было с собой даров. Жрецы прогнали меня.

— Пойдем, — сказал бог, — отведи меня к твоей маме.

— Спасибо, — девочка попыталась встать. Но ноги не хотели слушаться, и она неловко упала, испачкав грязью дорогой плащ. — Прости. Прости.

— Не переживай, — успокоил ее бог, взяв на руки, и пошел по направлению к городу.

По дороге девочка заснула, положив голову на плечо бога. Она проснулась только когда услышала чьи-то голоса: незнакомец с кем-то разговаривал. Открыв глаза, девочка увидела человека большого роста, идущего рядом с богом. Это был лысый великан, борода которого была заплетена в две косички. Когда она открыла глаза, бородач улыбнулся. Вдалеке показались дома, и бог спросил, где она живет. Фия смутилась, потому что это были красивые дома с белыми стенами и красными крышами. Они с мамой ютились в лачуге на пустыре позади этих зданий. Крыша в их жилище прохудилась, а через дыры в деревянных стенах забирались крысы. В грязной лачуге не было окон.

— Я чувствую себя уже лучше, — сказала девочка, и бог опустил ее на землю. Фия указала на свое жилище.

Когда они вошли внутрь лачуги, от ее матери бросились прочь крысы. Бог присел на пол рядом с женщиной и коснулся ее лба. «Она жива, — сказал он. — Неси ее в дом, Вол, — велел бог своему другу. — Мы тоже скоро придем». Бог взял

Фию за руку, они вместе пошли через город и остановились у дома лекаря. «Он очень злой человек», — предупредила девочка, когда бог постучал в деревянную дверь. Дверь открылась, и в дверном проеме замаячил лекарь.

— Что во имя Гадеса…? — начал он. Затем лекарь увидел темноволосого бога и сразу переменился в лице, он как будто весь сжался. — Простите, господин, — поклонился он. — Я не знал…

— Бери свои травы и лекарства и иди немедленно в дом Федры, — велел ему бог.

— Конечно. Немедленно.

Затем они поднялись по длинному извилистому холму туда, где жили богачи. Фия снова почувствовала слабость. Бог взял ее на руки и пообещал накормить. Когда они, наконец, пришли, Фия застыла в удивлении. Это был дворец с прекрасным садом, окруженным высокой стеной, по обе стороны от ворот стояли красные колонны. Внутри дворца пол был выложен разноцветной мозаикой, а стены выкрашены в яркие цвета.

— Это твой дом? — спросила девочка.

— Нет. Я живу здесь, когда приезжаю на Кипр, — ответил бог.

Он отнес Фию в комнату с белыми стенами, расположенную в дальнем конце дома. Там их встретила золотоволосая молодая женщина в зеленой тунике, расшитой по краям золотыми нитками. Она была очень красивой, и бог заговорил с ней, назвав Федрой. «Дай ребенку что-нибудь поесть, — попросил он. — Я подожду лекаря и узнаю, что с ее матерью». Федра улыбнулась маленькой гостье и принесла свежий хлеба и мед. Поев, девочка поблагодарила женщину, и они некоторое время сидели в молчании. Фия не знала, что сказать. Женщина налила себе вина, разбавив его водой.

— Ты — богиня? — спросила девочка.

— Некоторые мужчины говорили мне, что я — богиня, — ответила Федра, улыбнувшись.

— Это твой дом?

— Да. Тебе здесь нравится?

— Он очень большой.

— Да.

Фия поклонилась и сказала тихим голосом. — Я не знаю, что он за бог. Я пошла в храм и увидела его. Он — Повелитель Серебряного Лука?

— Он хозяин многих вещей, — улыбнулась женщина. — Хочешь еще хлеба?

— Да, спасибо.

Федра принесла кувшин холодного молока и налила в кружку. Фия выпила молоко, которое на вкус оно оказалось превосходным.

— Так, — сказала молодая женщина, — твоя мама заболела, и ты пошла в храм за помощью. Он находится очень высоко, и это опасно. Там водятся дикие собаки.

Фия не знала, что ответить, и сидела молча.

— Это было очень смело с твоей стороны, — похвалила ее Федра. — Твоей маме повезло, что у нее есть ты. Что случилось с твоими волосами?

— Мама остригла их. У меня вши, — девочке снова покраснела.

— Я приготовлю тебе ванну. И мы найдем какую-нибудь мазь от укусов и царапин на твоих руках.

Вернулся бог. Он переоделся в белую тунику до колена, расшитую серебряными нитками, длинные волосы убрал с лица и завязал в хвост.

— Твоя мама очень слаба, — сказал он, — но сейчас она спит. Лекарь будет приходить каждый день, пока она не поправится. Вы обе можете оставаться здесь, сколько пожелаете. Федра найдет работу для твоей мамы. Это ответ на твои молитвы, Фия?

— О, да, — воскликнула девочка. — Спасибо.

— Ей интересно, не Аполлон ли ты, — улыбнулась Федра.

Он встал на колени рядом с Фией, и она заглянула ему в глаза.

— Меня зовут Геликаон, — сказал он, — и я не бог. Ты разочарована?

— Нет, — ответила девочка, хотя это была неправда.

Геликаон встал и обратился к Федре:

— Должны придти купцы. Мне нужно с ними поговорить.

— Ты все еще намерен завтра отплыть в Трою?

— Я должен. Я обещал Гектору быть на свадьбе.

— Сейчас сезон дождей, Геликаон, почти целый месяц в море свирепствуют бури. Это обещание может дорого тебе обойтись.

Геликаон наклонился и поцеловал ее, а затем вышел из комнаты. Федра села рядом с гостьей.

— Не расстраивайся, девочка, — сказала она. — Он, на самом деле, бог. Просто не знает об этом.

Искупав и уложив маленькую Фию спать, Федра вышла на террасу и остановилась, наблюдая за вспышками молнии. Холодный свежий ветер дул со стороны сада, наполняя воздух ароматом жасмина, растущего у западной стены. Она устала, ее охватила необъяснимая грусть. Сезон дождей почти закончился, и скоро Геликаон отправится в Трою, за сотни миль отсюда, а затем — на зиму в Дарданию. Федра рассчитывала на страстную ночь, представляла его упругое тело, чувствовала вкус его губ на своих. Вместо этого он вернулся с изголодавшимся, искусанным блохами ребенком беззубой женщины, которую чуть раньше принес Вол. Сначала Федра рассердилась, а теперь ей было просто грустно. Спрятавшись от дождя, женщина закрыла глаза и представила себе большие и испуганные глаза, худое измученное лицо девочки, обритая голова которой была вся искусана. Малышка заснула рядом с комнатой своей матери. Федра почувствовала желание обнять Фию, прижать к сердцу и поцеловать. Ей хотелось, чтобы в огромных голубых глазах девочки больше не было ни боли, ни страха. Но это было ей не подвластно. Федра поправила покрывало и подложила под голову ребенка мягкую подушку.

— Приятных снов, Фия. Здесь ты в безопасности.

— Ты — его жена?

— Нет. Он — один из моих покровителей. Я, как и твоя мама, одна из служительниц Афродиты.

— Но у нее теперь нет покровителей, — сказала Фия, засыпая.

— Спи.

«Конечно, у нее больше нет покровителей, — подумала про себя Федра. Ее мама постарела раньше времени, став безобразной и худой. Как постарею и я…», — вздохнула она. Несмотря на то, что она по-прежнему была хороша собой, скоро ей исполнится тридцать пять. Тогда покровители покинут и ее. Федра рассердилась: «Ну и что с того? Я теперь богата».

И все же чувство грусти не покидало ее. За восемнадцать лет своей службы Афродите она беременела девять раз. Но каждый раз она отправлялась в храм Асклепия, где глотала горькие травы, чтобы избавиться от плода. Последний раз это было пять лет назад. Она медлила целый месяц, раздираемая между желанием увеличить свое богатство и растущей необходимостью стать матерью. «В следующий раз, — пообещала она себе. — В следующий раз я рожу ребенка».

Только следующего раза не наступило, и теперь Федре снились дети, которые плакали в темноте и звали ее. Женщина бежала, пытаясь их найти, но каждый раз просыпалась в холодном поту. Она плакала, и ее рыдания эхом наполняли пустоту ее жизни. «Моя жизнь не пустая, — сказала она себе. — У меня есть дворец и слуги, достаточно денег, чтобы прожить оставшуюся жизнь, не нуждаясь в мужчинах. Неужели это правда?» Ее настроение менялось целый день, и она чуть не расплакалась, когда Геликаон сообщил ей, что собирается идти в храм Аполлона. Однажды, год назад, она ходила туда с ним и видела, как он стоял на самом краю скалы с высоко поднятыми руками и закрытыми глазами.

«Зачем ты это делал? — спросила тогда Федра. — Скала может рухнуть, и ты упадешь и разобьешься о камни». «Именно поэтому», — ответил тогда Геликаон. Федру поставил в тупик его ответ. Это было бессмысленно. Но многое в Геликаоне не поддавалось логике. Она всегда старалась понять тайны мужчины. Когда он был с ней, она не замечала в нем жестокости, о которой ходили слухи. Никакой грубости, жестокости, злости. На самом деле, во время пребывания на Кипре Геликаон редко носил при себе оружие, хотя Федра видела три бронзовых меча, белый остроконечный шлем, доспехи и наколенники, которые он надевал во время битвы. Оружие и доспехи лежали в сундуке в верхней спальне, где Геликаон обычно ночевал, будучи на острове.

«Спрятаны в сундук, как и его чувства», — подумала она. За пять лет знакомства с ним Федра так и не смогла завоевать доверие этого человека. И ей хотелось бы знать, удалось ли кому-нибудь вообще это сделать.

Федра вышла из укрытия под дождь и подняла лицо к темному небу. Вскоре ее зеленая туника промокла насквозь, и она задрожала от холода. Ветер, обдувающий ее влажную кожу, показался ледяным. Федра громко засмеялась и снова вошла на террасу. От холода ее усталость прошла. Засверкала молния. Женщине показалось, что справа от нее, позади кустов, промелькнула чья-то тень. Федра оглянулась, но никого не увидела. Это игра света? Забеспокоившись, она вернулась в дом и закрыла за собой дверь.

Последний из гостей Геликаона ушел, и женщина поднялась наверх в его комнату. В комнате было темно, лампы не горели. Федра тихо подошла к кровати — она была пуста. Женщина посмотрела в сад с балкона, но никого не увидела. Ветер разогнал облака, и луна ярко светила на небе. Вернувшись в комнату, она заметила грязные следы на полу. Федра испугалась и осмотрела комнату. Здесь кто-то был. Он забрался через окно. Женщина подошла к балкону и снова посмотрела вниз.

Мелькнула какая-то тень, и она увидела одетого в темный плащ с капюшоном человека, бегущего от стены. Затем из-за статуи показался Геликаон с кинжалом в руках. Мужчина увидел его и бросился прочь. Он бежал, высоко поднимая ноги, с трудом поднялся на высокую стену и перелез через нее. Небо снова затянуло облаками, и Федра ничего больше не смогла разглядеть.

Женщина выскочила в коридор, спустилась по лестнице, подбежала к двери, когда Геликаон вошел в дом. Захлопнув дверь, Федра заперла ее на засов.

— Кто это был? — спросила она.

Геликаон бросил бронзовый кинжал на стол.

— Просто вор, — ответил он. — Он уже ушел.

Геликаон пошел на кухню, там он вытер лицо и руки. Федра последовала за ним.

— Скажи мне правду, — попросила она.

Геликаон расстегнул тунику и обтер пот. Обнаженный, он прошел в другой конец комнаты и наполнил два бокала разбавленным вином. Протянув один из них Федре, он сделал глоток из своего бокала.

— Этот человек преследовал меня по дороге к храму. Я заметил его. Он очень опытен и старался держаться в тени. Вол и мои люди не видели его.

— Но ты его видел?

Геликаон вздохнул.

— Моего отца убил наемный убийца, Федра. С тех пор я… скажем так, внимательно слежу за тем, что происходит вокруг меня.

— У тебя много врагов, Геликаон?

— У всех сильных людей есть враги. Это торговцы, которые должны мне деньги. Если я погибну, они освободятся от своих долгов. Я убивал пиратов, у которых остались братья и сыновья, жаждущие мести. Но давай не будем говорить об этом сегодня. Убийца скрылся, а ты так прекрасна.

Если бы она была его женой, то могла бы сказать, что не хочет заниматься сегодня любовью. «Но я не его жена», — подумала Федра. Я — дочь Афродиты, а он — мой покровитель. Я так же, как беззубая ведьма в верхней спальне, всего лишь шлюха. Она расстроилась, но заставила себя улыбнуться и подошла к нему. Его поцелуй показался ей теплым, дыхание сладким. Ее обнимали сильные руки.

— Мы — друзья? — спросила она его, прижавшись к его плечу, когда они лежали вместе на широкой кровати.

— Теперь и всегда, Федра.

— Даже, когда я стану старой и подурнею?»

Он погладил ее по волосам.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Правду. Я хочу услышать правду.

Наклонившись, Геликаон поцеловал ее в лоб.

— Я не так легко дарю людям свою дружбу, — сказал он, — и это не зависит от твоей молодости и красоты. Если мы оба состаримся и подурнеем, я все равно останусь твоим другом.

— Я боюсь, Геликаон, — вздохнула Федра. — Боюсь, что состарюсь, что тебя убьют или я тебе надоем, что я стану похожей на мать Фии. Много лет назад я выбрала эту судьбу, и она принесла мне богатство и уверенность. Теперь я не знаю, сделала ли тогда правильный выбор. Ты думаешь, я была бы счастлива, если бы вышла замуж за крестьянина или рыбака и растила бы детей?

— Я не знаю ответ на этот вопрос. Мы каждый день вынуждены делать выбор, иногда жизнь меняется к лучшему, иногда — нет. И — если нам хватает сил — то мы смиряемся и живем с последствиями этого выбора. Честно говоря, я до конца не знаю, что люди понимают под счастьем. Есть минуты радости и веселья, дружбы, но счастье на долгое время? Если оно существует, мне не удалось испытать его.

— Думаю, человек счастлив только тогда, когда сам любит, — предположила Федра.

— Ты когда-нибудь любила?

— Нет, — солгала она.

— Я тоже, — сказал Геликаон, и эти простые слова, словно кинжал, пронзили ее сердце.

— Какие мы несчастные, — Федра заставила себя улыбнуться, проведя рукой по его плоскому животу. — О, — воскликнула она с притворным удивлением, — тут кое-кто не выглядит таким опечаленным. Наоборот, кажется, он очень счастлив.

Геликаон засмеялся.

— Это ты на него так действуешь.

Он обнял Федру, приподняв, затем прижал к себе и страстно поцеловал.

III Золотой корабль

Буря, бушевавшая последние два дня, ушла на запад. Небо было голубым и ясным, а море спокойным, когда Спирос переправлял своих пассажиров на большой корабль. Доставив утром команду на «Ксантос», Спирос устал. Ему нравилось говорить, что в свои восемьдесят он оставался все таким же сильным, хотя это была ложь. Его руки и плечи ломило от боли, а сердце бешено билось, когда он налегал на весла. «Мужчина не стареет, пока может работать» — эта мысль помогала Спиросу вести активную жизнь, поэтому, просыпаясь поутру, он улыбался. Он отправлялся за водой к колодцу и, глядя на свое отражение, говорил: «Рад тебя видеть, Спирос».

Лодочник посмотрел на тихо сидящего на корме молодого мужчину. Длинные темные волосы незнакомца были убраны с лица и перевязаны кожаной лентой. Из одежды — только зома, кожаная юбка-доспех, и сандалии. Его тело было худым и мускулистым, а глаза цвета яркого летнего неба. Спирос не видел его прежде и решил, что он чужестранец, возможно, хитрый островитянин, житель Крита.

— Ты — новый гребец? — спросил его Спирос.

Пассажир улыбнулся и ничего не ответил.

— … Всю неделю перевожу на корабль таких людей, как ты. Местные не согласились бы плыть на Корабле Смерти. Так мы называем «Ксантос», — добавил он. — На нем отважились плыть только глупцы и чужеземцы. Не обижайся.

— Но этот корабль прекрасен, — воскликнул незнакомец с восхищением. — И его создатель утверждает, что он надежен. — У пассажира оказался глубокий голос, а акцент подтверждал догадку Спироса.

— Да, согласен, выглядит он неплохо, — заметил Спирос. — Очень красив. — Затем захихикал. — Но я не верю словам Безумца из Милета. Знаешь, мой племянник работал на корабле вместе с ним. Он рассказал мне, что Халкей разговаривает сам с собой. Иногда он даже бьет себя по голове.

— Я тоже это видел, — подтвердил незнакомец.

Спирос замолчал, в нем закипело раздражение. Этот парень очевидно не понимал, что морские боги ненавидят большие корабли. Двадцать лет назад он наблюдал за тем, как такой же большой корабль покинул эту бухту. Два раза судно вернулось без происшествий, а на третий исчезло во время шторма. Выжил только один человек. Он оказался на восточном побережье. Моряки рассказывали друг другу его историю несколько лет: затрещал киль, и корабль развалился за несколько секунд. Спирос собирался рассказать это незнакомому гребцу, но передумал. Что это изменит? Ему нужны эти двадцать медных монет, и он не собирается поворачивать назад.

Спирос налегал на весла, острая боль в пояснице становилась все сильнее. С рассвета он уже двадцатый раз плывет до «Ксантоса».

Корабль окружили маленькие лодки, нагруженные различными товарами. Люди кричали и спорили за право занять более удобное место. Лодки сталкивались друг с другом, отовсюду слышались угрозы и проклятия. На спущенных вниз канатах медленно поднимали груз на борт.

Отношения между моряками на палубе и торговцами, желающими разгрузить свои лодки, накалялись. Все это напоминало хаос.

— И так все утро, — сказал Спирос, откинувшись назад. — Не думаю, что они смогут отплыть сегодня. Одна из проблем кораблей такого размера — это поднять груз на верхнюю палубу. Думаю, Безумец не предусмотрел этого.

— В этом нужно винить владельца судна, — возразил пассажир. — Это он хотел построить самый большой корабль. На первом месте для него были подвижность судна и надежность конструкции. Он даже не подумал о том, что еще нужно загружать и выгружать товары.

Спирос отложил весла.

— Слушай, парень, ты, наверное, не знаешь, с кем поплывешь. Лучше ничего не говорить о Счастливчике. Геликаон молод, но он — убийца. Он отрезал Электриону голову и вырвал глаза. Говорят, он их съел. Но я никого не хочу обижать, понимаешь?

— Съел его глаза? Я не слышал эту историю.

— О, много о нем ходит слухов, — Спирос посмотрел на суетящихся вокруг корабля людей. — Сейчас бессмысленно пытаться добраться до кормы. Нам нужно немного подождать, пока какая-нибудь из этих лодок не отплывет.

На левой палубе показался лысый великан с засаленной бородой, заплетенной в две косички. Он громким голосом приказал некоторым лодкам подождать, а другим подплыть ближе, чтобы выгрузить их товары.

— Видишь лысого человека, это Зидантос, — сказал Спирос. — Ему дали прозвище Вол. Другой мой племянник как-то ходил с ним в плавание. Вол — хетт. Но неплохой человек. Мой племянник сломал руку на «Итаке» несколько лет назад и не мог работать все плавание, но все же получил свои двадцать монет. Зидантос позаботился об этом. — Старик посмотрел на юг. — Ветер начинает меняться. Скоро подует южный — это необычно для этого времени года. Вам это будет на руку, если вы отплываете сегодня.

— Мы отправимся в путь сегодня, — уверил его незнакомец.

— Может, ты и прав, парень. Счастливчику во всем сопутствует удача. Ты знаешь, что ни один из его кораблей еще не пошел ко дну? Разве его не боятся пираты? А ты бы хотел повстречаться с человеком, который может съесть твои глаза? — Нагнувшись, он достал из-под сиденья кожаный бурдюк с водой. Спирос сделал глоток, затем предложил бурдюк незнакомцу, который с благодарностью его принял.

На палубе корабля сверкнуло что-то металлическое, и показались двое воинов в доспехах и шлемах, украшенных белыми конскими хвостами.

— Я предложил переправить их, — прошептал Спирос. — Но им не понравилась моя лодка. Наверное, слишком маленькая по их понятиям. Да поразит болезнь всех микенцев! Слышал, о чем они говорили. Этим воинам не очень-то по душе Счастливчик.

— О чем они говорили?

— Ну, больше говорил тот, что постарше. Он сказал, что его вырвет, если ему придется плыть на одном корабле с Геликаоном. Думаю, его не в чем винить. Этот Электрион, который лишился глаз, тоже был из Микен. Геликаон убил много микенцев.

— Как ты говоришь, не стоит никого обижать?

— Мне интересно, зачем ему это вообще надо.

— Что? Убивать микенцев?

— Нет, плавать по Зеленому морю. Микенцы говорили, что у него есть дворец в Трое, поместья в Дардании и где-то еще на севере. Не помню где. В любом случае, он и так богат и обладает достаточной властью. Так зачем ему рисковать своей жизнью в море, сражаться с пиратами и тому подобное?

Юноша пожал плечами.

— Все не так, как кажется. Кто знает? Может, у него есть мечта. Я слышал, он хочет однажды переплыть Зеленое море.

— Об этом я и говорю, — вздохнул Спирос. — По ту сторону Зеленого моря заканчивается наш мир, вода там падает прямо в темную пропасть. Какой глупец захочет плыть в черную бездну?

— Это хороший вопрос, лодочник. Возможно, ему этого мало. Он ищет то, чего не может найти в Зеленом море.

— Вот ты о чем! В море нет ничего такого, чего нельзя найти в собственной деревне. Это беда всех королей и царевичей. Они не понимают, в чем заключается истинное сокровище. Богачи считают, что это золото, медь и олово, табуны лошадей и замки. Они копят деньги, строят новые хранилища для своих сокровищ и тщательно охраняют их, а затем умирают. Что в этом хорошего?

— А ты знаешь, в чем заключается истинное сокровище? — спросил юноша.

— Конечно, как и большинство простых людей. Последние несколько дней я провел на холмах. Там чуть не умерла молодая женщина. Она никак не могла родить — ребенок застрял. Я оказался там вовремя. Бедная девочка. У нее были слабые схватки. Сейчас с женщиной все хорошо, малыш родился здоровым и сильным. Я наблюдал за тем, как она держит свое дитя и смотрит на него. Женщина была так слаба, что могла умереть в любой момент. Но по ее глазам было видно — она понимает, кого держит на руках. Это гораздо ценнее золота. Отец был счастливей любого короля, имеющего подвал, полный золота.

— Ребенку повезло, что у него такие любящие родители. Не всем так везет.

— Мало у кого нет шрамов на сердце. Их не видно, но эти раны никогда не заживают.

— Как твое имя, лодочник?

— Спирос.

— Ты работаешь лодочником и повитухой одновременно, Спирос? У тебя весьма необычные способности…

Старик засмеялся.

— Я помог появиться на свет нескольким младенцам за свои восемьдесят лет. Наловчился, чтобы дети рождались здоровыми. Это началось больше пятидесяти лет назад. У молодой жены пастуха были тяжелые роды, и ребенок родился мертвым. Я был там и взял малютку, хотел унести его. Когда я поднял его, он внезапно срыгнул кровью и начал кричать. Так и началась моя история с детьми. Моя жена… милая девочка… родила шестерых. Так что я много чего знаю о сложных родах. Потом меня стали приглашать в другие дома. Ты знаешь, как это бывает. Слухи быстро распространяются. Если женщине, живущей в радиусе пятидесяти миль, приходит время рожать, то посылают за старым Спиросом. Это странно. Чем старше я становлюсь, тем больше получаю удовольствия, помогая рождению новой жизни.

— Ты хороший человек, — сказал незнакомец, — и я рад, что встретил тебя. Теперь берись за весла, и поплыли. Мне нужно попасть на борт.

Старик опустил весла и поплыл между двумя длинными лодками. Двое моряков увидели их и опустили канат. Затем незнакомец встал, вытащил из мешка монету и протянул ее Спиросу. Монета засверкала у него на ладони.

— Стой! — закричал Спирос. — Она же золотая!

— Мне понравились твои истории, — улыбнулся незнакомец, — поэтому я не буду есть твои глаза.

На палубе раздался страшный грохот, отовсюду слышались сердитые крики. Когда Геликаон перелез через поручни, он увидел, как двое моряков уронили амфору, и она разбилась. Густое неразбавленное вино окрасило обшивку красным, воздух наполнился терпким пьянящим ароматом. Великан Зидантос сцепился с виновными, а остальные моряки криками подбадривали противников. Шум стих, как только они увидели Геликаона. Команда молча вернулась к своей работе. Геликаон подошел к Зидантосу. «Мы теряем время, Вол, — сказал он, — груз еще на берегу».

Время медленно тянулось. Геликаон остался стоять на палубе и наблюдал за работой людей. Напряжение нарастало, команда боялась отправляться в плавание на Корабле Смерти. Присутствие Геликаона успокаивало их, и моряки немного расслабились, работа пошла более слаженно. Он знал, о чем они думают. Счастливчик, благословенный богами, поплывет на этом судне. С ними ничего не случится.

Морякам была жизненно необходима эта вера. Но Гели-каон прекрасно понимал, что, если он сам в это поверит, им будет грозить настоящая опасность. Люди говорили о его удаче, и, действительно, еще ни один из его кораблей не потерпел кораблекрушение. Да, им сопутствовала удача, секрет которой заключался в том, что в конце каждого торгового сезона эти корабли вытаскивали на берег, где их осматривали и чинили плотники — выполняли необходимый ремонт. Отбор членов команды проходил очень тщательно, а капитанов нанимали только опытных. Его пятьдесят кораблей никогда не отправлялись в плавание с грузом, более допустимого. Геликаон не подвергал людей риску ради прибыли.

В шестидесяти милях от побережья разыгралась буря, поэтому плавание будет хорошей проверкой для его нового корабля; члены команды привыкнут и к судну, и друг к другу. Но относительно местных моряков лодочник был прав. Нелегко было найти опытных людей, которые согласились бы плыть на «Ксантосе», и у него до сих пор не хватает двадцати человек. Они давно могли бы набрать нужных людей, но Зидантос был суровым судьей. «Лучше пусть не хватает людей, чем нанимать всякую шваль, — рассуждал он. — Видел одного. Египтянина. Уже нанялся на «Мирион». Если увижу его в Трое, попробую снова уговорить».

— Египтяне не привыкли работать на корабле, Вол, — заметил Геликаон.

— Этот бы смог, — возразил Зидантос. — Сильный. Сердце, как у льва. Никогда не сдается.

Подул легкий ветерок. Геликаон подошел к поручням и увидел множество маленьких лодочек, которые возвращались обратно на берег. Погрузили последний товар. По левому борту он заметил самого молодого члена их команды — мальчика Ксандера, он тихо сидел и ждал приказаний. «Еще одно несчастное дитя», — подумал Геликаон.

На рассвете, когда он уже собирался уходить, к нему подошла Федра.

— Ты должен это видеть, — сказала она и отвела Геликаона в спальню рядом с той, где лежала больная женщина. Девочке Фие отвели свою комнату, но ночью она пробралась назад к матери. Они быстро уснули, рука Фии лежала на груди женщины — девочка словно хотела ее защитить.

— Спасибо, что приютила их, — поблагодарил он, когда Федра тихо закрыла дверь.

— Ты дал мне все это, Геликаон. Зачем ты благодаришь меня?

— Я должен идти. Ты понимаешь, что я обещал девочке. Они останутся здесь, сколько пожелают.

— Конечно. Фие повезло, что она встретила тебя. Лекарь сказал, что ее мама, скорее всего, умерла бы к утру.

— Если тебе что-нибудь понадобится, я велел Периклу помочь.

— Ты очень заботлив. Ты дороже мне всех моих любовников.

Геликаон засмеялся и обнял ее, затем подхватил и закружил.

— Твоя дружба бесценна, — улыбнулся он.

— Чего не скажешь о моем теле, — возразила женщина. — Иначе я жила бы в лачуге, как мать Фии…

… Вспомнив это, он улыбнулся и осмотрел корабль. По левому борту стояли двое микенцев. На обоих воинах были доспехи, а на поясе висели мечи. Старший мужчина с острой бородкой, Аргуриос, смотрел на него с откровенной враждебностью.

«Ты хочешь меня убить», — подумал Геликаон. Отомстить за смерть Электриона. Но ты сразишься со мной открыто, Аргуриос, не воткнешь в спину кинжал и не подсыплешь яда в кубок. Юноша рядом с Аргуриосом что-то сказал, и тот повернулся к нему. Геликаон продолжал за ними наблюдать. Аргуриос был не очень крепкого телосложения, но руки у него были мускулистые и покрыты множеством шрамов. В каждой гавани Зеленого моря слагались истории о героях, их рассказывали моряки, которые любили легенды о сражениях и храбрецах. Об Аргуриосе ходило много слухов. Поговаривали, что он участвовал во всех битвах на западном побережье — начиная от Спарты и заканчивая Фессалией, был даже на границе с Фракией. Во всех этих историях воспевалась его храбрость, и ни слова не было сказано о жестокости, пытках и убийствах.

Мысли Геликаона вернулись к человеку, который преследовал его на Кипре. Он решил, что убийца угодил в ловушку в доме Федры. Зидантос и еще четверо ждали его за стеной. Но ему удалось от них сбежать. Вол сказал, что убийца исчез, словно по волшебству. Геликаон не верил в волшебство. Убийца был очень опытен, как и тот, что убил отца. Его тоже никто не видел. Незнакомец вошел во дворец, пробрался в комнату царя и перерезал ему горло. По непонятной причине он отрезал у отца правое ухо, а затем исчез. Никто из стражников его не видел. Слуги тоже никого не заметили.

Возможно, на него охотится такой же убийца. Геликаон заметил приближение Зидантоса и двух старших членов команды. Зидантос поднялся на корму. «Мы готовы, Счастливчик, — сказал он. Геликаон кивнул. Вол развернулся. — Приготовьте весла! Отплываем! Поднимайте якоря!» Люди быстро разошлись по местам. Моряки на корме и носу корабля потянули толстые канаты и вытащили огромные каменные якоря. Геликаон посмотрел на мальчика Ксандера.

Теперь тот выглядел испуганным и смотрел на все широко открытыми глазами. Мальчик оглянулся и посмотрел на берег.

— По моему знаку! — крикнул Вол. Весла поднялись вверх, а потом опустились в воду. И огромный корабль спокойно поплыл по водам бухты.

Для двенадцатилетнего Ксандера путешествие на «Ксанто-се» было самым большим приключением в жизни. С самого детства он мечтал плавать по Зеленому морю. Он жил высоко в горах и ухаживал за козами, помогал матери и сестрам готовить краски для гончарных изделий, которые они продавали в поселке, при этом представляя, что плывет на корабле, а под ногами волнуется море. Мальчик подолгу стоял на берегу и смотрел на корабли, отплывающие на юг в Египет, на восток в Угарит и в Милет или в легендарную Трою, башни которой были сделаны из золота.

Ксандер вспомнил своего отца Акамаса и других моряков, отправившихся в плавание на «Итаке». Мальчик стоял с дедом на берегу, когда корабль отчалил, и гребцы заняли свои места. Его отец был великим гребцом, сильным и неутомимым. Он, как любил повторять дед, был человеком, «которого хорошо иметь рядом во время бури».

Ксандер вспомнил свое прощание с отцом с мучительной ясностью. Отец махал рукой, его рыжие волосы пылали, словно огонь, в лучах восходящего солнца. Он погиб несколько дней спустя во время битвы с жестоким микенским пиратом Электрионом. Ксандер знал, что отец умер, храбро защищая друзей и корабль. Счастливчик пришел к ним в дом на холме, сел рядом с Ксандером и рассказал ему, каким замечательным человеком был его отец. Геликаон принес подарки деду и матери и о чем-то поговорил с ними. Этим он оказал им великую честь, потому что Счастливчик был сыном царя. Кроме того, он был полубогом.

Дед смеялся над этими историями.

— Все богачи заявляют, что их род ведет свое происхождение от бога, — говорил он. — Но они такие же люди, как ты и я, Ксандер. Геликаон лучше, чем остальные, — добавил старик. — Немногие из высокородных снизойдут до того, чтобы посетить семью, утратившую кормильца. — Он отвернулся, и Ксандер увидел, что дед плачет. И мальчик тоже заплакал. Потом дед положил руки ему на плечи. — Не стыдись своих слез, мальчик. Твой отец заслужил эти слезы. Хороший был человек. Я всегда гордился им. Геликаон пообещал, что в следующем году возьмет тебя на свой корабль, и ты научишься плавать по морю. Ты будешь прекрасным, храбрым моряком как твой отец, и прославишь нашу семью.

— Я буду гребцом, дедушка?

— Пока нет, парень. Ты слишком маленького роста. Но ты вырастешь и станешь сильным.

Ксандеру показалось, что год протянулся очень медленно, но наконец большой корабль был готов, и начали собирать команду. Дедушка отправился с ним в гавань перед рассветом, по пути дав столько советов, что все они не смогли уместиться у мальчика в голове.

— Слушайся Зидантоса, — был один из его советов, который мальчик запомнил. — Хороший человек. Твой отец хорошо о нем отзывался. Не увиливай от поручений Вола. Старайся.

— Я буду стараться, дедушка.

Старик посмотрел на огромный корабль с двумя рядами весел и высоченной мачтой, затем покачал головой.

— Удачи, Ксандер. Будь храбрым. Ты поймешь, что удача чаще всего там, где и храбрость.

Ксандер прибыл на корабль, как только на востоке показалось солнце и окрасило «Ксантос» в золотистый цвет. Корабль был просто великолепен, и мальчик почувствовал, как его сердце наполняется радостью. Это прекрасное судно будет его кораблем. Он станет великим моряком, как и его отец. Дедушка будет гордиться и мама тоже.

Маленькая лодка подплыла к кораблю. Трое моряков еще выгружали на борт свои мешки с пожитками и потрепанные веревки. Ксандер хотел сделать то же самое, но к нему подошел крепко сложенный гребец.

— Иди наверх, коротышка, — сказал он, поставив Ксандера в проход между веслами.

Мальчик прошел по нему и очутился на узком месте гребца. Внизу под палубами было темно и тесно, но, когда глаза Ксандера привыкли к темноте, он увидел тесные сиденья гребцов и доски, о которые моряки опирались ногами и отталкивались во время работы. Мальчик положил свой мешок, сел на место и вытянул ноги. Дедушка был прав: для гребца он был слишком маленького роста. «Но в следующем году, — подумал он, — я вырасту». Ксандер подошел к люку и поднялся на верхнюю палубу. Там уже стояли моряки и два воина в доспехах. Старший был бородатым мужчиной с суровым лицом и холодными, жестокими глазами. Ксандер видел таких людей раньше. Это были микенцы — пираты, — которые тоже принадлежали к народу, убившему его отца. Их армии кочевали по западным землям, грабили города и деревни, забирая рабов и золото. Микенские пираты часто переплывали море, чтобы напасть на прибрежные поселения. Дедушка их ненавидел. «Это кровожадные люди, и однажды они обратятся в пыль», — повторял он.

Грузовой люк был открыт, и Ксандер увидел моряков, которые носили в трюм товары: глиняные амфоры с вином и специями, большие тюки с гончарными изделиями, обернутые в кожу или кору дерева. Здесь же лежало оружие — секиры и мечи, щиты и шлемы. На веревках поднимали другие товары. Ксандер подошел, чтобы посмотреть в отверстие люка — там было глубоко. Один из моряков поднимался по ступенькам и почти налетел на него. «Осторожней, мальчик», — сказал он, проходя мимо. Ксандер отошел от работающих людей. Он подошел к борту и посмотрел на берег, где все еще стоял его дед. Старик увидел его и помахал рукой. Ксандер замахал в ответ, чего-то испугавшись. Он собирался в путешествие, и грандиозность этого приключения его ошеломила.

Внезапно мальчик почувствовал чью-то большую руку на своем плече. Ксандер вздрогнул и повернулся. Перед ним стоял огромный лысый человек с черной бородой.

— Я — Зидантос, — сказал он. — Ты — сын Акамаса?

— Меня зовут Ксандер.

Великан кивнул:

— Твой отец с гордостью рассказывал о тебе. В этом плавании ты многому научишься. Ты еще слишком мал, чтобы работать гребцом, и слишком юн, чтобы сражаться. Поэтому ты будешь помогать другим: подносить воду гребцам и выполнять любые другие поручения. Когда у меня будет свободное время, я покажу тебе, как вязать узлы, брать рифы и так далее. И старайся не попадаться под ноги и смотреть, что делают другие. Так мы и учимся, Ксандер. Вскоре мы отправимся в путь. Понадобилось больше времени, чтобы погрузить товар, чем мы ожидали, к тому же, дует встречный ветер. Поэтому найди себе местечко и жди, пока все не будет готово. Затем приходи ко мне на корму.

Зидантос зашагал прочь, и мальчика вновь охватил страх перед неизвестным. Зидантос сказал, что он слишком юн, чтобы сражаться. А если на них нападут пираты? Что если он умрет, как отец, или утонет в Зеленом море? Он вспомнил крошечную комнату в доме деда. Он снова оглянулся и увидел, как дедушка поднимается по холму.

Время шло, и напряжение между людьми нарастало — всех раздражали сложности с погрузкой на такой большой корабль. Подплыла лодка с длинной рыболовной сетью, с помощью которой поднимали более хрупкий груз. Обстановка накалялась. Двое моряков разбили большую амфору с вином. Глина разлетелась на кусочки, и густое красное вино растеклось по палубе. Началась ссора, когда один из моряков ударил другого, назвав глупцом. Мужчины сцепились. Вмешался Зидантос, схватил спорящих за туники и растащил их в разные стороны. Зрители начали подбадривать дерущихся моряков, обстановка накалилась. Но все прекратилось за одну секунду, и моряки замолчали.

Ксандер увидел, как на борт поднимается Счастливчик. Он был с обнаженным торсом, в простом кожаном зоме, при нем не было оружия, но одним своим присутствием он успокоил членов своей команды, и люди вернулись к работе. Мальчик видел, как Геликаон подошел к тому месту, где Зидантос держал двоих моряков, хотя они больше не лезли в драку.

— Поторопись, Вол, — сказал он. — Груз все еще на берегу.

Зидантос отпустил людей.

— Прекратите беспорядок, — велел он морякам.

Геликаон посмотрел на Ксандера:

— Ты готов стать мореплавателем, сын Акамаса?

— Да, господин.

— Тебе страшно?

— Немного, — признался мальчик.

— Однажды один великий человек сказал мне, что без страха не бывает смелых поступков, — улыбнулся Геликаон. — Он был прав. Помни это, когда у тебя сведет желудок и будут подкашиваться ноги.

IV Безумец из Милета

Халкея всегда раздражало, когда его называли Безумцем из Милета. Он ненавидел это прозвище за неточность — родом он был не из Милета. А то, что его называли сумасшедшим, вовсе его не беспокоило. Он стоял на борту, наблюдая за тем, как моряки поднимают огромные каменные якоря. Близился полдень, и, к счастью, груз уже доставили на корабль. Приезд Геликаона заставил людей поторопиться, и «Ксантос» уже готовился покинуть бухту.

Порыв ветра сорвал широкополую соломенную шляпу Халкея. Он попытался поймать ее, но ветер подхватил шляпу, закрутил, переворачивая на лету, и понес по сверкающей водной глади. Когда ветер стих, шляпа упала в воду и поплыла прочь от корабля. Халкей долго на нее смотрел. Его когда-то густые и кудрявые волосы теперь поредели и поседели. На затылке появилась лысина, которая теперь обгорит под беспощадными лучами солнца.

Юноша-гребец, который сидел внизу на палубе, заметил уплывающую шляпу и попробовал подцепить ее веслом и приподнять. Ему почти это удалось, но снова подул ветер, и шляпу унесло прочь. Второй гребец повторил попытку. Халкей услышал раздавшийся внизу смех, и погоня за шляпой быстро превратилась в игру. За считанные секунды соломенная шляпа потеряла форму. Наконец, порванную и мокрую, ее подняли на борт.

Молодой моряк открыл люк, поднялся на верхнюю палубу и подал Халкею то, что осталось от его шляпы. «Мы спасли вашу шляпу», — сказал он, стараясь не засмеяться. Халкей взял ее, борясь с желанием разорвать в клочья. Но чувство юмора победило, и он надел промокший головной убор. С лица потекла вода. Молодой моряк не мог больше сдерживаться и громко захохотал. Широкие поля шляпы медленно сползли на уши Халкея. «Я думаю, что она стала даже лучше», — ответил он. Юноша повернулся и побежал на нижнюю палубу, где сидели гребцы. Лучи утреннего солнца светили все ярче, и мокрая холодная солома на голове Халкея была очень кстати.

Он заметил, что Геликаон разговаривает с тремя старшими матросами на корме. У этих троих было мрачное выражение лица, и, казалось, они нервничали. «Но разве у них для этого нет причин?» — подумал Халкей. Они собирались в плавание на корабле, который построил и оснастил Безумец из Милета.

Халкей посмотрел огромный корабль, за ним со смешанными чувствами наблюдали несколько моряков. Новый корабль был предметом насмешек, а Халкей во время строительства этого судна столкнулся с презрением и даже гневом людей. А теперь им предстояло плыть на корабле, который построил сумасшедший, и они очень надеялись, что этот безумец действительно гениален. Иначе они все погибнут.

Двое воинов из Микен тоже наблюдали за ним с изучающим безразличием. В отличие от моряков они, вероятно, не понимали, что теперь их жизни зависели от его таланта. Халкею стало интересно: забеспокоились бы они, если бы им об этом рассказали. Микенцы бесстрашный народ — это были грабители, убийцы и воры. Смерть таких людей не пугала. Строитель пригляделся к этим двоим: оба были высокими и худыми, внешне спокойные, они старались держаться в стороне. У старшего, Аргуриоса, была острая черная борода и холодные глаза. Молодой Глаукос очевидно его боялся и открывал рот только, чтобы ответить. Хотя они путешествовали по мирным поселениям и тихому побережью, оба были вооружены так, словно им предстояло отправиться на войну: на поясе их кожаных зомах висели короткие бронзовые мечи и кинжалы. На Аргуриосе была надета прекрасная кожаная кираса, а грудь и плечи защищены бронзовыми дисками. У светловолосого Глаукоса были плохо сделанные доспехи с трещиной на левом боку. Халкей решил, что Глаукос принадлежал к бедной микенской семье и присоединился к Аргуриосу в надежде добиться успеха. Успех для микенцев был всегда связан с войной, грабежом, горем и несчастьем более слабых людей. Халкей ненавидел этот проклятый народ! «Если корабль перевернется, — подумал он, — эти доспехи потянут их ко дну с невероятной скоростью».

Его выводило из себя даже малейшее предположение о таком исходе плавания. «Мой корабль не потонет», — повторял он снова и снова. Сердце кораблестроителя бешено забилось, пальцы задрожали. Он отвернулся, крепко схватился за борт и стоял очень тихо, ожидая, когда приступ паники пройдет. Десять лет неудач и насмешек поубавили его уверенность в себе больше, чем он предполагал. Халкей вытащил из мешочка на поясе небольшой кусочек серебристо-серого металла и с пониманием дела ощупал его блестящую поверхность. Он вздохнул. Это был источник всех его несчастий и надежд. Халкей верил, что скрытая в этом куске металла тайна может изменить не только его жизнь, но и судьбу многих народов. Как жаль, что он не мог никому об этом рассказать.

Его мрачные размышления прервал громкий голос, отдающий приказание шестидесяти гребцам. Зидантос, громадный хетт и правая рука Счастливчика, наклонился над кормой. «Приготовиться!» — закричал он, и его гладко выбритый череп заблестел в солнечном свете. С нижней палубы последовал ответ старшего гребца: «Готовы! Поднимай весла! Опускай. И тяни!» Халкей глубоко вздохнул. Весла разрезали гладь голубой воды, и «Ксантос» поплыл по волнам.

Создатель корабля прислушался к скрипу дерева, стараясь определить, откуда идет каждый звук, каждый тихий стон. Он еще раз быстро подсчитал количество камней в соответствии с весом обшивки и палубы, затем наклонился, чтобы наблюдать за носом судна, рассекающим волны. Гребцы на нижней палубе начали петь, слаженно двигаясь в такт песни. На корабле должно быть восемьдесят гребцов, но даже богатство и репутация Геликаона, Счастливчика, не помогли набрать полную команду на Корабль Смерти. Он слышал, как плотники-киприоты шептались, обтесывая доски для корпуса судна: «Этот корабль затонет, когда под ним проплывет Посейдон».

Почему люди всегда считают, что природные явления вызваны волей богов? Халкей знал: длинные корабли тонут во время шторма, и это не имело никакого отношения к гневу богов. Качание корабля по волнам может вызвать повышенное и неравномерно распределенное давление воды на центр киля. Халкей продемонстрировал это Геликаону год назад, когда они сидели в один на пристани, наблюдая за ходом строительства. Халкей держал обеими руками палку, медленно сгибая ее вверх, вниз и из стороны в сторону. В конец концов, палка сломалась. Чем длиннее палка, тем быстрее она ломается. Он объяснил, что, если это произойдет во время шторма в море, последствия будут быстрыми и ужасными. Корабль развалится на части за несколько минут.

— Ситуация усложняется, — продолжил Халкей, — из-за того, как создавался корабль». В обычных обстоятельствах корпус судна сначала скрепляется обшивкой и скобами.

Только после этого внутрь помещается каркас, чтобы укрепить конструкцию. Это, по мнению Халкея, было сущей глупостью. Сначала нужно устанавливать каркас, и только затем обшивать его досками. Это укрепит середину корабля. Халкей рассказывал и о других нововведениях при первой их встрече. Нужно сделать отдельную палубу, на которой могли бы сидеть гребцы, а верхнюю оставить открытой для груза или пассажиров. Он предложил расположить вдоль корпуса скамейки гребцов, опустив одни и приподняв другие в шахматном порядке; снабдить плавниками спереди и сзади корпус судна, чтобы во время остановок он не наклонялся бы слишком сильно в воде. Халкей объяснил Геликаону эти и другие свои идеи. Геликаон внимательно выслушал, а затем спросил:

— Насколько большой корабль ты мог бы построить?

— В два раза длинней, чем любой корабль, плавающий сейчас по Зеленому морю.

— Сколько потребуется гребцов?

— От восьмидесяти до ста.

После этого Счастливчик замолчал, глядя вдаль. Халкей подумал, что ему стало скучно, и ждал, что тот его прогонит. Вместо этого Геликаон стал задавать ему более конкретные вопросы. Какое дерево нужно использовать? Насколько высокой и крепкой должна быть мачта? Почему Халкей был уверен, что такой большой корабль будет хорошо сидеть в воде, к тому же сохранит маневренность и скорость? Халкей удивился. Счастливчик был молод — ему чуть больше двадцати, поэтому кораблестроитель не ожидал от него такой глубины знаний. Они проговорили несколько часов, затем пообедали вместе. Разговор затянулся за полночь. Халкей рисовал диаграммы на мягкой глине, после чего стирал и заново рисовал панели и поддерживающий каркас.

— Как такой огромный корабль будут вытаскивать ночью на берег? — спросил, наконец, Геликаон. — И как его снова спустить на воду днем?

— Его будет не так легко полностью вытащить на берег, — признался Халкей. — Но в этом не будет необходимости. В большинстве случаев можно будет вытащить на берег только нос или корму, а с помощью каменных якорей и канатов удерживать корабль ночью на одном месте. Это позволит экипажу отдохнуть и приготовить себе еду.

— В большинстве случаев? — переспросил Счастливчик.

В этом и была суть проблемы. Неожиданные бури налетают с невероятной скоростью, и большинство кораблей просто уносит от берега. Маленькие и легкие корабли можно поднять и отнести на песок. Корабль такого размера и веса, который планировал создать Халкей, невозможно полностью вытащить из воды, когда он загружен товаром. Халкей объяснил Геликаону эту проблему.

— Ты не захочешь, чтобы корабль такого размера во время шторма находился наполовину в воде. Бушующие волны, с одной стороны, и галька или песок — с другой разорвут корабль на части.

— Как же тогда уберечься от бури, Халкей?

— От нее не спрячешься. Нужно или плыть по волнам, или искать укрытие на берегу, или под защитой скал. Полагаю, корабль выдержит бурю.

Геликаон внимательно посмотрел на него. Затем расслабился и улыбнулся.

— Корабль, который оседлает бурю. Мне это нравится. Мы построим его, Халкей.

Халкей удивился и испугался. Он знал репутацию Счастливчика. Если новый корабль потерпит неудачу, Геликаон может его убить. Тем не менее, если все получится, Халкей снова будет богат и сможет продолжить свои опыты. Строитель посмотрел в глаза юноши.

— Говорят, ты можешь быть жестоким и опасным. Рассказывают, ты отсекаешь головы своим обидчикам. Геликаон наклонился ближе.

— Еще ходят слухи, что я — полубог и сын Афродиты. А ты — сумасшедший или дурак. Какое имеет значение, что говорят люди? Старайся, Халкей, и я награжу тебя не зависимо от исхода дела. Все, о чем я просил людей, которые работали на меня — это вложить в дело свое сердце. Больше ничего требовать нельзя.

Так все и началось.

Когда корабль миновал бухту, поднялся ветер, и Халкей почувствовал, как нарастает его волнение. В море подняли мачту, установили поперечные балки, и освободили парус, который затрепетал на южном ветру. На парусе была изображена вставшая на дыбы огромная черная лошадь. Люди повеселели, когда ее увидели. Халкей, шатаясь, прошел на нос. Слева по борту прыгала стая дельфинов, их гладкие тела блестели в солнечных лучах. Халкей посмотрел на небо — на севере появились грозовые облака. «Ксантос» плыл по волнам прямо к ним.

Аргуриос из Микен пытался устоять на шатающейся палубе и смотрел на коренастого рыжеволосого Халкея. Все считали кораблестроителя сумасшедшим. Аргуриос надеялся, что это неправда. Он мечтал умереть на поле битвы, повергая своих врагов и зарабатывая тем самым место на Елисейских полях. Обедать в Золотом зале, украшенном Гефестом, сидеть рядом с Гераклом, Орменионом и великим Электрионом… — в его планы не входило уйти на дно в полном боевом снаряжении. Если ему суждено умереть на этом проклятом корабле, он пойдет, как истинный микенский воин, навстречу смерти с мечом в руках, в шлеме и доспехах. Поэтому этим утром он надел боевые доспехи. Аргуриос с интересом наблюдал, как матросы слаженно двигались по палубе, и заметил луки и колчаны со стрелами, аккуратно сложенные под бортом. Там лежали мечи и небольшие круглые щиты. Если на «Ксантос» нападут пираты, моряки за несколько секунд превратятся в воинов. Счастливчик не хотел рисковать.

На высоком изогнутом носу находилось устройство, которое Аргуриос не видел ни на одном корабле. Оно было сделано из дерева и прикреплено к палубе в четырех местах. Это устройство казалось ему бесполезным. Из центра палубы поднималась доска, на конце которой было что-то вроде корзины. Сначала он подумал, что это устройство нужно при погрузке товара, но при ближайшем рассмотрении понял, что корзину нельзя наклонить на бок. Предназначение этого устройства оставалась для него тайной, которую он разгадает за месяц пути в Трою. Аргуриос оглянулся и посмотрел на корму, где у руля стоял Геликаон. Трудно было поверить, что кто-то мог победить Электриона Меченосца. Он слыл настоящей легендой среди микенцев. Бесстрашный и сильный великан. Аргуриос гордился, что сражался рядом с ним.

Пока Аргуриос еще не знал ту не известную ужасную историю. Он сам слышал ее от моряка, который выжил на этом корабле. Этот человек вернулся в Микены на торговом судне, его доставили к царю Агамемнону. Моряк был в жалком состоянии. Он лишился запястья, его рука все еще кровоточила, и смердила. Несчастный был изможден и едва мог стоять, а губы его посинели. Было очевидно, что он умирает. Агамемнон предложил ему сесть. История, которуо он рассказал, была очень простой.

— Как он умер? — спросил тогда Агамемнон, не сводя суровых глаз с умирающего моряка. Аргуриос вспомнил, как тот внезапно задрожал, словно к нему вернулись тяжелые воспоминания.

— Мы взяли на абордаж их корабль, и победа была уже у нас в руках. Затем появился Счастливчик. Он сражался, словно демон. Ужасно. Ужасно. Он зарезал троих, затем повернулся к Электриону. Это был короткий бой. Геликаон вонзил свой меч ему в шею, затем отрубил голову. Мы продолжали сражаться, но когда это уже было безнадежно, бросили оружие.

Счастливчик в залитых кровью доспехах закричал: «Убейте всех, кроме одного!» Я видел его глаза. Он был безумен. Одержим. Кто-то схватил меня и связал руки. Всех моих товарищей убили. — Моряк замолчал.

— А дальше? — спросил Агамемнон.

— Меня притащили к Геликаону. Он снял свой шлем и стоял, поднял голову Электриона над головой и глядел в его мертвые глаза. «Ты не заслужил того, чтобы увидеть Елисей-ские поля», — сказал он и вырезал глаза Электриона мечом.

Воины, собравшиеся в Львином зале, закричали в ярости и отчаянии, когда услышали это. Даже угрюмый и обычно бесстрастный Агамемнон потерял дар речи.

— Он отправил его в Подземный мир слепым?

— Да, мой царь. Сделав это, он отбросил голову в сторону и повернулся ко мне, — моряк зажмурил глаза, словно пытаясь забыть эту сцену.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Ты будешь жить, чтобы рассказать о том, что здесь произошло, но недолго. Затем по его приказу два человека вытянули мою руку, положили ее на борт, и Счастливчик отрубил мне руку.

Этот человек умер через два дня, после того как рассказал эту историю.

Поражение Электриона запятнало репутацию микенцев как непобедимых воинов. Его смерть была тяжелым ударом по гордости всех воинов. Игры в честь его похорон прошли напряженно и в суровом молчании. Аргуриос тогда не получил удовлетворения от победы в соревнованиях по метанию дротиков, хотя ему и достался кубок, украшенный драгоценными камнями. Опечаленные воины до конца не верили в эту историю. Подвиги Электриона были легендарными. Он возглавлял поход из Самофракии на север, прошел все восточное побережье до Палестины. Известие о его смерти и поражении встретили с недоверием. Слух обошел города и деревни, люди собрались на площадях, чтобы обсудить это.

Аргуриосу казалось, что все микенцы запомнят тот день, когда узнали о поражении Электриона.

Аргуриос с тихой ненавистью смотрел на Счастливчика. Затем про себя взмолился Аресу, богу войны: «Позволь мне отомстить за смерть Электриона! Пусть мой меч пронзит сердце этого проклятого троянца!»

Дул попутный ветер, и «Ксантос» летел по волнам. Медленно исчез из вида зеленый берег Кипра. На корме рядом с Геликаоном стоял огромный Зидантос. В свои пятьдесят лет он был самым старшим членом команды, великан плавал в этих водах почти тридцать пять лет. За все это время, несмотря на бури и штормы, он ни разу не потерпел кораблекрушение. Почти все его друзья детства умерли. Некоторые утонули, когда их галеры пошли ко дну. Других убили пираты. Двое пали жертвой чахотки, и одного убили за потерю козы. Зидантос знал, что ему повезло.

Сегодня он решил, что удача покидает его. «Ксантос» отправился в путь почти в полдень, и, несмотря на попутный, благоприятный южный ветер, Зидантоса что-то беспокоило.

Обычно судно, отправляющееся с Кипра на север, отплывает с первыми лучами солнца, пересекает узкий пролив открытого моря до скалистого побережья Ликии, а затем ищет бухту, где можно пришвартоваться на ночь. Все моряки предпочитали вытаскивать свои корабли на берег на закате и спать на земле. Весь экипаж «Ксантоса» не был исключением из этого правила. Это были люди смелые и отважные, когда того требовали обстоятельства, но все теряли друзей или родственников из-за непредсказуемой жестокости морских богов. Они провожали товарищей в путь в хорошую погоду по спокойному морю, чтобы больше никогда их не увидеть. Жестокие бури, незнакомые и опасные берега, пираты и мели губили людей, жизнь которых проходила в Зеленом море.

Когда земля скрылась из виду, моряки замолчали. Многие гребцы поднялись с нижней палубы, чтобы посмотреть на море. Разговоров было немного. Как и Зидантос, они начали прислушиваться к скрипу досок и движению корабля под ногами. С тревогой смотрели они на небо в поисках малейшей опасности.

Зидантос понимал и разделял их страхи. Гребцы наверняка слышали, как матросы с других суден насмехались над новым кораблем и сулили ему ужасные беды. Они называли его Корабль Смерти. Многие из старых гребцов могли вспомнить другие большие корабли, которые построили и отправили на встречу гибели. Зидантос знал, о чем они думают. С «Ксантосом» сейчас все в порядке, но что будет, когда под ним проплывет Посейдон? Он посмотрел на молчавших моряков и почувствовал гордость. Зидантос никогда не плавал с трусами. Он мог узнать храброго человека и всегда смотрел моряку в глаза, прежде чем его нанять. Эти люди боялись неизвестности, но если разразится буря или появятся пираты, они будут действовать смело и уверенно. Как это было на «Итаке», когда на них напал Электрион. Воспоминания о том дне все еще посещали его, великан вздохнул.

Прилетели белые чайки и закружились над парусом с черной лошадью. Поднялся ветер. Зидантос посмотрел на небо. Осенние месяцы славятся своими внезапными штормами, и немногие торговые суда отваживались заплывать так далеко в это время года.

— Если ветер изменится… — сказал он.

— Два дня назад здесь была буря, — вспомнил Геликаон. — Не похоже, что она скоро вернется.

— Не похоже, но это возможно, — прошептал Зидантос.

— Возьми руль, Вол, — велел ему Геликаон, отходя в сторону. — Ты будешь чувствовать себя уверенней, если корабль будет под твоим присмотром.

— Я буду чувствовать себя спокойней дома, отдыхая на солнышке. — проворчал Зидантос.

— С шестью молодыми дочерьми тебе удается сидеть дома в тишине и спокойствии? — Геликаон покачал головой.

Зидантос успокоился и усмехнулся сквозь зубы.

— Там не бывает тихо, — согласился он, наблюдая за волнением моря. — Корабль идет ровней, чем я думал. Я ожидал большей качки. — Зидантос повернул своей огромной рукой руль. — Однако я был бы счастлив, если бы мы дождались рассвета завтрашнего дня. Ошибаться нельзя. Это искушает богов.

— Ты — хетт, — заметил Геликаон. — Ты не веришь в наших богов.

— Я никогда этого не говорил! — процедил Зидантос, снова занервничав. — В других странах могут быть разные боги. Мне не хочется обижать никого из них. И тебе не советую. В особенности, когда отправляешься в плавание на новом корабле.

— Ты прав, — согласился юноша, — но наши боги не так беспощадны, как твои. Скажи мне, это — правда, что, когда хеттский царевич умирает, вместе с ним сжигают двадцать воинов, чтобы было кому защитить его в подземном мире?

— Нет, теперь нет. Это древний обычай, — ответил Вол. — Хотя я знаю, что египтяне все еще сжигают рабов вместе с фараонами. — Геликаон покачал головой.

— Что мы за высокомерные люди. Почему раб или воин должен служить своему хозяину после смерти? Какие могут быть на то причины?

— Я не знаю, — вздохнул Зидантос. — У меня никогда не было рабов, и я не хеттский царевич.

Геликаон подошел к поручню и посмотрел вдоль корпуса корабля.

— Ты прав. Корабль идет хорошо. Я должен спросить об этом Халкея. Но сначала я поговорю с людьми. — Геликаон перепрыгнул через три ступеньки на палубу и направился туда, где стояли микенские воины.

Со своего наблюдательного пункта на корме Зидантос не мог слышать их разговора, но прекрасно видел, что старший микенец с ненавистью смотрел на Геликаона. Он твердо стоял на ногах с непроницаемым выражением лица, держась правой рукой за рукоятку короткого меча. Геликаон словно не замечал враждебности этого человека. Зидантос увидел, как он непринужденно болтает с ним. Когда Счастливчик, наконец, направился на нос в поисках Халкея, бородатый микенец бросил ему вслед взгляд, полный гнева.

Зидантос забеспокоился. Он был против, когда два дня назад Геликаон согласился доставить двоих микенцев в Трою.

— Пусть они плывут на «Мирион», — сказал он тогда. — Я заметил, что этот корабль перегружен медью. Он будет передвигаться, как пьяная свинья. Они или замучаются от морской болезни все путешествие, или окажутся на обеде у Посейдона.

— Я построил «Ксантос» для перевозки груза и людей, — возразил Геликаон. — Аргуриос — посол, направляющийся в Трою. Будет невежливо отказать ему в просьбе.

— Невежливо? Мы потопили три микенских корабля. Они ненавидят тебя.

— Пиратских корабля, — поправил его Геликаон. — И микенцы ненавидят почти всех. Это в их природе, — его голубые глаза посветлели, а выражение лица стало решительным. Зидантос хорошо знал этот взгляд, от которого стыла в жилах кровь. Это навеяло ему воспоминания о пролитой крови врагов и смерти, которые лучше оставить в самых дальних уголках памяти.

«Ксантос» плыл вперед. Старый хетт наклонился над рулем. Корабль под ногами не шатался, и он начал думать, что, возможно, Безумец из Милета был прав. Зидантос очень на это надеялся. Вдруг он услышал крик одного из гребцов: «Человек в воде!»

Зидантос посмотрел на море с правого борта. Сначала он ничего не заметил в воде, затем увидел обломок доски, дрейфующий на волнах. За этот обломок доски цеплялся человек.

V Человек из моря

Гершом перестал ощущать разницу между сном и реальностью. Кожа на плечах и руках обгорела и покрылась волдырями. Обеими онемевшими руками он смертельной хваткой держался за обломок доски. Внутренний голос предлагал успокоиться и отдохнуть, но Гершом его не слушал.

Перед глазами несчастного проплывали жуткие картины: птицы с горящими крыльями, человек с посохом, который выскальзывает у него из рук и превращается в кобру; трехголовый лев с обожженным телом. Затем Гершом увидел сотни юношей-камнерезов, которые обрабатывали огромную каменную глыбу. Один за другим они погибали. Юноши медленно тонули в камне, словно в воде. Наконец, все, что мог видеть Гершом, — это руки с растопыренными пальцами, которые, казалось, пытались вырваться из своей каменной гробницы. Его непрерывно преследовали голоса. Один был похож на голос его деда — суровый и беспощадный. Другой принадлежал его матери, умолял Гершома хорошо себя вести. Гершом попытался ответить ей, но потрескавшиеся губы не слушались, а язык присох к небу. Потом он услышал голос маленького брата, который умер прошлой весной: «Иди ко мне, брат. Мне здесь так одиноко».

Раненый и измученный, он уже готов был сдаться, но обломок доски наклонился, и юноша открыл свои налитые кровью глаза. Гершом увидел черную лошадь, плывущую по морю. Затем он почувствовал, как что-то коснулось его тела. Лысый великан с раздвоенной бородой плыл к нему. Гершому он показался знакомым, но вспомнить, откуда он его знает, не смог.

— Он жив! — донесся до него чей-то крик.

— Тащите канат. — Человек обратился к нему. — Ты можешь отпустить доску. Теперь ты в безопасности.

Гершом продолжал держаться за обломок палубы. Голоса соблазняли его уступить смерти. Доска ударилась о борт корабля. Гершом посмотрел на ряд весел у себя над головой. Люди наклонились с борта судна, обвязали веревку вокруг его талии, и он почувствовал, как его поднимают из воды.

— Отпусти доску, — велел ему бородатый спасатель.

Теперь Гершом уже сам захотел это сделать, но не смог. Он не чувствовал своих рук. Великан мягко разжал его пальцы. Канат натянулся, и египтянина достали из воды и перетащили за борт, он упал на палубу. Гершом закричал, когда его обожженная спина коснулась шершавого дерева. От крика заболело пересохшее горло. Черноволосый юноша с пронзительными голубыми глазами присел рядом с ним и велел принести воды. Гершому помогли сесть и поднесли ко рту чашу с водой. Сначала у него не получалось глотать. Все его попытки напиться закончились неудачей.

— Медленно! — посоветовал голубоглазый юноша, — подержи воду во рту. Пусть она стечет вниз.

Пополоскав рот, египтянин снова попытался сделать глоток. Небольшое количество воды попало ему в горло. Ему показалось, что он не пробовал ничего более вкусного. Потом Гершом потерял сознание.

Когда Гершом пришел в себя, то увидел, что лежит под временным навесом, который установили на носу корабля.

Рядом с ним сидел веснушчатый мальчик. Мальчик увидел, что раненый открыл глаза, вскочил и куда-то побежал. Через несколько секунд его спаситель склонился под навесом и сел рядом с Гершомом:

— Мы снова встретились, египтянин. Ты — счастливый человек. Если бы мы задержались, то потеряли бы тебя. Меня зовут Зидантос.

— Я благодарен тебе. Спасибо, — Гершом, приподнявшись, потянулся к кувшину с водой. Только теперь он заметил, что его руки перевязаны.

— Ты сильно поранился, — сказал Зидантос. — Но ты поправишься. Вот позволь мне помочь тебе. — С этими словами он поднял обтянутый кожей кувшин. Гершом напился, на этот раз удачно. Со своего места он смог разглядеть корабль и узнал его по размеру. Сердце тревожно вздрогнуло.

— Да, — подтвердил великан, поняв все по выражению его лица, — ты на «Ксантосе». Но я много знаю о кораблях. Этот очень большой. «Ксантос» — господин моря, и ему это известно.

Гершом улыбнулся, потом поморщился от боли, потому что его нижняя губа потрескалась.

— Отдохни, парень, — посоветовал Зидантос. — Силы скоро снова вернутся к тебе, и ты сможешь приступить к работе как член команды.

— Вы… не знаете меня, — слабым голосом прошептал Гершом. — Я не… моряк.

— Может, и нет. Но ты храбр и силен. И, во имя Гадеса, ты достаточно времени провел на обломке палубы.

Гершом лег. Зидантос продолжал говорить, но его голос звучал для египтянина как шумовой фон, и юноша погрузился в сон без сновидений.

Геликаон стоял за штурвалом и следил за курсом корабля, рассекающего волны. Вернулись дельфины, которые плыли, подпрыгивая рядом с судном, он наблюдал за ними какое-то время, его обычно тревожное сердце успокоилось. Только в море он мог ощутить такое опьяняющее чувство свободы.

На земле было столько скучных отвлекающих дел. Под началом Геликаона было пятьдесят кораблей, и у него постоянно возникали проблемы, которые требовали внимания. Геликаон должен был дать разрешение на починку судов, прочитать отчеты капитанов, встретиться с писцами и казначеями, проверить счета по доставке груза или металла. Его поместья тоже требовали надзора, и хотя за его табунами и границами следили надежные люди, но оставались вопросы, которые мог решить только он. Сердце Геликаона наполнялось радостью, когда он думал о юном Диомеде. Его сводному брату исполнилось двенадцать, и через несколько лет он сможет взять на себя настоящую ответственность. Светловолосый мальчик умолял позволить ему плыть на «Ксантосе», но ему запретила мать.

— Я — царь, — сказал Диомед. — Люди должны слушаться меня.

— Ты станешь царем, и люди будут слушаться тебя, — возразил ему тогда Геликаон. — Но сейчас, мальчик, мы оба должны подчиняться царице.

— Это несправедливо, — пожаловался Диомед. — Ты же плавал с Одиссеем на «Пенелопе», когда был маленьким.

— Я был на три года старше тебя. В следующий раз, когда я увижу Одиссея, спрошу, сможешь ли ты отправиться с ним в плавание когда-нибудь.

— Ты сделаешь это? О, это будет чудесно. Ты разрешишь, мама?

Изящная золотоволосая царица Халисия посмотрела на Геликаона с мягким упреком.

— Да, — сказала она. — Если Одиссей согласится.

— Он согласится, — воскликнул Диомед, — потому что я такой же храбрый, как Геликаон.

— Еще храбрее, — уверил его сводный брат. — Когда мне было столько же лет, как тебе, я всего боялся.

— Даже пауков?

— Особенно пауков.

Мальчик вздохнул.

— О, Геликаон, я хотел бы отправиться с тобой в Трою. Я бы познакомился с моим великим дядей Приамом и братом Гектором. Правду говорят, что он собирается жениться на прекрасной Креусе?

— Нет, неправда. А что ты знаешь о прекрасных женщинах?

— Я знаю, что у них должна быть пышная грудь, и они должны целовать мужчин все время. Разве Креуса не прекрасна? Павзаний считает ее красивой.

— Да, она красива. У нее темные длинные волосы и милая улыбка.

— Так почему ты не женишься на ней? Разве великий дядя Приам не хочет этого? И мама говорит, что это будет выгодно для Дардании. А ты сказал, что мы оба должны слушаться маму.

— Все это правда, маленький брат, — пожал плечами Геликаон, — но между мной и твоей мамой полное понимание. И я буду верен ее воле во всем. Но я решил жениться только на женщине, которую буду любить.

— Почему ты не можешь сделать и то, и другое? — спросил мальчик. — У Павзания есть жена и две любовницы. Он говорит, что он всех их любит.

— Павзаний — плут, — сказал Геликаон.

Царица Халисия подошла, чтобы спасти его от вопросов мальчика: «Геликаон может жениться по любви, потому что он не правитель, и ему не нужно считаться с нуждами государства. Но ты, мальчик, будешь царем, и, если ты будешь плохо себя вести, я выберу для тебя глупую, косую, кривоногую жену с торчащими зубами. Диомед весело рассмеялся. «Я сам выберу себе жену, — заявил он, — и она будет прекрасна. Она будет обожать меня». «Да, она будет, — подумал тогда Геликаон. Диомед превратится в красивого юношу, нежного и внимательного».

Поднимался ветер, и Геликаон навалился на штурвал. Его мысли вернулись к любимой дочери Приама. Креуса, как говорил Диомед, была очень красивой. Но еще она была очень жадной — ее глаза сверкали только тогда, когда в них отражалось золото. «Но ведь иначе и быть не могло, — подумал он, — если она выросла во дворце, не получая любви отца».

Геликаон не сомневался, что это Приам приказал Креусе соблазнить и добиться его расположения. Земли Дардании, расположенные к северу от Трои, никогда не были богаты. Там не было золотых, серебряных, медных или оловянных копей. Но на полях Дардании паслись лошади удивительной силы и выносливости. Эта земля была богата зерном. Растущее благосостояние Геликаона позволяло ему строить гавани, которые открывали дорогу к торговым путям Египта и другим землям на юге и западе. Богатство Дардании росло, а вместе с ним и ее могущество. Конечно, Приам хочет заключить союз со своим северным соседом. Через нескольких лет он, вне всяких сомнений, захочет женить на одной из своих дочерей Диомеда. Геликаон улыбнулся. Может, на странной маленькой Кассандре или милой Лаодике. Улыбка померкла. Или даже на Креусе. Его опечалила мысль о женитьбе его маленького брата на таком создании. «Может, я несправедлив к ней», — подумал он.

Приаму не хватало времени для своих пятидесяти детей, которые родились от трех жен и тридцати любовниц. Те, кого он приблизил к себе, были вынуждены добиваться его расположения. Его дочерей безжалостно продавали замуж за иностранных царевичей в обмен на союз с их царствами; а сыновья приумножали богатство, становясь жрецами или воинами. Из всех своих детей Приам был привязан только к двоим — Креусе и Гектору. Его дочь постигла тайны приумножения благосостояния царства, а Гектор был непобедим на поле сражения. Оба они были для своего отца выгодными вложениями, которым требовалась его поддержка.

Старика как будто забавляло, что многие его дети строят планы убийства собственного отца и думают, как свергнуть его с престола. Шпионы сообщали ему о каждом их шаге прежде, чем те успевали воплотить в жизнь свои планы. За последние три года царь Трои приговорил пятерых своих сыновей к смерти.

Геликаон, стараясь не думать о Приаме, посмотрел на небо. Небо было голубым и совершенно безоблачным, дул сильный южный ветер. Осенью в основном дули северные ветры, которые затрудняли работу гребцов. Но не сегодня. «Ксантос», грациозно поднимаясь и опускаясь, рассекал морские глубины.

Геликаон увидел, как Халкей ходит взад-вперед по палубе, придерживая одной рукой соломенную шляпу. Внезапно корабль наклонился, кораблестроитель споткнулся и схватился за борт. Он был жителем суши, совершенно не знакомым с морем. Поэтому Геликаону и казалось странным, что он смог спроектировать и создать такой прекрасный корабль.

На носу Зидантос поставил навес, куда отнес потерпевшего кораблекрушение человека, а затем вернулся на корму.

— Он выживет? — спросил Геликаон.

— Да. Сильный человек. Он выживет, но я беспокоюсь не о нем.

Геликаон посмотрел великану в глаза.

— Ты всегда о чем-то беспокоишься, Вол. Ты не можешь быть спокойным, пока есть хоть малейшая проблема, которая волнует тебя до скрежета зубов.

— Может, ты и прав, однако надвигается шторм, — сказал Зидантос.

Геликаон посмотрел на юг. У Зидантоса была невероятная способность предсказывать погоду. На юге было ясное небо, и сначала он подумал, что Вол, наконец, ошибся. Затем Геликаон пристально всмотрелся в линию горизонта, которая больше не казалась светлой и ясной. Геликаон взглянул на парус с черной лошадью. Дул свежий попутный ветер, но с порывами.

— Когда? — спросил юноша.

— Скоро узнаем, — пожал плечами Зидантос, — шторм настигнет нас прежде, чем успеем добраться до берега и вытащить корабль.

К ним подошел коренастый Халкей, опустив голову. Он поднялся на три ступеньки на корму.

— Я подумал, о чем мы с тобой говорили, — сказал он Геликаону. — Полагаю, могут помочь плавники. Как известно…

— Плавники? — переспросил Зидантос.

Кораблестроитель холодно посмотрел на него.

— Мне не нравится, когда меня перебивают. Это мешает ходу моих мыслей. Пожалуйста, подождите, пока я закончу. — Он наклонился вперед, чтобы подчеркнуть свою просьбу, но ему на глаза наехала его шляпа. Халкей со злостью сорвал шляпу и повернулся к Геликаону. — Как я говорил… вы знаете, что я приделал крепкие плавники впереди корпуса и на корме, чтобы добавить кораблю устойчивости, когда его будут вытаскивать на берег?

— Хорошая идея, — одобрил Геликаон.

— В самом деле. Однако каждый из них может служить по отдельности и быть полезным в море. Выступы на плавниках помогут избежать мелей. Мне следовало понять это, когда я создавал их. Можно было удлинить плавники. Они облегчат работу рулевым. Насколько я понимаю, вам нужно привести корабль в место вниз или вверх по течению — в зависимости от ветра — где его можно будет вытащить на берег. Я думаю, что корабль поплывет с большей устойчивостью. Очень просто.

— Ну, будем надеяться, что они придадут нам скорости, — вздохнул Зидантос. — Надвигается буря. Было бы неплохо выбраться на берег до того, как начнется шторм.

— Но вы не сможете этого сделать, — возразил Халкей.

— Не сможем выбраться на берег?

— Вы, конечно, могли бы это сделать, но тогда буря, о которой вы говорите, потопит «Ксантос».

— Она не сможет нас потопить на берегу!

Геликаон вмешался.

— Халкей говорит, что мы не сможем полностью вытащить на берег «Ксантос», Вол. Этот корабль слишком большой. У нас нет столько людей, чтобы полностью вытащить его из воды, а если бы нам это удалось, мы не смогли бы отчалить от берега снова.

— Именно! — воскликнул кораблестроитель.

— Конечно, мы сможем вытащить большую его часть на песок, — настаивал Зидантос.

— Если буря будет свирепой, корабль разобьется, — сказал Геликаон. — Половина судна окажется на твердой земле, о другую будут биться волны — из-за этого может разбиться корпус.

— Тогда что же нам делать? — спросил великан.

— Нам нужно одолеть бурю или найти укрытие, — объяснил ему Халкей.

— Одолеть бурю? Ты сумасшедший!

— Очевидно, да, — усмехнулся кораблестроитель. — Спроси у любого. У меня есть и другие дела, чтобы тратить свое время на ссору с недоумком. — С этими словами он ушел с кормы.

Великан глубоко вздохнул и задержал дыхание.

— Было время, когда я представлял себе, как опускаю дубинку на голову этого человека. — Он вздохнул. — Можно добраться до бухты Неудачи, бросить там якорь и попытаться с помощью весел помешать буре выбросить нас на берег.

— Нет, Вол. Даже с целой командой это было бы очень сложно сделать, — сказал Геликаон. — Борьба со штормом, который продлится не меньше часа, лишит их сил. Что если это продлится целую ночь? Нас вынесет на берег, и мы разобьемся».

— Я знаю, но мы, по крайней мере, выживем. Нет другого выбора.

Геликаон покачал головой.

— Есть. Халкей сказал, что мы одолеем бурю.

— Нет, нет, нет! — воскликнул Зидантос, наклонясь ближе и понижая голос. — Мы еще не успели проверить, как ведет себя «Ксантос» в плохую погоду. Это хороший корабль, но моя спина уже начала ныть. Будет очень сильный шторм, Геликаон. Буря ударит, словно огромный молот. — Зидантос замолчал. — И команда не выдержит ее. Они уже напуганы. Причалив к берегу, мы можем погубить корабль, но они будут знать, что выживут. Даже ты не сможешь убедить их повернуть навстречу буре.

Геликаон посмотрел на своего друга и увидел, как на его большом честном лице застыл страх. Зидантос обожал своих шесть дочерей и последний год часто говорил о том, что хочет покинуть море и наблюдать за тем, как они растут. Геликаон отдал ему долю от всей своей прибыли, и Зидантос теперь стал богатым человеком. Ему больше не нужно было рисковать жизнью в Зеленом море. Это была тяжелая минута. Зидантос был слишком горд, чтобы признаться в своем страхе, но Геликаон сумел прочитать это по глазам друга. Большой хетт был так же напуган, как и другие моряки. Геликаон не мог смотреть на Зидантоса, когда он говорил.

— Я должен оседлать эту бурю, Вол, — сказал он, наконец, мягким голосом. — Мне нужно знать, какое сердце у «Ксантоса». Поэтому я прошу тебя быть рядом со мной. — Он снова посмотрел на великана.

— Я всегда буду рядом, если я тебе нужен, Счастливчик, — ответил Зидантос, опустив плечи.

— Тогда пусть гребцы немного отдохнут. Затем мы обманем их. К тому времени как они поймут, что надвигается буря, мы будем слишком далеко от берега. Им останется только выполнять приказы, и мы спокойно перенесем шторм.

— На борту много новых людей, — возразил Зидантос. — Ты сильно рискуешь. Столкнутся весла, когда мы повернемся, или начнется паника среди гребцов, и мы потонем.

— Ты набирал эту команду, Вол. Ты никогда не нанимал трусов, — он усмехнулся. — Тебе будет, о чем рассказать внукам. Мы проплывем с Посейдоном на самом большом корабле из когда-либо построенных.

Эта шутка не рассмешила Зидантоса.

— С нетерпением жду этого, — мрачно пробормотал Вол.

Геликаон посмотрел на корпус «Ксантоса». Он надеялся, что Безумец из Милета не ошибся.

VI Плавание Посейдона

Ксандер задремал на солнышке. Его увидел моряк и отругал. Мальчик, забормотав извинения, смущенно вскочил на ноги. Затем он понял, что кто-то окликает его по имени. Он повернулся и чуть не упал, когда корабль качнуло. Ксандер увидел, что его требует к себе Зидантос, и побежал на корму.

— Отнеси воды гребцам, — велел великан. — Там внизу будет чертовски жарко. Передай Ониакусу — пусть люди отдохнут на палубе, разбившись на группы по двадцать человек.

— По двадцать человек, — повторил мальчик.

— Ну иди, парень.

— Да, Зидантос, — он замолчал. — А где мне взять воду?

— На палубе, где сидят гребцы, по обеим сторонам висят бурдюки с водой.

Ксандер побежал к люку и спустился вниз по ступенькам. Внизу было жарко и мрачно. На мачте распустили парус, и гребцы подняли весла, держа их на кожаных петлях. Он нашел бурдюки с водой, снял один и отнес его к первому гребцу, сидящему по левому борту, — широкоплечему юноше с густо вьющимися черными волосами.

— Где Ониакус? — спросил мальчик гребца, когда тот вытащил деревянную пробку, поднял бурдюк с водой и жадно напился.

— Это я.

— Зидантос велел передать, чтобы люди отдохнули, разбившись на двадцать групп.

— На группы по двадцать, — поправил его Ониакус.

— Да.

— Ты уверен, что правильно передал его приказ? Обычно мы не отдыхаем, находясь так близко от берега.

— Уверен.

Юноша усмехнулся.

— Ты, должно быть, Ксандер. Твой отец говорил, что, когда тебе было семь или восемь лет, ты справился со стаей диких собак.

— Это была всего лишь одна собака, — поправил Ксандер. — Она напала на наших коз.

Ониакус засмеялся.

— Ты очень честный мальчик. И я вижу, что ты пошел в отца.

Он вернул мешок с водой Ксандеру. Затем закричал:

— Сейчас пойдем посмотреть на солнышко, парни. Каждый третий человек поднимается наверх, убедившись, что весла хорошо прикреплены.

Люди начали подниматься со своих скамеек и направились к люкам. Ониакус остался сидеть на месте и велел мальчику отнести воду остальным гребцам.

Ксандер с трудом двигался по тесной и качающейся палубе, предлагая воду вспотевшим морякам. Многие гребцы благодарили его, некоторые шутили. Затем он подошел к худому немолодому мужчине, который прокалывал волдыри на руке острием изогнутого кинжала. Его ладони болели и кровоточили. «Больно, наверное», — посочувствовал мальчик. Моряк ничего не ответил, взял бурдюк с водой и с жадностью напился. К ним подошел Ониакус с корзиной на веревке. Наклонившись с левого борта, он опустил корзину в море, а затем поднял. «Положи руки в воду, Атталус, — сказал он, — соленая вода высушит твои волдыри, и кожа на ладонях заживет». Человек молча опустил руки в воду, затем откинулся назад. Ониакус положил в воду полоски из ткани и предложил гребцу перевязать ладони.

— Их не нужно перевязывать, — возразил гребец.

— Ты крепче, чем я, Атталус, — дружелюбно заметил Ониакус. — В начале каждого сезона мои руки кровоточат, а рукоятка весла жжет, словно огонь.

— Это неприятно, — согласился тот, подобрев.

— Ты всегда можешь воспользоваться кожаными ремнями. Если они тебе не подходят, тогда уберешь.

Гребец кивнул и протянул руки. Ониакус обернул пораненные ладони Атталуса мокрой тканью, разорвав ее, и завязал на запястье.

— Это Ксандер, — представил он мальчика, когда сделал повязку. — Его отец был моим другом. Он погиб во время боя в прошлом году. Хороший был человек.

— О мертвых всегда говорят хорошо, — холодно заметил Атталус. — Мой отец был пьяным негодяем, который бил мою мать. Но на похоронах мужчины говорили о его величии.

— В твоих словах есть правда, — согласился Ониакус. — Но на «Итаке», как и на «Ксантосе», работают только хорошие люди. Вол не берет на работу негодяев. У него есть волшебный глаз, который может видеть наши сердца. Должен признать, что это раздражает. Поэтому у нас всегда не хватает людей. Вол прогнал вчера, по крайней мере, двадцать человек. — Ониаукус повернулся к Ксандеру. — Тебе пора вернуться к своим обязанностям, — сказал он.

Ксандер повесил пустой бурдюк с водой на крюк и поднялся на верхнюю палубу. Его подозвал Геликаон. Он поднял кувшин, запечатанный воском, сорвал печать и наполнил два медных кубка золотистой жидкостью. «Отнеси это нашим гостям из Микен», — приказал Геликаон.

Ксандер осторожно спустился с кубками вниз по ступенькам и пронес их по шатающейся палубе. Мальчику было сложно сохранять равновесие, и он был рад, что не пролил ни одной капли. «Господин Геликаон приказал мне отнести это вам», — сообщил он воинам. Мужчина с суровым выражением лица, не произнося ни слова благодарности, взял кубки. Ксандер побежал прочь, не глядя ему в глаза. Это был самый страшный человек, которого он встречал в жизни. С другой стороны палубы он видел, как микенцы подняли кубки, поприветствовав Счастливчика, и выпили вино. Воины стояли близко от борта, и Ксандер с удивлением обнаружил, что надеется: корабль качнется, и они упадут за борт. Затем мальчик заметил, что на него смотрит старший воин. Ксандера охватил страх, он задумался, может ли этот злой человек прочитать его мысли. Микенец протянул кубок, и он понял, что должен забрать его. Быстро перебежав палубу, Ксандер взял кубки и отнес их Зидантосу.

— Что я должен теперь делать? — спросил мальчик.

— Иди и понаблюдай за дельфинами, Ксандер, — разрешил ему Вол. — Когда понадобишься, тебя позовут.

Ксандер вернулся туда, где оставил свою маленькую сумку с пожитками. В ней лежал кусочек сыра и сухие фрукты. Проголодавшийся мальчик сел, достал еду и пообедал. Угрюмый старый кораблестроитель подошел сзади и чуть об него не споткнулся.

Мальчик провел следующие два часа просто восхитительно. Геликаон и Зидантос выкрикивали приказы, а «Ксантос» танцевал на волнах. Гребцы по левому борту налегали на свои весла, в то время как моряки по правому вынимали весла из воды. «Ксантос» наклонялся и кружился, меняя направление пути, затем поднимался вверх, когда два ряда весел ударяли по воде. Ксандер наслаждался каждой минутой происходящего, особенно его позабавило, как молодой микенец упал на колени с поднятыми руками. Старший воин с суровым выражением лица позеленел, но крепко держался за борт, глядя на море. Наконец, закончились эти маневры, и Зидантос разрешил людям отдохнуть.

Ветер, надувая парус с черной лошадью, становился все более порывистым. Ксандер посмотрел на юг. Там небо было темнее. Многие из гребцов поднялись на верхнюю палубу. Большинство моряков тоже глядели на юг. Некоторые собрались вместе, и Ксандер слышал, как они говорили:

— Плывет Посейдон. Нам повезет, если мы доберемся до берега до начала шторма.

— … проклятый египтянин. Посейдон забрал его однажды, а мы ему помешали, — сказал кто-то. Ксандер посмотрел на говорящего. Это был широкоплечий мужчина с редеющими светлыми волосами и неопрятной бородой.

Эти слова испугали Ксандера. Все знали, что Посейдон порой мог быть очень злым, но мальчику казалось, что бессмертный вряд ли желает, чтобы этого незнакомца проглотило море. Моряки продолжали свой разговор. К нему присоединились и другие. Ксандер чувствовал, что они боятся, обсуждая, как лучше умилостивить бога. «Нужно выбросить его за борт, — предложил мужчина с начесаной бородой. — Это единственный способ. В противном случае мы все погибнем». Некоторые моряки заворчали, выражая согласие, но большинство молчало. Только один высказался против их плана. Это был старший гребец, кудрявый Ониакус.

— Ты не думаешь, Эпей, что еще слишком рано говорить о жертвоприношении?

— Посейдон его пометил, — возразил Эпей. — Я не хочу никого убивать, но ему нельзя помочь. Если бог захочет, он заберет его. Или ты хочешь, чтобы нас утащили на дно вместе с ним?

Ксандер увидел, что два микенца тоже прислушивались к разговору моряков и переговаривались между собой. Когда поднялся ветер и корабль начало сильно качать, мальчик отошел от моряков и вернулся на корму. Там человек в соломенной шляпе разговаривал со Счастливчиком и Зидантосом. Мальчику не хотелось, чтобы раненого выбросили за борт, но он тоже боялся вызвать гнев Посейдона и он подумал о том, что бы сделал на его месте отец. Выбросил бы он человека в море? Мальчик очень сомневался в этом. Его отец был героем. Так сказал Счастливчик. Герои не убивают беспомощных людей.

Ксандер поднялся на корму. Счастливчик увидел его.

— Тебя не пугает небольшой ветер? — заметил он.

— Я не боюсь ветра, господин, — подтвердил Ксандер и пересказал ему разговор гребцов. Прежде чем Геликаон смог что-то ответить, группа моряков начала собираться на нижней палубе. Мальчик повернулся и увидел, как двое протащили египтянина, потерпевшего кораблекрушение, через толпу.

— Посейдон в гневе! — закричал дородный Эпей. — Мы должны вернуть то, что украли у него, Счастливчик.

Геликаон прошел позади мальчика и посмотрел на моряков. Он поднял руки, и тотчас наступила тишина, слышен был только вой ветра. Секунду Счастливчик ничего не говорил, просто стоял.

— Ты дурак, Эпей, — сказал он, наконец. — Посейдон был спокоен, но теперь он в гневе! — Он указал на смутьяна. — Ты навлек на нас его гнев.

— Я ничего не сделал, господин! — ответил Эпей испуганным голосом.

— Но ты это сделал! — заревел Геликаон. — Ты считаешь, что Посейдон такой слабый бог, что не смог убить одного человека, который провел в море два дня? Ты думаешь, что он не смог его утащить ко дну за одну секунду, как он сделал с другими моряками с его корабля? Нет. Великий бог моря не хотел смерти этого египтянина. Этот человек остался в живых. По его воле «Ксантос» спас египтянина. А теперь ты напал на него и угрожаешь убить. Ты, возможно, погубил нас всех. Теперь, как вы видите, Посейдон плывет сюда!

При этих его словах небо потемнело. Загремел гром.

— Что мы можем сделать, господин? — закричал другой гребец.

— Мы не можем бежать, — объяснил им Геликаон. — Посейдон ненавидит трусов. Мы должны повернуть и встретиться с великим богом как настоящие мужчины и показать, что мы достойны его милости. Уберите парус! Все гребцы — на нижнюю палубу и ждите команды. Быстро бегите!

Моряки бросились выполнять приказание, оставив смущенного Гершома сидеть на палубе. Зидантос наклонился к Ксандеру:

— Помоги ему вернуться на середину корабля. Там будет меньше качать. Привяжитесь к мачте. Мы начинаем дикую скачку.

Ксандер спустился на палубу, которая теперь качалась и шаталась под ногами. Он упал, потом поднялся и взял Гершома за руку. Мальчик помог египтянину встать и повел вперед. Было почти невозможно стоять прямо, и они несколько раз спотыкались, пока не добрались до мачты. Ксандер накинул на Гершома лассо из каната и крепко затянул. Затем оглянулся в поисках веревки, которой мог бы привязать себя. Но ничего подходящего не нашел. Налетел шторм, завыл ветер, захлестал дождь. Ксандер зацепился за канат, которым обвязал Гершома. Силач протянул свою перевязанную руку и притянул его ближе. Сквозь завывание ветра мальчик слышал громкие приказы Зидантоса гребцам. Корабль завертелся, затем закачался, когда на корпус обрушилась громадная волна. Медленно «Ксантос» повернулся навстречу буре. Еще одна волна захлестнула палубу судна. Ксандер почти выпустил конец каната, когда волна подхватила его и потащила в сторону. Гершом закричал, схватив раненной рукой мальчика за тунику и удержав на месте.

Сверху обрушился поток воды. Один из моряков убрал парус. Ксандер увидел, как он упал. Его тело рухнуло на палубу, проделав дыру. Он вскоре умер. Потемнело. Ксандер зацепился за канат, когда буря завладела кораблем. Мальчик держался изо всех сил, но вскоре его пальцы онемели, и силы начали его покидать. Только крепкие руки Гершома удерживали его от падения. Яркие вспышки молнии рассеивали тьму и сопровождались такими громовыми раскатами, что Ксандеру казалось, что они разорвут корабль на части. Палуба то поднималась вверх на волнах, то падала вниз, погружаясь в пучину и подбрасывая мальчика. Замерзший, мокрый и испуганный, он молился богам о спасении.

Ксандер продолжал держаться из последних сил. «Ксантос» теперь плыл навстречу шторму, то подпрыгивая на волнах, то опускаясь вниз. Вода заливала нос судна. Внезапно корабль накренило, когда уставшие гребцы на левом борту нарушили ритм своих движений. Ревущая стена воды расступилась перед «Ксантосом». Волна налетела на Ксандера, подняв его и отбросив на мачту. Почти потеряв сознание, мальчик выпустил веревку, и вода вырвала его из рук Гершома. Огромный корабль внезапно поднялся, и Ксандер покатился по мокрой палубе. Молния осветила небо. Мальчик увидел, что его несет к дыре проломленного борта, он зацепился руками за что-то.

Когда он оказался прямо перед дырой, он заметил там какой-то металлический блеск. Микенский воин Аргуриос, заметив его бедственное положение, бросился к нему через палубу. Он схватил Ксандера за тунику, и волна потащила их к зияющей в борту дыре. Наконец, Аргуриосу удалось схватиться за канат. Ксандер почувствовал, как палуба скользит под его ногами, и теперь он балансировал прямо над бушующим морем. Мальчик посмотрел вверх и увидел, что микенец оказался за бортом, ему удалось схватиться за канат. Лицо Аргуриоса искривилось гримасой боли. Ксандер знал, что воин в своих доспехах не сможет спасти их обоих. В любой момент микенец отпустит руки, и Ксандер погибнет. Но этого не случилось. «Ксантос» поднялся на волнах. Аргуриоса ударило о борт корабля. У Ксандера затрещала туника.

Ветер начал стихать, дождь почти прекратился, сквозь облака показалась луна. Два моряка покинули безопасное место и осмелились спуститься по накренившейся палубе. Ксандер увидел, как Ониакус схватил Аргуриоса и втащил его обратно. Затем наклонился Атталус, взял мальчика за руки и поднял на палубу.

Ксандер прижался к борту и задрожал. Он не мог унять дрожь в руках. Рядом с ним появился Счастливчик и похлопал его по плечу. Геликаон подошел туда, где стоял Аргури-ос, разминая пальцы. Мальчик увидел кровь на его руке.

— Это был храбрый поступок, — сказал Геликаон.

— Я не нуждаюсь в твоей похвале, — ответил Аргуриос, отвернувшись и направившись к своему товарищу.

Зидантос присел рядом с Ксандером.

— Ну, парень, тебе понравилась первая буря?

— Нет.

— Но ты рад, что выжил?

— О, да, — дрожь начала проходить. — Я думал, что умру.

— Тебе повезло, Ксандер. Погиб только один человек.

— Эпеус?

— Нет. Молодой ликиец по имени Гипполатос. Хороший был парень.

— Я не понимаю. Если Посейдон разозлился на Эпеуса, почему он забрал Гипполатоса?

— Жизнь полна тайн, — ответил Зидантос.

По мере того как море успокаивалось, люди радовались все больше. Геликаон вышел к ним, и вокруг него собрались моряки.

— Посейдон благословил «Ксантос», — объявил он. — Мы плыли вместе с ним, и он прочитал храбрость в наших сердцах. Каждый из вас получит двойную плату.

Теперь крики радости стали еще громче, ликование охватило корабль. Ксандер не чувствовал радости. К нему подошел Геликаон, присел рядом с дрожащим мальчиком.

— В мире много страшных вещей, Ксандер, — сказал Счастливчик, — но ты сегодня вел себя как герой.

— Я ничего не сделал, господин.

— Я видел тебя. Ты первым делом привязал к мачте Гершома, а не себя. Сначала ты позаботился о его жизни, а потом о своей. Твой отец гордился бы тобой, как я сейчас. И ты видел еще двух героев. Гершом держал тебя, хотя его руки болели и кровоточили. Аргуриос рисковал ради тебя своей жизнью. У них обоих великое сердце.

Гершом сидел на корточках на носу «Ксантоса», его мокрые плечи и израненные руки были спрятаны под разорванным куском ткани. Буря закончилась, и, хотя на звездном небе теперь светила луна, его время от времени охватывала дрожь, а озноб терзал тело. Египтянин прищурил свои распухшие веки и не сводил взгляда с приближающегося берега, мечтая как можно быстрее оказаться на земле. Никогда ему так не хотелось почувствовать под ногами твердую почву. Стоящий рядом Зидантос перегнулся за борт и напряженно вглядывался в темную воду под носом корабля. Моряк в черной набедренной повязке опускал в воду длинный шест с отметками и замерял глубину. К ним подошел Ксандер.

— Сколько времени мы проведем на берегу? — спросил Гершом, надеясь, что Зидантос ответит, что они задержатся тут на несколько дней.

— Один вечер, — коротко ответил Зидантос.

Не глядя на корму, великан два раза махнул правой рукой рулевому, и Гершом почувствовал, как корабль немного изменил свой курс. Говорили, что в этих водах есть опасные мели, и теперь египтянин сидел молча, не желая отвлекать опытного мореплавателя. Он видел, что почти все гребцы подняли весла из воды. Только шестеро из них продолжали грести, когда «Ксантос» плыл к безопасному берегу. По правому борту находился остров, вершина которого была покрыта буйной растительностью. На белых скалах сидели чайки, и склоны острова были усеяны их пометом. Когда корабль приблизился к острову, Гершом увидел, что он закрывает вход в большую бухту. Это зрелище заставило его затаить дыхание, так же как и мальчика Ксанде, стоящего рядом.

Бухта была большой, почти правильной круглой формы. Вокруг нее поднимались остроконечные скалы белого и серого цвета. В самой середине скал, прямо перед ними, возвышались, словно часовые, залитые лунным светом два высоких горных хребта. С них спускался переливающийся серебром водопад, который заканчивался небольшой речкой. Гершом разглядел несколько зданий с белыми стенами и красными крышами, которые беспорядочно обступили горы, а на вершине одной из них находилась крепость. Устье реки ровно пополам делила широкая полоска пляжа с белоснежным песком. Другие корабли морки уже вытащили на берег и разожгли костры.

Мальчик смотрел восхищенно, его широко распахнутые глаза, казалось, говорили: «это прекрасно!» Затам он посмотрел на Гершома, тот улыбнулся ему и почувствовал, как поднимается настроение. Это ребенок путешествовал по Зеленому морю всего один день, пережил жестокий шторм, смотрел в глаза неминуемой смерти, а теперь он с нетерпением, искренно ждал следующего приключения.

— Где мы? Как называется это место? — спросил Ксандер.

Зидантос наконец оторвал взгляд от воды и выпрямился, потирая спину.

— Теперь все в порядке, — сказал он моряку, который кивнул ему в ответ, и вернулся на корму с шестом в руках. — Местные называют это место бухтой Голубых Сов, а остальные — бухтой Неудачи.

— Зачем вы сюда плывете, если это место приносит неудачу? — спросил Гершом, про себя подумав, что он видел достаточно бед, чтобы еще самому их искать.

Зидантос улыбнулся.

— Это место никогда не приносило нам несчастья, египтянин. Только другим кораблям.

Гершом теперь смог лучше разглядеть остров. Большинство кораблей расположились по правую сторону реки, но три черные галеры стояли по левую, далеко от других. Он увидел, как потемнело лицо Зидантоса, когда тот заметил черные галеры.

— Ты знаешь их? — спросил он старого хетта.

— Да, я их знаю.

— Конкуренты-торговцы?

Наклонившись ближе, чтобы мальчик не мог их слышать, Зидантос прошептал:

— Они торгуют кровью, египтянин. Это пираты.

Ксандер забрался на самую высокую точку на носу корабля.

— Посмотрите на этих людей! — закричал он, указывая на берег.

На песке расположилось огромное множество палаток, горели сотни маленьких костров и вспыхнуло еще больше, пока люди с корабля наблюдали за ними. Гершому показалось, что он чувствует запах жареного мяса. Его желудок на секунду свело от боли.

— Да, — сказал Зидантос, — здесь людно. Благосостояние этого царства растет благодаря пошлинам, которые собирает Толстый царь. Но он заботится, чтобы моряки из разных стран чувствовали себя в безопасности в его бухте. Не зависимо от того, хорошие они или плохие. Мы встретимся с разными людьми. Они приходят сюда торговать или предлагать женщин, — он подмигнул Ксандеру, который покраснел. — Но большинство из них просто хочет спокойно переночевать. Буря вынесет сегодня в бухту Неудачи все обломки кораблей, потерпевших кораблекрушение.

Лысый великан поспешил к рулю на зов Геликаона. Через несколько секунд корабль начал поворачиваться, пока его нос не оказался направленным прямо в открытое море.

— Что происходит? Почему мы не вытаскиваем корабль на берег? — спросил Ксандер с беспокойством и повернулся к Гершому.

Гершом не знал, что ему ответить.

— Повернуть весла, — раздался приказ Зидантоса.

«Ксантос» сначала неуверенно начал поворачиваться к берегу. Зидантос и двое моряков подняли рулевые весла из воды, вставив их в выемку на корме. Тридцать весел опустилось в темную воду, люди начали петь, и корма повернулась к широкой полоске пляжа. По близости расположилась галера, на носу которой были нарисованы темно-красные глаза. Люди лежали на песке вокруг нее, но многие из встали, когда «Ксантос» подплыл ближе. Вода была почти у самого берега, и острый нос корабля разрезал песок как нож. Гер-шом схватился за борт. Тридцать весел неутомимо поднимались из воды и опускались; темп и громкость пения гребцов нарастали. Гершом схватился крепче за борт и закрыл глаза.

— Остановитесь!

Пение прекратилось — воцарилось молчание, весла замерли в воздухе. Нос «Ксантоса» оказался на берегу, песок и галька разлетелись в сторону, когда корабль врезался в твердую почву. Судно застыло на секунду, закачалось из стороны в сторону и остановилось на месте. Члены команды и люди на берегу закричали от радости. Ксандера и Гершома бросило на палубу, и мальчик подпрыгнул от радости, присоединившись к всеобщему веселью. Он повернулся к Гершому с горящими глазами.

— Разве это не великолепно?

Гершом решил оставаться на своем месте. Несмотря на то, что ему очень хотелось вернуться на землю, он боялся, что ноги будут плохо слушаться.

— Да, — согласился он со вздохом. — Самое великолепное зрелище в мире.

На борту началась суета, люди торопились сойти на берег, смеялись и шутили друг над другом. Пережитый днем ужас исчез, словно брызги океана. Гребцы достали свои весла, сушили и укладывали, затем вынули свои пожитки из-под

скамеек. Геликаон сошел первым, Гершом видел, как он осматривает обшивку корпуса судна. В центре палубы открыли трюм, Зидантос и угрюмый кораблестроитель исчезли в его недрах, чтобы осмотреть ущерб, нанесенный бурей. Моряки покидали «Ксантос», спускаясь по канатам на твердую почву.

— Идем, Гершом! — Ксандер собрал свою маленькую кожаную сумку. Мальчик от нетерпения пританцовывал. — Мы должны идти на берег! Гершом знал, что мальчик боится что-нибудь пропустить.

— Иди. Я скоро.

Ксандер встал за моряками, ожидающими высадки. Когда пришла его очередь, он спустился на берег, держась руками за канат. Мальчик побежал не оглядываясь, туда, где гребцы с «Ксантоса» разводили огонь. На огромном корабле воцарилась тишина, и Гершом остался один на палубе. Он закрыл глаза, наслаждаясь минутами покоя. Его покой нарушил крик — Гершом открыл глаза.

— Эй, Геликаон! Человека из Трои легко узнать, потому что он сначала показывает тебе свой зад! Но никогда не видел, чтобы это делали с корабля.

Краснолицый мужчина в тунике шафранового цвета спешил по берегу к «Ксантосу». Он был невысокого роста, широкоплечий и мускулистый. Кучерявая борода и длинные рыжеватые волосы выглядели неопрятно. Хотя туника незнакомца была грязной, а кожаные сандалии старыми, на его расшитом золотом и драгоценными камнями поясе висел кривой кинжал. Лицо Геликаона озарилось радостью при виде этого человека.

— Ты старый грязный пират, — поприветствовал он его, похлопав по корпусу «Ксантоса» с явным удовольствием. Геликаон спрыгнул на берег и протянул руку незнакомцу.

— Тебе повезло, что я здесь, — сказал мужчина. — Вам понадобится вся моя команда — пока ты вытащишь эту жирную корову на берег, пройдет целый день.

Геликаон засмеялся, затем повернулся и с гордостью посмотрел на большой корабль.

— Этот корабль одолел бурю, мой друг. Бесстрашный и спокойный… Я мечтал о таком корабле.

— Я помню. Проплыть мимо Сциллы и Харибды, через неизведанные океаны до самого конца мира. Я горжусь тобой.

Геликаон замолчал на секунду.

— Всего бы этого не было без твоей помощи, Одиссей.

VII Потерянный герой

Одиссей посмотрел на юношу и потерял дар речи. Его внезапное смущение осталось незамеченным благодаря появлению моряков его команды, которые налетели и окружили Геликаона. Моряки хлопали его по спине и обнимали, а затем потащили туда, где с ним хотели поздороваться другие гребцы. Одиссей, оглянувшись, посмотрел на огромный корабль и вспомнил, как маленький мальчик с волосами цвета воронового крыла сказал ему однажды: «Я построю самый большой в мире корабль, буду сражаться с морскими чудовищами и доплыву до края мироздания, где живут все боги».

— Говорят, что они живут на горе Олимп.

— Кто-нибудь из них живет на краю мироздания?

— Ужасная женщина со сверкающими глазами. Взглянув ей в лицо, мужчины сгорают, словно свечки. Мальчик задумался. Затем на его лице появилось решительное выражение:

— Я не буду смотреть ей в лицо, — сказал он.

«Время летит быстрей, чем крылья Пегаса», — подумал Одиссей. Внезапно он почувствовал себя старым. В конце года ему исполнится сорок пять. Одиссей глубоко вздохнул, его охватила тоска. Затем он увидел мальчика, бегущего с «Ксантоса», который с опаской смотрел на костры, палатки и толпы людей.

— Куда это ты направляешься, юноша? — спросил Одиссей.

Рыжеволосый мальчик посмотрел на него.

— Это ваши владения, господин? — поинтересовался он.

— Возможно. Разве ты не знаешь, кто я такой?

— Нет, господин. Я никогда раньше не ходил в плавание.

Одиссей постарался сохранить свирепое выражение лица.

— Это не извиняет тебя, мальчик. Разве ты не слышал удивительные истории обо мне? Разве возле костра тебе не рассказывали обо мне легенды?

— Не знаю, — честно ответил мальчик. — Вы не сказали мне своего имени.

— Я — царь Итаки, воинственный царь Итаки. Величайший моряк во всем мире. Это тебе подскажет.

— Эта земля называется Итака? — спросил Ксандер.

Одиссей покачал головой.

— Нет, это не Итака. Я вижу, что твое образование оставляет желать лучшего. Иди. Наслаждайся радостями бухты Голубых Сов.

Мальчик повернулся, чтобы уйти, но затем оглянулся.

— Меня зовут Ксандер, — сказал он. — Я тоже моряк.

— И хороший, насколько я вижу. Я — Одиссей.

Ксандер стоял, не двигаясь с места, и глядел на незнакомца.

— Правда?

— Вне всяких сомнений.

— Я слышал о вас. Дедушка говорит, что вы — величайший лжец во всем мире. Вы умеете сочинять самые интересные истории. Он рассказал мне одну — о том, как буря подняла ваш корабль и опустила на гору, а вы разрезали парус на две части, привязали его к веслам и, хлопая ими, словно крыльями, полетели на корабле в море.

— Мы немного потерялись в облаках, — сказал Одиссей, — и мне пришлось спуститься по веревке, чтобы найти путь к воде.

Мальчик засмеялся.

— Я плыву вместе с господином Геликаоном, — сообщил он. — Мы пережили сильный шторм, я чуть не выпал за борт.

— Я тоже когда-то плавал с Геликаоном, — рассказал ему Одиссей. — Ему было столько же, сколько и тебе. Я научил его летать с помощью своей магии.

— Он умеет летать?

— Как орел. Возможно, я когда-нибудь расскажу тебе об этом. Теперь мне нужно отлучиться по нужде, а я не люблю, когда за мной наблюдают, поэтому попрощаюсь с тобой.

Мальчик убежал. Одиссей, к которому снова вернулось хорошее настроение, решил прогуляться вдоль бухты. Он сел на выступ скалы и посмотрел туда, где Геликаона окружили моряки с «Пенелопы». Наверное, они вспоминают старые времена. Старые времена… Прошло двадцать лет с тех пор, как Одиссей впервые увидел Геликаона. Двадцать лет! Иногда ему казалось, что прошло всего несколько торговых сезонов. Одиссей был тогда молод, в самом расцвете сил; он отчетливо вспомнил, когда впервые поднялся по крутой тропинке на вершину горы, где находилась крепость Дардании. Эта каменная твердыня стала столицей Дардании во время царствования Анхиса, отца Геликаона. Говорят, он разбогател с помощью нечестно нажитых деньг, и у него, что было гораздо важнее с прагматической точки зрения, была молодая и красивая жена. Поэтому он поднимался по отвесному каменистому холму в сопровождении трех моряков и двух ослов, нагруженных редкими духами, ювелирными украшениями, золотом, богатыми тканями и безделушками, которые могли прийтись по вкусу женщине.

У ворот крепости он перебросился шутками со стражей, оценивая ее защиту. Ворота были крепкими, но слишком широкими — без сомнения, это дань глупому тщеславию царя. Стены были высокими и добротными, камни ловко крепились известняком. Стражники у ворот выглядели сытыми и бдительными. Они осмотрели на Одиссея с любопытством, чего и следовало ожидать. Его имя было известно даже в этой удаленной северной области. Вдруг позади раздался радостный молодой голос: «Господин, господин, это ваш корабль?» Одиссей обернулся и увидел мальчика семи или восьми лет с волосами цвета ночи и ярко-голубыми глазами. Мальчик показывал на пристань, где стояла большая «Пенелопа» в окружении рыбацких лодок.

— Что если так, уродливый маленький карлик? — зарычал Одиссей.

Мальчик смутился, но остался стоять на месте.

— Я не карлик, господин. Я мальчик. Я — Эней, сын царя Анхиса.

Одиссей посмотрел на него.

— Думаешь, я поверю? Ты не похож на мальчиков, которых я видел. У всех мальчиков, которых я встречал, было по четыре руки. Не пытайся обмануть меня, парень. Ты пожалеешь об этом, — с этими словами он положил руку на свой кинжал и угрожающе ступил вперед.

Мальчик застыл в недоумении, пока не увидел широкие усмешки на лицах стражников. Он засмеялся.

— Мой отец рассказывал, что ждет почетного гостя — Одиссея, царя Итаки, который знает много удивительных историй. Ты расскажешь мне о мальчиках с четырьмя руками? Сколько у них было голов?

— Посмотрим, парень, посмотрим, — Одиссей невольно улыбнулся.

В этот момент позади мальчика появилась взволнованная женщина средних лет.

— Эней, где ты был? Я думала, что никогда тебя не найду. Я обегала весь берег в поисках. Идем. Идем. Мама ждет тебя. Ты — плохой мальчик, — добавила она.

Она взяла мальчика за руку и потащила по дорожке к царским покоям. Эней улыбнулся через плечо Одиссею и позволил отвести себя по каменным ступенькам к балкону, где ждала изящная, красивая темноволосая женщина в голубой тунике. Она присела, чтобы обнять сына, который снова посмотрел на Одиссея удивленными глазами.

Царь Анхис встретил Одиссея в мегароне, огромном каменном зале, где обычно принимал гостей и занимался ежедневными делами. Царь оказался светлокожим мужчиной с седыми волосами, его голубые глаза неприветливо смотрели на купца, словно он был простолюдином.

Одиссей привык иметь дело с высоко поднявшимися разбойникам, как этот царь. Ему нравилось думать, что он легко добивается своей цели, владея особым арсеналом оружия — начиная от неприкрытой лести и обаяния, заканчивая скрытыми угрозами. Однако Анхис был холодным и неприступным человеком, и купцу трудно было его разгадать. Они обсудили состояние дел в торговле на местном побережье за чашей хорошего вина, и Одиссей рассказал парочку своих историй, чтобы рассмешить Анхиса. Но его лучшим историям — даже о девственнице и скорпионе — не удалось смягчить суровое выражение лица царя, его глаза оставались непроницаемыми. Одиссей вздохнул с облегчением, когда в мегарон вбежал босоногий Эней и остановился напротив отца.

— Я все пропустил, отец? Я опоздал?

— Что пропустил? О чем ты говоришь, Эней? — раздраженно спросил Анхис, его ледяной взгляд обратился к темноволосой женщине, которая зашла в покои вслед за мальчиком.

— Истории, отец. О диких животных, двухголовых мальчиках и морских приключениях, — ответил мальчик, нахмурившись и забеспокоившись. — Мне нужно было выполнить уроки, — объяснил он Одиссею, который с любопытством за ним наблюдал.

— Я устал, парень, и сегодня больше не буду рассказывать истории.

— Идем, Геликаон, не мешай отцу и его гостю, — мягко сказала мать мальчику и взяла его за руку. Это была хрупкая красивая женщина с нежной светлой кожей, и Одиссей задумался над тем, куда обращен взгляд ее печальных глаз.

— Я уже просил тебя, — резко отчитал ее царь, — называть его по имени, которое ему дал я. Эней. Это гордое имя.

Царица выглядела испуганной и начала, запинаясь, извиняться. Одиссей заметил, что выражение лица мальчика изменилось, он вырвался от матери и воскликнул: «Я собираюсь построить самый большой в мире корабль, когда вырасту. Я буду великим героем. Боги рассказали об этом маме».

Очаровательные морщины появились на лбу женщины. Она присела на колени перед сыном и обняла его снова так же, как — Одиссей видел — она это сделала на балконе. Женщина посмотрела в глаза сыну, стараясь разглядеть в них что-то. Одиссей восхитился поведением этого ребенка. Эней был очень юн и, понимая страдания матери, попытался отвлечь отца.

— Я умею читать в сердцах героев и простых людей, мальчик, — сказал Одиссей. — И думаю, твоя мама права.

— Иди, — велел царь, отпустив жену и сына, словно слуг.

Три дня, которые «Пенелопа» провела в Дардании, мальчик ходил за Одиссеем, словно тень. Одиссей терпел его компанию. У Геликаона был острый и пытливый ум, его интересовал окружающий мир. Мальчик дружелюбно вел себя со всеми чужестранцами, но держался независимо — это купцу показалось необычным. Маленький Геликаон восхищался кораблем и вырвал у Одиссея обещание, что он когда-нибудь вернется в Дарданию и возьмет его в плавание на «Пенелопе». Купец не собирался держать свое слово, но ребенку, который, стоял на берегу в день отплытия и махал вслед торговому судну, пока оно не исчезло за горизонтом, было достаточно и этого. Тем же летом умерла жена Анхиса, таинственным образом упав со скалы. Моряки передавали друг другу слухи об этой трагедии. По одной версии, Анхис, которого все считали жестоким правителем, убил жену. Некоторые рассказывали более удивительную историю, что в царицу вселилась Афродита.

Одиссей считал это неправдоподобным. Мысль о том, что богиня могла полюбить такого сухого скучного негодяя, как Анхис, показалась ему смешной. Нет, он видел глаза царицы. Она явно принимала какое-то дурманящее зелье. Многие высокородные женщины принадлежали к сектам и посещали тайные пиры. Когда ему исполнилось двенадцать, Одиссей несмотря на обещанное наказание рискнул пробраться на одно из таких собраний на Итаке. Женщины вели себя с пьяной непринужденностью, танцевали, пели и срывали с себя одежды. Туда привели козу. Женщины напали на нее с ножами, разрезали на куски и вымазались ее кровью. Двенадцатилетний Одиссей в страхе убежал прочь. Говорят, что жена Анхиса была жрицей Диониса, поэтому она могла достать наркотики. Без сомнения именно они довели ее до гибели.

Одиссей останавливался несколько раз в Дардании следующие семь лет, но только на одну ночь. Он не видел ни царя, ни мальчика и не интересовался ими, пока однажды на острове Лесбос не разговорился с одним критским торговцем, который недавно был на побережье Дардании. Он рассказал Одиссею, что царь снова женился.

— Глупый и неприятный человек, — заметил в задумчивости Одиссей, — но даже у такой холодной рыбы, как он, должна быть жена.

— Да, — согласился критянин, — новая царица родила ему сына и наследника.

— Сына? — Одиссей вспомнил маленького черноволосого мальчика, который стоял на берегу и махал ему рукой, пока не устал. — У него есть сын. Эней. Я не знал, что он умер.

— А он и не умер, — ответил критянин. — Говорят, что он вырос и всего боится. Сидит целый день в комнате. У царя нет на него времени. Я его понимаю, — закончил он.

У Одиссея не было причин возвращаться в Дарданию, но с этого момента мысли о мальчике не покидали его. Торговец не мог от них избавиться и месяц спустя снова шел по горной тропе на аудиенцию к царю Анхису. На этот раз у ворот его встретили враждебно, и он провел несколько часов, шагая взад-вперед по мегарону. Он был уже на грани бешенства, когда Анхис соизволил его принять. С трудом усмирив свой гнев, Одиссей принял кубок с вином, который предложил ему царь, и спросил об Энее. Суровое лицо царя еще больше помрачнело. Он отвел взгляд и сказал:

— Вы здесь, конечно, чтобы продать мне что-нибудь, но в олове я не нуждаюсь.

После долгих разговоров о делах было достигнуто соглашение. Одиссей вернулся на «Пенелопу» с твердым намерением отплыть на рассвете, но, к его удивлению, царь пожелал встретиться с ним поздно ночью. В мегароне был холод и полумрак, горел только камин, Анхис сидел на резном троне в тени. Он жестом пригласил Одиссея сесть и предложил кубок вина. Вино было теплым, но торговец дрожал от холода и сильней закутался в свой шерстяной плащ.

— Его мать покончила с собой, — неожиданно произнес Анхис. — Мальчик с тех пор сильно изменился. Глупая женщина сказала ему, что она богиня Афродита и собирается улететь обратно на Олимп. Затем она прыгнула со скалы. Мальчик увидел это и хотел за ней последовать, но я его удержал. Эней отказался верить, что его мать сошла с ума. Мне пришлось отвести сына к телу матери, и он увидел ее погибшую красоту, кости, торчащие из плоти. С тех пор он стал для меня… бесполезен. Мальчик всего боится, ни с кем не разговаривает и никуда не ходит, не ездит на лошади, не плавает в бухте… поэтому у меня есть для вас предложение.

Одиссей вопросительно поднял брови.

— Ему сейчас пятнадцать. Возьми его с собой, — попросил царь.

— У меня нет недостатка в моряках. В особенности, в трусах.

Глаза Анхиса сузились, но он подавил свой гнев.

— Я щедро отблагодарю тебя.

— Ты заплатишь за его содержание и за то, что на борту моего корабля будет сосунок?

— Да, да, — нетерпеливо повторил Анхис. — Ты останешься доволен.

— Зеленое море — опасное место, царь. Твой сын может не пережить это путешествие.

Анхис наклонился к нему, и Одиссей увидел, как блестят его глаза в пламени огня.

— Это приходило мне в голову. У меня теперь есть другой сын. Диомед. Он — все, чем Эней никогда не станет для меня. Мальчик бесстрашен, умен и рожден быть царем. Если в море случится трагедия, я щедро отблагодарю тебя за то, что ты организуешь соответствующие похороны. Мы понимаем друг друга?

Анхис взял со стола узелок и бросил его Одиссею. Торговец открыл его и увидел удивительный пояс, сделанный из прекрасной кожи и золотых колец с янтарем и обручем, на котором висел кривой кинжал, инкрустированный слоновой костью. Одиссей со знанием дела осмотрел его.

— Хорошая вещь, — усмехнулся он, вытаскивая кинжал.

— И мы достигли понимания? — уточнил царь.

— Ты хочешь, чтобы я забрал твоего сына… и сделал из него мужчину, — ответил Одиссей, наслаждаясь тем, что лицо царя исказилось от гнева. — Чтобы преуспеть, ему, конечно, придется пройти через много испытаний. Опасность — семя, из которого вырастает храбрость.

— Точно. Много испытаний, — согласился Анхис.

— Я поговорю завтра с ним.

Одиссей вернулся на «Пенелопу» со своим подарком и долго думал о просьбе царя. Царь желал смерти сыну, и Одиссей его за это презирал. Около полуночи он скинул свою тунику и прыгнул вниз с палубы «Пенелопы» в темную морскую воду. Одиссей переплыл залитую лунным светом бухту, от холодной воды голова прояснилась. Подлый царь потащил чувствительного ребенка посмотреть на изуродованное тело матери. Разве удивительно, что мальчик испугался? Одиссей подплыл туда, где возвышалась скала. Здесь было глубоко, и лежало несколько камней. Плавать было приятно, но он вернулся на «Пенелопу», так еще ничего не решил.

Ранним утром Одиссей, одетый в старую потертую тунику, встретил Энея в саду рядом с дворцом. Когда торговец был здесь в последний раз, сад утопал в зелени и цветах, о которых тщательно заботились, несмотря на постоянный ветер и соленый воздух. С тех пор все изменилось, и сад теперь каменистостью и бесплодностью не отличался от остальных владений Анхиса.

Эней сильно вытянулся за эти годы — теперь перед Одиссеем стоял пятнадцатилетний юноша, высокий для своего возраста и худой. На нем была белая до колена туника, длинные черные волосы стягивала кожаная лента. Одиссей заметил, что мальчик старался держаться подальше от края скалы и не смотрел на «Пенелопу», стоящую на якоре в бухте.

— Так, парень, нам нужно многое обсудить, — начал торговец. — Ты воплотил в жизнь свою мечту?

— Какую мечту, господин? — юноша поднял на него холодные голубые глаза, и Одиссей почувствовал, как у него стынет в жилах кровь. В этих глазах он искал ребенка, каким был Эней прежде, и не находил.

— Как? Построить самый большой корабль в мире. Ты не помнишь?

— Я тогда был ребенком. У детей странные фантазии. Эней отвернулся.

Гнев Одиссея, еще не утихший, снова вернулся, когда он заметил холодность в голосе юноши.

— Говорят, что ты всего боишься, — охотно рассказал он. — Боишься высоты. Ну, это понятно. Твоя мать сбросилась со скалы. Ты это видел и поэтому боишься высоты. Я понимаю.

Одиссей надеялся на ответ юноши, но его не последовало.

— Но, — добавил Одиссей, — я слышал, ты разборчив в еде, словно девчонка. Боишься, что проглотишь рыбную кость и поперхнешься, что съешь что-нибудь и умрешь. Ты больше не хочешь ездить на лошадях, опасаясь, думаю, упасть. Мне сказали, что ты почти не покидаешь комнаты. — Он наклонился к Энею. — Какую жизнью ты ведешь, мальчик? Что ты делаешь в своей комнате целый день? Вышиваешь, как девчонка? Так? Или ты и есть переодетая девушка? Ты мечтаешь, что когда-нибудь уродливый мужик решит позабавиться с твоим задом?

На долю секунды Одиссей увидел то, что хотел. Блеск в глазах, зарождающийся гнев. Но он тут же потух.

— Почему вы оскорбляете меня? — спросил Эней.

— Чтобы разозлить. Почему ты подавил свой гнев?

— Это бесполезно. Когда мы теряем контроль над собой, мы… — он замолчал. — Мы делаем ошибки, — закончил юноша, смутившись.

— Мы бросаемся со скалы. Ты это хочешь сказать?

Геликаон покраснел.

— Да, — сказал он наконец. — Хотя я прошу тебя больше не говорить об этом. Это все еще причиняет мне боль.

Одиссей вздохнул.

— Иногда боль необходима, парень. Боги сделали мне большой подарок: ты знаешь, я умею читать в сердцах людей. Бросив только один взгляд, я понимаю — герой это или трус.

— И ты считаешь меня трусом, — заметил Геликаон, гнев снова попытался вырваться из-под контроля.

— Мой отец говорит мне это каждый день. Я — сосунок, бесполезное создание. Мне нет необходимости слышать это от чужестранного моряка. Мы закончили наш разговор?

— Ты не такой. Слушай меня! Пять лет назад мы на «Пенелопе» налетели на камни. Повредили корпус корабля и зачерпнули воды. Судно вертелось в Зеленом море, как овца в загоне. «Пенелопа» лишилась скорости и почти затонула. Мы удержали ее на плаву и довели до гавани, где и починили. Я не подумал тогда, что это плохой корабль. Я сужу по тому, как судно плывет, когда его корпус в порядке. Ты похож на этот корабль. Твое сердце ранили, когда мама умерла. А храбрость рождается в сердце.

Мальчик ничего не ответил, но Одиссей видел, что он внимательно слушает. Одиссей отошел от края скалы и сел на покрытую травой насыпь.

— Не бывает храбрости без страха, Эней. Человек, который ввязывается в сражение без страха, не герой. Он просто сильный человек с большим мечом. Храбрость состоит в том, чтобы побороть страх.

Подняв руки ладонями наружу, он велел мальчику повторять за ним. Затем он потянулся и коснулся ладоней мальчика.

— Надави на мои ладони, — попросил он, и Эней исполнил его просьбу. Одиссей тоже надавил на его руки. — Вот так работают храбрость и страх, парень. Оба всегда будут противостоять друг другу и никогда не бывают спокойными, — опустив руки, Одиссей посмотрел на море. — И человек не может остановить эту борьбу. Потому что, если он отступит, страх пойдет за ним и заставит сделать назад еще шаг, затем еще один. Люди, уступающие страху, похожи на царей, которые отсиживаются во дворцах вместо того, чтобы встретить врага в открытом поле и победить. Поэтому враг разобьет лагерь вокруг дворца, и государь не сможет покинуть свою крепость. Постепенно закончится еда, и он обнаружит, что его дворец уже не такое безопасное место. Ты построил дворец у себя в голове. Но страх проникает сквозь щели в стенах, и теперь негде спрятаться. Ты знаешь, что герой, которого я вижу, продолжает жить где-то глубоко в твоей душе.

— Может быть, внутри меня нет героя. Что если я тот, кем меня считает отец?

— О, там живет герой, мальчик! Ты все еще слышишь его голос. Каждый раз, как отец просит тебя оседлать лошадь или сделать другой смелый поступок, герой в тебе очень хочет послушаться его, заслужить его улыбку или слово похвалы. Разве не так?

Мальчик наклонил голову.

— Да, — тихо согласился он.

— Хорошо! Это только начало. Теперь все, что тебе нужно сделать, — это найти этого героя, мальчик, и обнять его. Я могу тебе помочь. Потому что я знаю его имя.

— Его имя?

— Имя героя, который живет внутри тебя. Хочешь знать его имя, чтобы позвать?

— Да, — ответил Эней, и Одиссей увидел отчаяние в глазах подростка.

— Его зовут Геликаон.

Лицо мальчика исказилось, Одиссей увидел, как из его глаз потекли слезы.

— Никто меня больше так не зовет, — сказал он. Затем со злостью вытер слезы. — Посмотри на меня! Я плачу как ребенок!

— Черт побери, мальчик! Все когда-то плачут. Я плакал неделями, когда умер мой сын. Ревел, пока не осталось сил. Но мы теряем попутный ветер. Тебе нужно найти Геликаона.

— И как мне это сделать?

— Ты выберешься из дворца и победишь свои страхи. Он будет тебя ждать снаружи.

— Говорите прямо, потому что у меня в голове нет никаких дворцов.

Одиссей почувствовал жалость к юноше, но понял, что травму, причиненную ему годами плохого обращения со стороны отца, нельзя устранить несколькими волшебными словами. «На самом деле, — подумал он, — на это потребуются годы». А у Одиссея не было столько времени на общение с искалеченным мальчиком. Конечно, он не мог взять его на «Пенелопу» и убить; не имеет значения, какими богатствами соблазнял его Анхис. Именно поэтому мореплаватель решился на последний шаг.

— Если я попрошу тебя нырнуть в море с этой скалы, прыгнуть вниз на сотню футов или больше того, ты не сделаешь этого, правда?

— Нет, — ответил Эней, его глаза округлились от страха при одной только мысли об этом.

— Конечно, нет. До воды далеко лететь, и там могут быть камни, о которые человек может разбиться. Поэтом я хочу, чтобы у тебя была причина сделать это.

— Ничто не заставит меня сделать это! — воскликнул Эней.

— Может, и нет. Но я собираюсь прыгнуть с этой скалы в море. Я не умею плавать, поэтому, если ты не прыгнешь за мной, я утону.

— Ты не можешь этого сделать! — закричал мальчик, вскочив на ноги, когда встал Одиссей.

— Конечно, могу. Геликаон и я ждем, мальчик. Затем не произнося больше ни слова, хитрый торговец побежал к краю скалы.

Даже теперь, много лет спустя, Одиссей почувствовал, как по спине пробежала дрожь при этом воспоминании. Он смотрел на тот выступ накануне ночью. Скала не казалась такой высокой, но стоило дойти до ее края и посмотреть вниз, становилось очевидно — до воды было страшно далеко. «Пенелопа» выглядела игрушечным корабликом, на котором плавают муравьи. И хотя Одиссей никогда бы никому в этом не признался, но он испугался.

— Пожалуйста, не делай этого! — взмолился мальчик.

— Придется, парень, — ответил Одиссей. — Когда мужчина обещает что-то, он должен собраться с силами и сдержать слово.

Одиссей глубоко вздохнул и прыгнул. Разведя руки, чтобы держаться прямо, он полетел вниз, и ему показалось, что падение длится целую вечность. Затем он плюхнулся в воду с грацией свиньи, попавшей на лед.

Одиссей с трудом всплыл на поверхность, его легкие горели огнем. Он притворился, что с трудом держится на воде, и размахивал руками. Посмотрев вверх, он увидел, что юноша стоит высоко над ним. Теперь торговец почувствовал себя дураком. Испуганный мальчик не отважится на этот прыжок, и он решил, что сделал мальчику больно, сказав, что не умеет плавать, и чувствовал себя обязанным продолжать эту игру еще какое-то время. Задержав дыхание, Одиссей ушел под воду, стараясь продержаться там как можно дольше. Затем он всплыл, сделал несколько вдохов — все еще изображая тонущего человека — и снова ушел под воду. Когда он поднялся, то посмотрел вверх в последний раз. И увидел Энея в воздухе, падающего с вытянутыми руками, его тело выделялось на фоне ярко-голубого неба. Прыжок мальчика был просто прекрасен, и Одиссей почти забыл о своем обмане. Когда Эней показался на поверхности воды и поплыл к нему, Одиссей пошел ко дну. На этот раз сильная молодая рука схватила его за запястье и потянула наверх.

— Дыши глубже, — приказал юноша, затем потащил его в сторону «Пенелопы». Канаты были спущены вниз, и они поднялись на борт.

Стоя на палубе и стараясь отдышаться, мокрый Одиссей посмотрел на удивленных моряков своего экипажа.

— Это Геликаон, — закричал он. — Он наследник Дардании. Он спас мне жизнь!

Первый парень — Биас — крепко сложенный темнокожий с седыми волосами похлопал мальчика по спине.

— Я видел прыжок. Это было невероятно. Прекрасно, мальчик.

Одиссей подошел к Геликаону и обнял его мускулистой рукой. Затем он наклонился к нему.

— Что ты чувствуешь после этого прыжка?

— Я чувствую… — Геликаон старался подобрать слова. — Я не знаю, что я чувствую.

— Восторг? — предположил Одиссей.

— Да, так и есть. Точно.

— Ты разбил своих врагов, Геликаон. Я не могу передать, как горжусь тобой. Ты нашел дорогу к герою. Ты никогда больше не потеряешь его, — повернувшись к команде, он приказал гребцам разойтись по местам и поднять парус — Зеленое море ждет.

— Я не понимаю, — сказал Геликаон.

— О, парень, я разве не говорил тебе? Твой отец решил, что морское путешествие пойдет тебе на пользу. Так что ты теперь член моего экипажа. Я думаю, тебе здесь понравится.

Одиссей стоял в одиночестве на берегу и улыбался при этом воспоминании. Он видел, как Геликаон поднялся и огляделся вокруг. Одиссей помахал ему рукой, и Счастливчик направился к нему.

— Планируешь еще одно невероятное приключение? — спросил Геликаон.

Одиссей усмехнулся.

— Я вспоминаю тот день, когда юный царевич летал над морем, как орел.

VIII Бухта Голубых Сов

Ксандер чувствовал себя одним из героев легенд, о которых рассказывал перед сном им с сестрами дедушка, сидя вечером у камина. Он переплыл море и оказался в незнакомой стране, таинственном и волшебном месте, где светили другие звезды. И он встретил легендарного Одиссея. Как в чудесном сне.

По всему побережью бухты Голубых Сов расположились повозки с сухими дровами. В воздухе стоял запах готовящейся еды, люди возле костров играли на арфах и свирелях. Мальчик увидел, что чернобородый египтянин Гершом отошел от моряков «Ксантоса» и сел, прислонившись спиной к камню. Он, хотя и накинул на плечи остатки своей одежды, все равно дрожал от холода. Ксандер подбежал к нему и предложил ему что-нибудь принести. Гершом улыбнулся: «Я бы не отказался от воды. У меня пересохло в горле, словно я наглотался песка». Ксандер убежал и принес бурдюк с водой. Гершом жадно напился, затем лег спиной на песок и заснул.

Ксандер посидел рядом с ним, пока не наступила ночь. Он смотрел на яркие звезды, но не мог точно сказать, отличаются ли они от звезд на его родине, хотя догадывался, что должны. Когда Гершом захрапел, мальчик встал с песка и начал обследовать бухту. Вдоль береговой линии расположилось множество повозок и палаток, в которых предлагались разные товары: драгоценности, одежда, горшки, кувшины, защитные амулеты и оружие. Торговцы разложили свой товар на одеялах прямо на песке. Здесь были предсказатели, гадатели и астрологи, читающие судьбу. Куда бы Ксандер ни посмотрел, везде было интересно. Он пробирался сквозь толпу с широко открытыми от удивления глазами.

Он полюбовался немного на выставку ослепительных ювелирных украшений: сережек, браслетов и медных колец, украшенных разноцветными камнями. В следующей палатке предлагали горшки и кубки плохого качества, совсем не похожие на те, что делает его мама. Ксандер сообщил об этом торговцу, сердитому коротышке, который разразился проклятиями. Мальчик скрылся, когда тот пригрозил побоями. Ксандер не испугался — он был героем, который пережил шторм и теперь не боялся горшечника.

Мальчик задержался у палатки, где продавалась одежда. Там было множество сандалий, плащей и хитонов длиной до бедра с хорошей подкладкой. Товары освещались висящими фонарями. Ксандер протянул руку и взял маленькую сандалию.

— Они стоят пять медных монет, — сказала круглолицая женщина, у которой не было передних зубов. — Я сегодня очень щедра к тем, кто выжил в этой буре. Поэтому я продам их за четыре монеты. Но я вижу, как ты смотришь на них, маленький моряк, и это растопило мое сердце. Поэтому я отдам их тебе почти задаром. Всего три медных монеты.

— У меня нет ни одной монеты, — вздохнул мальчик.

— Ни одной монеты, — повторила женщина, затем наклонилась к нему. — Но ты — красивый мальчик, и я знаю человека, который купит тебе эти сандалии, если ты будешь мил с ним. Хочешь, я тебя познакомлю?

Рядом с Ксандером появилась огромная фигура.

— Нет, не хочет, — сказал Зидантос. Он взял сандалии из рук мальчика и осмотрел их. — Они пристанут к его ногам в первый же дождь. С таким же успехом он мог бы носить сандалии, сделанные из глины.

Женщина стала браниться на Зидантоса, а он засмеялся.

— Идем, Ксандер. Если тебе нужны сандалии, на другой стороне есть палатка с хорошим товаром. Но сначала давай поедим.

У палатки с едой каждому из них дали чашку с похлебкой и кусок поджаренного хлеба. Затем Зидантос предложил отойти подальше от веселья, в скалистую часть бухты. Они ели молча. Ксандер и не представлял, насколько проголодался. Закончив с похлебкой и хлебом, мальчик сбегал к другой палатке, взял два куска медового пирога и протянул один Зидантосу. Великан усмехнулся.

— Я люблю пироги, но от них у меня ноют зубы. Съешь все сам.

Ксандера не нужно было долго упрашивать, он с жадностью съел пироги, слизывая мед с пальцев.

— Это удивительное место, — сказал он.

Зидантос смахнул крошки со своей раздвоенной бороды.

— Да, это хорошая бухта, и Толстый царь хорошо кормит моряков.

Мальчик оглянулся и увидел вдалеке Геликаона, который болтал и смеялся с моряками с другого корабля.

— У Счастливчика много друзей, — заметил Ксандер.

— Хорошо иметь такого друга, как Одиссей, — ответил Зи-дантос.

Мальчик увидел воинов в странных конусообразных шлемах и кожаных доспехах, которые пробирались сквозь толпу. У них в руках были толстые дубинки.

— Будет драка? — спросил он.

— Обычно до рассвета случается одна или две драки, — объяснил ему Зидантос. — Драк не избежать, когда есть крепкая выпивка, распутные женщины и несколько сотен моряков.

Воины быстро их остановят. Сегодня они разобьют несколько черепов.

— Они будут убивать людей?

Зидантос пожал плечами.

— Я знаю, что здесь погибло несколько людей. Глиняные головы. По большей части они отделаются головной болью и ушибами.

Ксандер оглянулся и посмотрел на группу людей, собравшуюся вокруг Геликаона.

— Почему хорошо иметь такого друга, как Одиссей? — спросил он.

Зидантос засмеялся.

— Твои мысли порхают, словно бабочки, мальчик. Тебе нужно немного поспать. Завтра будет долгий день.

— Я не устал, Зидантос, правда, я не устал. И я не хочу ничего упустить. Рядом он увидел предсказателя, изучающего руку моряка, и услышал, как тот обещает ему богатство в будущем.

— Откуда он все знает? — прошептал мальчик.

— Он не знает.

— Тогда почему люди отдают ему медные монеты?

Зидантос засмеялся.

— Потому что они легковерные идиоты. Потому что они моряки.

— Ты тоже моряк, — заметил Ксандер.

— Да, но я старый моряк. Можно дворцы построить на те монеты, что я отдал за обещания прочитать мое будущее.

— Могу я задать еще один вопрос?

— Ты похож на корабль с грузом вопросов. У меня такая же дочь, как ты. Маленькая Тея. Всегда хочет знать ответы. Откуда приплывают облака? Как в облака попадает дождь? Я ухожу в море от этих вопросов, парень.

— Ты поэтому уходишь в море? Честно?

Зидантос засмеялся.

— Нет, я просто шучу. Я скучаю по моим девочкам, особенно, по Фии. Она всегда плачет, когда я уплываю. Она ждет вместе с матерью моего возвращения. Дочка прыгает и машет рукой, бежит в воду. — Он усмехнулся. — За детьми в любом возрасте интересно наблюдать, но, думаю, пять — это самое интересное время. Ну, какой у тебя вопрос?

— Море голубое, — сказал Ксандер. — Так почему его называют зеленым?

— Этот вопрос задает каждый моряк, который впервые оказывается в море. Я сам спрашивал об этом много раз, и получал разные ответы. Когда Посейдон стал богом моря, то изменил его цвет, потому что предпочитает голубой. Другие говорят, что там, где очень глубоко и нет кораблей, море сверкает, подобно изумруду. Египетский торговец однажды сказал мне, что изначально Зеленой называли большую реку в их стране. Нил. Она выходит из берегов каждый год, сметая на своем пути всю растительность. Поэтому река становится зеленой. Он объяснил, что человек, который первым проплыл по ней, назвал ее Зеленой, а потом это название перешло ко всем водоемам на земле. Точного ответа я не знаю. Но люблю слушать разные версии. Ты не согласен, что это название отражает величие моря?

— Да, — согласился Ксандер. — Это чудесное название.

Улыбка Зидантоса померкла, и мальчик увидел, что он смотрит на группу шестерых мужчин, которые стояли в отдалении и смотрели туда, где Геликаон сидел вместе с Одиссеем и командой. Незнакомцы столпились вокруг высокого широкоплечего воина. Он немного напоминал Аргуриоса выступающим подбородком и отсутствием усов. Но борода и волосы этого человека казались почти белыми в лунном свете. Мальчик заметил, что беловолосый молодой воин покачал головой, затем ушел вместе со своими людьми. Сидящий рядом Зидантос расслабился.

— Кто это были? — спросил Ксандер.

— Микенские торговцы. Ну, это они себя так называют. Это грабители, парень. Пираты.

Кудрявый гребец Ониакус подошел к тому месту, где они сидели. Он улыбнулся Ксандеру, потрепал его по волосам и присел на корточки рядом с Зидантосом.

— Здесь Коланос, — сказал он.

— Я знаю. Мы видели его.

— Может, послать людей на корабль за оружием?

— Нет. Я сомневаюсь, что Коланос захочет неприятностей в бухте Толстого царя.

— Счастливчику лучше спать сегодня на «Ксантосе», — заметил Ониакус. — Коланос, может, и не отважится на открытый бой, но с удовольствием воткнет кинжал ему в спину в темноте. Ты предупредил Геликаона?

— Нет необходимости, — ответил Зидантос. — Он видел их. Я буду присматривать за убийцами. Но все же будь начеку, Ониакус. И предупреди людей покрепче. Другим ничего не рассказывай.

Зидантос встал, потянулся и ушел прочь. Ониакус усмехнулся встревоженному Ксандеру.

— Не беспокойся, малыш. Зидантос знает, что делает.

— Эти люди — наши враги? — испуганно спросил мальчик.

— На самом деле, они враги всех людей. Они живут грабежом, воруют, убивают. Затем хвастаются своей храбростью и честью. Но микенцы — странный народ.

— Аргуриос — микенец, но он спас мне жизнь, — возразил ему Ксандер.

— Как я уже говорил, они — странные люди. Но это был храбрый поступок. Нельзя сказать, что они лишены храбрости. Всего, что угодно: очарования, сострадания, жалости, но не храбрости.

— Но храбрость очень важна, — возразил Ксандер. — Все так говорят.

— Конечно, это так, — согласился Ониакус. — Но она бывает разной. Микенцы живут ради битвы и военной славы. Меня это огорчает. Война — это враг цивилизации. Мы не можем развиваться во время войны, Ксандер. Она тащит нас назад, наполняя сердца людей ненавистью и мыслями о мести. — Он вздохнул. — Торговля — это ключ. У каждого народа есть, что предложить и что купить. Когда мы торгуем, мы учимся друг у друга новому. Подожди, пока не увидишь Трою, и я покажу тебе, что имею в виду. Каменщики из Египта научили нас строить огромные стены и башни, статуи у Шеанских ворот; плотники из Фригии и Нисии украсили храм Гермеса, бога путешественников. Ювелиры из Трои отправились в Египет и научили других мастеров создавать удивительные украшения. Чем интенсивней торговля, тем больше мы обмениваемся знаниями. Теперь мы умеем строить более высокие стены, более крепкие здания, копать более глубокие колодцы, ткать более яркую одежду. Мы умеем орошать поля и выращивать зерно, чтобы утолять голод. И все благодаря торговле. А война? О ней нечего говорить, мальчик.

— Но война дает нам героев, — возразил Ксандер. — Геракл и Орменион были воинами, и их сделали бессмертными. Отец Зевс превратил их в созвездия…

Ониакус нахмурился.

— В пьяном гневе Геракл забил жену до смерти, а Орменион принес свою юную дочь в жертву в надежде, что Посейдон пошлет ему попутный ветер для нападения на Крит.

— Прости, Ониакус. Я не хотел тебя злить.

— Ты просто молод, Ксандер. И я не сержусь на тебя. Я надеюсь, ты никогда не увидишь, на какие поступки толкает людей война, и всю твою жизнь будет царить мир. Потому что тогда мы увидим великие вещи. Вокруг Зеленого моря будут жить счастливые люди, довольные и защищенные, растить детей. — Затем он снова вздохнул. — Но этого не будет, пока такие убийцы, как Коланос, будут плавать по морю. Пока будут править такие цари, как Агамемнон. И конечно, пока юноши будут восхищаться такими убийцами, как Геракл или Орменион. — Он обернулся и посмотрел на моряков, столпившихся вокруг Геликаона. — Я собираюсь поговорить кое с кем. Никому ничего не рассказывай.

Ониакус снова потрепал мальчика по волосам и пошел к морякам с «Ксантоса». Ксандер вздохнул. Теперь он не хотел быть героем. В этой бухте были злые люди, убийцы, орудовавшие кинжалом в темноте. Поднявшись на ноги, мальчик последовал за Ониакусом и сел рядом с моряками. Они болтали и смеялись. Ксандер посмотрел на них. Это были большие и сильные люди, и он чувствовал себя спокойней рядом с ними. Ксандер растянулся на песке, положив руки под голову, и почти тотчас заснул.

Если бы рыжеволосая Андромаха не провела эти два года на острове Тера, то не смогла бы понять, насколько скучной могла бы стать ее жизнь. Она размышляла над этим, стоя на балконе презренного дворца, выходящего на бухту Голубых Сов. Девушка не могла вспомнить, что скучала, когда была ребенком, играя в садах прекрасного дворца своего отца в Фивах у горы Плака и бегая на пастбищах в тени холмов. Тогда жизнь казалась такой беззаботной.

Наступление половой зрелости положило конец этим простым радостям, ее заперли в женских покоях дворца за высокими стенами, под пристальными взглядами старших матрон. Сначала Андромаха боролась с гнетущей атмосферой, потом все же уступила и привыкла к медленному, размеренному ходу событий и к спокойному, почти безмятежному существованию. Три ее младших сестры в конце концов присоединились к ней, для более миловидных, чем она, устраивали смотрины. Отец хотел выдать их замуж за наследников соседних государств, превратив в обычных самок, необходимых для продолжения рода. Их брак был простой сделкой, которую заключали ради прихоти или из политических соображений.

Андромаха была высокой, с дерзкими зелеными глазами — пугающими, по словам ее отца, и отталкивающей внешности. Когда ее представляли жениху, она тотчас гасила огонь желания в его глазах. Два года назад, когда ей исполнилось восемнадцать, отец решил сделать ее жрицей на острове Тера. Это не было актом милосердия. Храму требовались девственницы царской крови, чтобы исполнять необходимые ритуалы. Цари получали дорогие подарки за то, что посылали своих дочерей на служение в храм. Андромаху продали за два таланта серебра. Не так много, как отец получил за двух других дочерей, которые вышли замуж за царевичей из царской династии хеттов, и значительно меньше, чем обещали за ее младшую сестру, золотоволосую Палесту, если она станет женой троянского героя Гектора.

Все же отец был доволен, что эта простушка с холодными зелеными глазами принесла пользу его государству. Андромаха хорошо помнила ночь, когда он сообщил ей о предстоящей участи. Царь пригласил ее в свои покои, и они сидели рядом на позолоченной кушетке. Отец ездил на охоту в тот день — от него пахло лошадиным потом, на его руках засохла кровь. Ээтион никогда не был привлекательным мужчиной — даже когда был вымыт и одет в красивую одежду — сейчас он больше напоминал пастуха, чем государя. Его гиматий помялся, подбородок оброс щетиной, а глаза покраснели от усталости.

— Ты отправишься на Теру и станешь жрицей Минотавра, — сказал Ээтион. — Я знаю, что это будет трудное задание, но ты сильная девочка. — Она ничего не ответила, не сводя глаз с малопривлекательного мужчины, который был ее отцом. Ее молчание вывело Ээтиона из себя. — Вини в этом только себя. Многие мужчины любят откровенных женщин. Но ты не приложила никаких усилий, чтобы понравиться кому-то из женихов, которых я находил для тебя. Ни улыбкой, ни словом одобрения.

— Ты находил глупых мужчин, — заметила она.

— Но все они из хороших семей.

— Ну, отец, не сомневаюсь, что ты станешь еще богаче, продав моих сестер.

— Вот об этом я и говорю! — Ээтиона охватила ярость. — Ты можешь говорить только гадости. Твои сестры обретут счастье в своих детях и богатстве мужей. Маленькая Палеста уже помолвлена с Гектором. Она будет жить в Трое, золотом городе, выйдет замуж за величайшего героя. Он будет обожать ее, и Палеста будет счастлива.

— Ты, конечно, заботишься в первую очередь о ее счастье, отец, — мягко заметила она. Анхис сурово посмотрел на нее. — Что я буду делать на Тере? — спросила Андромаха.

— Делать? Я не знаю, что там делают женщины. Смирять гнев богов. Приносить жертвоприношения. Петь. Это все, что я знаю! Там нет мужчин, — она услышала плохо скрываемую злость в его словах.

— Ну, это будет настоящий рай, — воскликнула Андромаха. — Я буду с нетерпением ждать этого.

Это было неправдой, но ее обрадовал злой металлический блеск в глазах отца. У девушки было тяжело на сердце, когда торговый корабль причалил в круглой бухте Теры. Началась скучная жизнь в изгнании.

Но Андромаха не знала, как она ошибалась. За несколько дней ее жизнь сильно изменилась. Она научилась стрелять из лука, скакать на почти диких лошадях, танцевать на пире в честь Артемиды, пить и веселиться. Говорить, не боясь вызвать чье-то недовольство. Освобожденные от повиновения законам мужского общества, женщины Теры наслаждались свободой. Каждый день у них было новое развлечение: соревнование в беге или стрельбе из лука. Они охотились за сокровищами или устраивали заплывы, а вечера проводили в беседах о поэзии или рассказывали друг другу забавные истории. Каждые несколько недель на Тере проходил пир в честь одного из многочисленных богов, где пили крепкие напитки, танцевали, пели и занимались любовью.

Жрицы Теры служили в храме Минотавра, проводя церемонии жертвоприношения мертвому Минотавру, чтобы успокоить его неспокойную душу. Их предназначение было очень важным. Два века назад Минотавр разорвал свои оковы, и горячая лава потекла из земли. На вершине горы произошло извержение, и бог солнца Аполлон был так расстроен, что мир погрузился во тьму на целых три дня. Посейдон, разозлившись на жителей Крита, которые должны были усмирять гнев Минотавра, наслал на них огромную волну из Зеленого моря, которая уничтожила оливковые сады и урожай винограда на острове. На земле лежал слой соли, и долгое время на полях ничего не росло. В то время Крит был могущественным островом, но его жители смирили свой нрав, столкнувшись со страшным гневом богов. Теперь две сотни жриц успокаивали Минотавра, хотя время от времени он дергал за свои цепи, сотрясая землю. Однажды западная стена обеденного зала храма раскололась, уничтожив нарисованную на ней фреску.

Несмотря на все это, Андромаха наслаждалась двумя годами свободы. Но однажды в полдень до них дошли ужасные известия. Ее сестра Палеста — красивая девушка, улыбка которой могла смягчить самое холодное сердце — подхватила простуду, которая перешла в лихорадку. Проболев несколько дней, она умерла. Андромаха с трудом могла в это поверить. Из всех ее сестер Палеста была самая сильная и самая добрая. Она должна была осенью выйти замуж за троянского царевича Гектора, чтобы скрепить союз между Фивами и Троей. К счастью — писал отец — Приам, царь Трои, согласился, чтобы Андромаха заменила ее и вышла замуж за Гектора.

Поэтому Андромаха, которая в свои двадцать лет уже привыкла жить без мужчин, вынуждена была покинуть Теру и своих любимых подруг и отправиться в Трою, чтобы выйти замуж за человека, которого она никогда не видела.

Больше она не будет скакать на неоседланной лошади по холмам, танцевать и петь на пирах в честь Диониса. Не будет натягивать лук и наблюдать за прямым и точным полетом стрелы, плавать голой в ночном море. Она не сможет оказаться в страстных объятиях Каллиопы, не почувствует вкус вина на губах любимой.

В Андромахе проснулась злость, и обрадовалась, потому что это развеяло ее скуку. В Трое она будет обычной самкой, в ее обязанностях будет лежать на широкой кровати и раздвигать ноги, принимая семя ворчащего потного мужчины. Она распухнет, как свинья, а когда из нее будет вылазить ребенок, будет кричать, как резанная. И ради чего? Чтобы удовлетворить жадность ее отца.

«Нет, — подумала она, — только не его жадность». В этом жестоком и изменчивом мире ее народу нужны союзы. Египетские фараоны постоянно вели войну с хеттами, а микенцы нападали на всякого, в ком чувствовали слабость. Ее отец был жаден, но без подарков и союзов его земли захватит какой-нибудь могущественный царь. Маленьким Фивам у горы Плака будет лучше под защитой Трои и ее знаменитой конницы.

Андромаха посмотрела на горящие на берегу костры и услышала тихие звуки музыки, которые доносил ночной ветер. Там, внизу, была свобода, которую она никогда больше не сможет почувствовать. Простые люди живут обычной жизнью, смеются, шутят и любят. Ей пришла в голову мысль. Невероятная и очень заманчивая. Скоро корабль отвезет ее в Трою. До тех пор она формально свободна. Она прошла по маленькой комнате, взяла плащ с капюшоном из темно-зеленой шерсти и накинула его на плечи. Этот плащ подходил к расшитому золотом темно-оливковому платью. Завязав свои темно-каштановые волосы кожаной лентой с лица, Андромаха вышла из комнаты, прошла по тихому коридору, затем спустилась по лестнице в сад. У ворот стоял стражник. Он поклонился, когда увидел ее, открыл перед ней ворота и пропустил Андромаху.

Со скал дул ветер, когда Андромаха направилась к главным воротам, а затем по горной тропе, ведущей к бухте. Ее увидели еще два стражника. Они не знали Андромаху, поэтому не поклонились, а просто стояли, когда девушка вышла через ворота. «Как это легко, — подумала она. Кому придет в голову, что дочь царя и жрица Теры захочет покинуть безопасный дворец и отправиться к суровым и жестоким людям моря». Эта мысль отрезвила ее. Там не было стражей, которые могли бы ее защитить, и у нее не было с собой оружия. Но грозящая ей опасность не заставила остановиться, а сердце, напротив, забилось быстрее.

Она приблтжалась к бухте, откуда доносилась громкая музыка, и увидела танцующих пьяных мужчин и женщин. Тут же поблизости они придавались греху. Она посмотрела на ближайшую пару. Ягодицы мужчины поднимались вверх и вниз, крепкий ствол его пениса входил в лежащую под ним девушку. Андромаха посмотрела на нее, их взгляды встретились. Девушка усмехнулась и подняла брови. Затем она подмигнула Андромахе, которая улыбнулась ей в ответ и пошла дальше. Пробираясь между повозками, она увидела, что они были забиты дешевым товаром. К ней подошел мужчина, поднял свою тунику и помахал своим мужским достоинством.

— Сколько за одну поездку, девушка? — спросил он. Андромаха внимательно посмотрела на твердый пенис, а потом перевела взгляд своих зеленых глаз на мужчину.

— Последний раз я видела червяка такого же размера, который вылезал из яблока, — сказала она. Рядом стоящие женщины засмеялись.

— Он становится еще меньше! — закричала одна из них.

Андромаха пошла дальше, пробираясь сквозь толпу. Вдалеке она увидела людей, собравшихся вокруг какого-то человека, который стоял на пустой повозке. Когда он поднял руки, отовсюду раздались крики.

— Хотите услышать правдивую историю? — проревел он.

— Нет, мы хотим услышать одну из твоих историй, — завопил кто-то в толпе. Мужчина разразился смехом.

— Тогда я расскажу вам об ужасном чудовище, у которого был только один глаз. Ростом он был, как десять человек, а зубы у него были острые и длинные, как настоящие мечи.

И толпа замолчала.

Геликаону всегда нравились представления, которые давал Одиссей. Он не просто рассказывал невероятные истории, он их разыгрывал. Вот и теперь четверо моряков поднимали деревянную повозку, качая ее из стороны в стороны и изображали шатающуюся палубу. Стоя на ней, Одиссей громко рассказывал историю о сильной буре, которая вынесла «Пенелопу» на волшебный остров. На заднем плане несколько мужчин из его команды били в барабаны, подражая грому, а другие вторили ему пронзительным свистом. Геликаон не слышал эту историю прежде и уселся, наслаждаясь причудливыми сюжетными перепетиями. Одиссей неожиданно спрыгнул с повозки.

— … и мы оказались на странном берегу, — продолжил он, — а сразу за ним росли самые высокие и кривые деревья, которые я когда-либо видел. Как только мы решили, что теперь находимся в безопасности, раздался ужасный голос.

Позади толпы шестеро моряков из команды «Пенелопы» закричали одновременно: — Я чувствую запах крови!» Толпу охватил страх. Момент был выбран подходящий.

— … это было огромное чудовище, у которого на лбу был один единственный глаз. Зубы у него были длинными и острыми. Чудовище выбежало из-за деревьев, схватило одного из моих людей и подняло вверх. А затем разорвало его на части этими ужасными зубами.

В этот момент Геликаон заметил людей Коланоса, которые пробирались к нему через толпу. Он огляделся и заметил Зидантоса, Ониакуса и еще несколько моряков с «Ксантоса», которые тоже направлялись к нему, не спускаясь глаз с микенцев.

Одиссей громким голосом рассказывал о приключениях с циклопом. На его лице блестел пот и капал с бороды. Зрители были в восторге — его представление как всегда было страстным, интересным и захватывающим. Геликаон осмотрелся. Поблизости не было никого из воинов Толстого царя. Микенцы, кажется, были без оружия, но на одном из них была кожаный плащ, в котором легко можно спрятать нож. Возможно, микенцы ничего не станут делать. Толстый царь был безжалостен ко всем, кто нарушал его законы. Большую часть своего богатства он получил от кораблей, которые останавливались на ночь в его бухте. Основная причина, по которой моряки выбирали его остров для стоянки, — это предоставляемая им гарантия безопасности для людей и груза. Но все равно нужно быть осторожным. Геликаон отступил в толпу зрителей, затем повернул налево, чтобы обойти людей и встретиться с Зидантосом.

Но тут он увидел женщину. В длинном зеленом гиматии и расшитой золотом тунике она стояла позади толпы. В пламени костра и лунном свете трудно было разглядеть цвет ее волос, но они были длинными, густыми и кудрявыми. Какое у нее было лицо! Женщина была похожа на богиню. Не хорошенькая, но очень красивая. У Геликаона пересохло во рту. Он не мог оторвать от нее глаз. Женщина увидела его, и он почувствовал силу ее взгляда. Ее взгляд был холодный и странно вызывающий. Геликаон, с трудом избавившись от кома в горле, шагнул к ней навстречу. В этот момент выражение ее лица изменилось, глаза засверкали. Геликаон повернулся. Мужчина в кожаном плаще стоял у него за спиной с ножом в руках. Убийца бросился на него. Увернувшись от удара ножом, Геликаон схватил противника за запястье, оттащил его от толпы зрителей, затем подскочил и ударил головой в нос. Оглушенный ударом, убийца с окровавленным носом отлетел назад. Геликаон настиг его и ударил снова. Ноги убийцы подвернулись, он упал на песок, нож выпал из рук. Геликаон поднял его, вонзил острое лезвие в горло мужчины и вспорол его. Из раны полилась кровь.

Внимание зрителей было целиком поглощено историей Одиссея, и никто не заметил небольших изменений. Мужчина лежал на песке, кровь сначала лилась потоком, который постепенно иссяк, когда убийца умер. Поднявшись на ноги, Геликаон огляделся в поисках других нападавших, но из толпы появился Зидантос.

— Прости, — сказал он, осматривая поверженного убийцу. — Я должен был быть рядом с тобой. Они все тщательно разыграли. Мы наблюдали не за теми людьми.

Геликаон молча стоял и смотрел на мертвого человека. Убийца был молод с темными кудрявыми волосами. Где-то у него была жена или любовница, родители, которые вырастили его. Он играл с другими детьми и с надеждой мечтал о блестящем будущем. Теперь он лежал на песке, и его жизнь закончилась. Геликаона посетили мрачные мысли.

— С тобой все хорошо? — спросил Зидантос.

Геликаон повернулся и посмотрел туда, где еще недавно стояла женщина. Но она ушла. Он задрожал. Затем у него заболела голова, пульсирующая боль, которая всегда мучила его после боя, началась в шее и добралась до макушки. Он понял, что Вол смотрит на него с беспокойством.

— Я в порядке, Вол.

Похоже, Зидантоса это не убедило. К ним через толпу пробрался Ониакус.

— Микенцы вернулись на свои корабли, — сообщил он, затем увидел труп и выругался. — Прости, господин, мне следовало быть здесь. Они провели нас…

— Я уже объяснил, — перебил его Зидантос. — Ничего не случилось. Одним микенцем в мире стало меньше. В целом, неплохая ночь.

Когда Одиссей закончил свою историю, зрители оглушительно закричали. Ониакус выругался.

— Я пропустил конец, — объяснил он.

— Он тоже, — Геликаон указал на труп. — Идем отсюда.

Бросив кинжал рядом с телом, он вернулся к костру «Ксантоса». Позади них кто-то закричал, вокруг тела собрались люди. Геликаон поднял бурдюк с водой и жадно напился. Затем он полил водой на руки и смыл с них кровь. В пламени огня он заметил, что кровь испачкала его тунику. Одиссей подошел к костру. У него в руках была тряпка, которой он вытер с лица пот. Он тяжело упал рядом с Геликаоном.

— Я слишком стар для таких представлений, — сказал он. — Мне нужно крепко поговорить с теми недоумками, которые держали повозку. Проклятье, они чуть не сбросили меня на землю.

Он выглядел усталым. Геликаон обнял старшего друга за плечи.

— В мире будет уже не так весело, если ты прекратишь рассказывать свои истории.

— Да, сегодня была хорошая публика. Я обычно рассказываю историю с двумя циклопами. Странно, но с одним выходит лучше. Страшней… и как-то трогательней. — Он наклонился ближе к Геликаону. — Полагаю, этот мертвец один из людей Коланоса?

— Да.

— Никогда не любил Коланоса. Был с ним как-то на одном пиру. Ни разу не слышал, чтобы он хоть раз испортил воздух. Не могу доверять человеку, который ни разу не испортил воздух на пиру. — Геликаон громко засмеялся. — Не относись к этому так легкомысленно, парень, — продолжил Одиссей. — Это очень злой человек. В Микенах его называют Победителем духов.

— Я буду осторожен, друг мой. Скажи мне, во время представления ты не заметил высокую женщин в зеленом плаще? Похожую на богиню?

— На самом деле, заметил. Стояла справа от меня. Зачем тебе это? Она тебя ограбила?

— Думаю, да. Она похитила мои мысли.

Одиссей наклонился, взял кувшин с водой и напился. Затем положил его и громко отрыгнул.

— Мужчины должны осторожно выбирать женщин. Или нам надо брать пример с египтян, у которых их огромное множество. Поэтому одну или две плохих можно и не заметить.

— Думаю, Пенелопе будет интересно послушать, что ты сейчас говоришь.

Одиссей захихикал.

— Да, не сомневаюсь. Она оторвала бы мне голову. Но мне повезло, парень. Нет на земле женщины лучше, чем Пенелопа. Не могу представить себя рядом с другой женщиной. Может, и тебе повезет с Креусой.

Геликаон посмотрел на своего друга.

— И ты тоже? Неужели нет никого, кто бы ни слышал о планах Приама?

— Слышал, что ты отказался от нее. И Приама это не слишком обрадовало, парень.

— Его недовольство меня не волнует. А что касается Креусы… помню, как ты старался изо всех сил сказать о ней что-нибудь приятное. Ну и что ты сказал? А да, что у нее приятный голос.

— Так и есть, — согласился Одиссей, широко улыбнувшись. — На нее приятно посмотреть. Она просто ослепительна. И Креуса — сильная женщина. Но я тебя понимаю. Это не та женщина, ради которой я бы рискнул плыть домой во время шторма. Тебе следует жениться на ней, построишь еще дворцы вокруг Зеленого моря и поселишь в каждом из них по веселой жене. Говорят, что лучше всего женщины из Египта. Ты мог бы построить огромный дворец. Рабочий труд сейчас дешевый. Мне говорили, что ты покупаешь рабов сотнями.

Геликаон покачал головой.

— Я не хочу больше дворцов, Одиссей. Он потер глаза, и боль усилилась.

— Продажная Федра, конечно, не дочь царя, — продолжил Одиссей. — Но это женщина, которая порадует сердце любого мужчины.

— У нее много достоинств.

— Но ты ее не любишь?

Геликаон пожал плечами.

— Я не уверен, что знаю, что это такое.

Одиссей накинул полотенце на плечи и потянул спину.

— Помнишь, как ты упражнялся на деревянных мечах? Все движения, блокировки, контрудары, умение правильно стоять, держать равновесие?

— Конечно. Ты был суровым учителем.

— А помнишь, как впервые оказался на настоящем поле боя, где проливалась кровь, и воздух был пропитан страхом перед смертью?

— Да.

— Движения те же, но разница такая же большая, как Зеленое море. То же самое и с любовью, Геликаон. Ты можешь проводить время со шлюхой, смеяться и познать большое удовольствие. Но когда приходит любовь, разница огромна. Тебе доставит больше радости прикосновение к ее руке, улыбка на ее лице, чем сотня страстных ночей с кем-то другим. Небо кажется более голубым, а солнце светит ярче. О, сегодня я скучаю по своей Пенелопе.

— Сезон почти окончился, и зиму ты проведешь дома.

— О, я жду этого с нетерпением, — Одиссей поднял кувшин с водой и сделал глоток.

— Диомед просил меня напомнить тебе, — сказал Геликаон. — Он надеется, что ты возьмешь его с собой в плавание, когда он повзрослеет.

Одиссей засмеялся.

— Он — прекрасный маленький мужчина. Сколько ему сейчас?

— Скоро двенадцать, и не так уж он мал. Однажды он станет прекрасным царем, если будет на то воля богов. Я боялся, что он вырастет похожим на моего отца, холодным и бесчувственным. К счастью, у него душа матери.

— Ты удивил меня в тот день, Геликаон, — сказал Одиссей, — но это был приятный сюрприз, который расположил мое сердце к тебе еще больше.

Прежде чем Геликаон смог ответить, к костру подошли несколько воинов в конусообразных шлемах и бронзовых доспехах. Первый из них низко поклонился.

— Господин Геликаон, царь просит, чтобы вы посетили его дворец.

Геликаон встал.

— Передайте ему, что его приглашение — честь для меня. Я приду, но сначала вернусь на корабль и переоденусь в одежду, подобающую для царских покоев.

Воины поклонились еще раз и удалились. Одиссей тоже встал на ноги.

— Возьми с собой Аргуриоса и его товарища, — посоветовал он. — Я уверен, что им бы хотелось увидеться с царем. Мне не нравится компания микенцев, Одиссей.

— Сделай это для своего старого учителя.

Геликаон вздохнул.

— Ради тебя я отправлюсь к Гадесу. Хорошо. Благодаря ним я проведу скучный вечер. Но окажи мне ответную услугу!

— Конечно, парень.

— Попробуй найти эту богиню. Мне бы хотелось с ней увидеться.

— Она, вероятно, ликийская шлюха, которая наградит тебя сифилисом.

— Все равно найди ее. Я вернусь до рассвета.

— Хорошо. Я с удовольствием встану в очередь, чтобы поговорить с ней, когда она закончит с моими моряками.

IХ Пророчество Андромахи

Одиссей посмотрел вслед Геликаону, идущему к «Ксантосу». Великан Зидантос шел рядом с ним, осторожно озираясь по сторонам на случай появления микенских убийц. Геликаон ухватился за канат и поднялся на корабль. «Сегодня ночью погибнут еще люди», — пронеслось в голове у Одиссея.

Его пугала сама мысль о том, что Геликаона могут убить. Он полюбил его еще подростка за те два года, которые тот провел на «Пенелопе». Первые несколько недель были очень сложными. Одиссей не придерживался моральных царевичипов, которые мешали ему совершить убийство ради денег. В свое время он тоже был пиратом и грабителем, но мысль о смерти юного царевича ужаснула его. Вместо этого он с отеческой любовью заботился о мальчике, радовался его вновь обретенному чувству свободы и гордился тем, что Геликаон со временем победил все свои страхи. День за днем мальчик преодолевал неуверенность в себе: он с побледневшим от страха лицом взбирался на мачту во время сильного шторма, когда нужно было убрать парус. Геликаон встречал с мечом в руках приближающийся пиратский корабль, храбро сражался с бандитами, взявшими на абордаж их судно, хотя больше всего на свете ему хотелось убежать и спрятаться в каком-нибудь безопасном месте. Но сердца моряков «Пенелопы» он завоевал благодаря гребле. Кожа на руках Геликаона была нежной, и, когда он налегал на весла, его ладони начинали кровоточить. Мальчик никогда не жаловался, просто перевязывал раны и продолжал грести дальше. Одиссей убедил себя, что отец мальчика забудет о своем желании убить сына, как только увидит, каким юношей он стал.

Так продолжалось до того дня, как убийца Карпофорус поднялся на борт «Пенелопы». Многие убийцы искали подходящего момента, чтобы покончить с молодым царевичем. Одиссей снова посмотрел на дорогу, ведущую к высокой скале. Может, ему следовало предупредить Геликаона? Или надо было рассказать, что Агамемнон назначил цену за его голову? Ответов на эти вопросы он не знал. У Одиссея не было врагов, что было большой редкостью в те суровые и жестокие времена. Царь Итаки никогда открыто не принимал чью-то сторону, сохраняя нейтралитет, и поэтому его с радостью принимали в любом порту. Но это не всегда было легко. Когда Электрион рассказал ему, что охотится за Счастливчиком, Одиссею очень захотелось предупредить своего друга об опасности, но он этого не сделал. К счастью, все закончилось хорошо. Электрион умер, не большая потеря для мира, а Одиссей выиграл превосходный голубой плащ на играх, устроенных в честь его похорон, победив Мерионеса в стрельбе из лука. Агамемнон назначил награду за голову Счастливчика, в два раза превышающую вес человека, которому удастся покончить с Геликаоном. Многие цари продали бы его жизнь и за меньшую цену.

Вскоре Одиссей увидел, что Геликаон спускается с огромного корабля. На нем была голубая туника до колена, на поясе висел короткий меч. Зидантос нес в руках большой топор. Царь Итаки улыбнулся. «О, он понял», — вздохнул Одиссей с облегчением. Геликаон и Зидантос подошли к костру «Ксантоса», где сидели Аргуриос и Глаукос. Два микенца встали и последовали за Счастливчиком. Воины были хорошо вооружены, в ножнах у них были мечи. Внимание Одиссея отвлек юноша с длинными золотистыми волосами. Миловидная женщина держала его за руку и улыбалась. Внезапно он обнял ее за талию и притянул к себе. Она засмеялась и наклонила голову на бок, принимая его поцелуй. Царь Итаки улыбнулся.

Ребенком Одиссей мечтал быть красивым и грациозным, как этот парень, чтобы мужчины завидовали ему, а женщины смотрели с вожделением. Вместо этого он вырос плотным и коренастым, слишком волосатым. Рыжие волосы росли клоками даже на плечах. Нет, боги с понятной только им мудростью решили сделать Одиссея безобразным. Должно быть, у них были грандиозные планы, потому что они воплотили свою идею гениально. Руки царя Итаки были слишком длинными, запястья угловатыми, а ноги кривыми, как у фессалийского наездника. Даже зубы были неровными. И Пенелопа однажды, смеясь, сказала ему, что одно его ухо больше другого. Подарив ему такое непропорциональное телосложение, по крайней мере, один из богов сжалился над ним. Потому что он наделил его даром красноречия. Одиссей мог сочинить историю невероятной сложности и рассказать ее слушателям так же хорошо — если не лучше — как предсказать перемены в делах торговли. Куда бы он ни приезжал, вокруг его корабля собиралась толпа и ждала того момента, когда царь Итаки начнет свое представление. Иногда Одиссей говорил им, что устал или что они знают все его сказки.

В этих историях была определенная магия. Одиссей боялся этого, но волшебство, заключенное в его рассказах, действовало непонятным для него образом. Эти истории были чистой выдумкой, но они могли воплотиться в жизнь. После того как Одиссей рассказал, что Биас бросил копье и попал в крыло демона, преследовавшего их корабль, его помощник ходил, раздувшись от важности, как павлин. Биас стал проводить все свое свободное время, практикуясь в метании копья. Он достиг такого мастерства, что выиграл рабыню в играх, устроенных в честь похорон Электриона.

Прошлым летом, когда на «Пенелопу» напали пираты, его люди сражались как герои, желая воплотить в жизнь истории, рассказанные о них Одиссеем. Они одержали победу, собрались вокруг капитана и стали хвастаться, беспокоясь, что он забудет включить их последнее приключение в свои рассказы. Но волшебство, которое Одиссей называл «золотой ложью», лучше всего работало с Геликаоном. Счастливчик присоединился к команде Пенелопы робким юношей. Моряки встретили его как молодого героя, который прыгнул со скалы, чтобы спасти их капитана. Они любили юношу и ждали от него больших поступков. Он же в свою очередь совершал подвиги, чтобы оправдать их ожидания. Вымысел со временем стал правдой. Придуманный герой оказался настоящим. Счастливчик, талисман корабля, превратился в Геликаона — искателя приключений. Испуганный мальчик вырос в бесстрашного мужчину.

Одиссей лег на песок, глядя на звезды. Подарки, которые он получал за свои истории, приносили большую прибыль, чем торговля в Зеленом море. В прошлом году в Львином зале дворца Агамемнона он поведал о таинственном острове, которым правила царица-волшебница, превращающая мужчин в свиней. Он рассказывал историю весь вечер, и ни один из слушателей не покинул зал. Затем Агамемнон подарил ему две золотые чаши, украшенные изумрудами и рубинами. Той же ночью Агамемнон приговорил к смерти пьяного микенца знатного рода, который осмелился возражать ему. «Любопытно, — подумал тогда Одиссей, — что человеку, который весь вечер говорил одну ложь, заплатили золотом и драгоценными камнями, а другой, который говорил правду, получил кинжал между глаз».

После представления ему всегда было трудно уснуть, несмотря на слабость, которая наваливалась на него, как медведь. Одиссей перевернулся на бок и сел. В конце концов, царь Итаки подошел к воде и, присев на корточки, стал рисовать женское лицо на мокром песке. Как всегда он пытался передать красоту своей жены Пенелопы, и, как обычно, у него ничего не получилось. Рукояткой кинжала Одиссей попытался нарисовать длинный прямой нос и пухлые губы, затем кончиком лезвия изобразить волосы. Внезапно длинный черный червь прополз по его рисунку. Одиссей отскочил назад. Червь прополз по лицу, нарисованному на песке, затем зарылся еще глубже. Царь Итаки засмеялся над собой за то, что испугался безобидного морского червя.

Затем в его голове начала складывать история. Женщина со змеями вместо волос, которая живет на таинственном острове, окутанном туманом. «Пенелопа» причалит к острову в поисках свежей воды. Один из членов команды потеряется. Другие отправятся его искать. Они найдут только его кости… «Нет! Я говорил это слишком часто, — подумал Одиссей. Они найдут… Моряк превратился в статую. Он посмотрел в лицо змееволосой женщины, и его тело превратилось в камень». Одиссей улыбнулся. Царь Итаки взглянул на крутую горную тропу и прошептал: «Удачи, мальчик!»

Когда начался бой, Андромаха быстро отвернулась и пошла мимо оставленных без присмотра повозок. Обернувшись один раз украдкой, она увидела, что один из сражающихся мужчин погиб, а другой стоит над ним с кровавым кинжалом в руках. Это произвело на нее впечатление, хотя и не такое сильное, как если бы она не видела мертвых раньше. У ее отца была привычка убивать преступников собственноручно, притащив их на царский двор и поставив перед собой на колени. Ээтион использовал различное оружие. Отец хвастался, что может снести человеку голову одним ударом. Но он никогда не делал этого в присутствии Андромахи. Обычно ему требовались два лука. Ребенком она удивлялась, почему жертвы никогда не сопротивлялись, когда их вытаскивали вперед. Некоторые умоляли, другие плакали, но девушка не могла вспомнить никого, кто попытался бы сбежать.

По крайней мере, сегодня она стала свидетелем боя. Один человек попытался совершить убийство и умер. Андромаху охватила дрожь. Мужчина с длинными черными волосами сначала показался ей поэтом или певцом, но никак не воином. Девушка представила себе его глаза. Они были ярко-голубого цвета, очень красивые. Пока он не показал, что может быть таким же диким, как микенские пираты. Незнакомец не попытался обезвредить противника, просто лишил его жизни. Но эти глаза… «Подумай о чем-то другом, глупая девчонка» — мысленно сказала она себе.

Андромаха бродила между повозками. Грязная собака зарычала на нее. Девушка щелкнула пальцами, и та отбежала на несколько шагов и обернулась, злобно оскалившись. Андромаха свернула направо и спустилась по камням к морю. Сняв сандалии, девушка опустила ноги в воду и посмотрела на темное море. Ей стало одиноко, захотелось забраться на корабль и попросить капитана: «Отвези меня на Теру. Забери домой». Если бы она сбежала от другого человека, а не от Гектора, ее встретили бы в храме с распростертыми объятиями. Жрицы аплодировали бы ее смелости и шутили над глупостью мужчин. Но Гектор был сыном Гекубы, царицы Трои, самой влиятельной благодетельницы Храма Минотавра. Не существует таких обстоятельств, при которых община решилась бы обидеть ее. Нет, они не обрадуются, увидев Андромаху, а посадят ее на следующий корабль до восточного материка, может даже под стражей. Тогда она подумала о Каллиопе, вспомнив не сцену их прощания, а пир в честь Деметры прошлой осенью. Она танцевала под звездами, ее обнаженное тело сверкало в пламени огня. Высокая, сильная и бесстрашная. Каллиопа не позволила бы отправить Андромаху к нелюбимому мужу.

Это было еще одной причиной, почему Андромаха не могла вернуться назад. Каллиопе нравилось там больше остальных женщин Теры. При всем ее презрении к мужчинам остров был единственным местом в мире, где она могла бы жить спокойно, где мог бы звенеть ее смех, а душа свободно парить. Возвращение Андромахи, беспорядки, вызванные этим, могли привести к изгнанию Каллиопы с Теры.

Холодный ветер подул со стороны моря, и Андромаха закуталась в плащ. Время шло. Девушка знала, что должна вернуться во дворец Кайгона, но ей не хотелось расставаться со свободой, которую она чувствовала в этой бухте.

— Ты не здешняя, — внезапно произнес мужской голос.

Она оглянулась, собираясь резко ответить незнакомцу. Но девушка увидела, что это был рассказчик историй. В лунном свете его некрасивая внешность казалась почти мистической. Андромаха с легкостью могла бы представить, что у него из головы растут рога Дионисия.

— Откуда же я? — спросила девушка.

— Конечно, из одной из моих историй. Мой друг был прав. Ты похожа на богиню. Ты не богиня, да? — Он сел на ближайший камень. Светила полная луна, и Андромаха увидела его лицо: несмотря на свою непривлекательность, оно было полно мальчишеского очарования. — Я Одиссей, — представился незнакомец. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Да, я — богиня, — подтвердила она. — Разрешаю тебе предположить, какая именно.

— Охотница Артемида.

— Не Афродита? Как печально.

— Я не очень хорошо знаю, как богини выглядят на самом деле, — заметил он, — но думаю, что у богини любви грудь пышнее. А ее глаза хитрые и манящие. Нет, я думаю, тебе больше подходит Артемида. Скажи мне, что ты умеешь стрелять из лука.

Андромаха засмеялась.

— Я умею стрелять из лука.

— Я знал это! Из хрупкого египетского лука или настоящего фригийского из рога, дерева и кожи?

Андромаха улыбнулась.

— На Тере у нас были и те, и другие, и да — я предпочитала фригийские.

— У меня есть лук, который никто еще не смог натянуть, — сообщил он ей. — Мне смешно, когда сильные мужчины краснеют от натуги, пытаясь сделать это. Сильное оружие. Я однажды выпустил стрелу в луну. Она была прикреплена к канату, и я с ее помощью оттащил корабль от берега.

— Это был очень длинный канат, — усмехнулась Андромаха.

Одиссей засмеялся.

— Ты мне нравишься, девушка. Откуда ты на самом деле и что здесь делаешь, гуляя среди моряков и шлюх?

— Откуда ты знаешь, что я не шлюха?

— Если бы ты была шлюхой, то вряд ли была бы здесь, потому что на этом берегу нет мужчин, которые могли бы позволить себе купить тебя. Ну, может быть, только Геликаон. Так, кто ты?

— Как ты бы описал шлюху? — спросила она.

— О, это игра. Я люблю играть в игры. Очень хорошо… кто такая шлюха? Женщина, которой дан талант делать суровых мужчин мягкими; жрица Афродиты, радость моряков, которые скучают по женам и дому.

— Это не игра, — резко возразила Андромаха. — Шлюха — это женщина, которая предлагает свое тело нелюбимому мужчине за деньги, безделушки и подарки. Разве не так?

— Предпочитаю мою точку зрения, я склонен к романтике. Но оба описания верны, — согласился Одиссей.

— Тогда я — шлюха, потому что мое тело предлагают мужчине, которого я не люблю, за богатство и безопасность, — сказала девушка.

— О, — воскликнул Одиссей. — Тебе следовало спросить, какова разница между шлюхой и дочерью царя. Я бы ответил: цена. Кто счастливчик?

Андромаха посмотрела на некрасивое лицо Одиссея и решила рассказать ему все. Ей было приятно общество этого человека, и она чувствовала себя с ним легко.

— Гектор из Трои, — призналась она наконец и увидела, как расширились его глаза.

— Могло быть и хуже. Гектор — хороший человек.

— Это значит, что он пьет вино, пока не упадет от бессилия, рыгает за столом и рвется в бой, чтобы прославить себя. Пусть боги хранят нас от хороших мужчин. Ты женат, Одиссей?

— Да. Я — самый счастливый человек в Зеленом море, благодаря моей жене Пенелопе. И она меня любит. — Он усмехнулся. — Когда бы я это ни говорил, я всякий раз удивляюсь. Я нахожу это непостижимым.

— Тогда ты, как говоришь, счастливый. Но я считаю, что только моряки женятся по любви. Это делает их богаче царей.

— Ну, полагаю, это так. Мне следует признаться, что я царь.

— Который целится из лука в луну? — улыбнулась Андромаха.

— Я знаю, что не похож на царя, но это правда. Мой царство — это остров Итака, а Пенелопа — моя царица. И прежде, чем ты спросишь, этот брак был заключен не по любви. Его устроил мой отец. Мы познакомились только на свадьбе.

— И ты, я полагаю, влюбился, как только вы встретились взглядом?

— Нет. Я думал, она меня презирает из-за моей внешности. Не трудно понять почему. Первые несколько месяцев были… можно сказать, очень тяжелыми. Затем я подхватил лихорадку. Чуть не умер. Пенелопа ухаживала за мной. Сказала, что я разговаривал в бреду. Она никогда не рассказывала меня, что я говорил, но после это все изменилось. Мы начали вместе смеяться, затем долго гуляли среди скал. Однажды… — он пожал плечами. — Однажды мы просто поняли, что любим друг друга.

Андромаха по-новому посмотрела на этого некрасивого человека. За его сказочными историями, манерой вести себя скрывалась трогательная честность и очарование.

— Ты видела, как напали на Геликаона? — спросил Одиссей внезапно.

Секунду она не понимала, о чем он спрашивает, но затем вспомнила об убийце с ножом.

— Драку, да. Геликаон — это мужчина с длинными черными волосами?

— Он — близкий друг Гектора. Он мог бы тебе рассказать о нем больше, чем я.

— Почему эти люди хотели его смерти?

Одиссей пожал плечами.

— Слишком приятная ночь, чтобы проводить ее в скучных рассказах о торговцах, пиратах и старых недругах. Спроси меня о чем-нибудь другом.

— Это Геликаон — тот друг, который сказал, что я похожа на богиню?

— Да. Никогда не видел его таким влюбленным. Познакомившись с тобой, я теперь могу его понять.

Она наклонилась к нему.

— Давай оставим игры, Одиссей. Я знаю, кто я. Высокая простушка, самка для троянского царевича. Мне не нужна фальшивая лесть.

— А я и не пытаюсь тебе льстить. Ты не хорошенькая, это правда. Но я согласен с Геликаоном. Ты прекрасна.

— Он так сказал?

— Да, сказал, что ты — богиня. Я просто добавил немного краски, чтобы оживить рисунок.

Девушка заметила, что Одиссей смотрит на тропу среди скал.

— Я тебе наскучила, царь Итаки?

Он засмеялся и показался смущенным.

— Нет, вовсе нет. Просто… я жду возвращения Геликаона.

— Думаешь, будет еще одно покушение на его жизнь?

— О, почти наверняка. Одиссей глубоко вздохнул, а затем расслабился. Проследив за его взглядом, Андромаха увидела группу мужчин, несущих тело вниз по тропе.

— Им не удалось, — радостно воскликнул он.

— Это твой сын… или твой любовник? — спросила девушка.

— Мой сын умер, — ответил Одиссей. — И Геликаон не мой любовник. Это никогда не было мне по вкусу. Когда я был молод, это меня беспокоило. Я чувствовал, что упускаю что-то важное, что доставляет удовольствие мои друзьям. Нет, я считаю Геликаона почти сыном. Или, может быть, молодой версией человека, каким я хотел бы быть сам. Если это имеет смысл.

— Тебе бы хотелось быть красивым?

— Именно! Как молодой бог!

— А ты бы все равно любил Пенелопу?

Он вздохнул.

— Ты — проницательная женщина. Ты назовешь мне свое имя?

— Андромаха из Фив.

— О! Я знаю твоего отца, Ээтиона. Не могу сказать, что он мне очень нравится.

Андромаха засмеялась.

— Никто не любит моего отца. Он ценит в жизни только то, что можно продать за серебро.

— Ты еще встретишь много таких людей. Твой новый отец, царь Приам, похож на него. Ты не находишь странным, что у таких людей прекрасные дети? Гектор щедрый и храбрый. Юный Парис мягкий и прилежный. Даже у странной маленькой Кассандры нет подлости в душе. У твоего отца родилась ты, Андромаха, и я вижу в тебе великую душу.

— Возможно, ты путаешь ум с величием души, Одиссей.

— Нет, девушка, я не ошибаюсь относительно людей. У меня есть два дара, которые мне хорошо служат. Я могу сочинять истории и читать в сердцах мужчин и женщин. Ты похожа на мою Пенелопу. Ты, как сама говоришь, умная, добрая, открытая и честная. Ты знаешь, что такое храбрость и чувство долга. Мой отец однажды сказал, что мужчине повезет, если он найдет женщину, ради которой стоит плыть во время бури. Ты — такая женщина. Гектору очень повезло.

— Меня не волнует, повезло ему или нет, — сказала она. — Как насчет меня?

— Давай выясним это, — предложил Одиссей, поднимаясь на ноги.

— И как мы это выясним?

— Мы поищем Эклида. Это лучший предсказатель в Ликии. Ну… когда он трезв и не в дурмане. Многие предсказатели приходят из пустыни. Он прочитает твою судьбу.

— Да, и скажет мне, что у меня будет девять детей, я буду богатой, счастливой и проживу долгую жизнь.

— Ты боишься предсказателей, Андромаха из Фив?

— Я ничего не боюсь, Одиссей с Итаки.

— Тогда пойдем со мной.

Он протянул руку, и девушка позволила мужчине помочь ей встать. Вместе они прошли мимо повозок, вдоль пляжа, миновали парочки, занятые любовью, пьяных моряков, костры, вокруг которых сидели мужчины и пели песни. Наконец, они остановились у маленькой палатки под самыми скалами. У палатки выстроилась длинная очередь. Одиссей предложил немного подождать и чем-нибудь перекусить. Андромахе не хотелось возвращаться во дворец, и она согласилась. Тогда они направились к повозкам с едой. Одиссей положил громадный кусок мяса и хлеб в деревянную плошку, Андромаха взяла маленький кусочек пирога с фруктами, вымоченными в меде. Вместе они вернулись к морю и сели рядом.

За едой Андромаха рассказала о Тере, Храме Минотавра, но не обмолвилась ни о Каллиопе, ни о других своих друзьях. Вместо этого она объяснила ему ритуалы, которые должны были успокоить спящего бога. Одиссей был таким же хорошим слушателем, как и рассказчиком, задавал ей вопросы, которые говорили о его заинтересованности.

— Я был на Тере однажды, — сказал он, — задолго до того как решили, что только женщины могут усмирить Минотавра.

Странное место. Под землей все громыхает, а из щелей в скалах, шипя, вытекает разъедающая все на своем пути река. Я с радостью вернулся на «Пенелопу». Скажи мне, ты веришь в Минотавра?

— Странный вопрос от человека, который видел так много чудовищ и демонов.

— В этом и заключается мое преимущество, девушка. Я не видел ни одного. Но во время моего путешествия я видел горячие источники и бассейны с лавой. Ни один человек никогда не хвастался, что видел минотавра. Ты когда-либо видел его?

— Никто не видел его, — ответила Андромаха, — но можно услышать, как он дрожит и воет из-под земли, толкается, пытается сбежать. Старшие жрицы клянутся, что много лет назад остров был меньше, свирепое животное поднимает его из моря.

— Так, ты, действительно, веришь в это?

— По правде, я не знаю. Но что-то производит этот шум и заставляет землю дрожать.

— И чем ты его усмиряешь?

— Песнями, чтобы успокоить его тревожное сердце, вином, молитвами великим богам, чтобы они смирили его гнев. Говорят, что жители Крита в старые времена приносили в жертву девственниц, заставляя их спускаться в глубокие расщелины в скалах, в его логовище. Но это не помогло, потому что Минотавру почти удалось вырваться наружу много лет назад.

— Мой дед рассказывал мне об этом, — сказал Одиссей. — Как солнце скрылось на много дней. Как камни и пепел падали с неба, засыпав большую часть восточных островов. У старых моряков есть легенда, что, когда море поднялось до неба, грохот был такой, словно это гремела целая армия громов. Хотелось бы посмотреть. Великая история. Ты знала, что твоя новая мать провела три года на Тере, и часть ее приданного пошла на постройку Храма Минотавра?

— Да. Там говорят о Гекубе с большим почтением.

— Сильная женщина. Умная, как ты. Красивая, как зимнее утро, и страшная, как буря. Думаю, ты на нее похожа.

— Ты говоришь так, словно немного ее боишься, царь Итаки, — заметила Андромаха с улыбкой.

Он наклонился и заговорщически ей усмехнулся.

— Она всегда пугала меня. Не знаю почему. Я думаю, что ее боится даже Приам.

Небо начало светлеть. Ночь почти закончилась, и Андромахе с трудом верилось, что она провела несколько часов в компании незнакомца. Она зевнула и потерла свои уставшие глаза.

— Я думаю, ты немного устала ждать, — сказал некрасивый мужчина, поднявшись и вернувшись к поредевшей очереди. Он обратился к людям, стоящим у палатки: «Парни, со мной прекрасная женщина, которой нужно узнать свою судьбу. Кто-нибудь возражает, если мы войдем сейчас?

Андромаха увидела, что мужчины повернулись посмотреть на нее. Затем Одиссей опустил руку в мешок, висящий у него с боку на поясе, вытащил медные монеты и положил в их протянутые ладони. Вскоре из палатки вышел человек. Он не выглядел особенно счастливым. Одиссей поманил Андромаху и вошел первым, приподнимая навес. Андромаха последовала за ним. Внутри палатки на старом одеяле сидел пожилой мужчина. Горели две лампы, воздух был душным и спертым. Девушка села и посмотрела на предсказателя. Его правый глаз был бледно-молочного цвета, похожего на опал, а левый таким темным, что, казалось, у него не было зрачка. Лицо гадателя было странно вытянутым и худым, словно его несколько раз ударили по голове.

— И кого ты привел мне на этот раз, Одиссей? — спросил он низким и глубоким голосом.

— Молодую женщину, которая хочет знать свою судьбу.

— Я устал. — Эклид глубоко вздохнул. — Приближается рассвет, у меня нет времени, чтобы считать детей и предсказывать скучную судьбу девушкам.

— Тогда сделай это для старого друга», — попросил Одиссей, снова открывая свой кошелек и на этот раз доставая блестящую серебряную монету.

— У меня нет друзей, — пробормотал Эклид. Его взгляд остановился на Андромахе. — Ну, дай мне свою ладонь, и посмотрим, что там, — сказал он.

Андромаха наклонилась, положив свои тонкие пальцы в его сальную ладонь. Его рука была горячей, она вздрогнула, когда пальцы предсказателя коснулись ее кожи. Он закрыл глаза и сидел, молча и прерывисто дыша. Затем Эклид подпрыгнул, из его горла вырвался низкий стон. Его лицо исказилось, предсказатель вырвал свою руку и открыл глаза.

— Ну? — спросил Одиссей, когда молчание затянулось.

— Иногда лучше не знать будущее, — прошептал Эклид.

— Давай, давай, Эклид! Это на тебя не похоже, — в голосе Одиссея прозвучал гнев.

— Очень хорошо. У тебя будет только один ребенок. Мальчик, — Эклид вздохнул. — Сам я рассказывать не буду. Но спрашивайте меня, что хотите.

— Я познаю любовь? — спросила Андромаха скучающим голосом.

— Будет три любви. Одна, как Зеленое море, огромная и бурная, другая, как Дуб, сильная и надежная, третья, как Луна, вечная и яркая.

— Мне нравится бурная, — заметила она с сарказмом. — Кого мне следует искать?

— Человека с одной сандалией.

— А дуб?

Он слабо улыбнулся.

— Он поднимется из грязи, его тело будет облеплено свиными помоями.

— Я буду ждать этого с огромным нетерпением. А Луна?

— Он придет к тебе с кровью и болью.

— Какая чепуха, — огрызнулась девушка. — Забери назад свое серебро, Одиссей.

— Я говорю только правду, жрица Теры, — сказал Эклид. — Я был доволен сегодня, но твой визит означает, что этого больше никогда не будет. Через тебя я увидел падение миров, смерть героев, я наблюдал, как океан коснулся огненного неба. Теперь оставь меня!

Андромаха вышла навстречу ночи. Коренастая фигура Одиссея последовала за ней.

— Обычно он более занимательный, чем сегодня, — сказал он.

Впереди она увидела одного из часовых Толстого царя, шагающего по песку с деревянной дубинкой на плече, его конусообразный бронзовый шлем сверкал в лунном свете. Внезапно стражник споткнулся, когда одна из тесемок на его сандалии порвалась. Со злостью он отшвырнул ее прочь и пошел дальше.

— Какая жалость, — сухо заметила Андромаха. — Вот она, самая сильная любовь моей жизни, и мы никогда не встретимся. — Она театрально вздохнула. — Ты думаешь, мне следует его позвать? — Она повернулась к Одиссею. — Спасибо тебе за компанию, царь Итаки. Я провела прекрасную звездную ночь в твоем обществе. Но теперь я должна вернуться во дворец.

— Я буду счастлив проводить тебя туда, — предложил он.

— Нет, не будешь. Оставь свои фантазии для зрителей, Одиссей. Давай заключим договор — ты и я. Всегда говорить правду.

— Это будет трудно. Правда всегда такая скучная. — Он усмехнулся и развел руки. — Но я не могу отказать богине, поэтому я согласен.

— Ты хочешь проводить меня во дворец?

— Нет, девушка, я устал как собака и просто хочу завернуться в одеяло у костра.

— Это честно, друзья всегда должны говорить правду. Доброй ночи, слагающий рассказы, — сказав это, она посмотрела на далекую крепость и направилась к горной тропе с тяжелым сердцем.

X Человек с одной сандалией

Медленно поднимаясь по горной тропе к крепости, Геликаон не мог перестать думать о высокой женщине, которую видел во время представления Одиссея. Как она стояла — грациозная и в тоже время уверенно надменная; как он встретился взглядом с ее дерзкими глазами. На ее лице, когда она смотрела на убийцу, не было страха. Глаза девушки сузились, а выражение лица оставалось суровым. Сердце Геликаона забилось быстрей, когда он вспомнил ее лицо. Рядом с ним молча тащился Зидантос с утыканной гвоздями дубинкой на плече. Аргуриос и Глаукос шли немного позади.

Ночная прогулка, несмотря на свет многочисленных факелов, была опасной, потому что в скалистой стене было много расщелин. Слева находился отвесный склон, тропинка была каменистой и в рытвинах. Геликаон посмотрел вниз на бухту, его сердце наполнилось гордостью при виде красивого корпуса «Ксантоса». Отсюда он мог видеть маленькую фигуру Одиссея внизу. Счастливчик видел, как его учитель подошел к краю воды и что-то чертил на песке. Геликаон знал, что он делает. Он часто видел это за два года, проведенные на «Пенелопе». Одиссей рисовал на песке лицо своей жены. Геликаон услышал, как позади него Глаукос выругался, споткнувшись о камень.

Микенские воины удивились приглашению Геликаона встретиться с царем. Они не ожидали от него такой любезности, и Аргуриос чуть даже не поблагодарил его. Геликаон улыбнулся, вспомнив этот момент. «Язык микенца почернеет, — подумал он, — если он скажет что-нибудь приятное». Аргуриос приблизился к Геликаону, искусно вылитые бронзовые диски на его доспехах сверкали в лунном свете.

— Царь твой друг? — спросил он.

— Все благоразумные люди — мои друзья, Аргуриос.

Выражение лица Аргуриоса стало жестким.

— Не дразни меня. Это не очень разумно с твоей стороны.

— Зачем мне тебя дразнить? — удивился Геликаон. — Все благоразумные люди — мои друзья, потому что я не ищу врагов. Я — торговец, а не грабитель.

Аргуриос внимательно посмотрел на него.

— Ты — человек, который заслужил ненависть всего микенского народа. Ты должен понимать, что, когда им сообщат о твоей смерти, они очень обрадуются.

— Я не сомневаюсь в этом, — ответил юноша, затем остановился и повернулся к воину. — В Микенах всегда радуются, когда кто-то страдает или лишается своей собственности. Вы — люди, которые процветают благодаря убийству и несчастьям других.

Аргуриос схватился за рукоятку меча. На секунду Геликаону показалось, что он собирается бросить ему вызов. Когда микенский воин заговорил, его голос дрожал от сдерживаемого гнева.

— Закон дороги запрещает мне ответить на это оскорбление. Повтори то же самое на берегу, и я убью тебя. С этими словами Аргуриос отвернулся.

Зидантос подошел к Счастливчику.

— Какую веселую компанию ты выбрал для нас, — заметил он.

— Я не выбирал их, Вол. Одиссей предложил, чтобы мы взяли их с собой.

— Зачем?

— Возможно, потому что где-то впереди на дороге нас ждут микенские убийцы, жаждущие моей крови.

— Это замечательно, — пробормотал Зидантос. — Мы идем навстречу убийцам, поэтому Одиссей просит нас взять с собой для них подкрепление. Давай вернемся на берег. Возьмем с собой еще людей.

— Знаешь, Вол, иногда ты ведешь себя, как микенцы. Тебя не интересуют другие народы. Нет, мы не вернемся на берег. Мы пойдем дальше и посмотрим, что будет.

— Здесь не подходящее место для поединка, — заметил Зидантос. — Один неверный шаг — и человек упадет. А путь вниз очень долгий.

Геликаон ничего не ответил. Прибавив шагу, он старался держаться поближе к микенцам. Тропа поворачивала налево. На вершине холма, как хорошо было известно Счастливчику, она расширяется. Там было несколько пещер, где могли спрятаться вооруженные люди.

— Скоро? — прошептал Зидантос.

— Думаю, на вершине. Не нападай на них, Вол. Подожди и посмотри, что произойдет.

Стараясь не отставать от микенских воинов, они поднимались по ступенькам. Аргуриос добрался до вершины и внезапно остановился. Геликаон подошел к нему. Перед ними стояли шесть воинов — все были в кожаных доспехах и с короткими мечами на поясе. Они не нападали, и, казалось, стояли в замешательстве. Один из воинов посмотрел на Аргуриоса.

— Отойди в сторону, брат, потому что у нас дело не к тебе.

— Я бы с радостью это сделал, идиот! — огрызнулся Аргуриос. — Но ты знаешь закон дороги. Если ты идешь одной дорогой с другими путешественниками, то обязан встретиться с опасностью вместе с ними.

— Это микенский закон для микенских путешественников, — возразил мужчина.

— Я путешествую в компании Геликаона, — ответил Аргуриос. — Я презираю его так же, как и ты, но, если ты нападешь на него, я буду обязан по закону сражаться рядом с ним. Ты знаешь меня, на что я способен. Вы все умрете.

— У нас нет выбора, — сказал микенец. — Это дело чести.

Аргуриос вытащил меч из ножен.

— Тогда умри, человек чести, — воскликнул он.

— Подожди! — остановил его Геликаон, выходя вперед. — Я не хочу проливать здесь кровь, но если бой необходим, пусть это будет один поединок. — Он указал на воина, стоящего перед Аргуриосом. — Ты и я, микенец. Или ты можешь выбрать любого из своих товарищей.

— Я буду сражаться с тобой, подлец! — закричал воин.

Геликаон вытащил свой меч. С мечом в руках воин бросился на него. Геликаон отразил удар и толкнул плечом в грудь воина, тем самым оттеснив его назад. Микенец снова ринулся в атаку, размахивая оружием. Счастливчик снова отразил его нападение и нанес ему встречный удар. Его противник был не очень опытен в обращении с мечом и пытался это компенсировать свирепостью. Геликаон ждал подходящего момента, затем блокировал жестокий удар и схватил за руку микенца, в которой тот держал меч. Подставив ему подножку, Счастливчик сбил противника с ног. Воин упал на спину. Меч Геликаона коснулся горла противника.

— Все кончено? — спросил он.

— Да, — ответил воин с ненавистью в глазах. Геликаон отступил и повернулся к другим микенцам.

— Вы слышали его, — сказал Счастливчик, вложив меч в ножны. — Все кончено.

Какое-то движение слева заставило его резко повернуться. Воин, которого он оставил лежать на спине, вскочил на ноги и бросился на него с мечом в руках. У Геликаона не было времени доставать свое оружие. Тогда Аргуриос прыгнул между ними, его меч разрезал горло микенца. Воин упал на спину с гортанным криком, кровь фонтаном брызнула из его открытой вены. Когда тело умирающего забилось в агонии, Геликаон повернулся к оставшимся пяти воинам.

— Возвращайтесь на корабль, — приказал он им. — Здесь вас ждет только смерть, нет никакой надежды на победу.

Воины стояли неподвижно, и Геликаон увидел, что они готовятся к атаке. Тогда заговорил Аргуриос:

— Вложите мечи в ножны! Тяжелый груз ляжет на мое сердце, если мне придется убить еще одного микенца. И унесите это вероломное создание с собой, — сказал он, показывая на труп.

Геликаон заметил, что убийцы успокоились. Они вложили свои мечи, вышли вперед и, подняв труп, направились вниз по ступенькам. Аргуриос, смирив свой гнев, налетел на Ге-ликаона.

— Ты знал, что они будут здесь? Поэтому ты пригласил меня, троянец?

— Во-первых, Аргуриос, я — дарданец. Ты как посол на восточное побережье Зеленого моря должен понимать, что не все, кто живет в этих землях, троянцы. Здесь есть мэонийцы, ликийцы, карийцы, фракийцы. И много других народов. Во-вторых, разве я бы отправился этой дорогой с двумя микенскими воинами, если бы знал, что еще шестеро поджидают меня здесь, чтобы убить?

Аргуриос пристально посмотрел на него.

— Нет, вряд ли, — согласился он. — Микенец взглянул в глаза Геликаона. — Тебе дважды повезло сегодня. Такая удача не продлится долго.

Противоречие состояло в том, что Кайгона, несмотря на его худое телосложение, называли Толстым царем. Сегодня он был одет в простую тунику, ел без аппетита, внимательно наблюдая за своими гостями. Два посла из Египта почти ничего не пробовали и тихо переговаривались. Купец из Мэонии ел за троих так, словно перед этим голодал несколько недель: он жадно забрасывал в свой огромный рот пищу, пачкая свои несколько подбородков мясной подливкой. Геликаон, дарданский царевич, молча сидел рядом с бородатым Зидантосом. Двое микенских воинов, которые пришли вместе с ними, угощались говядиной, игнорируя предложенные деликатесы: мясо в медовом соусе, перченые овечьи глаза, сушеные почки, маринованные в вине. Геликаон тоже ел немного и был погружен в свои мысли.

Царь усталым взглядом окинул других своих гостей, большинство из которых были купцами из далеких стран, принесших ему в подарок шелк, стекло или, что гораздо важнее, золото и серебро. Кайгон почесал лицо и откинулся назад на троне, от всей души желая, чтобы время прошло, как можно быстрее. К нему подошел слуга и наполнил кубок чистой водой. Царь посмотрел на слугу и кивнул в знак благодарности. Было время, когда Кайгон продал бы свою душу за возможность служить во дворце, чтобы есть хоть один раз в день и укрыться от дождя и ветра под крышей.

Пир, казавшийся ему бесконечным, наконец завершался. Слуги унесли блюда и снова наполнили вином пустые чаши. Кайгон захлопал в ладоши, подав знак для начала представления. На выложенный мозаикой пол мегарона вышли танцовщицы с Крита, изгибая свои изящные атласные тела в такт музыке. Их тела блестели от масла. Темп танца нарастал, женщины кружились и прыгали. Гости отбивали ритм музыки по столу. Кайгон закрыл глаза и мысленно перенесся в прошлое. Отец уверял его, что счастье любого крестьянина состоит в тяжелой работе и преданной службе господину. Как и большинство юношей, он верил своему отцу и трудился на маленьком участке день и ночь. Он видел, как прошла жизнь его матери, как умерли братья, трех старших сестер продали в рабство, а отца убили египтяне во время своего третьего нашествия. Именно тогда Кайгон и понял, что составляет основу настоящего успеха. Успех заключается не в том, чтобы разрабатывать землю острыми палками, а в том, чтобы сильной рукой держать меч.

Музыка стихла, и танцовщицы грациозно удалились. Их сменили акробаты и фокусники, после которых певец из Угарита рассказал волшебную историю о чудовищах и героях. Это была скучная история, и Кайгон пожалел, что не пригласил на пир Одиссея. Двое египтян встали из-за стола во время рассказа, низко поклонились Кайгону и покинули зал. Голос певца стал слабее, когда они прошли мимо него, и царь заметил, что невежливые манеры гостей его смутили. Подняв руку, царь приказал рассказчику продолжать, но его собственные мысли были прикованы к удалившимся гостям.

Египтяне были странной парой. Они преподнесли ему браслет из слоновой кости, украшенный золотом, и кинжал, инкрустированный драгоценными камнями. И, хотя они обсуждали торговые сделки и покупку специй, эти египтяне не были купцами. Кайгон надеялся узнать истинную причину их визита и спрятал улыбку, когда старший, наконец, сказал:

— Есть одно дело, царь Кайгон, о котором мой господин поручил мне поговорить с тобой.

Купец рассказал о преступнике, который избежал правосудия в Египте, убив двоих царских стражников. Египтянин описал внешность этого человека: преступник был высоким и широкоплечим, с черной бородой.

— Он умеет только воевать, поэтому может попытаться наняться в вашу армию. Мой господин, понимая, что это может причинить вам некоторые неудобства, просил сообщить, что за его поимку обещана награда. Пять золотых слитков.

— Так ты говоришь, он большой?

— Именно так.

— Я прикажу моим капитанам искать его. У него есть имя?

— Он им не пользуется. Мы нашли капитана, который отвез человека, похожего на него, на Кипр. Этот человек назвал себя Гершом.

— Тогда, вероятно, вам следует искать его на Кипре.

— Что мы и делаем, как и в любой другой стране.

Рассказчик закончил свою историю, раздались вежливые возгласы. Он поклонился слушателям и, покраснев, покинул зал. Кайгон встал с трона, поблагодарив гостей за оказанную ему честь, после чего сделал знак Геликаону и микенцам следовать за ним и направился в свои покои. Там он вышел на высокий балкон и посмотрел на темное море. Ночной ветер был прохладным и свежим.

— Ты выглядишь немного усталым, — заметил Геликаон. Кайгон повернулся, чтобы поприветствовать его.

— Битвы менее утомительны, чем пиры, — ответил он и посмотрел на двух микенцев за спиной Счастливчика. Первый был худым, закаленным в боях воином с тяжелым взглядом. Его спутник был моложе, и в его глазах можно было заметить слабость. Он слышал, как Геликаон представил их, но не предложил им сесть. Комната была большой, здесь стояло несколько кушеток, ночной ветер через два открытых балкона колебал тусклый свет от ламп, висящих на стенах.

— Я слышал о тебе, Аргуриос, — сказал царь, наконец, когда его гости расселись. — Ты отстоял мост во время войны с мирмидонцами. В тот день от твоей руки пало семнадцать человек.

Он с удовольствием заметил удивление на лице воина.

— Я не думал, что слухи об этом распространились так далеко, — изумился Аргуриос. — Их было только девять. Другие были просто ранены и скрылись с поля боя.

— В историях о героях много преувеличивают, — вздохнул Кайгон. — Ты, насколько я понимаю, близкий друг царя Агамемнона.

— Меня удостоили чести быть соратником.

— Ты — второй соратник, удостоивший посещения мой берег. Коланос тоже здесь. Вы — друзья?

— Дружба, по большей части, крепнет на поле битвы. Я никогда не сражался рядом с ним, — ответил Аргуриос.

— Мне говорили, что его считают первым из соратников Агамемнона и что царь очень доверяет ему.

— Всем соратникам оказано большое доверие, — возразил микенец. — Они получили свое место благодаря верности царю и службе на благо родины.

Кайгон кивнул.

— Я понимаю, — сказал он. Тебе он не нравится, воин, — подумал царь. Это ревность или еще что-то? Кайгон сел на кушетку и предложил гостям последовать его примеру. Аргуриос и Геликаон сели спиной к стенам, а Галукос расположился спиной к двери.

— Двое из команды Коланоса погибли сегодня — один на берегу и один по дороге в мой дворец, — сообщил царь.

Аргуриос сохранил молчание. Кайгон перевел свой взгляд на Геликаона.

— Я объявил выговор капитану стражи. Он направил недостаточное количество людей на берег. Я хочу попросить тебя об одной маленькой услуге, Геликаон, друг мой. Невеста Гектора ждет здесь почти десять дней. Я бы очень хотел посадить ее на корабль, направляющийся в Трою.

Счастливчик выглядел удивленным.

— Я думал, она уже там.

— Ну, она здесь, — возразил Кайгон, — и мне жалко Гектора. То время, что она провела со мной, показалось мне вечностью. Боги наделили ее языком, которым можно разрезать камень. Я поражен тем, что Приам подыскал для своего сына такую фурию. Нужно быть или пьяным или в дурмане, чтобы одолеть эту кобылу. Ты можешь избавить меня от нее?

— Конечно, мой друг. Хотя я слышал, что девушка очаровательна и скромна.

— Палеста, может, такой и была. Но она умерла. Теперь Гектору предложили сестру, Андромаху. Слова «очаровательная» и «скромная» к ней не подходят, — царь захихикал. — Она была жрицей на Тере. Я слышал об этих женщинах. Они не любят мужчин, это уж точно.

— Мы все слышали об этих женщинах, — резко заметил Глаукос. — Если это правда, их нужно запечатывать живыми в бочки и бросить в море.

Кайгон скрыл свое удивление при проявлении такой жестокости.

— Интересная мысль, — сказал он, подумав. — Скажи мне, нужно ли так же наказывать мужчин, которые ищут утехи с другими мужчинами?

— Я не говорю о мужчинах, — возразил Глаукос. — Предназначение женщины — получать сексуальное удовольствие от мужа и никого больше.

Кайгон пожал плечами и ничего не ответил. Этот человек был идиотом. Он повернулся к Счастливчику.

— У тебя превосходный меч.

Геликаон вытащил меч и предложил его Кайгону. Рукоятка меча была простой, без всяких украшений, но лезвие было сделано изумительно, пропорции соблюдены идеально. Приподняв его, царь отступил назад, затем дважды рассек им воздух.

— Превосходно. Один из лучших, которых я держал в руке, — похвалил Кайгон оружие. Он проверил острие, затем осмотрел бронзовое лезвие в свете лампы. Опытный взгляд воина оценил редкий блеск. О бронзовых мечах ходила опасная слава. Если сделать их слишком мягкими, они будут гнуться во время боя. А если они будут слишком твердыми, то разобьются вдребезги при ударе. Но этот меч, казалось, был другим.

— Сделано мастером, — сказал он. — Я никогда не видел похожего оружия прежде.

Как и предполагал Кайгон, Геликаон был слишком умен, чтобы не понять, чего от него ждут.

— Я рад, что он тебе понравился, мой друг, потому что я принес этот меч в качестве дара, — спокойно ответил Счастливчик. Сняв ножны с пояса, он протянул их царю.

Кайгон захохотал.

— Ты знаешь путь к сердцу старого вояки. Вот! — он обратился к Аруриосу. — Такой воин, как ты, оценит это оружие. — Замахнувшись, царь подбросил меч в воздух. Аргуриос ловко поймал его, и Кайгон заметил радостный огонь в глазах воина, когда он осматривал лезвие.

— Оно превосходно, — в голосе Аргуриоса слышалось благоговение.

— Кто знает, — Кайгон забрал меч, — может, скоро я им воспользуюсь. Но теперь я хочу отдохнуть.

Мужчины поклонились и направились к двери.

— О! — воскликнул царь. — Задержись, Геликаон.

Аргуриос и Глаукос покинули комнату. Счастливчик остановился в дверном проеме. Кайгон показал знаком, чтобы он закрыл дверь и вернулся.

— Садись, и давай поговорим.

— Я думал, ты устал, мой друг.

— Компания микенцев всегда меня утомляет. — Подняв кувшин с водой, царь наполнил чашу. — Это очень неприятный народ. У них сердца львов и ум как у змеи. Вот почему я хотел с тобой поговорить наедине. Хотя Аргуриос кажется мне лучше, чем большинство представителей его народа. — Кайгон внимательно посмотрел на гостя. Лицо Геликаона было бледным, а вокруг глаз залегли тени. — Ты заболел, мой друг?

— Нет. Немного болит голова, но уже проходит.

Кайгон снова наполнил чашу водой и протянул ее Геликаону.

— Обычно, когда причаливают корабли у меня в распоряжении вдвое больше людей. Однако хетты потребовали назад пятьсот воинов четыре дня назад, и мои отряды поредели.

— Пять сотен? Они боятся нападения египтян?

— Это уже случилось. Египетская армия движется по Палестине. Гектор с тысячью троянских всадников присоединились к хеттам, чтобы отразить их удар. Толстый мэонс-кий купец видел, как они прошли три дня назад. Впереди у нас интересное время. Думаю, грядут большие перемены. Слишком много царей. Слишком много вооруженных людей без дела. Империя хеттов на пороге гибели. Кто-то должен ее заменить.

— Не египтяне, — заметил Геликаон. — Они превосходно оснащены для военных действий в пустыне, но их войска слишком легко вооружены для сражений в северном климате. И Гектора невозможно победить. Троянский конь непобедим на поле боя.

— Что насчет микенцев?

Геликаон, казалось, удивился.

— Империя микенцев находится на западе. У них нет кораблей и людей для покорения востока.

— Агамемнон — человек новых взглядов. Однако на этот раз меня волнует не это. Самая насущная проблема — море. Торговый сезон почти окончен, но мне интересно, будут ли египтяне пытаться высадить свои силы на моем побережье. Это был бы превосходный отвлекающий маневр. Чтобы противостоять этой угрозе, я мог бы нанять… скажем… десять кораблей до весны.

Кайгон улыбнулся про себя, увидев, что выражение лица Счастливчика изменилось — его глаза сузились, пока он прикидывал в уме цену. Ему не хотелось терять дружбу могущественного царя, но и противостоять египтянам он тоже не желал. Как торговцу ему нужен был доступ в египетские порты, чтобы продавать оливковое масло, отделанные медью чаши и микенские кувшины. Там он покупает египетские товары такие, как золото, соль, алебастр и папирус. Кайгон отклонился назад. Он знал, о чем сейчас думает Геликаон. Это вторжение со всеми сопровождающими неудобствами было крайне нежелательно, в то время как поставка кораблей и людей Кайгону принесет прибыль суровыми зимними месяцами, когда торговли на Зеленом море будет мало.

— Десяти кораблей не хватит, чтобы противостоять нападению, — внезапно сказал Геликаон.

— Я уже нанял несколько. Вот почему здесь Коланос. Его три корабля входят в мой флот. Другие капитаны приплывут сюда на зиму.

— Я продам тебе десять кораблей, — согласился Счастливчик. — Можешь командовать ими, как хочешь. Я выкуплю их весной по той же цене, если они будут целы. Парус — твоя забота. Черная лошадь Дардании не будет приниматься участие в войне ни на чьей стороне.

— А команда?

— Это будут наемники, как микенцы. Ты заплатишь им. Сто медных монет каждому.

— Что если они не будут воевать? Пятьдесят монет каждому.

— Десять кораблей, десять команд и сто монет каждому человеку. Давай, ну же, мой друг, ты знаешь, что это справедливо. Ты просто не можешь дольше торговаться.

— Справедливо? Почему ты просто не снимешь с меня одежду и не заберешь мою обувь?

— Я подарил тебе эти сандалии прошлой весной.

Кайгон засмеялся.

— Так и есть. Это слишком хорошие сандалии. Хорошо, Геликаон, я согласен на семьдесят монет каждому наемнику. Но только потому, что ты мне нравишься.

— Сколько ты платишь микенцам?

— Шестьдесят.

Геликаон замолчал на некоторое время, его лицо превратилось в непроницаемую маску, на котором невозможно было разглядеть живые эмоции. Кайгон выругался про себя. Он сказал, не подумав. Цена была настоящей, но слишком низкой и вызвала у Счастливчика подозрения. Но ему показалось, что Геликаон успокоился.

— Друзья не должны ссориться из-за денег, — сказал он. — Семьдесят монет. Я пришлю корабли из Трои.

— Чудесно! Теперь я, на самом деле, пойду спать, — сказал царь. — Пусть в твоем путешествии тебе сопутствует чистое небо и попутный ветер.

Говоря это, Кайгон понял, что действительно желает Счастливчику этого. Ему всегда нравился Геликаон. Какая досада, что он должен умереть сегодня ночью.

XI Блеск мечей в лунном свете

Покинув покои Кайгона, Геликаон прошел через мегарон, где слуги уже убрали остатки еды. Он поискал глазами Зидантоса, затем подозвал слугу.

— Ты видел моего спутника, большого человека с раздвоенной бородой?

— Нет, господин.

Он расспросил и других слуг. Наконец, сутулый старик с водянистыми глазами ответил, что видел, как тот разговаривал с капитаном Галеосом, затем он ушел. В ответ Счастливчик поинтересовался, где искать этого капитана. Следуя указаниям слуги, Геликаон покинул мегарон и прошел на террасу. Холодный ночной ветер дул с моря, надвигался дождь. Счастливчик остановился у перил и посмотрел на берег. Огни все еще горели, но большинство моряков, которым на рассвете предстояла долгая дорога, теперь спали. Многие из повозок были закрыты парусиной, их владельцы, завернувшись в одеяла, сидели рядом и охраняли свой товар, опасаясь воров. Стоя на свежем воздухе, Геликаон обдумал события этой ночи. Удивительно, что микенцы пытались убить его на берегу Толстого царя. Кайгон не был всепрощающим человеком. Правонарушителей жестоко наказывали, перерезая горло. Второе нападение, совершенное так близко от дворца, было уже глупостью. По крайней мере, он так решил.

Теперь Геликаон знал, что это не так. Кайгон нанял микенцев патрулировать свои воды и сделал это очень дешево. В ту минуту, как у царя с губ сорвалась цена, Счастливчик понял, что его предали. Микенские воины такие, как Коланос, не продавали свои услуги, не получив хорошую цену кровью. Они заработали бы больше набегами и грабежами. Микенцы согласились на шестьдесят монет, потому что им предложили что-то более важное и ценное. Его жизнь.

Теперь все стало на свои места. Потеря пятисот человек, которых он направил в хеттскую армию, не настолько ослабила бы силы Кайгона, чтобы он сократил стражу на берегу. Даже если это так и было, среди зрителей Одиссея нашлись бы воины. Но там никого не было.

Вдоль дороги во дворец горели фонари, и тоже не было воинов. Кайгону не нужны были дополнительные корабли. Он просто задержал Геликаона, чтобы Аргуриос и Глаукос вернулись без него. Не было никакой необходимости искать капитана стражи. Геликаон знал, что произошло. Зидантосу сказали, что он остался на ночь во дворце, поэтому Вол вернулся на берег один. Вершиной предательства было то, что Кайгон лишил Геликаона его собственного оружия. Он почувствовал, как растет его злость, но не на Кайгона, а на себя. Как он мог быть таким наивным? Все было очевидно, а он ничего не понял. Счастливчик подождал, пока гнев утихнет, и мысли начали проясняться. Кайгон пошлет больше людей, которые будут ждать Геликаона на горной дороге, поэтому ему нужно оставаться здесь до рассвета или найти другой путь вниз. Сначала идея остаться во дворце казалось ему более благоразумной. Несомненно, Кайгон не захочет вызвать гнев Трои, принимая участие в покушение на жизнь одного из ее союзников. Пока Счастливчик он об этом размышлял, ему пришло в голову, что его могут убить во дворце, а тело бросить на горной тропе. Кайгон уже наверное отдал такой приказ доверенным людям. Только на берегу, рядом со своими людьми, Геликаон чувствовал себя в безопасности. Но как туда добраться?

Микенский воин Коланос никогда не отличался терпением. Ночь была уже на исходе, а его люди еще не вернулись. Он надел шлем и быстро зашагал по берегу вдоль скал по направлению к тропе. Из-за облаков показалась луна. Коланос заметил, что его туника испачкана кровью, на светлой ткани темнели пятна. Кровь была и на его руках. Остановившись, микенец попытался очистить их песком.

Большинство моряков спали на берегу, за исключением немногих, которые сидели вокруг гаснувших костров и играли в кости. Справа горел костер команды «Ксантоса». Коланос увидел сидящего там Аргуриоса, который смотрел на море. В нем закипел гнев, ему никогда не нравился этот человек. Представления о чести у Аргуриоса были смешными. Врагов нужно убивать всеми возможными средствами. Для Коланоса оставалось тайной, как он мог защищать Геликаона. Когда Агамемнон узнает об этом, он будет в ярости. А Коланос позаботится, чтобы царь об этом узнал. Аргуриос может наслаждаться своим положением соратника царя, но скоро он лишится этой чести. Если ему будет сопутствовать удача, которая зависит от настроения Агамемнона, этого воина объявят вне закона, его земли конфискуют и назначат цену за его голову. Коланосом овлалело раздражение. На это уже не стоит надеяться. Аргуриос со своим глупым желанием следовать обычаям прошлого все же оставался микенским героем.

Коланос поднялся вверх по горной тропе. Возле вершины, откуда виднелись дворцовые ворота, он встретил пятерых воинов, которые должны были убить Геликаона. Коланос подошел к воинам, фигуры которых наполовину скрывались в большой расщелине. Неуклюжая фигура ассирийца Хабусаса показалась в лунном свете.

— Ни одного признака Геликаона, господин, — сказал он.

— Кто-нибудь проходил?

— Только часовые и несколько шлюх.

Коланос отступил в тень

— Может, он остался на ночь во дворце, — тихим голосом добавил Хабусас и последовал за ним.

— Если Счастливчик это сделает, Кайгон убьет его, а тело бросит на берегу. Будем надеяться, он придет. Я хочу видеть лицо этого ублюдка, когда мой нож выколет ему глаза.

— Кто-то идет! — прошептал один из убийц. Коланос вгляделся в темноту. Человек в конусообразном шлеме с дубинкой на плече спускался из дворца на берег.

— Иди и спроси его о Геликаоне, — приказал Коланос.

Хабусас окликнул воина, затем вышел ему навстречу. Они поговорили какое-то время, затем ассириец вернулся.

— Он сказал, что троянец вернулся в царские покои. Это все, что он знает.

Коланос взглянул на небо: через час рассвет.

— Подождем еще, — велел он.

Время шло. Раздражение Коланоса росло. Кайгон изменил свое решение? Он решил не убивать Геликаона? Затем Хабусас похлопал Кайгона по руке и указал на дорогу. Из дворцовых ворот появился человек в темном хитоне и начал спускаться в сторону бухты.

— Схватите его и свяжите ему руки! — приказал Коланос.

Когда человек приблизился, Хабусас вышел из тени, загородив ему дорогу. Другие микенцы окружили испуганного незнакомца и привели к Коланосу. Темные волосы пленника были слишком короткими, а лицо крупным и мясистым. Коланос быстро спрятал меч.

— Где ты взял тунику? — спросил он грубо, узнав золотую вышивку на рукавах и шее. Вместо ответа мужчина бросился бежать. Хабусас и двое микенцев схватили его и вернули к Коланосу.

— Я задал тебе вопрос. Отвечай!

— Мне дал ее троянский царевич, господин.

— Почему он дал тебе свою одежду?

— Мы поменялись одеждой. Я из войска царя. Он сказал, что хочет разыграть своих друзей, и взял мою одежду и дубинку. Пообещал вернуть мне все, когда я завтра приду на берег.

Желчь поднялась в горле Коланоса. Отступив от пленника, он посмотрел на Хабусаса.

— Отправь этого человека на берег. Короткой дорогой.

Микенец потащил сопротивляющегося бедолагу к краю скалы. В отчаянии тот пытался ухватиться руками за камни. Хабусас дважды ударил его, почти оглушив. Коланос подбежал с ножом в руке и вонзил его в грудь пленника. Смертельно раненный мужчина упал на колени. Микенец сбросил его со скалы, и он упал на камни внизу. Небо становилось все светлее.

— Больше никаких попыток убийства в темноте, — сказал Коланос. — Мы возьмем Геликаона в море.

Геликаон спустился по горной дороге и пошел по каменистому берегу. Он устал, но радовался, что ему удалось одурачить микенцев. Сам Коланос с пятью воинами поджидал его в темноте. Ему польстили их подсчеты — готовность сразиться с ним с таким количеством людей. Конусообразный шлем сполз на бок, потому что он не завязал его под подбородком, украшенные бронзой доспехи были слишком большими и натирали плечи. Счастливчик неуклюже прошел по берегу по направлению к костру «Ксантоса». Затем он споткнулся, порвав тесемку на своей правой сандалии. Отбросив ее прочь, царевич продолжил путь. Когда он подходил к кораблю, большинство моряков спали. Геликаон снял шлем, бросил его на песок, а затем стащил с себя доспехи. Его заметил Ониакус.

— Когда ты уходил, то был одет лучше, — заметил он.

— Сегодня будет долгий день, тебе нужно поспать, — посоветовал ему Геликаон и зашагал дольше по направлению к «Ксантосу». Он забрался на корму. Там спали двое моряков, а третий стоял на стреме. Геликаон открыл люк и вошел внутрь, словно в стигийский сумрак. Там он нашел свой сундук и по памяти зажег свет. Счастливчик достал оттуда тунику, вернулся на верхнюю палубу, где снял одежду дружинника. Переодевшись, он оглянулся и посмотрел на дворец.

Странно, что Кайгон предал его. Не то чтобы они были друзьями, но их совместные дела приносили прибыль. Чтобы склонить Толстого царя на убийство, нужно было предложить ему огромную сумму денег. Ни один пират не мог бы подкупить царя — даже Коланос. Нет, деньги были предложены от имени Агамемнона. Геликаон не видел в этом никакого смысла. Прошло больше года, с тех пор как он убил Электриона, и он ничего больше не сделал, чтобы обидеть микенского царя. Однако причина внезапной враждебности Агамемнона была для него не так важна. Настоящая проблема заключалась в другом: скольким еще царям на торговых путях предложили деньги за его жизнь? Скольким пиратам? Или убийцам?

Его собственного отца, Анхиса, убил один из таких людей. И изуродовал. Убийца перерезал острым лезвием горло царя, а затем отрезал ему ухо. Как он проник во дворец — осталось тайной. Стражники не заметили незнакомца, только один сказал, что видел какую-то тень на восточной стене. Он был уверен, что это была игра света. Даже теперь, девять лет спустя, люди Геликаона все еще рыскали по городам и селам Зеленого моря в поисках следов убийцы и человека, который нанял его.

Геликаон заметил какое-то движение. Микенцы толкали свои корабли в воду, и он увидел светловолосого Коланоса, стоящего на берегу. Подлый убийца посмотрел вверх, и их взгляды встретились. «Наслаждайся этим днем, Счастливчик! — закричал Коланос. — Это будет последнее, что ты запомнишь!» Геликаон, пригнорировал его слова и продолжал наблюдать, как команда микенцев карабкается на судно. Три черные галеры были длинными и гладкими, на каждой было по пятьдесят гребцов на верхних палубах. Бронзовые носы их кораблей были сделаны в форме бараньих голов. Коланос последним вошел в воду и поднялся на корабль. На изогнутом вверх носу галеры были нарисованы огромные красные глаза, которые придавали кораблю демонический вид.

Когда корабли вышли в море, гребцы налегли на весла, и команда начала разбирать мачту. Геликаон знал, что они будут ждать «Ксантосе» за пределами бухты. Галеры, когда их мачты опускали вниз, были более маневренны во время сражения. Микенцы хотели, чтобы он знал: его будут ждать. В противном случае они бы убрали мачту, еще до того, как скрылись из вида. Это был вызов, который нельзя было оставить без внимания. У Коланоса была причина считать, что это будет его день. Микенские галеры были меньше и быстрее «Ксантоса», и у него было в три раза больше воинов, чем у Геликаона. Но микенец не знал гения Халкея, Безумца из Милета.

Солнце осветило восточные скалы, окрасив небо в коралловый и золотой цвет. Пройдя по центральной палубе, Геликаон поднялся на корму и посмотрел на берег, разглядывая лица своих людей. «Где же, во имя Гадеса, Вол?» — подумал он.

XII Надвигающийся шторм

Часом раньше Андромаха поднялась по длинной горной тропе, думая о предсказателе, который рассказал ее судьбу. Одиссей был прав — этот человек не обманывал. Иначе откуда бы он узнал, что она жрица Теры? «Возможно, — подумала она, — надо было окликнуть того человека с одной сандалией». Девушка улыбнулась. Чтобы выяснить что? Что он был сыном крестьянина или что он женат и у него семеро несносных детей? Она продолжила свой путь, немного повеселев. Беседа с Одиссеем была более, чем приятной. Встреча с умным и сообразительным человеком, к тому же добрым и забавным собеседником, как вода для измученного жаждой путника. У Толстого царя был острый, словно кинжал, ум, но в нем не было человечности — ничего такого, что она могла бы понять и разделить.

Поднимаясь по горной тропе, девушка думала о голубоглазом мужчине, на которого было совершено нападение. Он собирался поговорить с ней, когда появился убийца. Андромахе стало интересно, что же незнакомец собирался ей сказать. Было бы это нежным приветствием или грубым предложением заняться любовью на песке?… Она никогда не узнает. На вершине каменных ступенек девушка увидела кровь. Это был участок дороги, находящийся над самой пропастью. Андромаха не обратила на это никакого внимания и направилась к воротам крепости. Войдя во дворец, девушка поднялась в свою комнату. Там ее ждала тонкая темноволосая служанка Полисия. При свете факелов она выглядела обеспокоенной и встревоженной и при появлении Андромахи испытала заметное облегчение и подбежала к своей хозяйке.

— О, где ты была, госпожа? Я очень беспокоилась. Я решила, что тебя похитили!

— Я немного прогулялась по берегу, — ответила Андромаха.

— Не следовало этого делать. Сегодня там было совершено убийство.

Андромаха кивнула.

— Я знаю. Когда мужчины собираются вместе, что еще может произойти, кроме убийства, драки или изнасилования?

Полисия наморщила лоб.

— Я не понимаю. Зная это, зачем ты пошла туда?

Андромаха подошла к столу и наполнила глиняный кубок вином с водой.

— Почему нет? Я не могу изменить мир мужчин, но у меня нет никакого желания прятаться в пещере.

— Меня бы жестоко наказали, если бы ты пропала, госпожа. Царь высек бы меня или… убил.

Андромаха поставила кубок с вином и подошла к девушке. Локон темных волос упал ей на лоб. Царевна убрала его с лица и поцеловала служанку.

— Но я же не пропала, — сказала она. — Я здесь, и все хорошо. — Полисия покраснела. — А теперь ты можешь пойти спать, — разрешила ей Андромаха. — Я тоже посплю немного.

— Госпожа желает, чтобы я осталась?

— Не сегодня. Иди.

Когда Полисия ушла, Андромаха вышла на балкон и посмотрела на берег. Небо уже светлело. Она увидела, как микенцы толкают свои три корабля в воду, моряки карабкаются на палубу. Сняв одежду, девушка повесила ее на спинку стула, а сама легла в постель. Сон пришел быстро, и ей приснилась Каллиопа. Они плавали ночью в бухте. Это был хороший сон. Затем Каллиопа начала звать ее царевной, что было очень странно, потому что на Тере все женщины были царской крови.

— Госпожа!

Андромаха открыла глаза и увидела рядом с собой Полисию. Через открытый балкон на чистом голубом небе светило солнце. Андромаха постаралась сесть, не понимая, что происходит.

— Принеси мне воды, — попросила она. Полисия выполнила ее просьбу, и девушка жадно напилась.

— Там случилась страшная беда, — сообщила Полисия. — Царь в ярости, и все воины на берегу тоже.

— Успокойся, — попросила ее Андромаха. — Что случилось?

— Еще убийства. Одного из дворцовых стражников зарезали и сбросили со скалы, к тому же ужасно изуродовали одного моряка. Мне сказали, что ему отрубили голову.

— Это и правда ужасное место, — прошептала девушка. Встав с постели, она подошла голой к балкону и глубоко вздохнула. Воздух был свежим и холодным.

— Вам лучше войти внутрь. Кое-кто хочет тебя видеть, госпожа.

Андромаха повернулась. Ее еще не покинули мечты о Каллиопе, и она чувствовала себя встревоженной и разгоряченной.

— И кто это? — спросила она служанку.

Полисия снова покраснела.

— Госпожа так красива, — прошептала она.

Андромаха засмеялась.

— Вчера я была простушкой, а теперь мне все говорят, что я прекрасна. Притянув к себе Полисию, она снова ее поцеловала. На этот раз губы девушки раскрылись, и поцелуй был долгим.

Кто-то начал стучать в дверь.

— Ты одета? — раздался мужской голос. Она узнала Кайгона.

— Подожди минутку, — попросила Андромаха. Полисия помогла ей надеть длинную зеленую тунику, затем подбежала к двери и открыла ее, отступив назад и низко склонив голову.

Вошел Кайгон. Его лицо было бледным и натянутым, словно плащ.

— Ты сегодня отправишься в Трою, — сказал он. — Собирай свои вещи, я отведу тебя на берег.

— Это будет захватывающая прогулка, — усмехнулась девушка. — Я знаю, что каждые несколько минут на вашем пляже кого-то убивают.

Его лицо помрачнело.

— Последняя ночь была исключением, — отрезал царь. — Мы здесь не дикари.

— Но я знаю, что кого-то обезглавили.

— Собирайся как можно быстрей, — велел Кайгон, затем гордо вышел из комнаты. Андромаха повернулась к Полисии.

— Я думаю, тебе бы понравилось жить на Тере, — сказала она ей.

— Жаль, что ты уезжаешь, госпожа, — печально прошептала служанка.

— Может, мы снова встретимся. Я на это надеюсь. Теперь помоги мне собрать мои вещи, Полисия. Царь нетерпелив.

Пока они шли вместе с Андромахой вниз по горной тропе, у Кайгона не было желания разговаривать. За ними следовало двадцать воинов, двое из которых несли сундуки с платьями царевны. По дороге царь не снимал руки с рукоятки бронзового меча, который ему подарил Геликаон. Он надеялся, что это оружие ему не пригодится. Откуда, во имя Зевса, Счастливчик узнал, что его будут поджидать убийцы?

Толстый царь дорого бы дал за то, чтобы повернуть время вспять, — никогда не соглашаться на предложение Коланоса и избежать соблазна золотом Агамемнона. Микенский царь предлагал больше золота, чем Кайгон получил бы за два года торговли с кораблями Геликаона, и смерть Счастливчика не сильно отразилась бы на его доходах. Кто-то другой унаследовал бы корабли Геликаона, и они все равно останавливались бы на ночь в бухте Голубых Сов. Казалось, все так просто. Убрать своих людей и позволить Коланосу убить дарданского царевича в бухте. Когда эта попытка провалилась, он пригласил Счастливчика к себе во дворец. У убийц на горной тропе был шанс покончить с ним, но они упустили эту возможность. Тогда микенцы решили устроить засаду на обратной дороге.

Хотя Кайгону удалось лишить Геликаона его меча, все же Счастливчик избежал смерти. Царя охватила тревога, он подумал, что сами боги защищают этого юношу. Больше всего по дороге на берег Кайгона волновал другой вопрос: он знает? А затем были другие смерти. Убийство дворцового стражника показалось ему бессмысленным. Не требовалось большого ума, чтобы понять, что это сделал Коланос или один из его головорезов. Разозлившись из-за неудачной попытки убить Геликаона, он выместил свой гнев на несчастном, который поменялся одеждой с царевичем. Но обезглавленное тело… Это уже совершенно другое дело. На теле были многочисленные раны и ожоги, убитому вспороли живот до того, как обезглавили. Руки у мертвеца были связаны, а, глядя на его изуродованные запястья, становилось понятно, как страдал убитый, извиваясь от боли в предсмертной агонии.

Это был жестокий поступок, который даже Кайгону было трудно понять. Убить — да, но мучить и истязать? Ни один цивилизованный человек не стал бы принимать участие в такой подлости. «Как на это отреагирует Геликаон?» — подумал царь. Он оглянулся и посмотрел на своих воинов. Кайгон предупредил их и велел быть начеку при любом проявлении опасности.

На берегу было много людей, которые не спеша занимались своими делами, настроение у всех было мрачное. Очевидно, новость быстро стала известна. Кайгон старался сохранять спокойствие, приближаясь к «Ксантосу». Геликаон разговаривал с царем Итаки, Одиссеем. Кайгон мог слышать стук молотков и дребезжание пилы, которое доносилось из трюма большого корабля. Он посмотрел вверх, но палубы были слишком высоко, чтобы понять, что производит такой шум. Геликаон и Одиссей замолчали, когда Кайгон подошел ближе. Царь посмотрел в глаза Геликаону и внутренне содрогнулся. Его взгляд был холодным, и Кайгон показалось, что все внезапно похолодало, как только они встретились взглядами.

— Я сожалею о смерти твоего человека, — сказал царь.

Геликаон ничего не ответил, повисло напряженное молчание. Кайгон заметил, что Счастливчик внимательно смотрит на невесту Гектора.

— Позволь мне представить Андромаху, дочь царя Фив.

— Ты невеста Гектора? — спросила он.

— Это приказ моего отца, — ответила девушка. Геликаон снова замолчал, а Кайгон продолжил.

— Ты согласился прошлой ночью отвезти царевну в Трою.

Счастливчик старался не смотреть на царя и не сводил глаз с Андромахи.

— Ты отправишься в путь с Одиссеем, — сказал он. — Три военных галеры ждут меня за пределами бухты. Они хотят закончить то, что начали прошлой ночью.

— Коланос — дикарь. Его корабли больше не входит в состав моего флота, — вновь заговорил Кайгон.

И все же Геликаон ничего не ответил. Вместо этого он отвернулся и посмотрел на море. Затем произошло то, от чего у Кайгона к горлу подступил ком, его затошнило. Царевич встал на колени на песок рядом с залитым кровью мешком. Он открыл его и вытащил отрезанную голову. Лтцо было изуродовано, выколоты глаза. На обрубке шеи густо запеклась кровь, и Геликаон испачкал руки.

— Ты помнишь моего друга Зидантоса, — сказал он спокойным и дружелюбным голосом, при этом выражение его лица оставалось невозмутимым. Счастливчик прижал голову к груди. Это движение потревожило вену на мертвой шее. Кровь медленно закапала на голубую тунику царевича, но, казалось, он этого не замечает. В наступившем молчании Кайгон мог слышать, как стучит его сердце. Затем снова заговорил Геликаон:

— Зидантос приплыл сюда, слепо веря в безопасность этого места и в надежде отдохнуть. Он приплыл в эту бухту, потому что все знают, что царь Кайгон отвечает за ее безопасность. Его люди охраняют этот берег, разнимают дерущихся. Но не прошлой ночью. Прошлой ночью этого хорошего человека выманили из дворца. Его пытали, а затем убили.

У Кайгона пересохло в горле. Он облизал губы.

— Я объяснил, что у меня не хватает людей, — сказал он. — И я разделяю твою боль от потери этого моряка. Однако подумай об Андромахе. Это ужасное зрелище, должно быть, расстраивает ее.

Его слова озадачили Геликаона.

— Ты расстроилась, богиня? — спросил он. — Вид моего друга, Зидантоса, расстраивает тебя?

— Нет, — ответила Андромаха спокойно. — Я не знала его. Должно быть, он был хорошим человеком, потому что его смерть причинила тебе такие страдания.

Кайгон увидел, что ее нежные слова проникли в сердце Геликаона. Мышца на щеке царевича задергалась, но он постарался взять себя в руки. Притянув голову убитого к своему лицу, Счастливчик поцеловал его лоб, а затем положил в окровавленный мешок.

— Да, он был хорошим человеком, — ответил Геикаон. — Отец шестерых дочерей. Он был верным и храбрым, Зидантос заслужил лучшую судьбу, чем смерть от рук микенских дикарей.

— Да, он был убит дикарями, — раздался чей-то голос. — Но не клейми всех микенцев этим чудовищным убийством.

Кайгон обернулся и увидел, как воин Аргуриос пробирается через толпу.

— Тебе здесь не рады, — сказал Геликаон. — Я вижу, твой друг Глаукос сбежал с Коланосом и его убийцами. Может, тебе следовало присоединиться к ним. Тогда мы могли бы встретиться в море, и у тебя была бы возможность отомстить.

— Это правда, я хочу отомстить за смерть Электриона, — признался Аргуриос. — Но я бы хотел сразиться с тобой лицом к лицу, мечом к мечу. Я не бью со спины, Геликаон. И не пытаю людей.

— О, — воскликнул Геликаон, — тогда ты — хороший человек и герой. Может, ты захочешь присоединиться к нам, когда мы нападем на Коланоса и заставим его ответить за преступления. Нам не придется далеко плыть.

Кайгон увидел, как посуровело лицо Аргуриоса.

— Коланос заслуживает смерти, — согласился он, — но я не могу поднять свой меч против другого соратника. Однако я сообщу об этом зверстве моему царю. Но ты должен помнить, Геликаон, что Коланос не первый отрезал голову и вырвал глаза.

Геликаон кивнул.

— Это — правда, но правда микенского народа, а это значит, ее можно трактовать как тебе удобно. Электрион был жестоким убийцей, я убил его в открытом бою во время нападения на торговое судно. Зидантос был моряком, его обезоружили, а затем пытали. Связали руки. Кровь на его лице свидетельствует о том, что глаза выкололи, когда он еще был жив. — Геликаон замолчал, затем снова заговорил. — Прошлой ночью ты доказал свое благородство и спас мне жизнь, поэтому я у тебя в долгу. Ты в безопасности, Аргуриос. Но как я сказал раньше, тебе здесь не рады.

Кайгон посмотрел на микенского воина, который стоял неподвижно, держась руками за меч, затем повернулся и гордо зашагал прочь. Геликаон обратился к царю:

— Это место больше не безопасная гавань для честных моряков, — сказал Счастливчик. — Я велю капитанам моих кораблей держаться подальше от твоих бухт, — с этими словами он взял окровавленный мешок и направился к «Ксантосу».

Кайгону стало плохо. Потеря прибыли от пятидесяти кораблей Геликаона сделает большую брешь в его доходах. Он не сможет платить своим наемникам целый год, а это означает, что бандиты с верхних земель будут нападать на караваны с товарами, идущими через его страну. Еще больше убытков.

Моряки с «Ксантоса» и «Пенелопы» начали вместе толкать огромный корабль с берега. Когда он оказался в воде, последние члены команды вскарабкались по канатам на борт, и гребцы заняли свои места. Таинственный стук молотков продолжался. Когда «Ксантос» медленно двинулся в путь, Кайгон обернулся и увидел, что на палубах появилось несколько деревянных конструкций. Но теперь царя не волновало, что за конструкции они построили. Он чувствовал себя так, словно его смертельно ранили, и его жизнь вместе с кровью вытекает на землю.

— Корабли Итаки тоже больше не будут здесь останавливаться, Кайгон, — холодно произнес Одиссей. — Когда слух дойдет и до остальных купцов и торговцев, они придут к тому же решению.

Кайгон ничего не ответил, и Одиссей ушел. На всем побережье стояла непривычная тишина. Больше никто не спускал корабли на воду. Все знали, что будет происходить за пределами бухты. И моряки будут ждать, пока не закончится битва.

Андромаха молча шла рядом с Одиссеем. Ей было интересно наблюдать за ссорой между мужчинами, которая из их разговора осталось для нее тайной. Кайгон нервничал, когда подошел к Геликаону. С чего бы это? Хотя Толстый царь ей не нравился, он был не из робкого десятка, и его не так легко было испугать. По пути на берег он был напряжен и предупредил своих людей быть начеку на случай опасности. Почему он ожидал какого-то подвоха? Не его воины напали на Геликаона. Одиссей тоже сегодня вел себя по-другому. Он казался сейчас печальней и старше, чем ночью. Девушка посмотрела на него, когда они подошли к погасшему костру «Пенелопы». Он выглядел испуганным, его лицо было бледным, а настроение подавленным.

У костра грелись моряки и рыжеволосый мальчик с мертвенно-бледным лицом и широко открытыми глазами. Одиссей присел рядом с ним.

— «Пенелопа» — хороший корабль, Ксандер. Легендарный корабль. Ты будешь рассказывать своим внукам, что плавал на нем.

Мальчик поднял глаза.

— Почему они это сделали с Зидантосом?

— Послушай, мальчик. Ты можешь потратить всю жизнь, чтобы понять поступки злых людей. Нам не понятны их радости. Они любят вызвать боль и страдания, причинять ущерб и нести смерть. Это придает им силу, потому что под кожей они пусты и никчемны. Зидантос будет гулять по Елисейским полям под вечным солнцем. Потому что боги любят хороших людей.

— Я просто хочу домой, — горестно вздохнул мальчик.

— Я тоже, — сказал ему Одиссей. — А теперь иди и съешь что-нибудь, принеси мне кусок сладкого пирога вон с той повозки.

Двое воинов поставили на песок сундуки Андромахи. Она поблагодарила их, и они удалились. Затем Одиссей повернулся и посмотрел, как «Ксантос» переплывает бухту. Он спустился к кромке воды, к нему присоединилась Андромаха. Они стояли молча, наблюдая за солнцем, золотые лучи которого отражались в голубой воде моря.

— Что случилось, Одиссей? — спросила девушка. — Надвигается битва? Ты боишься за своего друга?

Внезапно Одиссея охватила дрожь.

— Я боюсь, но не за его жизнь. Геликаон — боец, но есть глубины, которые человеку никогда не покорить.

— Я не понимаю.

Он вздохнул.

— Порой, когда вслух говорят о чем-то ужасном, боги это слышат и воплощают в жизнь. Поэтому подождем и посмотрим, беспочвенны ли мои страхи.

Андромаха стояла рядом с ним, когда «Ксантос» покинул бухту и вышел в глубокую воду. Вскоре вернулся Ксандер с куском пирога. Одиссей поблагодарил его, а когда мальчик ушел, снова замолчал.

— Почему они это сделали? — спросила Андромаха.

— Чтобы разозлить Геликаона, выбить почву из-под ног. Привести его в ярость. — Он тихо выругался. — Но в основном, Коланос это сделал, потому что ему нравится причинять боль. Он — негодяй.

— Кажется, ему это удалось. Геликаон выглядит… убитым этой потерей.

— Это им не удастся. Я знаю Геликаона. Когда он выйдет в море, его разум будет спокоен. — Царь Итаки заставил себя улыбнуться. — Он снова назвал тебя богиней.

— Я знаю. Меня удивляет, что я не слышала его имени раньше.

— О, может, ты и слышала. Геликаон — это его прозвище, так его называют друзья. Его настоящее имя — Эней, он — царевич Дардании.

— Ты прав, Одиссей, я слышала это имя. Человек, который не захотел быть царем.

— И гораздо больше, — продолжил Одиссей. — В меньшей степени это было продиктовано его желанием, в большей — почтением к отцу. Этот ублюдок не заслужил такого сына. Анхис был подлым человеком. Ему следовало родиться с чешуей вместо кожи, как у ящерицы. Он лишил Геликаона прав и сделал своего другого сына, Диомеда, наследником.

— Почему?

— Длинная история. Я расскажу тебе ее на пути в Трою. Но Анхиса убили в ту ночь, когда мы приплыли в Дарданию. Геликаон плавал на «Пенелопе» в течение двух лет, и мы только что бросили якорь перед крепостью его отца. Убийца напал той же ночью. После смерти царя ситуация была на грани гражданской войны, наследник престола был еще ребенком. У народа может быть только один царь. И ты знаешь, что бы случилось в большинстве стран?

— Ребенка и его мать убили бы, — ответила Андромаха. — Или люди, верные царице, попытались бы убить Геликаона.

— Точно. Некоторые сторонники царицы пришли на берег, намереваясь его убить. Другие, верные ему люди, собрались вокруг корабля, чтобы их остановить. Моряки с «Пенелопы» взяли в руки оружие. Они бы сражались за Геликаона, потому что любили его. И до сих пор любят. Должна была состояться битва. — Одиссей засмеялся. — Во имя Ареса, знаешь, что он сделал? В семнадцать лет! Он приказал всем спрятать оружие, подошел к людям, которые хотели убить его, и попросил отвести его к царице. Она была в своих покоях в окружении верных стражников. Халисия была испугана, потому что — она, хотя и милая девушка, но всего лишь слабая женщина. Геликаон уверил ее, что с ребенком будет все в порядке и ей не причинят никакого вреда. Затем он обещал царице выполнить желание отца и поклялся в верности Халисии и Диомеду. Он стоял там безоружный, полностью в ее власти и все же победил. Геликаон полностью подчинил их, от его слов исходила искренность. За несколько месяцев он реорганизовал царство, назначив новых советников, чтобы помогать царице. Обошлось без битв, смуты и убийств. Необычно, ты согласна?

— Да, — кивнула она. — Почему он так поступил?

— Ты должна спросить об этом у него. Может, он тебе расскажет. — Одиссей подошел к воде и сел на камень. — Какое-то время корабли останутся на берегу, поэтому позавтракаем здесь. — Он принялся за кусок пирога, который принес Ксандер.

— Расскажи мне о Геликаоне, — попросила Андромаха, сев рядом с ним. — У него есть дети?

Одиссей усмехнулся.

— Ты спрашиваешь, женат ли он? Нет. Он ждет любовь. Надеюсь, что он ее найдет.

— Почему бы нет? Он молод, богат и смел.

— Да, он смел, но любовь требует иную смелость, Андромаха.

— Мне это не понятно, — улыбнулась она.

Царь Итаки пожал плечами.

— Воин мечтает никому никогда не подчиняться, но он будет вынужден это делать, если познает любовь.

— Это еще одна загадка, а у меня плохо обстоят дела с загадками, — сказала она.

— Это понятно немногим. Воины боятся сдаться на милость победителя. Они дерзкие и гордые. Они будут сражаться до конца за то, во что верят, и будут стараться победить. Любовь выше всех этих побед. Правда состоит в том, что человек может найти истинную любовь только, когда уступит ей. Когда он откроет свое сердце любимому человеку и скажет: «Вот оно! Эта моя душа! В твоей власти взлелеять это чувство или уничтожить».

Андромаха посмотрела в лицо некрасивого царя и почувствовала огромную нежность к этому человеку.

— О, Одиссей, — воскликнула она, — теперь я понимаю, почему Пенелопа тебя любит.

Он покраснел.

— Я слишком много говорю, — проворчал царь Итаки.

— Ты думаешь, Геликаон боится полюбить?

— Он — прекрасный человек. Но он был дитя трагедии и печали. Это оставило на нем свой отпечаток.

Они постояли некоторое время в молчании. Затем Андромаха сказала: «Ты говоришь, что он — друг Гектора.

— Больше чем друг. Они ближе, чем братья. Геликаон целый год жил в Трое и строил свой флот. Он был с Гектором. Даже однажды участвовал в походе вместе с Троянской конницей, как мне рассказывали. На них стоит посмотреть. Лучшие всадники. Ты любишь лошадей?

— Я люблю ездить на лошадях.

— Тогда тебе понравится жить с Гектором. Никто больше него не знает о лошадях и не выращивает лучших скакунов. Лошади — это его страсть.

— Это меня взволновало, — заметила она сухо.

Одиссей засмеялся:

— Что касается твоей фразы, сказанной прошлой ночью, о том, что Гектор не пьет вино, не напивается и рыгает только из вежливости. Относительно склонности к войне, я никогда не встречал человека, который так мало бы любил войну и который был бы лучшим воином. Дай волю Гектору, он провел бы всю жизнь на лошадиной ферме и никогда не участвовал бы в сражениях.

— Он тебе нравится.

— Да, нравится. В жестоком мире он — солнечное утро после бури. Он сделает все, что в его силах, чтобы сделать тебя счастливой.

— Мое счастье не зависит от других. Я не знаю, стану ли счастливой или нет. Никто не может мне в этом помочь или помешать.

— У тебя тяжелый взгляд на жизнь, Андромаха. Однако ты права относительно того, что никто из нас не в ответе за счастье других. Иронией судьбы мы в ответе за чужое несчастье. Он бросил взгляд на бухту, чтобы посмотреть, как «Ксантос» выходит в открытое море.

— Я думаю, они раскаются за то, что сделали с Зидантосом, — сказал он и вздохнул. — Возможно, мы все пожалеем об этом.

XIII Горящий корабль

Моряки «Ксантоса» лихорадочно работали. Четыре конструкции, новое оружие Халкея, вынесли из трюма и теперь, под бдительным оком Ониакуса, прикрепляли к палубе. Свободные члены команды надевали кожаные доспехи и шлемы, доставали луки, колчаны и мечи. Геликаон застегивал бронзовые доспехи. Боковым зрением он заметил приближение большой фигуры мужчины с черной бородой. В сердце царевича вспыхнула надежда — на секунду ему показалось, что это Зидантос. Затем, когда он осознал, что Вол умер, у него защемило сердце. К нему подошел египтянин Гершом.

— Тебе следовало остаться на берегу, — сказал Геликаон суровей, чем намеревался. — Здесь нужны только войны.

Темные глаза мужчины засверкали от гнева.

— Я не моряк, Геликаон, но ты увидишь, я умею сражаться.

— Покажи мне свои руки.

Гершом вытянул руки. Они были перевязаны, кровь проступила сквозь повязки.

— Ты не сможешь держать меч.

— Нет, — согласился Гершом. — Но с твоего позволения я возьму дубинку Зидантоса. Я знал его только один день, но он прыгнул за мной в море, и я в долгу перед ним. И Они-акус рассказал мне, что Зидантос всегда сражался рядом с тобой.

Геликаон кивнул.

— Да, так и было. — Он тяжело вздохнул. — Эта дубинка будет твоей, если ты хочешь, Гершом. Держись поближе ко мне. Затем он позвал на корму Ониакуса.

— Ты знаешь, что нас ждет за пределами бухты? — спросил Геликаон.

— Полагаю, трезубец Посейдона, — ответил Ониакус.

— Я тоже так думаю, — согласился Геликаон. — Коланос будет на главном корабле, поэтому он будет первым зубцом и дальше ото всех нас. Я хочу, чтобы гребцы налегли на весла, как только мы увидим его. Мы приблизимся к нему на максимальной скорости.

Ониакус выглядел обеспокоенным.

— Они расположат другие корабли по обе стороны от нас, — предположил он. — И если они поплывут достаточно быстро, то смогут пробить в нашем корпусе брешь.

Геликаон проигнорировал это замечание

— Ты думаешь, «раненый лебедь» сможет противостоять сразу трем галерам?

— Нет. Нам нужно победить, по крайней мере, один корабль с помощью горящих снарядов. Сконцентрируйтесь на главном корабле. Он должен отплыть назад, иначе нас протаранят с двух сторон. Я думаю, «Ксантос» выдержит, но на каждом из этих кораблей больше пятидесяти бойцов. Если они приблизятся к нам, то будут превосходить нас вдвое.

— Я буду на носу следить за оружием. Я не промахнусь, Счастливчик.

Ониакус был самым опытным из людей, которые тайно тренировались на Кипре с новым оружием. Туда отбирали самых надежных и спокойных людей. Геликаон знал, что было очень важно не доверять нефтар беспечным морякам.

Едкая, отвратительно пахнущая жидкость легко воспламенялась, и при возгорании погасить ее было практически невозможно. А при взаимодействии с водой она разгоралась особенно интенсивно. На «Ксантосе» было восемь запечатанных воском глиняных сосудов с драгоценной жидкостью. Каждый сосуд был размером с голову человека и по стоимости равнялся пяти хорошим скакунам, восьми волам или двадцати необученным рабам. Несчастный случай мог превратить «Ксантос» в горящий корабль.

— Убедись, что люди точно понимают наши планы, — предупредил его Геликаон. — Мы не будем знать до последнего момента, с каким кораблем разыграем «лебедя». Я не хочу, чтобы наши весла разбились при повороте или упал сосуд с нефтаром.

— Да, господин, — ответил Ониакус.

Геликаон подошел туда, где у руля лежала утыканная гвоздями дубинка Зидантоса. Подняв дубинку, царевич протянул ее Гершому.

— Найди себе доспехи и шлем, — велел он, — а затем возвращайся.

Гершом ушел, и Геликаон повернулся к рулевому Эпею со спутанной бородой.

— Где твой щит? — спросил царевич.

— Я забыл его, господин.

— Принеси его, — приказал Счастливчик, положив руку на весло. — Ты будешь мишенью для каждого микенского лучника.

— Они до меня не доберутся, — ответил Эпей с широкой улыбкой. — Прорицатель предсказал мне прошлой ночью, что я проживу до восьмидесяти лет, у меня будет десять сыновей и тридцать внуков.

— Может, он прав, — сказал Геликаон, — но все же принеси свой щит.

Когда рулевой убежал вниз на главную палубу, Геликаон посмотрел на бухту и на море за ней. Небо было голубым и ясным, море спокойным, дул легкий ветерок. Микенских кораблей пока не было видно. Он предполагал, что один из вражеских кораблей расположился на юге за мысом, а два других укрылись за отдаленными островами — один на западе, другой на севере. Они нападут на «Ксантос», выстроившись в трезубец, зная, что независимо от маневренности корабля Счастливчика, он не сможет защититься от тройной атаки. Задачей для одной из галер, возможно, для двух — будет удар по кораблю Геликаона посередине, пробив его корпус. Как только микенцы пробьют брешь, и «Ксантос» зачерпнет воды, другие суда подплывут ближе, и воины поднимутся на борт. Коланос знал, что его корабли двигаются быстрее, чем более тяжелый «Ксантос», но ему ничего не было известно ни о горящих снарядах, ни о запасе нефтара.

Вернулся Эпей с пристегнутым к левой руке кривым, высоким щитом. Щит был обтянут белой и черной воловьей кожей, а по краям отделан бронзой — он сможет остановить много стрел. За ним пришел Гершом. Мужчина был мускулистым, но не таким большим, как Зидантос, поэтому выглядел так, словно ему было немного неудобно с этой тяжелой дубинкой. Мысли о Зидантосе тяготили Геликаона, когда корабль пересекал бухту. Аргуриос был прав. Если бы он не изуродовал труп Электриона, Зидантос, вероятно, был бы сейчас жив. Геликаона мучило чувство вины. За всю свою жизнь у него было всего три настоящих друга — Одиссей, Гектор и Зидантос. Теперь один из них ушел навсегда. Голос Гершома отвлек его от мрачных мыслей.

— Что такое «раненный лебедь»? — спросил Гершом.

— Так называют маневр, чтобы развернуть корабль. Представь себе лебедя с перебитым крылом, который пытается взлететь с озера. Он кружится и кружится. Имея хорошо обученную команду, этот корабль может сделать то же самое. Если это получится, следуй за мной, потому что я собираюсь подняться на борт одного из их судов. Бой обещает быть жестоким.

— Я буду рядом с тобой, Счастливчик.

Геликаон обернулся и бросил взгляд на берег. Он разглядел маленькую фигуру Одиссея, стоящую у края воды, и прекрасную Андромаху рядом с ним. У него перед глазами возникло лицо девушки. Одиссей часто рассказывал истории о мужчинах, которые влюблялись с первого взгляда, как это у него произошло с Пенелопой. Геликаон не верил в такие чудеса. Любовь, вне всяких сомнений, должна вырасти из понимания, дружбы, взаимного доверия и рождения детей. Теперь он не был уверен в этом.

Прошлой ночью один только взгляд на эту девушку поразил его сердце, словно удар молнии. Сегодня даже страдая из-за потери друга, он смотрел на нее и чувствовал страстное желание, которого не испытывал никогда раньше. Внезапно в голову юноши пришла мысль, которая его смутила. Он посмотрел на Гершома.

— Ты был рядом и слышал мой разговор с Толстым царем? — обратился Геликаон к египтянину.

— Да.

— Ты помнишь, как я назвал женщину, стоящую рядом с ним?

— Ты назвал ее богиней.

Геликаон выругался.

— У нее суровое лицо, — заметил Гершом.

— Не суровое. Сильное. Она — страстная женщина, которая знает, что такое сострадание. Умная, храбрая и верная.

— Так ты ее знаешь? Я думал, вы не знакомы.

— Моя душа ее знает.

«Ксантос» медленно проплыл мимо острова у входа в бухту. Впереди, примерно в полумили к западу Геликаон увидел главный микенский корабль Коланоса. Нарисованный на носу галеры красный глаз злобно смотрел на судно дарданцев.

— Ты видишь его, Ониакус? — крикнул Геликаон.

— Да, господин, — закричал в ответ Ониакус. Геликаон осмотрел корабль. У каждой из пяти конструкций, метающих огненные снаряды, стояло по четыре человека. Лучники присели рядом. Возле борта находились маленькие медные жаровни с пылающими углями, лучники обматывали свои стрелы тряпками, вымоченными в масле.

— Приготовьте нефтар! — приказал Геликаон. Все моряки начали действовать, двое оттащили назад оружие и закрепили спусковые канаты за выступающие бруски. Затем осторожно вылили содержимое больших запечатанных воском глиняных горшков в горящие корзины.

«Ксантос» вышел в открытое море. С юга, из-за мыса, показался еще один корабль, весла ударили по воде, как только он направился к ним. Геликаон посмотрел направо. Третий корабль появился с севера, солнечные лучи отражались от бронзового овна на его носу.

— Приготовьте весла! — заревел Геликаон, переведя взгляд на главный микенский корабль. Он несся на них с огромной скоростью, на четверть мили опережая остальных. — Шесть весел!

«Ксантос» рванулся вперед, когда шестьдесят весел разрезали голубую воду. Набирая скорость, корабль направился прямо на Коланоса и его главное судно с кровавым глазом. С юга тоже приближалась вражеская галера, но «Ксантос» проплыл мимо нее. Над головой моряков пролетели горящие стрелы. Несколько из них попало в палубу. Моряки укрылись под мокрой одеждой, стараясь погасить пламя. Микенское судно с севера быстро набирало скорость, устремившись к левому борту корабля Счастливчика. Галера собиралась протаранить бронзовым овном корпус, словно копьем в сердце. Геликаон стоял мрачный, наблюдая за приближением корабля. Теперь все зависело от ловкости моряков, обращавшихся с нефтаром.

Дарданского царевича охватило невозмутимое спокойствие. Казалось, что время медленно тянется. Рядом стоял вооруженный дубинкой Зидантоса сильный Гершом, и в нем не было заметно страха. Ониакус выкрикнул команду, и по левому борту бросили пылающий снаряд, щелкнула деревянная подпорка. Сосуд с нефтаром пролетел по воздуху и разбился о палубу приближающегося микенского судна. Затем полетел еще один снаряд. Он попал в цель, разлетевшись на кусочки и вылив едкую жидкость на левый борт. Лучники на «Ксантосе» окунули свои стрелы в горящие жаровни, затем выпустили огненные стрелы, и полетели по небу прямо к кораблю микенцев.

Вспыхнувший огонь охватил обшивку галеры с невероятной скоростью. Повсюду загорелось пламя. У одного из гребцов загорелась туника, он попытался потушить ее, но огонь перекинулся ему на руки. Два микенских моряка вылили на пламя ведра с водой. Последствия были ужасные. С огромной скоростью огонь охватил корабль. Моряки в панике бросились прочь от весел, и судно перевернулось на бок.

Когда «Ксантос» проплывал мимо, лучники выпустили стрелы с бронзовыми наконечниками в испуганную команду вражеского корабля. Микенцы — у многих из них загорелась одежда — прыгнули в море. Даже там пламя продолжало гореть. Еще два глиняных снаряда попали в центр палубы. Нефтар проник в трюм, и брошенный корабль погрузился в воду.

Вылетели еще четыре метательных снаряда — в этот раз в сторону главного корабля Коланоса. Три снаряда упали в море, а один попал в левый борт, вылив содержимое на гребцов. Еще больше горящих стрел пролетели по небу. Одна стрела попала в палубу, и Геликаон увидел, что моряки пытаются погасить огонь одеялами и плащами. Одежда загорелась тоже. Главный корабль микенцев изменил направление и избежал столкновения с «Ксантосом». Геликаон собирался приказать своим гребцам преследовать Коланоса, когда стрела пролетела позади него, ударившись о борт. Оглянувшись назад, он увидел приближение последней из трех галер. Его охватила злость. Сейчас не время преследовать Коланоса.

— «Раненный лебедь» по правому борту! — пронзительно закричал он.

Гребцы по левому борту опустили свои весла глубоко в воду, а затем подняли, в то время как моряки по правому борту гребли изо всех сил. «Ксантос» накренился, затем быстро развернулся. Преследующая их галера набрала скорость, пытаясь протаранить борт «Ксантоса». Но микенцы недооценили скорость поворота, и два судна почти столкнулись. Гребцы «Ксантоса» по правому борту притянули свои весла. Микенцы были не достаточно быстры, и многие из их весел разбились и разлетелись в щепки. Несколько человек на носу «Ксантоса» забросили канаты с крюками на борт галеры противника. На корме сделали то же самое. Натянув канаты, моряки Геликаона притянули корабль микенцев.

Счастливчик надел свой бронзовый шлем и побежал к центру палубы, где с мечами в руках стояли самые крепкие моряки из его команды. Геликаон перебрался через борт с криком: «За Зидантоса!» Затем он прыгнул вниз, на палубу микенского корабля. Все моряки, вооруженные мечами, секирами и дубинками, приготовились к штурму. Геликаон ударил мечом по лицу первого, плечом толкнув другого на палубу, затем прыгнул вперед и вонзил меч в грудь третьего. Четвертый нападавший прицелился из лука ему в голову, но огромная дубинка сбила его с ног. Гершом ринулся врукопашную схватку, дубинка Зидантоса ударила по бронзовым доспехам и отбросила микенцев. Еще больше воинов с «Ксантоса» спустились на корабль, и сражение было кровавым и жестоким. Геликаон убил еще одного моряка. Начался яростный бой. На него бросились трое воинов. Он отразил мечом удар первого, затем поскользнулся на окровавленной палубе. Упав, Счастливчик полетел вперед, врезался в другого нападавшего и сбил его с ног. Перевернувшись на спину, Геликаон отразил удар меча по ногам противника.

Появился тощий моряк с «Ксантоса» с двумя кривыми кинжалами и перерезал нападавшему горло. Геликаон поднялся на ноги. Гершом стоял справа, а худой моряк — слева.

Микенские воины бросились на них. Геликаон приготовился встретить новую угрозу. Гершом и моряк ринулись вместе с ним в ряды микенцев, разя и убивая.

Геликаон увидел Глаукоса с мечом в руках. Его охватила ярость, и, отбросив противника, он бросился на молодого воина. Сверху на палубу обрушился дождь из стрел.

Когда Геликаон подбежал к Глаукосу, то услышал, как кто-то крикнул: «Мы сдаемся! Спрячьте оружие! Проявите милосердие! Мы сдаемся!» Повсюду раздался звук падающего оружия. Глаукос сурово смотрел какое-то время на Геликаона. Затем, увидев, что все вокруг прекратили сражаться, бросил свой меч. Геликаон посмотрел на юношу и увидел ненависть в его глазах.

— Ты плыл вместе с Зидантосом, — сказал Геликаон. — Ты знал, что они с ним сделали. Но ты все равно к ним присоединился. Мне следует прирезать тебя как свинью. Но я не буду. Я отвезу тебя туда, где тебя ждет Аргуриос.

Глаукос ничего не ответил. Геликаон отвернулся от него. Худой моряк, который пришел ему на помощь, чистил лезвие своих кинжалов. Геликаон подошел к нему. Этот человек был немолод, ему было, по крайней мере, около сорока.

— Прими мою благодарность. Как твое имя?

Глаза мужчины были темного цвета, а выражение лица спокойным.

— Я Атталус.

— Ты храбро сражался, и я у тебя в долгу, Атталус.

Отвернувшись от него, Геликаон прокричал приказ своей команде:

— Принесите канат! Я хочу привязать всех пленников к борту. И бросьте веревки всем морякам, которые еще в воде.

Моряки спустились с «Ксантоса» и собрали микенцев на палубе, привязав к борту. Затем Геликаон приказал опустить на корабль тело Зидантоса. Обернутое в окровавленную ткань, оно лежало в центре палубы. Геликаон вытащил из мешка изуродованную голову и приложил к шее. Затем вынул золотое кольцо из кошелька и положил в рот Зидан-тоса — подарок для паромщика Гадеса, чтобы он переправил старого друга через темную реку. Когда Счастливчик встал на колени рядом с телом, воцарилось молчание. Помедлив, Геликаон поднялся на ноги и пробежал взглядом по пленникам.

— Это Зидантос, — сказал он. — Кто-то из вас знал его недолго. Некоторые, может быть, схватили его и притащили в лагерь. Он был хорошим человеком, отцом шестерых дочерей. Зидантос плавал по Зеленому морю дольше, чем большинство из вас прожили на свете. Он был хеттом, и мы должны отправить его к богам по хеттскому обычаю. Все вы будете присутствовать на церемонии, во время которой у вас будет время подумать о своем участии в его убийстве.

Аргуриос сидел один на берегу, погрузившись в свои мысли. Поступок Коланоса — это еще одно пятно на чести микенцев. Пытки и убийство Зидантоса были ужасным зверством. Не только Коланос ответит за эти события в бухте Толстого царя. Когда Агамемнон узнает, что Аргуриос спас Счастливчика, он придет в ярость. Аргуриосу очень хотелось бы отказаться от этой прогулки с Геликаоном. Если бы он остался на берегу, тогда, возможно, убийцы преуспели, и такой хороший человек, как Зидантос, теперь готовился бы отплыть домой к своей жене и дочерям. И как юный Глаукос мог принять такое решение, связавшись с жестокими убийцами? Это оставалось тайной для Аргуриоса, которая очень тяготила его. Тут он заметил мальчика Ксандера, который испуганно приближался к нему. В одной руке он держал деревянную чашку и булку с сыром в другой.

— Я думал, ты проголодался, господин, — сказал он.

Аргуриос сурово посмотрел в веснушчатое лицо мальчика, затем кивнул:

— Я голоден, — взяв чашу, он начал есть. Это была жидкая похлебка, но специи приятно жгли язык. Хлеб тоже был свежим. Он поднял глаза и увидел, что мальчик ждет поблизости. — Что-нибудь еще? — спросил Аргуртос.

— Я хотел поблагодарить вас за то, что вы спасли меня.

Аргуриосу всегда было неуютно с молодыми, даже когда он сам был молод. Теперь он не знал, что ответить. Воин посмотрел на мальчика. Тот был бледен и, очевидно, испуган.

— Не бойся меня, — сказал Аргуриос. — Я не причиню вред детям.

— Я хотел бы никогда сюда не приезжать, — внезапно признался Ксандер. — Мне хотелось бы остаться дома.

— У меня тоже были такие желания, — рассказал ему воин. — Детство — безмятежное время, но когда ребенок становится мужчиной, он видит мир таким, какой он есть на самом деле. Я тоже скорблю о Зидантосе. Не все микенцы похожи на тех людей, которые убили его.

— Я это знаю, — сказал мальчик, усаживаясь на песок у ног Аргуриоса. — Ты спас меня и чуть не умер тогда. Я испугался. А ты?

— Смерть не пугает меня, мальчик. Она приходит ко всем. Счастливые умирают героями, и их имена остаются в памяти людей. Несчастные умирают медленно, их волосы становятся белыми, а тело теряет силу.

Аргуриос съел похлебку и хлеб. Поставив пустую плошку на камень рядом с собой, он взял шлем и пошел туда, где собрались моряки с «Пенелопы», которые смотрели на море и гадали, чей корабль или корабли вернутся с победой.

Одиссей сидел отдельно от своих людей и разговаривал с Андромахой, одетой в зеленое платье. Это была удивительная женщина. Аргуриос чувствовал себя неуютно с женщинами — даже больше, чем с детьми — но ему нужно было поговорить с Одиссеем. По дороге он заметил, что юный Ксандер идет рядом с ним. Мальчик поднял глаза и радостно улыбнулся ему. Аргуриос попытался нахмуриться и приказать ему уйти, но открытая улыбка мальчика его обезоружила. Микенец подошел к Одиссею, который увидел его и жестом пригласил сесть, после чего представил ему Андромаху. Аргуриос постарался придумать что-нибудь.

— Сожалею, что вы стали свидетельницей такой ужасной сцены, — микенец вспомнил, как Геликаон вытащил голову из мешка.

— Я уже видела отрезанные головы раньше, — ответила девушка холодно.

Аргуриос не смог придумать, как продолжить разговор. Ему этого и не хотелось. Он повернулся к Одиссею.

— У меня есть дело в Трое, — сказал он. — Можно, я поплыву с вами на «Пенелопе»?

— Не уверен, что у меня есть свободное место, — холодно заметил Одиссей.

— Он спас мне жизнь, — внезапно вмешался в их разговор Ксандер.

— Разве? Я хотел бы услышать эту историю.

Аргуриос развернулся и ушел прочь.

— Подожди, подожди! — закричал Одиссей. — Дай мне послушать историю, которую расскажет парень. Давай, мальчик, расскажи нам историю о храбром поступке.

Аргуриос остановился. Ему не хотелось оставаться с недружелюбным жителем Итаки, но ему все равно нужно было в Трою. Он стоял, пока Ксандер на одном дыхании не поведал им о буре и сломанном борте, и о том, как он оказался в бушующем море. Одиссей внимательно слушал, затем посмотрел Аргуриосу в глаза. Выражение его лица теперь было более дружелюбным.

— Ты — удивительный человек, Аргуриос. Для удивительных людей на «Пенелопе» всегда есть места. Но будет тесно.

— Это не важно.

Кто-то закричал, и люди на берегу вскочили на ноги. Они увидели, как «Ксантос» ищет путь между мелями. Он тащил на буксире военную галеру. Заинтересованный увиденным, Аргуриос подошел к кромке воды и посмотрел на приближающиеся корабли. Команда микенской галеры стояла вдоль борта судна. Когда они подошли ближе, Аргуриос увидел, что все пятидесят человек связаны. «Ксантос» начал разворачиваться, направившись к самому глубокому месту бухты.

«Что он делает?» — спросил Аргуриос. Одиссей не ответил, но микенский воин заметил, как опечалилось его лицо. В тревоге Аргуриос повернулся, чтобы наблюдать за кораблями. Как только они достигли более глубокого места, «Ксантос» опустил канаты, и галера микенцев медленно остановилась. Корабль Геликаона отплыл. Затем Аргуриос заметил, как что-то темное полетело с «Ксантоса» на палубу корабля микенцев. Еще что-то мелькнуло в небе. Связанные люди начали кричать и попытались освободиться. Множество горящих стрел полетело в них с «Ксантоса». Пламя с огромной скоростью охватило корабль. Раздались крики, и Аргуриос видел, как загорелся Глаукос. Запылала его туника и доспехи, затем языки пламени перекинулись на волосы. Раздались ужасные крики, люди на палубе горели, словно свечи. Над морем поднялся темный дым. Аргуриос не мог поверить своим глазам. По крайней мере, пятьдесят беспомощных людей умирали. Один попытался освободиться и прыгнул в море. К его удивлению, когда он коснулся воды, пламя продолжало его сжигать.

На берегу воцарилось молчание, пораженная толпа наблюдала, как магический огонь охватил корабль и его команду.

— Ты спрашивала меня, чего я боюсь, — сказал Одиссей. Аргуриос понял, что он обращается к Андромахе. — Теперь ты видишь.

— Это ужасно, — воскликнула Андромаха, а предсмертные крики с горящего корабля продолжали эхом разноситься по берегу.

— Да, — печально согласился Одиссей.

Черный дым кружился над погибшим кораблем, а «Ксантос» медленно направился в море.

XIV Прощальная песня

До самого вечера «Ксантос» продолжал рыскать по южному побережью в поисках корабля Коланоса. Гершом стоял на носу, его перевязанные руки все еще горели из-за уксуса и целебной мази из оливкового масла, которыми их смазал Ониакус. Рядом с ним стоял Ониакус и смотрел на юг, пытаясь разглядеть какой-нибудь признак присутствия корабля, который они ищут. Молчаливый моряк Атталус тоже был поблизости. Дважды им удалось разглядеть вдалеке галеру, но теперь на море опустился туман, и видимость ухудшалась с каждой минутой. «Мы упустили его», — сказал Ониакус, и Гершому показалось, что он услышал облегчение в его голосе.

Египтянин оглянулся и посмотрел на руль, у которого стоял Геликаон. Никого рядом с ним не было, гребцы молча работали. В этот день не звучало песен и смеха, моряки не обменивались ленивыми замечаниями. «Ксантос» плыл в поисках своей добычи. Сначала Гершом подумал, что печальное настроение вызвано смертью Зидантоса, но к вечеру догадался, что здесь было что-то еще. Люди нервничали. Гершом постарался понять причины этого беспокойства.

Они боялись, что состоится еще один бой? Вряд ли, потому что он видел, как они сражались, и моряки были не из трусливых людей. К тому же во время морского сражения они понесли очень мало потерь. Рулевого, Эпея, застрелили в спину, но он управлял «Ксантосом», пока люди Геликаона не взяли на абордаж судно противника. Затем он упал и умер. Убили еще трех человек, но, очевидно, двое из них были новичками и не успели завоевать дружбу своих товарищей. Сильному египтянину было не понятно отсутствие радости победы. Наконец, он повернулся к Ониакусу.

— Вы, морские люди, празднуете победу очень странным образом, — заметил он. — После каждой нашей победы звучат песни и смех. Мужчины хвастаются своими смелыми подвигами. Они радуются, что остались в живых. А так мне кажется, что я плыву на корабле смерти.

Ониакус посмотрел на него с насмешкой.

— Вид этих сгоревших заживо моряков совсем тебя не тронул, египтянин?

Гершом был сбит с толку. Как он мог оплакивать смерть врагов?

— Они напали на нас, — сказал он. — Мы победили.

— Мы убили их. Жестоко. Они были моряками. У них были семьи и любимые.

Гершом почувствовал, как в нем поднимается гнев. Что за бессмыслица?

— Тогда им нужно было оставаться дома с их любящими семьями, — воскликнул он. — А не пытать честного человека до смерти. Когда нападает лев, вы не думаете о том, сколько детенышей ему приходится кормить. Вы просто убиваете его.

— Мне нечего возразить, — согласился Атталус.

Ониакус бросил сердитый взгляд на них обоих.

— Вола убил Коланос. Его одного следовало сжечь. Нам нужно было потопить корабль и освободить команду.

— Освободить их? — Гершом засмеялся. — Чтобы они могли напасть на нас снова? Если бы они захватили «Ксантос», они бы вас отпустили?

— Нет, не отпустили, — признался кудрявый гребец. — Они убили бы нас. Но именно это отличает добро от зла. Когда мы ведем себя, как они, мы становимся такими же. В противном случае, какое у нас оправдание для существования? Следуя их морали, мы лишаемся права осуждать их.

— О, тогда мы говорим о философии, — сказал Гершом. — Очень хорошо. Однажды, очень давно, в Египте было восстание. Фараон поймал зачинщиков, жрецы просили их убить. Вместо этого он выслушал обиды людей, которые восстали против него, и решил с ними поговорить. А затем отпустил их всех по домам. Фараон даже снизил налоги в взбунтовавшихся областях. У него тоже была своя философия. Несколько лет спустя мятежники снова подняли бунт, на этот раз удачный, и убили фараона. Его жен и детей тоже убили. Фараон правил меньше пяти лет. Один из заговорщиков стал фараоном вместо него. Против него тоже поднимали восстания, но он подавил их, убив всех мятежников. Он убивал не только их, но и их семьи. Этот фараон правил сорок шесть лет.

— К чему ты клонишь, египтянин? Варварство, по-твоему, приносит успех? Жестокие люди всегда преуспевают, а милосердные терпят неудачи?

— Конечно. Это логический вывод, доказанный историей. Однако я считаю, что опасно впадать в крайности. Человек, который проявляет жестокость, — зло, а человека, проявляющего милосердие, перехитрят. Это больше вопрос равновесия, гармонии, если хочешь. Сила и милосердие, безжалостность порой тесно связаны с состраданием.

— Сегодня это было больше, чем простая безжалостность, — сказал Ониакус. — Я никогда не думал, что Геликаон такой мстительный.

— Это было больше, чем месть, — заметил Атталус.

— Как это?

— Мы могли бы их сжечь в море и отправиться на поиски Коланоса. Вместо этого мы притащили корабль обратно в бухту, чтобы все могли стать свидетелями этой расправы.

Каждый моряк на берегу расскажет об увиденном, а чрез несколько недель в Зеленом море не будет ни одного порта, где не слышали бы эту историю. Думаю, Геликаон именно на это и рассчитывал.

— Чтобы весь мир знал, что Геликаон и его люди дикари?

Атталус пожал плечами.

— Если бы ты был микенским моряком, тебе бы захотелось снова выступить против Геликаона?

— Нет, — признался Ониакус, — не захотелось бы. Все равно не верю, что многие захотят теперь служить Счастливчику. Когда мы вернемся в Трою, многие из команды оставят службу.

— А ты? — спросил Гершом.

Ониакус вздохнул.

— Нет. Я дарданец, и Геликаон — мой господин. Я останусь ему верен.

Было тепло, легкий ветерок дул с юга. Снова появились дельфины, которые теперь плыли рядом с кораблем. Гершом понаблюдал за ними какое-то время. Туман становился все сильнее, и они услышали, как Геликаон приказал гребцам сбавить темп. Оставив Атталуса на носу, Ониакус ушел на палубу. Гершом последовал за ним, пройдя мимо моряков у снарядов, стреляющих огнем. Двое мужчин поднялись на корму. Лицо Геликаона было похоже на маску, на которой не отражалось никаких эмоций.

— Нам нужно найти берег, Счастливчик, — сказал Ониакус. — Скоро закат.

В течение следующего часа «Ксантос» медленно продвигался вдоль скалистого побережья, наконец, корабль свернул в глубокую бухту в форме полумесяца. Берег там был пустынным, и Геликаон приказал людям, отвечающим за метание огня, спуститься и уложить в трюм сосуды с нефтаром. Как только это было сделано, «Ксантос» вытащили на берег кормой вперед. Геликаон отдал приказ, чтобы двадцать человек из команды остались на борту на случай, если микенский корабль обнаружит ту же бухту, хотя Гершом понял, что он не надеялся на такую случайность.

На берегу разожгли несколько костров, и группы моряков направились вглубь острова в поисках дров и пресной воды. Гершом остался на борту корабля. Его руки все еще сильно болели, чтобы держать веревки и спуститься на песок. Несмотря на это, он чувствовал, как к нему начала возвращаться сила. Геликаон тоже остался на «Ксантосе». Наступил вечер, загорелись огни, но люди были молчаливыми.

Когда рассеялся туман, и на ночном небе появились яркие звезды, один или два моряка заснули. Большинство бодрствовали, и Гершом, дремавший на корме, увидел, что они собрались большой группой и разговаривали тихими голосами.

Геликаон принес Гершому немного еды, кусок сыра и вяленого мяса. Еще он протянул египтянину бурдюк с водой.

— Как твои руки? — спросил он.

— Я быстро выздоравливаю, — ответил Гершом, с благодарностью принимая еду. От сыра исходил приятный запах, мясо было приправлено и таяло на языке. Геликаон стоял на корме, глядя на берег и собравшихся там людей. Гершом немного понаблюдал за ним, вспомнив, как тот спрыгнул на палубу врага. У команды навсегда в памяти останется вид горящих людей, оставшихся в живых после боя. А Гершом запомнит молодого царевича в доспехах, который прокладывает себе дорогу сквозь микенские ряды. Он безупречно владел мечом, его нападение невозможно было остановить.

— Боюсь, твоя команда не очень счастлива, — сказал египтянин, нарушив молчание.

— Они — хорошие люди, смелые и честные. Зидантос прекрасно разбирался в людях. Он нанимал только людей с сердцем. Сегодня они будут думать о нем. Как и я.

— Мне кажется, они будут думать не только о нем.

Геликаон кивнул.

— Да, не только о нем, — согласился он. — Ты хорошо сражался сегодня. Зидантос гордился бы тем, как ты обращаешься с его дубинкой. Если хочешь, оставайся у меня служить.

— Я собирался покинуть корабль в Трое.

— Многие захотят это сделать, — сказал Геликаон. — Ты, однако, должен подумать о разумности этого решения.

— Почему это не очень разумно?

Геликаон отвернулся от берега, и египтянин почувствовал силу его взгляда.

— Какое преступление ты совершил в Египте?

— Что заставило тебя задать такой вопрос? — уклонился от ответа Гершом.

— Ты осторожный человек, египтянин, и мне нравится это черта. Но сейчас не время секретов. Толстый царь рассказал мне, что послы-египтяне в каждом порту спрашивают о сильном чернобородом беглеце, который может называть себя Гершомом. Объявлена награда в большую сумму золота человеку, который выдаст его правосудию. Поэтому я спрашиваю тебя снова, какое преступление ты совершил?

У Гершома сердце оборвалось. Он не понял — хотя ему следовало — что его дед отправит людей в такую даль, чтобы поймать его.

— Я убил двоих царских стражников, — ответил он.

— Они искали тебя, чтобы взять под стражу?

— Нет. Я видел, как они напали на женщину, и бросился остановить их. Стражники вытащили мечи. Поэтому я убил двоих из них. Я был пьян и не контролировал себя. Сейчас я об этом, конечно, сожалею.

— Если они напали на женщину, ты прав, что остановил их.

— Нет, не прав. Она была рабыней, если стражники решили поохотиться на рабов, это не преступление. Женщина не должна им сопротивляться.

— Поэтому ты убежал.

— В наказание за мое преступления мне должны были выколоть глаза, а затем сжечь заживо. Никакого бальзамирования, никаких прогулок с Осирисом в Легендарных землях, никакого будущего среди звезд. Да, я сбежал. Но кажется, в Зеленом море нет безопасного убежища.

— Ты будешь в безопасности среди моей команды в Дардании. Мы перезимуем там.

— Я подумаю о твоем предложении, Геликаон. И благодарю тебя за это.

Счастливчик вздохнул.

— Не нужно благодарности, Гершом. Многие моряки оставят меня, когда мы достигнем Трои. Я не могу позволить себе потерять хорошего бойца такого, как ты.

— Я уверен, что ты мог бы убедить их остаться.

Геликаон печально ему улыбнулся.

— Только рассказав правду, а я не могу себе этого позволить.

— Тебе нужно объяснить мне эту загадку, — сказал Гершом.

— Может, так и сделаю, когда узнаю тебя получше.

— Что сейчас происходит?

— Мы упустили Коланоса, и сезон почти окончен. Я возобновлю эту охоту весной. Даже если на это потребуется вся моя жизнь, я найду его однажды. Или его доставят ко мне.

— Нет более могущественной силы под звездами, чем ненависть, — заметил египтянин.

— Ненависть не слишком хорошее чувство, и от нее невозможно освободиться, — с горечью ответил Геликаон. — Но, даже зная это, я не успокоюсь, пока Коланос не умрет. Даже зло нельзя оставить безнаказанным.

— Ты пошлешь убийц?

— Нет, я найду его сам.

Геликаон замолчал.

— О чем ты думаешь? — спросил Гершом.

Счастливчик глубоко вздохнул, затем медленно выдохнул.

— Я думаю о моем отце, о том, когда я в последний раз видел его. Его подстерег наемный убийца. Он отрезал ему ухо. Не знаю зачем.

— Ты не нашел того, кто приказал это сделать?

— Нет. Мои люди все еще ищут его. Я назначил награду за информацию. Пока ничего не выяснили. Как и Коланос, этот человек, который заказал смерть моего отца, умрет. Я дал клятву.

Человек на берег что-то говорил громким голосом. Гершом подошел к борту и посмотрел вниз. Это был Ониакус. «Услышь наши слова, о Гадес, повелитель глубокой тьмы, — закричал он, — потому что некоторые из наших друзей отправятся в твои земли в поисках Елисейских полей!» Моряки начали петь.

Геликаон перебрался за борт и спустился на берег. Люди, оставшиеся на корабле, собрались вокруг Гершома и тоже начали петь. Песня была печальной — прощальная песня смерти. Когда она закончилась, Гершом увидел, как Геликаон вышел в круг людей на песке. Он начал рассказывать о Зидантосе, о его смелости, любви к семье и товарищам, о его верности и величии духа. После него снова заговорил Ониакус. Он тоже говорил о Зидантосе и Эпее, других погибших, но его истории были короче и более личными: о щедрости и чувстве юмора Вола, о страсти Эпея к азартным играм. Другие моряки тоже начали вспоминать, и в заключение своей истории каждый пел: «Услышь наши слова, о Гадес…» Гершому пришло в голову, что где-то на этом побережье еще одна команда, возможно, пела ту же песню и оплакивала смерть своих друзей, которые погибли во время нападения на «Ксантос».

Пробравшись сквозь толпу людей, собравшихся у борта, египтянин подошел к центру корабля и сел на палубу, потом лег на спину и посмотрел на небо. Гершом задумался, слышат ли их боги. Есть ли им дело до ничтожных жизней тех, кто почитает их. Оплакивает ли золотой Осирис наши потери? Скорбит ли Исида вместе с нами? Или Иегова, мрачный бог одиноких рабов? А огнедышащий Молох ассирийцев?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗОЛОТОЙ ГОРОД

XV Город мечты

Горе Геликаона не уменьшилась, когда его корабль развернулся и поплыл на север вдоль берега. Он чувствовал, как в душе растет печаль и щемит сердце. Порой из-за этого чувства он не мог дышать. Когда «Ксантос» плыл по волнам рядом с бухтой Голубых Сов, на Счастливчика нахлынули воспоминания с особой остротой, и потеря Зидантоса почти сломила его. Сила этой скорби оказалась удивительной для него самого. Зидантос был хорошим другом и верным товарищем, но Геликаон только теперь осознал, насколько он мог положиться на твердость и преданность хетта. Всю свою жизнь Геликаон боялся привязанности, не подпускал к себе людей, не доверял им свои мысли, мечты и страхи. Зидантос не был навязчив, никогда не пытался узнать, что он чувствует. Вол был надежным другом.

Одиссей однажды сказал ему, что человек не может прятаться от своих страхов, а должен броситься навстречу и встретиться с ними лицом к лицу. Он не хотел быть царем, запертым внутри крепости. Геликаон понял это. Эта мысль освободила его, и он стал Счастливчиком, царевичем моря.

И вот теперь Геликаон знал, что только часть его освободилась. В его сознании имелась крепость, внутри которой жила душа.

Что старый гребец Спирос сказал о детях, которые пережили трагедию? У них остаются шрамы на сердце. Геликаон хорошо этот понимал. Когда он был маленьким, его сердце было открытым. Затем мать в платье золотого и голубого цветов с драгоценной диадемой на голове прыгнула с вершины скалы. Маленький мальчик поверил, что она собирается улететь на Олимп, и в молчаливом ужасе наблюдал, как ее тело разбилось о камни внизу. Затем отец потащил его вниз на берег посмотреть на ее разбитую красоту, изувеченое лицо. Слова отца горели огнем в памяти: Вот она лежит, глупая баба. Не богиня. Просто труп, корм для чаек.

Какое-то время раненое сердце ребенка оставалось открытым и ждало утешения от Анхиса. Но когда он говорил о своих чувствах, тот молчал и кричал на него за проявленную слабость. Сначала мальчика высмеивали, затем не обращали внимания. Посчитав, что служанки и слуги, относившееся к нему с любовью, поощряют его слабость, царь заменил их холодными, жестокими старухами, которым не хватало терпения в обращении со страдающим ребенком. Наконец, он научился держать свои чувства при себе.

Годы спустя под руководством Одиссея Геликаон научился быть мужчиной, смеяться и шутить с командой, работать среди них и жить их жизнью. Но всегда как посторонний наблюдатель. Он слушал людей, которые с чувством рассказывали о своих любимых, своих мечтах и страхах. Геликаон на самом деле восхищался людьми, которые могли это делать, но так и не смог открыть ворота крепости — принять участие в жизни и радости других. Затем ему стало казаться, что это не важно. Он в совершенстве освоил искусство беседы и научился слушать. Одиссей, как и Зидантос, никогда не заставлял его выражать свои чувства. Федра пыталась, и он видел боль в ее глазах, когда избегал вопросов, закрывая перед ней ворота.

Чего он не понял до сих пор, так это то, что Вол не был снаружи крепости. Незаметно он проскользнул внутрь в самые потаенные уголки. Его убийство разъединило стены, оставив Геликаона незащищенным, каким он был много лет назад, когда его мать в наркотическом дурмане и отчаянии покончила с собой, бросившись со скалы. Его сознание продолжало с ним играть, причиняя боль и отказываясь признавать тот факт, что Вол умер. В течение дня он искал глазами друга. Он видел его во сне ночью, и ему казалось, что сон — это реальность, а реальность — сон. Геликаон просыпался счастливым, но ужас накатывал на него, словно черная волна.

Солнце садилось, и морякам Счастливчика нужно было найти пристань для «Ксантоса». Геликаон приказал команде продолжать грести, надеясь увеличить расстояние между собой и ужасными воспоминаниями бухты Голубых Сов. Корабль продолжал плыть теперь медленнее, потому что в этом месте были скрытые камни. Ониакус поставил людей на носу с жердями, чтобы нащупать мели. Геликаон вызвал моряка, чтобы тот взял руль, а сам пошел на левый борт, где стоял, глядя на темнеющее море.

«Я убью тебя, Коланос», — прошептал Счастливчик. Слова не могли поднять ему настроение. Он безжалостно убил пятьдесят микенских моряков, и этот акт мести ничем не облегчил его боль. Смягчит ли смерть Коланоса боль от потери Вола? Тысяча таких людей, как Коланос, — он знал, — не могла заменить одного Зидантоса. Даже если бы он убил весь микенский народ, это не вернуло бы его друга назад. Вновь на грудь навалилась тяжесть. Геликаон медленно и глубоко дышал, стараясь прогнать прочь отчаяние. Счастливчик думал о юном Диомеде и его матери Халисии. На секунду солнечный свет озарил его больную душу. «Да, — подумал он, — я обрету мир в Дардании. Я научу Диомеда скакать на золотых лошадях». Геликаон привез жеребца и четыре кобылы из Фракии четыре года назад, от них получилось хорошее потомство. С сильными ногами и гладкой шерстью, это были самые красивые лошади, которых когда-либо видел Геликаон. Их тела были цвета белого золота, а хвосты и грива белоснежными, как облако. У этих лошадей был сильный характер: покорный, надежный и бесстрашный. Когда они бегут, то летят, словно ветер. Диомед обожал их и провел много счастливых дней с жеребятами.

Геликаон улыбнулся при этом воспоминании. В тот первый сезон, четыре года назад, восьмилетний Диомед сидел на изгороди загона. Одна из золотых лошадей подошла к нему. Прежде чем кто-то успел его остановить, мальчик вскарабкался на спину животного. Кобыла, испугавшись, начала бегать и встала на дыбы, а затем сбросила Диомеда. Он мог разбиться, если бы поблизости не было Вола. Великан бросился вперед и поймал мальчика. Они оба упали на землю, смеясь…

Улыбка погасла, и Геликаон почувствовал новый приступ боли такой острый, что он застонал. Рядом стоял моряк Атталус. Он посмотрел на Счастливчика, но ничего не сказал. Затем его позвал Ониакус, и Геликаон пошел к нему. По правому борту находилась узкая бухта, в которой не было кораблей, и Счастливчик приказал плыть туда. Позже он ушел от костров и поднялся через небольшие заросли на вершину скалы. Там он сел в одиночестве.

Геликаон услышал какое-то движение позади себя и вскочил на ноги. Он увидел, как Атталус пробирается через деревья, у него на плечах висели два наполненных водой бурдюка. Моряк остановился.

— Нашел источник, — сказал он. — Хочешь воды?

— Да. Благодарю. — Геликаон взял один из бурдюков и жадно напился. Атталус молча стоял и ждал.

— Ты мало говоришь, — заметил Счастливчик.

Мужчина пожал плечами.

— Не о чем говорить.

— Редкая черта для моряка.

— Еда готова, — сказал Атталус. — Тебе нужно пойти и поесть.

— Скоро приду.

В этот момент в тишине леса Геликаон почувствовал желание поговорить с этим молчаливым человеком, разделить его мысли и чувства. Как всегда, он этого не сделал. Геликаон просто стоял, смотря вслед Атталусу, который нес бурдюки с водой.

Счастливчик побыл какое-то время на вершине скалы, затем вернулся в лагерь. Он взял одеяло и лег, положив руку под голову. Вокруг тихо разговаривали моряки. Лежа, Геликаон снова вспомнил лицо Андромахи, когда впервые увидел его в пламени огня. Она тоже направлялась в Трою. Мысль, что они, возможно, увидятся, подняла ему настроение. И он заснул.

Ксандер был в замешательстве. Все утро его мутило и тошнило. Голова кружилась, мальчик шатался на ногах. «Пенелопа» была намного меньше «Ксантоса» — почти в половину — и тут было очень тесно, поэтому негде было спрятаться от стыда. Скамейки гребцов были расположены на основной палубе, и, когда корабль шел под веслами, между рядами гребцов получался только узкий проход от одного конца корабля до другого. В отличие от сверкающей новой обшивки «Ксантоса» дубовая обшивка палубы «Пенелопы» выглядела старой и облупившейся, некоторые весла покоробились от солнца и соленой воды.

На маленькой корме, где ему велели оставаться вместе с другими пассажирами до самой Трои, царило мрачное настроение. В первый день Ксандера обрадовала возможность отправиться в плавание вместе с легендарным Одиссеем, но радость быстро прошла, потому что ему почти нечего было делать. Он наблюдал за проплывающим мимо берегом и прислушался к разговору стоящих вокруг людей. Андромаха была добра к нему и разговаривала с ним о доме и семье. Аргуриос ничего ему не говорил. На самом деле он мало с кем разговаривал. Микенец стоял на носу, как статуя, и смотрел на волны. Старый кораблестроитель Халкей был тихим и мрачным. Даже ночи были унылыми. Одиссей не рассказывал истории, и моряки «Пенелопы» держались сами по себе, играя в кости и тихо переговариваясь. Пассажиры были предоставлены сами себе. Андромаха часто гуляла с Одиссеем, в то время как Аргуриос сидел один. Халкей тоже казался мрачным и подавленным.

Однажды ночью, когда они укрылись от сильного дождя под кроной деревьев, Ксандер оказался рядом с кораблестроителем. Как всегда тот выглядел удрученным.

— С вами все хорошо? — спросил Ксандер.

— Я вымок, — огрызнулся Халкей. Повисло молчание. Затем мужчина вздохнул. — Я не хотел сердиться, — сказал он. — Я все еще переживаю последствия моего изобретения. У меня на совести никогда не было смертей.

— Ты убил кого-нибудь?

— Да. Тех людей на корабле.

— Ты не убивал их, Халкей. Ты стоял на берегу вместе со мной.

— Было бы хорошо, если бы это простое утверждение было правдой. Ты поймешь, юный Ксандер, что жизнь не так проста. Я создал метатели пламени и предложил Геликаону приобрести нефтар. Ты понимаешь? Я думал, это будет защита против пиратов и грабителей. Мне никогда не приходило в голову — каким глупым я был — что это может быть орудием убийства. А следовало бы. При виде каждого нового изобретения человек спрашивает себя: могу я этим убить, покалечить или устрашить? Тебе известно, что бронзу сначала использовали, чтобы создавать плуги, чтобы можно было более эффективно копать землю? Полагаю, прошло немного времени, и из нее стали ковать мечи, копья и наконечники для стрел. Меня разозлило, когда киприоты назвали «Ксантос» Кораблем Смерти. Но он доказал, что это подходящее для него имя. — Халкей замолчал.

Ксандеру не хотелось разговаривать о смерти и сгоревших людях, поэтому он сидел молча во время дождя. К двадцатому дню пути Ксандер думал, что может умереть от скуки. Затем он заболел. Мальчик проснулся этим утром с чудовищной головной болью. Во рту все пересохло, лоб горел. Он попытался съесть немного вяленого мяса, но ему пришлось убежать подальше от людей, потому что его вырвало на песок.

День был безветренным, густой туман окутал корабль, заглушив звук поднимающихся весел и скрип дерева и кожи. Время тянулось очень медленно, мальчику казалось, что «Пенелопа» застряла в одном времени и месте. Сидящий рядом старый кораблестроитель Халкей, смотрел на свои руки, вновь и вновь поворачивая свою соломенную шляпу, разминая ее помятые края, и бормотал себе что-то под нос на языке, не известном Ксандеру. Госпожа Андромаха отвернулась от него, ожидая конца путешествия. В памяти мальчика промелькнул образ горящего корабля, крики людей и рев пламени…

Он решительно отогнал от себя это воспоминание и подумал о своем доме, матери и деде. Хотя солнце было скрыто туманом, мальчик предполагал, что уже около полудня. Ксандер представил себе деда, обедающего на террасе их маленького белого дома в тени деревьев, цветущих пурпурными цветами. При мысли о еде у него свело желудок.

Покопавшись в мешке, Ксандер вытащил две круглые гальки. Один камень был голубого цвета в коричневую крапинку, как птичье яйцо. Другой был белый и такой прозрачный, что, казалось, сквозь него можно было смотреть.

— Ты собираешься их съесть, мальчик?

Ксандер повернулся и увидел Халкея.

— Съесть их? Нет, господин!

— Я видел, как ты роешься в своем мешке, и подумал, что ты голоден. Когда ты вытащил гальку, я решил, что, может, ты их съешь. Как курица.

— Курица? — беспомощно повторил мальчик. — Разве курица ест гальку?

— Конечно, камень помогает курам перемолоть зерно, которое они съели. Как мельничные жернова в амбаре внутри их животов.

Старый изобретатель показал несколько своих оставшихся зубов, и Ксандер понял, что он пытается быть дружелюбным. Мальчик улыбнулся в ответ.

— Спасибо. Я не знал этого. Я подобрал гальку на берегу, прежде чем покинуть мой дом. Мой дедушка говорил, что они круглые и блестящие, потому что пробыли в море сотни лет.

— Твой дедушка прав. Очевидно, он умный человек. Почему ты выбрал эти два? Они отличались от других камней на берегу?

— Да. Остальные были серыми и коричневыми.

— О, тогда эти камни — путешественники, как ты и я. Они давным-давно покинули море, где были созданы, и путешествовали по морю. Теперь они смешались с другой галькой, и дом для них только слабое воспоминание.

Ксандер ничего не ответил на это сложное замечание и постарался сменить тему.

— Ты собираешься жить в Трое? — спросил он.

— Да. Я куплю кузницу и вернусь к моему истинному призванию.

— Я думал, ты — кораблестроитель.

— Да, у меня много талантов, — сказал Халкей, — но мое сердце жаждет работать с металлом. Ты знаешь, как мы создали бронзу?

— Нет, — покачал головой Ксандер, не желая этого знать. Бронза — это бронза. Мальчику было не важно, нашли ее в земле или вырастили на деревьях. Халкей засмеялся.

— Молодежь слишком честная, — добродушно заметил Халкей. — Все сразу видно по их лицам.

Он залез в карман и вытащил маленький голубой камень. Затем достал бронзовый нож, висящих у него на поясе. Лезвие засверкало на солнце. Он поднял маленький камень.

— Вот что, — сказал он, — получилось это. И Халкей показал на нож.

— Бронза — это камень?

— Нет, в камне есть медь. Сначала мы извлекаем медь, затем добавляем другой металл, олово. В правильной пропорции. Наконец, у нас получается настоящая бронза. Иногда — зависит от качества меди — мы получаем плохую бронзу, хрупкую и бесполезную. Иногда она слишком мягкая. — Халкей наклонился поближе. — Но у меня есть секрет, с помощью которого можно получить лучшую в мире бронзу. Ты хочешь знать этот секрет?

Он возбудил интерес Ксандера.

— Да.

— Птичий помет.

— Нет, правда, я хочу знать!

Халкей засмеялся.

— Нет, мальчик, это и есть секрет. По каким-то причинам, если ты добавишь птичьи эскрименты, у тебя получится твердая бронза, но не настолько, чтобы ее невозможно было сломать. Вот как я сделал свое первое состояние. Благодаря птичьему помету.

Любопытный разговор подходил к концу, когда моряк, сидящий высоко на поперечной рее мачты, внезапно закричал и показал на юг. Мальчик подпрыгнул в нетерпении и посмотрел в том направлении, куда указывал мужчина. Он не смог ничего разглядеть, за исключением бесконечного серо-голубого тумана. Затем Ксандер услышал еще один крик и увидел, как Одиссей подзывает его на корму. Его сердце подпрыгнуло, и он, словно у него вместе ног выросли крылья, помчался туда, где его ждали.

— Мы скоро прибудем на берег Трои, парень, — сказал Одиссей. Он пил большими глотками из бурдюка с водой, влага потекла по его груди. — Я хочу, чтобы ты держался рядом с Биасом. Когда гребцы сложат свои весла, мы уберем мачту, потому что пробудем в городе несколько дней. Биас покажет тебе, как опускать мачту и аккуратно ее складывать.

Затем я хочу, чтобы ты проверил, что пассажиры не забыли свои вещи на «Пенелопе».

— Да. — Ксандера испугала суровый тон купца.

В первый раз за эти дни он почувствовал беспокойство. Он никогда не был в городе. Он не был нигде, кроме своей деревни, до посещения бухты Неудачи. Куда ему идти, когда они приплывут в Трою? Где остановиться? Мальчик задумался, можно ли ему остаться на «Пенелопе». «Конечно, кто-то должен охранять корабль, — подумал Ксандер.

— Что мне делать, когда мы прибудем в Трою? Говорят, что это очень большой город, а я не знаю, куда идти.

Одиссей нахмурился, глядя на него.

— Куда тебе идти, парень? Теперь ты — свободный человек. Ты будешь делать то же, что и другие моряки. В Трое множество таверн и злачных мест, как и везде. Теперь займись своими обязанностями.

Ксандер упал духом, услышав эти слова, и неохотно повернулся.

— Подожди, мальчик, — сказал Одиссей. Ксандер обернулся и увидел, как некрасивый царь улыбается ему. — Я шучу. Ты останешься с нами до нашего отъезда. Если Геликаон не вернется к этому времени, я прослежу, чтобы ты в целости и сохранности вернулся на Кипр. Что касается города… ты можешь пойти со мной, если хочешь. Мне нужно сделать много дел и навестить многих людей. Возможно, ты даже встретишься с царем.

— Мне бы очень хотелось пойти с тобой, господин, — с жаром воскликнул Ксандер.

— Очень хорошо. Держись поближе к Одиссею, и ты будешь завтракать с батраками, а обедать с царями.

Мальчик посмотрелся в туман, но ничего не смог увидеть.

— Посмотри вверх, — велел ему Одиссей.

Ксандер посмотрел вверх, и его пронзил страх. Далеко впереди и высоко в небе над туманом он разглядел то, что напомнило ему всполохи красного и золотого цвета. Впереди виднелись высокие башни и крыши, сверкающие литой бронзой.

— Он горит? — испуганно спросил мальчик, перед его глазами снова возник образ пылающего в огне корабля.

Одиссей засмеялся.

— Разве ты не слышал о золотом городе, мальчик? Почему его так называют, по-твоему? Башни Трои покрыты бронзой, а крыша дворца сделана из золота. Она сверкает на солнце, как разукрашенная девка, завлекающая глупцов и умных людей.

Когда корабль подплыл ближе, и туман начал проясняться, Ксандер заметил огромные золотые поднимавшихся вдали стены, которые были выше, чем он представлял себе. Они были расположены наверху высокого плато, и мальчик вытянул шею, чтобы рассмотреть сверкающие башни. Он насчитал три башни, которые были окружены стеной с юга. Зубчатая стена переливалась, словно медь, и Ксандеру показалось, что целый город сделан из металла, блестевшего, как новые доспехи.

— Должно быть, здесь живут великие воины, — сказал он.

— О, — воскликнул Одиссей, — это город лошадей и наездников. Троянская конница — городская кавалерия — легендарна, а их предводитель — старший сын царя, Гектор. Он — великий воин.

— Ты знаешь его? Ксандер задумался, может, он встретит воинственного сына царя.

— Я знаю всех, мальчик. Гектор… — он помедлил, и Ксандер увидел, что Андромаха подошла к ним и тихо встала рядом. — Гектор — прекрасный наездник и лучший возничий из тех, кого тебе доведется увидеть.

— Город прекрасен, — внезапно воскликнул мальчик.

Одиссей сделал еще один глоток из бурдюка и вытер рот, рассеянно смахнув капли со своей туники.

— Ты знаешь, что такое иллюзия, мальчик?

— Нет, не думаю, — неуверенно ответил Ксандер.

— Ну, иллюзия — это история, волшебная сказка, если хочешь. Это блестящая история, которая скрывает настоящую тьму. Троя — это город иллюзии. Не то, что кажется.

Ксандер теперь смог увидеть берег, вытянувшийся вдоль плато. Берег был покрыт буйной растительностью, мальчик смог различить маленькие двигающиеся точки — лошадей и овец — у подножия холмов. Между плато и морем, напротив городских стен, расположился огромный город. Ксандер разглядел отдельные здания разных цветов и даже людей, гуляющих по улицам. От большой южной башни Трои на берег спускалась широкая дорога, там было ужасная суета — сотни кораблей разгружали и загружали товаром. Увидев множество лодок, Одиссей зарычал на Биаса:

— Из-за этого проклятого тумана мы опоздали занять хорошее место. Во имя золотых шаров Аполлона, я никогда не видел, чтобы в бухте было столько народа. Мы будем на полпути в Скамандр, прежде чем доберемся до берега.

Но в этот момент большой корабль начал отплывать от берега, и Биас дал быструю команду рулевому. «Пенелопа» повернулась и направилась к прибрежной полосе, проходя мимо отплывающего судна — сильно нагруженного корабля с эмблемой пурпурного глаза и пестрым парусом.

— Эй, «Пенелопа»! — сильный темноволосый мужчина в черном помахал им рукой с корабля.

— Эй, «Фэстус»! Сегодня вы поздно поднимаете парус! — закричал Одиссей.

— Критские корабли отплывают в море, когда моряки с Итаки еще нежатся в своих постелях! — ответил мужчина в черном. — Приятных снов, Одиссей!

— Хорошего плаванья, Мерионес!

К тому времени, как Ксандер почувствовал под своими ногами песок Трои, солнце уже село. Он шел по берегу с тяжелыми сумками. Это был его собственный маленький мешок с пожитками, расшитая сумка Андромахи, которую она доверила ему, два большие кожаных рюкзака, набитых до отказа, которые велел ему нести Одиссей. Мальчик посмотрел на город, возвышающийся над ним, и задумался, как ему поднять все это туда. Он почувствовал, что у него подворачиваются ноги, разболелась голова. Головокружение прошло и появилось снова. Бросив сумки на песок, Ксандер устало сел на них сверху.

На берегу было шумно и людно. Разгружали товары и складывали их на повозки, запряженные ослами. Ксандер увидел кипы яркой одежды, кучу глиняной посуды, укрытой соломой, большие и маленькие амфоры, домашний скот в деревянных ящиках. Одиссей стоял дальше на берегу, споря с худым человеком в набедренной повязке. Оба мужчины кричали и жестикулировали, Ксандер забеспокоился, что еще кого-нибудь убьют. Но Андромаха спокойно стояла рядом с ними и не выглядела встревоженной. Она была одета в длинный белый хитон, а на плечи был накинута белая шаль, которая скрывала ее голову и лицо под тонкой вуалью.

Наконец, Одиссей похлопал мужчину по спине и повернулся к Ксандеру, жестом пригласив его подойти. Мальчик встал из последних сил, кожаные сумки неловко забили по его ногам. Одиссей показал на стоящую неподалеку старую повозку, запряженную двумя ослами.

— Это колесница? — спросил Ксандер.

— Своего рода, парень.

У деревянной повозки было два колеса и четыре места — по два с каждой стороны конструкции в форме буквы «v». Худой человек встал на место возничего и взял поводья.

— Забирайся, парень. Быстро, — приказал Одиссей.

Ксандер забрался на повозку, втащив сумки за собой и свалив их у ног. Одиссей помог Андромахе, и она села рядом с мальчиком. Он никогда не сидел так близко к ней и теперь мог почувствовать аромат ее волос. Мальчик неловко отодвинулся, стараясь не касаться ее платья. Девушка повернулась, и он увидел, что Андромаха улыбается под вуалью. Серебряные морские коньки, висящие на концах вуали, зазвенели, когда она повернула голову, и он почувствовал прикосновение тонкой ткани к своему плечу.

— Чья это колесница? — спросил он. — Она принадлежит Одиссею? Он ее купил?

— Нет, — ответила девушка. — Это повозка для путешественников. Она отвезет нас в город.

У Ксандера закружилась голова от всего происходящего. Тошнота вроде бы прошла, но у мальчика начался страшный жар. Ему захотелось ощутить дуновение морского ветра на лице. Пот закапал ему на глаза, и он вытер его рукавом туники.

Ослы потащились по извилистой улице через нижний город, поднимаясь к городским стенам. Мальчик вытянул шею, чтобы посмотреть на ярко разукрашенные дома, некоторые из них были украшены цветами, другие — резным деревом. Они проехали мимо домов гончаров, их изделия были сложены на полках снаружи. Мастера по металлу работали прямо на открытом воздухе, одевшись в кожаные передники из-за жара горна. Текстильные мастерские сушили на улице окрашенную одежду. В воздухе стоял запах горячего металла, свежего хлеба и цветов, сильный аромат навоза и духов, и еще сотня других запахов, которые были незнакомы мальчику. Вокруг было шумно, звучал смех, жалобы покупателей, мычание ослов, скрип колес и кожаных поводьев, раздавались пронзительные женские голоса и крики разносчиков.

Теперь Ксандер мог рассмотреть городские стены вблизи. Они выросли перед ним под тупым углом, мальчику показалось, что на них невозможно забраться, но внезапно они выпрямились и устремились прямо в небо.

Повозка медленно приближалась к огромным воротам, скрытым в тени высочайшей башни, почти вдвое превышающей по высоте городские стены. Когда Ксандер вытянул шею, чтобы увидеть вершину башни, ему показалось, что она упадет прямо на него, и мальчик быстро отвел глаза. Напротив башни стояли грозные статуи свирепых воинов с копьями в руках в украшенных гребнем шлемах. Ксандер заметил, что худой возничий перестал кричать на своих ослов и склонил голову в молчании, когда повозка проезжала мимо статуй.

— Это Шеанские ворота, Великие ворота Трои, — сказал Одиссей. — Это главный вход в город со стороны моря.

— Они очень большие, — заметил мальчик. — Теперь я понимаю, почему их называют Великими.

— В Трое много ворот и башен. Город постепенно растет. Но четвертые ворота охраняют Верхний город, где живут богатые и могущественные люди.

Когда повозка достигла ворот, ее внезапно поглотила темнота. В проходе было тихо и, несмотря на жаркий солнечный день, холодно. Мальчик мог слышать только стук копыт и биение своего сердца.

Повозка выехала из темноты, и он прищурил глаза от света и блеска золота и бронзы. Дорога внутри города была сделана из камня, а за воротами — из тех же золотых кирпичей, что и стены. Дорога была такой широкой, что Ксандер сомневался, что мог перебросить через нее камень. Она поднималась вверх между большими зданиями, самое маленькое из которых было больше, чем крепость Кайгона в бухте Голубых Сов. Ксандер почувствовал себя муравьем перед этими стенами, некоторые из которых были украшены изображениями сказочных созданий. Широкие окна и края крыши были отделаны сверкающим металлом и отполированным деревом. Высокие ворота были открыты, и мальчик увидел внутренний двор, усыпанный зеленью, и чудесные фонтаны.

Ксандер осмотрелся с открытым ртом. Мальчик посмотрел на Андромаху, которая приподняла свою вуаль и сидела, глядя на все удивленными глазами.

— Все города такие? — спросил он, наконец.

— Нет, парень, — весело ответил Одиссей. — Только Троя.

На улице было полно мужчин и женщин, гуляющих и скачущих на лошадях или колесницах. Их одежда была различных цветов и богато украшена, на руках и шеях сверкали драгоценные камни.

— Они все одеты, как цари и царицы, — прошептал мальчик Андромахе.

Она ничего ему не ответила, но спросила Одиссея:

— Все эти здания принадлежат царю?

— Все в Трое принадлежит Приаму, — объяснил он ей. — Эта никудышная повозка и дорога, по которой она едет, яблоки над нами — все принадлежит Приаму. Эти здания — дворцы троянской знати.

— Который дом Гектора? — спросила Андромаха, оглядевшись.

Одиссей показал вперед по дороге.

— Там наверху. Он находится за вершиной холма и выходит на северную равнину. Но мы направляемся во дворец Приама. После которого дом Гектора покажется лачугой крестьянина.

Повозка покатилась дальше, и вскоре показался дворец. Ксандеру показалось, что его стены были такие же высокие, как городские, заходящее солнце отражалось от его золотой крыши. Как только они проехали через отделанные бронзой ворота, то увидели напротив дворца галерею с красными колоннами, где повозка остановилась. Галерею охраняли воины, одетые в бронзовые доспехи, высокие шлемы с серебряными нащечниками. Белые плюмажи у них на шлемах развевались на ветру. Каждый держал одной рукой рукоятку меча, а другой — копье и сурово смотрел поверх головы мальчика. Эти воины были такими же невозмутимыми и молчаливыми, как статуи у Шеанских ворот.

— Это орлы Приама, мальчик, — сказал Одиссей, показав на воинов. — Самые лучшие бойцы, которых ты когда-либо встречал. Смотри, Ксандер, — продолжил он. — Разве это зрелище не вдохновляет?

Мальчик оглянулся и посмотрел на дорогу, по которой они приехали, за сверкающие крыши дворцов, золотые стены, на нижний город и море. Заходящее солнце окрасило небо в медный и розовый цвета, и море внизу напоминало озеро расплавленного золота. Вдалеке Ксандер увидел сияющий остров золотисто-кораллового цвета.

— Что это за остров? — спросил мальчик, решив, что это волшебное место.

— Не один, а два острова, — поправил его царь Итаки. — Первый, что ты видишь — Имброс, а большая горная вершина за ним — Самофраки.

Ксандер стоял, восторженно глядя на это зрелище. Небо потемнело, кроваво-красные всполохи, черные и золотые облака появились у него перед глазами.

— А там? — спросил мальчик, указав на север, на темные холмы, смотрящие на малиновое море.

— Это Геллеоспонт, парень, а земля за ним — Фракия.

Андромаха склонила голову к плечу мальчика и указала ему на юг. Там далеко за мерцающей рекой и широкой равниной Ксандер увидел огромную гору.

— Это священная гора Ида, — прошептала Андромаха, — где у Зевса его сторожевая башня. А за ней маленькие Фивы, где я родилась.

Теперь стало так жарко, что мальчик с трудом мог сдерживать свое дыхание. Он посмотрел на Андромаху, но ее лицо как будто поплыло у него перед глазами. Затем земля ушла у мальчика из-под ног, и он упал. В смущении Ксандер попытался встать, но силы покинули, и он снова споткнулся, упав лицом на холодный камень. Нежные руки перевернули его на спину.

— У него лихорадка, — услышал он голос Андромахи. — Мы должны отнести его внутрь.

Жара отступила перед долгожданной темнотой, и мальчик провалился в нее.

XVI Ворота из рога и слоновой кости

Туман сгущался, и Ксандер больше не мог видеть деревья и здания. Перед глазами стояла белая пелена, которая не давала видеть. Мальчик не мог вспомнить, почему блуждает в тумане, но отлично слышал голоса, разговаривающие поблизости. Ксандер пытался идти на звук, но не смог определить нужное направление.

— Он слабеет, — услышал он мужской голос.

Вмешался Одиссей.

— Ксандер! Ты меня слышишь?

— Да! — закричал мальчик. — Где ты?

И снова воцарилось молчание.

Ксандер испугался и в панике бросился бежать, вытянув руки перед собой, чтобы не налететь на стену или дерево.

— У вас есть монеты, чтобы положить ему на глаза? — услышал мальчик чьи-то слова. Ксандер осмотрелся, туман стал гуще, и он никого не увидел.

— Не говорите пока о смерти, — попросил Одиссей. — У мальчика сильное сердце. Он все еще борется.

Ксандер с трудом встал на ноги.

— Одиссей! — закричал он. — Где ты? Я боюсь.

Затем он услышал голоса, и туман рассеялся. Стояла ночь, и он сидел на широком пляже, «Ксантос» лежал на песке. Ксандер увидел Геликаона и его команду у большого костра. Мужчины пели. «Услышь наши слова, о Гадес, повелитель тьмы». Ксандер слышал это и раньше. Это была похоронная песня. Мальчик пошел к ним, чтобы больше не оставаться одному. Он увидел Ониакуса, который сидел в кругу моряков и слушал речь Геликаона о величии Зидантоса. Мальчик вспомнил ужасное зрелище — голову великана, которую Счастливчик вытащил из окровавленного мешка. Мальчик подошел к морякам и обратился к Ониакусу: «Я не знаю, как я здесь оказался, — сказал он. Гребец не обратил на него внимания. Ксандер сел напротив него, но Ониакус как будто не видел его. — «Ониа-кус! Пожалуйста, поговори со мной!» Протянув руку, мальчик попытался дотронуться до руки моряка. Странно, но он ничего не почувствовал в своих пальцах, и Ониакус не заметил его протянутой руки. Поэтому Ксандер сидел тихо, пока Геликаон говорил. Затем встал Ониакус и начал рассказывать истории о Зидантосе и Эпее. Мальчик оглянулся. Четверо мужчин стояли за пределами круга, молча наблюдая за погребальной церемонией. Одним из них был Зидантос. Мальчик подбежал к нему.

— Пожалуйста, поговори со мной! — воскликнул он.

— Успокойся, мальчик, — сказал Зидантос. — Конечно, я поговорю с тобой. Он опустился на одно колено и обнял Ксандера.

— Ониакус не стал со мной разговаривать. Я сделал что-то плохое?

— Ты не сделал ничего плохого, сын Акамаса. Он не может видеть тебя.

— Почему? Ты же можешь меня видеть.

— Да, я могу.

— Я думал, ты умер, Зидантос. Мы все думали, что ты умер.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? Тебя ранили во время сражения?

— Нет. Я приплыл в Трою вместе с Одиссеем. Это все, что я помню. Я заболел. Но теперь мне лучше.

— Его сердце слабеет, — сказал голос.

— Ты слышал это? — спросил Зидантоса Ксандер.

— Да. Ты должен вернуться в Трою. И быстро.

— А я не могу остаться с тобой? Я не хочу оставаться один.

— Нам предстоит идти по темной дороге. Это не для тебя. Тебе пока рано. Послушай меня: я хочу, чтобы ты закрыл глаза и подумал о Трое и том месте, где ты находишься. Ты понимаешь? Ты лежишь где-то в постели или на берегу. Рядом с тобой люди.

— Я слышу голос Одиссея, — сказал Ксандер.

— Тогда закрой глаза и думай о нем. Думай об Одиссее, Ксандер. Сделай это сейчас! Думай о жизни! Думай о голубом небе и свежем ветре, дующем с моря.

Ксандер закрыл глаза. Он мог все еще чувствовать объятие Зидантоса, и его охватила огромная радость. Затем Зидантос снова заговорил:

— Если увидишь мою маленькую Тею, скажи ей, что она приносила моему сердцу великую радость. Передай ей это, мальчик.

— Я скажу, Зидантос. Обещаю.

— Ты слышишь мой голос, парень? — услышал он вопрос Одиссея. — Слушай мой голос и вернись к нам.

Ксандер застонал и почувствовал, как на его грудь навалилась тяжесть. Его тело налилось свинцом, а во рту пересохло. Он открыл глаза и увидел некрасивое лицо Одиссея, склонившееся над ним.

— Ха! — закричал Одиссей. — Разве я не говорил тебе? У мальчика сильное сердце. — Он посмотрел на Ксандера и потрепал его по волосам. — Ты всех нас перепугал.

Одиссей помог ему сесть, затем поднес к губам чашку с водой. Ксандер напился. Мальчик осмотрелся, сквозь окно пробивались солнечные лучи и освещали кровать, на которой он лежал. За Одиссеем стоял высокий, худой человек в белом хитоне, доходящим до лодыжки. У него были темные волосы, редеющие на висках. Этот человек подошел к Ксандеру и положил холодную руку ему на лоб.

— Лхорадка проходит, — сказал он. — Ему нужно поесть и отдохнуть. Я велю одному из моих помощников принести ему еды.

— Когда он сможет отправиться в путь? — спросил его Одиссей.

— По крайней мере, нужно подождать еще неделю. Лихорадка может вернуться, а он очень слаб.

После того как этот человек ушел, Ксандер осмотрел маленькую комнату.

— Где я? — спросил мальчик.

— Это Дом Змей — дом целителей, — объяснил Одиссей. — Ты здесь уже пять дней. Ты помнишь что-нибудь?

— Нет. Я помню, что видел дедушку и Зидантоса. Он велел мне вернуться в Трою. Все казалось таким реальным, но это оказалось сном.

— Ты видел какие-нибудь ворота? — спросил Одиссей.

— Ворота?

— Моя Пенелопа рассказывала мне, что есть два рода сна. Одни приходят к нам через Ворота из слоновой кости, и все, что нам снится — неправда. Другие приходят через Ворота из рога, с их помощью мы можем узнать нашу судьбу.

— Я не видел никаких ворот, — сказал мальчик.

— Может, потому что это был только сон, — заметил Одиссей. — Я собираюсь оставить тебя здесь, Ксандер. Сезон почти закончился, и мне нужно вернуться к моей Пенелопе до наступления зимы.

— Нет! — испуганно закричал Ксандер. — Я не хочу снова остаться один. Пожалуйста, не уходи!

— Ты не будешь один, парень. «Ксантос» стоит на якоре в бухте, и Геликаон уже здесь. Я расскажу ему о тебе. Но теперь ты должен отдохнуть, и делай все, что велит лекарь. К тебе должна вернуться твоя сила.

Услышав эти слова, Ксандер понял, насколько он еще слаб.

— Что со мной случилось?

Одиссей пожал плечами.

— У тебя была лихорадка. Лекарь сказал, что, наверное, съел что-нибудь плохое или подышал плохим воздухом. Теперь тебе лучше, парень. И ты снова станешь сильным. Я умею читать в сердцах людей, ты знаешь. Я знаю разницу между героями и трусами. Ты — герой. Ты мне веришь?

— Я не чувствую себя героем, — возразил мальчик.

Одиссей постучал по щеке под своим правым глазом.

— Это волшебный глаз, Ксандер. Он никогда не ошибается. Теперь я спрошу тебя снова, ты веришь мне?

— Да. Да, конечно.

— Тогда скажи мне, кто ты.

— Я — герой.

— Хорошо. Когда ты в этом усомнишься, как это всегда бывает, вспомни мои слова. Скажи их себе. Мы увидимся снова этой весной, если на то будет воля богов.

Аргуриос не был склонен к анализу своих душевных переживаний. Целью его жизни было служение царю и своему народу. Он не ставил под сомнения решения правителя и не спорил о преимуществах и недостатках военного дела и соревнований. Для Аргуриоса жизнь была простой и понятной. Сильные люди правили этим миром, а более слабые становились их слугами или рабами. То же самое происходило и с народами. Руководствуясь этой философией, он впитал в себя законы чести царя Атрея, отца Агамемнона. Сила и совесть, власть без жестокости, любовь к родине, Аргуриос никогда не истязал врагов, не насиловал женщин, не убивал детей. Он не сжигал домов, не пытался запугать тех, кого победил на поле боя.

События, послужившие причиной для ужаса бухты Неудачи, продолжали его мучать. Убийство Зидантоса было жестоким поступком. Аргуриосу хотелось верить, что Коланос — варвар, чудовище, который был исключением среди превосходных воинов микенского народа. Так ли это было на самом деле?

Аргуриос размышлял над этим во время своего путешествия с Одиссеем, но так и не нашел ответа. Когда он поднимался по высокому холму к Шеанским воротам, красота города не восхищала, сверкающие золотом дворцовые крыши оставляли равнодушным. Воин думал о других полководцах, заслуживших благосклонность царя Агамемнона, жестокость которых была пятном на чести его народа. За последние месяцы Аргуриос наслушался о микенцах историй, от которых в жилах стыла кровь. Микенцы вырезали целые деревни, привязывали мужчин к деревьям, вспарывая им животы и протыкая внутренности палками. Женщин насиловали и убивали. Все это было сделано по приказу Коланоса. Аргуриос пришел к Агамемнону, чтобы рассказать ему об этом. Царь внимательно выслушал его и сказал: «Если это все, что ты можешь рассказать, Аргуриос, тогда успокойся — виновные будут жестоко наказаны». Но виновные так и не были наказаны. После этого Аргуриоса стали редко приглашать к царю. Когда Агамемнон в последний раз посещал пещеру Крыльев, его — в отличие от Коланоса — не было среди двенадцати соратников царя.

Аргуриос прогнал эти мрачные мысли и вошел в нижний город Трои, надеясь найти улицу Послов. Но микенец вскоре потерялся, а у прохожих дорогу спрашивать не хотелось. Воин остановился и сел отдохнуть в тени возле стены, на которой была изображена Артемида-охотница. Это был прекрасный рисунок. Богиня бежала куда-то, чуть наклонив голову — как будто преследовала добычу.

— Я хочу, чтобы ты отправился в Трою, — сказал ему царь Агамемнон при их последней встрече.

— Я целиком в твоем расположении, мой царь. Что мне там делать?

— Внимательно изучи их систему защиты. О своих наблюдениях ты можешь рассказать послу Эрекосу. Он пришлет мне твой свиток.

— Со всем уважением, мой царь, он может сам описать укрепления Трои. Какова цель моего путешествия?

— Моя цель, — уточнил Агамемнон, — и ты так же хорошо, как и я, знаешь, что успех в военном деле зависит не только от системы укреплений. Именно люди выигрывают или проигрывают войны. Присмотрись к стражникам. Изучи их дисциплину и слабости. Троя — самый богатый город на Зеленом море. Этот город обладает невероятной властью и огромным влиянием. Если Троя захочет, любое путешествие по морю может окончиться плохо. Поэтому Микены должны одолеть Трою.

— В наши планы входит завоевание Трои?

— Не теперь. Сейчас в этом нет необходимости. У нас есть друзья среди царской семьи. Один из этих друзей может скоро стать царем. Тогда нам не нужно будет брать штурмом город. Но, как учил меня мой отец, всегда нужно иметь запасной план. Ты отправишься в путь вместе с Глаукосом. Он состоит в родстве с послом Эрекосом. К тому же, он умеет писать и читать — я думаю, ты этому не обучен.

— Нет, господин.

— Он может быть тебе полезен.

— У мальчика слабое сердце. Я бы не стал ему доверять в серьезном сражении.

— Тебе не нужно будет участвовать в серьезных сражениях, Аргуриос.

— Можно, я спрошу тебя, что известно по поводу резни?

Агамемнон махнул рукой.

— История сильно преувеличена. Убили нескольких человек, чтобы продемонстрировать остальным силу микенцев. Корабль отплывает сегодня. Капитан будет тебя ждать.

Воспоминание об этом последнем разговоре затуманило ему голову. Агамемнон был более чем холоден по отношению к нему. От царя исходило скрытое чувство враждебности. Встав на ноги, Аргуриос продолжил свою прогулку по городу, еще больше потерявшись в лабиринте улиц. Наконец, он был вынужден попросить помощи у уличного торговца. Благодаря помощи торговца, он оказался перед большим безликим домом, расположенным в нижнем городе, у западной стены. У ворот стоял вооруженный человек. На нем не было доспехов — Аргуриос только потом узнал, что ношение доспехов и шлема было привилегией, которой удостаивались только воины Трои — но, судя по поведению стражника, это был микенский воин. Высокий, суровый, с серыми глазами, он посмотрел на гостя, но ничего не сказал.

— Я — Аргуриос, соратник царя Агамемнона. Я требую аудиенции у посла Эрекоса.

— Он в Милете, господин, — ответил ему стражник, — и должен вернуться через несколько дней. Эрекос уехал на встречу с царем.

— Агамемнон в Милете? Эта новость удивила Аргуриоса.

Милет — большой портовый город, находящийся между Ликией и Троей. «Пенелопа» проплывала мимо этого побережья. Его разозлило то, что он был так близко от царя, и не знал этого. Он мог бы рассказать ему о событиях в бухте Неудачи. Стражник объяснил Аргуриосу, как добраться до постоялого двора, где путешественники могли остановиться на ночь и пообедать. Воин взял с собой свои небольшие пожитки. На постоялом дворе ему предложили маленькую комнату с небольшим окном, выходящим на далекие холмы. Кровать была старой, а комната грязной. Аргуриоса это не волновало. В этой комнате он собирался только спать. Каждое утро следующие шесть дней он ходил к дому посла, чтобы узнать новости. Каждый раз, выяснив, что Эрекос еще не вернулся, Аргуриос гулял по городу, осматривая его укрепления, как приказал Агамемнон.

Вскоре он обнаружил, что Троя не просто город. Благодаря прибыльной торговле Троя быстро разрасталась, городские здания появлялись уже на ближайших холмах и равнинах. На самой высокой точке побережья расположился окруженный стенами дворец царя. Это была необычная крепость с многочисленными старинными зданиями, которые использовались как сокровищницы или покои для царских советников. В крепости было двое ворот — одни вели на женскую половину дворца, а другие выходили во внутренний двор, где находился царский мегарон.

Широким кольцом вокруг дворца раскинулся верхний город, в котором находились дома людей царской крови, знати и купцов. Это были огромные дворцы и дома со статуями, цветущими деревьями и садами невероятной красоты. Здесь также было несколько кварталов, где жили мастера и ремесленники, которые работали на богачей, — ювелиры, портные, оружейники, гончары и кузнецы. В этих районах были расположены обеденные залы, места собраний, гимназия и театр. Верхний город был защищен высокими стенами и башнями.

Снаружи этих стен жил и разрастался нижний город. Он был совершенно беззащитен: там не было стен, просто несколько широких рвов, некоторые из которых еще только строились. Любая армия могла спокойно пройти по улицам, но здесь нечего было грабить, кроме нескольких дворцов. По большей части здесь встречались дома бедных жителей — слуг и мелких ремесленников, работников красилен или рыбаков. В нижнем городе в воздухе стоял запах извести, мочи животных, используемой при окраске ткани, и тухлых рыбьих потрохов, которые добавляли в похлебку. Здесь было неподходящее место для битвы.

Аргуриос знал, что Трою можно победить только, если враг сокрушит Великие ворота или возьмет неприступные городские стены. Восточные ворота было невозможно сломать. Стены здесь были вдвое выше остальных, пытаясь их взять, воины погибли бы от стрел лучников и копьеметателей. Воинов в доспехах можно было убить, просто сбросив тяжелый камень с такой высоты. Неприступные ворота были отделаны бронзой, их не так легко было поджечь.

Однако изучение укреплений Трои не было основной задачей Аргуриоса. Его основной талант, насколько было известно Агамемнону, состоял в умении распознавать сильные и слабые стороны людей. Успех сражения зависел от четырех условий: морали, дисциплины, организованности и смелости воинов. Если хоть одно из этих качеств будет упущено, поражение будет обеспечено. Поэтому ему нужно было изучить стражников, стоящих на стенах, их манеру поведения и бдительность. Склонны ли они проявить беспечность или слабость? Уверены ли они в своей силе или самонадеянны? Агамемнон хотел знать ответы на эти вопросы. Поэтому Аргуриос сидел в тавернах и кабаках, прислушиваясь к разговорам, и наблюдал за тем, как троянцы маршировали строем по городу и охраняли стены. Он болтал с торговцами в палатках и со стариками, которые сидели вокруг колодца и рассказывали о своей службе государю.

Аргуриос узнал, что троянские воины были дисциплинированными и хорошо обученными. Разговаривая с людьми, Аргуриос выяснил, что Приам регулярно посылает войска на помощь хеттам, даже одалживает всадников, пехоту и колесницу соседним царствам, чтобы его люди смогли приобрести хороший военный опыт. Хотя в этом городе вот уже два поколения не было войн, троянцы были закаленными в сражениях воинами. Аргуриосу затруднился с подсчетами точного количества воинов Приама, но понял, что их было не меньше десяти тысяч, включая ту тысячу всадников конницы, которую Гектор повел против египтян.

На первый взгляд Троя казалась неприступной, но Аргуриосу было прекрасно известно, что можно взять любую крепость. Но как найти слабое место в их защите? Сколько на это понадобится людей? Чтобы одержать сокрушительную победу над врагом, требуется превосходить его в количестве, по крайней мере, в пять раз. У троянцев было десять тысяч воинов, поэтому нужно собрать как минимум пятьдесят тысяч воинов. Одно это затрудняло вторжение микенцев, потому что Агамемнон не мог собрать больше пятнадцати тысяч, даже если призовет на службу каждого мужчину в Микенах. Даже если они смогут собрать нужное количество людей, есть еще одна проблема: как прокормить такую армию? Поэтому придется совершать набеги на ближайшие деревни, а это послужит причиной для недовольства народа. Проблем было много, но Аргуриос твердо решил вернуться к царю с хорошим планом. На седьмой день он узнал, что посол Эрекос вернулся из Милета.

Аргуриос не мог забыть крики животных и чувствовал, как его виски начали пульсировать от боли. Он посмотрел на высокую крышу круглой гробницы, стараясь не замечать острый запах крови и страха, не слышать крики умирающих лошадей. На похоронах великих царей в жертву Зевсу приносили лошадей. Сердце микенского воина наполнилось радостью при мысли, что царь Атрей поскачет на таких прекрасных конях на Елисейские поля.

Двух коней, которые наконец затихли, притащили к похоронным дрогам царя в центр гробницы. На Атрее были отделанные золотом и серебром доспехи, любимый меч лежал по правую его руку, три драгоценных кинжала и лук — по левую. В изголовье царя положили золотой кубок, на котором был изображен микенский лев, и сосуды с вином и маслом для его путешествия. Трех любимых собак убили у ног Атрея.

В темной, затхлой гробнице собрались его соратники, скорбящая семья, советники и плакальщики. Агамемнон был в простой шерстяной тунике, слезы катились по его щекам. У его брата Менелая были сухие глаза, но, глядя на его мертвенно-бледное и опечаленное лицо, становмлось понятно, что он убит горем. У музыкантов и певцов, столпившихся в темноте, не получалось петь и играть слаженно. Звуки лютни и арфы стихли.

Аргуриос подошел к гробнице, чтобы в последний раз взглянуть на царя. Лицо бородатого человека, умиротворенно лежащего на похоронных дрогах, не было похоже на лицо царя Атрея. Борода была другая, а лицо слишком широкое. Может, это самозванец? Со смущением и страхом в сердце Аргуриос подошел и увидел, что это лицо царя. Воин оглянулся, не заметил ли это еще кто-нибудь. Но там никого не было. Плакальщики и музыканты, сыновья и советники все исчезли, и в огромной круглой гробнице было холодно и темно, стоял сырой и спертый воздух. Он остался один. Никто не оплакивал Аргуриоса. Никто не заметил его ухода, и он уйдет в землю незамеченным. Никто не узнает его имени.

У микенца раскалывалась голова. В животе появилась ужасная боль. Аргуриос заметил это только что, но знал, что она появилась давно. Он закричал…

Аргуриос лежал ночью на улице. Луна стояла высоко, в ее свете Аргуриос увидел, что его туника промокла от крови. Рядом лежали три тела, у двери он заметил меч, испачканный кровью. Воин попытался встать, но снова упал, потому что у него внезапно заболели спина и грудь. Сжав зубы, Аргуриос перевернулся и встал на колени. Его глаза затуманились, и он снова упал напротив двери. Боль немного утихла, и микенец осмотрелся. В лунном свете он разглядел небольшую улочку с бедными домами, которые выходили к серебряному морю. Потом Аргуриос вспомнил, что находится в Трое. На микенца нахлынула новая волна боли. В голове начало стучать, и его вырвало кровью на землю. Аргуриос снова попытался встать, но ноги не слушались. Микенец посмотрел на тела мужчин, которых убил. Один лежал навзничь. Он узнал в нем стражника, который охранял дом Эрекоса в седьмой день его визита. Этот человек сообщил ему, что Эрекос вернулся, и пригласил Аргуриоса во внутренний дворик. «Подождите здесь, господин», — сказал он.

Во внутреннем дворике не было деревьев и тени. Аргуриос обошел его взад-вперед несколько раз, затем сел на каменную скамейку лицом к заходящему солнцу.

В дверях показались три человека. Впереди шел высокий и худой с тонкими рыжими волосами. Его безбородое лицо было серым, а глаза покрасневшими, словно он пришел из холода. На мужчине была длинная темная накидка и штаны, он был без оружия. Двое других — темноволосый и светловолосый — были вооружены. Аргуриос заметил выражение их лиц и почувствовал беспокойство. Незнакомцы смотрели на него не мигая. Микенец поднялся со скамейки.

— Я вернулся прошлой ночью, — сказал рыжеволосый, даже не поприветствовав его. Эта демонстрация плохих манер обеспокоила Аргуриоса, но он сдержал свой гнев. — Я присутствовал, когда господин Коланос рассказал царю Агамемнону о резне, устроенной убийцей и трусом Геликаоном. Он назвал тебя предателем, который продался Геликаону.

— О, холодно воскликнул Аргуриос. — Он к тому же трус и лжец.

— Господин Коланос заявил, что ты убил человека из его команды и спас Геликаону жизнь.

— Это правда.

— Может, ты объяснишь это.

Микенец посмотрел на вооруженных людей, стоящих рядом с Эрекосом.

— Я — Аргуриос, соратник Агамемнона и микенский воин. Я отвечаю только перед моим царем, а не перед выскочкой-простолюдином, которого назначили послом в другой стране.

Люди посла схватились за мечи, но Эрекос остановил их. Он улыбнулся.

— Я слышал о событиях в Ликии. Много хороших микенцев погибло, включая моего племянника Глаукоса. Ты ничего не сделал, чтобы спасти их, напротив, ты помогал Геликаону. Тебе здесь не рады, Аргуриос. По правилам гостеприимства в моем доме не должна пролиться кровь. Но знай, что Агамемнон говорил о твоем изгнании. Ты больше не микенец. Твои земли конфискованы, а ты сам объявлен врагом Львиного зала.

Аргуриос гордо вышел из дома, его голова кружилась. Он не был дипломатом и не хотел этого путешествия в Трою. Но воин гордился службой царю, собирал сведения о политической и военной обстановке в стране Приама, доставлял сообщения своему микенскому брату за границу. Порывшись в своей кожаной сумке, микенец вытащил запечатанные послания для Эрекоса. В гневе ему хотелось выбросить их, но он остановился, а затем положил письма обратно. Аргуриосу их вручил главный писец Агамемнона, когда он покидал дворец. Писец подбежал к нему украдкой: «Я слышал, что ты отправляешься в Трою, — сказал он. — Эти письма надо было отправить три дня назад, но глупый слуга забыл отдать их капитану. Ты возьмешь их, господин Аргуриос?» На каждом письме была печать Агамемнона, и Аргуриос хранил их с почтением. Он не мог выбросить бумаги со словами царя на грязную улицу. Изгнание!

Аргуриос с трудом мог поверить в происходящее. Это слово ранило его больше, чем то, что Агамемнон, которому он служил с такой верностью, поступил с ним таким образом. «Конечно, — подумал он, — царь должен знать, что я никогда бы не продался Геликаону или любому другому врагу их народа. Или вся моя жизнь не имеет никакого значения?» За двадцать лет службы царю Аргуриос не искал богатства, не поддавался искушениям, которые могли бы помешать ему исполнять свой долг. Он не врал, не принимал участие в дворцовых интригах, которые придворные замышляли друг против друга, чтобы добиться расположения Агамемнона. Он не женился, чтобы посвятить всю свою жизнь царю и народу. А теперь его назвали предателем, лишили владений и гражданства. Выйдя из дома Эрекоса, Аргуриос решил сесть на корабль и вернуться в Микены, чтобы лично увидеть царя. «Конечно, царь поймет, что его обманули», — подумал он и немного повеселел. Вернувшись в Микены, он обличит Коланоса во лжи, назовет негодяем, и все уладится.

Аргуриос был недалеко от постоялого двора, когда заметил, что его преследуют. И тогда микенец понял, что будет не так легко вернуться на свою родину — за ним отправили убийц. Он был врагом своего народа, и его жизнь стоила ровно столько, сколько за нее назначили Агамемнон или Коланос. Аргуриоса охватила ярость, и он повернулся, чтобы встретиться с убийцами. Воин не взял с собой в дом посла ни меча, ни кинжала и теперь оказался невооруженным перед пятью убийцами. Их предводителеь, в темном плаще с капюшоном, вышел вперед и сказал следующее: «Изменник, ты знаешь, за какие темные дела тебя приговорили к этому наказанию».

Аргуриос стоял спокойно и смотрел этому человеку в глаза. Убийца сказал: «Твоя жизнь окончится прямо здесь, предатель. Никаких просьб о пощаде». В его руках мелькнул нож, и он бросился вперед. Аргуриос шагнул навстречу врагу, схватив его за руку с ножом, и нанес оглушительный удар прямо в лицо. Когда противник упал, микенец схватил двумя руками его за запястье. Аргуриос перевернул убийцу и жестоко вывернул ему руку, вывихнув плечевой сустав. Мужчина закричал и выронил нож. Остальные четверо бросились вперед. Подняв своего противника, Аргуриос бросил покалеченного человека в его товарищей. Микенец поднял кинжал. «Я — Аргуриос, — прокричал он. — Идите ко мне, если хотите умереть». Убийцы немного помедлили, но все они были вооружены мечами. Раненный главарь встал на колени и приказал: «Убейте его!»

Злоумышленники бросились вперед. Аргуриос встретил их. Меч одного вонзился ему в бок, второй поранил левой плечо. Не обращая внимания на боль, микенец ранил одного из нападавших в сердце, ударив другого в правое колено и заставив упасть, а затем сцепился с третьем. Четвертый напал на него с пронзенной насквозь грудью. Аргуриос чувствовал, как теряет силы. Ударив одного из нападавших в лицо, он разбил другому нос головой. Наполовину ослепнув, убийца зашатался. Аргуриос повернулся и ударил другого противника по колену. Раздался треск — сломался сустав — мужчина пронзительно закричал от боли. Аргуриос упал на землю и схватил упавший меч, но успел во время перевернуться, чтобы отразить удар. Поднявшись, микенец бросился на своего противника и отбросил его назад плечом. Прежде чем тот успел прийти в себя, он вонзил ему меч в грудь. Аргуриос вытер лезвие, повернулся и парировал яростный выпад другого убийцы, который мог лишить его жизни. Меч микенца взлетел вверх, ранив противника в голову. Аргуриос вытащил меч, и тот упал. Человек со сломанным коленом громко застонал. Аргуриос посмотрел налево туда, где стоял главарь с ножом в левой руке, его правая рука беспомощно висела.

— Твой товарищ не может идти, — сказал Аргуриос. — Ты должен помочь ему добраться до дома целителей.

— Будет и другой день, — ответил убийца.

— Может быть, но не для тебя, щенок. За старым волком должны охотиться настоящие собаки. Теперь уходи.

Микенец стоял выпрямившись и старался не показывать свою слабость, пока главарь шайки поднимал своего товарища. Затем эти двое медленно исчезли в темноте. Аргуриос постарался стоять прямо еще несколько минут. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор. Боль в животе стихла, стало холодно, теплая кровь текла под руками. Аргуриос попытался приподняться на одной руке, но боль вернулась. Затем он услышал шаги. Итак, они вернулись закончить свою работу. Гнев придал раненому ему сил, и он встал на ноги, решив умереть стоя. Появились воины в украшенных гребнем шлемах. Аргуриос ослабел, прислонившись спиной к двери.

— Что здесь произошло? — спросил первый стражник, подойдя ближе. У Аргуриоса все поплыло перед глазами, и он упал. Воин бросил копье и подхватил микенца, аккуратно опустив его на землю.

Второй стражник воскликнул:

— Один из мертвецов — микенец Филометор. Говорят, что он был прекрасным воином.

Из дома вышел пожилой человек и заговорил с пришедшими воинами.

— Я все видел с балкона. На микенца напали пять убийц. Он был безоружен, но все равно одолел их всех.

— Тогда, — сказал троянский воин, — мы должны отнести его в храм. Любой человек, чьей смерти жаждут микенцы, достоин жизни.

XVII Золотой царь

Последний раз, когда Геликаон стоял на берегу Трои, Зидантос был рядом с ним. Они направлялись на Кипр, чтобы спустить на воду «Ксантос». Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Корабль разгрузили, товары отнесли в лавки. Сезон закончился, и на берегу осталось только несколько купцов. «Ксантос» продолжит свой путь в Дарданию с меньшим грузом. Команде заплатили, и двадцать восемь гребцов объявили о своем желании покинуть судно. Ониакус обыскивал таверны в поисках новых людей для обратного пути.

Геликаон посмотрел на бухту и увидел Одиссея и его команду, которые готовили «Пенелопу» к отплытию. Маленький старый корабль грациозно соскользнул в воду, моряки поднялись на борт. Одиссей раздавал приказы. На секунду Геликаону захотелось, чтобы время повернуло вспять, и он оказался на «Пенелопе», которая направлялась на зиму в Итаку. Тогда жизнь казалась такой простой, его заботы были такими маленькими и легко разрешимыми: дыра в парусе, которую можно было зашить, мозоли на руках, которые было залечивались.

Этим утром он виделся со своим другом на берегу. Это была их первая встреча после битвы у бухты Голубых Сов. Одиссей рассказал ему о мальчике Ксандере, некоторое время они сидели молча.

— Ты ничего не говоришь о Зидантосе, — заметил, наконец, Одиссей.

— Он умер. Что еще можно сказать?

Одиссей внимательно посмотрел на него и произнес:

— Ты помнишь наш разговор о потерянном герое, что тебе нужно его найти?

— Конечно. Я был слабым и испуганным мальчишкой. Но это было давно.

— Да, он был испуган, но не слаб. Нет, умный и душевный. Да, заботливый и добрый. Порой тебе нужно искать и его тоже.

Геликаон натянуто засмеялся. Его смех был резким.

— Он не смог бы выжить в моем мире.

Одиссей покачал головой.

— Твой мир полон жестоких людей, героически сражающихся с мечом и щитом за добычу. Разве ты не видишь, что именно мальчик помешает тебе быть похожим на них? Не теряй его из вида, Геликаон.

— Уничтожил бы он корабли Коланоса? Одолел бы он Электриона и пережил бы предательство в бухте Голубых Сов?

— Нет, — выпалил Одиссей. — Он не сжег бы заживо пятьдесят или больше беззащитных, связанных людей. Ты хочешь победить Коланоса или стать им?

Геликаон почувствовал приступ гнева, услышав эти слова друга.

— Как ты мог сказать мне такое? Ты не знаешь, что творится в моем сердце.

— А кто знает? — возразил ему Одиссей. — Ты заковал его в броню. Как и раньше.

— Я не хочу это слышать, — отрезал Счастливчик, вскочив на ноги.

Одиссей встал рядом с ним.

— Сколько у тебя друзей, Геликаон? Я люблю тебя как собственного сына, и ты не прав. Я вижу это в твоем сердце. Я вижу, как ты страдаешь, и знаю, что Вол значил для тебя. Ты скорбишь и чувствуешь себя так, словно твои внутренности оказались снаружи. Твои сны ужасны, а бодрствование кошмарно. Ты пытаешься увидеть его краешком глаз. Ты хочешь проснуться однажды утром и увидеть его огромным, как сама жизнь. И часть тебя каждый раз умирает, когда ты просыпаешься и понимаешь, что его больше нет.

Геликаон опустил плечи, когда его гнев прошел.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я видел, как умер мой сын. — Одиссей сел и посмотрел на море. Счастливчик остался стоять на месте, а затем сел рядом с другом.

— Прости, Одиссей. Я забыл.

— Ты не знал его, — некрасивый царь вздохнул, — но теперь ты хочешь поговорить о Воле?

— Я не могу.

Одиссей выглядел разочарованным, но вздохнул.

— Я понимаю. Но надеюсь, однажды ты научишься открывать свое сердце. Иначе ты всегда будешь один. Не будем на этом останавливаться, давай вернемся к Коланосу. Похоже, он заляжет на дно. Он или вернется в Микены, или спрячется на пиратском острове на юго-западе от Самофраки. Море там опасное, и немногие корабли отважатся плыть туда во время зимних бурь. А если отважатся, на острове есть форт и несколько сотен пиратов.

— Я знаю этот остров, — сказал Геликаон. — «Пенелопа» останавливалась там во время моего первого плаванья. Пираты собрались вокруг тебя, а ты рассказал им историю, над которой они смеялись, плакали и радовались. Они завалили тебя подарками. Я все еще думаю об этом порой. Сотня жестоких и диких мужчин плачут над историей о любви, чести и храбрости.

— О, это была хорошая ночь, — улыбнулся Одиссей, — и если Коланос там, он проведет зиму в безопасности. Но он снова выйдет в море весной.

— И я найду его, Одиссей.

— Я ожидал этого. Но важно, чтобы ты сам соблюдал осторожность. Повсюду прячутся хитрые убийцы. Помня об этом, я хочу сделать тебе небольшой подарок.

Порывшись в сумке, царь Итаки вытащил тунику из темно-коричневой кожи и протянул Геликаону. Она оказалась тяжелей, чем ожидал Геликаон. Он почувствовал что-то твердое под мягкой кожей.

— Нашел ее несколько лет назад на Крите, — сказал Одиссей. Счастливчик поднял тунику. Она была длиной до колена, на шелковой подкладке. — Это хитрая штука. Между шелком и кожей спрятана тонкая железная кольчуга. Она выдержит удар кинжала, но, сомневаюсь, что сможет противостоять мечу, секире или точному выстрелу из лука, сделанного из рога.

— Это прекрасный подарок, друг мой. Благодарю тебя.

— Фу! Она слишком мала для меня. Носи ее на берегу и старайся не ходить по городу в одиночку.

— Я буду осторожен, — пообещал Геликаон. — Я скоро поплыву в Дарданию. Дома меня будут окружать верные люди.

— Как и твоего отца, — заметил царь Итаки. — Не думай, что ты где-нибудь в безопасности. Помни, что верность сделана не из камня.

— Я знаю.

— Конечно, знаешь, — пробормотал Одиссей. — Ты слышал об Аргуриосе?

— Нет.

— Говорят, что его изгнали и объявили вне закона. Ходят слухи, что ты его подкупил.

Счастливчик покачал головой, не веря своим ушам.

— Нельзя купить такого человека, как Аргуриос. Кто мог выдумать такое?

— Люди, которых можно купить, — ответил Одиссей. — Сомневаюсь, что он протянет еще месяц. Как долго ты планируешь оставаться в Трое?

— Еще несколько дней. Я должен проявить уважение к Приаму, и мне нужно увидеться с купцами. Почему ты спрашиваешь?

— Что-то витает в воздухе, — ответил царь Итаки, коснувшись носа. — В городе неспокойно. Подозреваю, зреет еще один переворот.

Геликаон засмеялся:

— В Трое всегда зреют перевороты. Полагаю, что Приаму это нравится. Это дает пищу его изворотливому уму.

— Ты прав, — согласился Одиссей, — он любит риск. Я знал одного человека, который держал пари почти на все. Он сидел под деревьями, поспорив, с которого из них первым слетит голубь, смотрел в воду, ожидая, когда под носом корабля проплывет дельфин. Его ставки становились все больше и больше. Однажды он поставил все свои земли, лошади, скот и корабль на один бросок в игре в кости. Этот человек потерял все.

— Ты думаешь, Приам — такой глупец?

Одиссей пожал плечами.

— Человек, который любит рисковать, хочет проверить себя. Выигрывая, он повышает риск. У Приама много сыновей, а подходящих званий при дворе немного. Не все его сыновья могут унаследовать трон.

— У него есть Гектор, — заметил Геликаон. — Он никогда не предаст своего отца.

— Гектор — ключ ко всему, — сказал царь Итаки. — Его и любят, и боятся. Любой, кто выступит против Приама, встретится с яростью Гектора. Он один удерживает троянцев от гражданской войны. Приам заставил, по крайней мере, половину полководцев отвернуться от него, и только боги знают, скольких из его советников. Он лишает придворных званий из прихоти, указывая им на их место. Приам получает удовольствие, унижая людей вокруг себя. Царь часто ругает своих сыновей публично. Глупый человек. Если Гектор потерпит неудачу в битве, это государство разорвут на части, как старый парус во время шторма.

Геликаон засмеялся.

— Гектор не проиграет на поле битвы. Он непобедим. Если его корабль потонет, он выплывет на одном из дельфинов Посейдона.

Одиссей усмехнулся.

— Да, от него исходит божественная уверенность. — Но он не бог, Геликаон. Он — человек, хотя и великий. А люди умирают. Я бы не хотел оказаться в Трое, если такое случится.

— Этого не произойдет. Боги всегда любили Гектора.

— Пусть Зевс-отец услышит эти слова и сделает их правдой. — Одиссей встал. — Я должен готовиться к плаванию. Будь осторожен, мальчик, — сказал он. Мужчины обнялись.

— Благоприятного ветра и спокойного моря, Одиссей.

— Это было бы превосходно. Скажи мне, ты собираешься увидеться с Андромахой?

— Возможно.

— Прекрасная женщина. Мне она очень нравится. — Одиссей засмеялся. — Я бы хотел присутствовать на ее встрече с Приамом.

Геликаон подумал о троянском царе. Сильный и властный, он старался испугать каждого, кого встречал. Затем он вспомнил дерзкий взгляд Андромахи.

— Да, — согласился он. — Я бы тоже хотел это увидеть.

— Госпожа, просыпайся, госпожа! Пожалуйста, просыпайся!

Андромаха медленно просыпалась. Ей снилась ужасная буря, море, поднимающееся к небу, словно гора. С тех пор как она поговорила с предсказателем Эклидом, ее преследовали сны о человеке с одной сандалией и с ужасными бурями. Девушка лежала на спутанных белых простынях и чувствовала, как по ее телу стекают капли пота. Проснувшись утром, она не могла избавиться от чувства страха. Андромаха села на постели и посмотрела на свою служанку — молодую беременную Эксу. Обычно улыбающаяся и благодушная, Экса сжимала руки в беспокойстве, ее простое и полное лицо было взволновано.

— Хвала богам, моя госпожа. Я думала, что никогда тебя не разбужу. За тобой послали, — сказала она, понижая голос и оглядываясь, словно в покоях Андромахи было полно шпионов. «Это могло быть правдой, — подумала девушка. Вокруг было полным-полно подозрительных глаз. Когда люди собирались вместе, рядом немедленно появлялись слуги, поэтому во дворце приходилось разговаривать шепотом». Андромаха потрясла головой, чтобы прояснить мысли, и спустила длинные ноги с постели. Через квадратное окно она увидела ночное небо, слегка посветлевшее от лучей утреннего солнца.

— Кто послал за мной в этот час? — спросила она.

— Царь, моя госпожа, — Экса тотчас начала снимать с Андромахи ночную рубашку через голову. — Вы должны умыться и быстро одеться, моя госпожа, и быстро идти к царю. Нельзя задерживаться.

Андромаха услышала страх в ее голосе и поняла, что Эксу накажут, если Приаму придется ждать. Когда служанка сунула ей в лицо влажную губку, Андромаха выхватила ее у Эксы из рук.

— Я все сделаю. Найди мою шафрановую тунику и сандалии из телячьей кожи, которые мне подарила вчера Лаодика.

Пока она мылась, гадала, для чего ее заставили ждать семь дней, чтобы увидеть Приама. Возможно, ей следовало быть польщенной. Может, другим юным невестам приходилось ждать месяцы перед встречей с царем. Она спросила об этом Лаодику, но старшая дочь царя просто пожала плечами. Андромаха так мало знала о Трое. Ей было известно, что дворец Приама, несмотря на его красоту, не очень счастливое место. С многочисленными золотыми украшениями дворец напоминал произведение искусства, которое выставили напоказ. Это противоречило вороватой манере поведения живущих в нем людей. Лаодике поручили показать Андромахе дворец: места, где женщинам можно было гулять, комнаты и прилегающие к ним коридоры. Однако Андромаха узнала намного больше, чем расположение комнат. В речи Лаодики всегда звучало много предупреждений: это нельзя делать, это нельзя говорить, кому улыбаться, с кем быть вежливой, а кого лучше избегать.

Лаодика называла имена, но большинство из них вылетало из головы Андромахи со скоростью охотничьих ястребов. Некоторые из них она запоминала, но только после знакомства с их обладателями: Полит с водянистыми глазами, советник царя, жирный Антифон, мастер верховой езды. Андромаху удивило бы, если бы этот человек с отдышкой вообще умел ездить на лошади. Она познакомилась с Деифобом, царевичем Гавани. Обычно его называли Диосом, он немного напоминал Геликаона только без присущей дарданцу силы. Девушку показалось, что у него были испуганные глаза.

Андромаха поняла, что Экса смотрит на нее с беспокойством.

— Хорошие сандалии, моя госпожа…» — нерешительно сказала она.

— Ты нашла их, Экса?

— Да, моя госпожа, но… они не подходят.

— Не спорь со мной, — возразила девушка. — Ты боишься гнева царя. Я понимаю это. Но тебе следует бояться и моего гнева. Андромаха говорила это приятным голосом, но так твердо смотрела в лицо Эксы, что та опустила глаза.

— Простите, моя госпожа, но ты не понимаешь. Вы не можете надеть сандалии. Царь ждет вас в Большой башне. Там опасные ступени, он приказал надеть вам подходящую обувь.

Позже, шагая по каменным улицам, Андромаха думала о том, в какую игру играет Приам. Следом за ней спешила Экса, а рядом шли два царских орла в доспехах из бронзы и серебра. Девушка сожалела, что у нее не было возможности поговорить с Лаодикой о странном выборе царя места встречи.

За семь дней своего пребывания в Трое до нее дошло множество слухов о Приаме — в большинстве из них с восхищение говорилось о троянском царе, но все они были лишены смысла. «Говорят, что у него пятьдесят сыновей, — сообщила ей Экса, — хотя царица родила ему только четверых. В молодости он был известен как жеребец». — «У многих его сыновей, законных и незаконных, имелись дома в Трое поблизости от дворца их отца. Царь, правивший более сорока лет, все еще заглядывается на хорошеньких девушек», — хихикая, призналась другая служанка. Андромаха почувствовала омерзение. «Просто еще один старик, — подумала она, — который не хочет признать, что его молодость прошла. Но у богатых есть власть, которая очень привлекательна. А Приам, говорят, самый богатый человек в мире».

Она была поражена сокровищами, которые увидела в мегароне и покоях царицы, ее сразили золототые украшениями, которые Лаодика носила каждый день. Лаодика носила золото, ее запястья и шея были увешаны браслетами, ожерельями, в волосах пшеничного цвета были вплетены золотые нити, платья украшали броши. «Но ни одно из этих украшений не сделает ее красивее», — подумала Андромаха. Драгоценности только привлекали внимание к ее маленьким карим глазам, длинному носу и слегка выступающему подбородку. Что, однако, компенсировалось приятной улыбкой и милым характером. «Бедная Андромаха, — сказала Лаодика, коснувшись руки новой сестры. — У тебя совсем нет драгоценностей и золота, только несколько бедных бус и немного серебра. Я попрошу своего отца подарить тебе золото, янтарные ожерелья и сережки, которые подходят к твоим глазам, золотые цепочки, чтобы украсить твои изящные лодыжки… и — она весело засмеялась, — длинные ноги». — «Говорят, длинные ноги — это очень красиво, — серьезно ответила Андромаха. — Чем длиннее, тем лучше».

Девушка улыбнулась про себя, глядя на эти ноги, одетые в неуклюжие сандалии с грубой подошвой, которые Экса подобрала для нее. Затем она посмотрела вверх. Большая башня Илиона, гордо поднимающаяся из южной стены Трои, была почти вдвое выше, чем городские стены, и самым высоким зданием, которое она когда-нибудь видела. Когда она спустилась вниз к холмам, то увидела появившихся на каждом углу крыши стражников. Снизу они выглядели, как мелкие насекомые, солнечные лучи отражались от их шлемов и наконечников копий.

Когда она спросила Эксу о приглашении в Большую башню, служанка повела себя странно и скрытно.

— Должно быть, это большая честь, — сказала она с сомнением. — Царь Приам приходит сюда чтобы посмотреть на свой город, владения и море. Он очень внимателен к своему народу.

— Он обычно приглашает гостей в Большую башню Илиона?

Экса покраснела и постаралась избежать ее взгляда.

— Я не знаю. Я не знаю, что делает царь. Это самое высокое место в городе. Должно быть, это большая честь, — повторила она.

Андромаха заметила испуганный взгляд служанки, обняла и прижала ее к себе.

— Я не боюсь высоты, — уверила она ее. — Не волнуйся.

Они вошли в большую квадратную башню через Шеанские ворота. Каменные стены были очень толстыми, внутри башни было холодно и сыро. Андромаха увидела узкий пролет лестницы, уходящей в темноту. Она взглянула вверх: башня напоминала внутри столп пустого воздуха, который проникал сквозь щели в толстых стенах. Ступеньки были сделаны под наклоном и разделялись пролетами, лестница заканчивалась высоко наверху небольшой площадкой. Перил не было. К стенам были приделаны факелы, один из стражников зажег головешку, чтобы осветить Андромахе лестницу.

— Вы хотите, чтобы я пошла с вами, моя госпожа? — Андромаха увидела в пламени факела, что глаза Эксы расширились от страха, а руки схватились за распухший живот.

— Нет. Оставайся здесь. Жди меня, — приказала царевна.

— Вы хотите воды?

Экса начала отстегивать фляжку с водой, висящую у нее на боку. Андромаха подумала секунду, затем сказала ей:

— Нет, может, я захочу позже.

Она поняла, что стражники собираются проводить ее наверх. Девушка вытянула руку.

— Дай мне факел, — потребовала Андромаха.

Стражник с факелом, бросив неуверенный взгляд на своего товарища, протянул ей головешку.

— Оставайтесь здесь, — приказала она. Прежде чем они успели двинуться с места, девушка начала быстро подниматься по лестнице, легко ступая по блестящему камню.

Андромаха продолжала подниматься вверх, ее ноги, окрепшие за многочасовые прогулки на Тере, шагали по крутым ступенькам. Каждая ступенька почти доходила ей до колена, и девушка почувствовала, как ее тело наслаждается этим упражнением, бедра и икры Андромахи дрожали от напряжения. Царевна никогда не страдала боязнью высоты, но старалась не смотреть вниз, чтобы не видеть, как высоко она уже поднялась. Вместо этого Андромаха смотрела вверх на маленькую площадку света.

Теперь она отлично поняла замысел царя. Он просил ее придти в башню, чтобы запугать, возможно, чтобы унизить, надеясь, что Андромаха упадет в слезах у подножия башни и ее придется нести, как ребенка. Девушка удивилась, что царю с такой силой, таким богатством нужно доказывать свое превосходство над молодой девушкой. Она подумала, что не сможет поладить с таким склочником.

По мере приближения к площадке ступеньки становились все уже, здесь они казались более старыми и скользкими от сырости. Девушка видела темную бездну справа от себя и ставила ногу более осторожно, поднимаясь вверх. Андромаха удивилась, что на вершине башни ступеньки более старые. Затем она поняла и засмеялась. Девушка остановилась и высоко подняла факел. На тридцать ступенек вниз или около того, на другой стороне башни имелось темное углубление. В нем была узкая дверь. Андромаха не заметила ее, проходя мимо. Должно быть, она ведет к укреплениям на южной стене. Старик пришел этой дорогой, заставив ее подниматься на самую вершину башни. Она подумала, что Приам ей уже не нравится.

Добравшись до вершины лестницы, Андромаха почувствовала облегчение. Свет низко стоящего солнца ослепил ее, а ветер растрепал волосы, на секунду она потерял ориентацию. Девушка медленно осмотрелась, стараясь успокоить дыхание.

Деревянная крыша башни была размером с половину царского мегарона, в каждом углу башни неподвижно стоял стражник и смотрел вдаль. Возле южной стены Андромаха увидела высокого, широкоплечего мужчину, ветер трепал его длинные серебристые волосы.

Он был крепко сложен и очень смуглый. На Приаме была длинная голубая туника, несмотря на холодный рассвет, его загорелые, мускулистые руки были открыты. Приам стоял впрофиль, девушка разглядела высокий, крючковатый нос и сильную челюсть. Он, казалось, ее не видел, и Андромаха стояла в неуверенности.

— Ну, ты собираешься стоять здесь весь день, девушка? — спросил он, не поворачивая головы.

Андромаха подошла к нему и остановилась, склонив голову.

— Я Андромаха из Фив… — начала царевна.

Царь внезапно повернулся. Она удивилась, насколько молодым и живым он выглядел. Его высокий рост и ширина плеч давила на нее, ощущение от его присутствия было невероятным.

— Тебя учили, как надо обращаться к царю, девушка? На колени. Он навис над ней, и она чуть не встала на колени.

Вместо этого она выпрямила спину.

— В Фивах у горы Плака мы не склоняем колени ни перед кем, даже перед богами.

Приам наклонился ближе, и она увидела желтоватые белки его глаз и почувствовала запах вина в его дыхании. Он тихо сказал:

— Ты больше не в маленьких Фивах. Я не буду повторять это тебе снова.

В этот момент на лестнице раздался звон, и на крышу поднялся царский орел. На его шлеме был черно-белый гребень капитана. Он быстро подошел к царю.

— Господин.

Он посмотрел на Андромаху и замолчал. Приам в нетерпении приказал ему жестом продолжать.

— Господин, мы поймали его! Должно быть, кто-то его предупредил, потому что ему почти удалось сесть на египетский корабль. Сейчас его допрашивают.

— Превосходно! Я позже присоединюсь к допросу. — Царь все еще смотрел вниз на бухту. — Это чудовище — новый корабль Геликаона?

— Да, господин, «Ксантос». Он приплыл прошлой ночью.

У Андромахи пробудился интерес. Она внимательно наблюдала за Приамом, но не могла понять по выражению его лица, считает он это хорошей или плохой новостью. Через минуту он отпустил капитана и снова повернулся к Андромахе.

— Позволь мне показать тебе город, — сказал он, затем легко прыгнул на высокую стену укреплений, повернувшись и протянув руку девушке.

Она, не медля, взяла предложенную руку, позволив втащить себя на стену рядом с собой. Налетел ветер, Андромаха посмотрела вниз на ужасную пропасть.

— Так ты не будешь преклонять предо мной колени, девушка?

— Я не буду преклонять колени ни перед одним мужчиной, — ответила она, ожидая удара, который сбросит ее вниз, и готовилась утащить его за собой.

— Ты меня заинтересовала, непокорная. В тебе нет страха.

— Как и в вас, царь Приам.

Он выглядел удивленным.

— Страх — удел слабых. Осмотрись. Это Троя. Моя Троя. Самый богатый и могущественный город в мире. Он был построен не трусами, а людьми с воображением и смелостью. Его богатство, а вместе с ним и влияние растет с каждым днем.

Внезапно, к удивлению Андромахи, царь потянулся и взял ее левую грудь в свою руку. Она не отшатнулась.

— Ты, — сказал Приам, убирая руку и отпуская свою добычу. — Ты вырастишь для меня сильных детей.

Холодный червяк страха заполз в ее сердце.

— Я полагаю, вы имеете в виду для вашего сына Гектора, мой царь, — поправила она его более твердым голосом, чем было нужно.

Быстрей, чем она могла ожидать, Приам шагнул вперед и наклонился над ней.

— Я — твой царь, — прошептал он ей на ухо, его дыхание было влажным и горячим. — А Гектора нет здесь. Он может не вернуться до весны.

Перспектива провести долгие зимние недели взаперти во дворце Приама наполнило сердце Андромахи страхом.

— Теперь ты можешь идти, — сказал царь, отвернувшись на нее и глядя на бухту.

Андромаха легко спрыгнула на крепостной вал и направилась к лестнице. Тогда Приам снова ее позвал. Она повернулась к нему.

— Я так понимаю, что ты все еще девственница?

— Я такая, какая есть, царь Приам, — ответила она, не сумев скрыть гнев в своем голосе.

— Тогда запомни, кто ты есть, — посоветовал он. — Ты — собственность Приама, пока он не решит, что ты станешь собственностью другого человека.

XVIII Дом Змей

Дом Змей оказался больше, чем сначала показалось Ксандеру. Он состоял из четырех больших зданий, расположенных квадратом, в центре которого находился открытый сад и алтарь бога Асклепия. Там повсюду были люди — женщины в длинных зеленых одеждах, мужчины в белых туниках, жрецы в ниспадающих одеяниях голубого и золотого цвета. Сюда приходили толпы просителей, которые стояли в очереди перед тремя столами. Все просители приносили дары, некоторые держали клетки с голубями, другие — благовония, медь и серебро. Ксандер видел, что каждому просителю давали маленький квадратный кусочек папируса, который он или она прижимали к губам, прежде чем бросить в большой медный сундук, стоящий рядом со жрецом на столе. Заинтригованный мальчик побродил среди людей, гуляющих по саду, затем решил вернуться в свою комнату. Но он понятия не имел, где она находится. Все четыре здания выглядели совершенно одинаково. Мальчик вошел в одно, прошел по коридору и оказался в огромных круглых покоях. Там в нишах находились статуи богов.

В ногах каждой статуи стояла глубокая серебряная чаша и маленькая жаровня, полная тлеющих углей. Он узнал статую Деметры, богини Плодородия, потому что в одной руке она держала корзину с зерном, а другой прижимала к груди ребенка — Персефону. Других богов мальчик не узнал. В воздухе стоял запах ладана, и он увидел, как два жреца подошли к статуям. Первый наполнил вином серебряные чаши, а второй выбросил квадратики из папируса в огонь жаровен.

Тогда Ксандер понял. Это были бумажки просителей. Ему стало любопытно, как Деметра узнает по золе, что именно просит у нее человек. Выйдя из храма, мальчик увидел Махаона, жреца-целителя, который ухаживал за ним. Ксандер окликнул его, и Махаон повернул голову. Жрец был высоким сутулым мужчиной с короткими темными волосами, редеющими на висках. Его глаза смотрели устало.

— Вижу, что тебе становится лучше, Ксандер, — сказал он.

— Да.

— Не перенапрягись. Ты все еще выздоравливаешь.

— Да, господин. Не подскажите, которая из комнат моя?

Махаон улыбнулся.

— Этот дом похож на лабиринт. Нужно время, чтобы найти дорогу. Ты умеешь читать символы?

— Нет, господин.

— Твоя комната расположена в седьмом Огне. Здесь каждое здание обозначено своим символом, и у каждой комнаты есть свой номер. — Он указал на ближайшую дверь. — Первый символ на двери означает элемент, по которому названо здание. — Ксандер всмотрелся в символы, вырезанные на дереве. — На что это похоже?

— На лук, — ответил мальчик.

— Так и есть, — согласился Махаон. — На самом деле, перевернутый полукруг — это чаша. Поэтому это здание называется Вода. Знак внизу — это номер комнаты. На севере — Земля, а символ — полный круг, потому что все вещи происходят из земли и туда возвращаются. Огонь — это прямо через сад, на каждой двери ты увидишь другой полукруг, перевернутый вниз и находящийся на горизонтальной линии. Он означает восходящее солнце. Воздух — это здание слева от тебя. На его стенах ты увидишь еще один полукруг, стоящий прямо, как парус на ветру.

— Благодарю, господин. Откуда боги знают, кто поцеловал папирус?

Махаон улыбнулся.

— Боги все видят, Ксандер. Они знают, что в наших сердцах и в умах.

— Тогда зачем им вообще эти папирусы?

— Это ритуал поклонения; знак уважения и обожания. Мы поговорим об этом завтра, когда я навещу тебя. А теперь я должен продолжить свою работу. — Махаон встал. — Ты можешь немного погулять. Но постарайся никому не мешать.

Ксандер пересек опустевший сад и нашел свою комнату. Он чувствовал ужасную усталость и слабость. На дрожащих ногах мальчик добрался до постели и лег. Казалось, комната двигается, словно он снова оказался на корабле. Когда мальчик лег, то услышал, как открылась дверь, и вошел человек. Это был Геликаон. Ксандер попытался сесть.

— Оставайся на месте, мальчик, — сказал Счастливчик, присаживаясь на кровать.

— Спасибо, господин.

— «Ксантос» скоро отплывает в Дарданию. Махаон считает, что тебе следует остаться здесь на зиму. Он говорит, что потребуется время, чтобы силы к тебе вернулись.

Ксандер ничего не ответил. Он чувствовал одновременно облегчение и разочарование. Мальчику нравилось быть членом команды, но он ужасно боялся еще одного сражения, ему все еще снились кошмары о горящих людях. Казалось, Геликаон прочитал его мысли.

— Я действительно сожалею, что в твое первое плавание случилась такая трагедия. Одиссей рассказал мне, что ты видел Зидантоса, когда лежал в лихорадке.

— Да, господин. Все были на берегу, и он стоял с другим человеком. Один из них был Эпей.

— Эпей погиб во время сражения, — сказал Геликаон. — Зидантос разговаривал с тобой?

— Да. Он велел мне думать о жизни и вернуться в Трою. Я захотел остаться с ним, но он сказал, что пойдет темной дорогой. Зидантос попросил меня передать его дочери Тее, что она доставляла ему огромную радость.

Геликаон сидел молча некоторое время.

— Я думаю, это был не сон, Ксандер, — сказал он, наконец. — Думаю, это было видение. Я пожертвую храму золото за твое содержание. А весной я оставлю для тебя место в моей команде. Ты можешь оказать для меня ответную услугу?

— Все, что угодно, господин.

— Аргуриос здесь. Его ранили, и мне сказали, что он умирает. Я хочу, чтобы ты навестил его, узнал, что ему нужно. Я нанял других людей наблюдать за ним, на случай возвращения убийц. Ты сделаешь это для меня?

— Да, господин, но Аргуриос меня не любит.

— Меня удивило бы, если Аргуриос вообще кого-то любит.

— Что я могу сделать?

— Он отказывается есть и пить. Поэтому принеси ему еду и питье.

— Почему он не хочет есть?

— Злые люди забрали все, что у него было. Я думаю, часть его не хочет жить.

— Я не могу заставить его есть, господин.

— Скажи ему, что говорил со мной, что я смеялся, когда услышал о его положении. Передай ему, что я считаю — нужно отпраздновать, что одним микенским воином в мире станет меньше.

— Разве он не будет тебя за это ненавидеть?

Геликаон вздохнул.

— Да, думаю, будет. Найди его, когда отдохнешь. Его комната находится рядом с входом в галерею, в Воздухе.

Убийца Карпофорус шел за Геликаоном вверх по холму к дворцу. Прошло почти двадцать лет, с тех пор как он убил человека в Трое. Город сильно изменился с того времени и разросся. После своего последнего убийства Карпофорус убежал через пастбище и скрылся в маленьком лесу. Пастбище теперь вытеснили множество маленьких домов, выстроившихся в ряд вдоль узких улочек, а лес срубили, чтобы освободить место для бараков. Большого дома купца, которого он убил, больше не было. «Жаль, — подумал Карпофорус, — это было хорошее здание».

Геликаон, который шел немного впереди, остановился возле палатки с одеждой, чтобы поговорить с ее владельцем. Карпофорус отступил, наблюдая за переменами, произошедшими в городе. Солнце ярко освещало золотой город, на рыночной площади собралось много людей. «Любопытно, — подумал он, — Геликаон кажется здесь таким спокойным». Счастливчик знал, что в городе были микенцы, и в любую минуту на него мог напасть убийца. Карпофорус окинул толпу внимательным взглядом, выискивая подозрительных людей, высматривая и оценивая напряженное выражение на лицах. Он решил, что другой убийца не получит его награду. Геликаон пошел дальше. Карпофорус поднялся на другой холм, направляясь к золоченой крыше дворца Приама.

В этот момент он заметил юношу, появившегося между двумя зданиями. Он был худым с темными волосами, в зеленой тунике и сандалиях. За поясом у него был нож. Карпофорус видел его в толпе на площади. Прибавив шагу, убийца сократил дистанцию между ними. Когда Геликаон завернул за угол, незнакомец медленно вытащил кинжал и пошел за ним.

Карпофорус побежал за ним, его собственное оружие сверкнуло в руке.

Когда он завернул за угол, то увидел юношу распростертым на улице, а над ним стоял Геликаон.

— Мои извинения, — сказал Карпофорус. — Я немного замешкался.

— Чепуха, Атталус. Это была моя вина — я приказал тебе держаться в стороне. — Геликаон усмехнулся ему. — Будем надеяться, что этот дурак — лучшее, что у них есть.

— Будем, — согласился Карпофорус.

Юноша был еще жив и в сознании, хотя его нож теперь находился в руке у Геликаона. Он смотрел на Счастливчика с неприкрытой ненавистью. Геликаон бросил нож на землю и пошел прочь. Карпофорус последовал за ним.

В молчании они добрались до дворца, Геликаон подошел к стражникам у двойных ворот. Они прошли под тенью дворцовых стен и оказались в широком внутреннем дворе.

— Я пробуду некоторое время во дворце, — сказал ему Геликаон, — поэтому иди и поешь. Встретимся у выхода на закате.

Геликаон направился к красным колоннам у входа во дворец, а Карпофорус нашел себе местечко в тени. Он сел на каменную скамейку рядом со сладко пахнущим вьющимся растением с красными цветами. Здесь было хорошо, и он расслабился. Карпофорус с облегчением увидел, что «Пенелопа» отплыла сегодня утром. С бухты Голубых Сов ему приходилось планировать каждый свой шаг. Одиссей знал его в лицо и, конечно, догадался бы, что он преследует Геликаона.

Когда он плыл в качестве пассажира на «Пенелопе» девять лет назад, Карпофорус удивился, после того как они устроились на ночлег, к нему подошел царь Итаки. Карпофорус, как обычно, нашел себе местечко для сна отдельно от других моряков и сидел, глядя на звезды. Уродливый царь сел на камень рядом с ним.

— Я знаю тебя, — сказал он.

Убийца очень удивился. Главный талант Карпофоруса заключался в умении оставаться неузнанным. У него было незапоминающееся лицо. Просто убрав волосы с лица или отрастив бороду, он мог сильно изменить свою внешность.

И Карпофорус не встречался с Одиссеем до своего путешествия в Дарданию. Он уклонился от прямого ответа.

— Откуда?

Царь засмеялся.

— Мой друг нанял тебя. Я видел, как однажды ты покидал его дом. Говорят, что ты — самый лучший убийца во всем мире, Карпофорус. Ты никогда не промахиваешься.

— Ты путаешь меня с кем-то другим.

— Я не совершаю таких ошибок, — возразил Одиссей. — И я бы хотел нанять тебя.

— Говорят, у тебя нет врагов. Кого же ты хочешь убить?

Одиссей пожал плечами.

— Не знаю. Просто хочу иметь возможность сказать, что нанял великого Карпофоруса.

— Тебе все равно, кто умрет?

— Меня это нисколько не беспокоит.

— Ты предлагаешь, чтобы я убил кого-то, а потом потребовал у тебя вознаграждения?

— Хм, — задумался некрасивый царь. — Я вижу, что это будет немного наугад. — Он посидел немного в молчании. — Хорошо, как насчет этого: я найму тебя убить того, кто сам ищет тебя, чтобы нанять.

— Я уже знаю, кто ищет меня, чтобы нанять, он — могущественный человек и хорошо защищен. Я назначаю цену за свою работу в зависимости от риска.

— Назови цену.

— Ты не хочешь знать, кто это?

— Нет.

Теперь замолчал Карпофорус. Он оглянулся и посмотрел на берег, где возле костра сидели люди. Его взгляд остановился на темноволосом молодом царевиче, который путешествовал вместе с Одиссеем. В этом и была сложность. Во время путешествия он понял, что Одиссей любит этого юношу. Некрасивый царь догадался, что Карпофоруса наняли убить его? Если догадался, и Карпофорус отказался бы принять это предложение, тогда Одиссей убил бы его прямо на берегу. Он посмотрел на царя Итаки, встретившись с ним взглядом. Этот человек был умен. Он хотел спасти юношу, убив его отца, а если Карпофоруса поймают, то крови не прольется. Потому что царь Итаки нанял Карпофоруса из прихоти, чтобы убить неизвестного человека».

— Как ты узнаешь, что дело сделано? — спросил Карпофорус, продолжая эту игру.

— Отрежь этому человеку ухо и пошли мне. Я буду считать это доказательством, что дело сделано.

— Это будет стоить столько серебра, сколько весит овца.

— Я согласен, но у нас на Итаке очень худые овцы. Еще одна вещь. Человек, о котором мы говорим, уже мог назвать тебе имя жертвы, которую он хотел бы убить. Или может назвать его, прежде чем ты выполнишь свое обещание передо мной.

— Это возможно.

Взгляд Одиссея стал холодным. В этот момент Карпофорус ненадолго увидел в нем человека, о котором ходили легенды, молодого грабителя, который терроризировал все поселения на Зеленом море. В дни своей молодости Одиссей заслужил страшную репутацию воина и убийцы. Карпофорус оставался очень спокойным. Его жизнь в эту секунду мерцала, словно свечка, во время бури. Одно неверное слово, и она погаснет.

— Я думаю, — сказал Одиссей, — будет неразумно принимать предложение от человека, которого ты собираешься убить. Ты согласен?

— Конечно.

— Превосходно.

Они оговорили плату. На заднем плане смеялись моряки с «Пенелопы». Карпофорус видел, что темноволосый царевич сцепился в шуточной борьбе с первым помощником Одиссея, Биасом.

— Хороший парень, — сказал царь Итаки. — Напоминает мне молодого моряка, который однажды служил у меня. Его убили. Мне понадобилось пять сезонов, чтобы найти убийцу. Я наколол его голову на копье. Моя Пенелопа всегда говорит, что я не из тех, кто прощает, и мне следует научиться забывать обиды. Хотелось бы мне научиться этому. — Он пожал плечами. — Но мы — такие, какие мы есть, Карпофорус. — Затем он похлопал своей большой рукой по плечу убийцы. — Я рад, что мы поговорили.

Карпофоруса раздражало, что некрасивый царь его перехитрил, а теперь после обещанной награды Агамемнона выходило, что необычное желание царя Анхиса исполнится. Геликаон, наконец, погибнет от руки Карпофоруса.

Изначально он планировал убить его на Кипре и шел за ним в темноте на вершину скалы. Тогда была буря, и Геликаон подошел к краю обрыва и стоял, подняв руки, словно собираясь прыгнуть вниз на камни. Карпофорус тихо двигался между огромными глыбами храма. Не было необходимости в оружии. Нужно было просто толкнуть Геликаона, и он сгинул бы в вечности.

Затем появился ребенок. Карпофорус спрятался в тени и слушал, как испуганная девочка рассказывает о своей матери. Геликаон встал на колени перед девочкой, было бы очень просто шагнуть вперед и вонзить нож ему между лопаток. Но он не мог убить в присутствии ребенка.

Карпофорус подумал о той ночи на Кипре. Он многое узнал о себе и Геликаоне. В нем взыграла самолюбие. Это был почти смертельный урок. Геликаон понял, что его преследуют, и поставил людей снаружи. И Счастливчик почти поймал его в саду. Убийца задрожал от удовольствия, вспоминая возбуждение, охватившее его.

Луна внезапно осветила Геликаона, когда он бросился вперед, чтобы схватить его. Карпофорус побежал к стене, а затем скрылся в темноте. Он заметил Зидантоса. Великан не увидел его. Появились еще люди. Карпофорусу понадобилось все его умение, чтобы убежать от них.

Он вспоминал это, сидя в тени дерева, и незаметно задремал. На него набежала тень, и убийца тотчас проснулся, зажав кинжал в руке. Стоящий перед ним старый слуга почти выронил поднос с едой и питьем, который держал в руках. Карпофорус спрятал свое оружие. «Твой хозяин приказал мне принести тебе что-нибудь освежающее, — сурово сказал слуга, поставив поднос на скамейку. На подносе стояли графин с водой и кубок, каравай хлеба и кусочки соленой рыбы.

Слуга ушел, не произнеся ни слова, Карпофорус поел. Его симпатия к Геликаону росла. Счастливчик был знатным человеком, который беспокоился о работающих на него людях. Должно быть, он выглянул из верхнего окна и увидел, что Карпофорус ждет его. Такому человеку будет рад Отец Мироздания, когда Карпофорус отправит к нему его душу. Он решил, что убийство Геликаона — это просто подарок для него.

Обрадовавшись этой мысли, Карпофорус снова задремал и вспомнил первого человека, которого убил. Это был несчастный случай. Он тогда работал в каменоломне. Его долото сломалось и выскользнуло из рук. Оно попало в горло работающего рядом человека, угодив ему в вену. Он умер, скорчившись, на пыльной земле каменоломни. Карпофорус был в ужасе, но позже жрец успокоил его. Слова жреца вернули покой в его сердце. «Гадес, бог смерти, знает день нашего рождения и смерти. Так написано, что каждому человеку отмерен Гадесом свой путь. Когда его время заканчивается, тело возвращается в землю».

— Все умирают в отведенное им время?

— Точно.

— Тогда Бог смерти хотел, чтобы я забрал его жизнь?

— Да, мой мальчик. Ты не должен чувствовать себя виноватым.

Последнее, что он чувствовал, — это вина. Молодой Карпофорус приободрился. К нему прикоснулись боги, и в этот момент он стал слугой Гадеса. Это был самый великий момент в его жизни, и он изменил судьбу юноши.

Он снова подумал о Геликаоне. Карпофорус не мог его убить сегодня, потому что Ониакус приказал ему охранять Счастливчика. Желая держаться поближе к Геликаону, Карпофорус присоединился к его команде на Кипре и, как член его команды, дал клятву верности. Такие клятвы не так легко было нарушить, поэтому он храбро сражался рядом со Счастливчиком во время битвы в бухте Голубых Сов.

Но дело больше откладывать было нельзя. Сегодня ночью состоится пир в честь богини Деметры. Он сегодня покинет корабль, а завтра убьет Геликаона.

Обрадовавшись этому решению, Карпофорус растянулся на скамейке и погрузился в сон без сновидений.

Геликаон вошел в дверь царского мегарона, огромный зал, где ждали посетители в надежде рассказать о своих разногласиях правителю. Там были купцы и простые люди. В зале было тесно и шумно, и Геликаон быстро прошел через мегарон. Царский орел в сверкающих доспехах и шлеме с белоснежным гребнем открыл дверь, ведущую в дворцовый сад, Счастливчик вышел на солнечный свет. В саду каменные дорожки огибали клумбы с разноцветными цветами и несколько рядов скамеек, скрытых в тени вьющихся растений, растущих между толстыми деревянными перекладинами крыши.

Здесь тоже ждали люди, но они принадлежали к царскому роду. Геликаон увидел двоих сыновей Приама, советника Полита и жирного Антифона. Полит сидел в тени с кучей папирусов на коленях. На обоих мужчинах были белые одеяния длиной до лодыжки и золотые пояса, которые служили им знаком отличия в качестве министров царя. Прошел почти год, с тех пор как Геликаон видел их. Полит выглядел усталым, почти больным. Его светлые волосы поредели, а глаза были покрасневшими. Антифон стал еще толще, чем его запомнил Геликаон, его живот выступал поверх широкого золотого ремня, лицо покраснело и обрюзгло, под глазами появились мешки. «С трудом верится, — подумал Геликаон, — что этим двоим только за двадцать».

Сначала его увидел Антифон и широко улыбнулся.

— Эй, Эней! — закричал он. — Добро пожаловать!

Стремительно шагнув вперед для такого крупного человека, он обнял Геликаона и расцеловал в щеки. У него была удивительная сила, и Счастливчику показалось, что он может сломать ему ребра. Антифон отпустил его. Полит не встал с места, но нерешительно улыбнулся.

— В Трое рассказывают о твоих приключениях, — продолжил Антифон. — Морские сражения и горящие пиратские корабли. Тебе не приходится скучать, мой друг.

— Счастливо вернуться назад.

Геликаон заметил слово «пиратские», но ничего не добавил. Троя все еще состояла в союзе с Микенами, и никто не хотел вызвать неудовольствие Агамемнона. Он немного поболтал с ними, выяснив, что Приам отдыхает. Это означало, что царь развлекается со служанками или с женой одного из его сыновей. Было похоже, что Полит нервничает и чувствует себя неловко. «Может, это твоя жена», — подумал Геликаон.

— Что нового в городе? — спросил он их. Счастливчик видел, как изменилось выражение их лиц, словно они надели маски.

— О, — воскликнул Антифон, — все то же. Ты видел невесту Гектора?

— Мы встречались.

— Суровая женщина. Глаза, словно зеленые камни. Не кто иная, как жрица Теры! Тонкая, как палка. Не за что подержаться!

У Геликаона не было желания обсуждать с ними Андромаху. Проигнорировав это замечание, он спросил:

— Есть какие-нибудь новости о Гекторе?

— Только слухи, — ответил Полит, прикоснувшись к своим водянистым глазам рукавом. — Торговец сообщил, что состоялась огромная битва. Никто не знает, кто победил.

— Гектор победил, — уверил его Антифон. — Гектор всегда побеждает. Он может быть очень скучным собеседником и не умеет отличить хорошее вино от коровьей мочи, но он никогда не проигрывает в бою. Не находишь, что это трудно?

— В каком отношении?

— Как всегда, дипломат, Полит! — презрительно воскликнул Антифон. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Мы оба выросли вместе с Гектором. Ему никогда не нравилось сражаться, даже в детских потасовках. Всегда рассудительный, в хорошем расположении духа, усмехается, как ребенок. Как во имя Гадеса он мог оказаться таким воином?

Геликаон натянуто улыбнулся.

— Давай, давай, Антифон! Я помню, что ты был самым быстрым бегуном в Трое. Разве нельзя задать тот же вопрос? Как такой прекрасный атлет превратился в такого толстяка?

Антифон тоже улыбнулся, но его глаза остались серьезными.

— У тебя есть свое мнение, Эней. Гектор — это Гектор. Любимый наследник. Думаю, это хорошо для него. Легче обежать город, чем воину думать. Когда неурожай или приходит болезнь, не важно, может ли царь править колесницей в рукопашной схватке или отрубить голову врагу.

— Вот почему Гектору повезло, что у него есть такие братья, как вы.

Появился слуга и остановился перед Геликаоном.

— Царь готов вас принять, господин Эней, — сказал он. Геликаон поблагодарил его и последовал за ним во дворец через боковую дверь, по широкой лестнице, ведущей к покоям царицы на последнем этаже здания.

— Царица здесь? — спросил он слугу.

— Нет, господин, она все еще в летнем дворце. Но царь Приам… отдыхает в ее покоях в течение дня.

Наверху, перед дверью, стояли два царских орла. Геликаон узнал одного из них — крепко сложенного воина по имени Хеон. Троянец кивнул в знак приветствия и улыбнулся, открыв дверь в покои царицы, но ничего не сказал. Геликаон вошел в комнату, а Хеон закрыл за ним дверь. Длинные газовые занавески развевались на легком ветру, в комнате стоял тяжелый аромат. Через открытую дверь Геликаон мог видеть не заправленную кровать. Появилась девушка с покрасневшим лицом и опущенными глазами. Пройдя мимо Геликаона, она открыла дверь и вышла.

Затем показался Приам с большим золотым кубком в одной руке и золотым графином в другой. Подойдя к широкой кушетке, он сел, осушил кубок и снова его наполнил.

— Ну, давай садись, — сказал он, жестом указав на стул по другую сторону от небольшого стола. — Если, конечно, у тебя нет планов промчаться через мой город, сжигая микенских пиратов. — Геликаон сел и посмотрел на царя. — В его золотых волосах появилось больше серебряных нитей, но фигура у него оставалась такой же крепкой.

— Ты слышал, что Агамемнон был в Милете? — спросил Приам.

— Нет. Он далеко отъехал от дома.

— Он много путешествует последние два года. Фракия, Фригия, Кария, Ликия. Предлагает дары царям, говорит о своей дружбе и заключает союзы.

— Зачем ему нужны союзы по эту сторону Зеленого моря

— Зачем, в самом деле? — Царь замолчал. Он откинулся назад. — Ты видел девушку?

— Да.

— Хорошенькая, но скучная. Было время, когда мне казалось, что все женщины сделаны из страсти и огня. Можно было провести целый день, предаваясь утехам. А теперь: «Да, великий царь, что пожелаете, великий царь. Вы хотите, чтобы я лаяла, как собака, великий царь?» Как ты думаешь, почему это?

— Ты знаешь ответ, — сказал ему Геликаон.

— Тогда позабавь меня.

— Нет. Я приехал сюда не для того, чтобы спорить с тобой. Почему ты всегда ищешь ссоры, когда мы встречаемся?

— Я не хочу этого, — ответил Приам. — Мы просто не любим друг друга. Хочешь, я скажу тебе, о чем ты думал, когда я задал тебе вопрос?

— Если это доставит тебе удовольствие.

— В прошлом девушки любили Приама, прекрасного юношу. А теперь они просто хотят услужить похотливому старому царю. Я прав?

— Конечно. Разве ты не считаешь себя всегда правым?

Приам разразился смехом.

— Ты знаешь, что я тебе не нравлюсь, мальчик. Я — то, чем у тебя не хватило смелости стать. Я стал царем. Ты отказался от этого и позволил маленькому Диомеду нести это бремя.

— В такие моменты я вспоминаю, почему так мало времени провожу в Трое, — сказал Геликаон, вскочив на ноги.

— О, садись! — воскликнул Приам. — Нам нужно поговорить, поэтому давай перестанем насмехаться друг над другом на какое-то время. Ты хочешь вина?

— Нет.

— Давай вернемся к Агамемнону, — продолжил царь, когда Геликаон снова сел. — Ты встречался с ним?

— Нет.

— Как и я, хотя я знал его отца, Атрея. Он был воином, но тогда нужно было быть таким. Западные народы постоянно воевали друг с другом в те дни. Но Агамемнон…? Он — загадка. Большинство людей, верных его отцу, или заменили или убили. Теперь вокруг него остались одни дикари такие, как Коланос. Ты знал, что Агамемнон возобновил человеческие жертвоприношения перед битвой?

— Нет, я не слышал об этом. Это не удивительно. Микенцы — кровожадный народ.

— Именно так, Эней. Со времен Атрея и его отца они основали героический кодекс чести, оставленный Гераклом. Слава и служба богам. Смелость и любовь к родине. Сила без жестокости. Все это изменилось при Агамемноне. Его полководцы — жестокие люди, которые возбуждают в своих людях невоздержанность. Мои шпионы рассказывают ужасные истории о землях, которые они разграбили. Женщин и детей убивают, мужчин мучают и калечат.

— Так почему ты считаешь Агамемнона загадкой? — спросил Геликаон. — Он просто еще один дикарь из племени дикарей.

— Его не так легко понять, Эней. Его полководцы кровожадны, но он не принимает участие в их невоздержанности. На пирах он не пьет вино, не смеется и не поет. Он сидит тихо, наблюдая за другими, которые этим занимаются. Мои послы говорят, что у него острый ум, он хорошо отзывается о союзе с Троей, ему нужна мирная торговля. Но Агамемнон вооружает пиратские корабли, совершающие набеги на наше побережье. Теперь он жаждет союза с восточными царями. Его послы предлагают золотые дары Мэонии, Карии, Ликии — даже далекой Фригии. Цари заключают союзы с соседями, чтобы избежать ненужных войн. Союз с Троей вполне понятен. Мы — самый большой торговый город в Зеленом море. Но Ликия и Фригия? Что он замышляет, раздавая эти подарки? Чего он надеется достичь?

Геликаон пожал плечами.

— У микенцев это или война, или грабеж.

— Я тоже так думаю, — согласился Приам. — И в этом загадка. Мои шпионы рассказывают, что Агамемнон чрезвычайно умен, а война на востоке будет глупостью, которая закончится неудачей. Хетты, может, и не такая сила, но их армии остановят микенцев. Также можно привлечь египтян. Если Агамемнон нападет на наших союзников, мы отправим на помощь троянскую конницу — а нет такой силы, которая остановила бы моего Гектора.

— Все это правда. Но тебя это беспокоит, — заметил Геликаон.

«Пастух всегда волнуется, когда волки выходят на охоту, — процитировал пословицу Приам. — К тому же, меня беспокоит, что Агамемнон приказал построить огромное число кораблей. Вопрос в том, как он ими воспользуется? И где он их возьмет? — царь встал со своего места и прошел в спальню, вернувшись со шкурой, на которой была выгравирована карта Зеленого моря. Он разложил ее на столе. — Во времена моего деда микенцы напали на Кипр, там до сих пор сохранилось большое укрепление на острове. Если они овладеют им, то смогут захватить медные каменоломни. Но Кипр заключи союз с Египтом и Хеттской империей, у них армия в десять раз больше, чем у Агамемнона. Их флотилии окружили бы остров. Высадятся огромные армии и уничтожат микенцев. — Царь показал пальцем на побережье Ликии. — Давай представим, что они вторгнутся в царство Толстого царя. У них уже есть колонии на Родосе и Косе, и в Милете. Их могли бы снабжать оттуда. Но Кайгон — старый и хороший воин. Еще важней, что он состоит в союзе со мной. Я бы прислал ему на помощь троянскую конницу, и микенцы не смогли бы вызвать подкрепление. То же можно сказать о Милете и Мэонии. Куда ни глянь, Агамемнону нечего надеяться на победу. И ты знаешь, что это означает, Эней?

— Или Агамемнон не настолько умен, насколько сообщают твои послы, или ты что-то упускаешь из вида.

— Точно! И я не сомневаюсь в его уме. Весной попроси своих капитанов собрать информацию, когда они поплывут на запад, хорошо?

— Конечно.

— Хорошо. Между тем, мои шпионы и послы продолжат передавать мне сообщения. Когда-нибудь планы Агамемнона стану известны. Когда ты собираешься домой?

— Через день или два. После того как я выражу свое почтение царице.

На лице Приама отразилась боль.

— Она умирает, — сказал царь. Он задрожал. — Трудно поверить. Я думал, что она переживет нас всех.

— Это печалит меня, — вздохнул Геликаон. — Я слышал, что она больна. Ничего нельзя сделать?

Приам покачал головой.

— Она принимает опиум, чтобы заглушить боль, но жрецы говорят, что она не переживет зиму. Ты знаешь, что ей нет и пятидесяти? Благодаря богам, она была самой прекрасной женщиной во всем мире. Гекуба наполнила мою душу огнем и страстью, украсила мои дни. Я скучаю по ней, Эней. Она всегда была моим лучшим советником.

— Ты говоришь так, как будто она уже умерла.

— Я не видел Гекубу несколько недель. С тех пор как жрецы сообщили мне. Я не могу смотреть на нее. Это слишком больно. Ты найдешь ее в новом летнем дворце в Скамандре. Она там с Кассандрой и юным Парисом.

Геликаон встал.

— Ты выглядишь усталым. Я оставлю тебя, чтобы ты мог отдохнуть.

— Это было бы неплохо, — согласился Приам. — Я сейчас плохо сплю. Но тебе нужно знать еще кое-что, — добавил он. — Агамемнон нанял Карпофоруса убить тебя.

— Я слышал это имя.

— Конечно. Мы все слышали. Но ты, возможно, не слышал, что этот человек убил твоего отца.

Ему показалось, что воздух внезапно стал холодным. Геликаон стоял неподвижно и слышал, как его сердце бьется в груди.

— Откуда ты это знаешь? — с трудом вымолвил он.

— Мои люди поймали вчера человека. Они взяли его для допроса, на котором он, естественно, умер. Во время допроса мы многое узнали. Этот человек договаривается о заказах для убийц. Один из моих сыновей пытался нанять Карпофоруса, чтобы убить меня. Но люди Агамемнона уже наняли его, чтобы покончить с тобой.

— Который из твоих сыновей хотел твоей смерти?

— Честно говоря, возможно, все. Все они — за исключением Гектора — жалкие люди. Но этот человек умер, так и не назвав имя предателя. Я не думаю, что он знал, с каким из царевичей он должен был встретиться. Посланник привез ему золото в Милет и пригласил в Трою. Его должны были встретить и доставить к неизвестному царевичу. К несчастью, мы схватили его слишком рано. Но у нас есть посланник, он, кажется, очень смелый человек. Я совсем не уверен, что мы его расколем.

— Ты знаешь, как выглядит Карпофорус? — спросил Геликаон.

— Мужчина примерно сорока лет, среднего роста и худой. Иногда он носит бороду, иногда нет. Это описание тебе мало поможет, правда? — сказал Приам.

— Нет. Ты узнал, кто нанял его, чтобы убить моего отца?

— Нет. Очевидно, сделка была заключена без посредников. Кто-то пришел прямо к Карпофорусу. Тебе нужно быть осторожным, Эней. И будь начеку с теми, кому ты доверяешь.

— Вокруг меня только верные люди.

— Верность — это товар, который можно купить, — насмешливо улыбнулся царь. — А золота у Агамемнона хватит.

Геликаон почувствовал, как в нем поднимается гнев.

— Твое проклятие в том, что ты считаешь, что у каждой вещи есть своя цена, — сказал он.

Приам улыбнулся.

— А твоя слабость заключается в том, что ты считаешь, что это не так.

XIX Крылья над Олимпом

Для царицы Гекубы дни становились все более странными. Статуи вдоль садовой дорожки, часто улыбались ей, а вчера в небе над головой она увидела белоснежного крылатого коня Пегаса, летящего на запад. Это было действие опиума, и статуи не улыбались ей, а объяснить появление Пегаса было еще труднее. Наконец, она решила, что это летела стая чаек. С другой стороны гораздо приятнее было думать, что приближение смерти наделило ее особым зрением, и, возможно, она действитель видела белую лошадь с Олимпа.

У царицы болела спина, но не было сил, чтобы поправить подушку. С моря дул холодный ветер, и Гекуба вздохнула. Она всегда любила море, в особенности, бухту Геракла. Из расположенного на вершине скалы сада она могла смотреть на Зеленое море, а если повернуть голову направо, то перед взглядом предстанет сверкающая река Скамандр, протекающая всего в четырех милях от высоких золотых стен Трои. Летний дворец Радости всегда был ее любимым местом, и ей казалось справедливым, что она умрет здесь. Приам построил его для нее, когда они оба были молодыми, жизнь казалось бесконечной, а любовь вечной. У нее заболел живот, но боль была тупой, не такой острой, как несколько недель назад.

Всего в двадцати шагах от больной женщины в тени сидел юный царевич Парис, разглядывавший египетские свитки. Гекуба улыбнулась, глядя на его серьезное, сосредоточенное выражение лица. У юноши уже начали выпадать волосы, как и у его брата Полита, хотя ему не исполнилось еще и двадцати пяти. Хрупкий и прилежный Парис никогда не подходил для занятий, которые так любил его отец, ему не нравилась верховая езда, он использовал лошадей только для того, чтобы добраться из одного места в другое. Таланта владения мечом и луком у него тоже не было. Все внимание царевича было сосредоточено на учении. Парис любил собирать растения и цветы и как ребенок проводил много счастливых вечеров, разрезая стебли растений и изучая листья. Приам вскоре устал от мальчика. «Но Приам устает от всех рано или поздно», — подумала Гекуба. Печаль омрачила ее сердце.

В эту секунду Парис поднял голову. Его лицо выглядело озабоченным, он отложил свиток и встал.

— Позволь мне переложить подушку, — сказал он, помогая матери наклониться вперед и устраивая ее поудобнее. Гекуба с благодарностью откинулась назад.

— Спасибо, сын мой.

— Я принесу тебе воды.

Она наблюдала за тем, как он ушел. Его движения не были такими грациозными, как у Гектора, а плечи ссутулились из-за многих часов, проведенных за чтением. Было время, когда она тоже была разочарована Парисом, но теперь царица была благодарна ему за доброту и сострадание, с которыми он к ней относился. «Я вырастила хороших сыновей», — сказала она себе. Боль усилилась, и Гекуба взяла склянку из мешочка у нее на поясе и распечатала ее. Поднеся ее к губам дрожащими руками, царица выпила содержимое склянки. На вкус жидкость была горькой, но через несколько минут боль утихла, и Гекуба задремала. Ей снилась маленькая Кассандра в тот ужасный день, когда в трехлетнем возрасте ее сжигала изнутри болезнь мозга. Все жрецы говорили, что она умрет, но девочка не умерла. Большинство детей погибали при таком недуге, но Кассандра была сильной и цеплялась за жизнь, десять дней жар бил ее маленькое тело. Когда лихорадка прошла, радость Гекубы длилась недолго. Вместо счастливой, смеющейся девочки появилась тихая Кассандра, которая уверяла, что слышит голоса, и иногда говорила невнятно то, что никто не мог понять. Теперь в одиннадцать лет она отдалилась и замкнулась в себе, избегая людей и стесняясь проявлять свои чувства даже с матерью.

Рука нежно коснулась плеча Гекубы. Женщина открыла глаза, но солнце светило так ярко, что она не смогла разглядеть, кто перед ней. «О, Приам, ты пришел увидеть меня, — сказала она, обрадовавшись. — Я знала, что ты придешь».

— Нет, мама. Это Парис. Я принес тебе воды.

— Воды. Да. Конечно. — Гекуба сделала глоток, затем откинула голову назад на плетеное кресло. — Где твоя сестра?

— Плавает в бухте с дельфинами. Ей не следует этого делать. Они большие и могут ее поранить.

— Дельфины не причинят ей вреда, Парис. И она любит плавать. Я думаю, что Кассандра счастлива только, когда в море.

Гекуба оглянулась и посмотрела на реку Скамандр. Через равнину скакал кентавр. Царица заморгала и попыталась сфокусировать взгляд. Кентавров считают счастливыми созданиями. Наполовину люди, наполовину лошади, они всегда приносили дары. «Может, кентавр пришел, чтобы вылечить меня», — подумала царица.

— Всадник скачет, мама, — сказал Парис.

— Всадник? Да. Ты узнал его?

— Нет. У него длинные темные волосы. Наверное, Диос.

Она покачала головой.

— Он похож на своего отца, и у него нет времени, чтобы навестить умирающую старую женщину. — Гекуба прикрыла глаза рукой. — Он хорошо скачет, — сказала царица, все еще видя кентавра.

Когда всадник приблизился, Парис сказал:

— Это Эней, мама. Я не знал, что он в Трое.

— Это потому что ты проводишь все время со своими свитками и пергаментами. Иди и поприветствуй его. И помни, что ему не нравится имя Эней. Ему нравится, когда его называют Геликаоном.

— Да. Я постараюсь запомнить. А тебе следует вспомнить, что другие гости ожидают аудиенции. Здесь Лаодика с невестой Гектора. Они ждут все утро.

— Я уже говорила тебе, что у меня нет настроения разговаривать с молодыми девушками, — ответила царица.

Парис засмеялся.

— Думаю, мама, тебе понравится Андромаха. Она — та женщина, которую ты бы выбрала для Гектора.

— Ну и что?

— Нет, нет! Ты должна сама ее увидеть. Было бы грубо принять Геликаона и проигнорировать свою дочь и невесту Гектора.

— Я умираю, и меня не волнуют правила приличия.

Его лицо побледнело, и она увидела, как сын пытается сдержать слезы.

— О, Парис, — сказала она, потянувшись и ударив его по щеке. — Не будь таким нежным.

— Мне не нравится мысль… ты знаешь?… что тебя не будет со мной.

— Ты хороший мальчик. Я приму моих гостей. Пусть слуги принесут стулья для них и что-нибудь освежающее.

Поднеся его руку к губам, он поцеловал ее.

— Когда устанешь, — сказал Парис, — и захочешь, чтобы они ушли, сделай мне знак. Скажи… попроси медовых фиников или что-то в этом роде.

Гекуба засмеялась.

— Мне не нужно подавать знаков, Парис. Когда я устану, я скажу им всем, чтобы они ушли. Теперь иди и вели Кассандре, чтобы присоединилась к нам.

— О, мама, ты знаешь, что она не делает ничего, о чем я ее прошу. Ей доставляет удовольствие отказывать мне во всем. Думаю, она меня ненавидит.

— Она может быть капризной, — согласилась Гекуба. — Очень хорошо. Попроси Геликаона спуститься к ней. Он умеет находить с ней общий язык.

Горная тропинка, усыпанная щебнем, скользила под его обутыми в сандалии ногами. Стараясь двигаться осторожно. Геликаон спустился на берег, посмотрел на волны и заметил темную голову Кассандры, мелькающую рядом с серыми гладкими телами двух дельфинов. Девочка увидела его и помахала рукой. Геликаон помахал ей в ответ, подошел к выступу в скале и сел.

Встреча с Приамом расстроила его. Царь был высокомерным и никогда не нравился Геликаону. К тому же, он еще был хитрым. Он считал, что микенцы готовятся напасть где-то на востоке, и его аргументы отличались убедительностью. Народ, который живет ради войны, всегда будет искать новые города, чтобы захватить и разграбить, а восток был подходящим местом. Хетты нападали несколько раз на это побережье. Битвы с ашурианцами, эламитами, касситами ослабили их силы, а вторжение египтян в Финикию нанесет еще больший урон.

С моря дул свежий ветер, Геликаон глубоко вздохнул, чувствуя на губах соленый воздух. Кассандра все еще плавала, но он не стал ее звать. В те счастливые дни, когда он жил с Гектором, а Кассандра приходила навестить их, он понял, что она не такой ребенок, который подчиняется приказаниям. Он тихо сидел на солнышке и ждал. Вскоре Геликаон заметил, что Кассандра плывет к берегу и выходит из воды. Подобрав белую тунику с камня, девочка оделась и побежала по песку туда, где ее ждал Геликаон. Маленькая и худая Кассандра с утонченным и правильным лицом в один прекрасный день станет красивой женщиной. Ее длинные темные волосы были густыми и блестящими, а цвет глаз казался то серым, то голубым.

— Дельфины беспокоятся, — сказала она. — Море меняется.

— Меняется?

— Становится теплее. Им это не нравится.

Он почти забыл, каким странным ребенком она была, и что порой не отличала реальность от фантазии. Иногда по ночам она бродили по саду, болтая с кем-то, как со старыми друзьями, хотя в саду никого не было.

— Рад снова с тобой увидеться, Кассандра, — сказал он ей.

— Почему? — спросила она совершенно невинно с широко открытыми глазами.

— Потому что ты — мой друг, а я всегда рад видеть друзей.

Она села на камень рядом с ним, поджала колени и обхватила их руками, посмотрела на море.

— Большого зовут Кавала, — сказала девочка, показав на дельфинов. — Это его жена, Вора. Они вместе пять миграций. Я не знаю, как давно это. Ты думаешь, это долго?

— Я не знаю, — ответил Геликаон. — У твоей мамы гости. Она спрашивает, не хочешь ли ты встретиться с ними.

— Я не люблю гостей, — сказала Кассандра, откинув назад длинные темные волосы. Мокрые капли разлетелись в разные стороны.

— Я гость, — заметил Геликаон.

Она кивнула, как всегда, с серьезным выражением лица.

— Да, думаю, ты гость. Тогда я ошиблась, Геликаон, потому что ты мне нравишься. Какие гости?

— Лаодика и невеста Гектора, Андромаха.

— Она стреляет из лука, — сказал Кассандра. — Она очень меткая.

— Андромаха?

— Да.

— Я не знал этого.

— Мама скоро умрет. — Эти слова были сказаны без особого чувства, холодно и отчужденно.

Он постарался говорить спокойно. На кого-то другого он мог бы разозлиться, но Кассандру нельзя оценивать по канонам нормального поведения.

— Это тебя печалит?

— Почему это должно меня печалить?

— Разве ты не любишь ее?

— Конечно, я люблю ее. Она — мой самый лучший друг. Мама, ты и Гектор. Я люблю вас всех.

— Но когда она умрет, ты не сможешь видеть, обнимать ее.

— Конечно, я смогу, глупый! Когда я тоже умру.

Геликаон замолчал. Море было спокойным и прекрасным, здесь в тишине бухты Геракла казалось, что во всем мире царит мир.

— Я мечтала, что ты женишься на мне, — сказала Кассандра. — Когда я была маленькой. Раньше я так думала. Я думала, будет чудесно жить с тобой во дворце.

Он засмеялся.

— А ты помнишь, что хотела выйти замуж и за Гектора?

— Да, — кивнула девочка. — Это тоже было бы чудесно. Знаешь, в Египте братья и сестры женятся.

— Но ты изменила свое мнение на мой счет, — улыбнулся он. — Это потому, что ты слышала, как я храплю?

— Ты не храпишь, Геликаон. Ты спишь на спине с раскинутыми руками. Я иногда сидела и смотрела, как ты спишь. И я слушала твои сны. Они пугают.

— Как ты слушаешь сны?

— Я не знаю. Я просто это делаю. Я люблю эту бухту, — сказала она. — Здесь так тихо.

— Так, ты собираешься сказать мне, почему решила не выходить за меня замуж?

— Я никогда не выйду замуж. Этого нет в моей судьбе.

— Через несколько лет ты можешь изменить свое решение. Когда вырастешь. Тебе только одиннадцать. Держу пари, что, когда ты достигнешь моего возраста, мир вокруг очень изменится для тебя.

— Он изменится для всех, — сказала она. — Но я умру раньше, я буду с моей мамой.

Геликаон вздрогнул.

— Не говори так! Дети не должны говорить о смерти так легко!

Светлые глаза Кассандры встретились с его глазами, и Счастливчик увидел в них печаль.

— Я буду на камне, — объяснила девочка, — высоко в небе, и три царя будут со мной. И я увижу тебя далеко внизу. Камень отнесет меня к звездам. Это будет великое путешествие.

Геликаон поднялся на ноги.

— Я должен навестить твою маму. Она обрадуется, если ты пойдешь со мной.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала Кассандра.

Обернувшись, девочка посмотрела на бухту.

— Вот куда они идут, — прошептала она. — Как это сделал Геракл. Только в этот раз корабли заполнят бухту. До самого горизонта. Здесь на берегу будет кровь и смерть.

Для Лаодики этот вечер был наполнен печалью. А начинался он так хорошо. Она шутила и смеялась с Андромахой в своих покоях, которые выходили на северные равнины. Андромаха примеряла головные уборы и одежду, которую Лаодике подарили иностранные послы. Большинство подарков были смешными, что говорило о глупости и примитивности других народов. Например, деревянную шляпу из Фригии украшала такая тяжелая вуаль, что любая женщина в ней наполовину ослепнет; высокий головной убор вавилонян конической формы, состоящий из кованых серебряных колец, который держался на макушке только с помощью нелепых завязок под подбородком. Девушки прыгали по комнате и громко смеялись. Затем Андромаха надела критское платье на тяжелой подкладке, расшитое золотое нитью. Оно было сшито так, что груди могли оставаться свободными, а костяной корсет затягивался в талии, подчеркивая формы девушки.

— Это самая неудобная одежда, которую я когда-нибудь одевала, — сказала Андромаха, отведя назад плечи, гордо и высоко выставив грудь.

Хорошее настроение Лаодики начало исчезать в этот момент. В этом глупом платье огненно-рыжая Андромаха была похожа на богиню, а Лаодика чувствовала себя невероятной простушкой. Настроение царевны улучшилось, когда они отправились в летний дворец ее матери, но не намного. Мать никогда не любила ее. Все детство Лаодики прошло в постоянных упреках. Она никогда не могла запомнить названия всех стран на Зеленом море, даже вспоминая их, девушка путала города. Многие из названий городов звучали похоже — Мэония, Мисия, Микены, Киос и Кос. В конце концов, они все перепутались у нее в голове. На уроках матери Лаодика впадала в панику, ворота ее разума закрывались, закрывая доступ ко всему — даже к вещам, которые она знала. Креуса и Парис всегда знали нужный ответ, как — рассказывали ей — и Гектор до них. Она не сомневалась, что странная маленькая Кассандра тоже нравилась матери. «Возможно, во время болезни ее характер смягчился», — подумала Лаодика, когда двухколесная повозка переехала мост через Скамандр.

— Какая она, твоя мама? — спросила Андромаха.

— Очень милая, — ответила Лаодика.

— Нет, я имею в виду, как она выглядит?

— О, она высокая с темными волосами. Отец говорит, что она — самая красивая женщина в мире. Гекуба сохранила свою привлекательность. У нее глаза серо-голубого цвета.

— Ее уважают на Тере, — сказала Андромаха. — На часть ее приданого построили Храм Минотавра.

— Да. Мама рассказывала об этом. Он очень большой.

Андромаха засмеялась.

— Очень большой? Он огромен, Лаодика. Его можно увидеть с моря, за много миль от острова Теры. Его голова такая большая, что внутри находится огромный зал, в котором встречаются пятьдесят старших жриц, молятся и приносят жертвоприношения Посейдону. Его глаза — большие окна. Если высунуться из них, то можно представить себя птицей, так высоко в небе это находится.

— Это звучит чудесно, — заметила Лаодика со скучающим видом.

— Ты больна? — спросила Андромаха, наклонившись к ней и обняв ее за плечи.

— Нет, со мной все хорошо. Правда, — ответила Лаодика. Она посмотрела в зеленые глаза Андромахи, увидев там беспокойство. — Это просто…

— Проклятие Геры?

— Да, — кивнула она, радуясь, что это не было полной ложью. — Ты не находишь странным, что богиня прокляла женщин, наградив их периодами менструации? Должно быть, она капризна.

Андромаха засмеялась.

— Если правдивы истории, что боги-мужчины любят распутничать с женщинами. Возможно, Гера просто решила дать нам немного передохнуть.

Лаодика заметила, как возница ссутулился, не желая слушать дальнейшего разговора. Внезапно ее настроение поднялось, и она начала смеяться.

— О, Андромаха, у тебя, в самом деле, удивительный взгляд на вещи. Откинувшись назад, девушка посмотрела вперед на стены дворца Радости, и ее страхи растаяли.

Лаодика не видела свою мать несколько месяцев, и, когда Парис проводил их в сад, она не узнала ее. В плетеном кресле сидела седая, костлявая старуха с маской из желтого пергамента вместо лица, которая так была так натянута на череп, что, казалось, в любой момент может треснуть. Сначала девушка подумала, что старуха тоже пришла навестить ее мать, но затем ведьма заговорила:

— Ты собираешься стоять там, глупая девчонка, или подойдешь поцеловать свою мать?

У Лаодики закружилась голова. Во рту пересохло, голова закружилась, как во время ужасных уроков.

— Это Андромаха, — вымолвила она.

Умирающая царица перевела взгляд. Лаодика почувствовала облегчение. Андромаха вышла вперед и поцеловала Гекубу в щеку.

— Сожалею, что нашла вас в плохом здравии, — сказала она.

— Мой сын говорит, что ты мне понравишься, — холодно ответила царица. — Я всегда презирала эту фразу. Она заставляет меня думать, что человек мне понравится заранее. Поэтому скажи мне, почему я должна тебя любить.

Андромаха покачала головой.

— Я так не думаю, царица Гекуба. Мне кажется, что в Трое много лицемерия. Любите меня, если хотите, не любите, если нужно. Все равно солнце над головой будет светить.

— Хороший ответ, — заметила царица. Затем ее яркие глаза внимательно осмотрели Андромаху. — Я слышала, ты стояла на высоком парапете с Приамом и отказалась преклонять перед ним колени.

— Вы преклоняли колени перед Приамом?

— Ни перед Приамом, ни перед другим мужчиной! — воскликнула Гекуба.

Андромаха засмеялась.

— Тогда вы царица, Гекуба. У нас уже есть кое-что общее. Мы не умеем преклонять колени.

Улыбка царицы поблекла.

— Да, у нас есть кое-что общее. Мой муж уже пытался тебя соблазнить?

— Нет. И ему не удастся, если он попытается.

— О, он попытается, моя дорогая. Не только потому, что ты высокая и хорошенькая, а потому, что очень похожа на меня. Скорее на ту, какой я была. Я тоже была жрицей Теры и сильной женщиной. Я бегала по холмам, сгибала лук и танцевала на пирах. У меня тоже была любовница с полными губами и тяжелой грудью. Как Каллиопа восприняла твой отъезд?

Лаодика была шокирована этими новостями и посмотрела на Андромаху. Она подумала, что ее подруга будет удручена и пристыжена. Вместо этого Андромаха широко улыбнулась.

— Что это за город, — сказала она. — Везде шпионы и сплетники, ни один секрет нельзя утаить. Я не думала, что царский двор так осведомлен о событиях на Тере.

— Царский двор ничего не знает, — сказала царица. — Я знаю. Так, Каллиопа плакала? Она умоляла тебя бежать вместе с ней?

— Вы тоже расстались со своей любовницей?

— Да. У меня разрывалось сердце, когда я покидала ее. Она убила себя.

— Должно быть, она сильно вас любила.

— Уверена, что любила. Но она убила себя двадцать лет спустя, когда у нее в горле выросла опухоль, иссушающая ее плоть и мешающая говорить и дышать. Она выбросилась из Глаза Лошади и разбилась о камни внизу. Теперь у меня опухоль в животе. Ты думаешь, боги наказали нас за похотливость?

— Вы так считаете?

Гекуба пожала плечами.

— Иногда, я так думаю.

— Я не знаю, — ответила Андромаха. — Злые мужчины шествуют по землям с мечом и огнем, сжигая, убивая, насилуя. Говорят, боги восхищаются ими. Если это правда, то не могу понять, как они могут наказывать женщин за любовь друг к другу. Но, если я ошибаюсь, и боги ненавидят нас за наши радости, тогда они не заслуживают почтения.

Гекуба внезапно засмеялась.

— О, ты так похожа на меня! И ты больше подходишь моему Гектору, чем твоя скучная сестра. Но поговорим о Приаме. Он не будет тебя насиловать. Он будет пытаться соблазнить тебя или другими способами добиться твоего согласия. Приам — проницательный мужчина. Я думаю, он подождет, пока я умру. Поэтому у тебя есть немного времени.

— Как можно любить такого человека? — спросила Андромаха.

Гекуба вздохнула.

— Он своенравен и порой жесток. Но в нем есть величие. — Она улыбнулась. — Когда ты побольше его узнаешь, то увидишь это. — Ее взгляд вернулся к Лаодике. — Ну, девочка, ты собираешься поцеловать мать?

— Да, — смиренно ответила Лаодика, выйдя вперед и наклонившись. Она закрыла глаза и быстро поцеловала мать в щеку, затем поспешно отошла назад. От царицы пахло гвоздикой, отвратительным запахом болезни.

Слуги принесли стулья и холодные напитки, женщины сели вместе. Парис склонился над свитком и углубился в чтение. Лаодика не знала, что сказать, теперь она понимала, что мать умирает, и ее сердце болело от этого. Она снова чувствовала себя ребенком, несчастным, одиноким и нелюбимым. Даже на пороге смерти у матери не нашлось для нее доброго слова. У нее свело желудок, а разговор между Гекубой и Андромахой напоминал ей прерывистое жужжание пчел. Царица подозвала еще слуг, чтобы они поставили вокруг них ширмы от солнца, и, хотя прохлада была приятна, это не улучшило настроение Лаодики.

Пришел Геликаон, девушка обрадовалась его появлению, встала и помахала молодому царевичу, который шел по высохшей от солнца траве на вершине скалы, рядом с ними шагала юная Кассандра. Он улыбнулся, заметив Лаодику.

— Ты еще более красива, чем всегда, сестра, — сказал он, обняв и крепко прижав к себе. Лаодике хотелось бы, чтобы объятие никогда не заканчивалось, она пылко поцеловала Геликаона в щеку.

— Ради богов, Лаодика, ты прекратишь себя вести, как девка? — спросила мать.

Ее суровый тон поразил девушку. Она нарушила правила приличия самым ужасным образом. Гость сперва должен поприветствовать царицу. Геликаон наклонился и поцеловал Лаодику в лоб, затем подмигнул ей и произнес одними губами: «Не беспокойся!» Шагнув вперед, он встал на колени рядом с креслом царицы.

— Я привел Кассандру, как вы просили, госпожа.

— Никто не приводил меня, — возразила девочка. — Я пришла, потому что хотела порадовать тебя, мама.

— Ты всегда радуешь меня, дорогая, — сказала Гекуба. — Садись с нами, Геликаон. Мне сообщили, что ты сражаешься с пиратами и сжигаешь их.

— Сегодня слишком хороший день, — ответил он, — чтобы портить его рассказами о кровопролитии и жестокости. Госпожа Андромаха уже знает о сражении и его последствиях. Она стояла на берегу.

— Я завидую тебе, — вздохнула Гекуба. — Я хотела бы посмотреть, как сгорели эти микенцы. Все они бессердечные собаки. Я не встречала микенца, который бы понравился мне или которому я доверилась бы.

— Расскажи маме о переодевании, — попросила Лаодика. — Один из моих слуг слышал эту историю от моряка.

— О переодевании? — повторила Гекуба, нахмурив брови.

— Он переоделся, чтобы сбежать от убийц на вершине холма, — сказала Лаодика. — Это было очень умно. Расскажи ей, Геликаон.

— Это не стоит внимания. Я знал, что убийцы поджидают меня, поэтому подкупил одного из стражников Кайгона и позаимствовал его доспехи. Боюсь, ничего интересного. Я просто прошел мимо микенцев. — Он внезапно засмеялся. — Один из них даже окликнул меня, спросив, не видел ли Геликаона.

— Ты был одет как стражник? — спросила Андромаха. — Ты случайно не потерял сандалий на берегу?

— Да. Завязка порвалась. Странно, что тебе это известно.

— Совсем нет. Я видела тебя.

Лаодика посмотрела на свою юную подругу, лицо которой казалось очень бледным. Впервые с момента знакомства Андромаха выглядела напряженной и чувствовала себя неловко.

— Это был дешевый сандалий, — сказал Геликаон.

— Расскажи мне о корабле, — потребовала Гекуба. — Я всегда любила рассказы о кораблях.

Лаодика сидела тихо, когда Геликаон рассказывал о «Ксантосе» и Безумце из Милета, который придумал его и построил. Он говорил о его маневренности и как корабль танцевал по волнам, словно морской царь. Он рассказал им о буре, о том, как «Ксантос» ее перенес. Лаодика совсем потеряла к этому интерес. Она мечтала уплыть из Трои, жить на зеленом острове, где никто не будет ее называть глупой девчонкой и требовать, чтобы она перечислила названия стран, в которых никогда не была.

Ближе к закату Гекуба пожаловалась на усталость, позвали двух слуг, чтобы отнести ее назад в дом. Геликаон тоже вскоре ушел, он собирался уплывать в Дарданию сегодня, но теперь придется ждать до рассвета. Он поцеловал Лаодику и снова обнял.

— Она не хочет быть жестокой, — сказал он, имея в виду царицу.

«Ну да, она хочет», — подумала Лаодика, но вместо этого сказала:

— Уверена, что ты прав, Геликаон.

Присев рядом с Кассандрой, Счастливчик спросил:

— Могу я обнять тебя, маленький друг?

— Нет.

— Очень хорошо, — вздохнул он вставая.

— Я изменила свое решение, — надменно произнесла девочка, — я позволю тебе обнять меня, потому что это сделает тебя счастливым.

— Очень мило с твоей стороны, — сказал он. Кассандра обвила своими тонкими ручками его шею и крепко обняла. Он поцеловал ее в щеку. — Друзья всегда должны обниматься, — добавил Геликаон. Затем он встал и повернулся к Андромахе.

— Рад снова увидеть вас, госпожа, — сказал он. Лаодика ждала, что он подойдет и обнимет ее тоже, но он этого не сделал. Эти двое посмотрели друг на друга. Обычно суровое лицо Андромахи смягчилось, на щеках появился румянец.

— Вы приедете на свадьбу?

— Думаю, нет. Я желаю вам счастья. Я всегда знал, что Гектор — счастливчик, но теперь понимаю, как благословили его боги.

— Но они благословили и меня? — спросила она мягко.

— Надеюсь на это всем сердцем.

— Ты собираешься ее обнять? — спросила Кассандра. — Ты должен.

Геликаон выглядел смущенным, но Андромаха шагнула к нему.

— Думаю, нам нужно стать друзьями, — сказала она.

— Мы всегда ими будем, Андромаха. Я клянусь в этом. — Его руки обняли ее, притянув ближе.

Лаодика, наблюдая за ними, внезапно почувствовала холод в животе. Она видела близко глаза Геликаона и слышала его дыхание. Девушка загрустила. В течение нескольких лет она лелеяла мечту, что отец устроит ее брак с Геликаоном. Она знала, что он не любит ее, но верила, что, если будет заключен такой союз, она сможет сделать его счастливым. Когда Лаодика услышала, что он отказался жениться на красивой Креусе, она возликовала. Он сказал Приаму, что женится только по любви. У Лаодики оставалась слабая надежда, что он может полюбить ее. Надежда грела ее, словно искра, одинокими ночами. Но теперь она погасла. Он никогда не обнимал ее так. В этот момент девушка поняла, что никогда не будет. Ты никогда не познаешь любовь — проснулся тайный страх в ее сердце.

Андромаха вырвалась из объятий Счастливчика. Она покраснела и, казалось, с трудом стояла на ногах. Девушка быстро отошла от Геликаона, затем присела рядом с Кассандрой.

— Мы можем тоже быть друзьями? — спросила она.

— Пока нет, — ответила Кассандра. — Я собираюсь снова плавать. Меня ждут дельфины.

XX Храм Гермеса

Карпофорусу было неудобно сидеть на крыше и наблюдать за дворцом, расположенным за рекой Скамандр на вершине далекого холма. Сегодня, когда зайдет солнце, начнется пир в честь Деметры, богини плодородия. Люди будут благодарить ее за летний урожай, радоваться пировать — прекрасные вина, блюда с едой и огромные жареные фруктовые косточки будут в изобилии. Танцы и песни — постоянные спутники любого пира и торжества — избавят от забот и наполнят сердце радостью… через девять месяцев в мире появятся сотни кричащих младенцев. Карпофорус ненавидел пиры, но этот был особенный. Когда Карпофоруса впервые позвали к богу смерти, он отправился на остров Самофраки набраться мудрости у живущего там прорицателя. Этот человек, известный в Зеленом море, жил в пещере, отвергая элементарные удобства в поисках духовного совершенства. Внизу у его пещеры собралась тола паломников с дарами и просьбами. Провидец молча сидел на солнышке и вызывал просителей по одиночке, затем он тихо что-то говорил, проситель слушал его, после чего уходил, пробираясь сквозь толпу. К нему обращались люди с вопросом: «Что он сказал?» Но никто никогда не отвечал на этот вопрос.

Карпофорус ждал девятнадцать дней. Утром двадцатого, посмотрев на старика, он встретился с ним взглядом. Потом тот подозвал его. Ему с трудом в это верилось, и он оглянулся, может, кто-то еще стоял за ним. Наконец, Карпофорус встал и поднялся на холм. Провидец был не таким старым, как он думал. Несмотря на седую бороду, на его лице не было морщин. Карпофорус сел перед ним, скрестив ноги.

— Какую мудрость ты ищешь? — спросил прорицатель.

— Меня призвали служить Великому отцу, — рассказал ему Карпофорус. — Но мне нужен совет.

— Как тебя призвали?

Карпофорус рассказал ему о смерти своего товарища и о своем осознании, что он должен служить великому богу, посылая души в долгое путешествие.

— Ты думаешь, что Гадес хочет, чтобы ты убивал людей?

— Да, — гордо ответил убийца.

Мужчина посмотрел на него с бесстрастным выражением лица, его голубые глаза встретились взглядом с темными глазами Карпофоруса.

— Скольких ты уже убил?

— Девятерых.

— Подожди, пока я побеседую с духами, — сказал прорицатель, закрыв глаза.

Прошло так много времени, что Карпофорусу начало казаться, что прорицатель заснул. Но он открыл глаза.

— Все люди выбирают ту или иную дорогу, Карпофорус. Если я скажу тебе, что ты ошибся, и Господин смерти не призывал тебя, ты поверишь мне? Ответь честно.

— Нет. Великий бог сделал меня своим слугой.

Прорицатель кивнул.

— Скажи мне, ты считаешь, он хочет, чтобы ты убивал детей?

— Нет.

— А женщин?

— Я не знаю. Он хочет, чтобы убивали женщин?

— Ни детей, ни женщин. И ты никого не будешь убивать между пиром в честь Деметры и пиром в честь Персефоны. Когда земля будет спать между этими пирами, ты тоже будешь отдыхать. И, чтобы каждое твое начинание имело успех, ты будешь отдавать часть своей прибыли в пользу бедных и нуждающихся. — Он показал на нож на поясе Карпофоруса. — Дай мне это оружие.

Карпофорус вытащил нож и протянул его прорицателю. Это был прекрасный кинжал, рукоятка которого была украшена серебром и выполнена в форме головы льва.

— … ты будешь использовать в своих делах только этот кинжал. Ни яд, ни меч, ни веревку. Ни голыми руками, ни копьем, ни луком. Когда кинжал сломается или потеряется, ты больше не будешь убивать для Великого бога. Если какое-то из этих условий будет нарушено, твоя жизнь закончится через семь дней.

— Все будет так, как ты говоришь, святой.

Годами Карпофорус следовал всем этим напутствиям, не жалуясь на судьбу. В трех городах он основал приюты для бедных и нуждающихся. Ни один ребенок и ни одна женщина не пали от его кинжала. Он с любовью заботился о своем оружии, используя его только во время дела, с собой он носил еще два ножа, которыми и сражался в бухте Голубых Сов.

Сегодня был пир Деметры, и кинжал с рукояткой в виде головы льва положит конец жизни Геликаона. Карпофорус наблюдал за тем, как Счастливчик проскакал по мосту через реку Скамандр на лошади, которую он одолжил на царской конюшне. Была вероятность, что он вернется на закате, а затем отправится через город на берег. Тогда ему придется пройти через площадь, где находится храм Гермеса, там соберется толпа.

«Его будет нетрудно убить его там, — подумал Карпофорус. Я просто подойду к нему с кинжалом в рукаве. Геликаон поприветствует меня с улыбкой. Затем быстро и уверенно я вытащу кинжал и перережу ему горло. Затем сольюсь с толпой и уйду. Счастливчик отправится на поиски Елисейских полей и будет наслаждаться вечностью в компании богов и героев». Карпофорус вздохнул. Его будет нетрудно убить там. Убийство Геликаона получалось более сложным делом, чем любое из его последних дел. Счастливчик был осторожным и умным человеком, мыслителем и стратегом. «Хуже того, — понял Карпофорус, — я с неохотой исполню задуманное». Странные мысли начали приходить к нему, сомнения и беспокойства. Такого раньше никогда не случалось. Карпофорусу нравилась его работа, и он чувствовал огромную гордость, что Гадес его выбрал, но работа в команде «Ксантоса» вывела убийцу из равновесия.

Всю свою жизнь Карпофорус был замкнутым человеком, избегал компаний, предпочитая одиночество. Кроме этого, ему не нравилось находиться в многолюдных местах. Он думал, что путешествие на «Ксантосе» будет тяжелым и неприятным. Вместо этого Карпофорус обрел там своеобразное одиночество. Ониакус даже обнял его вчера на берегу, после того как он сказал ему, что покидает команду. Ощущение было странным. Потом Карпофорус попытался вспомнить, когда его в последний раз обнимали, но не смог. Он подумал, что в детстве мать прижимала его к груди, но как ни старался, не смог припомнить ее простого прикосновения. «По тебе будут скучать, Атталус, — сказал ему Ониакус. — Я знаю, что Счастливчик высоко тебя ценит. Он будет очень огорчен, когда услышит, что тебя больше не нет с нами».

Прощание было для убийцы непривычной ситуацией. Было странно и удивительно, что он не расплакался. Не зная, что и ответить, Карпофорус ушел с медными монетами в кошельке. Он провел ночь, наблюдая за входом во дворец, и проснулся на рассвете, чтобы проследить за Геликаоном.

Внизу под крышей Карпофорус услышал голоса смеющихся детей. Он увидел пятерых мальчиков, которые играли в свернутый из старого каната мяч, чуть подальше, в сторонке мужчина заметил еще одного ребенка, сидящего в сторонке от остальных. Мальчик был худым и костлявым, у него был печальный взгляд. «Не сиди там, — сказал про себя Карпофорус. Иди и играй с ними, не сиди в сторонке. Заводи друзей». Мальчик просто сидел и наблюдал. Карпофорус почувствовал, как у него портится настроение, ему захотелось спуститься вниз и поговорить с этим мальчиком. Но он не мог. «Что бы я сказал? — спросил он себя, — и зачем ему меня слушать?» Затем один из мальчиков — высокий, худой с длинными золотисто-каштановыми волосами — отошел от остальных и сел рядом с маленьким мальчиком. Он положил ему на плечо руку. Ребенок улыбнулся. Высокий мальчик поднял его на ноги и потащил туда, где играли остальные. Карпофорус почувствовал огромную благодарность к этому высокому мальчугану. Он сидел, наблюдая за их игрой, пока они не разошлись по домам. Маленький мальчик смеялся. «Кто знает, кем ты станешь?» — прошептал Карпофорус. И печаль вернулась к убийце.

В темноте он увидел всадника, который скакал по мосту через Скамандр. Было слишком темно, чтобы разглядеть черты его лица, но он узнал манеру езды Геликаона — одной рукой тот держал поводья, а другая легко лежала на бедре. Карпофорус наблюдал, как Счастливчик вернул лошадь, поговорил немного с конюхом, а затем вошел во дворец. Вскоре Геликаон появился в тунике из темной кожи с двумя бронзовыми мечами, пристегнутыми к поясу, и зашагал по улицам по направлению к берегу.

Засунув кинжал в рукав, Карпофорус спустился с крыши и последовал за ним.

По дороге к гавани Геликаон думал об Андромахе. Он все еще ощущал теплоту ее тела и вспоминал аромат ее волос, наполнивший его страстным желанием. Он жалел, что не отплыл в Трою раньше и посетил умирающую Гекубу. Геликаон посмотрел на небо и опускающиеся на западе облака и подумал, может, он совершил какой-то грех против Афродиты, богини любви. Возможно, он приносил ей меньше жертвоприношений, чем другим богам. Он не мог понять иронию судьбы. Счастливчик отказался жениться без любви, а теперь, когда он встретил женщину своей мечты, она должна выйти замуж за другого. Более того, она должна была выйти замуж за его близкого друга. «Теперь было не подходящее время думать об этом», — предостерег он себя, когда тени на улицах Трои удлинились.

Дарданец прошел через толпу ярко одетых троянцев, которые вышли на рыночные площади, чтобы заключить выгодные сделки с торговцами, убирающими товары на ночь. Ему улыбнулась женщина, тряхнув тяжелой грудью и облизав накрашенные губы. Счастливчик покачал головой, и ее интерес пропал, а яркая улыбка погасла. За его спиной толпились люди, он осторожно спускался на берег. Микенские шпионы могли выяснить, что это был его последний день в Трое. Они знали, что он отплывет с рассветом. Если планировалось еще одно нападение, то оно состоится сейчас, по дороге к «Ксантосу».

Подул холодный западный ветер, упало несколько капель дождя. Геликаон посмотрел на здания впереди. Он приближался к узкой улице, которая вела к широкой площади у храма Гермеса, бога торговли и путешественников. Там будет много людей — моряки и те, кто собирается в путешествие и просит благословление богов, принесли дары. Прекрасное место, чтобы устроить ловушку одинокой жертве. Входя на улицу перед храмом, он почувствовал нарастающее напряжение. Впереди Геликаон увидел человека в плаще с капюшоном. Незнакомец быстро отвернулся и зашагал по направлению к площади. Геликаона охватила ярость: шпион. Появление на площади этого человека — сигнал другим о приближении Геликаона. Сколько человек его ждет? Сердце Счастливчика забилось быстрее. Восемь или десять, не больше. Большее количество людей будет заметно. Десять — максимум. По крайней мере, двое подбегут сзади, чтобы не дать ему отступить в улицу, другие окружат его, а затем нападут. Геликаон остановился и зашептал молитву богу войны. «Я знаю, все микенцы почитают тебя выше всех остальных богов, могущественный Арес, но люди, которые ждут меня на площади, — трусы. Я прошу тебя сегодня благославить мое оружие». Он пошел дальше.

На площади Геликаон огляделся по сторонам и заметил двоих мужчин в капюшонах, которые окружили его сзади, чтобы отрезать путь к отступлению. Счастливчик увидел, как к нему через толпу идет Атталус. В этот момент четверо незнакомцев скинули свои плащи, обнажили мечи и бросились на него. На убийцах были кожаные нагрудники и круглые кожаные шлемы. Геликаон тоже вытащил два своих меча и прыгнул им навстречу. Люди вокруг разбежались. Напали и другие микенцы. Геликаон блокировал жестокий удар, вонзив лезвие в горло врага. Меч ударил его в бок. Боль была сильной, но железные диски защитили ребра. Геликаон ударил мечом по кожаному шлему микенца. Лезвие скользнуло по лицу мужчины, пробив челюсть. Геликаон продолжал атаковать, нанося и парируя удары. Несмотря на то что все его внимание было поглощено противниками, он понял, что Ониакус и остальные члены его команды выскочили из укромных мест и тоже сражались с микенцами. По площади гулким эхом разносился звон скрестившихся мечей. Толпа отступила, освободив место для битвы. Размахивая в правой руке мечом и держа короткий меч как кинжал, Геликаон отразил удар левой рукой, затем ранил правой нападающего в шею. Лезвие вошло глубоко, страшный крик вырвался из горла неприятеля. Геликаон развернулся и увидел, что Атталус ударил кинжалом в глаз микенца, его кровь окрасила тунику. Микенец попытался убежать.

Геликаон заметил высокого воина, который убил моряка и побежал по узкой улице. Гершом отрезал убийце отступление, дубинка Зидантоса угодила по его лицу. Микенец упал с разбитым черепом. Двое других нападающих опустили свое оружие, но с ними безжалостно расправились.

Счастливчик увидел, что Атталус, шатаясь, идет к нему, с его кинжала капала кровь. Мужчина закачался. Бросив мечи, Геликаон шагнул навстречу товарищу, раненый Атталус упал ему на руки. Геликаон положил его на камни. Его рука упала, лезвие кинжала царапнуло его тунику.

— Все в порядке, Атталус, — сказал Геликаон, забирая у него кинжал. — Бой окончен. Давай посмотрим твою рану.

Сверху на правом бедре у Атталуса зияла рана, из которой лилась кровь, вторая рана была в груди. Она сильно кровоточила. Ониакус сел на корточки рядом с Геликаоном.

— Восемь мертвых микенцев, но мы потеряли пятерых, еще трое ранены.

— У тебя есть лекарь на «Ксантосе»?

— Да, Счастливчик, как ты приказал.

— Тогда давай отнесем раненых на борт.

— Дай мне… мой кинжал, — прошептал Атталус.

Геликаон положил руку ему на плечо.

— Ты должен отдохнуть, Атталус. Не напрягайся. Твой кинжал в безопасности. Я присмотрю за ним для тебя.

— Похоже, ты останешься с нами, Атталус, друг мой, — сказал Ониакус. — Не беспокойся. Мы вылечим эти царапины.

Геликаон встал и осмотрел площадь перед храмом. Стали собираться люди, разглядывая трупы. Прибежал отряд троянских воинов, они рассредоточились и вытащили мечи. Геликаон направился к ним, к нему подошел начальник стражи. Счастливчик не был знаком с этим человеком.

— Что здесь произошло? — потребовал ответа троянец.

— Микенцы пытались меня убить.

— А почему они пытались это сделать?

— Я — Эней из Дардании, я известен как Геликаон.

Отношение троянца тотчас изменилось.

— Приношу свои извинения, господин. Я не узнал вас. Я новичок в этом городе. — Он посмотрел на трупы и раненых людей. — Кто-нибудь из убийц сбежал?

— Никто, насколько я успел заметить.

— Мне нужно сообщить об этом моему командиру.

— Конечно, — кивнул Геликаон и в общих чертах рассказал о нападении. Когда он закончил, стражник поблагодарил его и хотел уйти. — Подождите, — воскликнул Геликаон. — Вы не спросили меня, почему микенцы хотят моей смерти.

Офицер натянуто улыбнулся.

— О, я довольно давно в городе, чтобы понять почему, — ответил он. — Вы покрыли Зеленое море их кровью.

Геликаон повернулся к своим людям. На носилках направили троих тяжело раненых моряков к Дому Змей, а остальным помогали спуститься на берег, где их ждал лекарь Махаон. Пять трупов тоже отнесли на берег и положили на песок рядом с «Ксантосом». Геликаон присел рядом с каждым из тел, положив им в рот серебряные монеты.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Гершом.

Геликаон встал.

— Подарки для переправщика Харона. Все духи должны переплыть Черную реку, чтобы добраться до Елисейских полей. Он переправляет их.

— Ты веришь в это?

Геликаон пожал плечами.

— Я не знаю. Но эти дары — знак почтения мертвым и уважения перед их храбростью.

Высокий мужчина с серебристыми волосами в белом плаще с изображением лошади, эмблемы дома Приама, подошел к ним и кивнул.

— Мой господин Эней, я иду от царя с печальными новостями.

— Приам заболел?

— Нет, господин. Новости из Дардании.

— Говори.

Посланник помедлил, затем глубоко вздохнул. Он не смотрел в глаза Геликаону.

— До нас дошел слух, что микенские пираты под покровом темноты ворвались в крепость Дардании. — Он замолчал. — Их целью был не грабеж, а убийство.

Геликаон стоял неподвижно.

— Они искали меня?

— Нет, господин. Они охотились за мальчиком, будущим царем.

Холодный ужас сжал сердце Счастливчика.

— Скажите мне, что они его не нашли.

— Сожалею, господин. Они убили Диомеда, изнасиловали и ранили его мать. Она все еще жива, но, боюсь, это ненадолго.

Несколько мужчин, среди которых был и Ониакус, собрались вокруг Счастливчика. Никто не произнес ни слова. Геликаон постарался взять себя в руки. Он закрыл глаза, но все, что он мог видеть, — это широко улыбающееся лицо Диомеда, солнечные лучи отражались от его волос. Воцарилось молчание.

— Пиратов разбили, господин. Но большинство из них добрались до берега, где их ждали корабли.

— Как умер мальчик?

— Его одежду облили маслом, затем царевича подожгли и сбросили со скалы. Одежду царицы тоже пропитали маслом, но полководец Павзаний со своими людьми успели вовремя. Микенцам не хватило времени, чтобы сжечь ее, вот почему, я думаю, они ее закололи. Никто не знает, кто был во главе этого нападения, кроме того, что это был молодой воин с белыми волосами.

Геликаон отошел от посланника и команды и, молча, стоял, глядя на море. Ониакус приблизился к нему.

— Какие будут приказания, мой царь? — спросил он.

— Мы отплываем сегодня. Мы отправляемся домой в Дарданию, — ответил ему Геликаон.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЗИМНИЕ БУРИ

XXI Человек у ворот

Ассириец Хабусас сидел на вершине скалы и смотрел на море. Солнце освещало гористый остров Самофраки на северо-востоке, а небо над маленьким островом Питрос уже затянули темные облака. Море волноновалось, дули свирепые ветры. Хабусас поднес к губам кувшин с вином и сделал глоток. Это было плохое дешевое вино, но достаточно сносное. Ассириец слышал смех своих детей за спиной: трое мальчиков бегали друг за другом с длинными палками — игрушечными мечами — изображая воинов. «Однажды, — подумал их отец с гордостью, — они поплывут со мной и в руках у них будут настоящие мечи».

Этот сезон был удачным, принес богатую добычу. Под руководством Коланоса пираты одержали многочисленные победы, и Хабусас вернулся на остров с большим мешком награбленных трофеев. Там лежали золотые ожерелья и браслеты, броши из серебра и ляпис лазури, кольца с изумрудами. Это был удачный сезон, за исключением ужасных событий бухты Голубых Сов. В тот день погибло много хороших людей, их тела сгорели и почернели.

Все же они отомстили, совершив набег на Дарданию. Хабусас с удовольствием вспомнил юного царя в горящей одежде, как он упал со скалы. Воспоминания о царице были еще приятней. Обладание женщиной всегда нравилось пирату, но он получал гораздо больше удовольствия, когда все происходило насильно, против воли женщины. Особенно, если женщина умоляла и просила пожалеть ее. А как царица умоляла!.. Хабусас удивился, узнав, что она выжила. Обычно он не промахивался, поэтому решил, что в этот раз всему виной была спешка. Люди царицы пришли быстрее, чем ожидалось. Жаль, потому что одежда женщины была пропитана маслом, и было бы интересно посмотреть, как она прыгнула бы со скалы к своему сыну. Хабусас подумал о Геликаоне. Ему нравилось представлять его страдания.

Последний корабль прибыл на Питрос три недели назад и принес новости с материка. Геликаон отправился в Дарданию. Страна была охвачена беспорядками, как и предсказывал Коланос, убийство наследника взволновало людей. Геликаона, должно быть, раздражала сама мысль, что люди, которые напали на его крепость, теперь находились под защитой бурного моря на безопасном острове Питросе, принадлежащем микенцам. Даже если бы Счастливчику удалось убедить воинов бросить вызов Посейдону, напав на этот остров, он ввязался бы в войну, которую не смог бы выиграть.

Коланос обещал своим людям, что они снова нападут на Дарданию весной — на этот раз с пятьюдесятью кораблями и воинами, которых будет больше тысячи. Хабусас радовался, что царица осталась жива. Он мог представить ее ужас при виде приближающихся к ней воинов и крики о пощаде, когда они будут разрывать у нее на спине одежду. Хабусас почувствовал, что кровь по его венам побежала быстрей. Он никогда раньше не насиловал цариц. Хотя это ничем не отличалось от других побед ассирийца, но сознание положения этой женщины сильно возбуждало.

Хабусас повернулся и увидел, что начало садиться солнце. Трое его сыновей собрались вокруг него, и он их обнял. Они были хорошими мальчиками, Хабусас их очень любил.

— Ну, проказники, — сказал он, — пора возвращаться домой, нас ждет ужин.

Старший мальчик Балиос показал на море.

— Смотри, отец, корабли!

Хабусас прищурил глаза. Далеко на востоке он заметил четыре судна, люди на которых яростно работали веслами. «Ну, — подумал он, — приближается ночь, и моряки не хотят встретить ее в море. Но почему эти корабли оказались в море в такое время, оставалось для него загадкой. Наверное, у этих моряков был неудачный поход, и они надеялись чем-нибудь поживиться».

Хабусас надеялся, что им повезет, потому что часть их добычи достанется ему. Ассирийцам принадлежали все гетеры на Питросе. Его охватило чувство удовлетворения. У него три прекрасных сына, любящая жена, неплохое состояние. Действительно, боги чужеземцев благословили его. Как должно было быть, — подумал он. Перед каждым плаванием он приносил волов в жертву всем богам: Зевсу, Гере, Посейдону, Аресу — ягнят; Деметре, Афине, Артемиде и Афродите, Гермесу, Гефесту, и Гадесу — козлов. Хабусас не забывал и младших богов, поэтому устраивал в их честь возлияния. Ассириец не хотел разозлить парок или озорного Эрота. Хабусас искренне верил в помощь богов, и они вознаградили его за благочестие. Его младший сын, шестилетний Клетис, побежал по краю горной тропинки. Хабусас крикнул ему, чтобы он был осторожен, и попросил Балиоса догнать мальчика и взять его за руку.

— Почему я всегда должен за ним присматривать? — возмутился Балиос. Ему было тринадцать, это уже был почти мужчина, который начал прощаться с детством. — Почему не Паликл? Он никогда ничего не делает.

— Нет, я делаю! — воскликнул Паликл. — Я помогал собирать коз, пока ты прятался в стогу с Ферсией.

— Хватит спорить, — отрезал Хабусас. — Делай, как тебе говорят, Балиос.

Тринадцатилетний мальчик побежал вперед и схватил маленького Клетиса, который громко завыл. Балиос ударил его.

— Не трогай брата! — закричал Хабусас.

— Он так меня раздражает.

— Он — ребенок. Дети всегда раздражают. Разве я тебя бил?

— Нет, отец.

— Тогда слушай меня.

Балиос пошел вперед, таща за собой упирающегося Клетиса.

— Итак, — прошептал Хабусас десятилетнему Паликлу, — твой брат преследует милую Фезию.

— Ему не требуется прилагать много усилий, — пробормотал Паликл. — Она хуже, чем ее мать.

Хабусас засмеялся.

— Будем надеяться на это. Ее мать — одна из моих лучших любовниц.

Паликл остановился и посмотрел на море.

— Еще корабли, отец, — сказал он.

Хабусас увидел, что первая четверка кораблей теперь приблизилась к берегу, но за ними плыли еще семь галер. Собирались грозовые облака, и море становилось все неспокойней. Балиос, который шел впереди, закричал:

— Еще пять, отец! — он показал на север, на выступающий мыс скалы.

Хабусаса, словно ледяное копье, пронзил страх. В эту секунду он понял, что это плывет Геликаон, чтобы отомстить им. Шестнадцать кораблей! По крайней мере, восемьсот воинов готовилось высадиться на этот берег. Он стоял неподвижно, не веря своим глазам. Только сумасшедший поведет флот через Зеленое море в сезон дождей. И как же этот безумец надеялся избежать гнева микенцев? Хабусас не был глупцом. Поставив себя на место Геликаона, он быстро все обдумал. Единственная надежда дарданианца избежать войны — это не оставлять в живых никого, кто мог бы назвать имя Геликаона. Ему придется убить нас всех! Люди Счастливчика пройдут по острову и убьют всех его жителей. Хабусас побежал в город по направлению к форту, мальчики побежали следом. Добежав до первого дома, ассириец закричал тем, кого увидел первыми: «Берите оружие! На нас напали!» Прибавив скорости, он бросился к своему дому, предупреждая об опасности всех, кого видел. Из домов выскочили мужчины, застегивая на ходу доспехи и надевая оружие.

Жена Хабусаса Вориа, услышав крики, вышла на порог дома. «Принеси мой шлем и секиру, — велел он. — Уведи мальчиков на холмы и спрячь в пещерах. Ну же!» Страх, прозвучавший в голосе мужа, заставил ее действовать, Вориа исчезла в доме. Он последовал за ней и стащил со стены нагрудник. Подняв его над головой, Хабусас начал застегивать ремни. Маленький Клетис, плача, показался в дверях, испуганные Балиос и Паликл стояли за его спиной. Вориа вернулась со шлемом в руках. Хабусас надел его, затянув застежку под подбородком.

— Идите с матерью, дети, — сказал он, поднимая свою двухголовую секиру.

— Я буду сражаться рядом с тобой, отец, — предложил Балиос.

— Не сегодня, парень. Оставайся с матерью и братьями. Идите к холмам.

Ему захотелось обнять их всех и сказать им, что он их любит, но на это не было времени. Оттолкнув мальчиков, ассириец побежал к укреплениям. На Питросе было около двух сотен воинов, а в деревянном форте хранились луки и копья. Жители острова могли бы противостоять целой армии! Но его сердце упало. Даже форт не сможет остановить восемь сотен хорошо вооруженных воинов.

Бросив взгляд на море, Хабусас увидел, что на берег уже высаживаются воины, лучи заходящего солнца отражались от их щитов, шлемов, доспехов и наконечников копий. Они строились в правильные ряды. Взглянув на холмы, ассириец заметил, что женщины и дети бегут к пещерам, где было относительно безопасно.

— Пусть эти ублюдки приходят, — закричал он другим пиратам. — Мы скормим им их собственные внутренности.

Хабусас знал, что это было неправдой, и понял по их лицам, что они тоже это понимают. Если бы сражение происходило на море, то им не было бы равных. Совершая свои набеги, легко вооруженные пираты быстро нападали, наносили удар, а затем убегали с добычей. Против хорошо обученной армии и на берегу у них не было шансов. Хабусас решил сражаться до конца. Он глубоко вздохнул. По крайней мере, его сыновья будут жить, потому что пещеры находились глубоко под землей, а Балиос знал такие места, в которые ни один вооруженный мужчина не рискнул бы спуститься.

— Смотрите! — воскликнул один из пиратов, показывая на бегущих женщин и детей.

Из-за холмов появились вооруженные воины с поднятыми копьями, которые шли стройными колоннами. Женщины и дети побежали обратно к городу, спасаясь от непрошенных гостей. Хабусаса охватило отчаяние. Наверное, в западной части острова высадились еще корабли. Сегодня будет настоящая резня.

— К форту, — приказал он собравшимся воинам.

Пираты свернули на узкую улочку и бросились к укреплениям. Вскоре они оказались перед деревянным фортом, от них немного отставали вражеские воины, которые прикрылись щитами и выставили вперед копья. У мужчин осталось мало времени, чтобы укрыться внутри форта, а у женщин его совсем не было.

Хабусас подбежал к форту и увидел столпившихся там жителей острова, которые колотили по запертым воротам.

— Что во имя Гадеса происходит? — закричал он стоящим на крепостных валах людям. — Открывайте ворота! Быстро!

— А зачем нам это делать? — холодно спросил его чей-то голос.

Хабусас посмотрел вверх и увидел лицо Геликаона. На юноше был старый поношенный хитон и никаких доспехов — он был одет как простой моряк. Стоящие рядом с ним люди были одеты также, хотя в руках у них были луки. У Хабусаса ком застрял в горле. Кроме пиров и собраний, форт всегда стоял пустым. Должно быть, Геликаон высадился со своими людьми раньше и просто занял удаленные укрепления. «Это земля микенцев», — сказал он, отлично понимая, что это было пустой тратой времени.

Приближались воины Счастливчика, которые выстроились в боевом порядке и маршировали, выставив щиты и подняв копья. С холмов начали сбегать женщины и дети, прячась за своих мужчин. Балиос встал рядом с отцом, держа в руке старый кинжал с отломанным лезвием. Хабусас посмотрел на своего сына с замирающим сердцем. «Как боги могут быть такими жестокими?» — подумал он.

— Опустите свое оружие, — приказал Геликаон.

— Ты сможешь нас сжечь, ублюдок? Я так не думаю! Вперед, парни! Убейте их всех! — Пирата охватил гнев.

Хабусас бросился на приближающихся воинов, пираты последовали за ним, выкрикивая грозные боевые кличи. С укреплений в них полетели стрелы, воины побежали им навстречу. Битва была короткой и жестокой. Легко вооруженные микенцы не шли ни в какое сравнение с воинами, на которых были тяжелые доспехи. Хабусас успел убить двоих дарданцев, прежде чем его ранили в бедро. Когда ассириец упал, ему на голову обрушился еще один удар шлемом.

Когда к Хабусасу вернулось сознание, он увидел, что его руки связаны за спиной, а сам он лежит у стены форта. Рана в ноге горела, словно огонь, а штаны промокли от крови. Рядом в лунном свете лежали его товарищи, которые много лет сражались вместе с ним. Дарданцы никого не оставили в живых. С трудом поднявшись и встав на ноги, он оглянулся в поисках сыновей. Хабусас закричал, увидев тело Балиоса. Мальчика убили ударом копья в горло, он лежал на спине. «О, мой сын!» — воскликнул ассириец со слезами на глазах. Впереди Хабусас увидел Геликаона, который разговаривал со старым воином. Ассириец запомнил его во время нападения на Дарданию. Это был полководец Павзаний. Старик увидел Хабусаса и показал на него царевичу. Геликаон, Сжигающий Заживо, повернулся к нему со злостью в глазах.

— Я помню тебя по бухте Голубых Сов. Ты стоял вместе с Коланосом на скале. Ты сражался рядом с ним во время морского сражения. Ты — Хабусас.

— Ты убил моего сына. Он был еще мальчиком.

Геликаон помолчал какое-то время, Хабусас увидел ненависть в его глазах. Когда он заговорил, его голос был холодным, почти лишенным эмоций — то, что он сказал, заставило ассирийца испугаться еще сильнее.

— У меня не было времени, чтобы облить его маслом и сбросить со скалы. Но, возможно, у тебя есть другие сыновья. Я это выясню. — Эти слова обожгли Хабусаса, словно огонь.

— Не причиняй им вреда, Геликаон! Я умоляю тебя!

— А она тебя умоляла? — спросил его Геликаон необычно спокойным голосом. — Царица молила пощадить своего сына?

— Пожалуйста! Я сделаю все, что угодно! Сыновья — это моя жизнь! — Хабусас упал на колени. — Возьми мою жизнь, но пощади их, Геликаон. Они не причинили тебе никакого вреда.

— Твоя жизнь и так принадлежит мне, — Счастливчик вытащил свой меч и прикоснулся им к горлу Хабусаса. — Но скажи мне, где я могу найти Коланоса, и я пощажу твоих детей.

— Он отплыл отсюда три дня назад. Он вернется весной с пятьюдесятью кораблями. Я не знаю, где он. Я клянусь. Я бы сказал тебе, если бы знал. Спроси меня еще что-нибудь. Еще что-нибудь!

— Очень хорошо. Коланос сжег моего брата и сбросил его со скалы?

— Нет. Он отдал приказ.

— Кто поджигал моего брата?

Хабусас поднялся на ноги.

— Я скажу тебе это, если ты пообещаешь, что не убьешь мою семью?

Хабусас встал в полный рост.

— Я поджег мальчика. Да, я изнасиловал царицу. Мне доставляло удовольствие слушать крики обоих. Хотел бы я прожить подольше, чтобы помочиться на оставшуюся после тебя золу!

Геликаон стоял очень спокойно, но Хабусас видел, как у него заходила челюсть. Он надеялся, что разозлил Счастливчика достаточно, чтобы тот просто убил его одним ударом меча в горло. Но этого не произошло. Геликаон отошел, спрятав оружие.

— А теперь ты спалишь меня, ублюдок?

— Нет. Ты не сгоришь.

Геликаон отвернулся и подозвал двоих воинов. Хабусаса потащили к воротам форта, разрезав веревки на руках. Ассириец тотчас набросился на своих врагов, сбив одного из них с ног. Второй ударил его тупым концом копья в висок. Ослабев от потери крови, Хабусас упал. От следующего удара он потерял сознание.

Ассириец проснулся от боли в запястьях, руках, ногах и голенях. Хабусас открыл глаза и закричал. Его руки были прибиты к деревянным воротам. Кровь капала из ран, он почувствовал, что бронзовые гвозди трутся о его запястья. Хабусас попытался выпрямить ноги, размять свои искалеченные руки. Но ему стало мучительно больно, и пират закричал. Его ноги были вывернуты необычным образом, и ассириец понял, что они тоже прибиты к воротам. Ассириец увидел, что перед ним стоит Геликаон. Остальные воины уже ушли.

— Ты видишь эти корабли? — спросил Счастливчик.

Хабусас посмотрел на него и увидел, что тот показывает на берег. На берегу лежали корабли дарданцев. Геликаон повторил свой вопрос.

— Я… вижу… их.

— Завтра на рассвете всех детей и женщин этого форта погрузят на эти корабли. Теперь они рабы. Но я не собираюсь мстить твоей семье. Они будут жить.

С этими словами он ушел. Поднялся ветер, который начал раскачивать ворота, пытаясь открыть их. Ассириец увидел, что тела пиратов унесли. Их оттащили к домам и прибили к дверям или изгородям. Некоторых из них пригвоздили к стенам, других повесили за шею на окна. Затем Хабусас увидел тело своего сына, лежащее на земле со сложенными руками на животе. Его голова наклонилась на одну сторону. В ярком свете луны ассириец заметил металлический блеск во рту мальчика. Кто-то положил туда серебряную монету, чтобы мальчик мог заплатить Перевозчику. Несмотря на боль, Хабусас почувствовал благодарность к человеку, сделавшему это.

Искалеченные ноги ассирийца свело судорогой. Все его тело повисло на руках, прибитых гвоздями к воротам. Хабусас закричал. Он попытался забыть о боли. «Сколько мне осталось? — подумал он. — Сегодня? Завтра? Сколько пройдет дней?» Падальщики будут питаться его плотью, а он будет корчиться от боли? Ему придется смотреть на то, как дикие собаки разорвут на части тело его сына. Хабусас заметил какое-то движение справа, к нему шел Геликаон с мечом в руках.

«Я не Коланос», — сказал он. Счастливчик вытащил меч, разрезал ему грудь и пронзил сердце ассирийца. И боль прошла.

XXII Фригийский лук

Осенние месяцы тянулись ужасно медленно. Мрачное серое небо со свирепыми бурями и ливневыми дождями наводило уныние даже на сильную Андромаху. Она пыталась убить время приятными занятиями, но у женщин во дворце было мало возможностей разнообразить свою жизнь. Им не разрешали ездить на лошадях, посещать вечерние представления в городе. Во дворце Приама не устраивали пиров и собраний, где можно было петь и танцевать. С каждым днем она все больше скучала по острову Тера, мечтала о дикой свободе. На какое-то время ее скуку развеяло появление новой служанки, фракийской девушки Алесии. Она была очень услужливой и кроткой, но близость ее тела напомнило Андромахе Каллиопу. Когда Алесия вернулась к своим постоянным обязанностям, Андромаха не расстроилась и не пыталась ее вернуть.

В конце года Андромаха приобрела на Нижней площади фригийский лук. Это было прекрасное оружие, но даже Андромахе поначалу было трудно с ним справиться. Лук был сделан из дерева и покрыт несколькими слоями рога. Вместе с луком девушка купила тяжелые наручни из отполированной черной кожи.

Андромаха отправилась с этим оружием в поле, которое находилось к северу от города, там троянские лучники оттачивали свое умение в стрельбе. В этот день почти не было солнца, Андромаха, одетая в белую тунику до бедра и сандалии, отлично провела большую часть утра. Троянские мужчины вели себя вежливо, но снисходительно. Когда же троянцы увидели, на что способна девушка, то собрались вокруг нее, чтобы обсудить достоинства ее лука.

На следующий день Андромаху вызвали к Приаму, в его покои. Царь был в ярости, он отругал ее за такое поведение с простыми людьми.

— Знатные троянские женщины не могут гулять в полуобнаженном виде среди простолюдинов, — сказал он.

— Я пока еще не троянка, — заметила она, безуспешно пытаясь сдержать свой гнев.

— Возможно, и не станешь ею! Я могу отослать тебя домой с позором и потребовать возвращения твоего выкупа.

— Какая это будет трагедия, — усмехнулась девушка.

Она ожидала проявления ярости. Вместо этого царь рассмеялся.

— Во имя богов, женщина, ты напоминаешь мне Гекубу — такая же острая на язык и страстная. О, ты очень на нее похожа.

Она увидела, как он посмотрел на ее грудь, а затем окинул взглядом все ее тело. Андромахе показалось, что ее тонкая голубая туника внезапно стало совсем тонкой и почти прозрачной. Приам глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Ты не можешь презирать обычаи Трои, — продолжил царь с пылающим от гнева лицом, но более спокойным голосом. — Знатные женщины должны носить длинные платья на людях. Они не стреляют из лука. Однако ты умеешь стрелять из лука. Людей впечатлило твое умение, а это неплохо. Члены правящих семей всегда должны удивять простой народ.

— Это было не трудно, — сказала она. — Луки, которые ты им покупаешь, очень плохого качества. Они не достаточно крепкие и не подходят для стрельбы по удаленным мишеням.

— Эти луки хорошо послужили нам в прошлом.

— Меня очень удивит, если стрела из троянского лука сможет пронзить даже кожаные доспехи. Все больше воинов сейчас приобретает хорошее оружие.

Царь ничего не говорил какое-то время.

— Очень хорошо, Андромаха. Этим вечером ты придешь ко мне в дворцовый сад, и мы посмотрим, что собой представляют троянские луки.

Девушка вернулась в свою комнату и нашла там Лаодику. После встречи с Гекубой дочь Приама была холодна с ней. Андромаха посчитала, что девушка расстроилась, потому что увидела, как слаба ее мать. Но сегодня она казалась еще более печальной. Обычно обвешанная драгоценностями сегодня Лаодика была одета в простое светло-зеленое платье длиной до лодыжки. Ее светлые волосы, обычно заплетенные золотой или серебряной нитью, свободно ниспадали на плечи. Любопытно, — подумала Андромаха, — что отсутствие украшений сделало Лаодику более привлекательной. Блеск драгоценностей только подчеркивал ее простоту. Поприветствовав сестру поцелуем в щеку, Андромаха рассказала о своем разговоре с Приамом.

— Знаешь, он хочет тебя унизить, — тихо сказала Лаодика.

— Что ты имеешь в виду?

Девушка пожала плечами.

— Он так всегда поступает. Ему нравится выставлять людей в глупом свете. Мама такая же. Вот почему они так хорошо друг другу подходят.

Андромаха села рядом с ней, обняв подругу.

— Что случилось, Лаодика?

— Со мной все хорошо, — Лаодика заставила себя улыбнуться. — Ты слышала что-нибудь о Геликаоне?

Андромаху удивил этот вопрос.

— Откуда мне знать, что происходит с Геликаоном?

— О, я не знаю. Я спрашиваю, не прислал ли он письмо, а мне об этом не известно. Никто мне ничего не рассказывает.

— Нет. Насколько мне известно, из Дардании нет никаких известий.

Лаодика немного повеселела.

— Говорят, он убил двадцать микенцев на площади у храма. Он был похож на молодого бога. Это все, что я слышала. Имея при себе только два меча, он убил их всех.

Андромаха тоже слышала эти, очевидно, преувеличенные истории о доблести Геликаона. Девушка наблюдала на рассвете за отплытием «Ксантоса» с тяжелым чувством утраты. Она посмотрела на Лаодику и поняла, что подруга увлечена Геликаоном. Ей стало грустно. Она видела, как Геликаон поприветствовал Лаодику во дворце Гекубы, не оставалось никаких сомнений, что она не нравится ему. Да, он сделал ей комплимент, но в его словах не было даже намека на страсть. Внезапно Андромаха догадалась, почему Лаодика подумала, что они могут общаться. Геликаон не делал секрета из своего чувства к ней.

— Что ты имела в виду, говоря, что твой отец хочет меня унизить? — спросила она, пытаясь сменить тему.

— Он все время играет с людьми. Я не знаю, почему. С Креусой и Гектором он ведет себя по-другому, но все его дети страдают время от времени.

Андромаха засмеялась.

— Он не сможет меня опозорить в стрельбе с луком, Лаодика. Я уверяю тебя.

— Должно быть, состоится состязание, — сказала Лаодика. — Ты увидишь. Там будет Диос или, может быть, Агатон. Они — превосходные лучники. Отец соберет в саду людей, чтобы они видели, как тебя одолеет один из его сыновей. Ты увидишь, — сказала она снова.

— Они должны быть очень хорошими лучниками, — заметила Андромаха. — Меня не испугает толпа.

— Хотела бы я быть похожей на тебя, — вздохнула Лаодика. — Если бы… — она замолчала и нежно улыбнулась. — Но я не такая, поэтому это не имеет значения.

Андромаха взяла ее за руки.

— Послушай меня, — прошептала она. — Что бы ты ни видела во мне, в тебе это тоже есть. Ты — прекрасная женщина, и я горжусь, что у меня есть такая подруга.

— Я — прекрасная женщина, — повторила Лаодика. — Но мне двадцать три года, и у меня нет мужа. Все мои хорошенькие сестры, кроме Креусы, замужем.

— О, Лаодика! Ты даже не понимаешь, насколько мы похожи. В моей семье меня считали простушкой. Я не могла никому понравиться. Поэтому отец отослал меня на Теру. Только когда моя младшая сестра умерла, Приам согласился принять меня вместо нее. И ты не простушка. Твои глаза прекрасны, а улыбка очаровательна.

Лаодика покраснела. Затем она посмотрела Андромахе в глаза.

— Я помню, когда Палеста приехала в Трою. Она мне понравилась, но она была очень скромной. Отец принял ее, но матери она совсем не понравилась. Она заявила, что Палеста не подходящая невеста для Гектора. Я помню, мать сказала, что выбрали не ту сестру. Она уже тогда знала о тебе.

— Я не знала. Бедная Палеста. Она была приятной девушкой.

— Тебе нравится Геликаон? — спросила Лаодика.

Андромахе не хотелось говорить об этом, девушка испугалась, что правда навредит ее дружбе с Лаодикой. Но она не смогла обмануть ее.

— Да, нравится, — сказала она.

— Он увлечен тобой. Я заметила это.

— Мужчины всегда желают то, что не могут иметь. Я выйду замуж за Гектора, поэтому не позволяй мужчине встать между нами. Ты — моя подруга, Лаодика. Я люблю тебя как сестра. Ты пойдешь со мной в сад? Мне будет легче от присутствия друга.

— Конечно, пойду. Но я должна сходить в храм Асклепия. Маме нужен еще опиум.

— Я пойду с тобой. У меня есть маленький друг, который помогает там. Его зовут Ксандер.

Был уже вечер, когда две девушки появились в дворцовом саду. Как Лаодика и предсказывала, там собралась, по крайней мере, сотня людей. Андромаха была знакома с большинством из них, но многих имен она не могла вспомнить. Приам восседал на богато украшенном позолоченном стуле на каменном помосте. Рядом с ним с царственным видом сидела его дочь Креуса, красивая, худая темноволосая девушка. У Креусы был холодный взгляд, она смотрела на Андромаху с нескрываемым презрением. В саду стояли изнеженный советник Полит, толстый Антифон и худощавый Диос. Андромаху снова поразило сходство Диоса с Геликаоном. Она заметила еще одного человека — высокого, широкоплечего мужчину с золотисто-красными волосами. Андромаха не видела его прежде. «Это мой сводный брат Агатон, — прошептала Лаодика. — Я говорила тебе, что это будет соревнование».

В дальнем концу сада, на расстоянии шестидесяти шагов, девушка увидела маленькую повозку с широкими колесами. На высоком шесте в центре повозки был прикреплены кожаные доспехи, а спереди и сзади были привязаны длинные веревки.

— Ты когда-нибудь стреляла по движущейся мишени? — спросила Лаодика.

— Нет.

— Сегодня придется. Слуги будут тянуть за веревки, привязанные к повозке.

Приам встал со своего места, и все разговоры в толпе стихли. Агатон и худощавый Диос взяли луки, подошли и встали рядом с Андромахой. Лаодика отошла от них на несколько шагов.

— Сегодня мы присутствуем при соревновании, — сказал Приам громким голосом. — Андромаха из Фив считает, что троянские луки недостаточно хороши и собирается продемонстрировать нам свои способности в стрельбе. Мои полководцы, Диос и Агатон, отстаивают честь троянцев. Победителю достанется превосходный приз. Он вытянул руку, Креуса вышла вперед и подала ему искусно сделанный боевой серебряный шлем с изображением Аполлона, натягивающего свой лук.

Приам поднял шлем, лучи вечернего солнца озарили светом отполированный металл.

— Пусть Повелитель Серебряного Лука подарит победу самому достойному, — закричал царь. Андромаха почувствовала, как в ней поднимается ее гнев. Этот приз предназначается мужчине. Было оскорблением дать его женщине-лучнице.

— Окажешь нам честь, Андромаха, стреляя первой? — спросил Приам.

— Думаю, не стоит, — мягко ответила девушка. — Женщина, я уверена, должна во всем уступать мужчинам.

— Тогда начинай ты, Агатон, — приказал Приам, откинувшись на спинку кресла. Широкоплечий воин выступил вперед, вкладывая стрелу в лук. По его приказу слуги в дальнем концу сада взяли веревки и медленно потянули повозку влево. Слуги, стоящие справа, быстро потащили ее в свою сторону.

Агатон выпустил стрелу, которая вонзилась в кожаные доспехи. В толпе раздались радостные крики. Затем вышел вперед Диос и тоже выпустил стрелу в доспехи. Обе стрелы наклонились, достигнув цели, было видно, что они вошли не очень глубоко.

Андромаха вложила в лук стрелу с черным оперением и обвила пальцами тетиву. Насколько она могла видеть, оба царевича выбирали момент, чтобы выпустить стрелу, и подсчитывали скорость повозки. В любом случае ей хотелось сделать несколько пробных выстрелов. Но девушка, успокоившись, натянула тетиву. Перед ее глазами мелькала повозка. Прицелившись, Андромаха выстрелила. Стрела с черным оперением пронзила доспехи. Все лучники выстрелили еще шесть раз. Все попали в цель, и доспехи стали напоминать дикобраза. Толпа уже не так внимательно следила за происходящим. Объявили перерыв, во время которого слуги убрали поврежденные доспехи и вернули лучникам стрелы. Андромаха посмотрела на царевичей. Они словно чего-то ждали. Девушка видела, что Приам разговаривал с воином, который убежал, скрывшись в толпе.

— Что происходит? — спросила она Агатона.

— Соревнование приобретает серьезный оборот, — ответил он со злостью в голосе. Царевич глубоко вздохнул. — И может быть, вам, госпожа Андромаха, лучше удалиться.

— Почему?

— Потому что мы будем стрелять не по мишеням. Боюсь, у моего отца другие планы.

Когда он это сказал, из строения позади сада появились воины. Они вели троих связанных людей, на каждом из которых были кожаные доспехи. Пленников поставили перед повозкой. Затем стражники, подняв копья, выстроились в ряд перед толпой. Царь встал.

— Эти негодяи, — сказал он, — заговорщики. Их арестовали вчера. Упрямые мятежники, которые отказались назвать имена своих товарищей.

Андромаха посмотрела на пленников. Они были в плачевном состоянии, их лица были испачканы кровью, глаза распухли. Зная, что сейчас последует, она отошла от царевичей. Приам увидел ее.

— Не нравится, девчонка? Ну, это мужская работа. — Он повернулся к толпе. — Эти предатели заслуживают смерти, но я — милостивый человек. Снимите с них оковы.

Взяв копье у царского орла, стоящего поблизости, он вонзил его в траву примерно в шестидесяти шагах от узников.

— … если один из них добежит до этого копья, то им будет грозить всего лишь изгнание. Отпустите первого! Пусть Деифоб представляет меня.

Орел вытащил кинжал из-за пояса и подошел к первому пленнику, худому мужчине среднего возраста, затем разрезал веревки на запястьях пленника. Мужчина стоял очень спокойно, со злостью глядя через сад на царя. Затем он глубоко вздохнул и бросился бежать зигзагом. Диос поднял свой лук. Бегущий человек прибавил скорость. Стрела попала ему в горло, выйдя через шею. Он зашатался, затем бросился вправо. Пленник начал задыхаться, его лицо покраснело. Андромаха отвернулась, но не могла закрыть уши, чтобы не слышать ужасные крики умирающего, который пытался дышать. Наконец, наступило молчание.

— Теперь второй! — заревел Приам.

Пленник был сильным мужчиной с густой бородой. Он тоже посмотрел на царя. Когда его развязали, он не побежал, а пошел по саду. Агатон прицелился. Внезапно мужчина бросился направо и побежал к копью. Агатон выстрелил. Стрела попала пленнику в грудь, но не пробила полностью доспехи. Мужчина, не останавливаясь, бежал к копью. Диос выпустил стрелу. Его стрела тоже попала в цель, но пленник добежал до копья и вытащил его. Затем он повернулся к Приаму и бросился в атаку. Это удивило всех. Царский орел прыгнул, чтобы преградить ему путь, но пленник свалил его с ног, ударом плеча. Когда узник добежал до царя, стрела с черным оперением глубоко вонзилась ему в спину, поразив в самое сердце. Пленник постоял секунду, а затем рухнул, копье со звоном упало на землю.

Андромаха опустила фригийский лук и посмотрела на человека, которого убила. Агатон подошел к ней.

— Очень хороший выстрел. Ты спасла царю жизнь.

Приам перешагнул через тело.

— А теперь, — закричал он, — все видят, почему эту женщину выбрали невестой моему Гектору! Воздайте хвалу Андромахе!

В толпе раздались ликующие крики. Затем царь дал знак своим воинам в дальнем конце сада, и последнего пленника увели.

Через месяц Андромаха узнала, что Приам заказал для троянских лучников тысячу фригийских луков.

Поздним вечером Андромаха выскользнула из сада. Ее положение во дворце улучшилось благодаря этим событиям, теперь ее окружали доброжелатели и льстецы. Когда она, наконец, сбежала от них, сославшись на усталость, то нашла Лаодику в своей комнате. Подруга подбежала к ней и крепко обняла.

— Ты такая замечательная, Андромаха! — сказала она. — Я так горжусь тобой. Все только о тебе и говорят.

Андромаха поцеловала царевну в щеку, затем выскользнула из ее объятий.

— Кого я убила?

— Командующего орлов. Все считали его героем. Как ты думаешь, почему человек становится предателем?

— Я не знаю. Но он был храбрым. Он мог просто вытащить копье и выбрать изгнание. Вместо этого он пошел на верную смерть. Если бы ему даже удалось убить Приама, стражники быстро бы покончили с ним. Давай больше не будем об этом говорить. Прогулка в храм — вот то, что мне сейчас нужно.

На небе светило солнце, хотя вдалеке уже собирались тучи, и девушки отправились в путь, держась за руки.

— Я думаю, ты произвела впечатление на Агатона, — сказала Лаодика. — Он не мог отвести от тебя глаз.

Андромаха засмеялась.

— Он видный мужчина. Почему я не видела его раньше?

— Агатон проводит много времени в восточной части города, стоит во главе фракийских купцов, а еще он и почти такой же хороший полководец, как Гектор. Они очень похожи.

— Они похожи внешне?

Лаодика засмеялась.

— Ты спрашиваешь, хорош ли собой Гектор?

— Да.

— Как молодой бог. У него золотые волосы, голубые глаза, его улыбка может завоевать любое сердце.

— Он старший сын Приама?

Лаодика снова засмеялась.

— Да и нет. Он — старший из детей моей матери и поэтому законный наследник. Но отцу было двадцать четыре, когда они с мамой поженились. У него были и другие дети, которые родились от любовниц. Самым старшим был Троилус. Ему исполнилось бы сейчас почти сорок.

— Он умер?

— Отец отправил его в изгнание в прошлом году. Он умер в Милете. Некоторые думают, что его отравили. Думаю, так и было.

— Не понимаю, — сказала Андромаха. — Если Приам хотел смерти сына, почему не убил его в Трое?

Лаодика остановилась и повернулась к ней.

— Тебе нужно понять, что до болезни моей матери в Трое было два правителя. Мама ненавидела Троилуса. Я думаю, она ненавидит всех сыновей Приама, которых родили другие женщины. Когда Троилус задумал свергнуть отца, она решила, что его надо убить немедленно. Отец отказался. — Лаодика пожала плечами. — И он все равно умер.

— Гекуба отравила его?

— Я не знаю, Андромаха. Может, он просто умер. Но ты удивишься, если узнаешь, сколько людей умерло молодыми, разойдясь во мнении с моей матерью.

— Тогда я рада, что понравилась ей. Так сколько лет Гектору?

— Почти тридцать.

— Почему он ни разу не был женат?

Лаодика отвела глаза.

— О, может, из-за войн и сражений. Тебе нужно спросить у него, когда он приедет домой. Устроят большой пир и празднования в честь его побед.

Андромаха понимала, что от нее что-то скрывают, но не решилась настаивать. Вместо этого девушка сказала:

— Должно быть, он — великий воин, если о его победах говорят до самих сражений.

— О, Гектор никогда не проигрывает, — воскликнула Лаодика. — Троянская конница непобедима на поле битвы.

Андромахе показалось, что такая уверенность в брате — наивность. Случайная стрела, брошенное копье, несчастливый удар может положить конец жизни любого воина. Но она ничего не сказала, и девушки спустились вниз к рыночным площадям, остановившись посмотреть на выставленные товары. Наконец, они добрались до дома лекарей. Они сели в садике позади Дома змей, Лаодика послала слугу разыскать лекаря Махаона. Другой слуга, более старый мужчина, принес им чаши с соком, полученным из разных фруктов. Андромаха никогда не пробовала ничего более вкусного. Жидкость по цвету напоминала солнце.

— Что это? — спросила она.

— Фрукты привозят из Египта и Палестины. Они самой разной формы и цвета. Некоторые золотые, другие желтые и зеленые, одни хороши на вкус, а от других слезы появляются на глазах. Но жрецы смешивают их с медом — очень освежает.

— Отец говорит, что именно торговля помогает развитию цивилизации. Народы учатся, перенимают друг у друга и улучшают навыки и умения. У нас есть портные из Египта. Они начали экспериментировать с красками из Фригии и Вавилона. Получаются удивительные цвета. Гектор привез из Фессалии лошадей. Он скрестил их с нашими кобылами, от которых родились прекрасные боевые скакуны. В Трою приезжают талантливые люди. Отец говорит, что однажды мы станем центром огромного цивилизованного мира.

Андромаха слушала, как Лаодика рассказывала о Приаме и его мечтах. Было очевидно, что она обожала своего отца, и так же очевидно, что у него не хватало на нее времени.

Голос Лаодики стих.

— Думаю, я тебя утомила, — сказала она. — Прости.

— Чепуха. Это интересно.

— Правда? Ты не просто так это говоришь?

— Зачем это мне? — Андромаха обняла ее за плечи и поцеловала в щеку.

Жрец-лекарь Махаон вышел в сад. Андромаха заметила, каким усталым он выглядел. Лицо жреца было бледным, а на лбу выступил пот. Несмотря на молодость, у него уже начали выпадать волосы, а плечи ссутулились.

— Приветствую тебя, дочь царя, — сказал он. — Всегда рад тебя видеть. И тебя, Андромаха из Фив.

— Как поживает Ксандер? — спросила Андромаха. Молодой целитель улыбнулся.

— Он — хороший мальчик, очень смышленый. Я поручил ему заботиться об умирающих — у мальчика талант поднимать им настроение. Я рад, что он остался с нами. — Жрец повернулся к Лаодике и протянул ей маленький, завернутый в ткань сверток. — Этого хватит еще на неделю или около того. Но знайте, что даже эти сильные наркотики вскоре не смогут избавить ее от боли.

— Мама говорит, что чувствует себя немного лучше, — сказала Лаодика. — Может, она выздоравливает.

Он покачал головой.

— Ее нельзя вылечить. Только сила духа и храбрость удерживают ее в стране живых. В свертке маленькая склянка. Она запечатана зеленой печатью. Когда боль станет непереносимой, а это будет, — откройте склянку и смешайте ее с вином. Дайте матери выпить.

— Это избавит ее от боли?

Он нахмурил брови.

— Да, Лаодика. Это избавит ее от боли. Навсегда.

— Тогда почему не дать ей это сейчас? У нее страшные боли.

— Простите, я выразился не совсем ясно. Склянка нужна, чтобы помочь ей в самом конце. Выпив ее, она заснет глубоким сном и спокойно отойдет в мир иной.

— Вы говорите, это яд?

— Именно об этом я и говорю. Последние дни жизни твоя мать проведет в агонии. Боль будет мучительной, она не сможет ее выносить. Вы понимаете меня? В этот момент ей останется жить только несколько часов. Думаю, будет лучше, если вы избавите ее от этого страдания. Однако это ваш выбор.

— Я не могу отравить мать, — сказала Лаодика.

— Конечно, ты не можешь, — сказала Андромаха. — Но ты можешь предать ей то, что рассказал тебе любезный Махаон. И ты можешь дать ей эту склянку, пусть Гекуба сама сделает выбор.

— Спасибо, госпожа Андромаха, — поблагодарил ее Махаон. — Да, это правильно. Он посмотрел на нее, словно собираясь сказать еще что-то.

— Что-то еще? — спросила она.

— Я знаю, вы путешествовали с микенским воином Аргуриосом.

— Да, — кивнула она. — Суровый человек и неприятный.

— О! Тогда я не буду беспокоить вас моими проблемами. Я подумал, что вы, возможно… друзья.

— Почему, — спросила она, — лекаря беспокоит странствующий воин?

— Вы не слышали? На него напали сами же микенцы и тяжело ранили. Сейчас он на грани между жизнью и смертью. Я не могу заставить его отдыхать, госпожа. Аргуриос настаивает на том, чтобы продолжать работать, потому что хочет расплатиться за еду и за право спать здесь. Я объяснил, что господин Геликаон за все заплатил, но, кажется, это только его разозлило. Он пилит дрова, носит воду. Выполняет все обязанности, для которых у нас есть слуги. Когда он занимается этими делами, которые ему противопоказаны, у него открываются раны. Я пытался объяснить Аргуриосу, что его тело сильно изранено. Он не может дышать в полную силу, у него кружится голова от напряжения. Но Аргуриос не слушает. Боюсь, однажды он упадет и умрет, тогда господин Геликаон будет мной недоволен.

— Мы поговорим с ним, Лаодика и я, — пообещала Андромаха. — Где он?

— Я видел его недавно за домом Земли. Он пытался починить старую стену. В этом нет необходимости. Стена больше не нужна. Но он все равно носит большие камни, перенапрягаясь.

Махаон объяснил им, куда идти, и женщины ушли. Лаодика была не очень этому рада.

— Я не люблю микенцев, — сказала она. — Мне все равно, если он умрет.

— Он помог Геликаону в бухте Голубых Сов, — сказала Андромаха. — Аргуриос расправился с микенским убийцей. Возможно, именно поэтому на него было совершено нападение.

— Думаю, у него были свои причины, чтобы сделать это, — сказала Лаодика. — Микенцы всегда так поступают.

XXIII Раненый лев

Аргуриос с трудом мог дышать, словно какие-то силы перекрыли доступ воздуха в легкие невидимым заслоном. Перед глазами микенца мерцали белые огоньки, голова кружилась так, что он мог в любой момент потерять сознание. Аргуриос, шатаясь, сделал несколько шагов, его руки горели под весом камня, ноги дрожали и болели, в особенности, икры. Он мрачно продолжал класть камни в брешь, образовавшуюся в древней стене, пока перед глазами все не поплыло, и ему пришлось сесть. Аргуриос посмотрел на свои дрожащие руки. Ничто в жизни не предвещало этой катастрофы. Аргуриос видел, как умирали его друзья на поле битвы, другие погибали от страшных болезней. Но он всегда оставался сильным. Долго бежать в полном вооружении было невозможно, и поэтому микенец принимал бой, а о его стойкости ходили легенды.

Пот попал в глаза, а Аргуриос так ослаб, что не мог вытереть его. Он посмотрел через старую изгородь и увидел двоих мужчин, сидящих в тени. У обоих были мечи и кинжалы. Много недель он пытался подойти к ним, но они убегали от него, а у ослабевшего микенца не было сил, чтобы догнать беглецов. Сначала он решил, что это убийцы, которые хотят покончить с ним и получить премию от Эрекоса. Мальчик, Ксандер, попросил его не беспокоиться.

— Тогда кто они?

Ксандер смутился.

— Я не должен говорить.

— Но ты знаешь. Поэтому скажи мне.

— Они здесь, чтобы защитить тебя.

Аргуриос узнал, что их нанял Геликаон. Это было болезненное открытие.

— Ты сказал мне… он обрадовался, что я умираю, — возразил воин.

Мальчик расстроился.

— Он велел мне сказать так. Геликаон подумал, что это поможет тебе выжить.

Аргуриос тихо выругался. Мир обезумел. Друзья и соратники хотели его смерти. Враги нанимали людей, чтобы защитить его. Где-то на Олимпе боги смеются над этой чудовищной шуткой.

Прошли недели, а его состояние не улучшилось, Аргуриос пожалел, что это были не микенские убийцы. По крайней мере, тогда бы он закончил свою жизнь, сражаясь.

На него набежала тень, он поднял глаза. Над ним стояли две женщины, солнце оказалось у них за спиной.

— Что… вы хотите? — грубо спросил он, решив, что это пришли жрецы, чтобы побранить его.

— Приветствие должно быть более вежливым, — ответила Андромаха. Аргуриос с трудом встал на ноги.

— Солнце… светило мне прямо в глаза, — произнес он, прерывисто дыша. — Я не… узнал вас.

Он увидел, в какое смятение повергло царевну его состояние. Под ввалившимися глазами Аргуриоса залегли темные круги, он сильно исхудал и выглядел изможденным.

— Давайте сядем, — предложила Андромаха. — Это моя подруга, дочь царя, Лаодика.

Аргуриос проморгался от пота и посмотрел на Лаодику. Она была высокой с длинными светлыми волосами, в ее глазах сквозила неприязнь. Повернувшись к Андромахе, воин спросил:

— Почему вы… здесь?

— Микенцы всегда очень грубы, — сказала Лаодика, — их не учат хорошим манерам. Пойдем, Андромаха. Слишком жарко, чтобы стоять здесь.

— Да, ты можешь вернуться, — позволила ей Андромаха. — Я посижу здесь немного с этим воином.

Лаодика кивнула:

— Я подожду тебя в беседке. — Ничего не сказав Аргуриосу, она ушла прочь.

— Тебе следует… пойти с ней, — сказал Аргуриос. — Нам… не о чем… говорить.

— Садись, иначе упадешь, — приказала Андромаха, присаживаясь на каменную стену. Аргуриос рухнул рядом с ней, удивившись тому, что он послушался женщину. Ему стало стыдно. Даже в этом он больше не был мужчиной.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказала она.

— Что мне нужно?

— Вернуть свою силу. Когда я была помладше, мой отец участвовал в сражении. Лошадь, на которой он ехал, упала прямо на него. После этого, как и ты, он с трудом мог дышать. Он исхудал, словно старик. Это продолжалось несколько месяцев. Однажды мы услышали о путешествующем лекаре. Он был ассирийцем и лечил людей в деревнях по дороге в Египет. Мы привели его к моему отцу.

— Он… помог ему?

— Нет. Он показал моему отцу, как ему вылечиться.

Аргуриос вытер пот с глаз и посмотрел на молодую женщину. Зрение у него затуманилось, дыхание было прерывистым. Но в сердце загорелась надежда.

— Расскажи мне, — попросил он.

— Я покажу тебе, Аргуриос. Завтра утром, какая бы ни была погода, я пришлю за тобой повозку. Она доставит тебя к скалам над берегом. Возьми с собой Ксандера, потому что я буду рада увидеть его снова. А теперь я оставлю тебя, чтобы ты мог закончить свою работу. — Она встала.

— Подожди! — воскликнул Аргуриос, с трудом поднимаясь на ноги. — Отведи меня… к… дочери царя.

Она медленно пошла рядом с ним. Микенец дважды спотыкался, но ее рука помогла ему устоять на ногах. Ему хотелось оттолкнуть ее, но сила этой женщины помогала ему держаться прямо. Идти было недалеко, но к тому моменту, как они достигли тенистой беседки, Аргуриос почувствовал усталость. Лаодика сидела на скамейке. Микенец сделал усилие и вздохнул.

— Не… у всех… микенцев… плохие манеры. Я прошу извинить меня за грубость. Я всегда… чувствовал себя неловко… с женщинами. Особенно красивыми женщинами.

Он ожидал резкого ответа, но вместо этого выражение ее лица смягчилось. Девушка поднялась со скамейки и встала перед ним.

— Ваши извинения приняты, — сказала она. — Я тоже прошу прощения за невежливость. Вы тяжело ранены, мне следовало понять, что вам плохо.

Аргуриос не смог придумать, что еще сказать, молчание затянулось, момент становился неловким. Тогда заговорила Андромаха:

— Я пригласила Аргуриоса присоединиться к нам завтра. Это поможет ему выздороветь.

Лаодика засмеялась.

— Ты, наверное, не спала всю ночь, придумывая, как бы рассердить моего отца? — спросила она.

Ксандеру нравилось работать в доме Змей. Он чувствовал себя полезным и нужным. Люди всегда радовались его приходу. Прошло много недель, он многое узнал о травах и лекарствах, лечении и диагностике. При лихорадке ко лбу нужно прикладывать теплые влажные полотенца, истолченная в порошок кора некоторых деревьев снимает боль. Гнойные язвы заживляют компрессы из вина и меда. Желая узнать больше, повсюду он ходил за Махаоном, наблюдал, как тот накладывает шины на переломы, прокалывает пузыри и ожоги. Несмотря на свой интерес к медицинскому делу, мальчик был рад побыть на свежем воздухе, сидя в широкой повозке рядом с Аргуриосом. Небо затянули тучи, но сквозь них светило солнце, воздух был свежим и пахнул морем.

Ксандер посмотрел на Аргуриоса: микенец выглядел больным, его лицо осунулось, похудело настолько, что он стал похожим на старого, изможденного старика. Ксандер помог ему побриться сегодня утром, срезав бороду с его щек и подбородка. Когда он причесывал его длинные темные волосы, то заметил поседевшие вески. Мальчик с трудом мог вспомнить того железного воина, который спас его на «Ксантосе». Прошло уже несколько недель со времени нападения на Аргуриоса, но его выздоровление шло очень медленно. Махаон рассказал Ксандеру, что микенцу проткнули легкое, удар прошел в опасной близости от сердца и вызвал внутреннее кровотечение.

— Но он поправится? — спросил Ксандер

— Возможно, к нему никогда не вернется прежняя сила. Часто глубокие раны заканчиваются плохо, образуя опухоли.

Ксандер оглянулся. Повозка пересекала широкий деревянный мост через реку Скамандр. Он подумал, может, они едут в белый дворец, который он видел на вершине скалы на юго-западе. Говорят, что в Радости царя живет царица с некоторыми из своих дочерей.

Повозка налетела на камень на дороге и подпрыгнула. Аргуриос поморщился.

— С тобой все хорошо? — спросил Ксандер.

Микенец кивнул. Он очень редко говорил, но каждый вечер, когда Ксандер приходил к нему, молча сидел и слушал рассказы мальчика о том, как он провел день среди больных, о травах и других открытиях. Сначала Ксандер подумал, что ему скучно.

— Я тебе надоел, Аргуриос? — спросил он однажды вечером. — Дедушка говорит, что я слишком много болтаю. Хочешь, чтобы я ушел?

Аргуриос одарил его редкой улыбкой.

— Продолжай, мальчик. Когда я устану, я тебе скажу.

Повозка съехала с дороги и повернула на узкую тропу, ведущую к скалам. Там под ветками кривого дерева сидели два орла — воины царя — солнце отражалось от их бронзовых и серебряных доспехов. Они встали, увидев повозку. Горбатый возница с толстой белой бородой сказал: «Гости госпожи Андромахи». Один из воинов, высокий юноша с широкими плечами и в шлеме с белым лошадиным хвостом, подошел к повозке.

— Ты, должно быть, Ксандер, — сказал он.

— Да.

Молодой орел прошел мимо мальчика и пристально посмотрел на Аргуриоса, нахмурив брови.

— Во имя богов, воин, ты выглядишь больным. Тебе нужна помощь, чтобы спуститься на берег?

— Нет. Аргуриос постарался выпрямиться, затем спустился с повозки.

— Я не хочу тебя обидеть, воин, — сказал мужчина. — Я тоже был ранен два года назад, и моим товарищам пришлось нести меня.

Микенец посмотрел на него.

— Это была… битва?

— Во Фракии. Получил удар пикой в грудь, который пробил мои доспехи, сломал несколько ребер.

— Фракийцы — сильные бойцы…

— Правда. Не сдавайтесь им. У нас стоит их отряд. — Мужчина засмеялся. — Скорей всего они будут сражаться рядом с нами, чем против нас.

Аргуриос пошел прочь. Ксандер последовал за ним. Горная тропинка была отвесной, но широкой. Если Аргуриос споткнется и упадет, то разобьется о камни внизу. Молодой воин шел рядом.

— Я сочту это за честь, Аргуриос, если ты позволишь мне проводить тебя на берег.

Микенец выпрямился, услышав свое имя.

— Ты… знаешь меня?

— Все в троянцы знают тебя, воин. Мне рассказали истории о мосте Партхи, когда я был мальчиком. Говорят, ты удерживал мост все утро.

— Не так… долго, — сказал Аргуриос. — Но… во имя богов… похоже… так. — Он собрался, затем посмотрел на воина. — Тогда… давай прогуляемся.

Ксандер шел за двумя мужчинами, медленно спускающимися на берег. Он видел, что там, на песке, собрались люди, несколько человек плавали. Ксандер задумался над тем, что они ищут в море. Возможно, они охотятся за моллюсками, — подумал он. Но казалось, эти люди плавают без определенной цели. Они не ныряли глубоко, не плыли к берегу. Другие ходили по воде, и Ксандер слышал их смех.

Под скалами были раскинуты пять желтых навесов, поблизости от которых поставили столы с едой и напитками. Навесы были яркого цвета — такие золотые, как солнце. Ксандер вспомнил, как его мать красила в желтый цвет одежду с помощью кожуры лука или пыльцы шафрана. Но одежда никогда не получалась такого яркого цвета, как эти навесы. И цвет быстро линял.

Аргуриос, который шел впереди, споткнулся. Троянец взял его под руку, чтобы поддержать. Микенец не оттолкнул его руку, как ожидал мальчик. Когда они добрались до берега, троянец поблагодарил воина за оказанную честь. Аргуриос оставался мрачным.

— Как… твое имя?

— Полидорус, — ответил тот.

— Я… запомню.

Ксандер осмотрелся. Он увидел, что Андромаха отделилась от маленькой группы женщин и направилась по песку к ним. На ней была бледно-зеленая туника длиной до бедра, ее рыжие волосы свободно падали на плечи. Ксандер считал ее очень красивой. Она улыбнулась ему, и мальчик покраснел.

— Добро пожаловать на царский пляж, Ксандер.

— Что эти люди ищут? — спросил он, показав на пловцов.

— Ничего. Они плавают ради удовольствия. Ты умеешь плавать?

— Дедушка научил меня. Он сказал, что моряк должен уметь плавать.

— Ну, сегодня ты будешь плавать. — Она повернулась к Аргуриосу. — И ты, воин.

— Зачем… мне плавать? — спросил он. — В этом нет… никакой надобности.

— В этом больше надобности, чем в починке старой изгороди, — заметила она. — Пойдем посидим немного, я расскажу тебе об ассирийском лекаре.

Она отвела их под навес. Аргуриос стал дышать прерывисто, он с благодарностью сел.

— Мой отец не мог глубоко дышать, — сказала Андромаха. — Лекарь велел ему плавать каждый день. Он также научил его по-особому дышать.

— Есть разные способы дышать?

— Я покажу тебе. Но сначала ты немного поплаваешь с Ксандером. Медленно и спокойно. Не перенапрягайся.

— Это глупо. Мне не следовало приходить.

— Но ты пришел, воин, — сказала Андромаха. — И если ты хочешь вернуть свою силу, делай то, что говорю.

Ксандер ожидал, что Аргуриос ответит резко, но ошибся. Микенец посмотрел в зеленые глаза девушки.

— Мне нужна… моя сила, — сказал он, наконец. С трудом поднявшись на ноги, микенец попытался снять свою поношенную тунику. Ксандер помог ему и развязал сандалии. Обнаженное тело Аргуриоса было бледным и худым, мальчик увидел множество старых побелевших шрамов у него на плечах, руках, груди и ногах. На красные раны, оставшиеся после нападения, было страшно смотреть. Кровь с гноем просачивалась сквозь рану в боку, на трех других ранах образовался струп. Когда микенец повернулся лицом к морю, мальчик заметил, что на его спине шрамов не было.

— Иди с ним, — велела Андромаха. — Ему может понадобиться твоя помощь.

Ксандер снял тунику и сандалии и догнал Аргуриоса, когда тот вошел в голубую воду. Они, молча, плавали вместе. Аргуриос делал усилия и с трудом дышал. Вскоре к ним присоединилась Андромаха. На ней была все та же светло-зеленая туника. «Она так близко прилипла к ее телу, что она выглядела как голая», — подумал Ксандер, стараясь не смотреть на ее грудь. Она подплыла к Аргуриосу.

— Ложись в воде на спину, — сказала она, — а я буду тебя поддерживать. — Он тотчас ей подчинился. — Теперь я хочу, чтобы ты закрыл глаза и расслабился. Затем дыши очень медленно. Дыши на четыре счета, затем задержи дыхание на шесть счетов. Потом медленно выдохни на десять счетов. Четыре, шесть и десять.

Ксандер наблюдал за ними какое-то время, затем, проголодавшись, поплыл назад к берегу, вышел из воды и оделся. Мальчик подошел к столам с едой. Там стояли блюда с финиками, ячменным хлебом, соленым осьминогом, мясом, сыром и хлебом разных сортов. Там были кувшины с водой и вином. Высокий сутулый слуга посмотрел на него.

— Мне можно поесть? — спросил его мальчик.

— Чего бы тебе хотелось, малыш?

Ксандер показал на хлеб, попросил сыра и фиников. Слуга оторвал ломоть хлеба, отрезал кусок хлеба и положил все это на деревянную тарелку с пригоршней фиников.

— Тебе, наверное, нужно чем-то это запить, — сказал слуга с улыбкой. Подняв кувшин, он наполнил глиняную чашку золотой жидкостью. — Попробуй это.

Ксандер сделал глоток. Жидкость была очень густая и необычно сладкая на вкус. Мальчик поблагодарил слугу, сел под навес и стал есть. Андромаха все еще была в воде с Аргуриосом. Другие люди теперь выходили из воды. Из моря появился темноволосый мужчина. На секунду мальчику показалось, что это Геликаон, но это был не он. К Ксандеру подошла светловолосая девушка в красной тунике и села рядом с ним.

— Ты, должно быть, Ксандер, — сказала она. — Андромаха рассказывала мне о тебе.

— Да, это я. А кто вы?

— Меня зовут Лаодика. Ты — друг микенца?

— Не думаю, что у него есть друзья.

— Но он тебе нравится.

— Да. Он спас мне жизнь.

— Я бы хотела об этом послушать, — сказала она.

Ксандер рассказал ей о буре. Она внимательно выслушала, затем посмотрела на воду, где плавали Андромаха и воин.

— Зачем, по-твоему, он рискнул своей жизнью, чтобы спасти тебя? — спросила, наконец, Лаодика.

— Я не знаю. Одиссей говорит, что так поступают герои. А Аргуриос — герой. Все это знают.

— Я не знала этого, — заметила она. — Но в Трое много героев. Невозможно запомнить все их имена.

Андромаха и Аргуриос вышли из воды. Вскочив на ноги, Ксандер взял тунику Аргуриоса и побежал к воде.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Устал, — ответил воин, взяв тунику и натянув ее через голову. Он повернулся к Андромахе. — Я благодарен тебе.

— Похоже, тебе уже немного легче дышать, — заметила она.

— Думаю, да.

К ним подошли несколько человек. Ксандер увидел мужчину, похожего на Геликаона. Он выглядел злым.

Этот человек остановился перед Андромахой.

— Как ты смеешь позорить дом Приама? — спросил он.

Ксандеру стало страшно. Он оглянулся вокруг и увидел злые лица других мужчин. Андромаха тоже выглядела испуганной — даже неуверенной. Затем выражение ее лица стало суровым

— Я не понимаю тебя, Диос, — сказала она.

— Я сын царя — Деифоб. Только люди равного положения и те, кого я считаю своими друзьями, могут называть меня Диос. Ты не входишь в число ни тех, ни других. На этот берег приходят только царская семья. Но ты — гостья, у тебя нет прав приглашать сюда незнакомцев. Но мы вынуждены мириться не только с несоблюдение правил этикета, но и с твоим распутным поведением. Нам всем известно, что жрицы Теры впадают в такие отвратительные крайности. Приглашение сюда этих незнакомцев — это публичное оскорбление, которое нельзя стерпеть.

— Я пригласила Аргуриоса, — вмешалась Лаодика, выйдя из собравшейся толпы. Ксандер услышал беспокойство в ее голосе и увидел, что глаза девушки опущены.

— Ничего удивительного, сестра. Ты никогда не была острой стрелой в колчане царя.

Лаодика как будто сжалась под его презрительным взглядом. Затем вперед вышел Аргуриос, и, когда он заговорил, мальчик увидел удивление на лице всех присутствующих.

— Ты закончил, щенок? — сказал Аргуриос. Его голос был твердым и холодным, Диос даже внезапно отпрянул назад.

Его лицо покраснело. Аргуриос шагнул вперед. — Царевич? Мне кажется, что у троянского царя слишком много наследников. Ты, должно быть, самый последний из них.

У Ксандера перехватило дыхание. Даже мальчику было понятно, что ситуация обострялась. Диос стоял неподвижно, он был слишком шокирован чтобы говорить. Затем его глаза сузились.

— Я обидел тебя, щенок? — огрызнулся Аргуриос. — Тогда неси мечи, и я вырежу… твое проклятое троянское сердце!

— Это зашло уже достаточно далеко, — раздался голос сзади. Высокий широкоплечий юноша с золотыми волосами пробирался к ним через толпу. — Не нужно мечей. — Он сурово посмотрел на Аргуриоса. — Я знаю тебя, микенец. Ты — прекрасный боец, но твое сердце требует то, к чему ты еще не готов. — Он повернулся к Андромахе. — Я не знаком с обычаями твоей страны, сестра. Здесь в Трое знатные женщины не плавают рядом с мужчиной. Это считается неприличным. Но, если тебе никто это не объяснил, тогда тебя нельзя в этом винить. — Затем он повернулся к злому Диосу. — Брат мой, я не сомневаюсь, что наш отец услышит об этом и составит свое мнение. Но сейчас давай оставим мысли о бое.

— Этот негодяй оскорбил меня! — возмутился Диос.

— Да, оскорбил, — спокойно согласился золотоволосый мужчина. — Как ты можешь видеть, он оправляется после серьезных ран и не в состоянии вести бой. Забудь о своей обиде на время. Если ты все еще чувствуешь необходимость отомстить за эту обиду, тогда подожди, пока к Аргуриосу вернется его сила, и возобнови это разговор.

— Так я и сделаю! — воскликнул Диос. Он посмотрел на Аргуриоса. — Мы снова встретимся.

Микенец просто кивнул. Диос ушел вместе с группой молодых мужчин. Толпа поредела.

— Как… твое имя? — спросил Аргуриос золотоволосого незнакомца.

— Я — Агатон. Теперь давай посидим в тени и поговорим о более приятных вещах. Диос горяч, но он не зол. Я не хочу видеть, как его убьют, даже если это сделает великий герой.

Ксандеру показалось, что Агатон — самый знатный человек, которого он когда-либо видел. Он был похож на бога. Его глаза были ярко-голубого цвета, и Агатон остановил Аргуриоса. Андромаха положила свою руку на руку царевича.

— Это был хороший поступок, Агатон, — сказала она.

Они вернулись к навесу, Ксандер последовал за ними незаметно. Лаодика подошла к Агатону и расцеловала его в обе щеки.

— Ты так похож на Гектора, — сказала она.

— Мы не похожи, сестра. Поверь мне.

Аргуриос вытянулся на песке и как будто заснул. Лаодика села рядом с Агатоном, Ксандер подошел к Андромахе. Никто не сказал ему ни слова.

— Этим утром пришли новости о Гекторе, — сказал Агатон. — В месте под названием Кадеш состоялась огромная битва. Известий мало, но, кажется, в тот день египтяне почти выиграли. Только атаки троянской конницы заставил их отступить.

— Видишь! Я же тебе говорила, — воскликнула Лаодика Андромахе. — Гектор всегда побеждает.

— Битва окончена? — спросила Андромаха.

— Нет. Исход битвы еще не ясен. Но у обеих сторон огромные потери. Мы пока не знаем деталей.

— К воронам эти детали, — пробормотала Лаодика. — Гектор победит и вернется домой к великому параду.

— Надеюсь, ты права, сестра. Но, согласно нашим донесениям, троянская конница была отрезана и до темноты не присоединилась к основной армии хеттов. Мы должны молиться богам войны, чтобы Гектора не было среди погибших.

— Не говори подобных вещей! — предостерегла его Лаодика. — Я не хочу слышать подобные разговоры.

Ксандер увидел, что царевич посмотрел на Андромаху.

— Не прогуляешься со мной по берегу? Я бы очень хотел поговорить с тобой о некоторых вещах.

— Если это не сочтут недостойным поведением, — улыбнулась Андромаха, поднимаясь на ноги.

Ксандер наблюдал за ними. Лаодика не поднимала глаз.

— Хотите, я принесу что-нибудь попить? — спросил ее мальчик.

— Нет. Я не хочу пить. — Она посмотрела на Аргуриоса. — Он очень худой, цвет лица у него не очень хороший. Может, тебе принести ему фруктовый нектар. Мама говорит, что он полезен для крови. Аргуриос — очень горячий мужчина, правда? — добавила она. — Он ужасно рисковал, разозлив Диоса. Знаешь, Диос умеет обращаться с мечом.

— Он… щенок, — сказал Аргуриос, с трудом садясь. — И вы правы. Я слишком тощий.

— Я не хотела вас обидеть, — смутилась Лаодика. — Думала, что вы спали.

— Вы меня не обидели. И эти дни… я не могу спать, лежа. Мне легче дышится прямо. — Аргуриос посмотрел на Ксандера. — Не плохо было бы выпить нектара, — сказал он.

Ксандер побежал к столам с едой и принес кубок с густым золотым соком, протянул его воину, который жадно напился.

— Ты — хороший парень, — сказал он, поставив пустой кубок на песок. — Меня удивляет, почему у меня никогда… не было личных рабов.

— Я не твой раб, — заметил Ксандер.

Аргуриос подумал немного.

— Я не правильно выразился, парень. Конечно, ты… не раб. Ты — мой друг. Это… много значит для меня.

— Почему у тебя никогда не было личных слуг? — спросила Лаодика. — Разве ты не известный герой в своей стране?

— Никогда… не хотел их иметь. Я всегда… был воином. У меня был оруженосец. Прекрасный юноша. Но он умер в Фессалии.

— А дома?

Он покачал головой.

— Мой отец был небогат. Я купил имения с рабами. По большей части я предоставлял их самим себе. — Его выражение лица потемнело. — Но это больше не мои земли. Я — изгнанник. Вне закона. — Микенец посмотрел на море. — Думаю… я еще поплаваю. — Поднявшись на ноги, он спустился к воде и снял свою полинявшую тунику.

— Странный человек, — заметила Лаодика.

— Он назвал меня своим другом, — радостно воскликнул Ксандер.

— И ты должен этим гордиться. Такой человек не так легко предлагает свою дружбу.

XXIV Предупреждение

Андромаха наслаждалась прогулкой с Агатоном, который чем-то напоминал Одиссея. Она улыбнулась при этой мысли. Одиссей был некрасивым старым волшебником, ему бы понравилось сравнение с троянским царевичем. Сходство было не во внешности, а в манере общения, которая располагала к доверительности. Андромаха слушала, как Агатон рассказывал о своей любви к городу, и чувствовала искреннюю симпатию к юноше. Путь им преградил горный выступ. Тучи сгущались, и небо становилось все мрачнее. Наконец, он замолчал и посмотрел на море.

— Мы собираемся говорить о деле, близком вашему сердцу? — спросила она его.

Он усмехнулся.

— Да. У вас острый, как меч, ум.

— Я проницательна. Почему некоторых людей это пугает?

— Я не могу ответить на этот вопрос, хотя знаю, что это правда. — Он замолчал, их взгляды встретились. — Я хотел поговорить о Гекторе. Новости не такие хорошие, как я это преподнес Лаодике. Она — хорошая девочка, но слишком обожает нашего брата, и я не хотел ее тревожить. По нашим сведениям, Гектор возглавил дерзкую атаку на фланг египтян. Он преуспел, но последний раз видели, как он прорубает себе путь в центр вражеского войска. Хетты были вынуждены отступить. Гектор не вернулся в лагерь, как сделали некоторые всадники. Говорят, Гектору с пятьюдесятью воинами отрезали путь к отступлению в глухом овраге, на них напал большой отряд египтян.

— Ты думаешь, он погиб?

— Надеюсь, нет. Я молюсь об этом! Гектор — мой сводный брат и самый большой друг. Но даже больше, чем это. Гектор — это сердце Трои. Если он проиграет там, здесь наступит хаос. Можешь себе представить? Наследники соперничают за власть? У нас начнется гражданская война.

— Я не понимаю почему, — сказала Андромаха. — Приам — сильный царь.

— О, он силен, — согласился Агатон, — но его ненавидят. Немногих из своих сыновей он не третировал или публично не опозорил. Но и среди братьев есть вражда. Глубокие разногласия и даже ненависть. Один Гектор держит нас вместе. Во-первых, потому что мы все его любим. — Агатон широко улыбнулся. — Во-вторых, он убил бы любого, кто выступил бы против отца.

— Мне, как чужестранке, все это удивительно слышать, — сказала Андромаха, — но как это касается невесты Гектора? Если он умрет, я вернусь на Теру и буду с моими друзьями.

— Надеюсь, ты выберешь другую дорогу, — сказал он.

— Почему?

— Я тоже не женат, Андромаха. И в свои двадцать восемь лет я никогда не видел женщину, которая возбуждала бы во мне такую страсть, как ты. Поэтому — если в твоем сердце нет никого другого — я бы попросил тебя рассматривать меня как претендента на твою руку.

Андромаха улыбнулась.

— Что это за странный город, Агатон. Женщине неприлично плавать с мужчиной, а мужчина может добиваться невесты брата? Мне понадобится время, чтобы выучить эти правила.

Он вздохнул.

— Точный удар, Андромаха. Но подумай о том, что я тебе сказал. Если до нас дойдут новости о смерти Гектора, я буду просить у моего отца твоей руки.

Прежде чем она смогла что-то ответить, к ним подбежал молодой воин.

— Царь зовет вас к себе, господин, — сказал он Агатону.

— Я должен идти. Подумай о том, что я сказал.

— О, я подумаю, — уверила она его, смотря ему в след. У царевича была хорошая походка, но, глядя на него, она представляла другого молодого юношу с темными волосами и скрытой страстью, сверкающей у него в глазах… «если твое сердце не занято другим…»

Она снова подумала о ночи в бухте Голубых Сов и о юноше с золотого корабля, который вышел из толпы. Вспомнила следующее утро, когда он стоял, убитый горем, с отрезанной головой друга в руках. Но еще приятней ей было вспоминать его руки, объятия в покоях Гекубы. «О, — прошептала девушка, глядя на голубые воды бухты. — Гектор умер, пусть за мной приплывет золотой корабль».

Для Геликаона первые несколько недель после нападения на Питрос были трудными и изнурительными. На смену привычного доверительного общения с окружающими настороженность, отдававшая страхом. Он больше не был Царевичем моря, купцом и человеком из народа. Он стал Геликаоном-Сжигателем, безжалостным мстителем. Слуги опускали глаза, когда он проходил мимо. Даже люди, которых он знал много лет, такие, как Ониакус и старый полководец Павзаний, взвешивали свои слова, боясь вызвать его гнев или недовольство.

Внутри крепости царила опасная и напряженная атмосфера, а снаружи бушевали зимние бури. Молния освещала небо, раздавались раскаты грома. Повсюду были беспорядки. Убийство юного царя вызвало чувство тревоги и страха среди придворных.

Народ Дардании составляли выходцы из разных народов и культур: эмигранты из Фракии заселили северное побережье; фригийцы, мисианцы и лидианцы жили в маленьких общинах в центральной части, на востоке от столицы. Торговцы — египтяне, амориты и ассирийцы — основали поселения на юге, рядом с Троей. Даже в лучшие времена — хороших урожаев и процветающей торговли — отношения между разными этническими группами были сложные, и случались споры. После смерти Диомеда отношения обострились. На небольшое поселение микенских изгнанников было совершено нападение, рассвирепевшая толпа зарубила пятерых человек. Во фригийской общине начался бунт из-за кражи овцы. Две женщины из мисианского форта заявили, что их изнасиловали хеттские торговцы. Мисианцы решили отомстить и убили семерых человек.

Полки дарданцев рыскали по холмам и долинам, вдоль незащищенного побережья, надеясь восстановить порядок. Во время этого хаоса появились банды бродячих наемников, которые нападали на далекие деревни и торговые караваны. Ситуация осложнялась законами, созданными отцом Геликаона, Анхисом, по которому все дарданские земли принадлежат царю, и люди, которые построили дома, имения или торговые поселения, были просто нанимателями. Налоги были непомерными — половина всего урожая, продукции или торговой прибыли. За это, было известно Геликаону, люди должны соблюдать два правила. Во-первых, царь и его стражи должны защищать честных людей от бандитов и грабителей, во-вторых, несоблюдение царских законов приведет к быстрому и ужасному наказанию.

Вера людей пошатнулась после нападения на крепость. Если воины не смогли защитить Диомеда и царицу Халисию, как они могли обеспечить безопасность своего народа? Страх перед правителем, внушаемый людям Анхисом, уменьшился благодаря лояльности царицы Халисии и ее полководца Павзания.

Геликаон созвал собрание лидеров поселений, пригласив их в крепость. Они были обеспокоены и встревожены, собравшись в огромном тронном зале в окружении холодных статуй воинственных царей Дардании. Перед встречей Павзаний настаивал на примирении. «Они — хорошие люди, мой царь, — говорил он Геликаону. — Они испуганы, и все». Счастливчику нравился стареющий полководец. Этот человек бесстрашно вел себя в битве и верно служил царице Халисии.

— То, что ты говоришь, Павзаний, правда, — сказал он, когда они стояли на широком балконе царских покоев, выходящим прямо на море. — Но ответь мне на один вопрос. Когда ты готовишься к битве, ты думаешь, остались ли у людей твоего врага дома дети? Хорошие ли они люди? Такая же у них сильная причина воевать, как у тебя?

— Нет, конечно, нет. Но эти люди не наши враги.

— И что?

Полководец выглядел смущенным. Он почесал свою красную бороду.

— Я… не знаю, о чем ты говоришь, государь.

— Мы близки к анархии, от сегодняшнего собрания зависит, объединятся ли эти люди или по всей стране начнутся мятежи, которые выльются в массовое восстание. Пойми это, Павзаний, — все царства выживают только благодаря щиту и мечу. Народ должен верить, что щит царя защитит их. Также им нужно быть уверенными в том, что, если они нарушат законы, тогда их поразит меч царя. Вера в щит была утрачена из-за нападения на крепость. Страх перед мечом тоже пропал. Кто же враг? У нас есть армия из пятисот человек. Если большинство не доверяет правителю и не боится его, то нас свергнут. Какой-нибудь главарь банды поднимет армию. Какая-нибудь страна пошлет в наши бухты корабли. Враг, Павзаний, сейчас собирается в тронном зале.

Старый полководец вздохнул.

— Что же вы хотите, чтобы я сделал, мой господин?

Позже, после того как измученный старый воин покинул его комнату, Геликаон отправил посланника к царице, прося принять его.

Халисия выжила, но была так слаба, что не покидала свою комнату. По словам ее служанок, она молча сидела весь день, глядя на море. Затем женщины помогали ей лечь в постель, где она лежала без сна, не сводя глаз с лунных отблесков на потолке. Три раза Геликаон приходил к ней. Она, молча, сидела, пока он говорил, с устремленным вдаль взглядом. Геликаон даже не знал, слушала ли она его

Слуга вернулся.

— Служанка царицы ждет вас, господин, — сказал он.

Геликаон отпустил его и направился в покои царицы. У двери стояли двое стражников. Они отошли в сторону, когда он вошел.

Служанка — молодая, полная женщина с соломенными волосами — вышла из задней комнаты, чтобы поприветствовать его.

— Ей сегодня, кажется, немного лучше, — сказала она. — На щеках появился румянец.

— Она что-нибудь говорила?

— Нет, господин.

Оглянувшись, он вспомнил первый раз, когда юношей вошел в эти комнаты. Геликаон вернулся домой после двухгодичного пребывания на «Пенелопе». Той же ночью — когда юноша наслаждался прощальным пиром с командой на берегу — его отца убили. Царица, испугавшись за свою жизнь и жизнь своего ребенка, подослала к нему убийц. Павзаний и другие верные люди бросились на его защиту. В этом затруднительном положении Геликаон подверг себя огромному риску. Во главе убийц стоял сильный воин по имени Гарус. Геликаон подошел к нему.

— Мы с тобой вместе пойдем к царице, — сказал он.

— Нет, господин, они убьют вас, — возмутился Павзаний.

— Сегодня не будет убийств, — уверил его Счастливчик, хотя он был не так в этом уверен, как говорил.

Геликаон жестом приказал Гарусу идти впереди него и последовал за ним по длинной горной тропе к крепости. Он видел, как Гарус сжал рукоятку своего меча. Затем воин остановился и медленно обернулся. Он был большим широкоплечим мужчиной с толстой шеей. Его глаза были пронзительно голубого цвета, лицо широким и честным.

— Царица — прекрасная женщина, маленький Диомед — это радость, — сказал он. — Ты собираешься убить их?

— Нет, — ответил Геликаон.

— Ты можешь мне в этом поклясться?

— Да.

— Очень хорошо, мой господин. Следуй за мной.

Они пошли дальше через открытую террасу к покоям царицы. Там стояли двое охранников. У обоих были щиты и длинные копья. Гарус подал им знак отойти в сторону, затем постучал пальцами по двери.

— Это я, Гарус, — сказал он. — Можно я войду?

— Ты можешь войти, — ответил женский голос.

Гарус открыл дверь, вошел внутрь, затем позволил войти Геликаону. Несколько воинов вскочили на ноги.

— Спокойно! — воскликнул юноша. — Я один.

Он посмотрел на молодую царицу, увидел страх и гордость в ее светлых глазах. Рядом с ней стоял маленький мальчик с золотыми волосами. Он смотрел на Геликаона, наклонив на бок голову.

— Я — твой брат, Геликаон, — сказал он ребенку. — А ты — Диомед.

— Я — Дио, — поправил его мальчик. — Папа не вставал. Поэтому мы еще не ели. Можем мы позавтракать, мама?

— Мы скоро позавтракаем, — пообещал Геликаон. Он посмотрел на царицу. Когда Анхис женился на этой изящной светловолосой зелеанской девушке, Геликаона не пригласили на свадебную церемонию. Годом раньше, чем он отплыл на «Пенелопе», он разговаривал с ней, но они тогда просто обменялись любезностями.

— Мы не знакомы друг с другом, Халисия, — сказал он. — Мой отец был суровым и холодным человеком. Ему следовало позволить нам пообщаться подольше. Возможно, тогда мы бы смогли понимать друг друга. Если бы мы это сделали, тогда ты бы знала, что я никогда не приказал бы убить моего отца, его жену или сына. Тебе не нужно меня бояться.

— Хотела бы я тебе поверить, — прошептала она.

— Ты можешь ему верить, моя царица, — заметил Гарус. Геликаон удивился, но ничем себя не выдал.

— А теперь, — сказал он, — вам следует позаботиться о завтраке сына. Затем нам нужно обсудить похороны моего отца.

Он задрожал при этом воспоминании, затем прошел в заднюю комнату. Халисия сидела, сгорбившись, на стуле, ее хрупкое тело было завернуто в одеяло. Она сильно похудела, под глазами были темные круги. Геликаон поставил рядом с ней стул. Служанка ошиблась: царица лучше не выглядела. Геликаон взял ее за руку. Рука была холодной. Казалось, Халисия не почувствовала его прикосновения.

Солнце показалась сквозь тучи, озарив светом море. Геликаон опустил глаза и заметил нетронутую чашку с похлебкой и хлебом на столе рядом с Халисией.

— Ты должна поесть, — сказал он мягко. — Ты должна восстановить свои силы.

Наклонившись вперед, Счастливчик поднял чашку и опустил в нее ложку, затем поднес к ее губам.

— Немножко, Халисия, — попросил он. Она не двигалась.

Геликаон поставил чашку на стол и сидел тихо, наблюдая, как солнечный свет танцует на волнах.

— Жаль, что я не взял его с собой в плавание, — сказал он. — Мальчик любил тебя. Его сердце бы разрывалось от печали, если бы он увидел тебя сейчас. — Он смотрел на царицу, говоря это, но выражение ее лица не менялось. — Я не знаю, где ты, Халисия, — прошептал Счастливчик. — Я не знаю, где бродит твоя душа. Я не знаю, как достучаться до тебя и вернуть домой.

Он тихо сидел с ней, держа за руку. Геликаон чувствовал, как его собственное горе поднималось, словно вышедшая из берегов река, и билось о плотину. Стыдясь своей слабости, Счастливчик постарался сосредоточиться на проблемах, с которыми он столкнулся. Его тело начало дрожать. Геликаон увидел юного Диомеда, смеющегося в лучах солнца, а рядом с ним — Зидантоса, вспомнил истоию падения с золотой лошади. Он увидел, что Вол поднял мальчика и подбросил в воздух. И плотина рухнула.

Он закрыл лицо руками и заплакал по мертвым. По Зидантосу, который любил его как сына. По Диомеду, золотому ребенку, который никогда не станет мужчиной. По сыну ассирийца Хабусаса, который погиб рядом с отцом. И по женщине, которая бросилась вниз с этой скалы много лет назад.

Геликаон почувствовал руку на своем плече, затем кто-то встал на колени рядом с ним, обнимая его за голову и баюкая, словно ребенка. Это было царица, он накдонился к ней, и Халисия поцеловала его в щеку. Царица заговорила.

— Они забрали моего маленького мальчика, — сказала она. — Они убили моего Дио.

— Я знаю, Халисия, и скорблю о нем.

Она была такой хрупкой и холодной, несмотря на солнце. Геликаон обнял ее, прижав к себе ближе, и они сидели молча, пока солнце не утонуло в Зеленом море.

Андромаха никогда в своей жизни не была такой злой. Ярость пустила корни со времени ее приезда в эту выгребную яму города с армией лжецов, соглядатаев, шпионов и льстецов. «Креуса — самая худшая из всех, — подумала она, — с суровыми, холодными, как металл, глазами, злым языком и медовой улыбкой, предназначенной только отцу».

Неделю назад Креуса пригласила Андромаху в свою комнату. Царевна встретила сестру дружелюбно, обняла и поцеловала ее в щеку. Комнаты оказались такими, какими Андромаха и ожидала увидеть у любимой дочери царя, — отделаны сверкающим золотом, обставлены изящными вазами, искусно сделанной мебелью, богатыми тканями и заканчивалась двумя широкими балконами. На полу лежали мягкие толстые ковры, а стены украшали картины. Креуса была в светло-голубой тунике, длинный и искусно сплетенный серебряный шнурок изящно огибал ее шею и грудь, заканчиваясь на изящных плечах. Ее лицо раскраснелось, и Андромаха поняла, что царевна пьна. Креуса наполнила золотой кубок вином, добавила немного воды и предложила ей. Андромаха сделала глоток. Вино было крепким, но по вкусу она распознала резкий привкус корений, которые они использовали на Тере во время пиров и праздников, чтобы освободить сознание и раскрепоститься. Андромаха никогда не принимала этот настой, хотя Каллиопа употребляла его регулярно. Креуса села поближе к Андромахе на кушетку, во время разговора потянулась и взяла девушку за руку.

— Нам нужно стать подругами, — сказала она с милой улыбкой, сверкая глазами с расширенными зрачками. — У нас так много… общего.

— Например?

— О, не стесняйся, Андромаха, — прошептала Креуса, придвигаясь ближе. — Во дворце мало секретов, которые мне не известны. Как тебе понравилась изящная Алесия? Она тебе доставила удовольствие? Я сама ее для тебя выбрала.

— А зачем ты это сделала? — спросила Андромаха, вернувшись мыслями к юной фракийской служанке и вспомнив, насколько простым было обольщение.

— Я хотела выяснить, совпадают ли наши интересы, — Креуса наклонилась ближе, обвив руками плечи Андромахи. Девушка схватила Креусу за запястье и сняла ее руку с плеча, затем встала. Креуса тоже встала с удивленным выражением лица.

— Что не так? — спросила она.

— Все в порядке, Креуса.

— Ты отказываешься от моей дружбы? — в глазах Креусы загорелась злоба.

— Не от твоей дружбы, — ответила Андромаха, пытаясь сохранять спокойствие.

— Тогда будь со мной, — сказала она, подвигаясь ближе. Андромаха поняла, что не сможет закончить эту встречу тактично.

— Мы не станем любовницами, — сказала она Креусе. — Ты очень красива, но я не хочу тебя.

— Ты не хочешь меня? Ты — высокомерная сука! Убирайся с глаз моих!

Андромаха вернулась в свою комнату, расстроившись. Она не хотела иметь такого врага, как Креуса, и знала, что это повлечет за собой проблемы. Но она не понимала, насколько сильной была злоба Креусы.

Жертвой мести Креусы стала Экса. Маленькая служанка страдала от неизвестности, с тех пор как пришли новости, что Гектор пропал. Ее муж, Местарес, был оруженосцем Гектора и одним из тех, кто потерялся вместе с ним. Как будто страха за мужа и неуверенности было недостаточно, Экса родила сына десять дней назад. Надеясь вернуться к своим обязанностям при дворе, девушка оставила его с родственницей в нижнем городе, чтобы работать у Андромахи в течение дня.

Вчерашний день начался, как большинство остальных. С помощью другой служанки Экса с трудом натаскала бочки с горячей водой для ванны хозяйки, бросила в нее лепестки роз и добавила духи. Но когда Андромаха пришла наполовину обнаженная в ванную комнату, она нашла свою служанку на полу.

Она присела рядом с ней.

— Экса! Что случилось?

— Простите, госпожа, — служанка попыталась сесть. — Я ослабла после рождения моего сына. Он — большой мальчик. Все прошло. Я сейчас продолжу.

— Нет, не надо. — Андромаха посмотрела в ее лицо и увидела, что оно посерело от усталости. — Посиди здесь немного и расскажи мне о твоем ребенке. У него есть уже имя?

— Нет, госпожа. Это должен решить мой муж. Когда вернется. Ее лицо сжалось — она застонала от усталости, боли и горя.

— Идем. — Андромаха начала развязывать шерстяную шаль вокруг талии Эксы. — Тебе нужно отдохнуть. Поднимайся. Она обняла ее и подняла на ноги. Затем развязала передник Эксы, он упал на пол.

— Теперь снимай тунику, — приказала она. — Ты будешь принимать ванну. После нее ты почувствуешь себя лучше.

— О, нет, госпожа, — закричала служанка со страхом в голосе. — Я не должна. Я попаду в беду. Пожалуйста, не заставляйте меня.

— Чепуха, — сказала, смеясь, Андромаха. — Если ты скромная, то забирайся в ванну в одежде.

Экса бросила испуганный взгляд на лицо Андромахи и, увидев написанную на нем решимость, неохотно забралась в ванну. Она сидела в воде прямая, как стрела, на ее лице застыло несчастное выражение.

— Расслабься, ложись, — приказала Андромаха, положив ей руки на плечи. — Разве тебе неприятно?

Экса улыбнулась и ответила:

— Очень странное ощущение, госпожа. Такое странное ощущение, когда ты вся мокрая.

Успокоившись, она ударила рукой по воде, наблюдая за тем, как розовые лепестки плывут по образовавшимся волнам. Андромаха засмеялась и погладила по густым каштановым волосам служанки.

— Нам придется их тоже вымыть.

Немного задрожали занавески, и они обе оглянулись. В дверях стояла Креуса. Она ничего не сказала, но одарила их лучезарной улыбкой, прежде чем отвернуться и уйти. Экса неловко вылезла из ванной, вода с льняной рубашки полилась на пол.

— Она видела меня. Теперь я попаду в беду, — запричитала она.

— Глупости, — повторила Андромаха. — Я не позволю никому навредить тебе.

Ее слова оказались напрасными. Когда она проснулась на следующий день, то нашла рядом с собой другую служанку, круглолицую девушку, которая рассказала ей после долгих уговоров, что этим утром Эксу выпороли и прогнали из дворца по приказу царя. Андромаха немедленно пошла в мегарон, где нашла Приама, сидящего с советниками. Едва сдерживая свой гнев, она потребовала ответа:

— Что вы сделали с моей служанкой?

Царь откинулся на своем троне, прогнав своих советников. Они отошли на несколько шагов, но остались в пределах слышимости. Приам смотрел на нее некоторое время. Девушка подумала, что могла бы разглядеть на его лице удовлетворение, хотя он говорил спокойным тоном.

— С твоей служанкой, Андромаха? Все служанки во дворце принадлежат мне. Эти старики в яркой одежде и кричащих украшениях тоже мои. Ты принадлежишь мне.

— Мне рассказали… — Андромаха заставила себя думать хладнокровно. — Мне рассказали, что ее выпороли и выбросили из дворца. Я хочу знать, за что. Она была хорошей служанкой и заслуживает лучшего обращения.

Приам наклонился вперед, и она почувствовала вино в его дыхании.

— Хорошая служанка, — зашипел он, — не резвится в ванне с голой с дочерью царя. Она не прыгает в ванной с лепестками розы на груди.

Изумленные советники зашептались.

— Вас неправильно информировали, — ответила Андромаха. — Экса устала и еще не оправилась от боли. Я приказала ей отдохнуть и принять ванну.

Лицо Приама потемнело.

— И ты собиралась принять ее вместе с ней? Что сделано, то сделано. Будь осторожна в своем поведении в будущем.

— Или мне нужно убедиться, что за мной не шпионят люди, у которых вместо мозгов ведра с помоями, — сказала Андромаха, ее ярость выходила из-под контроля. — Следовало выпороть эту подлую суку…

— Достаточно! — заревел Приам, вскочив на ноги. — Если ты хочешь молить за свою служанку, тогда становись на колени!

Андромаха стояла неподвижно. Гордость побуждала ее повернуться и уйти прочь от этого сурового и высокомерного человека, выйти из комнаты с прямой спиной и дерзко поднятой головой. Но именно из-за нее выпороли и унизили Эксу. Экса предупреждала ее, но гордая Андромаха не поверила. Да, она могла послушаться своей гордости и уйти из комнаты, но чего тогда будет стоить эта гордость?

У нее пересохло во рту, когда она закрыла глаза и упала на колени перед царем.

— Я бы попросила… — начала она.

— Молчание! У меня есть дела, требующие моего внимания. Оставайся там, где ты есть, пока я не соизволю с тобой поговорить.

Теперь унижение было полным. Приам собрал вокруг себя своих придворных, и они начали обсуждать текущие дела. Время шло, ее колени начали болеть на холодном каменном полу. Но она не двинулась с места, не открыла глаза. Вскоре девушка даже перестала прислушиваться к их разговорам. Внезапно она почувствовала тепло от солнечных лучей на своей спине и поняла, что наступает вечер. Когда Приам заговорил с ней, девушка открыла глаза и увидела, что придворные и писцы ушли.

— Ну? — сказал он. — Проси.

Андромаха посмотрела на него. Он казался теперь усталым, и его глаза лишились своего блеска.

— Моя виновность или невиновность не имеет для тебя значение, царь Приам? — спросила она тихим голосом. — Разве ты не главный судья Трои? Разве правосудие вершится не на этом троне? Если бы я резвилась, как ты это называешь, с молодой служанкой, то не стала бы это скрывать. Я — такая, какая есть. Я не лгу. Экса — жена оруженосца Гектора. Несколько дней назад она родила сына. За свою долгую опытную жизнь ты знаешь многих женщин, которые желали бы порезвиться после родов, когда их тела разбиты и болят, а грудь налита молоком?

Выражение лица Приама изменилось. Он откинулся на своем троне и погладил рукой свою серо-золотую бороду.

— Я не знал, что это жена Местареса. Вставай. Ты простояла на коленях достаточно долго.

Она удивилась внезапной перемене в нем, Андромаха молча встала на ноги.

— Произошла ошибка, — сказал он. — Я пошлю ей подарок. Ты хочешь, чтобы она вернулась?

— Конечно хочу.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Ты не встала передо мной на колени, если бы от этого зависела твоя жизнь. Но ты унизилась ради служанки.

— Я заставила ее страдать по своей глупости. Я приказала ей залезть в ванну. Я думала, это облегчит ее боль.

Приам кивнул.

— Ты также решила, что будет хорошо поплавать голой с микенским воином у моего берега? Или стрелять из лука с моими воинами? Ты — странная женщина, Андромаха. — Он потер свои глаза, потянулся за кубком с вином и осушил его. — Кажется, ты воспламеняешь огромную страсть в тех, кто знает тебя, — продолжил он. — Деифоб хочет изгнать тебя из Трои. Креуса требует выпороть тебя и опозорить. Агатон хочет на тебе жениться. Ответь мне на вопрос, Андромаха из Фив: если бы я сказал тебе, что единственный способ спасти Эксу — это лечь со мной в постель, ты бы согласилась?

— Да, согласилась, — ответила она, не задумавшись. — Почему ты этого не сделал?

Царь покачал головой.

— Хороший вопрос, Андромаха, и ты должна сама на него ответить.

— Как я могу? Я не знаю твоих мыслей.

Встав с трона, Приам позвал ее следовать за собой, затем прошел по мегарону и поднялся по лестнице в покои царицы. Андромаха нервничала, но не боялась изнасилования. Во время их бесед он не раз смотрел на ее грудь или ноги, но в его глазах не было знакомого голодного блеска. Царь поднялся на самый верх лестницы, повернул направо и прошел по галерее на высокий балкон, выходящий на дворцовый сад. Андромаха последовала за ним.

В саду внизу собрались люди, которые переговаривались тихими голосами. Андромаха увидела разговаривающих друг с другом Агатона и жирного Антифона, рядом сидели Лаодика и Креуса. Лаодика наклонила голову, а Креуса жестикулировала руками. Вокруг них стояли советники в белых одеяниях и троянская знать со своими женами или дочерьми.

— Все, кого ты видишь, — тихо сказал Приам, — что-нибудь принесли для царя. Подарок, принятый от одного, будут рассматривать как оскорбление для другого. Среди них есть те, кто верны царю, но есть и предатели. Некоторые сейчас верны, потом станут предателями. Другие могли бы стать предателями, но подарок от меня убедит их сохранить верность. Как царь узнает, кому доверять и кого убить, кого наградить и кого наказать?

Андромаха почувствовала напряжение и неловкость.

— Я не знаю, — ответила она.

— Тогда выясни это, Андромаха, — велел он ей. — Потому что, если боги пожелают, однажды ты станешь царицей Трои. В этот день ты будешь смотреть с этого балкона, а все эти люди внизу придут к тебе или твоему мужу. Тебе нужно будет узнать их мысли, мечты и устремления. Но когда они будут стоять перед тобой, ты не сможешь отличить верность от предательства. Они все будут смеяться, когда ты пошутишь, и рыдать, когда ты опечалена. Твои подданные будут уверять тебя в безграничной любви. Но их слова ничего не значат. Пока ты не узнаешь мысли, которые они скрывают за этими словами.

— А ты знаешь все их мысли, царь Приам?

— Я знаю достаточно об их мыслях и желаниях, чтобы продолжать жить. — Он засмеялся, — но однажды один из них удивит меня. Он вонзит мне в сердце кинжал, подсыплет яд в чашку или поднимет восстание, чтобы свергнуть меня.

— Почему ты улыбаешься при этой мысли?

— А почему бы нет? Тот, кто преуспеет в этом, будет сильным и хитрым, и будет хорошо подходить для этой роли.

Теперь улыбнулась Андромаха.

— Или он будет глупцом, которому повезло.

Приам кивнул.

— Если это будет так, он проживет недолго. Другой из моих хитрых сыновей свергнет его. Но давай вернемся к нашему вопросу. Почему я не потребовал в качестве платы твое тело? Подумай об этом, и мы снова поговорим. — Он посмотрел на собравшуюся внизу толпу. — И теперь я должен позволить моим подчиненным, верным и вероломным, рассказать о своих просьбах царю.

Вернувшись в свою комнату, Андромаха оделась в зеленый плащ с капюшоном и покинула дворец, направившись в нижний город и бедный квартал, где обитали жены простых воинов. Расспросив женщин, собравшихся у колодца, она нашла дом, где жила Экса и еще три другие женщины. Их жилище было маленьким и тесным, с грязными полами. Экса сидела в тени позади здания с ребенком на руках. Она увидела Андромаху и попыталась встать.

— О, сиди, пожалуйста, — сказала Андромаха, становясь на колени рядом с ней. — Я так сожалею, Экса. Это была моя вина.

— Местарес будет так зол на меня, когда вернется домой, — сказала Экса. — Я опозорила его.

— Ты никого не опозорила. Я видела царя. Приам знает, что это была ошибка. Он пришлет тебе подарок. И я хочу, чтобы ты вернулась. О, Экса! Пожалуйста, скажи, что придешь!

— Конечно, я приду, — мрачно ответила Экса. — Как еще я смогу прокормить себя и своего сына? Я приду завтра.

— Ты сможешь меня простить?

Ребенок на руках Эксы начал издавать мяукающие звуки. Экса распахнула свою рубашку, вытащила тяжелую грудь и дала ее ребенку. Младенец попытался найти сосок, безрезультатно тыкаясь в грудь, наконец, ему это удалось. Экса вздохнула. Она посмотрела на Андромаху.

— Какая разница, прощу я вас или нет? — спросила она. — Мы — приходящие слуги, но на самом деле рабы. Мы живем или умираем по прихоти других. Меня выпороли за то, что увидели в ванной. Вас выпороли за то, что вы были со мной?

— Нет, меня не выпороли. Но поверь мне, я бы предпочла, чтобы так и было. Мы можем быть друзьями, Экса?

— Я — служанка. Я должна быть там, где вы хотите.

Андромаха замолчала, наблюдая за тем, как Экса закончила кормление ребенка, затем поднесла ребенка к плечу и нежно погладила по спине.

— Они тебя сильно поранили? — спросила она, наконец.

— Да, они меня сильно поранили, — ответила Экса со слезами на глазах. — Но не ударами веревок, завязанных узлами. Я — жена оруженосца Местареса. Он участвовал в десяти боях, сражаясь за царя и за Трою. Теперь он, возможно, погиб, и я каждый день боюсь услышать плохие новости. И что они делают, чтобы облегчить мою боль? Они избивают меня и выкидывают из дворца. Я никогда не прощу этого.

— Нет, — воскликнула Андромаха, вскочив на ноги. — Как и я. Я увижу тебя завтра, Экса.

Маленькая женщина подняла на нее глаза, и выражение ее лица смягчилось.

— Ты пошла ради меня к царю, — сказала она. — Тебя я прощу. Но больше никаких ванн.

— Больше никаких ванн, — согласилась Андромаха, улыбнувшись.

Вернувшись во дворец, Андромаха прошла через дворцовый сад. Там оставалось еще двадцать человек, которые наслаждались тенью и ароматом цветов. У дальней стены, под решетчатой беседкой, Креуса разговаривала с Агатоном. На ней было белой платье, расшитое по краям золотом, она откинула голову, изображая беззаботный смех, ее волосы развевались на ветру.

Когда Андромаха подошла к ним, ее увидел Агатон и натянуто улыбнулся. Девушка заметила, как он смущен. Креуса в отличие от него смотрела на нее с выражением самодовольного удовлетворения.

— Как ты, прекрасная госпожа? — спросил Агатон.

— Со мной все хорошо, Агатон. Я видела царя этим утром. Ты слышал о недоразумении относительно моей служанки?

— Да, — кивнул он, — к сожалению, я слышал об этом.

— Как и я. Но царь вернет ее на место и пошлет ей в качестве извинения подарок. — Она повернулась к Креусе. — Я думаю, теперь он понял, что бедная Экса стала жертвой чьей-то злобы. Какого-то несчастного, умалишенного создания, движимого завистью и злобой.

Креуса больно ударила Андромаху по щеке, та в сою очередь со всей силы ударила ее в челюсть. Креуса развернулась и упала на землю. Она попыталась встать, но снова упала. Агатон присел рядом с молодой женщиной, наполовину потерявшей сознание, помогая ей встать. Из раненной губы закапала кровь, ее белое платье было испачкано грязью.

Андромаха глубоко вздохнула и отвернулась. Все разговоры в толпе смолкли. По дороге во дворец девушка чувствовала, что все взгляды прикованы к ней.

XXV Молчащая голова

Евнух Ктхосис надел на собрание свое последнее творение, но никто не заметил этого. Это было самое ужасное. Длинное до лодыжки одеяние цвета черного янтаря по краям было расшито серебряной нитью. Это была великолепная вещь, которая — он был убежден — вызывала зависть у всех присутствующих мужчин. Никто из торговцев не умел производить черную краску, которая бы быстро приставала к одежде. Существовало две проблемы. Во-первых, если на одежду попадал дождь, краска смывалась, оставаясь на коже в течение нескольких дней. Во-вторых, краска была такой сильной и едкой, что не смывалась, пока одежду несколько раз не постираешь, и линяла до тусклого и серого цвета.

Ктхосис несколько лет совершенствовал процесс окрашивания. Из коры дубов, растущих в землях рядом с Мрачным морем, производили прекрасную краску, но на добычу этой краски требовалась большая часть его средств. Там было такое сильное и опасное течение, что было почти невозможно доплыть вверх по Геллеспонту, до Мрачного моря. Все товары нужно было перевозить по земле.

Теперь евнух находился в компании шестидесяти самых влиятельных людей Дардании, и никто из них не упомянул о его тунике. Он подумал, что, может, он, как египтянин, не смог понять, что народы Северного моря не любят черный цвет. «Хорошо, — подумал Ктхосис, — придет весна, и я отправлю корабль с одеждой в Мемфис и Луксор. Египтяне хорошо заплатят золотом за такую красоту». Но его раздражало, что никто не восхищался им.

Раздавшиеся крики прервали его размышления. Фригийский торговец скотом — имя которого Ктхосис никогда не мог вспомнить — кричал на хеттского купца и махал своим большим кулаком перед его лицом. Вскоре здесь начнется потасовка, и все собрание превратится в непристойную ссору. Думая об этом, Ктхосис отошел к стене слева и встал под грозной статуей воина в шлеме и с копьем. Египтянин не был воином и не хотел участвовать в неприятной ссоре — особенно, в новом платье.

Если бы эта встреча не была прекрасной возможностью показать эту одежду, он бы не пришел сюда.

Этих людей было легко понять. В лучшие времена они занимались своими делами, улыбаясь соседям. Но если появится страх или неуверенность, и улыбки исчезнут. Начнется вражда. Если буря унесет урожай, поднимется крик: «Кто виноват?» Очевидно, что не капризы природы. Нет, это было злое проклятие, посланное завистливым соседом или, возможно, эринией. Если урожай погибнет у всех, тогда это вина царя, который каким-то образом разгневал богов. В Египте было то же самое: страх заставлял глупцов собираться в толпы, это вело к мятежам и ненужным смертям.

Много лет назад, когда Ктхосис был маленьким мальчиком, он увидел, как молния ударила в дерево, вокруг которого мирно пасся скот. Животные сбились в кучу и в панике обратились в бегство, половина из них сбросились со скалы. «Люди и животные. Не слишком большая разница», — подумал евнух. Покалеченному ребенку трудно жилось в Египте.

По крайней мере, во дворце люди наслаждались любовью к поэзии и рисованию, по вечерам обсуждали красоту закатов. На дворцовых стенах были изображены корабли, плывущие по могучим рекам, или фараоны, получающие дань от вассальных царей. «О, не обманывай себя, глупец», — упрекнул он себя. Люди там были такими же. Здесь в Дардании десятилетнему мальчику не зажимали яички, чтобы он мог свободно гулять среди придворных женщин, приносить им кубки с вином, плащи и украшения. Боль была ужасной, но это ничто в сравнении с сознанием того, что его продал отец.

Ктхосис вздохнул. Предательство отца все еще ранит, даже спустя пятнадцать лет. Пыль со статуи упала ему на плечо. Он лениво смахнул ее. Когда он это делал, обрубок мизинца угодил в пропущенный стежок на одежде. Он задрожал, вспомнив тот день три года назад, когда потерял его. Ктхосис бежал забрать игрушки, которые царевна оставила в саду. Когда он завернул за угол, то столкнулся с царевичем Рамзесом и нечаянно толкнул его. Рамзес отреагировал с обычной жестокостью — отбросил мальчика к колонне. Ктхосис приготовился к побоям, но Рамзес вытащил свой меч из ножен и набросился на него. Лезвие меча ударило по пальцам. Ктхосис стоял, глядя на отрезанный палец. Затем он понял, что это еще не конец. Рамзес подошел и приставил меч к его груди, приготовившись к смертельному удару.

Он был на волосок от смерти, когда сильная рука схватила Рамзеса за плащ и оттащила назад. «Иди, евнух», — сказал царевич Ахмос. Ктхосису не нужно было повторять, он побежал назад в покои женщин, где вокруг него засуетились служанки и позвали за дворцовым лекарем. Когда он сел, из обрубка на кисти закапала кровь, ему стало плохо, он задрожал и зарыдал. Когда он рассказал женщинам, что произошло, они внезапно замолчали и стали бросать беспокойные взгляды на двери. Он отлично понимал, что Рамзес пошлет за ним и закончит то, что начал. Ктхосис ударил царевича.

Не имеет значения, что это было случайно. Наказание будет таким же.

Лекарь сказал ему, что другой раненый палец сломан и нужно наложить шину. Тогда женщины внезапно испугались. Ктхосис почувствовал, как к глазам снова подступили слезы. Смерть снова нависла над ним. Но в комнату вошел не ужасный Рамзес, а могучий царевич Ахмос. Великан тихо поговорил с нубийцем, затем повернулся к Ктхосису, который опустил голову. Ни один раб не мог смотреть в глаза царевича.

— Ты освобождаешься от своей службы, евнух, — сказал царевич глухим голосом.

Случайно Ктхосис поднял глаза.

— Освобождаюсь, господин? — Ахмос не был красивым мужчиной. У него было непропорциональное лицо с выступающим широким подбородком, на котором был шрам. Но темные глаза царевича были красивыми.

— Тебе лучше уйти сегодня, — тихо сказал царевич. — Я бы посоветовал тебе уехать куда-нибудь подальше. — Он положил в здоровую руку Ктхосиса кошелек. — Там золото и несколько безделушек, кольца и тому подобное. Мне сказали, что они имеют какую-то цену. — Затем он ушел.

В кошельке было четырнадцать маленьких золотых слитков и несколько колец с драгоценными камнями. Там также был довольно крупный изумруд. С этим состоянием Ктхосис приехал в Дарданию.

В большом тронном зале снова поднялся крик, который вернул Ктхосиса к действительности. Он оглядел толпу. Здесь были представитель многих народов. Египтянин увидел хеттов в их смешных шерстяных шароварах, высоких и рыжеволосых фригийцев, самофракианцев, микенцев и лидианцев. На всех присутствующих была национальная одежда. Три вавилонянина стояли в дальнем конце тронного зала, их бороды были завиты горячим железом. Разве не глупость заниматься этим при такой влажности? Еще в зале евнух заметид троянцев — торговцев лошадьми и создателей колесниц — которые навлекли гнев Приама и обосновались в Дардании. Они тоже стояли в стороне, презрительно глядя на шумную толпу. «Ты — несчастный сын уродливой свиньи!» — закричал кто-то. — «Странное оскорбление», — подумал Ктхосис. Разве будет комплиментом, если тебя назовут сыном прекрасной свиньи? Двое мужчин налетели друг на друга. Обменялись ударами и упали, борясь, на полу. Ктхосис хотел, было, уйти. Никто не заметит отсутствие одного купца среди такого числа сердитых людей. Но он не ушел — возобладал интерес увидеть нового царя. Ктхосис много слышал о Геликаоне как о торговце и почти ничего как о воине. Все знали о том, как его характер проявился в истории с отказом от трона ради ребенка, сводного брата — Диомеда. Такой поступок не говорил об его амбициях и безжалостности, скорее, наоборот. А безжалостность — то, что сейчас требовалось, Геликаон должен взойти на трон в полном вооружении и с огненным мечом, чтобы усмирить эту толпу.

Дерущихся мужчин растащили в стороны, но они все еще оскорбляли друг друга. Открылась огромная дверь, и в тронный зал строем вошли воины. Одетые в бронзовые доспехи и шлемы, с длинными копьями и глухими щитами, они выстроились в два ряда и молчаливо стали вдоль стен. Толпа замолчала и посмотрела на дверь, и Ктхосис увидел стройного юношу с длинными темными волосами, стянутыми простой кожаной лентой. На нем была туника невзрачного светло-зеленого цвета с голубым оттенком. Возможно, ягоды бирючины, — подумал Ктхосис, — при кипячении добавили мало соли».

Юноша поднялся на помост в дальнем конце тронного зала и остановился рядом с длинным столом, затем повернулся и осмотрел толпу. Мужчины все еще разговаривали друг с другом, обмениваясь репликами. Юноша поднял руку. Тотчас все воины начали стучать своими копьями о бронзовые щиты. Грохот поднялся невероятный.

В зале воцарилось молчание. Юноша заговорил:

— Благодарю вас всех, что пришли. Я — царь Геликаон.

— Надеюсь, мы не зря потратили наше время, — закричал кто-то сзади.

— Давайте проясним кое-что, — продолжил Геликаон, в его голосе не было злости. — Не перебивайте меня, когда я говорю. Человек, который прервет меня, пожалеет об этом. Я позову каждого из вас, чтобы он высказал свои мысли, и его тоже не будут перебивать. Таким способом мы придем к согласию и единству.

— Кто сказал, что нам нужно единство? — закричал тот же человек.

Геликаон поднял руку. Двое воинов вышли из строя, схватили говорящего — рыжеволосого фригийца — и вывели его из тронного зала.

— У вас всех, — продолжил Геликаон, — есть обиды. Есть вражда, ненависть, беспорядки. Мы здесь, чтобы положить им конец. Мы этого достигнем, обсуждая наши проблемы и нужды, и решим их. Почти все вы приехали из дальних стран. Но когда вы умрете, ваши тела похоронят в земле Дардании, и они станут ее частью. Ваши души будут в детях, и они будут жить в этой стране. Они будут дарданцами. Не фригийцами, мэонийцами, троянцами, лидианцами, а дарданцами.

Геликаон замолчал, стражник с маленьким мешком прошел через толпу. Он подошел к помосту и остановился. Геликаон дал ему знак подойти. Стражник поднялся на помост, открыл мешок и вытащил отрезанную голову. Ктхосис заморгал, увидев это. Воин положил голову на стол, мертвые глаза убитого смотрели на толпу. Кровь медленно сочилась из отрезанной шеи и капала на каменный пол. Это была голова рыжеволосого человека, которого несколько минут назад вытащили из тронного зала.

— Вот что я намерен сделать, — сказал Геликаон спокойным и приятным голосом, — вызвать каждого из вас вперед, чтобы он высказал свое мнение. Я буду это делать не по степени значимости, не считайте себя униженным, если вас вызовут позже. Есть какие-нибудь вопросы?

Пораженные люди стояли в молчании, глядя на голову на столе.

— Хорошо, — кивнул Геликаон. — Давайте начнем. Сначала буду говорить я. Каждый человек здесь живет или умирает с моего согласия. Каждый человек, который живет на моей земле, подчиняется моим законам. Соблюдайте эти законы, и вы будете процветать. Вас защитят мои люди, и ваше богатство возрастет. Вы сможете прийти ко мне или моим полководцами попросить помощи. Если вы нарушите мои законы, то вам придется за это ответить. Что это за законы? Они просты. Вы будете платить мне налог с вашей прибыли, часть от вашего урожая или скота. Вы не будете выступать против меня или против другого человека, находящегося под моей защитой. А это все люди, которые подчиняются моим законам. Больше не будет кровавых распрей. Все споры будут разрешаться передо мной или с моего согласия. Вы найдете здесь правосудие, которое ищете. Мое решение будет окончательным. Если человек совершит убийство, его приговорят к смерти, а семью продадут в рабство. Его земли, товары и скот перейдет ко мне.

Ктхосис слушал этого юношу. Больше никто в зале не произнес ни звука. Геликаон как будто забыл о мертвеце, он даже не смотрел на отрезанную голову. Контраст между его взвешенной речью и страшным зрелищем был пугающий. Когда, наконец, юный царь закончил свою речь, то послал за писцом. В зал вошел нервный сутулый человек средних лет, он нес плетеную корзину, наполненную мягкими глиняными дощечками. Один из воинов придвинул ему стул, и писец сел в конце стола как можно дальше от отрубленной голове.

— Этот человек, — сказал царь, — будет записывать ваши жалобы, я позже рассмотрю их и сообщу свое решение. — Он указал на высокого бородатого фригийца. — Тогда начнем наш разговор. Сначала назови свое имя, затем говори о своих нуждах.

Мужчина прокашлялся и сказал:

— Если я буду говорить, господин, а тебе не понравится то, что ты услышишь, моя голова тоже будет украшать твой стол, как голова моего бедного брата?

— Ты можешь говорить свободно. Не будет никаких обвинений. Начни со своего имени.

— Я — Фолус из Фригии, выращиваю лошадей на продажу в Трою. В дне пути от этой крепости есть поселения, в котором живут мои люди. У нас есть права на воду, дарованные царицей Халисией. Несколько месяцев назад торговец скотом привел свои стада на наши земли. Когда мой брат высказал ему свое возмущение, его побили дубинками. Скот замутил воду и разрушил берега реки. Как я могу выращивать лошадей без воды?

И так далее. Ктхосис стоял неподвижно, когда мужчины один за другим рассказывали о своих нуждах, страхах и причинах разладов с соседями. Царь слушал их несколько часов, затем объявил перерыв, назначив аудиенцию на завтра. Затем он пригласил собравшихся гостей на пир, который состоится во внутреннем дворе, и с этими словами спустился с помоста и направился к дверям. Геликаон остановился, поравнявшись с Ктхосисом.

— Прекрасная одежда, мой друг, — сказал он. — Я никогда не видел подобного. — Юный царь сделал шаг и принюхался. — Не пахнет краской. Ее уже стирали?

— Да, господин. Три раза.

— Невероятно. Где ты его приобрел?

— Я сам ее сшил и покрасил, господин.

— Еще лучше. Мы найдем время поговорить. Одежда черного цвета будет стоить очень дорого по всему Зеленому морю. — Он улыбнулся Ктхосису и ушел.

Воины вышли за ним шеренгой, и двери закрылись. Секунду никто ничего не говорил. Затем фригиец, выращивающий лошадей, подошел к помосту, встал на колени и положил руки на отрезанную голову.

— Ты так и не научился слушать, маленький брат, — сказал он. — Но ты все равно был хорошим человеком. Я буду по тебе скучать.

Он взял мешок, затем остановился в нерешительности. К нему подошел Ктхосис.

— Не думаю, что царь будет возражать, если ты заберешь голову брата, — сказал он.

— Ты так думаешь?

— Уверен в этом.

— Он заплатил большую цену за несколько не вовремя сказанных слов, — вздохнул. мужчина.

— Так и есть.

Ктхосис вышел из зала и направился во внутренний двор. Многие из лидеров собрались вместе и тихо разговаривали. Ктхосис прошел мимо них на открытую площадку у горной тропы, ведущей к воротам крепости. Слуги, выстроившись в ряд, вносили в ворота корзины с едой, приготовленной для праздника. Евнух лениво наблюдал за ними, но внезапно у египтянина проснулся интерес. В ворота вошел великан с овцой на плечах. Ктхосис быстро подошел к нему, полагая, что он обознался. Когда египтянин подошел ближе, его сердце забилось быстрее. Теперь у этого человека выросла борода, но не узнать эти прекрасные глаза было невозможно. Это был царевич Ахмос.

Что в этом удивительного? Второй сын в роду Великого фараона стал слугой в крепости Дардании. Великан увидел его и улыбнулся.

— Похоже, ты хорошо о себе позаботился, евнух, — сказал он. При этих словах Ктхосис опустил голову и поклонился.

— В этом нет необходимости, — сказал Ахмос. — Как ты видишь, я больше не внук фараона. За мою голову, как и за твою, назначена цена.

— Сожалею, господин. Вы были добры ко мне.

— Не нужно сожалеть. Я доволен. Ты здесь служишь?

— Нет, господин. Я купец. Я делаю и продаю одежду. Для меня будет честью сшить для вас тунику.

— Ты можешь прекратить называть меня господином — Ктхосис, не правда ли?

— Да, господин. О… простите.

Ахмос засмеялся.

— Меня здесь знают как Гершома.

— Как странно, — сказал Ктхосис. — Давным-давно я слышал это слово. Так мои люди называют иностранцев.

— Вот почему я его выбрал. Ты принадлежал к одному из удаленных народов?

— Да… когда-то. До того как отец продал меня во дворец.

— Любопытный народ, — заметил Гершом. — Но я не могу стоять здесь и разговаривать с тобой, мне нужно вернуться к работе — Он похлопал Ктхосиса по плечу. — Рамзес был в ярости, когда узнал, что я освободил тебя. Это стоило мне две сотни талантов серебра и лучшего боевого скакуна.

— Я буду всегда вам благодарен, господин. Если вам что-нибудь понадобится…

— Не давай обещаний, мой друг. Те, кто будет мне помогать, жестоко за это заплатят.

— В любом случае. Если вам что-нибудь понадобится, вам нужно только попросить. Все, что у меня есть, к вашим услугам.

Геликаон покинул собрание и прошел по дворцу. Старый полководец Павзаний попытался остановить его, но он покачал головой и отмахнулся от него. Поднявшись по старым ступенькам на укрепления, Геликаон посмотрел на небо и глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Его сердце начало биться ровнее. Заметив, что за ним наблюдает часовой, Счастливчик вошел внутрь и вернулся в свою старые покои и детскую комнату. На полу лежала пыль, на балконной двери висела паутина. Смахнув ее, он вышел на балкон. Там все еще стоял старый расшатанный стул, потрескавшийся и выцветший на солнце. Присев, Геликаон провел пальцами по изображенной на задней спинке стула лошади.

Это был трон, на котором он сидел в детстве, когда воображал себя царем мира. В его мире все люди были счастливы, и не было войн. В те дни он никогда не мечтал о сражениях и славе. Отойдя от стула, Геликаон лег на холодный камень, положив голову на низкие перила балкона. Закрыв глаза, он снова увидела отрубленную голову на столе. Она соединилась с головой Зидантоса. Счастливчик почти слышал Вола: «Ты считаешь, этот человек из зала заслужил такую смерть, чтобы ты мог настоять на своем? Разве ты не мог убедить их словами, силой разума? Рядом с тобой всегда смерть?» Геликаон посмотрел на стул, представив мальчика, который там сидел. «Порой, — сказал он ему, — такие поступки необходимы. Я однажды видел, как Одиссей разрезал грудь моряка, чтобы вытащить наконечник стрелы, который в ней застрял. Порой нужно совершать зло, чтобы освободиться». «Не обманывай себя, — сказал ему голос Вола. Не оправдывай свои плохие поступки, пытаясь найти в них что-то хорошее. Да, теперь эти люди пойдут за тобой. Да, в царстве прекратятся беспорядки. Да, ты — царь. Твой отец гордился бы тобой!»

Геликаон разозлился еще сильней. «Это не Вол разговаривает с тобой, — сказал он себе. Это твоя собственная слабость. Этого человека предупредили, но он не послушался. Приговорив его к смерти, он достиг большего за одну леденящую душу минуту, чем с помощью целого потока слов. И это правда!» «Правда — это шлюха в разных одеждах, — отозвался голос Одиссея у него в голове. Мне кажется, она оправдает любой поступок мужчины, не имеет значения, насколько он будет ужасен».

Вдали послышался раскат грома, задул холодный ветер. Геликаон встал, бросил последний взгляд на дом своего детства и спустился в нижние комнаты, где заботились о раненных моряках. Он остановился и поговорил с каждым из них, затем пошел дальше в поисках Атталуса. Счастливчик нашел его в боковом саду с перевязанными ранами на груди и в боку. Сидя в одиночестве в тени цветущего дерева, Атталус строгал кусок дерева. Геликаон подошел к нему.

— Хирург говорит, что тебе повезло, мой друг. Нож прошел всего в миллиметре от твоего сердца.

Атталус кивнул.

— Счастливый день для тебя, — сказал он.

— Всегда хорошо, когда настоящие друзья рядом. Мне было странно видеть тебя там. Ониакус говорит, что ты решил покинуть команду.

— Меня это тоже удивило, — заметил Атталус. Геликаон сел рядом с ним. Мужчина продолжал строгать.

— Если ты захочешь уехать в Трою, когда поправишься, я прикажу дать тебе хорошую лошадь и кошелек с золотом. Но буду рад, если ты решишь остаться в Дардании на зиму.

Атталус отложил свой нож, согнув плечи.

— Ты ничего мне не должен.

— Я обязан любому человеку, который решил сражаться рядом со мной — в особенности, если он больше не член моего экипажа.

— Я просто вмешался, и все. У меня были свои причины быть там, — Атталус сидел молча какое-то время. Затем он посмотрел на Геликаона. — Ты знаешь, это еще не конец.

— Да, я знаю это. Чтобы убить меня, наняли Карпофоруса. Говорят, он — лучший убийца в Зеленом море. Именно он убил моего отца. Здесь в этой самой крепости.

— Ониакус рассказал мне, что никто не знает, кто убил Анхиса.

Геликаон сел напротив Атталуса.

— Я сам недавно узнал. — Он оглядел сад. — Это удивительное, спокойное место. Я обычно играл здесь ребенком.

Атталус не ответил и вернулся к своему занятию.

— Отдыхай и восстанавливай силы, Атталус. Если тебе что-нибудь понадобится, попроси, и ты это получишь. — Геликаон встал, собираясь уходить.

— Я не хороший человек, — внезапно сказал Атталус, покраснев. — Все обращаются со мной как с хорошим. Мне это не нравится!

Это вспышка удивила Геликаона. Атталус всегда казался ему спокойным человеком, который умеет держать себя в руках. Вернувшись на место, он посмотрел в глаза моряка. Теперь он весь напрягся, глаза зло блестели.

— Все мы не без греха, — мягко сказал Геликаон. — Сегодня я убил человека просто, чтобы настоять на своем. Он тоже мог быть хорошим человеком. Мы все с червоточиной, Атталус. Мы все несем груз своих поступков. Думаю, нам придется ответить за них. Все, что я знаю о тебе — ты показал себя как верного моряка и храброго товарища. Я также знаю, что тебя нанял Зидантос. Вол прекрасно разбирался в людях. Твое прошлое здесь не имеет значения. Только дела настоящего и будущего.

— Прошлое, настоящее и будущее — все то же, — сказал Атталус, опустив плечи. — Все то же. Мы — те, кто мы есть. Ничего не меняется.

— Я не знаю, что является правдой на самом деле. Моя жизнь изменялась три раза. Первый раз, когда я был маленьким ребенком, и умерла моя мать. Второй, когда приехал Одиссей и забрал меня на «Пенелопу». И тогда, когда убили моего отца. Это все еще преследует меня. Я покинул это место испуганным мальчиком. Мой отец сказал, что презирает меня. Я вернулся мужчиной, надеясь, что он будет мной гордиться. — Геликаон замолчал, удивившись тому, что делится своими мыслями почти с незнакомцем. Он увидел, что Атталус смотрит на него. — Я обычно так не откровенничаю, — сказал он, внезапно смутившись.

— Человек, который говорит своему ребенку, что презирает его, — сказал Атталус дрожащим голосом, — не заслуживает даже крысиной мочи. Почему тебя волнует, стал бы он гордиться тобой или нет? — Спрятав свой кинжал, он отбросил деревяшку и встал. — Я устал. Мне нужно отдохнуть.

Геликаон остался там, где сидел, когда худощавый моряк вернулся в крепость.

«Не достоин крысиной мочи…» — эти простые слова все еще ранили его, несмотря на прошедшие годы. Внезапно груз сожалений стал легче. Анхис никогда не был ему отцом и не заботился о нем. Отец был холодным и хитрым человеком, много лет мучил потерянного и одинокого ребенка. Атталус был прав. И темная тень Анхиса исчезла из его головы, как туман при свете солнца.

XXVI Прыжок Афродиты

Эти осень и зима были худшими за всю историю Дардании. Жестокие бури обрушились на побережье. Реки вышли из берегов, снеся мосты. Несколько деревень, расположенных в низине, смыло во время наводнения. В этом хаосе появились банды и отряды наемников, которые нападали на мирное население. Геликаон объезжал земли Дардании с войсками, охотясь за этими бандами. Три битвы, состоявшиеся до наступления зимы, окончились его победой, исход двух был не ясен, потому что наемники сбежали в горы. Геликаон разгромил армию из наемников из семисот человек. Он казнил главарей, около сотни выживших продал в рабство.

Хороших новостей из Трои тоже не было. Гектор до сих пор считался пропавшим, хотя небольшая война между Хеттской империей и Египтом закончилась. Последний раз троянского царевича видели, когда он встретился с превосходящим его отрядом египтян, а пути для отступления у него не было. Геликаон не верил, что Гектор погиб. Этот человек был полон жизни. Если бы на него упала гора, он вырыл бы себе путь из-под нее. Если бы его поглотило море, он выплыл бы верхом на дельфине.

Гектор был непобедим. Чем больше проходило времени, тем больше Счастливчика терзало беспокойство. Что если невероятное стало правдой? Приама ненавидели большинство его сыновей и многие соратники. Если Гектор погиб, начнется гражданская война. Все союзники откажутся помогать троянскому царю. Война неизбежно перекинется на близлежащие страны восточного побережья, поскольку воющие сыновья Приама заключат новые союзы. Торговля пострадает, поток денег иссякнет. Доходы купцов, земледельцев, торговцев скотом резко снизятся. Потеряв спрос на свои товары, они отпустят своих рабочих. Многим людям будет не на что покупать еду. Это вызовет беспокойства и приведет к возникновению разных банд. Агамемнон и микенцы будут в восторге. Агамемнону будет осуществить его планы, если армии восточного побережья столкнутся друг с другом в кровопролитной битве.

Когда холодные ветры задули с севера, Геликаон вернулся в крепость Дардании. Царица Халисия оправилась от полученных ран, но редко появлялась на обществе. Геликаон попытался привлечь ее к управлению государством, но она отказалась. «Все знают, что со мной сделали, — сказала Халисия. — Я вижу это по их глазам».

— Люди любят тебя, Халисия. Как это и должно быть. Ты — заботливая царица. Злые люди не могут этого изменить.

— Все меняется, — возразила она. — Солнце больше не светит для меня.

Тогда он оставил Халисию, потому что не знал слов, чтобы преодолеть стены ее печали. Этим вечером к нему пришел Павзаний сообщить, что из Трои прибыл микенский посол.

— Хотите, чтобы я отослал его прочь? — Старый полководец заметно нервничал.

— Почему?

— Возможно, он узнал о нападении на Питрос.

— Уверен, что он знает.

— Вы не боитесь войны с Микенами?

— Отправь его ко мне, Павзаний, сам тоже останься, но ничего не говори.

Послом оказался худой рыжеволосый человек, который назвался Эрекосом. Он вошел в мегарон и не поклонился царю.

— Приветствую тебя, царь Геликаон. Надеюсь, найти тебя во здравии.

— Как и я вас, Эрекос. Чем мы можем помочь вам?

— Мы получили тревожный новости, царь, с острова Питрос. Там недавно причалил корабль и нашел сотни трупов. Все дома были пусты и разграблены, большинство детей и женщин исчезли.

— Считайте это моим подарком царю Агамемнону.

— Вашим подарком? Остров Питрос принадлежит Микенам.

— Он и остается их собственностью, — сказал Геликаон. — Этот остров был также убежищем пиратов, оттуда их судна нападали на торговые корабли и грабили прибрежные поселения. Вы знаете, что пираты напали на мою собственную крепость и убили моего брата. — Геликаон замолчал и посмотрел на посла. Эрекос отвел глаза.

— Да, новости об этой… жестокости… достигли нас. Ужасно. Но у вас нет права высаживать войска на микенский остров, не спросив сначала разрешения у царя Агамемнона.

— Нет, Эрекос. Мой отец, Анхис, заключил договор с царем Атреем. Оба народа обязаны оказывать друг другу помощь против пиратов и грабителей. Чем еще я мог помочь сыну Атрея, как не выгнать пиратов с микенского острова, сделать Зеленое море безопасней для торговых судов?

Эрекос, побледнев, стоял молча.

— Ты хочешь, государь, чтобы я сообщил моему царю, что вы напали на микенский остров в качестве подарка ему?

— А что это могло быть еще, кроме подарка? — поинтересовался Счастливчик. — Две сотни мертвых пиратов, и остров вернулся под власть Микен. И вы можете уверить своего царя, что весной мой флот продолжит охотиться на пиратов и убивать их, где бы мы с ними не встретились.

— Ты не будешь больше нападать на микенские земли, царь Геликаон.

— Микенские земли? — спросил Геликаон, изобразив удивление. — Во имя богов, пираты захватили какую-нибудь еще микенскую территорию? Это печальные известия.

— Никаких земель больше не захватили, — резко ответил Эрекос. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — Я хочу сказать, царь Геликаон, что микенцы справятся с любыми пиратами, которые могут попытаться укрыться на их землях.

— О, понимаю, — кивнул Геликаон. — Это вопрос гордости. Я понимаю это и не хочу смущать царя Агамемнона. Он так много страдал. Это, должно быть, беспокоит его.

— Беспокоит? Я не понимаю.

— Двое из его соратников оказались негодяями. Сначала Электрион, который, насколько мне известно, был ближе остальных царю. Затем Коланос становится пиратом. О — я почти забыл — еще Аргуриос, которого объявили предателем. А теперь выясняется, что пираты оккупировали микенский остров… — царь покачал головой, изображая сочувствие. — Не знаю, что за несчастья еще падут на его голову. Но вы можете уверить царя в моей дружбе. Останешься и пообедаешь с нами, Эрекос?

— Нет, царь Геликаон, но я благодарю вас за предложение. Я должен вернуться в Трою. Там меня ждут дела, которые требуют внимания.

После того как Эрекос вышел, Павзаний широко улыбнулся.

— Я получил удовольствие, государь. Жаль, что я не мог смеяться вслух.

— Агамемнон не будет смеяться, когда услышит об этом.

— Вы думаете, он объявит нам войну?

— Сомневаюсь в этом. Как он может объявить войну другу, который помог ему?

— Но это были его пираты.

— Конечно. Мы знаем это, он знает это, но другие цари в Зеленом море не знают. Если он объявит войну Дардании за нападение на пиратов, то тем самым признает, что сам стоит за этими нападениями.

— Надеюсь, что вы правы, господин.

В середине зимы ночью прибыл посланник из Трои. Насик был молодым фригийским писцом, нанятым одним из торговых союзников Геликаона. Он привез свитки, новости о предстоящем торговом сезоне и расчеты за предыдущий. Кроме этого, Насик был ужасным сплетником. Геликаону нравились его зимние визиты.

— Что нового, Насик, друг мой? — спросил он, когда они приступили к обеду в царских покоях.

Худой фригиец взял маленький кусочек кушанья с серебряной тарелки — фаршированного ягненка, завернутого в лист винограда. Он понюхал его, затем попробовал кусочек.

— О, мой друг, мне много, что есть рассказать. О чем бы ты хотел послушать сначала?

— Что с Гектором?

Никаких известий. Многие воины из троянской конницы вернулись в город. Остальные остались возле Кадеша с хеттскими воинами и занимаются его поисками. Похоже, нас ждут плохие новости. Последний раз Гектора видели, как его и еще пятьдесят человек окружили силами, превосходящими их в числе, а затем наступила ночь.

— Какие настроения в городе?

— Тревожные. Двое сыновей Приама — Исос и Паммон — сбежали из города. Я так понимаю, их собирались арестовать.

— Я знаю их обоих. Им не хватит ума, чтобы организовать восстание или кого-то вдохновить на мятеж.

— Согласен. Они служат кому-то еще. Толстого Антифона лишили должности и приказали не покидать дворец. Его видели на тайной встрече с микенским послом, Эрекосом.

— Я встречался с ним, — сказал Геликаон. — Холодный и неприятный человек. Но мне странно слышать, что Антифон — предатель. Его больше интересует еда, чем власть. Полит — это более вероятно. Он не воин, но у него острый ум.

— Говорят, что Приаму нравится объезжать его жену. Ходят слухи, что у двоих сыновей Полита удивительное сходство с дедом. Их дед одновременно является и их отцом.

Геликаон усмехнулся и покачал головой.

— Ты, действительно, ужасный сплетник, Насик. Мне стыдно, но мне нравится слушать тебя. — Его улыбка исчезла. — Но более вероятно, что заговорщиками являются Полит и Агатон.

— Агатон всегда был верен царю, как и Гектор, — заметил Насик.

— В основном из-за Гектора. Они — большие друзья. Но Приаму не нравится Агатон. И никогда не нравился. Он сравнивает его с Гектором. Я помню, как царь однажды сказал публично, что Агатон и Гектор — две одинаковые статуи, но одна сделана из золота, а другая из меди. — Геликаон выругался. — Приам — неприятный человек и всегда находит подходящие слова, чтобы ранить больнее.

— Есть кто-нибудь, занимающий такое высокое положение, как Приам, который не оскорбляет людей?

— Может, и нет. Давай поговорим о другом. Что с Андромахой?

— О, удивительные истории! — Насик засомневался. — Вы — друзья с госпожой?

— Какое это имеет значение?

— Я не уверен. О ней говорят в Трое… по многим причинам. Некоторые — хорошо, другие — плохо.

— Я не хочу слушать порочащие ее истории, — резко сказал Счастливчик. Из открытого балкона подул ветер, огонь в лампе замерцал. Он встал и закрыл двери, затем погасил лампу. Насик посидел молча еще несколько минут. Затем он сдержанно улыбнулся.

— Тогда большая разница.

— Начинай свою историю, — велел Геликаон, расслабившись.

Очень хорошо. Ты слышал, как она спасла царю жизнь?

Юноша удивился, а затем усмехнулся.

— Это прекрасный и остроумный финал, которым обычно заканчиваются истории Одиссея?

— Нет, это правда, — возразил Насик. Геликаон выслушал историю фригийца о соревновании в стрельбе из лука, как Андромаха застрелила убийцу. — Предатель подбежал к царю и приготовился его убить, когда стрела пронзила его сердце. Царь похвалил ее перед толпой, сказав, что она — подходящая невеста для его Гектора.

— Во имя богов, — прошептал Геликаон, — такую женщину нужно ценить как сокровище.

— Очевидно, царевич Агатон согласен с тобой. Рассказывают, что он просил у Приама руки Андромахи, в случае если Гектор не вернется.

— Она приняла предложение Агатона? — с расстановкой спросил Счастливчик.

— Не знаю, приняла или нет, — ответил фригиец. — Конечно, с ее стороны будет глупо, если она откажется. Он молод, богат и… при удачных обстоятельствах… однажды может стать царем.

— Что еще ты можешь рассказать об Андромахе?

Насик засмеялся.

— Она плавала с голым мужчиной перед царскими сыновьями.

— Это сплетни или правда? — спросил Геликаон, сдержав свой гнев.

— Правда, мой господин. Мой друг был на берегу в это время. Дочь царя, Лаодика, пригласила раненного микенского воина на пляж. Он очень худой — только кожа и кости. С трудом мог дышать. Андромаха плавала с ним в море.

— Аргуриос, — подсказал Геликаон.

— Да, это был он. Говорят, он знаменит.

— Продолжай.

— Когда они вышли из воды, царевич Деифоб возмутился ее поведением, и микенец бросил ему вызов. Это, наверное, было интересное зрелище. Шатающийся скелет требует меч, но он испугал Деифоба. Агатон пришел ему на помощь и разрешил ситуацию. О ком еще ты бы хотел послушать?

— Что ты имел виду, говоря — «порочащие истории»?

Насик наклонился ближе.

— Ты просишь меня вступить на опасную территорию, Счастливчик. Ты уже ясно высказался, что госпожа — твой друг, и ты не хочешь слышать о ней ничего плохого. Так что ты хочешь знать?

Геликаон сидел молча какое-то время.

— Расскажи мне все, — попросил он, наконец.

— Когда я приехал, то слышал, как дворцовые слуги говорят о человеке, который обидел тебя на недавней встрече. Говорят, его голову выставили на обозрение. Я очень люблю свою голову.

— Твоя голова в безопасности, Насик. Ты слишком хороший сплетник, чтобы тебя убивать. Мои зимние вечера были бы намного скучнее без тебя.

— Очень хорошо, но помни, что это ты попросил. Креуса заявила, что видела, как Андромаха голой резвилась со служанкой. Это сообщили царю, который высек служанку и выгнал из дворца. Андромаха была в ярости и публично заговорила с Креусой. Та дала ей пощечину, а Андромаха ударила ее в челюсть. Свидетели говорят, это был прекрасный удар. Апперкот. Креуса упала без чувств, пришлось отнести ее в постель. Все ожидали, что Андромаху отошлют обратно к отцу. Приам решил проигнорировать этот случай. Возможно, потому, что он обязан ей своей жизнью. Теперь во дворце ходят слухи об Андромахе и царе.

— Я слышал достаточно, — твердо сказал Геликаон. — Как царица Гекуба?

— Она продолжает цепляться за жизнь, даже принимает гостей. Юная дочь царя Спарты остается во дворце. Очевидно, она здесь, чтобы найти подходящего мужа. Считают, что отец отослал ее прочь в безопасное место. Микенские армии сосредотачиваются на границах Спарты. Похоже, весной будет война. А маленькая армии Спарты не может выстоять против сил Агамемнона.

Раздался тихий стук в дверь. Вошел старый полководец Павзаний.

— Простите, что побеспокоил вас, господин, — сказал он. — Мне нужно поговорить с вами… лично.

Насик встал.

— Дела государства всегда превыше всего, — сказал он, улыбнувшись Павзанию. Фригиец вышел из комнаты.

— Что случилось? — спросил Геликаон.

— Царица покинула свою комнату. Ее служанка говорит, что видела ее идущей к Прыжку Афродиты. — Старый полководец побледнел. — Простите, мой царь. Это было грубо с моей стороны.

— Я найду ее, — пообещал Геликаон.

В сумраке поднимаясь по высокой горной тропе, Халисия с трудом могла отличить туман, поднимающийся из-за скал под ее босыми ногами, от мрака, окутывающего ее разум. Люди рассказывали о разбитых сердцах, но они ошибались. Разбиваются не только сердца, а все. Навсегда. Наступает хаос. Незаживающая рана, острая и рваная, как бронзовые когти, вгрызающиеся в сердце. Сознание стало ее жестоким врагом, надолго заставляющим забыть о реальности. Иногда она забывала, что Дио убили. Она смотрела на залитое солнечными лучами небо, улыбалась и гадала, где он. Затем возвращалась боль, и бронзовые когти сильнее сжимали раненое сердце царицы.

На рассвете дул холодный ветер, который предвещал дождь. Прошло много времени, с тех пор как она поднималась по этой тропе. Это место называли Прыжок Афродиты, шепчась за спиной старого царя. Его первая жена сбросилась со скалы на камни. Халисия слышала эту историю много раз. Подойдя к краю скалы, она посмотрела вниз — над морем стоял густой туман, она задумалась, каково это — пройти через него, упасть вниз и покончить с жизнью.

Женщину охватили воспоминания прошлого. Она вспомнила светлые дни своего детства в Зелии, когда она со своими братьями перегоняла табуны лошадей с пастбищ у темной реки Эсипос к городам побережья. Много дней ее ноги не касались земли. Халисия путешествовала на смирной кобыле завернутая в теплое одеяло, прислушиваясь к звукам ночной равнины…

Дио уже был бесстрашным наездником, и она собиралась взять его в ночное путешествие, разбить лагерь под холодными звездами…

Небо светлело, но мрак в ее сознании сгущался. Халисия зашаталась и упала на колени, силы покидали нее, словно вода, вытекающая из чаши. Ей показалось, что она слышит какой-то звук, шаги бегущего человека позади себя, но не могла пошевелиться, чтобы оглянуться.

Измученное сознание царицы снова обратилось к прошлому, к приятным мыслям о первом приезде в Дарданию. По правде говоря, она тогда не была здесь счастлива; ей было всего семнадцать, она скучала по дому и боялась старого седого человека, за которого должна была выйти замуж. Но теперь она вспоминала это время с нежностью, потому что она быстро забеременела Диосом. Анхис был неплохим мужем, не злым. Эней исчез из его мыслей, она была матерью сына, на которого он возлагал все свои надежды. «Он подарил Дио игрушечную лошадь, — вспомнила Халисия с улыбкой, — которую сам сделал из светлого дерева». Это была грубая вещь, потому что царь плохо умел что-то делать руками, но Анхис украсил ее гриву и хвост золотым листом, а глаза сделал из кусочков ляпис-лазури небесно-голубого цвета.

Она вспомнила голубые глаза Гаруса, ее охранника, его мягкие светлые ресницы, которые касались щек, когда он спал. Халисии нравилось его будить, чтобы увидеть, как он взмахивает своим светлыми ресницами, как его глаза смотрят на нее с любовью и удивлением. Он погиб в последнем сражении — копье пронзило ему грудь, а меч угодил в желудок — пытаясь защитить ее и Дио. Гарус умер до того, как они все ее изнасиловали. Халисия была рада этому. Он умер, прежде чем убили Дио.

Царица услышала тонкий пронзительный звук. Это был ее собственный голос, но она не знала, как замолчать.

— Халисия! — еще один голос проник во мрак ее сознания. — Халисия!

Она вернулась мыслями к своему детству, отец держал ее за руки, улыбаясь. От него пахло лошадьми, шкурами, который он носил. Царица потянулась и потянула за засаленные косички его бороды. Отец засмеялся и крепко прижал ее к груди. Она почувствовала, как ее обняли мягкие и нежные руки.

— Халисия. Это Эней. Вернись ко мне.

Эней? Они называли его Геликаон. В ее сознании было много Энеев, много Геликаонов. Там был застенчивый испуганный мальчик, которого она едва замечала, поглощенная любовью к своему ребенку. Однажды он исчез на чужестранном корабле, и Анхис сказал, что он не вернется. Но он вернулся в страшный день. После смерти Анхиса она была уверена, что Эней убьет ее, или она убьет себя и своего сына. Но он не убил. Геликаон снова уплыл через несколько дней, сделал Дио царем, оставив их под защитой Гаруса и старого Павзания. Это были самые счастливые годы…

— Халисия, посмотри на меня. Посмотри на меня!

Она подняла глаза, но ее обнимал не отец. У отца были карие глаза, а эти — голубые. Царица вспомнила голубые глаза…

— Халисия! — она почувствовала, как сильные руки трясут ее. — Это Эней. Скажи: «Эней».

— Эней. — Женщина нахмурилась и посмотрела на опасный край скалы и серое море под их ногами. — Что ты здесь делаешь?

— Твоя служанка сказала, что видела тебя здесь. Она испугалась за твою жизнь.

— Мою жизнь? Я больше не живу. — Он снова прижал ее к себе, Халисия прижалась щекой к его плечу. — Мой сын был моей жизнью, Эней, — сказала царица спокойно. — Я не живу без него.

— Теперь он гуляет по зеленым полям элизиума, — уверил ее Геликаон. — С ним твой охранник… это был Гарус? Он держит его за руку.

— Ты веришь в это? — спросила Халисия, вглядываясь в его лицо.

— Да, верю.

— А в силу снов ты веришь?

— Снов?

— Когда я лежала… как я думала… умирая, мне снилось много снов, Эней. И все они были ужасными. Я видела кровь и огонь, горящий город. Я видела море, полное кораблей с жестокими людьми. Я видела войну, Эней. Я видела падение царей и смерть героев. О… столько смертей. — Она посмотрела на него. — Ты веришь в силу снов?

Геликаон увел ее с вершины скалы, они сели на зеленом склоне.

— Одиссей говорит, что есть два рода снов. Некоторые рождаются от крепкого вина и обильной пищи, а другие посылают нам боги. Конечно, тебе снилась война и кровь. На тебя напали мерзавцы. В твоем сознании множество кошмарных видений.

Его слова странным образрм подействовали на царицу, у нее появилась надежда. Они сидели в молчание какое-то время. Затем Халисия вздохнула.

— Гарус любил меня. Я собиралась спросить тебя, не будешь ли ты возражать против нашей свадьбы. Они забрали той ночью двоих дорогих мне людей, Эней. Моего Дио и сильного сердцем Гаруса.

— Я не знал. И, нет, я бы не возражал. Он был хорошим человеком. Но ты еще молода, Халисия, и красива. Если боги захотят, ты снова обретешь любовь.

— Любовь? Надеюсь, нет, Эней. Да, только часть сна была светлой и радостной. Но если то, что я видела, сбудется, разве не означает, что другие видения войны и смерти тоже правда?

— У меня нет ответов на эти вопросы, — сказал он. — Все, что я знаю: ты — царица Дардании, и народ любит тебя. Никто не займет твое место, и, пока я жив, никто не будет тебе угрожать.

— Они меня любят, — вдохнула она печально. — Но будут они любить меня, когда родится чудовище?

— Какое чудовище?

— Чудовище в моем животе, — прошептала ему Халисия. — Это зло, Эней. Это микенец.

Геликаон взял ее за руку.

— Я не знал, что ты беременна. Прости, Халисия. — Он вздохнул. — Но это не чудовище. Это просто ребенок, который будет любить тебя, как Дио.

— Это будет мальчик с темными волосами и серыми глазами. Я видела и это.

— Тогда он будет царевичем Дардании. Людей учат злу, Халисия. Я не верю, что оно рождается в них. Не важно, как их зачали.

Царица успокоилась в его объятиях.

— Ты — хороший человек, Эней.

— Мои друзья называют меня Геликаоном. Я надеюсь, что ты будешь моим другом.

— Я — твой друг, — сказала она. — И всегда им буду.

Он улыбнулся.

— Хорошо. Я покину Дарданию через несколько дней. Я хочу, чтобы ты и Павзаний продолжили собрания людей, на которых вы будете заниматься их нуждами. Они доверяют тебе, Халисия. А теперь они видели мою твердость, поэтому будут прислушиваться к твоей мудрости. Ты готова снова стать царицей?

— Я готова, если ты просишь, — ответила Халисия. — Ради нашей дружбы.

Затем к ней снова вернулось видение — яркое и такое реальное. Геликаон стоял перед ней в белой тунике с золотыми краями, в его руках было драгоценное ожерелье.

Закрыв глаза, царица взмолилась, чтобы он никогда не привез ей этот золотой подарок.

Молодой хеттский всадник скакал галопом по равнинам, низко пригнувшись к седлу, его имперский плащ с нашивкой желтого и зеленого цвета развивался на ветру. Он снова посмотрел на заходящее солнце и увидел, что теперь оно близко от горизонта. Всадник не решался ехать по незнакомой стране после наступления темноты и наклонился вперед, подгоняя лошадь. Он решил добраться до Трои до заката.

Всадник был в дороге восемь дней и сменил пять лошадей, одалживая их днем в имперских гарнизонах. Но в этом удаленном конце империи, на западе, не было постов, и на этой лошади он должен был добраться до Трои. Покинув Салапу, последний цивилизованный город в Хеттской империи, он следовал указаниям, которые ему дали — утром солнце должно быть за спиной, а вечером — между ушами лошади, и через четыре дня ты увидишь гору под названием Ида. Обогни ее с севера, и ты доберешься до Трои и моря.

Посланник Хуззиас никогда не видел моря. Все девятнадцать лет он прожил поблизости от столицы Хаттузас, в самом центре хеттских земель. Это было его первое задание в качестве имперского посланника, и он решил исполнить его быстро и точно. Но ему страстно хотелось увидеть море, когда задание императора будет исполнено. Его рука снова потянулась к груди, и он нервно потрогал спрятанные в кожаной тунике бумаги.

Теперь он скакал по зеленой равнине. Хуззиас мог видеть перед собой горное плато, на которое садилось солнце. Солнечные лучи освещали что-то, расположенное на высоком плато. Ему говорили, что у Трои золотые крыши, но он посмеялся над этим:

— Вы считаете меня дураком? — спросил посланник. — Если там крыша сделана из золота, почему же воры до сих пор ее не украли?

— Ты увидишь, — ответили ему.

К тому времени, как он подъехал к городу, почти стемнело. Хуззиас не смог разглядеть ничего, кроме огромных темных стен, нависающих над ним. Внезапно его уверенность испарилось, и он снова почувствовал себя маленьким мальчиком. Посланник обвел свою уставшую лошадь вокруг стен с южной стороны, пока не достиг высоких деревянных ворот. Одна створка была немного приоткрыта, там стояли шестеро всадников на высоких лошадях — молчаливые воины в высоких шлемах с гребнями.

Он прочистил свое горло от пыли, набившейся в пути, и обратился к ним на иностранном языке, который он выучил:

— Я приехал из Хаттусаса. У меня есть сообщение для царя Приама!

Ему кивнули, и он медленно проехал через ворота. Двое всадников поехали впереди него, двое по бокам, а двое позади. Все они были вооружены и в доспехах, воины ничего не говорили по дороге по темным улицам. Хуззиас с любопытством оглядывался, в свете факелов он почти ничего не видел. Они равномерно поднимались к крепости.

Они проехали через дворцовые ворота и остановились у большого здания с красными колоннами, освещенного сотнями факелов. Всадники придержали лошадей и подождали, пока к ним не вышел человек в длинном белом одеянии.

У него было серое лицо, а глаза красными и слезящимися. Он уставился на Хуззиаса.

— Ты — посланник императора? — резко спросил этот человек.

Хуззиас почувствовал облегчение, что он говорит на хеттском языке.

— Я, — с гордостью ответил юноша. — Я ехал целый день и ночь, чтобы сообщить важные новости троянскому царю.

— Дай мне. — Мужчина протянул руку в нетерпении. Хетт достал ценные бумаги. Они были обернуты вокруг палочки и запечатаны имперской печатью, затем их поместили в полую деревянную трубку и запечатали с обоих концов. Хуззиас, соблюдая церемониал, протянул ее человеку с влажными глазами, который почти выхватил ее у него, едва посмотрев на печати, разорвал их и развернул бумагу.

Он нахмурился, и Хуззиас увидел разочарование на его лице.

— Ты знаешь, что здесь написано? — спросил он юношу.

— Да, — важно ответил Хуззиас. — Там написано, что скоро в Трою прибудет император.

XXVII Смерть наследника

После их первой встречи с микенским воином Аргуриосом Лаодика все больше и больше думала о нем. Это было так странно. Он не был хорош собой, как Геликаон или Агатон, с суровыми и неправильными чертами лица. Очевидно, что Аргуриос не умел ухаживать за женщинами, к тому же был косноязычен, что, впрочем, не помешало микенцу занимать мысли царской дочери. Когда Аргуриос был рядом с ней на берегу, ее охватило почти материнское чувство, желание помочь ему выздороветь, наблюдать за ним, пока он снова не станет мужчиной. По крайней мере, все так начиналось. Теперь ее стали терзать другие думы, и она поняла, что скучает по нему.

Ксандер рассказал царевне о человеке, который проводил Аргуриоса на берег, заметил, что он относился к микенцу с большим уважением. Лаодика знала Полидоруса и позвала к себе однажды вечером, когда светловолосый воин был свободен от своих обязанностей и гулял по дворцовому саду.

— Прекрасный день, — начала она. — Для этого времени года, я имею в виду.

— Да, — ответил он. — Вам что-нибудь нужно?

— Нет, не нужно. Я бы хотела… поблагодарить тебя за любезность, оказанную раненому микенцу. Мальчик Ксандер рассказал мне об этом.

Теперь он выглядел озадаченным, и Лаодика почувствовала смущение.

— Прости. Я, очевидно, задерживаю тебя. Ты собираешься в нижний город?

— Да, я собираюсь встретиться с родителями моей невесты. Но сначала я должен найти для них подарок.

— Там есть торговец, — сказала она, — на улице Фетиса. Он работает с серебром и славится маленькими прекрасными статуями богини Деметры и маленькой Персефоны. Говорят, они приносят счастье.

— Я слышал о нем, но боюсь, не смогу себе позволить этого.

Теперь Лаодика почувствовала себя глупой. Конечно, он не мог. Он был простым воином, а не придворным вельможей с поместьями, табунами лошадей или торговыми кораблями. Полидорус ждал, и ситуация становилась неловкой. Наконец, она глубоко вздохнула.

— Что ты знаешь о микенце? — спросила Лаодика.

— Он — великий воин, — ответил Полидорус, успокоившись. — Я слышал о нем, когда был еще ребенком. Он участвовал во многих битвах, при старом царе дважды становился чемпионом Микен. Вы слышали историю о мосте Партха?

— Нет.

— Микенцы отступали. Небывалый случай! Они перебрались через мост, но враг преследовал их. Аргуриос остановился на мосту и задержал их. Они нападали на него по одному, но он победил каждого посланного ими воина.

— Почему они не бросились на него все одновременно? Один человек не смог бы их всех остановить?

— Думаю, да. Возможно, они уважали его храбрость. Возможно, хотели испытать себя. Я не знаю.

— Спасибо тебе, Полидорус, — сказала девушка. — Теперь ты должен идти и найти этот подарок.

Он поклонился и повернулся, чтобы идти. Поддавшись импульсу, Лаодика потянулась и дотронулась до его руки. Молодой воин удивился.

— Иди к серебряных дел мастеру, — улыбнулась она. — Скажи ему, что тебя послала я. Выбери прекрасную статую и вели ему прийти за платой ко мне.

— Спасибо. Я… не знаю, что сказать.

— Тогда ничего не говори, Полидорус, — велела она ему.

Этим вечером Лаодика прошлась до дома Змеи под предлогом, что ей нужно взять еще лекарств для Гекубы. На самом деле, она гуляла, пока не заметила Аргуриоса. Он колол дрова. Она стояла в тени деревьев и наблюдала за ним. Микенец набрал вес, его движения были плавными и грациозными, топор поднимался и опускался, четко разрубая дерево.

Девушка постояла немного, пытаясь придумать, что ему сказать. Лаодика пожалела, что не надела более яркое платье и подвеску с большим сапфиром. Это украшение нравилось всем. Но девушка вернулась из мира фантазии в мрачную действительность, и у нее упало сердце. «Ты — простушка», — сказала она себе. Золото и прекрасные украшения не смогут это исправить. И ты хочешь выставить себя в глупом свете.

Повернувшись, Лаодика решила вернуться во дворец, но она не успела сделать несколько шагов, как ее увидел Махаон. Он низко поклонился.

— Я не знал, что вы здесь, Лаодика, — сказал он. — Состояние вашей матери ухудшилось?

— Нет. Я просто… гуляю, — ответила она, покраснев.

Он бросил взгляд туда, где все еще работал Аргуриос.

— Его выздоровление удивляет меня, — сказал он. — Дыхание микенца восстанавливается, а сила возвращается невероятно быстро. Хоть бы все мои пациенты демонстрировали такую решительность. Как дела, Аргуриос? — закричал Махаон.

Микенец воткнул топор в поленницу, повернулся и пошел по траве к ним. Лаодика постаралась дышать нормально, но ее чувство страха росло.

— Приветствую, госпожа, — сказал Аргуриос.

— И я тебя, воин, — сказала она. — Я вижу, что ты почти выздоровел.

— Да, я снова чувствую свою силу.

Воцарилось молчание.

— О, — понимающе улыбнулся Махаон, — мне нужно проведать моих пациентов. Поклонившись еще раз, лекарь ушел.

Лаодика стояла, не зная, что сказать. Она посмотрела на Аргуриоса. Его щеки были гладко выбриты, а борода приведена в порядок.

— Прекрасный день, — заметила девушка. — Для этого времени года, я имею в виду.

Голубое небо было затянуто облаками, но в эту секунду показалось солнце.

— Я рад, что вы пришли, — внезапно сказал микенец. — Я думал о вас постоянно, — добавил он смущенно с пылким взглядом.

В этот момент смущение Лаодики исчезло, и она успокоилась. Девушка заметила, что неловкость Аргуриоса нарастает.

— Я никогда не умел разговаривать с женщинами, — признался он.

— Возможно, тебе захочется немного прогуляться на солнышке. Но сначала я бы посоветовала тебе надеть рубашку.

Они прошли по саду и спустились в нижний город. Аргуриос говорил немного, но его молчание не беспокоило девушку. Наконец, они сели на каменную скамейку у стены. Оглянувшись назад, Лаодика увидела, что за ними идут два человека, которые теперь сидели на стене немного вдалеке.

— Ты знаешь этих людей? — спросила она, показав на этих людей Аргуриосу.

Выражение его лица стало мрачным.

— Их нанял Геликаон, чтобы защищать меня. Еще есть и другие, которые приходят ночью и стоят под деревьями.

— Это был хороший поступок с его стороны.

— Хороший!

— Почему это тебя так злит?

— Геликаон не друг мне. Я не хочу быть обязанным этому человеку. — Он посмотрел на своих охранников. — Любой мало-мало обученный микенский боец мог бы разбросать их за секунду.

— Ты гордишься своим народом.

— Мы сильные и бесстрашные. Да, я горжусь своим народом.

Группа женщин с пустыми ведрами подошли к колодцу. Лаодика и Аргуриос ушли, поднявшись вверх по склону к Шеанским воротам. Пройдя через город, они поднялись на укрепления большой стены и прогулялись вдоль крепостного вала.

— Почему тебя отправили в изгнание? — спросила Лаодика.

Он пожал плечами.

— Меня оболгали, и этой лжи поверили. Я сам не очень это понимаю. При дворе есть люди с медовыми языками. Они наполнили уши царя лестью. Со старым царем я мог бы поговорить. Атрей был воином, борцом. С ним можно было сидеть у костра, как с простым воином.

Опять повисло молчание, но оно не беспокоило Лаодику, которая наслаждалась компании воина. Аргуриос начал все больше нервничать.

— Я никогда не знал, как разговаривать с женщинами, — неловко признался он. — Я не знаю, что их интересует. Сейчас мне хотелось бы это знать.

Девушка засмеялась.

— Жизнь, — улыбнулась она ему. — Рождение и рост. Растения, которые цветут и увядают, время года, которое приносит дождь или солнце. Одежда, которая, как зеркало, отражает красоту окружающего мира — голубизну неба, зелень травы, золото солнца. Но больше всего нас интересуют люди. Их жизнь и мечты. У тебя есть семья в Микенах?

— Нет. Мои родители умерли много лет назад.

— А дома тебя не ждет жена?

— Нет.

Лаодика снова замолчала. Она посмотрела на бухту. Кроме рыбачьих лодок, появились еще несколько кораблей.

— Ты вел себя очень опрометчиво с Диосом, — сказала она.

— Мне не понравилось, как он разговаривал с тобой, — ответил микенец, Лаодика увидела гнев в его глазах.

Солнце низко стояло в небе, и девушка повернулась к Аргуриосу

— Я должна возвращаться во дворец, — сказала она.

— Ты придешь ко мне снова? — его волнение было очевидно, и это придало ей уверенности, которую она редко чувствовала в присутствии мужчин.

— Возможно, я, приду завтра.

Аргуриос улыбнулся.

— Надеюсь, ты придешь, — сказал он ей.

Следующие десять дней Лаодика приходила к микенскому воину, и они гуляли вместе по укреплениям. Они мало разговаривали, но ей нравились эти прогулки больше, чем что-либо другое. Особенно, когда она поскользнулась на крепостном валу, и его руки подхватили ее, не дав упасть. Лаодика наклонилась и положила голову ему на плечо. Это было невероятно, и девушке хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Но на одиннадцатый день приехал император, и мир Лаодики рухнул.

Андромаха подумала, что она никогда не видела такого высокого человека, как хеттский император. Хаттусилис был даже выше Приама и большинства людей того же возраста, но он ссутулился. Андромаха была уверена, что у него больные ноги, потому что император немного шаркал, словно боясь их слишком сильно оторвать от земли.

Он был худым почти до измождения, его маслянистые черные волосы были спрятаны под тесной шапкой. Император оглядел огромный наполненный золотом мегарон Приама, в своей верховой кожаной одежде он выглядел странно в этом месте. Хаттусилис въехал в город верхом, но Андромаха знала, что хеттские силы расположились на равнинах Симоейса прошлой ночью. Император успел отдохнуть, хотя большую часть пути он проехал в богатой и удобной повозке.

У Хаттусилиса было два кривых меча — один висел на поясе, другой находился в ножнах в его руках, и Андромаха представила, какие напряженные переговоры шли между сторонами, чтобы Приам позволил ему это. Императора сопровождала свита из евнухов и советников — все они были одеты в разноцветные зомы, которые были застегнуты на поясе золотыми витыми цепочками. На некоторых из них были яркие шали, другие стояли с голой грудью. Все они, конечно, были без оружия.

Один из обнаженных охранников, стоящий рядом с императором, был таким мускулистым, что Андромаха решила, что он скорее служит украшением, чем выполняет прямые свои обязанности.

Хаттусилис III, император хеттов, прошел половину мегарона, затем остановился. Приам, стоя напротив своего резного и сверкающего трона, пошел ему навстречу в сопровождении Полита и Агатона. Повисла пауза, двое мужчин встретились взглядом, затем Приам слегка поклонился. Кланялся ли троянский царь перед кем-либо другим раньше? Андромаха сомневалась в этом. «Только беспокойство о Гекторе побудило его на это, — предположила девушка, — даже если дело шло об императоре».

— Приветствую, — громко сказал Приам, но без особого энтузиазма. — Вы оказали нам большую честь своим приездом в Трою. — Было заметно, что каждое вежливое слово давалось ему с трудом. Он добавил скучающе. — Наш народ безгранично рад этому.

Маленький лысый человек в полосатом одеянии желтого и зеленого цвета тихо заговорил с императором. Андромаха поняла, что это был переводчик. Император слегка улыбнулся и заговорил. Коротышка сказал:

— Троя очень много значит как вассальное государство для хеттской империи. Император проявляет живейший интерес к его делам.

Лицо Приама покраснело от злости.

— Это вассальное государство с честью сражается за императора. Нам рассказывали, что троянская конница одержала великую победу для императора у Кадеша.

— Великая хеттская армия разбила надежды целых поколений фараонов. Мы благодарны Трое за ее храбрую конницу, — ответил Хаттусилис.

Приам больше не мог сдерживать свое негодование.

— Мой сын не вернулся из Кадеша. Вы привезли новости о нем?

Хаттусилис протянул меч в ножнах мускулистому охраннику, затем коснулся обеими руками своего сердца. Мегарон погрузился в молчание.

— Мы сожалеем о смерти Гектора. Он погиб доблестной смертью за хеттскую империю. — Император заговорил снова. — Гектор был нам хорошим другом. Он выиграл много сражений за империю. — Его взгляд остановился на лице Приама, Андромаха прочла на нем искреннее беспокойство. — Мы оплакиваем его, словно он был нашим сыном.

Андромаха услышала тихий стон рядом с собой и подхватила Лаодику, которая обмякла у нее на руках. Она подумала, что Гектор погиб. Гектор, в самом деле, умер. Ее голова загудела от разных возможностей, но она безжалостно отбросила их прочь, чтобы услышать Приама.

Царь постарался держаться прямо перед императором.

— Мой сын не может умереть, — возразил он, но его голос дрожал.

Хаттусилис подал знак, и два невооруженных хеттских воина с трудом выставили вперед тяжелый деревянный ящик. По знаку императора они открыли его и откинули назад крышку, которая с глухим звуком ударилась о каменный пол.

— Эти люди обнаружили его тело. Гектора заманили в ловушку, окружили и убили египтяне. Когда его нашли, тело Гектора уже разлагалось, поэтому я привез вам доспехи в качестве доказательства его смерти, — сказал император.

Приам подошел к ящику. Он вытащил большие бронзовые доспехи, украшенные золотом и серебром. Со своего места Андромаха увидела, что на них изображена золотая лошадь, скачущая по серебряным волнам. Лаодика произнесла, задыхаясь:

— Гектор. Это Гектора.

Хаттусилис подошел и вынул из ящика тяжелую золотую урну и протянул ее Приаму.

— По обычаям нашего народа мы сожгли тело и поместили кости Гектора в этот сосуд.

Приам не двинулся с места, Полит бросился вперед и взял золотую урну из рук императора.

Никогда в своей жизни Андромаху не охватывали такие разные чувства. Она разделяла боль Лаодики по поводу смерти ее брата, скорбь на лицах людей, собравшихся в мегароне — воинов, советников и дворцовых слуг. Ей было даже жаль Приама, царь стоял, держа доспехи, и с болью в глазах смотрел на похоронную урну. Но ее сердце пело от радости. Андромаха коснулась руками горла, чтобы не закричать от счастья. Она была свободна!

Приам отвернулся от императора и поднялся по шатким ступенькам на трон. Прижав доспехи к груди, он сел. Свита хеттов застыла в удивлении. Никто не мог сидеть в присутствии императора. Андромаха посмотрела на Агатона, ожидая, что тот подойдет и исправит ситуацию, но он стоял в оцепенении, глядя на отца, на его лице отобразилась печаль и удивление. Андромаха сочувствовала ему. Вперед вышел темноволосый Диос, который низко поклонился Хаттусилису.

— Приношу свои извинения, мой господин. Моего отца переполняет печаль. Он не намеренно проявляет неуважение к вам. Приам и его другие сыновья — ваши самые верные сторонники.

Император заговорил, слова переводчика эхом разнеслись по мегарону, в котором воцарилось молчание.

— Мы не считаем это проявлением неуважения. Когда погибает великий герой, люди проявляют свои истинные чувства. Именно благодаря храбрости Гектора битва окончилась в нашу пользу. Я не ждал от него меньшего. Вот почему я посчитал нужным самому приехать в этот далекий город, чтобы все знали, что люди, которым он служил, чтят Гектора как героя, — с этими словами император покинул мегарон.

Незадолго до наступления темноты через Дарданские ворота вышел человек в плаще с капюшоном и направился в нижний город. Один из стражников у ворот мельком видел лицо этого человека и повернулся к своему товарищу, чтобы об этом рассказать. Однако другой стражник рассказывал ему хорошую шутку о хетте, лошади и осле, поэтому первый засмеялся и ничего не сказал. Оснований допрашивать тех, кто покидал крепость, не было.

Человек в плаще направился в восточную часть города, где инженеры копали широкий ров, чтобы помешать лошадям и колесницам врага проникнуть в крепость. Дома, расположенные вдоль этого рва, освободили на время проведения работ. Но в земле обнаружилось множество урн с прахом, захороненных много лет назад, которые теперь осторожно доставали и перемещали в юго-восточную часть города. В сумерках человек разглядел белый дом с желтой отметиной — знак на двери. Оглянувшись, он быстро вошел в заброшенный дом и остановился в тени перед дверью. Вскоре появилось еще два человека.

— Ты здесь? — тихо спросил рыжеволосый мужчина.

Человек в капюшоне вышел из тени.

— Я здесь, Эрекос, — ответил он.

Голос микенского посла выдал его беспокойство.

— Никаких имен, если позволишь царевич.

Человек в плаще фыркнул.

— Место встречи хорошо выбрано. На расстоянии сотни шагов здесь никого нет. Люди боятся теней мертвых, которые задержались на месте захоронения.

— Возможно, они правы, — нервно заметил посол.

— Давайте не будем тратить время на споры о религии, — прервал их третий человек — высокий воин со светлыми волосами. — Смерть Гектора — это подарок богов. Мы должны воспользоваться этой возможностью.

На секунду воцарилось молчание.

— А что с хеттами, Коланос? — холодно спросил человек в плаще. — Ты думаешь, нам следует устраивать революцию, пока император находится в Трое? Ты хоть представляешь, какую армию может привести его сын? Они будут кричать от радости, получив такую возможность. Независимость Трои держится на трех простых вещах. Мы платим огромные налоги, чтобы оплачивать хеттские войны, мы находимся достаточно далеко от центра их империи, и мы посылаем самых лучших воинов им на помощь. Но они смотрят на Трою с большой завистью и жадностью. Мы не должны оскорбить их, дав возможность расправиться с нами.

— Все это — правда, царевич, — прервал его Эрекос, — но даже если мы подождем отъезда императора, разве он не пошлет людей на помощь Приаму?

— Нет, если Приам умрет, — ответил царевич. — Хорошо известно, что он не нравится Хаттусилису. Но кто ему нравится? У императора есть более важные дела, чем проблемы Трои. Хеттская армия уходит на рассвете. Когда Хаттусилис узнает, что Приам мертв, я пошлю к нему всадника, предлагая ему продолжать наше союзничество. Я уверен, он согласится. Мы должны подождать еще девять дней.

— Вам легко быть терпеливым, сидя на своем месте, — усмехнулся Коланос. — Но непросто прятать четыре галеры вдали от побережья так долго.

— Легко? — возмутился человек в плаще. — Это предприятие нельзя назвать легким. Есть верные мне войска, но я не знаю, как они поведут себя, когда начнутся убийства. Легко? Вы думаете, будет легко одолеть Орлов? Каждый из них — ветеран многих битв. Их выбирают за храбрость и способности к военному делу. Орлов тренировал сам Гектор.

— И, как Гектор, они все умрут. Орлы никогда раньше не встречались с микенскими воинами, — ответил Коланос. — Со мной лучшие из них. Они непобедимы. Орлы проиграют.

— Надеюсь, ты прав, — сказал царевич. — У нас есть преимущество, благодаря фактору неожиданности. В любом случае, мы не будем отклоняться от плана. Погибнут только люди в мегароне, на которых мы нападем. Приам и те из его сыновей и советников, которые будут там. Их смерть будет быстрой, и дворец будет в наших руках до рассвета.

— Зачем нам ждать девять дней? — спросил Эрекос. — Зачем так долго?

— Царь сменяет отряды, патрулирующие Верхний город, — ответил царевич. — Мне нужно время, чтобы склонить оба полка на мою сторону.

— С двумя тысячами воинов против сотни или около того орлов зачем мы вам вообще нужны? — спросил Коланос.

— У меня нет двух тысяч воинов. Вам нужно войти в наше положение, Коланос. Другие троянские отряды будут мне верны, когда я стану царем. Во главе полка, патрулирующего стены, стоит один из моих людей. Он будет следить за тем, чтобы ворота были заперты, а люди оставались на своих местах. Но даже он не сможет приказать воинам напасть на дворец и убить царя. Зачем мне нужны вы и ваши люди? Потому что троянские войска нельзя использовать для убийства Приама и его сыновей. Мой полк займет дворцовые ворота, стены и сразится с орлами. Когда царь и его соратники будут заперты во дворце, вы и ваши микенцы нападете на мегарон и убьете людей, находящихся внутри.

— А что будет с царскими дочерьми и другими женщинами? — спросил Коланос.

— Ваши люди могут позабавиться со служанками. Но царским дочерям ни в коем случае нельзя причинять вреда. Развлекайтесь с другими, если хотите. Но есть одна женщина по имени Андромаха. Она высокая с длинными рыжими волосами и слишком гордая. Я уверен, ваши люди найдут способ усмирить ее. Мне бы хотелось услышать ее мольбы о пощаде.

— Вы услышите. Я обещаю, — сказал Коланос. — После битвы нет ничего приятнее, чем визги пленных женщин.

— Давайте оставим мысли о насилии до окончания битвы, Коланос. Скажи мне, царевич, какие еще войска находятся поблизости от города? В бараках в Нижнем городе стоит целый полк, на равнинах Симоейса находится кавалерийская часть, — сказал Эрекос.

— Как я уже говорил, — царевич улыбнулся, — ворота будут закрыты до рассвета. Я хорошо знаю полководцев, командующих другими полками. Они присягнут мне на верность, если Приам умрет.

— Могу я попросить об одной услуге? — спросил Коланос.

— Конечно.

— Пригласите в мегарон этого предателя Аргуриоса.

— Вы с ума сошли? — возмутился Эрекос. — Вы хотите, чтобы величайший микенский воин выступил против нас?

— Он будет без оружия. Не так ли, царевич? — засмеялся Коланос.

— Да. Гости оставят все оружие у ворот. Царь не разрешает носить мечи и кинжалы в своем присутствии.

Но Эрекоса это не убедило.

— Он был без оружия, когда одолел пятерых вооруженных убийц. Мне кажется, это ненужный риск. Многие воины, находящиеся в вашем подчинении, все еще высоко его ценят. Я очень прошу вас отказаться от этой затеи, Коланос.

— Царь Агамемнон хочет его смерти, — возразил Коланос. — Он хочет, чтобы его прирезали бывшие товарищи. Это будет превосходное наказание Аргуриосу за его предательство. Я не откажусь от своей затеи. Что вы скажете, господин?

— Я согласен с Эрекосом. Но если хотите, я позабочусь, чтобы он был там.

— Хочу.

— Тогда я позабочусь об этом.

XXVIII Воля древних богов

Гершому никогда не нравилась верховая езда. В Египте лошади были маленькими, подпрыгивали на ходу — крупным мужчинам было трудно на них ездить. Он чувствовал себя неловко, когда его длинные ноги почти касались земли. Но езда на фессалийских лошадях доставляла египтянину удовольствие. Высокие золотые скакуны с белыми хвостами и гривами летели, почти не касаясь земли. На полном скаку спины животных лишь слегка поднимались, и Гершом наслаждался быстрой ездой. Геликаон скакал рядом с ним на скакуне, точной копией жеребца Гершома. Вместе они неслись по открытой равнине под облачным небом. Наконец, Геликаон придержал свою лошадь, похлопав по ее гладкой шее. Гершом тоже натянул поводья.

— Превосходные животные, — сказал он.

— Они очень быстрые, — заметил Геликаон, — но не подходят для войны. Эти лошади слишком пугливы и впадают в панику, когда звенят мечи и летят стрелы. Я скрещиваю их с нашими лошадьми. Возможно, жеребята будут не такими нервными.

Развернув коней, они поскакали туда, где оставили свою вьючную лошадь. Животное щипало травку на холме. Геликаон взял его за поводья, и они направились на юго-запад. Гершом был счастлив снова мчаться вперед. Крепость Дардании, хотя и была простым жилищем по сравнению с дворцами на его родине, все же напоминала ему о мире, который он потерял, и Гершом с радостью согласился сопровождать Счастливчика в Трою.

— Не думаю, что торговец предал меня, — заметил он.

— Возможно, не намеренно, — сказал Геликаон, — но люди сплетничают. Троя — более крупный город, и там меньше вероятности, что тебя узнают.

Гершом оглянулся и посмотрел на голый ландшафт. Старый полководец, Павзаний, предупреждал Геликаона, что по холмам бродили бандиты, и умолял взять с собой отряд надежных людей в качестве личной охраны. Счастливчик отказался.

— Я обещал охранять покой этих земель, — сказал он. — Люди теперь меня знают. Когда они увидят царя, путешествующего по их общинам без вооруженного эскорта, это придаст им уверенности.

Павзания это не убедило. Гершом тоже в это не поверил.

Во время путешествия он понял, что Геликаону нужно было уехать из Дардании, от правил соблюдения этикета и царских обязанностей. С каждой пройденной милей Геликаон становился все более нервным.

Ночью, когда они остановились у подножия холмов, под кипарисами, Гершом спросил юного царя:

— Что тебя беспокоит?

Геликаон ничего не ответил, просто добавил сухих веток в небольшой костер, затем сел рядом с ним. Египтянин не стал настаивать на продолжении разговора. Через какое-то время Счастливчик заговорил:

— Тебе нравилось быть сыном царя?

— Да, нравилось, но не так, как моему сводному брату Рамзесу. Он отчаянно хотел стать фараоном, повести египетские армии в бой, построить свою огромную колонну в храме Луксора, увидеть свое лицо вырезанным на статуях. Мне просто нравилось, что меня ласкали красивые женщины.

— Тебя не беспокоило, что женщины ласкали тебя только потому, что были обязаны это делать?

— Почему это меня должно беспокоить? Результат тот же.

— Только для тебя.

— Вы, люди моря, слишком много думаете. Рабыни во дворце были к моим услугам. Это их предназначение. Какое имело значение, хотят они или не хотят быть рабынями? Когда ты голоден и решил убить овцу, разве ты думаешь о чувствах овцы? — Гершом засмеялся.

— Интересная точка зрения, — заметил Геликаон. — Я подумаю над этим.

— Над этим не надо думать, — возразил египтянин. — Давай покончим со спорами, не будем углубляться в эту тему.

— Цель спора — выяснить истину.

— Очень хорошо. Давай обсудим причину твоего первого вопроса. Почему ты спросил, нравилось ли мне быть царевичем?

— Может, я просто хотел поддержать разговор, — сказал Геликаон.

— Нет. Настоящей причиной было то, что я хотел отвлечь тебя от проблем. Вторая более сложная, но связана с первой.

— Ну, теперь ты меня заинтриговал, — усмехнулся дарданец. — Просвети меня.

Гершом покачал головой.

— Тебе нужно просветление, Счастливчик? Я так не думаю. В Египте есть статуи мифических животных, которые меня восхищали. Создания с головами орлов, телом льва, хвостом змеи. Мой дед говорил, что это, вообще-то, люди. Мы все — гибриды животных. В нас есть дикарь, который с удовольствием бы вырвал сердце врага и съел его сырым. Есть любовник, слагающий песни для женщины, которая владеет его сердцем. Есть отец, который прижимает ребенка и умрет, защищая его от опасности. Три человека в одном. И еще больше. В каждом из нас есть те, кем мы были — замкнутый ребенок, высокомерный юноша, грудной младенец. Каждый страх, который мы вытерпели в детстве, остается где-то там. — Он постучал по виску. — И каждый смелый поступок или трусливый, щедрость или низость.

— Это замечательно, — вздохнул Геликаон, — но я себя чувствую так, словно плутаю в тумане. Что ты пытаешься сказать?

— Вот о чем я и говорю. Наша жизнь проходит в тумане в надежде обрести солнечный свет, который прояснит нам, кто мы есть на самом деле.

— Я знаю, кто я есть, Гершом.

— Нет, не знаешь. Разве ты не тот человек, который беспокоится о желании рабынь, который отрезает голову земледельцу, который говорит без очереди? Разве ты не бог, который спас ребенка на Кипре, сумасшедший, который сжег заживо пятьдесят моряков?

— Этот разговор теряет для меня свою привлекательность, — холодно сказал Геликаон.

Гершом почувствовал, как в нем поднимается гнев.

— Понимаю, — кивнул он, — поэтому можно обсуждать только те темы, которые не касаются Счастливчика. Теперь ты становишься настоящим царем, Геликаон. Вскоре ты окружишь себя льстецами, которые будут нашептывать тебе на ухо, восхваляя твое величие и не критикуя твои действия.

Подобрав одеяло, на котором лежал, Гершом повернулся к костру с бьющимся сердцем. Ночь была холодная, и он мог почувствовать запах дождя в воздухе. Египтянин рассердился на себя за то, что отреагировал на слова Геликаона с такой злостью. Правда была в том, что он любил молодого царя и восхищался им. Счастливчик был способен на огромную доброту и верность. Он был храбрым и верным своему слову. Эти качества редко встречались Гершому в его жизни. Но египтянин знал, с какой опасностью столкнется Геликаон, когда его сила возрастет. Гершом развернул одеяло и сел.

Геликаон сидел, прислонившись спиной к дереву, накинув одеяло на плечи.

— Прости, мой друг, — сказал египтянин. — Это не мое дело, я не должен обращаться к тебе с подобными речами.

— Нет, это не так, — возразил Геликаон. — Но я думал о твоих словах, и в них есть правда. Твой дед — мудрый человек.

— Да, так и есть. Ты знаешь историю об Осирисе и Сете?

— Египетские боги, которые воюют друг с другом?

— Да. Бог Осирис, повелитель Света и герой, и Сет — его брат, подлое создание. Они постоянно враждуют друг с другом. — Мой дед рассказывал мне о них, когда я был маленьким. Он говорил, что Осирис и Сет борются внутри нас. Мы все способны на великое сострадание и любовь, или на ненависть и ужас. Печально, что мы можем радоваться и тому, и другому.

— Я знаю, что это правда, — согласился Счастливчик. — Я почувствовал это, когда сжег этих моряков.

— Дед бы сказал, что, когда ты сжег этих моряков, в твоей душе царствовал Сет. А Осирис стыдится этого. Вот почему тебе не нравится быть царем. Такое могущество приближает Сета к победе. И ты испугаешься человека, которым станешь, если убьешь в себе Осириса.

Гершом замолчал. Геликаон добавил дров в огонь, затем подошел к вьючной лошади и вернулся с хлебом и вяленым мясом. Двое мужчин молча ели. Затем Счастливчик вытянулся рядом с костром, укрывшись плащом.

Гершом немного задремал. Ночной воздух становился все прохладней, раздались раскаты грома. Молния сверкнула в небе. Геликаон проснулся, и двое мужчин побежали туда, где были привязаны лошади. Животные испугались, прижав уши. Геликаон и Гершом увели их от деревьев на открытое пространство. Начался дождь, сначала небольшой, потом полил ливень. Засверкала молния, в ее свете Гершом разглядел пещеру вверху на холмах. Он подозвал Геликаона, и они повели лошадей вверх по склону. Это было непросто. Золотые лошади, как Геликаон и предупреждал, были трусливыми, вставали на дыбы и пытались вырваться. Маленькая вьючная лошадь вела себя спокойней, но даже она попятилась назад, натянув поводья, когда загремел гром. Оба мужчины выбились из сил, когда добрались до пещеры. Лошадей они спрятали в пещере и привязали, а сами сели у входа, наблюдая за грозой, разразившейся над землей.

— Мне всегда нравились грозы… — сказал Гершом, — но после кораблекрушения… — он задрожал от воспоминаний.

— Она быстро пройдет, — заметил Геликаон. Затем посмотрел на египтянина. — Благодарю тебя за твою честность.

Гершом усмехнулся.

— Это всегда было моим проклятием — говорить то, что думаю. Не могу вспомнить никого, кого я бы не оскорбил один или два раз. Ты надолго планируешь остаться в Трое?

Геликаон покачал головой.

— Я должен остаться на похоронах Гектора. — Он задрожал. — Когда говорю это, у меня стынет душа.

— Вы были друзьями?

— Больше, чем друзьями. Я не могу смириться с его смертью. — Счастливчик внезапно улыбнулся. — Примерно пять лет назад я путешествовал с Гектором. Приам послал его и две сотни троянских всадников во Фракию, чтобы помочь местному царю справиться с разбойниками. Мы преследовали врага в лесу, и они заманили нас в засаду. Как только мы прочистили себе путь, то выяснили, что Гектора с нами нет. Кто-то вспомнил, что видел, как ему в голову попал брошенный камень. Приближалась ночь, но мы быстро вернулись на поле битвы. Разбойники забрали тела своих погибших. Там лежало шестеро наших, но Гектора не было среди них. Тогда мы поняли, что его забрали. Мы знали, что фракийцы мучают своих пленников, отрезая им пальцы, выкалывая глаза. Я послал разведчиков, и мы отправились на поиски их лагеря. Мы нашли его до рассвета, и, подкравшись ближе, мы услышали веселые крики. И там, в свете костра, с большим кубком вина в руке стоял Гектор. Он развлекал пьяных бандитов непристойными историями, и они визжали от смеха. — Геликаон вздохнул. — Вот таким я его запомню.

— Но у тебя есть и другая причина для путешествия, — предположил египтянин.

— Ты — ясновидящий, Гершом?

— Нет, но я видел, как ты разговаривал с невестой Гектора, и слышал, что ты назвал ее богиней.

— Да, назвал. — Геликаон засмеялся. — Я влюбился в нее, Гершом. Если она чувствует то же, я хочу попросить ее стать моей женой, хотя мне, вероятно, придется предложить за нее Приаму гору золота.

— Если она чувствует то же? — повторил Гершом. — Какое это имеет значение? Покупай ее в любом случае.

Геликаон покачал головой.

— Ты можешь купить золото, которое блестит, как солнце, и бриллианты такие же ясные, как луна. Но ты не можешь купить солнце или завладеть луной.

Ближе к рассвету Лаодика закуталась в шаль и вышла из дворца. На улицах было тихо и пустынно, только несколько бездомных собак искали, чем бы им поживиться. Царевне нравилось гулять на свежем воздухе и, особенно, ранним утром. Она полагала, что знала о городе и его жизни больше, чем любой воин или обычный житель. Например, девушке было известно, какой пекарь первым выпекает свежий ароматный хлеб, она знала проституток и их постоянных сутенеров так же хорошо, как троянские воины. Она знала, когда на холмах в конце зимы родился первый ягненок, потому что Поимен, старый пастух, у которого с благославления богов родилось четыре поколения сыновей, открыл свой единственный кувшин с вином и напился. На рассвете пастух заснул на улице, потому что его не пустила домой его строгая жена.

Лаодика вышла из города, перешла новый защитный ров по мосту и спустилась к реке Скамандр. В долине у реки стоял густой серый туман. Холмы были окрашены в розовый цвет, хотя в небе уже поднималось солнце. Она слышала пение петухов и блеяние овец в отдалении. Лаодика направлялась к гробнице Илоса, находящейся на маленьком холме между городом и рекой. Илос был ее дедушкой, троянским героем. Гектор часто приходил сюда поговорить с предком в затруднительных ситуациях. Лаодика тоже пришла сюда, надеясь найти утешение. Царевна побрела к маленькой гробнице среди скал и села на поляне, в траву, ощипанную овцами, лицом к городу. Ее снова охватила печаль, и слезы полились из глаз. «Как он мог умереть? Как боги могли быть такими жестокими?»

Лаодика представила себе Гектора, от его удивительной улыбки поднималось настроение, а от его волос цвета золота отражалось солнце. Она подумала, что брат был похож на рассвет: где бы Гектор ни появлялся, у всех сразу же поднималось настроение. Когда Лаодика была маленькой и робкой девочкой, Гектор был для нее скалой, к которой она бежала со своими проблемами. Только он мог убедить Приама выдать ее замуж за Аргуриоса. Ей стало стыдно, и навалился груз вины. «Ты горюешь, потому что Гектор ушел на Елисейские поля или потому что думаешь о себе?» — спросил ее внутренний голос.

— Я сожалею, Гектор, — прошептала она. И снова потекли слезы.

На нее упала тень, девушка подняла глаза. Когда ее распухшие от слез глаза разглядели сверкающие доспехи, она решила, что это привидение брата, которое пришло, чтобы утешить ее. Он встал на колени рядом с ней, и Лаодика узнала Аргуриоса. Она не видела его пять дней и не писала ему.

— О, Аргуриос, я не могу прекратить плакать.

Его руки обняли ее за плечи.

— Я видел это в городе. Должно быть, Гектор был великим человеком, мне жаль, что я его не знал.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Ты говорила, что, когда на тебя наваливаются проблемы, тебе нравится гулять по городу на рассвете. Ты рассказывала о старом пастухе, живущем на этих холмах.

— А как ты догадался, что я буду здесь сегодня?

— Я не знал. Я приходил к Шеанским воротам на рассвете пять дней.

— Прости, Аргуриос. Я не подумала о тебе. Мне следовало отправить тебе письмо.

Повисло молчание, затем Лаодика спросила:

— Где твои охранники?

Он улыбнулся — это было редкостью.

— Теперь я стал сильнее и быстрее. Несколько дней назад я гулял по городу, потом я неожиданно обернулся и напал на них. Я сказал им, что мне больше не нужны их услуги, и они согласились оставить меня в покое.

— Всего-то? Так просто?

— Я побеседовал с ними… серьезно, — сказал он.

— Ты напугал их, да?

— Некоторых людей легко испугать, — ответил микенец.

Его лицо было совсем близко от нее. Когда Лаодика посмотрела в его глаза, то увидела, что за эти пять дней боль и печаль их покинули. Это лицо девушка так часто представляла себе. Глаза Аргуриоса были не просто карими, как она запомнила, а с коричневыми и золотыми крапинками, а брови у микенца были очень красивой формы. Он так пристально на нее смотрел, что девушка опустила глаза. Лаодике показалось, что внизу живота разлилось приятное тепло, и одежда стала ей тесной.

Она почувствовала прикосновение и увидела, как его рука нежно гладит ее кожу, слегка шевеля светлые волосы. Теплота в животе усилилась. Лаодика потянулась и начала развязывать завязки на доспехах Аргуриоса. Он схватил ее за руку.

— Ты — дочь царя, — напомнил микенец.

— Ты не хочешь меня?

— Я никогда ничего не хотел так сильно за свою жизнь, — его лицо покраснело.

— Царь никогда не позволит нам пожениться, Аргуриос. Он прикажет выгнать тебя из города. Мне невыносима эта мысль. Но у нас есть это мгновение. Это наше мгновение, Аргуриос!

Он уступил. Еще ребенком Лаодика помогала Гектору раздеваться и снимать доспехи. «У меня немного талантов, — подумала она про себя, — снимать доспехи — один из них». Ее онемевшие руки развязали застежки, и Аргуриос снял доспехи.

Отстегнув меч и отложив доспехи, он повел ее к камням рядом с гробницей Илоса, они легли вместе на траву. Аргуриос поцеловал ее, и долгое время они не двигались. Взяв его руку, она притянула ее к своей груди. Его прикосновение было нежным — более нежным, чем ей сейчас хотелось. Ее губы надавили на его губы, Аргуриос жадно поцеловал ее. Руки микенца стали более настойчивыми, он попытался стащить с нее одежду. Лаодика подняла руки, и Аргуриос снял ее платье. Вскоре они оба оказались обнаженными. Она наслаждалась теплотой его кожи, чувствуя под своими пальцами твердые мускулы. Потом пришла боль, и Лаодику охватило невероятное чувство — она стала единым целым с мужчиной, которого любила.

Потом она лежала разгоряченная, переполненная радостью и удовлетворением, ее переполнял стыд и веселье. Лаодика медленно почувствовала траву и неровную землю, касающуюся ее спины. Девушка положила голову на плечо микенцу. Аргуриос молчал. Лаодика повернулась посмотреть на него, решив, что он спит, но микенец смотрел на небо, его лицо, как всегда, было печально.

Лаодика внезапно испугалось. Аргуриос сожалеет о случившемся? Теперь он ее оставит? Он повернулся посмотреть на нее. Заметив ее взгляд, микенец сказал:

— Тебе больно? Я причинил тебе боль?

— Нет. Это было чудесно. — Чувствуя себя глупо, но не в силах сдержаться, призналась Лаодика. — Это была самая удивительная вещь, которая когда-либо случалась со мной. Служанки рассказывали мне… — Она замолчала.

— Рассказывали тебе что?

— Рассказывали мне… рассказывали мне, что это больно и неприятно. Было немного больно, — призналась она, — но не неприятно.

— Это не было неприятно, — повторил он, улыбнувшись. Затем Аргуриос снова ее поцеловал, долго и нежно.

Она лежала на спине, все ее сомнения исчезли. Его глаза сказали ей все, что ей нужно было знать. Лаодика никогда не была так счастлива. Она знала, что запомнит этот момент на всю жизнь. Внезапно девушка села — шаль упала с ее обнаженной груди — и показала на восток. Огромная стая молчаливых лебедей, размахивая своими белоснежными крыльями, летела над городом к морю. Лаодика никогда не видела раньше больше двух лебедей вместе. Девушка была поражена видом сотен огромных птиц, летящих над ее головой и на секунду заслонивших, словно живое облако, солнце.

Лаодика и Аргуриос молча наблюдали, как стая лебедей, повернув на запад, наконец, исчезла в сером тумане на горизонте.

Девушка почувствовала, как что-то коснулось ее голой ноги, и посмотрела вниз. Мягкое белое перо упало ей на ногу и лежало, словно всегда там было. Лаодика подняла перо и показала любовнику.

— Это знамение? — спросила она.

— Птицы — это всегда знамение, — тихо ответил микенец.

— Мне интересно, что это значит.

— Когда появляются лебеди, это к жизни, — сказал он, прижав к себе. — Это означает, что мы никогда не расстанемся. Я завтра поговорю с твоим отцом.

— Он не захочет тебя видеть, Аргуриос.

— Думаю, захочет. Меня пригласили на пир в честь Гектора завтра ночью.

Лаодику удивили его слова.

— Почему? Ты же говорил, что не знал Гектора.

— Я повторил то же самое посланнику, который пришел в храм два дня назад. Он рассказал мне, что царевич Агатон потребовал моего присутствия.

— Он еще что-нибудь сказал?

— Ничего, кроме грубой лести, — усмехнулся Аргуриос.

Девушка засмеялась.

— Того, что ты — великий герой и воин, достаточно, чтобы тебя пригласить на пир?

— Что-то вроде этого, — подтвердил он.

— Этим приглашением тебе оказали большую честь. В семье царит раздор. Мой отец обидел многих своих сыновей, которых там не будет. Антифон теперь не в фаворе, как и Парис. Есть и другие. — Она вздохнула. — Даже в такое время он играет с человеческими чувствами. Ты, действительно, думаешь, что он послушает тебя, Аргуриос?

— Я не знаю. Мне нечего ему предложить, кроме моего меча. Но меч Аргуриоса имеет кое-какую ценность.

Лаодика наклонилась к нему, ее руки коснулись его тела.

— Меч Аргуриоса имеет большую ценность, — заметиоа она.

XXIX Кровь героев

Антифон с ужасным предчувствием наблюдал из верхнего окна, как его гость ушел. Он повернулся к очагу, где на тарелке остывала копченая рыба и кукурузные лепешки. Царевич, чавкая, съел немного рыбы и запил ее глотком крепкого вина, сладкого и густого. Страх Антифона немного прошел, но он знал, что он вернется. Царевич попался в собственную ловушку.

Ему всегда нравился Агатон, он им восхищался. Хотя братья родились от разных матерей, они были почти ровесники и дружили с детства. Они даже были похожи внешне — у обоих были светлые волосы и голубые глаза. Гости мегарона часто путали троих старших сыновей Приама — Гектора, Агатона и Антифона. Царевич поморщился, вспомнив слова Приама: «Они похожи внешне, но совершенно разные по характеру. Запомните: Гектор храбрый, Агатон хитрый, а Антифон глупый!» Его гости засмеялись из вежливости, а царь, холодно улыбаясь, наблюдал за реакцией мальчиков.

Антифон знал, что он не глупый. За прошедшие годы царевич понял, что он умнее, чем большинство людей, которых он знал. Именно Антифон первым догадался, что выгодней поставлять вино из Лесбоса, чем выращивать виноград в северной части города, которая лучше подходила для пастбища. Продажа хороших лошадей в страны по всему Зеленому морю принесет Приаму больше прибыли, чем торговля вином. Именно Антифон предложил осмотреть царскую казну и составить перепись сокровищ на египетских папирусах с помощью письма, заимствованного у хеттов.

Однако Приам со своим жестоким чувством юмора сделал Полита своим советником, а толстого Антифона назначил отвечающим за лошадей. Царевичу отлично было известно, что люди смеялись, слыша, какую должность он занимает; очень немногие пытались это скрыть. Прошло много лет, прежде чем Антифон смог оседлать лошадь.

Царевич снова подошел к окну и посмотрел на тихую улицу. В отличие от большинства царских сыновей он жил в Нижнем городе, поближе к пекарям, торговцам вином и сыроделам. Каждый вечер после короткого сна он выходил на улицы, чтобы побродить между палаток с едой, выбрать самые спелые финики и сладкие медовые пироги. Иногда Антифон шел не спеша в дальнюю часть города, где молодая женщина по имени Фалея продавала кусочки граната и грецкие орехи, глазированные медом. Ему было тяжело ходить так далеко, но царевич не мог ехать верхом или в палантине, потому что боялся, что лошадь его не выдержит, а палантин сломается. Это уже случилось однажды два года назад. Ему до сих пор было стыдно, с тех пор Антифон больше не ездил в палантине. Но стыд — ничто по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас.

Когда ему стал известно о заговоре против царя, он с энтузиазмом присоединился к нему. Приам был тираном, а свержение тирании было почетной миссией. Царь собирал налог со всех доходов в городе. Антифон, зная о богатстве Приама, лучше остальных понимал это. Дети в нижнем городе голодали зимой, рабы умирали от изнеможения на полях летом, а сокровищницы Приама разрывались от золота и драгоценностей, покрытых большим слоем пыли. Гектор сказал бы в защиту отца: «Да, царь может быть жестоким, но он никогда не скупится на защиту города». Но Антифон знал, что это было неправдой. Фессалийским наемникам мало платили, и городским инженерам до сих пор не приказали укрепить западную стену. После смерти Гектора он больше не будет закрывать глаза на стяжательство Приама. Агатон попросил Антифона присоединиться к заговору, потому что разглядел в нем способности, необходимые для реорганизации системы управления города, возобновления союзов с соседними царствами, разработки системы защиты города. Последние несколько дней царевич не спал, строя планы, до глубокой ночи представляя себе будущее Трои после смерти отца. Но сегодняшняя встреча с Агатоном разрушила его надежды и повергла в отчаяние.

— Сегодня ночью, брат. Ты должен держаться подальше от дворца.

— Ты хочешь убить его после пира в честь похорон Гектора?

Агатон покачал головой.

— Во время. Мои фракийцы получили приказ убить всех наших врагов.

Антифон почувствовал, как у него в груди образуется пустота.

— Всех наших врагов? Каких врагов? Ты говорил, что нанял Карпофоруса убить нашего отца.

Агатон пожал плечами.

— Таков был мой первоначальный замысел, но его не могут найти. Подумай, брат. Убийство отца будет только началом. Диос и многие другие начнут строить планы и заговоры против нас. Разве ты не понимаешь? За этим последует гражданская война. Некоторые из правителей прибрежных государств присоединяться к нам, другие последуют за Диосом. — Он поднял руку и медленно сжал ее в кулак. — Так мы сокрушим их всех, и Троя сохранит мир со всеми своими соседями.

— Ты сказал, всех наших врагов. О ком ты говоришь?

— Только о тех, кто может выступить против нас. О тех, кто смеялся, когда отец издевался над нами. О тех, кто хихикал за нашими спинами. Около сотни человек. О, Антифон, разве ты не понимаешь, как долго я ждал этого момента!

Затем он посмотрел в глаза Агатона и впервые постиг глубину ненависти сводного брата.

— Подожди! — в отчаянии закричал Антифон. — Ты не можешь впустить фракийцев во дворец! Они — варвары! Что будет с женщинами?

Агатон засмеялся.

— С женщинами? С такими, как Андромаха? Холодными и надменными. Ты знаешь, что она сказала? Я не могу выйти за тебя, Агатон, потому что не люблю тебя. Во имя богов, я с удовольствием посмотрю, как мои фракийцы будут ее насиловать. Они выбьют из нее высокомерие. Она не будет уже такой гордой после этой ночи.

— Ты не допустишь этого! Нельзя, чтобы троянцы убивали детей царя! Как их потом будут уважать в городе? Убийцы будут сидеть в местных тавернах, рассказывая, как они перерезали горло троянскому царю?

— Конечно, ты прав, брат, — согласился Агатон. — Ты думаешь, это не приходило мне в голову? Как только фракийцы возьмут дворцовые стены, прибудут наши союзники. Именно они убьют тех, кто будет внутри мегарона.

— Наши союзники? О чем ты говоришь?

— Микенское войско высадится после заката. Наши союзники убьют наших врагов.

Антифон сидел очень тихо, пытаясь осознать услышанное. Отец рассказывал об Агамемноне, который строил огромные флотилии и спрашивал его о планах микенского царя. Теперь все ясно. Микенцы обманули Агатона. Он будет царем только на словах. Настоящая власть будет находится в руках Агамемнона, и он будет использовать Трою как базу для вторжения на восток.

Он посмотрел на Агатона новыми глазами.

— О, мой брат, — прошептал Антифон. — Что ты наделал?

— Наделал? Просто то, что мы планировали. Я буду царем, а ты — моим советником. И Троя станет сильнее, чем когда-либо.

Антифон ничего не сказал ему. Агатон сидел, спокойно наблюдая за ним.

— Ты еще со мной, брат? — спросил он.

— Конечно, — ответил Антифон, но не смог посмотреть брату в глаза, произнося эти слова. Снова воцарилось молчание. Затем Агатон встал.

— Ну, меня ждет много дел, — сказал он. — Я увижу тебя завтра. — Агатон подошел к двери, оглянулся со странным выражением лица. — Прощай, Антифон, — произнес он тихо.

Антифон задрожал, вспомнив этот момент.

На улицах было тихо, тени удлинились. Антифон посмотрел на стены верхнего города, сверкающие золотом в лучах заходящего солнца. Царевича охватило отчаяние — теперь он ничего не мог поделать. Если он пошлет письмо Приаму, то обнаружит свое участие в заговоре, и ему будет грозить смерть за измену. И даже, если он выберет эту судьбу, как ему добраться до царя? Агатон контролировал все доступы во дворец, и — кто знает — сколько воинов он подкупил.

Царевич подумал о людях, которым суждено умереть сегодня ночью. Больше сотни человек собралось на этот пир. Там будет Полит, Геликаон и Диос. Одно лицо за другим проплыло перед его глазами. Да, многие из них — как заметил Агатон — смеялись над жирным Антифоном. Многие улыбались, когда Приам насмехался над Агатоном. Но в основном, это были хорошие люди, преданные Трое.

Царевич посмотрел вверх на холмы, на дворец Геликаона с каменными лошадьми у ворот. Он не мог видеть охрану, но по суете у ворот можно было судить, что Геликаон сейчас в своей резиденции. Антифон глубоко вздохнул. Его собственная смерть не имеет значения по сравнению с ужасом, который ждет невинных людей во дворце. Тогда он решил послать сообщение Геликаону. Счастливчик сможет добраться до царя. Антифон тяжело подошел к двери и позвал своего слугу Тхоаса.

Царевич увидел светловолосого фракийского воина, который склонился над телом Тхоаса и вытирал кровавый нож о тунику старого слуги. А двое других стояли у двери с мечами в руках.

Антифон знал, что его собираются убить. В этот момент словно солнце вышло из-за туч, и страх покинул его. Всю свою жизнь он жил с этим чувством — страхом разочаровать своего отца, страхом перед неудачей, страхом перед отказом. Теперь страха не было. Его глаза встретились со светло-голубыми глазами фракийского убийцы.

— Он был моим слугой, — тихо сказал Антифон, показывая на мертвого Тхоаса. — Простой человек с добрым сердцем.

— О, хорошо, — ответил фракиец с широкой улыбкой. — Может, он послужит тебе, толстяк, в Подземном мире.

Плавно двигаясь, убийца приблизился к Антифону. Он был молод и, как и многие фракийские воины, с твердым и жестоким взглядом. Антифон не двинулся с места. Фракиец остановился.

— Ну, с таким количеством жира ты не можешь бежать, — сказал он. — Ты хочешь молить за свою жизнь?

— Я не буду ничего просить у волосатого фракийского козла, — холодно бросил Антифон.

Глаза убийцы сузились, и со злым ревом он бросился на царевича. Антифон сделал шаг ему навстречу, парировав своим левым плечом удар ножа, а правой рукой дав противнику в челюсть. Лишившись опоры под ногами, фракиец сначала ударился головой о стену, а потом упал на землю. Другие воины вытащили свои мечи и бросились на Антифона. С рычанием он побежал им навстречу. Меч угодил царевичу в бок, кровь окрасила его просторное голубое одеяние. Схватив противника, Антифон нанес ему сокрушительный удар по голове. Тот зашатался, наполовину потеряв сознание в железных объятиях царевича.

Антифона пронзила боль. Другой фракиец напал сзади и ранил его в спину. Вытащив меч, убийца отвел назад руку для следующего удара. Все еще не отпуская оглушенного убийцу, Антифон обернулся, швырнув его товарищам. Фракиец отступил в сторону. Антифон, шатаясь, сделал шаг вперед. Меч фракийца полетел вперед и пронзил живот царевича. Кулак троянца угодил прямо в подбородок противника, от этого удара мужчина отлетел в стену. Упав на одно колено, Антифон подобрал меч. Выпрямившись, он блокировал жестокий удар и перерезал мечом горло противника. Это был неудачный удар, потому что он никогда не умел хорошо обращаться с мечом. Лезвие поранило щеку фракийца, разрезав кожу и поцарапав щеку, и вошло в челюсть. С булькающим криком тот снова бросился на Антифона. Отступив назад, троянский царевич вонзил меч в висок противника, убийца зашатался, сделал шаг вправо и наполовину упал. Антифон нанес ему еще три удара, последним попав в яремную вену.

Последний убийца попытался встать. Антифон побежал к нему. Воспользовавшись коротким мечом как кинжалом, он ударил в ключицу противника. Фракиец издал ужасный крик и упал на спину, меч так глубоко вошел в него, что снаружи торчала только рукоятка.

Одежда Антифона промокла от крови. Царевич чувствовал, как кровь бежит по его животу и спине. У него сильно закружилась голова. Медленно он подошел к первому фракийцу. Подобрав кинжал, царевич присел рядом с убийцей, потерявшим сознание. Антифон взял его за доспехи и перевернул на спину. Мужчина застонал и открыл свои бледные глаза. Антифон приставил к его горлу кинжал.

— Этот толстяк, — сказал он, — троянский царевич, в нем течет кровь царей и героев. Когда ты окажешься в Гадесе, то можешь извиниться перед Тхоасом. Ты можешь передать ему, что толстяк высоко ценил его.

Глаза фракийца расширились, и он захотел что-то ответить. Антифон вонзил кинжал в его горло, затем вытащил и стал наблюдать за фонтаном крови, бьющим из ужасной раны. Затем он уронил нож и, шатаясь, попятился. Царевич прислонился к двери. «Прощай, брат», — сказал Агатон. Антифон понял, что увидел в этом последнем леденящем душу взгляде. Агатон покинул его дом и послал своих фракийцев убить его. А почему нет? Он же приговорил к смерти остальных своих братьев.

Потекла кровь. Антифон закрыл глаза. Он не боялся темной дороги. На самом деле, его удивило собственное спокойствие. Царевич подумал о Гекторе и улыбнулся. Удивился бы он, увидев, как я расправился с тремя убийцами? Затем он снова подумал о заговоре против Приама, его сыновей и советников.

С огромным трудом Антифон встал на ноги. Шатаясь, он прошел в задние комнаты дома, надел длинный плащ из серой шерсти и обернулся им, чтобы не было видно кровавых пятен. Затем царевич медленно вышел через сад на боковую улицу. Он не мог видеть камни мостовой. Их окутывала дымка, как туман на реке Скамандр на рассвете. Они шатались, с каждым резким шагом угрожая исчезнуть в темноте. Когда он наклонился, боль в боку и спине усилилась, но с тихим стоном Антифон заставил себя сделать еще один шаг. Затем еще один.

Из его ран сильно текла кровь, но плащ скрывал раны. Немногие люди, которые встретились ему на улицах, не задерживали на нем взгляда. Они думали, что он пьян или слишком толстый, чтобы идти прямо, поэтому отводили глаза в удивлении и смущении. Прохожие не заметили кровавые следы, остававшиеся после царевича. Добравшись до ворот дворца Геликаона, он постоял секунду в тени каменных лошадей. Антифон увидел слугу, идущего через внутренний двор к главному входу, и позвал его. Слуга узнал царевича и побежал туда, где он прислонился к подножию одной из статуй.

— Помоги мне, — попросил Антифон, не зная точно, произнес он эти слова вслух или про себя.

Он потерял сознание, затем почувствовал руки, которые подхватили его и попытались поднять его. Но им не удалось. Слишком большой вес.

Открыв глаза, Антифон посмотрел вверх и увидел сильного, широкоплечего чернобородого человека, который возвышался над ним.

— Нам придется отнести вас внутрь, — сказал египтянин.

— Геликаон… я должен поговорить с… Геликаоном.

— Его здесь нет. Дай мне свою руку.

Антифон поднял руку. Несколько слуг подошли сзади. Затем египтянин взял его за руку, потянув вверх. Поднявшись на ноги, Антифон тяжело навалился на египтянина, и они медленно пошли во дворец Геликаона. Только внутри дворца у царевича подкосились ноги, и египтянин опустил его на пол. Мужчина опустился рядом с ним и вытащил нож.

— Ты собираешься убить меня? — спросил Антифон.

— Кто-то уже пытался это сделать, друг мой. Нет. Я послал за лекарем, но мне нужно осмотреть твои раны и остановить кровотечение. — Он разрезал одежду Антифона. — Кто это сделал с тобой?

Царевич чувствовал себя так, словно он падает с большой высоты, и попытался ответить. Лицо египтянина поплыло перед глазами.

— Предатели, — пробормотал он. — Собираются… убить всех. — После этих слов он погрузился во тьму.

Аргуриос тихо сидел в саду храма, натирая свои доспехи старой тряпкой. Доспехи были старыми: некоторые диски были повреждены, а двое с левой стороны вообще были утеряны. Один из дисков разбился от удара секиры. Аргуриос все еще помнил тот удар. Молодой фессалийский воин бросился на строй микенцев и убил двоих воинов. Фессалиец был высокого роста, широкоплечий и бесстрашный. Аргуриос прыгнул на него, подняв высоко щит и вытянув меч. Фессалиец отреагировал превосходно, упав на одно колено и ударив секирой по щиту. Этим ударом он сломал Аргуриосу два меча и разрезал бы его грудь, если бы не старые доспехи. Несмотря на жестокую боль, Аргуриос продолжил сражаться, нанося смертельные раны своему противнику. Когда битва окончилась, он нашел умирающего фессалийца и сел рядом с ним. Они разговаривали о жизни, о приближающемся урожае и хорошем оружии.

Когда короткая война окончилась, Аргуриос отправился в Фессалию, чтобы вернуть секиру и доспехи этого человека его семье, в поместье в горной долине. Медленно и с огромной заботой Аргуриос полировал каждый диск. Сегодня он собирался идти к Приаму и хотел выглядеть как можно лучше. Микенец не ждал особого успеха от этого предприятия, и мысль о том, что его могут лишить общества Лаодики, заставляла его сердце биться быстрее от страха. «Что ты будешь делать, — думал он, — если царь откажет?» — спрашивал он сам себя. По правде говоря, Аргуриос не знал ответа на этот вопрос и постарался отогнать от себя эти мысли.

Почистив доспехи, микенец взял шлем. Шлем был сделан из единого куска бронзы. Подарок царя Атрея. Изнутри он был обит кожей, чтобы предотвратить любой удар. Этот шлем сослужил ему хорошую службу. Когда он смотрел на него, то удивлялся мастерству кузнеца. Понадобилось много недель, чтобы придать форму этому шлему, отлить высокую голову и нащечники. Он слегка коснулся пальцами гребня в том месте, где во время разных церемоний находился плюмаж из конского хвоста. Это место было испорчено из-за непогоды и требовало ремонта. Аргуриос осторожно протер шлем. Если бы он не был воином, то ему бы хотелось изучать мастерство кузнеца. Мечи должны быть острыми, но не слишком хрупкими; шлемы и доспехи делают из более мягкой бронзы, чтобы отражать и направлять удары. Все зависело от того, в какой пропорции к меди добавлено олово.

Наконец, отполировав шлем до блеска, он отложил его в сторону и занялся поножами. Они были не очень хорошего качества. Это был подарок царя Агамемнона и доказательством его расположения к Аргуриосу.

Микенец был занят делом, когда заметил Лаодику, идущую между деревьями. На ней было платье золотистого цвета с широким поясом, отделанном золотом. Волосы девушки были распущены, а ее улыбка обрадовала Аргуриоса. Отложив ножные латы, воин встал и побежал, чтобы обнять ее.

— У меня хорошее предчувствие сегодня, — сказала она. — Я проснулась этим утром, и все мои страхи исчезли.

Взяв ее лицо в свои руки, он поцеловал ее. Они стояли какое-то время, молча. Затем девушка посмотрела на его доспехи.

— Ты хочешь хорошо сегодня выглядеть, — заметила Лаодика.

— Хотел бы я увидеть себя твоими глазами. Последний раз, когда я видел свое отражение: это был мужчина, расцвет которого уже остался позади, с суровым лицом неправильной формы и седеющими волосами.

Потянувшись, она легонько ударила его по щеке.

— Я никогда не видела более привлекательного мужчину. Никогда. — Лаодика улыбнулась ему. — Здесь очень жарко. Возможно, нам следует пойти в твою комнату, там прохладнее.

— Если мы пойдем в мою комнату, тебе еще долго не будет холодно, — ответил он.

Лаодика засмеялась и помогла ему собрать его снаряжение. Затем они пошли через сад. Позже, когда они лежали обнаженными на узкой кровати, Лаодика рассказала любимому о предстоящим пире.

— Там совсем не будет женщин, — сказала она. — Главная жрица Афины будет вести отдельную церемонию в женских покоях. Она очень старая и скучная. Мне это не интересно. Тебе будет гораздо интересней. Певцы и поэты будут восхвалять Гектора, а сказители рассказывать истории. — Внезапно она поморщилась, прижав руку к губам. Лаодика заплакала. Аргуриос ее обнял. — Я все еще не могу поверить, что он мертв, — сказала девушка.

— Он был героем. Боги с радостью встретят его на великом пиру.

Она села и вытерла слезы с глаз.

— Кассандра расстраивает всех, говоря, что он вернется, восстав из мертвых. Гекуба так рассердилась, что отослала ее во дворец к отцу, чтобы девочка могла послушать жрицу и научилась принимать правду. Ты думаешь, кто-нибудь восставал из мертвых?

— Я не знал никого, кто мог бы это сделать, — сказал Аргуриос. — Рассказывают, что Орфей спустился в подземный мир и просил, чтобы его возлюбленная Эвредика вернулась к нему. Но она не вернулась. Я сочувствую тебе, Лаодика. Но он был воином, все воины умирают. Полагаю, он и не хотел другой смерти.

Тогда она улыбнулась.

— О, только не Гектор! Он ненавидел войну и сражения.

Аргуриос сел рядом с ней.

— Как это возможно? Каждый человек в Зеленом море наслышан о победах Гектора.

— Я не могу понять это. Гектор… был… необычным. Он ненавидел споры и конфликты. В Трое он проводил большую часть времени на своей ферме, выращивая лошадей и свиней. Там есть большой дом, в котором живут дети погибших троянских воинов. Гектор оплачивал их обучение и содержание. Он обычно с ненавистью говорил о войне. Гектор говорил, что каждая победа оставляла горький привкус. Однажды брат сказал, что всех детей следует водить на поле сражения, чтобы они смотрели на тела погибших. Тогда, возможно, они не вырастут, мечтая о славе.

— Как ты сказала, он очень необычный человек? — Аргуриос встал с постели и надел тунику. Открыв окно, он посмотрел на внутренний двор храма. У столов для пожертвований стояла толпа людей, жрецы собирали прошения.

— Со мной сегодня приключилась странная вещь, — сказал он. — Я пошел в нижний город, чтобы найти кузнеца, который починил бы мне доспехи. Там я увидел фракийские отряды. Многие воины пили. Они громко разговаривали и буянили.

— Я встретила несколько фракийских воинов по дороге сюда. Агатон рассердится, когда услышит об этом.

— Один из них налетел на меня и сказал, что мне лучше спрятаться. Я уверен, что не знаю этого человека. Затем другой утащил его и назвал дураком.

— Я не знаю, почему они так скоро вернулись, — сказала ему Лаодика. — Отец очень осторожен в смене полков. А фракийцы были здесь неделю назад. Они не должны патрулировать город какое-то время.

— Тебе следует вернуться во дворец, — напомнил ей Аргуриос. — Мне нужно подготовиться.

Лаодика надела хитон и подошла к ящику, стоящему у дальней стены. На нем лежал меч, ножны, тонкий кинжал и два запечатанных свитка.

— Ты писал письма? — спросила она.

— Нет. Я так и не освоил этого умения. Мне дали их в Микенах, чтобы я доставил эти письма послу Эрекосу.

Взяв первое, Лаодика разорвала печать.

— Что ты делаешь? — спросил Аргуриос. — Это письма царя.

— Это больше не твой царь, — возразила она. — Он отправил тебя в изгнание. Мне любопытно знать, о чем он пишет.

— Вероятно, торговые дела, — предположил микенец.

Лаодика развернула свиток и прочитала его.

— Да, — сказала она. — Он пишет о поставке меди и олова и просит Эрекоса увеличить запасы. — Она прочитала дальше. — И кое-что о золоте для «наших друзей». Это все очень скучно. — Девушка открыла второй свиток. — Почти то же самое. Здесь написано имя. Карпофорус. Ему должны заплатить золото за какое-то дело. И Эрекоса благодарят за то, что он уточнил расписание полков. — Лаодика положила папирус на ящик. — Твой царь пишет скучные письма. — Пройдя через комнату, она поцеловала его. — Я не увижу тебя сегодня, но завтра приду сюда, чтобы узнать, как прошла твоя встреча с моим отцом. Помни, что он — очень гордый человек.

— Как и я, — ответил Аргуриос.

— Ну, постарайся не рассердить его. Если он откажет, просто поклонись и уйди. Он ничего не сможет сделать, чтобы надолго разлучить нас, моя любовь. Если он отошлет меня, я найду способ сообщить тебе.

— Приятно слышать, что твоя уверенность растет.

— Я верю в послание лебедей, — сказала она ему. После долгого поцелуя девушка покинула комнату.

Аргуриос подошел к окну. Солнце клонилось к закату. Вернувшись к своим доспехам, микенец закончил с полировкой ножных лат, бронзовых дисков на старом кожаном боевом зоме. Наконец, он протер изогнутые наплечники, подаренные ему Каллиадесом два года назад, который снял их с мертвого афинянина и принес Аргуриосу, отдыхающему после битвы.

— Спасибо, что спас мне жизнь, — сказал он тогда. Аргуриос не смог вспомнит, когда это случилось. — На мне был шлем, на котором изображена змея, — упорствовал Каллиадес. — Меня сбили с ног, и копьеносец собирался пронзить мне горло. Ты прыгнул на него, отразив мечом удар копья.

— О, да, — воскликнул Аргуриос. — Я рад, что ты выжил.

— Я принес тебе это, — сказал Каллиадес, протягивая наручи.

Некоторые друзья Каллиадеса держались поблизости, на почтительном расстоянии. Аргуриос узнал Банокла Одноухого и Эрутроса, который славился своими шутками. Там стояли и новые воины, которых он не знал. Приняв дар, микенец сказал:

— Они превосходны. Ты можешь теперь меня оставить.

Воины ушли. Аргуриос помнил, что в тот момент ему захотелось поговорить с ними, подозвать их и познакомиться. Микенец посмотрел на пояс с мечом и ножны. Их тоже нужно было отполировать, но он не собирался брать меч во дворец. На ящике лежали свитки папируса, исписанные неразборчивыми символами. Медь и олово, чтобы сделать больше оружия и доспехов. Золото для «наших друзей». Эти друзья скорей всего троянские предатели. Что касается смены полков, это могло относиться только к фракийцам, патрулирующим город. Аргуриос не мог прочитать написанное и украсить свои доспехи. Он ничего не знал о сборе урожая, ткачестве, льне и шерсти. Но стратегия ведения боя и военное дело были знакомы ему лучше других.

Если Агамемнон хотел знать, какие полки патрулируют город, это могло означать только то, что преимущество микенцев зависит от того, какой полк сейчас стоит в городе. В любом случае, не так уж важно, кто охраняет стены Трои. «Ты больше не царский стратег, — упрекнул он себя. — Планы Агамемнона больше тебя не касаются», конечно, если Приам не согласится отдать в жены Лаодику. Тогда по закону микенец станет зятем царя и троянцем. Какой невероятной показалась бы Аргуриосу эта мысль, когда он поднимался на борт «Ксантоса».

Снаружи удлинились тени. Аргуриос застегнул свои поножи, надел доспехи и зому. Наконец, он пристегнул наплечники, встал, подошел к двери и остановился. Оглянувшись, он посмотрел на меч и ножны. Повинуясь внезапному импульсу, Аргуриос схватил меч и отправился во дворец.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЩИТ ГЕРОЯ

XXX Ночь предательства

Для Геликаона это был неприятный день. Он отправился во дворец в поисках Андромахи, но нашел только закрытые ворота. Орел на стенах у ворот сообщил ему, что по приказу Агатона во дворец никого не пускают до заката солнца. Поэтому Счастливчик решил вернуться в Дом каменных лошадей, но сначала сел на коня и поскакал во дворец Гекабы через реку Скамандр, надеясь найти Андромаху там.

Вместо этого он нашел опустевший дворец. Младший сын Гекубы, прилежный Парис, сидел в тени деревьев и смотрел на бухту. Рядом с ним склонилась над какими-то старыми пергаментами коренастая молодая женщина с простым честным лицом и светло-рыжими волосами.

— Мама спит, — сказал ему Парис, отложив в сторону пергамент, который держал в руках. — Она провела беспокойную ночь.

— Сожалею об этом. Я ищу Андромаху.

— Она была здесь вчера с Лаодикой. Сегодня все в городе, готовятся к празднику.

— Все, кроме тебя?

— Меня не пригласили. Агатон знает, что мне неуютно в толпе. Я чувствую себя намного счастливее здесь. — Он бросил взгляд на молодую женщину. — О, прости, брат, — сказал он. — Это Елена. Она остановилась у нас. — Парис застенчиво улыбнулся.

— Меня зовут Геликаон, — представился Счастливчик.

— Я слышала о тебе, — тихо сказала девушка, встретившись с ним взглядом. Елена покраснела и быстро отвела глаза.

— Елена разделяет мой интерес к истории, — рассказал Парис, с любовью глядя на девушку.

— Ты умеешь читать? — спросил Геликаон, пытаясь быть вежливым.

— Парис учит меня, — ответила она.

— Тогда я больше не буду вам мешать, — сказал он. — Я должен ехать, чтобы успеть приготовиться к пиру.

Парис встал со стула и проводил Геликаона по пустынному дворцу.

— Разве она не прекрасна? — восторженно спросил он.

— Похоже, ты влюбился, — улыбнулся Счастливчик.

— Думаю, да, — признался счастливый юноша.

— Когда свадьба?

Парис вздохнул.

— Это все слишком сложно. Отец Елены враждует с микенцами. Я ничего не понимаю в сражениях и стратегии, но Антифон объяснил мне, что Спарта проиграет эту войну. Поэтому ее отца или убьют или заставят заключить союз с Агамемноном. В любом случае, судьба Елены будет в руках Агамемнона.

— Она — спартанка? Парис, мой друг, она не для тебя.

— Да, спартанка, — запротестовал он. — Она для меня — все! — возмутился юный царевич.

— Я не это хотел сказать. — Геликаон глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — У спартанского царя нет сыновей. Если Спарта проиграет, тогда Елена выйдет замуж за одного из полководцев Агамемнона, чтобы успокоить народ. Даже если Спарта каким-то чудом выиграет, то дочь царя станет женой знатного спартанца, который унаследует трон ее отца.

Парис выглядел удрученным

— Что если отец вступится за нас?

Геликаон задумался. Ему нравился тихий юный царевич. Из всех сыновей Приама он был меньше всех на него похож. Париса не интересовали война, сражения и политические интриги. Он никогда не принимал участие в атлетических турнирах, даже не пытался научиться обращаться с мечом, копьем или луком.

— Парис, друг мой, ты сам сказал, что ничего не понимаешь в сражениях и войне. За кого бы ни вышла Елена, ее муж будет претендовать на трон Спарты. Ты можешь себе представить, чтобы Агамемнон позволил троянскому царевичу предъявить такие претензии? Даже Приам со всей своей силой не сможет изменить этого. Выбрось это из головы.

— Я не могу этого сделать. Мы любим друг друга.

— Цари не женятся по любви, Парис. Боюсь, тебя ждет разочарование, — сказал Геликаон, взявшись за белую гриву коня и запрыгнув ему на спину. Пришпорив жеребца, он поскакал обратно к мосту через Скамандр.

Разговор с Парисом расстроил Счастливчика. Он приехал в Трою с уверенностью, что сможет завоевать Андромаху, но, может быть, его тоже ослепили эмоции? Зачем Приаму соглашаться на такой союз? Почему бы ему просто не выдать девушку за Агатона? Или затащить в свою постель? Последняя мысль особенно разозлила его — эта картина причинила боль. Возвращаясь в город, Геликаон начал придумывать план действий, который становился все более абсурдным. Проезжая через Шеанские ворота, он даже решил похитить Андромаху и убежать с нею в Дарданию. «Все ли у мня в порядке с головой»? — спросил он себя.

Его маленькая армия, состоящая, по большей части, из народного ополчения, никогда не сможет противостоять войску Трои. Такой поступок навлечет беду на его государство.

Геликаон, стараясь думать трезво, представил, какую выгодную сделку и какие сокровища он может предложить Приаму. Запутавшись в подсчетах, Счастливчик медленно подъехал к Дому каменных лошадей. Геликаон увидел двадцать воинов во внутреннем дворце, а, подъехав поближе, заметил кровь на камнях мостовой.

— Что здесь происходит? — спросил он молодого фракийского военачальника. Этот человек узнал его.

— Было совершено нападение, господин Эней, — сказал он. — Ваш слуга отказался нас впустить.

Пройдя мимо воина, Геликаон постучал кулаком в дверь.

— Кто это? — послышался голос Гершома.

— Геликаон. Открой дверь.

Счастливчик услышал звук открывающегося затвора, дверь распахнулась. Первое, что он увидел, — тело на полу, закрытое двумя плащами. Кровь пропитала ковер, на котором лежал труп. Несмотря на то, что лица человека не было видно, Геликаон понял, что это Антифон. В Трое больше не было людей с такими габаритами. Фракийский военачальник вошел следом за ним и посмотрел на накрытое плащом тело.

— Мы не знали, что делать, господин, — сказал Гершом, низко кланяясь. — Этот человек добрался сюда и спрашивал вас. Затем он упал и умер.

Геликаон внимательно посмотрел на Гершома. Этот человек не отличался особой услужливостью и никогда не кланялся. Посмотрев ему в глаза, он понял, что ему еще что-то известно. Геликаон повернулся к фракийцу.

— Убитый — Антифон, сын Приама. Предлагаю вам послать за повозкой и отвезти тело во дворец.

— Я так и сделаю, господин, — кивнул фракиец. Он повернулся к Гершому. — Этот человек что-нибудь сказал перед смертью?

— Он пытался, господин, — ответил Гершом, поклонившись. — Этот человек спрашивал о господине Геликаоне. Я сказал, что его здесь нет. Я попытался остановить кровотечение, но раны были слишком глубокие. Он умер. Я не смог спасти его.

— Почему ты не позволил нам войти? — спросил фракиец.

— Я испугался, господин. Я незнаком с этим городом. Приходит человек и падает замертво, затем какие-то вооруженные люди начали стучать в дверь. Я не знал, что делать.

Фракийского воина удовлетворил его ответ.

— Я пошлю за повозкой, — сказал он Геликаону и вышел. Когда дверь закрылась, Гершом встал на колени рядом с Антифоном и откинул плащ с его лица. Глаза Антифона были открыты. Геликаон увидел, что он моргает. Из боковой комнаты вышел лекарь Махаон.

— Что здесь происходит? — спросил озадаченный Геликаон.

Гершом поднял глаза.

— На него напали фракийцы, посланные братом Агатоном, — объяснил он, вся услужливость египтянина исчезла без следа. Махаон присел рядом с Антифоном, еще больше стащив плащ. Верхняя часть тела царевича была залита кровью, и Геликаон увидел зигзагообразные стежки на многочисленных ранах. Махаон осмотрел его, затем положил руку на сердце Антифона.

— Он — сильный человек, — сказал лекарь, — думаю, слой жира спас его от смерти.

— Почему Агатон так с тобой поступил? — спросил Геликаон раненого.

— Я был таким глупцом — многого думал, что Агатон, как и я, хочет отомстить Приаму за оскорбления и обиды. Но он погряз в море ненависти. Не только к Приаму, но и ко всем, кто хоть раз выражал ему легкое пренебрежение. Сегодня будет настоящая резня. Тысяча фракийцев и примерно две сотни микенцев нападут на дворец. Всех людей внутри мегарона убьют. Всех царевичей, всех советников, всех придворных. Всех. Я пытался отговорить его от этого безумства. Но он послал троих человек, чтобы убить меня. — Антифон устало улыбнулся. — Я убил их. Ты думаешь, Гектор гордился бы мной?

— Он бы гордился. Что будет с женщинами?

Улыбка Антифона померкла.

— С нашими сестрами все будет в порядке. Все другие окажутся жертвами войны, — сказал он. — Я не замечал всей этой ненависти в нем. Меня ослепила обида к Приаму. Ты должен покинуть город. Как только Приам умрет, Агатон отправит убийц за тобой.

— Приам пока еще жив, — возразил ему Геликаон.

— Ты не сможешь ничего сделать. Великие ворота охраняет полк, возглавляемый одним из людей Агатона. Им приказали не покидать своих мест и держать ворота закрытыми до рассвета. Они не придут Приаму на помощь. Во дворце будет сотня или около того орлов, но они не смогут победить, потому что люди Агатона превосходят их в численности.

— Что будет с Андромахой? Где она?

— О, он внес ее в список своих врагов. Андромаха отказала ему, Эней. Агатон сказал, что с удовольствием посмотрит, как ее изнасилуют фракийцы.

Это был вечер, когда должен был состояться пир в честь Гектора. Андромаха стояла на балконе своей комнаты, глядя на зеленый холм в северной части города. На холме паслись овцы, и в отдалении она заметила двух всадников, поднимающихся по склону. «Как хорошо, — подумала девушка, — освободиться от Трои. Как будет замечательно скакать на лошади по холмам».

— Ты хотела надеть сегодня простое белое платье, госпожа, — сказала Экса, которая вышла на балкон и прервала ее размышления.

Служанка держала в руках два одинаковых одеяния. Андромаха показала на одно из них. Экса проверила вышивку на кайме и, закричав от досады, бросилась к коробке с рукоделием. Вооружившись иголкой и серебряной нитью, она устроилась на мягкой скамейке. Андромаха заметила, что Экса двигается легче, а ее синяки почти прошли.

— Кассандра во дворце, — служанка поднесла к глазам шитье. — Она вернулась вчера. Ходят слухи, что у царицы кончилось терпение. Девочка продолжает утверждать, что Гектор восстанет из мертвых. Должно быть, матери трудно приходится с ребенком, у которого болит душа.

— С девочкой все в порядке, — возразила Андромаха. — Парис рассказал мне, что Кассандра чуть не умерла, когда была ребенком. У нее была лихорадка.

— Бедное дитя, — вздохнула Экса. — Мой мальчик не будет так страдать. У меня есть амулет, который благословила Персефона. Мне купил его Местарес». Когда Экса назвала имя мужа, то прекратила шить, ее простое полное лицо сморщилось от горя. Андромаха села рядом со служанкой. Приезд императора положил конец надежде, что Гектор и его люди могут вернуться. Экса смахнула свои слезы мозолистой рукой.

— Этого не надо делать. Совсем не надо, — сказала она. — Вы должны хорошо выглядеть на этом пиру.

— Андромаха! — дверь хлопнула, зашуршали занавески, и вошла Кассандра, ее темные локоны растрепались, а подол длинного голубого хитона волочился по полу. — Я хочу пойти в сад, а Лаодика меня не пускает. Она продолжает ругать меня.

Следом за ней показалась Лаодика.

— Кассандра, не беспокой Андромаху. Это время для печали. Мы должны вести себя тихо и оставаться в покоях женщин.

— Ты не грустишь. — Серо-голубые глаза девочки посмотрели на сестру. — Твое сердце поет, словно птица. Я могу услышать его пение.

Лаодика покраснела, и Андромаха улыбнулась ей. Она догадывалась, что в жизни Лаодики кто-то появился. За последние дни ее уверенность в этом окрепла, вчера за ней было приятно наблюдать. Андромаха надеялась, что Лаодика доверится ей, но она мало ее видела, а во время разговора они не касались темы любви. Андромаха догадывалась, что ее подруга привязалась к одному из воинов и поэтому держит свое чувство в тайне.

— Мое сердце не поет, злой ребенок! — воскликнула Лаодика. — Ты просто несносна! И у меня много дел. Мне нужно поприветствовать жрицу, она — страшная женщина.

— Оставь Кассандру со мной, — предложила Андромаха. — Мне нравится ее общество.

Лаодика вздохнула.

— Это потому, что тебе не нужно терпеть ее все время. — Она сурово посмотрела на Кассандру, но ее взгляд смягчился, когда девочка наклонила голову и улыбнулась сестре в ответ.

— Я знаю, ты любишь меня, Лаодика, — сказала она.

— Ты ничего не знаешь! — Девушка повернулась к Андромахе. — Очень хорошо, я оставлю ее с тобой. Но предупреждаю, к вечеру у тебя поседеют волосы, а на лице появятся морщины.

После того как Лаодика ушла, Андромаха сказала:

— Я не понимаю, почему мы не можем прогуляться в сад. Идем, Экса, дай мне гиматий. Небольшая потертость на подоле меня не беспокоит. Никто не будет смотреть на мои ноги.

Было очевидно, что Эксу не обрадовало это решение, но она протянула Андромахе одежду, и та переменила зеленую тунику на белую. Экса принесла нарядный пояс, украшенный серебряными цепочками. Покинув комнату, женщины направились по коридорам женских покоев, через высокие дубовые ворота, отделанные золотом и железом. За ними находились две лестницы — одна вела к покоям царицы, а другая поднималась в мегарон Приама. Там суетились слуги, которые готовились к большому ночному празднику. Уже приехали гости. Андромаха заметила Полита и Диоса, последний бросил на нее сердитый взгляд. Царевич затаил обиду из-за случая на море и с тех пор не удостаивал ее даже приветствием.

— Почему люди едят много жареного мяса, когда кто-то умирает? — спросила Кассандра, наблюдая за слугами, которые с трудом тащили большие куски мяса.

— Это традиция. — Андромаха пожала плечами. — Когда такой герой, как Гектор, умирает, мужчинам нравится сидеть вместе и рассказывать истории о его величии. Говорят, что в этом празднике принимают участие боги, их приглашают на пир, чтобы воздать почести великому воину.

Андромаха осмотрела мегарон. Она была там несколько раз, но ей не удавалось внимательно разглядеть его. На стенах были развешаны доспехи и оружие. Экса, которая теперь искала любую возможность, чтобы порадовать хозяйку, попыталась объяснить, что изображено на стенах.

— Это, — сказала она, показав на дальнюю стену, — оружие Геракла. Это его копья, этим большим молотком он сломал западную стену.

Андромаха посмотрела вверх. Над их головами висело пять щитов. Четыре были отполированы до блеска, а один — самый древний из них — был слегка потерт в середине. Широкий вверху и суженный книзу, щит был искусно отделан десятью бронзовыми кругами. На нем была изображена огромная змея с девятью головами и воин с мечом и горящим факелом. Застежки у щита были сделаны в виде серебряной змеи, а ремни обрезаны.

— Великолепно, — восхитилась царевна.

— Это щит Илоса, одного из великих воинов Трои, — с радостью объяснила Экса. — В легенде говорится, что только величайший герой сможет снять его со стены. Царь предлагал его Гектору, но тот отказался. Царевич Агатон попросил его в прошлом году после победы в битве на востоке. Царь ответил, что, если Гектор не посчитал себя достойным этого щита, тогда его никто не достоин.

— Все может измениться, — сказала Андромаха. — Полагаю, Агатон станет наследником Приама?

— Приам переживет всех своих сыновей, — внезапно сказала Кассандра, высоким, холодным и отстраненным голосом.

Андромаха почувствовала, как у нее поднимаются волосы на голове, по ее спине пробежала дрожь. Глаза девочки внезапно стали огромными и испуганными. — На стенах кровь, — закричала она, затем убежала обратно к лестнице, ведущей к покоям царицы. Было слышно, как ее сандалии стучат о каменный пол.

Оставив Эксу, Андромаха бросилась за убегающей Кассандрой. Но девочка бежала быстро, обходя слуг, уворачиваясь и пробираясь сквозь толпу. Андромаха шла за ней очень быстро, насколько ей позволяли правила приличия. Она могла только приподнять свое платье, преследуя девочку. Поэтому Андромаха продолжала идти, пока не добралась до женской половины и своей собственной комнаты. Дверь открылась, оттуда вышла Кассандра с луком и колчаном стрел Андромахи в руках.

— Тебе это понадобится, — сказала она. — Они идут.

XXXI Начало осады

Дул свежий ветер, когда Аргуриос поднимался на холм, который вел к дворцу Приама. На рыночной площади торговцы укрывали свои лотки парусиной и холстами. Ткань вырвалась, поднявшись в воздух, словно парус. Несколько человек побежало за парусиной, это зрелище рассмешило многочисленных зрителей. Солнце садилось за далекие острова Имброс и Самофраки, над городом сгущались тучи. Когда Аргуриос проходил через площадь перед храмом Гермеса, ветер кидал его из стороны в сторону. Микенец надеялся добраться до дворца до начала дождя — мысль стоять перед царем Приамом в доспехах, с которых капает вода, мало прельщала. По правде говоря, его вообще не воодушевляла мысль разговаривать с царем. Насколько микенец себя помнил, ему всегда было трудно вести беседу: он мог сказать что-то такое, что, так или иначе обижало его собеседника. В лучшем случае, слушателям не нравился его тон. Аргуриос чувствовал себя спокойно в присутствии очень немногих людей. Одним из них был царь Атрей, и микенец все еще скучал по нему. Аргуриос вспомнил ночь у костра, когда ввязался в ужасную ссору с одним из полководцев Атрея. Развеселившийся царь усадил его, попросив дышать глубже и успокоиться. Царь старался изо всех сил не засмеяться, и это злило Аргуриоса еще больше.

— Я не нахожу это забавным, — отрезал он.

— Конечно, нет, — добродушно согласился Атрей. — Ты — Аргуриос. Тебя ничто не сможет рассмешить. Ты — серьезный человек и заядлый правдолюб.

— Правду нужно ценить, — возразил Аргуриос.

— Конечно нужно. Но у правды много сторон. Ты назвал Ростида идиотом, потому что он пошел в атаку, не разведав обстановку, а мы понесли большие потери.

— Это правда.

— Согласен. Но именно я приказал Ростиду пойти в наступление. Он просто исполнял мой приказ, как и любой другой воин на его месте. Ты считаешь меня идиотом?

— Да, — ответил Аргуриос, — потому что ситуация от этого не меняется. Разведка не была проведена, и поэтому наши люди угодили в ловушку.

— Ты совершенно прав, мой друг, — сказал Атрей с погасшей улыбкой. — Я действовал необдуманно, и это было не очень разумно с моей стороны. Ты тоже действовал не очень обдуманно, напав на Ростида и не выяснив ситуацию. Но по твоим собственным словам, ты тоже идиот. Так?

— Я извинюсь перед ним.

— Это будет разумным. Знаешь, Аргуриос, я всегда ценил твою честность. И всегда буду. Цари стремятся окружить себя лжецами. — Внезапно он засмеялся. — Поэтому я тоже собрал вокруг себя несколько лжецов. Однако среди них всегда будет один правдолюб. Но постарайся запомнить, что не всем это нравится так, как мне.

— Я не могу стать другим, господин.

— Знаю. Поэтому будем надеяться, что мы оба будем жить долго?

Атрей умер два года спустя. И теперь Аргуриос понял, что он тогда имел в виду. Агамемнон не похож на своего отца. Ему не нужны были правдолюбы. А Приам? Аргуриос сомневался в этом. Он остановился и посмотрел на мрачное небо. «За всю свою жизнь я ни о чем тебя не просил, отец Зевс, — сказал он. — Будь со мной в этот день и направляй меня, чтобы я не потерял Лаодику».

В отдалении загремел гром, Аргуриос оглянулся и посмотрел на море. В лучах заката он увидел четыре темных галеры, медленно плывущих к берегу. Солнечные лучи отражались от сверкающих шлемов и щитов воинов на борту кораблей. Аргуриос продолжил свой путь, придумывая речь для Приама. Добравшись до ворот, он увидел несколько прекрасно одетых троянских вельмож, которые разговаривали с орлами Приама. Они говорили на повышенных тонах.

— Это возмутительно! — услышал микенец чьи-то слова. — Нельзя взять даже кинжал? Как мы будем есть, или на пиру в честь Гектора подадут только суп?

За воротами стояли два длинных стола, на которых лежало множество мечей, кинжалов и ножей.

— Простите, господин, — сказал один из орлов царя, — мы получили приказ никого не впускать в мегарон с оружием. Оно будет вас ждать здесь, когда вы вернетесь.

Аргуриос узнал в говорившем Полидоруса, воина, который проводил его на берег в тот день, когда он плавал с Андромахой. Продолжая ворчать, гость бросил на стол кинжал и гордо прошествовал через ворота. Когда стемнело, слуги покинули дворец, зажгли факелы и поместили их на стены у ворот башни, по шестам спустили лампы, чтобы осветить проход к дверям дворца. Аргуриос подождал, пока последний троянский придворных вошел в ворота дворца, затем подошел к Полидорусу. Молодой воин выглядел обеспокоенным, но улыбнулся, увидев микенца.

— Я лично позабочусь о вашем оружии, господин, — сказал он. — Этим мечом вы сражались у Партхи?

— Нет. Тот меч давно сломался.

И тут они услышали стук копыт о мостовую. Золотая лошадь галопом скакала к воротам. Геликаон спрыгнул со спины лошади. На нем были доспехи и шлем, в ножнах за плечами висели два меча.

— Кто главный в отряде дозорных? — спросил он.

Высокий воин вышел из тени ворот.

— Я — Аранес, мой господин. Вы должны оставить свое оружие здесь по приказу царевича Агатона.

— Ты должен закрыть ворота дворца, Аранес, — сказал Геликаон. — Сюда идут предатели, чтобы убить царя. Они уже близко. И микенское войско скоро придет к ним на помощь. Скоро причалят их корабли.

— Что за чепуха? Вы пьяны?

— Я похож на пьяного? Царевича Антифона зарезали. Агатон — предатель, и сюда направляются его фракийцы, намереваясь совершить убийство. Закройте эти проклятые ворота, или мы все умрем.

Воин покачал головой.

— Мне нужно спросить разрешения. Нам приказали держать ворота открытыми.

Геликаон постоял молча секунду, затем ударил стражника в челюсть. Аранес развернулся и упал лицом на землю. Несколько орлов побежали вперед, вытаскивая свои мечи.

— Слушайте меня! — закричал Геликаон. — Нам грозит опасность. Соберите столько людей, сколько сможете. И умоляю, закройте ворота!

— Делайте, как он говорит! — воскликнул Полидорус, первым подбежав к воротам. Аргуриос пошел с ним, и они медленно начали их закрывать.

Воины Приама подбежали к другой створке. В обшивку ворот вонзился дротик. Из темноты появились вооруженные люди с боевыми криками. А ворота все еще оставались открытыми.

Когда дротик попал в цель, Геликаон обернулся. Фракийцы уже ринулись к воротам, у одних в руках были дротики и копья, а у других — короткие мечи. За долю секунды он успел заметить, что на воинах были легкие кожаные доспехи и круглые шлемы, щитов у фракийцев не было. Счастливчика охватила ярость. Они даже не вернулись в свои бараки, чтобы переодеться в боевые доспехи, настолько были уверены в успехе задуманного убийства. Захватчики ожидали встречи с несколькими троянскими орлами и сотней невооруженных людей, оплакивающих смерть героя.

Вытащив два тонких меча из ножен на спине, Геликаон бросился на столпившихся фракийцев. Он совершенно не думал о славе и о смерти. Счастливчик не чувствовал ничего, кроме дикого, безрассудного желания отомстить этим вероломным людям, увидеть их кровь и услышать предсмертные крики. Несколько фракийцев навалились на ворота, толкая их назад. За воротами было примерно двадцать орлов, которые пытались закрыть их. Геликаон побежал к образовавшейся щели, перерезав мечом горло светловолосому воину и вонзив другой в горло второго. Его нападение было неожиданным. Некоторые пытались остановить Геликаона, другие старались избежать столкновения, испугавшись его стремительности. Мечи били о его доспехи, а копье ударило ему в шлем. Теперь Счастливчик прорвался в середину рядов фракийцев. Тела убитых лежали у его ног, а его сверкающие мечи поднимались и опускались. Даже в пылу сражения Геликаон понял, что не рассчитал силы. Враги обступили со всех сторон, вскоре его или покалечат или собьют с ног. Как только к Геликаону пришла эта мысль, на него бросился огромный фракиец, навалившись плечом на его доспехи. Падая назад, Счастливчик ударил мечом по щеке противника. Дарданца подхватила чья-то рука, которая помогла ему устоять на ногах. Он увидел рядом с собой Аргуриоса. Фракиец побежал, нацелившись копьем в Аргуриоса. Микенец отклонился в сторону, избежав удара. Он нанес противнику жестокий удар, раскроивший ему череп.

— Убейте их всех! — заревел Аргуриос, его голос прозвучал очень властно. Несколько орлов Приама вмешались в драку — высокие, сильные, широкоплечие воины. Тяжело вооруженные с огромными бронзовыми щитами они вклинились в ряды фракийцев. Враг отступил назад, чтобы перегруппироваться.

Геликаон побежал за ними.

— Не сейчас! — закричал Аргуриос, снова схватив его. — Назад к воротам!

Ослепление яростью прошло, и Геликаон вернулся с остальными. Фракийцы, слишком поздно понимая, что происходит, начали преследовать их.

Геликаон последним вошел в ворота. Когда они закрылись, Полидорус и еще один воин опустили длинный засов.

Из дворца выбежали люди.

— Вооружайтесь луками, — закричал Геликаон. — Бегите к стенам. Сейчас будет еще одна атака. — Повернувшись к Аргуриосу, он сказал. — Благодарю тебя.

— Снаружи осталось пятьдесят человек или около того, — предположил Аргуриос. — Должно быть, это был первый отряд. Сколько вообще этих фракийцев?

— Тысяча человек.

— И ты говоришь, что к ним присоединятся микенцы?

— Насколько мне известно.

— Мне кажется, я их видел, когда шел сюда. К берегу причалили четыре галеры. По крайней мере, с двумя сотнями воинов. Может быть, больше. Я решил, что это троянцы.

Царь Приам пробрался сквозь толпу.

— Что, во имя Гадеса, здесь происходит? — спросил он Геликаона, от него пахло вином, царь шатался.

— Предательство, — объяснил Геликаон. — Фракийцам Агатона приказано убить всех людей во дворце. Еще две сотни микенских воинов направляются сюда, пока мы разговариваем.

Приам протер глаза и глубоко вздохнул.

— Это безумие, — сказал он. — Один полк фракийцев? Как только об этом станет известно другим войскам, они нападут на эту тысячу. И это случится еще до наступления темноты. Великие ворота будут закрыты. Ни одному микенцу не позволят войти.

— Вы ошибаетесь, господин, — сказал Геликаон. — Стражникам у Шеанских ворот приказали их впустить и закрыть за ними ворота. Другим войскам не позволят войти. Орлы, находящиеся здесь — единственные, кто верен вам в Верхнем городе. Мы остались в одиночестве.

Приам замолчал на минуту, затем повернулся к стоящему поблизости орлу:

— Принеси мои доспехи, — приказал он. Затем царь снова обратился к Геликаону. — Мы будем сражаться. Во имя богов, мы заставим заплатить их за предательство.

— Вы не сможете удерживать эти дворцовые стены долго, — сказал Аргуриос. — Они не достаточно высокие, и у вас нет людей. Сейчас фракийцы ищут лестницы, повозки, доски… что-нибудь, чтобы взобраться на крепостные укрепления.

— Я тебя знаю? — спросил Приам, щурясь в свете фонарей.

— Я — Аргуриос, царь Приам.

— Тот самый Аргуриос?

— Именно.

— И ты сражаешься за меня?

— Кажется, да.

Пьяный царь внезапно засмеялся, но неискренне.

— Моего Гектора у меня забрали. Его брат хочет моей смерти, мой город в осаде. Теперь микенский герой пришел спасти меня. — Его лицо посуровело. — О, как милостивы ко мне боги!

— Я понимаю ваши чувства, — сказал Аргуриос. — Я никогда не мечтал воевать за Трою. Но мы поговорим о капризах богов в другое время. Теперь нам нужно вооружить всех ваших гостей любым оружием, которое сможем найти во дворце. Нам нужно расположить лучников на дворцовых балконах, выходящих в этот внутренний двор. Но шансы будут неравны.

Приам холодно улыбнулся.

— Как раз для героя, Аргуриос. Где эти чертовы доспехи? — сказал, шатаясь, царь и ушел в поисках оружия.

Вверху на стенах орлы начали стрелять в ряды фракийцев.

— Мы не сможем долго удерживать эти стены, — повторил Аргуриос на этот раз на Геликаона. — Они вернутся с лестницами, веревками и крюками. Они переползут, как муравьи.

— Я знаю. — Геликаон повернулся к Полидорусу. — Иди внутрь. Собери всех старых советников и слуг, отведи их в покои царицы, подальше от сражения. Забаррикадируйте вход тем, что найдете. Убедись, что все окна закрыты и заперты. Если ты найдешь инструменты, забей окна гвоздями.

Командующий стражей, которого он ударил раньше, встал на ноги, но все еще был слаб. Геликаон подошел к нему.

— Сколько человек у ворот, ведущих в женскую половину? — спросил он.

— Там никого нет, — ответил офицер, потирая челюсть. — Ворота закрыты. Там не пройти.

— Тогда враг будет атаковать эти стены! — закричал Геликаон. — Аргуриос, оставайся здесь и командуй защитой. Ты! — обратился он к Аранесу. — Собери двадцать мечников и следуй за мной!

Рядом со своей комнатой, расположенной в самом центре дворца, Андромаха нашла Кассандру, в ее серых глазах читался страх.

— Кто здесь? — тихо спросила Андромаха.

Кассандра моргнула.

— Мечи, кинжалы и копья. — Она посмотрела вокруг с широко открытыми глазами. — Кровь на стенах. Кровь… везде. Пожалуйста, возьми лук.

Девочка начала дрожать. Андромаха подошла, чтобы взять у нее лук. Кассандра протянула ей колчан, в котором было двадцать стрел с черным оперением. Андромаха закинула его за плечи.

— Ну же! У меня есть лук. Успокойся, малышка. Никто не причинит тебе вреда.

— Никто, — со вздохом согласилась Кассандра. — Никто не причинит вред мне.

Андромаха взяла девочку за руку свободной рукой.

— Давай пойдем вниз и послушаем жрицу. Говорят, она очень скучная. Позже мы с тобой посидим под звездами и поговорим.

— За тобой идет Геликаон, — сказала Кассандра, когда они шли, держась за руки, по широкому коридору к залу, расположенному в женской половине.

— Зачем ему это делать? — спросила Андромаха.

— Потому что он любит тебя, — ответила девочка. — Разве ты не знала этого?

Андромаха вздохнула.

— Геликаон сейчас в Дардании.

Кассандра покачала головой.

— Он скакал на золотой лошади по улицам. Геликаон боится за тебя. Он знает, что прольется кровь. Толстяк рассказал ему, — сказала девочка и заплакала.

Андромаха положила лук на кушетку у стены в коридоре и села, прижав к себе Кассандру. Обняв девочку и поцеловав ее темные волосы, она попыталась ее успокоить. Андромаха слышала много историй об умирающих детях и знала, что не сможет проникнуть сквозь завесу ее видений. Поэтому она подождала, пока та не успокоится, и прижала ее поближе к груди. Так они посидели какое-то время.

— Я не хочу это видеть, — сказала Кассандра, отпрянув от Андромахи и прислонившись спиной к стене. — Я ненавижу это. Порой я не понимаю, что происходит сейчас, а что происходило тогда.

— Это происходит сейчас, — сказала девушка. — Мы с тобой сидим здесь.

— Мы с тобой, — повторила Кассандра. Она посмотрела в коридор. — Взгляни туда. Что ты видишь?

Андромаха проследила взглядом за пальцем девушки.

— Я вижу гобелены, висящие на стенах. Очень красивая вышивка.

— Нет! Перед гобеленами.

— Коридор?

Кассандра опустила плечи. Андромаха увидела, как она чему-то улыбнулась и помахала рукой.

— Что ты там видишь? — спросила она.

— Это не имеет значения. Дельфины сказали мне, что море меняется. Они боятся. Я тоже боюсь. Все меняется, Андромаха.

— Почему ты сказала, что Геликаон меня любит? Он тебе сказал?

Кассандра рассеянно улыбнулась.

— Я люблю Геликаона. Я наблюдала за ним спящим. Геликаон в настоящем. Он — Повелитель Серебряного лука.

— Ты думаешь, что Геликаон — Аполлон?

— Нет, глупая! Геликаон — это Геликаон.

Андромаха улыбнулась девочке.

— Я не понимаю.

— Никто не понимает. Ну, никто не чувствует дождь или солнечную жару.

— Разве не все это чувствуют?

— Мы должны идти! Держи наготове свой лук. Мы должны спасти Лаодику. Мы должны отнести ее к щитоносцу.

Андромаха не смогла придумать, что еще сказать этому странному ребенку, поэтому они молча пошли в зал для собраний.

Маленькая группа из двадцати женщин уже была там, на них были разноцветные платья и украшения из золота и серебра. Между ними ходили слуги с подносами, на которых стояли золотые кубки, наполненные до краев вином. Андромаха увидела Лаодику и помахала рукой. У огромных дверей стояла высокая женщина с серебристыми волосами в маленьком церемониальном шлеме из сверкающего золота.

— Это жрица, — прошептала Кассандра. — Я не люблю ее. Она делает ложные предсказания.

— Если они были ложными, — сказала Андромаха, — тогда люди без сомнения поймут это, когда они не сбудутся.

— Нет, она очень умна, — возразила девочка. — В прошлом году к ней пришел купец Пандатес спросить, забеременеет ли его жена. Она сказала, что боги благоволят к нему, но требуется терпение. Жрица пообещала, что у него родится сын, если он ничем не обидел богов. Пандатес утонул вместе со своим кораблем. Тогда она заявила, что купец обидел Посейдона.

— Может, и обидел, — предположила Андромаха.

— После сегодняшней ночи, — сказала Кассандра, — она будет говорить правду, и ее предсказания будут настоящими. Но никто не услышит их.

Андромахе показалось, что разговор с Кассандрой похож на ловлю бабочки. Каждый раз, как ты думаешь, что поймал бабочку, она улетает.

— Здесь мало женщин, — рискнула она. — У Гектора не было подруг?

— Все любили Гектора, — ответила Кассандра. — Они будут счастливы, когда он вернется домой. Приготовь свой лук.

Лаодика подошла к ним. На ней был желтый хитон, светлые волосы заплетены золотой цепочкой.

— Здесь не подходящее место для соревнования в стрельбе из лука, — сказала она, нахмурившись.

— Я знаю. Я объясню позднее. Я вижу, что здесь нет Креусы.

— Она всегда опаздывает, — сказала Лаодика. — Креуса любит эффектный выход. Я думаю, она будет разочарована. Здесь всего несколько человек. Жены ближайших советников отца, никого из друзей Гектора. — Она наклонилась ближе. — О, дорогая, жрица собирается говорить, начинается самая скучная часть вечера.

— Это не продлится долго, — прошептала Кассандра, отшатнувшись назад с бледным лицом. Внезапно девочка повернулась и побежала назад по коридору. Жрица с серебряными волосами подняла над головой церемониальный шлем и начала петь: «Афина, услышь своих детей! Богиня мудрости, услышь своих последователей. Пусть наши слова и наша печаль достигнет твоих ушей, даруй нам мир и понимание в эти дни скорби». В этот момент распахнулись двери, и в комнату ворвались фракийцы с мечами и копьями в руках. Пораженные женщины не двигались с места. Мужчинам не разрешалось входить на женскую половину, и, конечно, они не имели права присутствовать на священной церемонии.

Жрица была оскорблена. Она бросилась на наглецов, крича, чтобы они ушли или их ждет проклятие Афины. Но случившиеся дальше поразило Андромаху. Плотный фракиец ударил жрицу, она упала на пол, церемониальный шлем загремел, стукнувшись о ножку стола. На секунду воцарилось молчание. Затем жрица показала на этого человека. «Пусть богиня накажет тебя и проклянет твою семью на девять поколений!» — пронзительно закричала она. Мужчина засмеялся, ударив мечом. Жрица подняла руки, и бронзовое лезвие ударило по ним, полилась кровь. Второй удар перерезал несчастной горло. Женщины начали кричать и бегать. Убийцы бросились к ним, потащив назад. Тогда Лаодика побежала к одному из них, вонзившему меч в извивающуюся жрицу.

— Ты — трусливая собака! — закричала она.

— Ты тоже хочешь истечь кровью, сучка? — спросил он, подбегая к царевне.

Андромаха быстро вложила в лук стрелу и натянула тетиву. Когда фракиец подбежал к Лаодике с поднятым мечом, стрела с черным оперением вонзилась ему между глаз. Он зашатался, сделав назад несколько шагов, выронил меч и упал на пол.

— Лаодика! — пронзительно закричала Андромаха, бросившись к царевне. Фракийский воин бросил копье, которое попало Лаодике в спину. Андромаха выстрелила копьеносцу в горло. Еще больше фракийцев ворвалось в зал. Лаодика упала на рики Андромахи. Фракиец бросился к женщинам. Андромаха выпустила стрелу, которая пронзила кожаные доспехи мужчины, ранив его грудь. Он зашатался, но шел вперед с поднятым мечом. Не было времени натягивать тетиву, Андромаха бросила лук и пошла ему навстречу, взяв в руку стрелу так, словно это был кинжал. Ослабев от раны в груди, фракийский воин нанес ей удар. Андромаха отразила его рукой, а затем вонзила стрелу с бронзовым наконечником ему в шею. Он упал на спину с булькающим криком. Подобрав лук, Андромаха натянула другую стрелу. Она посмотрела на Лаодику, которая упала на пол и пыталась уползти к коридору, длинное черное копье торчало у нее из спины.

Женщины спрятались за Андромаху, все были в смятении. Позади них появились царские орлы под предводительством Геликаона и бросились на фракийцев. Андромаха побежала к Лаодике. Схватив копье, она вытащила его. Лаодика закричала и упала. Отбросив в сторону копье, Андромаха потянула Лаодику за руку, поднимая ее на ноги. «Обопрись на меня, — попросила она. — Мы должны убираться отсюда».

В драку вмешались орлы. Андромаха направилась к дверям, ведущим к лестнице в покои царицы. Несколько царских орлов уже были там. Один из них покинул свой пост и подхватил Лаодику на руки.

— Отнеси ее в безопасное место! — приказала Андромаха.

— Сегодня во дворце нет безопасного места, — мрачно ответил он. — Но я отнесу ее наверх. Мы будем удерживать эти двери так долго, как сможем.

Геликаон и орлы прокладывали себе путь в зал. Все троянцы были опытными воинами, они жестоко сражались. Хорошо вооруженные, со щитами и шлемами, троянцы оттеснили фракийцев назад к воротам, ведущим на улицу. Двадцать защитников значительно проигрывали в числе, но фракийцы без щитов и в легких доспехах и шлемах несли ужасные потери. Геликаон сражался с холодной яростью, его мечи мелькали с невероятной скоростью.

Первые ряды фракийцев отступили в беспорядке, повернулись и побежали к своим товарищам, которые все еще пытаясь взять ворота силой. Это привело к хаосу. Когда испуганные воины попытались пробиться через собственные ряды, орлы бросились вперед, вонзая мечи в их незащищенные спины и шеи. Фракийцы расступились и скрылись в дверях.

Геликаон приказал орлам отступать. Большинство подчинилось, но четыре человека в пылу сражения продолжали преследовать фракийцев. Вернувшись в зал, Счастливчик приказал закрыть двери. Там были две деревянные скобы для засова, но самого засова поблизости не было. В нем не было необходимости много десятилетий, и, очевидно, его куда-то убрали. Геликаон послал двоих орлов на его поиски. Звуки боя в коридоре позади них стихли, и Счастливчик догадался, что фракийцы повернулись к четырем преследующим их орлам. Осталось мало времени, чтобы закрыть дверь. Скоро фракийцы перегруппируются.

— Поднимите эти копья, — закричал он, показывая на оружие мертвых фракийцев. Орлы бросились выполнять его приказ, поместив девять копий с толстыми наконечниками в скобы.

— Это не задержит их надолго, — сказал орел. Геликаон осмотрел зал. Погибло больше сорока фракийцев, но здесь лежало тела восьми орлов и пяти женщин, двое из которых были пожилого возраста. Еще четверо орлов были ранены.

— Мы больше ничем здесь не поможем, — заметил Геликаон и повел их ко второй паре дверей, находящейся перед покоями царицы и мегароном. Здесь нашли засов, которым заперли тяжелые дубовые двери.

Оставив двух орлов у дверей, Счастливчик поднялся по ступенькам в покои царицы. В самой большой комнате он нашел женщин. Одни были испуганы, другие не понимали, что происходит. Лаодика лежала на кушетке, по обеим сторонам от нее стояли Андромаха и Кассандра. Кровь окрасила расшитое одеяние царевны. Вложив в ножны свои мечи, Геликаон подошел к женщинам, одна из которых, средних лет, встала у него на пути.

— Что происходит? — спросила она, схватив его за руку. Она была испугана и дрожала, ее лицо было неестественно бледным.

— На нас напали, — объяснил он спокойным голосом. — Там есть раненые, которые нуждаются в помощи. Будут и еще раненые. Можете поискать иголки и нитки и сделать повязки?

— Да, я могу это сделать, — выражение ее лица стало спокойным.

— Хорошо. Соберите остальных женщин, позаботиться о раненых.

— Кто стоит за этим предательством? — спросила она.

— Агатон.

— Мне он всегда нравился, — сказала женщина, нахмурившись

— Мне тоже. Пройдя мимо, он присел рядом с кушеткой. Там было много крови, но, казалось, что Лаодика просто спит. Он посмотрел на Андромаху.

Счастливчик ласково убрал у Лаодики со лба локон. Она открыла глаза.

— Геликаон! — воскликнула она с широкой улыбкой. — Предателей убили?

— Пока нет.

— Они убили жрицу. Это ужасно. Они пьяные?

— Нет, Лаодика. Это заговор против твоего отца.

— Антифон или Диос, — сказала девушка. — Или оба.

— Нет. Агатон.

— О, нет, — прошептала Лаодика. — Нет, это не может быть правдой.

— К сожалению, это так. Он зарезал Антифона и приговорил всех во дворце к смерти.

— Вы были друзьями, — вздохнула девушка. — Я не понимаю. Аргуриос здесь?

— Да. Он внизу во внутреннем дворе, организует защиту.

— Защиту? — она, казалось, была озадачена.

— Фракийцы Агатона окружили дворец, войска микенцев идут к ним на помощь.

— Каковы наши силы?

— Люди в городе верны Агатону. Я думаю, это будет долгая ночь.

Лаодика нахмурилась, затем сморщилась.

— Меня словно ударила лошадь, — пожаловалась она.

— С колотыми ранами всегда так, — сказал он ей. — А теперь я должен идти. Отдохни и соберись с силами.

— Да, хорошо. Я очень устала. Попроси Аргуриоса быть осторожным. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

— Аргуриос? — Геликаон посмотрел на нее, усмехнувшись.

— Мы поженимся, — объяснила девушка. — Это наша судьба.

Счастливчик улыбнулся, затем наклонился и поцеловал Лаодику в лоб.

— Я счастлив за тебя, — Геликаон встал. Андромаха тоже поднялась. — Пройдись со мной немного, — попросил он.

Пройдя через покои, они оказались в галерее над лестницей, ведущей в мегарон царя. Внизу они увидели людей, снимающих оружие и щиты со стен.

— Я рада, что ты пришел, — улыбнулась Андромаха.

Геликаон посмотрел в ее зеленые глаза.

— Я пришел за тобой, — сказал он.

— Почему?

— Думаю, ты знаешь.

— Возможно. Но осталось мало времени на то, чтобы услышать это.

Геликаон взял руку девушки и поднес ее к губам. Он думал, что эти слова дадутся ему с трудом, но все произошло по-другому.

— Я люблю тебя, Андромаха, — сказал он. — Я полюбил тебя, когда впервые увидел на берегу в бухте Голубых Сов. С той ночи ты не покидала мое сердце и разум. Если мы переживем эту ночь, ты поедешь со мной в Дарданию?

— Да, — просто ответила она.

Он поцеловал ее. Когда их губы встретились, все мысли о грозящей опасности испарились. Окружающего мира больше не существовало, и он знал, что эта минута навсегда останется в его памяти.

Когда они, наконец, оторвались друг от друга, им пришлось вернуться к реальности. Навсегда. Это была не простая ночь.

— О чем ты думаешь? — прошептала Андромаха.

Геликаон улыбнулся.

— Всю свою жизнь я ждал этого момента, только не знал этого. Если бы я мог выбирать, то хотел бы быть здесь с тобой больше, чем в любом другом месте в Зеленом море.

XXXII Копья в ночи

Когда закрылись ворота и окончилось первое сражение, Аргуриос оказался во внутреннем дворе перед дворцом. На стенах над ним стояли около сорока орлов, вооруженных фригийскими луками, которые ждали следующей атаки. За спиной он слышал приказы, которые раздавал царь в мегароне. Аргуриос стоял с тяжелым сердцем.

Он пришел сюда как микенец, объявленный вне закона, который решил просить у Приама руку его дочери. Теперь же он ввязался в гражданскую войну. Всю свою сознательную жизнь Аргуриос провел на поле боя. Сейчас, когда он стоял перед дворцом, готовясь к новому нападению, его беспокоило то, что скоро прибудут микенские воины. Если Агамемнон согласился послать на помощь Агатону небольшой отряд, то этот отряд будет состоять из самых опытных воинов. Аргуриос сражался бок о бок с большинством из них, праздновал с ними победу, оплакивал смерть общих товарищей. Перед его глазами промелькнули лица: Высокий Каллиадес, Менидес Копьеносец, Банокл Одноухий, Эрутрос Шутник, Аджекс Раздробитель Черепов… Именно они сейчас маршируют к крепости? А если так, то как он, микенец, сможет поднять против них оружие? Как сможет сражаться с Высоким Каллиадесом и наблюдать за его смертью, или отправить Банокла в подземный мир?

Но эти люди идут сюда, чтобы убить отца женщины, которую он любит. И что будет с ней, если удача окажется на их стороне? По крайней мере, на этот вопрос он знал ответ. Хотя сам Аргуриос никогда не насиловал женщин, это было обычным делом для потерявших контроль воинов. При одной только мысли об этом его охватывала ярость. «Нет, я не позволю им сделать это», — решил Аргуриос. Я скорей вырежу сердце самому Агамемнону, чем позволю причинить вред Лаодике. Быстро подбежав к крепостным укреплениям, микенец поднялся туда, где спрятался Полидорус за зубцами стен. Аргуриос высунул голову из-за парапета, быстро посмотрев вниз. Фракийцев видно не было, хотя он смог разглядеть на расстоянии восьмидесяти шагов людей, столпившихся в тени узких улочек.

— Они будут искать лестницы, — сказал Аргуриос.

— Это будет нетрудно, — ответил Полидорус. — В Трое всегда что-то строится.

В высоту стены были равны росту двух высоких воинов. Если враг приставит к ним повозки, то сможет прыгать с них и перебираться через укрепления. Аргуриос оглянулся и бросил взгляд на дворец. Слева от дверей дворца находился длинный балкон с высокими окнами. Как только враг откроет ворота, то сможет поднести лестницы к дворцовым стенам, взобраться по ним и проникнуть внутрь. Имея достаточное количество людей, Аргуриос смог бы удерживать эти стены несколько дней. С тремя сотнями опытных воинов он смог бы защитить дворец от целой орды фракийцев. Но охранять эту крепость с несколькими воинами было не просто.

— Я пойду внутрь, — сказал он молодому воину. — Мне нужно осмотреть мегарон и выработать план его защиты. Если они нападут до моего возвращения, выпустите в них несколько стрел и выдержите первую атаку. Это очень важно.

— Мы выдержим, Аргуриос, — пробормотал Полидорус. — Всю ночь, если придется.

— Всю ночь не понадобится. Я объясню, когда вернусь.

— Мне будет, что рассказать детям, когда они вырастут? Я сражался рядом с Аргуриосом, — улыбнулся Полидорус.

— У тебя есть дети?

— Пока нет. Но мужчина должен думать о будущем.

Аргуриос побежал вниз по ступенькам, а затем через двор. Внутри мегарона все двери, кроме основного входа, были забаррикадированы. Он увидел, что Приам сидит на троне в красивых доспехах, отделанных золотом и серебром, на его коленях лежал шлем с высоким гребнем. Повсюду были вооруженные люди. Они почти опустошили стены, на которых висели щиты и копья. Рядом с царем стоял Диос, он был без доспехов, но на его поясе висел меч.

Когда Аргуриос подошел к ним, Приам поднял глаза.

— Эти собаки убежали? — спросил он трезвым голосом, хотя его глаза были красными от усталости.

— Нет, царь Приам. Фракийцы ищут лестницы. Они скоро вернутся. Нам нужно поставить лучников на балконе над дверями. Достаточно будет тридцати стрелков. Я прикажу воинам на стенах отходить к мегарону, как только начнется серьезный бой.

— Кто ты такой, чтобы отдавать приказы? — крикнул Диос со злостью.

— Это Аргуриос, — спокойно объяснил Приам. — Он сражается на моей стороне.

— Нам нужно расставить всех людей, которые у нас есть, на внешних стенах, — возмутился Диос. — Мы сможем удержать их.

— Что ты на это скажешь, Аргуриос? — спросил Приам.

— Имея триста человек, я бы согласился с царевичем Диосом. Но при таком количестве людей мы рискуем попасть в окружение. Если они зайдут за спину, нас порежут на кусочки. У нас должен быть путь для отступления так долго, насколько это возможно. Мой план состоит в том, чтобы удерживать стены во время первой атаки, а затем спокойно отойти назад. Когда они вернутся, мы выпустим в них стрелы с балкона.

— А затем закроем двери? — спросил Приам.

— Нет, царь. Мы оставим их открытыми.

— Объясни свою стратегию, — потребовал Приам, удивившись.

— Враг может напасть на нас с разных сторон. В саду есть дверь. Фракийцы могут принести лестницы, взобраться на балкон и зайти со спины. Я хочу, чтобы они напали на нас, когда мы будем к этому готовы. Открытая дверь будет приглашением, перед которым они не смогут устоять. Они полетят на нас, как мухи на лошадиное дерьмо, и мы будем удерживать их там. По крайней мере, до тех пор, пока не прибудут микенцы.

— Во имя богов, отец, — сказал Диос, — как мы можем доверять этому человеку? Он тоже микенец.

Аргуриос вздохнул, стараясь успокоиться.

— Конечно, я — микенец, царевич. Поверь мне, когда я говорю тебе, что хотел бы оказаться сейчас в другом месте. Если микенцы победят, меня убьют вместе со всеми. У нас осталось мало времени, чтобы приготовиться к нападению, и не осталось времени, чтобы выяснять наши разногласия. — Он повернулся к царю. — Если у тебя есть лучший человек, который мог бы возглавить защиту дворца, тогда поручи эту защиту ему. Я отойду в сторону и буду сражаться там, где мне прикажут.

— Я — царь, — холодно сказал Приам. — Я буду возглавлять защиту моего дворца. Ты считаешь меня беспомощным стариком, не способным держать в руках меч?

— Дело не в твоей силе или возможностях, — ответил Аргуриос. — Если бы я командовал твоими врагами, то молился бы всем богам, чтобы ты поступил именно таким образом. Они победят, как только ты умрешь. Каждый фракиец будет пытаться тебя убить. Твои доспехи сияют, как солнце, и твои враги будут пытаться добраться до тебя. Каждая стрела, каждое копье и каждый меч будет направлен в твою сторону. Твои люди будут храбро сражаться — но до тех пор, пока будет жить царь.

В этот момент в мегарон вошел Геликаон и встал рядом с Диосом.

— Мы заблокировали заднюю дверь, — сказал он, — но мы долго не продержимся. Какие будут твои приказания?

Приам сидел молча какое-то время.

— Аргуриос советует мне не участвовать в сражении. Что ты на это скажешь?

— Хороший совет. Во время боя нужно не только отстоять дворец, но и защитить тебя.

— Позволь мне командовать вместо тебя, отец, — попросил Диос.

Приам покачал головой.

— У тебя слишком мало опыта, но, как говорит Аргуриос, не время спорить. Люди пойдут за тобой, Эней. Это я знаю. Аргуриос тоже известен в Зеленом море как стратег и опытный воин. Что скажешь?

— У меня мало опыта в ведении войны, и я мало знаю о тактике боя микенцев, — сказал Геликаон. — Я буду сражаться под началом Аргуриоса.

— Пусть будет так. — Царь внезапно засмеялся. — Микенец, отправленный в изгнание, будет возглавлять защиту моей крепости? Мне это нравится. Когда мы победим, ты можешь у меня что-нибудь попросить. Я выполню твою просьбу. Мы будем следовать твоим приказам, Аргуриос.

Микенец повернулся к Диосу.

— Ты будешь командовать защитой верхних балконов. Возьми тридцать хороших лучников и людей, у которых меньше всего доспехов. От стрел их будут защищать стены балкона. Фракийцы принесут лестницы. Удерживайте их так долго, как сможете, а затем отходите в мегарон, мы тоже придем сюда.

Диос с побледневшим лицом и злым выражением лица попытался сдержать свой гнев.

— Делай, как он говорит, — рявкнул Приам.

— Это безумие, — ответил царевич. — Но я подчиняюсь тебе, отец. Как всегда, — с этими словами он ушел прочь.

— Давайте осмотрим поле боя, — предложил Аргуриос, обходя мегарон.

Приам и Геликаон последовали за ним. Микенец подошел к лестнице — она была достаточно широкой, чтобы там могли сражаться два воина. Затем он посмотрел вверх на галерею.

— … мы поставим там лучников. У них будет хороший обзор. Там нужно оставить как можно больше стрел. Копий и дротиков тоже, если у нас их достаточное количество. Что там, за галереей?

— Покои царицы, — сказал царь. — Это широкие и просторные комнаты.

Аргуриос поднялся по лестнице, Геликаон и Приам последовали за ним. В покоях царицы он увидел Лаодику на окровавленной кушетке, Андромаха сидела на полу рядом с ней. Все мысли о защите вылетели у него из головы. Сняв шлем, он подбежал к Лаодике и взял ее за руку. Девушка открыла глаза и широко улыбнулась.

— Что случилось? — спросил он любимую.

— Меня ранили, — объяснила Лаодика. — Не волнуйся. Это пустяки. — Приподнявшись, она погладила его по лицу. — Я рада, что ты здесь. Ты говорил с отцом?

— Пока нет. Я не могу остаться с тобой. Должен идти. Я вернусь, когда смогу. Отдохни.

Поцеловав ей руку, Аргуриос встал и вернулся туда, где его ждали царь и Геликаон. Только теперь он заметил недоумение на лице Приама. Аргуриос прошел мимо них и вернулся к лестнице. Затем он повернулся и обошел многочисленные комнаты.

— Балконы недосягаемы, — сказал он. — Поэтому враг будет вынужден напасть на нас через мегарон. Я думаю, мы сможем удерживать фракийцев у дверей. С микенцами дело обстоит иначе.

— Мы могли бы отойти к лестнице, — предложил Геликаон.

— Мы сделаем это, но времени мало, — ответил Аргуриос, вернувшись в галерею над лестницей. — Мы должны разозлить их, чтобы заставить пойти за нами. У них не должно быть времени, чтобы остановиться и подумать. Потому что если они это сделают, то поймут, что галерея — это ключ к победе. Внутри мегарона им нужно будет только принести лестницы и взобраться по ним. Так они смогли бы обойти лестницу и окружить нас.

— А как нам разозлить их? — потребовал ответа Приам.

— Они увидят меня и пойдут за мной. Я буду для них мишенью. Мы отойдем к лестнице. Они бросятся за нами. Тогда их сердца наполнятся гневом и яростью. Ты будешь сражаться рядом со мной, Геликаон?

— Буду.

— Хорошо, потому что они ненавидят тебя так же сильно, как хотят убить меня. Когда они увидят нас вместе, это ослепит их лучше всякой стратегии. А теперь я должен вернуться к крепостным стенам.

— Еще одну секунду, — сказал царь. — Почему моя дочь приветствует тебя поцелуем?

Аргуриос увидел злость в глазах Приама.

— Ты сказал, что, если мы переживем эту ночь, то ты исполнишь мою просьбу. Я хочу жениться на Лаодике. Я люблю ее. Но разве сейчас подходящее время, чтобы обсуждать это?

— Если завтра я все еще буду царем, мы поговорим об этом подробней, — ответил царь расслабившись, с холодной улыбкой.

Аргуриос постоял, молча, секунду, затем он повернулся к Геликаону.

— Организуй людей внутри мегарона. И наблюдай за стенами. Нам нужно отразить первое нападение с минимальными потерями. Это отпугнет наемников. Когда наступит подходящий момент, иди к нам на помощь.

— Положись на меня, — уверил его Геликаон.

— Выбери подходящий момент, Счастливчик, — и с этими словами Аргуриос направился к дверям и вышел во внутренний двор.

Полидорус посмотрел в щель между зубцами крепостной стены. Фракийцы собирались в тени зданий. Его охватил гнев, но он подавил его. Вчера родители Касиллы наконец-то дали согласие на свадьбу, по большей части благодаря вмешательству Лаодики. Она пришла к ним домой и поговорила с матерью Касиллы. Дочь царя принесла подарок отцу — золотой кубок, инкрустированный драгоценными камнями. Его дружба со знатными людьми окончательно переубедила их. Касилла была вне себя от радости, а Полидорус посчитал себя самым счастливым человеком на земле.

Теперь ему казалось, что он — часть жестокой шутки, которую над ними сыграли боги. Полидорус не был глупцом. Здесь было мало людей, чтобы защитить дворец от фракийцев, не то что микенцев. Как только фракийцы найдут достаточно лестниц, чтобы штурмовать стены, конец битвы будет предрешен. Бой будет жестоким и кровавым, и орлы заплатят за это жестокую дань. Исход битвы был ясен. Касилла, конечно, будет оплакивать его, но она молода, и ее отец найдет другого жениха.

Аргуриос поднялся на крепостную стену и встал рядом с ним.

— Что-нибудь происходит?

— Фракийцы собираются. Я пока не видел микенцев.

— Они придут, как только откроют ворота.

— Каков план битвы? — спросил Полидорус.

— Нужно продержаться здесь немного, а затем отойти во дворец.

— Двери дворца крепкие, — заметил молодой воин, — но они не удержат их долго.

— Им и не надо, — сказал Аргуриос. — Я не собираюсь закрывать их. Я хочу, чтобы враги бросились к дверям. Мы ударим по врагам сверху и задержим в дверном проеме.

— А у нас не будет больше времени, если мы запрем дверь?

— Конечно, — согласился Аргуриос. — Это лишит уверенности тех, кто будет внутри слушать звон топоров, вскрывающих обшивку ворот. Лучше встретиться с врагом лицом к лицу. Мой отец всегда говорил, что стена из людей крепче стены из камня. Я много раз видел тому подтверждение.

Полидорус поднял голову и всмотрелся в темноту. Рядом с его головой в крепостную стену попала стрела, а затем рикошетом пролетела мимо него.

— Вы все умрете сегодня! — закричали им из темноты. За этим тотчас последовал боевой клич фракийцев.

Послышался другой голос:

— Ты там, предатель Аргуриос?

— Я здесь, щенок! — закричал микенец в ответ.

— Это радует мое сердце! Мы с тобой скоро увидимся.

— Нет, пока я держу в руках меч, беспозвоночный червяк. Я знаю тебя, Коланос. Ты прячешься в темноте, а храбрые воины умирают за тебя. — Он наклонился к Полидорусу. — Приготовься! Они идут!

Полидорус поднял свой фригийский лук, вложив стрелу в тетиву. Орлы, стоящие вдоль стены, последовали его примеру. Они услышали топот ног, и снова раздался боевой клич фракийцев. Орлы начали стрелять в бегущих людей. Полидорус выпустил стрелу и увидел, что человек, который тащил лестницу, упал на землю. Лестницу подхватили его товарищи. Во фракийцев полетело множество стрел, но было слишком мало лучников, чтобы изменить ход битвы. Враги прислонили к стенам лестницы. Вражеская стрела отскочила от доспехов Полидоруса, другая просвистела мимо его лица.

Тогда фракийцы начали штурмовать стены. Отбросив лук, Полидорус вытащил свой короткий меч и поднял щит. Рядом с ним стоял Аргуриос с мечом в руках.

— Подвинься немного, — попросил он. — Дай мне пространство для боя.

Полидорус повиновался. Появился первый фракиец. Полидорус прыгнул вперед, ударив его мечом по лицу. Фракиец отчаянно пытался перебраться через парапет, но Полидорус ударил его снова, и тот упал. Ночь наполнилась звуками битвы, люди кричали от боли или ярости, звенели мечи и стучали щиты. Несколько воинов перебралось через стену справа от Полидоруса. Он бросился на них, вонзив меч в грудь первого. Лезвие вошло глубоко и застряло там. Не сумев его вытащить, Полидорус перекинул противника через стену, сбросив вниз на внутренний двор, а затем ударил щитом по лицу второго. К нему подбежал Аргуриос, разя врага. Подняв выпавший из рук молодого воина меч, Аргуриос бросил его Полидорусу и повернулся навстречу новому противнику.

Фракийцы пытались удержаться на стенах. Орлы не сдавались и храбро сражались. Оглядев ряды своих товарищей, Полидорус увидел, что почти тридцать его человек пали. Затем он заметил Геликаона и тридцать орлов, бегущих через внутренний двор. Они поднялись по лестнице, чтобы присоединиться к бою. Легковооруженные фракийцы отступили назад. Некоторые из них даже прыгнули со стены на улицу. Другие соскочили с лестниц. Отбросив щит, Полидорус схватил свой лук и выстрелил в убегающих воинов. Его охватило чувство восторга — он был жив и одержал победу.

— Отнесите раненых в мегарон, — приказал Аргуриос. — Заберите у мертвых оружие и доспехи. Также соберите мечи и копья врага. Сделайте это быстрее, потому что у нас мало времени до следующего нападения.

— Мы одолеем их снова, — сказал Полидорус. — Мы — орлы, и мы непобедимы.

Его старший товарищ внимательно посмотрел на него.

— Это была просто первая атака. Они будут действовать быстрее и решительнее. Оглядись. Мы потеряли четырнадцать человек, шестеро ранены. Половина воинов на стене. В следующий раз нас заставят отступить. Вот почему в следующий раз нас тут не будет. Делай так, как я скажу.

Вся радость молодого троянца испарилась. Он сбежал вниз по ступенькам, выкрикивая на бегу приказы. Еще люди выбежали из мегарона, чтобы помочь собрать оружие. Аргуриос шагал вдоль крепостной стены, случайные стрелы пролетали мимо него.

Аргуриос ходил между рядами защитников, оставшихся на стенах. Как и Полидорус, они все были рады, потому что встретились с врагом и победили его. У воинов было приподнятое настроение, и Аргуриосу не хотелось возвращать их к реальности. Первое нападение было стремительным и необдуманным. Фракийцы рассчитывали перебраться через парапет широким строем. Лучше было бы подойти с двух сторон, заставив защитников покинуть свои позиции, а затем ударить по центру. Следующая атака будет спланирована лучше.

Несмотря на это, Аргуриос был доволен. Это первое сражение подняло боевой дух защитников и разочаровало врага. Уверенность фракийцев в победе пошатнулась. Враги будут думать, что важно одержать быструю победу, чтобы возместить ущерб. Теперь офицеры вместе с Агатоном попытаются воодушевить своих воинов, настроить их для следующей атаки. Царевич будет уверять их в победе, обещая им богатство. Аргуриос подозвал воина.

— Иди к царевичу Диосу на балкон. Передай ему, что мы будем отступать до следующего нападения. Попроси, чтобы он удерживал своих лучников, пока враг не окажется во внутреннем дворе. Они столпятся там и будут легкой мишенью. Затем отправляйся к Геликаону. Пятьдесят человек со щитами должны быть готовы защищать двери дворца.

Повернув щит к спине, воин побежал вниз по лестнице через каменный двор.

Аргуриос высунул голову из-за парапета. Поднималась луна, заливая серебряным светом улицы и дома. Он видел, что фракийцы готовятся к новой атаке, а среди них ходят офицеры. Микенцев видно не было.

Этого следовало ожидать. Микенцы были опытными воинами, которых не использовали в начале боя. «Они придут, когда троянцы ослабеют, — подумал он, — ударив, прямо в самое сердце защиты». Против них стрелы и копья будут бесполезны. В тяжелых доспехах, с высокими изогнутыми щитами из усиленной бронзой воловьей шкуры, с копьями и острыми мечами, микенцы выстроятся в ряд и оттеснят защитников. Копья дадут им преимущество над вооруженными мечами орлами. Единственной надеждой победить такой отряд было разбить их строй. Это можно было бы сделать во время сражения на открытой местности, но не внутри мегарона. Аргуриос знал, что орлы были опытными и хорошими бойцами. Но могли ли они выстоять против лучших микенских воинов? Время шло, а фракийцы все еще не нападали.

Полидорус вернулся на укрепления, и тогда Геликаон показался из дворца и присоединился к ним.

— Когда придут микенцы? — спросил он.

— Когда откроются ворота. — Аргуриос повернулся к Полидорусу. — Вернись во дворец и собери самых высоких и сильных орлов. Но не больше тридцати человек. Постарайся не вступать с ними в бой. Когда придут микенцы, нам понадобятся лучшие воины, которые у нас есть. Посмотри, можно ли вооружить их тяжелыми копьями.

— Да, Аргуриос.

Когда Полидорус ушел, микенец поднял голову над укреплениями.

— Осталось недолго, я думаю.

— Должно быть, это тяжело для тебя, — заметил Геликаон, когда Аргуриос пригнул голову.

Микенец почувствовал, как к нему возвращается злость на дарданца, но он сдержался и посмотрел на Счастливчика.

— Скоро я буду сражаться против моих товарищей. Я буду биться рядом с человеком, которого поклялся убить. «Тяжело» не подходящее слово, чтобы описать эту ночь.

— Порой, — тихо сказал Геликаон, — если постараться, можно услышать смех богов. Я, правда, сожалею, Аргуриос, что попросил тебя сопровождать меня во дворец к Кайгону. Если бы я знал, какую боль это тебе причинит, я никогда бы этого не сделал.

Гнев Аргуриоса прошел.

— Я не жалею о своих действиях в тот день, — сказал он. — Я встретил Лаодику. Я тогда не понимал, что провел всю жизнь в темноте и холоде зимней ночи. Когда я увидел ее, то мне показалось, что встало солнце. — Он замолчал на какое-то время, смутившись из-за собственной откровенности. — Полагаю, я говорю как безумец.

— Нет. Ты говоришь как влюбленный. Тебя словно невидимый кулак ударил в грудь? А твой язык как будто прилип к небу?

— Именно! Ты когда-нибудь чувствовал то же?

— Всякий раз, как вижу Андромаху.

В этот момент орел слева закричал:

— Они идут!

— Теперь начинается серьезный бой, — сказал Аргуриос, вскочив на ноги.

Царевич Агатон наблюдал за тем, как его фракийцы бросились к стенам. Больше не было боевых криков, только мрачная решимость победить и получить награду, которую обещал Агатон. Ему хотелось быть с ними, взобраться по лестнице и проложить себе дорогу к Приаму. Он надеялся увидеть, как царя поставят на колени, и он будет умолять о пощаде. Но пока это невозможно. После смерти Приама победа будет в его руках, но, если он сам погибнет во время атаки, все эти годы планов и заговоров закончатся ничем. Он неудачником отправится в Гадес. Неудачником. В глазах Приама он всегда был им. Когда Агатон подавил восстание хеттов на Ресосе, отец упрекнул его в том, что его войско понесло большие потери. «Гектор разбил бы их с половиной твоих людей, и погибла бы только десятая часть из них». Никакого пира в честь Агатона. Никаких лавровых венков.

Но разве когда-нибудь было по-другому? Ребенком Агатон боялся темноты и закрытого пространства, а отец отвел его в подземные пещеры Цербера. Приам рассказал ему о демонах и чудовищах, которые обитали в этих пещерах. Он испугал мальчика, что отсюда можно попасть прямо в Подземный мир. У отца был факел. Агатон жался к нему, его страх с каждой минутой становился сильнее. Они спускались все глубже и глубже, пока не подошли к подземной реке. Отец потушил факел и ушел от него. Агатон закричал, умоляя Приама взять его за руку.

Вокруг стояла тишина. Мальчик съежился в темноте от страха и заплакал, ему показалось, что прошла целая вечность.

Затем он увидел свет. Это его одиннадцатилетний сводный брат Гектор принес факел.

— Отец умер. Его забрали эриннии, — заревел Агатон.

— Нет, он ждет тебя снаружи.

— Почему отец покинул меня?

— Он думает, что это поможет тебе избавиться от страха перед темнотой.

— Теперь мы можем идти?

— Я не могу остаться с тобой, Агатон. Отец не знает, что я здесь. Я вошел с южной стороны. Мы потушим факел, а ты возьмешь меня за руку. Я выведу тебя туда, где ты сможешь увидеть солнечный свет. Затем ты должен будешь остаться один.

— Почему он меня ненавидит, Гектор?

— Отец просто хочет, чтобы ты был сильным. Теперь я собираюсь потушить факел. Ты готов?

Гектор медленно провел его по туннелям, стараться держаться поближе к стенам. Агатон теперь не боялся, потому что чувствовал теплую руку Гектора и знал, что его брат не оставит его. Отчаяние прошло, впереди Агатон увидел солнечный свет.

— Мы увидимся позже, маленький брат, — сказал Гектор, скрывшись в темноте.

Агатон вышел и увидел отца, мать и двадцать советников, которые сидели на солнышке. Когда показался Агатон, Приам посмотрел на него.

— Во имя богов, мальчик, ты плакал? Ты — мой позор.

Отогнав от себя это воспоминание, Агатон наблюдал за тем, как фракийцы штурмуют стены. Странно, что было неслышно звуков битвы. Рядом с царевичем стоял светловолосый Коланос.

— Они укрылись во дворце, — сообщил он.

Они услышали крики раненых и умирающих людей. Агатон знал, что произошло. Это стреляли лучники. Развернувшись, он позвал одного из офицеров, командующих резервами.

— Пошли лучников! — велел он. — Враг спрятался на балконе. Пришпильте их!

Офицер собрал своих людей, сотня лучников побежала к лестницам.

Все должно было произойти очень просто. Люди Агатона должны были прийти во дворец, одолеть немногочисленных стражников и позволить микенцам завершить начатое. Вместо этого орлы закрыли ворота, и была организована защита крепости. Кто бы мог подумать, что толстый Антифон сможет справиться с убийцами? Агатону даже не пришло в голову, что он проживет достаточно долго, чтобы предупредить Геликаона. Агатон слышал, что всадник на золотом скакуне промчался мимо фракийцев, когда они маршировали к крепости. Дарданец выращивал таких лошадей. Ему стало известно, что воин в микенских доспехах разогнал фракийцев, когда они штурмовали ворота.

Геликаон и Аргуриос. Убийство этих двоих никогда не входило в его планы. Этих двоих пригласили по просьбе Коланоса.

В конечном счете, они ничего не смогут поделать, только выиграть время, но это ужасно его раздражало.

Ворота во внутреннем дворе распахнулись. «Приготовь своих бойцов», — велел он Коланосу и пошел навстречу своей судьбе.

XXXIII Щит Илоса

Аргуриос вошел в мегарон, пройдя мимо трех рядов орлов, которые готовились защищать широкий дверной проем. К нему подошел Геликаон с закинутым на спину щитом.

— Убедись, что твои люди знают — они должны оставаться на месте, — сказал микенец. — Если враг отступит, они не должны его преследовать.

— Уже сделано, — ответил Геликаон. — Когда ты ждешь микенцев?

— Скоро.

Аргуриос оставил его и прошел по полу, выложенному мозаикой. Ему был нужен щит, но другие воины уже сняли со стен все оружие и доспехи. Затем он увидел его — старинный щит, прекрасно сделанный и украшенный оловом и голубой эмалью. В самом его центре была изображена сцена боя великого героя Геракла и девятиголовой Гидры. Аргуриос, подцепив наконечником копья, снял щит со стены.

Повернув щит, микенец пошел туда, где стоял Полидорус с тридцатью орлами, — высокими и широкоплечими суровыми воинами. Он оглядел их, посмотрев каждому в глаза. Аргуриос не был уверен в двоих из них и отправил их к Геликаону и его людям, которые стояли у дверей. Остальные ждали приказаний.

— Когда придут микенцы, — сказал Аргуриос, — я хочу, чтобы вы выстроились в три ряда позади защитников. По моему приказу…

В этот момент снаружи раздались крики, и фракийцы бросились к дверям. Орлы затянули ремни на своих щитах и приготовились к бою.

— Смотрите на меня и слушайте, — спокойно продолжил Аргуриос. — Ваша очередь скоро придет. Вы встретитесь лицом к лицу с микенцами. Они встанут стеной, бросятся к дверям и попытаются разбить защитников своим весом и силой. Когда они пойдут вперед, Геликаон ударит по их строю справа и слева. Мы будем противостоять натиску микенцев своими силами. Поэтому мы выстроимся в три стороны квадрата и будем удерживать их, в то время как люди Геликаона нападут с флангов. Это понятно?

— Понятно, — кивнул Полидорус. — Но как долго тридцать человек смогут сдерживать две сотни микенцев?

— Я не знаю, — ответил Аргуриос, — но именно об этом люди складывают легенды. Нас будут теснить назад. Мы будем прикрывать отход к лестнице под покоями царицы. Каждый воин будет сражаться рядом со своим товарищем, словно все мы братья по крови.

— С этими словами он перевернул щит, нацепив ремень на левую руку. Аргуриос увидел, что орлы смотрят на него с изумлением.

— Братья по крови, — повторил Полидорус. — Мы не подведем тебя, Аргуриос.

— Тогда строитесь за спинами защитников. В три ряда.

Орлы заняли свои позиции, Аргуриос стал в центре первого ряда. Впереди — Геликаон со своими людьми сражался с фракийцами. Аргуриос глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Факелы мерцали в нишах на стенах, звуки боя эхом разносились по мегарону. Аргуриос увидел раненых, которым помогали спуститься с балкона по лестнице. Фракийские лучники начали сбор дани с Диоса и его воинов. Несколько орлов Геликаона тоже погибло. Это было начало длинной ночи.

Андромаха встала, покинув спящую Лаодику, осмотрела покои царицы. Раненых приносили теперь постоянно, у некоторых были ужасные раны. Главный лекарь Приама Зеотос ухаживал за ними. Его длинное белое одеяние и руки были в крови. Старший лекарь прибыл совсем недавно и направился прямо к Лаодике.

— С ней все в порядке, — уверила его Андромаха. — Кровотечение почти остановилось, и ей просто нужно отдохнуть.

— Нам всем понадобится хороший отдых после этой ночи, — мрачно сказал лекарь.

Экса и несколько других служанок помогали знатным женщинам перевязывать и зашивать раны. Даже маленькая Кассандра была занята тем, что рвала ткань на повязки. У стены балкона лежало шесть трупов, у мертвецов забрали оружие и доспехи; в покоях было мало места, и они лежали друг на друге.

Андромаха вышла из комнаты в галерею над лестницей. Там лежали колчаны стрел и куча брошеных копий. Отойдя в дальний конец галереи, она посмотрела на мегарон. У дверей шел бой, девушка увидела среди сражающихся Геликаона, его блестящие бронзовые доспехи сверкали в свете факелов, словно золото. Позади защитников стояла еще одна группа воинов с высоко поднятыми щитами и с тяжелыми копьями в руках. Справа Андромаха заметила царя в окружении дюжины советников. Многие из них были уже немолодыми, но держали в руках мечи и копья, а некоторые даже взяли щиты. Со своего места девушка могла видеть, что происходит позади воинов во внутреннем дворе. Там собрались сотни фракийцев. Казалось невероятным, что несколько защитников смогут сдерживать их долгое время.

Еще больше раненых оттащили от первых рядов воинов. Андромаха увидела, что Приам что-то приказывает своими советникам, и некоторые из них побежали вперед. Советники помогли раненым подняться на ноги и отойти к лестнице. У одного воина — мужчины лет сорока — из раны на шее текла кровь. Он навалился на человека, который ему помогал, а затем упал на пол. Андромаха наблюдала за тем, как из него вытекала кровь, пока он не умер. Почти тотчас вокруг него собрались другие люди, которые сняли с мертвеца доспехи и наколенники. За несколько минут погибший орел превратился в еще одно тело, его бесцеремонно перевернули на спину и прислонили к стене, чтобы он не мешал живым. Мертвеца оставили лежать на спине, его пустые глаза смотрели на нее. Андромаха внезапно почувствовала легкое головокружение, ее охватило чувство нереальности происходящего. Звуки лязгающего оружия отошли в сторону, она смотрела в глаза трупа внизу. Разница между жизнью и смертью заключалась в доли секунды. Все мечты этого человека, надежды и стремления исчезли за один миг.

У нее пересохло во рту, и девушка почувствовала, как ужас начал скрести ее желудок. Может, она тоже скоро умрет? А Геликаон погибнет с перерезанным горлом, его бросят лежать без оружия? Ее руки дрожали. Скоро враг прорвется через ряды уставших защитников и окажется в мегароне. Она представила, как они бегут к ней с лицами, искаженными яростью и вожделением. Странно, но эта картина успокоила ее.

— Я не жертва, которая терпеливо ждет, пока ее убьют, — произнесла она вслух. — Я — Андромаха.

Из покоев царицы выбежала Кассандра.

— Нам нужны еще повязки, — сказала девочка.

— Дай мне ножницы. — Андромаха протянула к ней руку.

Кассандра отдала ей ножницы, девушка нагнулась и отрезала свое длинное белое платье до колен. Кассандра захлопала в ладоши.

— Позволь мне помочь! — воскликнула она, когда Андромаха попыталась отрезать подол платья по кругу. Девочка взяла ножницы, быстро отрезав ткань. Нижняя часть платья Андромахи упала на пол.

— Я тоже хочу! Отрежь и мое! — закричала Кассандра.

Андромаха присела рядом с девочкой и быстро отрезала тонкую ткань. Кассандра подхватила ее и убежала. Андромаха пошла за ней в комнату и взяла там лук. Вернувшись в галерею, она подняла колчан стрел и закинула его на плечо.

— Страх помогает воину, — сказал ей однажды отец. — Он похож на горящий огонь. Этот огонь жжет мускулы, делая их сильнее. Паника наступает, когда огонь выходит из-под контроля, и лишает воина храбрости и гордости.

В ней все еще был страх, когда она смотрела вниз на сражение, происходящее в дверях. Но паника прошла.

Двести двенадцать микенских воинов терпеливо стояли перед храмом Гермеса, ожидая приказа начать битву. Они были немного напряжены, потому что слышали удаленные звуки битвы и крики умирающих людей, эхом разносящиеся над городом. Некоторые воины шутили, другие болтали со старыми товарищами. Высокий Каллиадес с огромным щитом, прикрепленным к спине, прошелся вдоль статуй, которые стояли снаружи храма. «В лунном свете они кажутся почти настоящими», — подумал он, глядя в лицо Гермеса, крылатого бога путешественников. У него было молодое лицо, чуть старше, чем у юноши, крылья на сандалиях были прекрасно сделаны. Дотянувшись, он коснулся толстыми пальцами камня. К нему подошел Одноухий Банокл.

— Говорят, они привозят египетских скульпторов, — сказал он. — Мой дядя однажды был в Луксоре. Он рассказывал, что у них там есть статуи высокие, как горы.

Каллиадес посмотрел на своего друга. Банокл уже надел свой шлем, закрывающий все лицо, и его голос звучал немного приглушенно.

— Должно быть, ты потеешь в этом шлеме, как свинья, — предположил Каллиадес.

— Лучше быть наготове, — ответил Банокл.

— Для чего?

— Я не доверяю троянцам. У них тысяча человек на Великих стенах.

— Ты никогда никому не доверяешь. Разве они не открыли нам ворота? Они служат новому царю. Никаких неприятностей для нас, — засмеялся Каллиадес.

— Никаких неприятностей? — переспросил Банокл. — Ты действительно так думаешь? Должен был состояться небольшой бой. Фракийцы должны были взять крепость, а мы — разобраться с гостями на пиру. Все идет не очень хорошо, Каллиадес.

— Мы исправим это, когда они нас позовут. — Каллиадес показал на статую женщины со снопом колосьев в одной руке и мечом в другой. — Я узнал большинство богов, но кто это?

— Я не знаю. Возможно, какое-то троянское божество, — пожал плечами Банокл.

Крепко сложенный воин с черной бородой квадратной формы появился из переулка и направился к ним.

— Что нового, Эрутрос? — спросил Банокл.

— Есть хорошая и плохая новость. Ворота открыты, — ответил он. — Это долго не продлится.

— А плохая? — поинтересовался Банокл.

— Я разговаривал с Коланосом. Аргуриос сражается на стороне троянцев.

— Во имя Гадеса, я не думал, что это возможно, — воскликнул Каллиадес. — Когда стало известно, что он — предатель, я не поверил в это ни на секунду.

— Я тоже, — согласился Банокл.

— Ну, я надеюсь, это не я его убью, — сказал Эрутрос. — Этот человек — живая легенда.

Каллиадес отошел от своих друзей. Он не боялся этого боя. Его не беспокоило, что предстоит сражаться в незнакомом городе. Ему казалось, что мир просто делится на овец и львов. Микенцы были львами. Любой, кого можно победить, — овца. Это был естественный порядок, который был понятен Аргуриосу. Именно он первым рассказал ему эту теорию. Теперь Аргуриос, микенский лев, сражался рядом с овцами. Это было бессмысленно. Еще хуже, чем то, что во главе Каллиадеса и его друзей стоял Коланос. Его называли Победителем Духов, но Презренный было более подходящее для него прозвище. Потому что в первый раз, с тех пор как они высадились, Каллиадес чувствовал беспокойство.

Он сражался с Аргуриосом у Партхи и в Фессалии, на Афинских равнинах. Он брал башни и штурмовал города вместе с ним, сражался плечом к плечу с ним во многих боях и сражениях. Аргуриоса никогда не интересовали добыча и деньги. Всю свою жизнь он служил царю. Во всем мире нет столько золота, чтобы купить такого человека, как Аргуриос. Как это возможно, что он предал микенцев и присоединился к врагам троянцам?

К нему подошел Банокл.

— Орлы удерживают фракийцев в дверях дворца. Убийца Геликаон сражается вместе с ними.

Эта новость была еще лучше. Мысль, что подлый Сжигатель заплатит за свои ужасные преступления, подняла ему настроение.

— Если будет на то воля богов, — сказал он, — я отрежу ему голову.

— И выколешь глаза?

— Конечно, нет! Ты думаешь, я — языческий дикарь, как он? Нет, его смерти будет достаточно.

— Ну, ты можешь выследить Сжигателя. засмеялся Банокл. Как только мы избавимся от орлов, я поищу более нежную добычу. Никогда прежде не развлекался с царской дочкой. Говорят, что все дочери Приама красивы. Ты думаешь, мне позволят забрать одну домой?

— Зачем тебе это? — спросил Каллиадес. — Получив золото, которое нам обещали, ты сможешь купить сотню женщин.

— Правда, но царская дочь — это особенное. Есть чем похвастаться.

— Мне кажется, тебе никогда не нужно было ничего особенного, чтобы хвастаться.

— Я обычно думал, что я — самый большой хвастун в Зеленом море, — искренне рассмеялся. Банокл, — но затем я повстречал Одиссея. Теперь цари Итаки может хвастаться. Я клянусь, что он может придумать волшебную историю о том, как наступил на дерьмо в болоте.

Вокруг них начали собираться отряды микенцев. Каллиадес увидел, что к ним идет Коланос.

— Пора заслужить свою награду, — сказал чернобородый Эрутрос, надевая шлем.

Каллиадес вернулся туда, где оставил свой шлем. Банокл пошел вместе с ним. Когда Каллиадес оделся для битвы, Банокл снял свой шлем и потрогал пальцами свои длинные волосы цвета соломы.

— Пора надеть шлем, который ты снял, — заметил его товарищ.

— Потею как свинья, — ответил микенец с широкой улыбкой.

Они встали рядом со своими товарищами, ожидая, пока Коланос оглядит их.

— Вы знаете, что от вас требуется, микенцы, — закричал Коланос. — Дворец удерживается несколькими царскими стражниками. Это ночь крови. Этот ночь убийства. Намочите свои копья. Убейте их всех. Не оставляйте никого в живых.

Тела мертвых фракийцев сложили высокой кучей вокруг дворцовых дверей, еще больше воинов, убитых лучниками, валялось во внутреннем дворе. Геликаон опустил свой меч, когда выжившие фракийцы отошли к воротам.

Орлы вокруг него расслабились, наконец, воцарилась тишина. Геликаон повернулся к воинам, стоящим рядом с ним.

— Теперь придут микенцы, — сказал он. — Когда они нападут, займите свои позиции слева и справа от дверей.

— Нас осталось немного, — заметил высокий воин, оглядев оставшихся в живых троянцев. У дверей было не больше двадцати орлов. Аргуриос и его двадцать восемь воинов стояли немного сзади, приготовив мечи и копья.

— Похоже, пора закрыть дверь, — предложил другой воин.

— Нет, — покачал головой Геликаон. — Они задержат их только на несколько минут. Это даст им время убрать тела. Но они будут продвигаться медленнее, если им придется карабкаться через трупы.

— Никогда не сражался с микенцами, — сказал первый троянец. — Говорят, они превосходные воины.

— Они думают, что являются самыми великими бойцами в мире, — подтвердил Геликаон. — Сегодня им предстоит узнать печальную правду.

Он повернулся туда, где стоял Аргуриос. Люди выстроились в три ряда. Полидорус отошел вправо, позволив Геликаону встать рядом с Аргуриосом. Никто не разговаривал, царило молчание.

— Нет больше стрел, — объявил Диос, спустившись с балкона со своими лучниками.

— Отведи своих людей на галерею, — велел Аргуриос. — Там есть колчаны со стрелами.

— У тебя мало людей, — возразил царевич. — Мы останемся с тобой.

— Нет, — сказал микенец. — У твоих людей нет доспехов. Их разрежут на кусочки. Защищайте лестницу.

Диос ушел, не произнеся ни слова, воины остались ждать. Со своего места Геликаон мог видеть внутренний двор. Там никого не было, за исключением умирающих и трупов. Этой ночью погибло столько человек, и еще многие отправятся темной дорогой еще до рассвета. Время шло. У Геликаона пересохло во рту. Тут он услышал шаги марширующих микенцев.

— Они идут! — закричал воин в дверном проеме.

В этот момент появился царевич Диос в доспехах из бронзы и серебра, с длинным щитом в руках. Он подошел к Аргуриосу.

— Ты возражаешь против того, чтобы сражаться рядом с таким ничтожеством, как я? — спросил он с напряженной улыбкой.

— Для меня это будет честью, царевич Деифоб, — тихо ответил микенец.

— Называй меня Диосом, — попросил юноша с улыбкой. — И пожалуста, постарайся забыть, что я бываю напыщенным глупцом.

— Как и мы все, — успокоил его Аргуриос. Затем он повысил голос, обращаясь к ожидающим воинам.

— Не колите в живот и грудь, — сказал он. — Эти доспехи хорошо сделаны и спасут от любого удара. Цельтесь в горло, бедро или руки.

Геликаон посмотрел во внутренний двор. Микенцы, выстроившись в тесные ряды по восемь человек, маршировали ко дворцу. Подойдя ближе, они перешли на бег. Орлы в дверях отошли вправо и влево. Микенцы замедлили шаг, приблизившись к стене из мертвых фракийцев. Аргуриос поднял копье.

— За царя и за Трою! — взревел он.

И орлы бросились в атаку.

XXXIV Потерянный сад

Андромаха почувствовала, как ее сердце готово вырваться из груди при виде этих храбрых мужчин. Со своего места в галерее она могла видеть, каким неравным был бой. Ей показалось, что пришли сотни тяжело вооруженных микенских воинов и бросились с животной яростью на четыре ряда орлов. Даже при этом микенские силы дрогнули, когда орлы из дверного проема собрались по обе стороны наступающего отряда и ударили с флангов. Теперь лучники на галерее не могли стрелять, боясь попасть в своих. Когда отряд микенцев вошел в мегарон, некоторые лучники постепенно начали выпускать стрелы в воинов, все еще толпившихся в дверях. Несколько стрел попало в огромные щиты, тяжелые шлемы и доспехи захватчиков. Это заставило воинов в центре строя поднять щиты перед этой новой угрозой, и они уменьшили давление на передние ряды. Аргуриос не отступал, экономя силы, его копье разило врага, а щит был, словно неприступная стена. Рядом с ним сражался Геликаон, и Андромаха увидела, как первый микенец пал от его копья. Вскоре стало еще больше мертвых, бой становился все более жестоким. На каждого орла теперь приходилось, по крайней мере, по два микенца. Этого было не достаточно. Натянув лук, она тщательно прицелилась и выпустила черную стрелу, просвистевшую в воздухе и вонзившуюся в щель для глаза сверкающего бронзового шлема. Жертва исчезла под ногами его товарищей.

Битва продолжалась, орлов теснили, словно сгибали лук из человеческой плоти. Андромаха заметила, что и другие лучники продолжали стрелять во врагов, удачно попадая один раз из двадцати. Орлов заставляли отступить, микенцы пытались их окружить и отрезать отход к лестнице. В центре троянского строя храбро сражались Аргуриос, Геликаон и Диос, но фланги редели быстрее, чем центр. В любой момент микенцы могли разойтись и окружить воинов. Андромаха увидела опасность.

— Цельтесь во фланги! — закричала она лучникам вокруг.

Огромное количество стрел полетело в левый фланг строя микенцев, они были вынуждены поднять свои щиты и отступить, позволив троянцам выровнять свои ряды. Позади отряда Андромаха разглядела светловолосого Коланоса, который подбадривал своих людей, но держался подальше от опасности. Только сейчас девушка почувствовала, что кто-то тянет ее за оборванный край хитона. Она посмотрела вниз и увидела стоящую там маленькую Кассандру.

— Ты должна идти. Быстро, — сказала девочка. Андромаха попыталась расслышать ее слова сквозь лязг мечей и щитов, крики раненых людей. Наклонившись, она притянула Кассандру к себе.

— Что такое?

— Лаодика! Она умирает!

— Нет, она просто отдыхает, — возразила Андромаха. Девочка покачала головой.

— Ты должна идти, — настаивала она.

Позволив Кассандре взять себя за руку, она последовала за ней в покои царицы. В комнате прибавилось раненых, и она увидела, как Экса помогает нести раненого на широкий стол, где лекарь Зеотос в запачканной кровью одежде пытался спасти ему жизнь.

Кассандра пошла дальше, и Андромаха поспешила туда, где лежала Лаодика. Лицо молодой женщины было неестественно бледным и блестело от пота. Ее губы и веки приобрели синеватый оттенок. Андромаха присела рядом с ней, взяв ее за руку. Пальцы казались толстыми и опухшими, теперь они посинели и изменили цвет.

— Зеотос! — закричала она. Звуки боя снаружи теперь раздавались ближе, и Андромаха почувствовала, что исход битвы уже близок. В эту секунду ее это не волновало. — Зеотос! — снова закричал она.

Старый лекарь подошел к ней. На его лице была написана усталость.

— Что с ней? — воскликнула Андромаха.

Зеотос склонился над Лаодикой, перевернув ее и разрезав маленьким ножом ее платье. Как только обнажилась спина девушки, Андромаха заметила огромную черную гематому от плеча до самого бедра.

— Почему ты не сказала мне, что она была ранена? — спросил Зеотос. — Я думал, что ее просто поцарапали.

— Я считала, что ее можно вылечить, — ответила Андромаха.

— Ну, нет, — сказал лекарь. — Она умирает. Меч или копье, должно быть, задели жизненно важный орган. Лаодика умрет от потери крови.

— Но вы можете что-нибудь сделать?

Зеотос опустил плечи.

— Через несколько секунд я не смогу ничего сделать ни для кого. Мы пропали. Она пропала. Мы умрем. — С этими словами он вернулся к раненому на столе.

Пришел Приам. У него в руках был меч. Он посмотрел на свою умирающую дочь.

— Ее смерть будет милостивым освобождением, — сказал он. Затем он посмотрел на Андромаху.

— Когда они придут, не сопротивляйся. Не сражайся. Женщин насиловали и прежде, и они выживали. Живи, Андромаха.

Затем он направился к галерее. Из укромного места позади кушетки появилась маленькая Кассандра.

— Я не хотела, чтобы отец видел меня, — объяснила она. — Он злится на меня.

— Он не злится, малышка.

— Да, злится. — Кассандра схватила девушку за руку, — с тех пор как я сказала ему, что Гектор вернется домой. Но он не будет сердиться, когда увидит его. Гектор скоро будет здесь.

— О, Кассандра. — Андромаха обняла девочку. — Гектор умер.

— Нет! — воскликнула Кассандра, вырвавшись. — Послушай меня. Я тоже думала, что он умер. Но голоса рассказали и показали мне.

— Что они показали тебе?

— Путь через высокие скалы. Опасности и приключения. Внизу длинные реки…

— Помедленней! — попросила Андромаха. — Расскажи мне спокойно с самого начала. Какие скалы?

Кассандра глубоко вздохнула.

— Гектор и его люди попали в ловушку. Это было ночью. Гектор знал, что враг снова придет на рассвете, чтобы убить его, поэтому поменялся доспехами с мертвецом. Затем он и его люди вскарабкались на скалы. Гектор — хороший скалолаз. Мы иногда поднимались…

— Подожди со своей историей, — прервала ее девушка. — Что случилось, после того как они поднялись на скалы?

— Им понадобилось много времени, чтобы добраться до большой реки, затем найти лодку, чтобы плыть в море. Много времени. Вот почему не было никаких вестей. Но сегодня он будет здесь. Пожалуйста, поверь мне, Андромаха. Гектор и его воины скоро будут здесь. Он придет.

В этот момент Лаодика вскрикнула и открыла распухшие глаза. Она увидела Андромаху, которая сильнее сжала ее руку и поцеловала в щеку.

— Отдохни, сестра, — прошептала девушка.

— Думаю, я умираю. О, Андромаха! — Потекли слезы, и она заморгала сильнее. — Я не хочу умирать!

— Я сожалею. — Глаза Андромахи затуманились, и она закусила губы.

— Все должно было быть прекрасно. — Лаодика вздохнула. — Мы с Аргуриосом… будем жить во дворце с видом на Скамандр. Я пришла туда вчера. Это… так красиво… я… сидела в саду… в саду. — Ее голос ослабел. Затем она снова заговорила. — Где Аргуриос?

— Он сражается. За тебя. За всех нас.

— Аргуриос победит. Как мой Гектор. Он всегда побеждает. Я очень хочу пить.

Кассандра побежала, чтобы найти воды. Ее осталось мало, и девочка вернулась с кубком, в котором был один глоток воды. Андромаха поднесла его к губам Лаодики. Она выпила немного, затем откинулась назад.

— Ты найдешь его для меня, Андромаха? — спросила она. — Приведи его ко мне. Я… не хочу быть одна, когда я… умру.

— Я найду его.

Лаодика закрыла глаза и улыбнулась.

— Найди… моего… Аргуриоса, — прошептала она.

Аргуриос торжествовал. Все шло точно по его плану, и теперь настал момент, которого он ждал. Как только он поднялся на ступеньки, рядом с ним оказался Геликаон. Полидорус и Диос следовали за ними, они остановили врага. Теперь микенцы были вынуждены нападать по двое, в то время как большая часть воинов, беспомощных перед стрелами и копьями, которые летели в них с галереи, толпилась внизу. По существу, это был тот же самый мост Партхи, там сражение происходило на узкой полоске между равными бойцами. Больше не имело значения, что микенцы превосходили их по числу, потому что на лестницах можно было встретиться только с двумя воинами.

Аргуриос ударил щитом своего противника, заставив его открыться. Его копье метнулось вперед, вонзившись между шлемом и плотью. Воин споткнулся и упал. Аргуриос ударил ногой по его плечу, отбросив назад к товарищам. Другой микенец прыгнул в образовавшуюся в рядах товарищей брешь. Он споткнулся об упавшего человека, и Геликаон убил его.

Вновь и вновь новые воины обрушивались на людей, стоящих на лестнице, но те не сдавались. Смерть собирала свою дань.

Как Аргуриос и надеялся, микенцы больше не могли думать объективно. Вместо этого они хотели только одного — убить людей, стоящих перед ними. Это ослепило их и мешало увидеть другие возможности. Аргуриос знал, о чем они думали. Один удар, и крепость будет их. Все, что им нужно было сделать — это убрать несколько человек на лестнице, и победа будет в их руках.

Продвижение микенцев остановилось. Аргуриос и Геликаон крепко сжали щиты и направили смертельные наконечники копий во врага, чтобы закрыть ему проход, словно стена смерти.

Сначала микенцам показалось, что удача на их стороне. Но троянцы остановили их, и бессмысленно они теряли людей. Один за другим погибали сильные воины, их тела оттаскивали назад, чтобы освободить место для других. «Теперь, — понял Аргуриос, — ростки сомнения прорастут в сердцах микенцев». Это не было похоже на обычную битву. Им некуда было отступать, не было лагеря, куда можно было бы вернуться после боя. Они, как и троянцы, оказались здесь в ловушке. Если им не удастся очистить крепость и убить царя до рассвета, то на помощь к Приаму придут другие войска, тысячи людей из фортов на равнинах Скамандр или из бараков в Нижнем городе.

Аргуриос сражался без устали. Теперь он бился не только за свою жизнь и за честь. Он сражался за любовь. Микенец твердо решил, что ничего не помешает его счастью с Лаодикой. Аргуриос представил себе ее лицо, ее милую улыбку. Он не позволит ни одному микенскому воину подняться по этой лестнице.

Копье врага сломалось о его кирасу, разбив еще два бронзовых диска. Аргуриос повернулся направо. Это был неудачный удар, который пришелся по защищенному плечу противника и развернул его. Геликаон ударил стоящего перед собой микенца, сбросил его со ступенек, затем обернулся и вонзил копье в горло противника Аргуриоса. Оба героя подняли свои щиты, чтобы закрыться от других нападавших.

Минуту спустя микенец отбросил Геликаона назад, и тот упал. Аргуриос помешал перерезать горло Счастливчику и ударил щитом по микенцу, оттолкнув его назад. Геликаон поднялся и продолжил бой. Ступени лестницы стали скользкими от крови, но бой не прекращался. С галереи больше не летели стрелы, стоящие там мужчины и женщины с отчаянием наблюдали за сражением.

Царь Приам с мечом в руках смотрел на двоих воинов, от которых зависел исход этого боя. Трудно было поверить, что эти мужчины были из плоти, потому что они сражались как боги, — отважно и без устали. Царь поначалу решил, что битва проиграна, но теперь уже не так был в этом уверен. Теплилась надежда. Приам осмотрелся вокруг себя. На лицах зрителей была написана угрюмая решимость, гордость и благоговейный страх перед тем, чему они стали свидетелями. Впервые за многие годы Приам с гордостью смотрел на своего сына Деифоба, который сражался рядом с Аргуриосом и был готов занять его место на лестнице.

Переведя свой взгляд на микенцев, он увидел, что они не сдаются. Микенские воины не были испуганы или обескуражены. Они терпеливо ждали возможности сразиться с противниками на лестнице, на их лицах была написана решимость и упорство.

Слабая надежда умерла в груди царя. Не имеет значения, какие храбрецы сражаются на лестнице, ничто не сможет заставить отступить этих кровожадных дикарей. Скоро Геликаона или Аргуриоса убьют, и микенцы поднимутся выше по ступеням. «Ну, — подумал он, — я покажу этим дикарям, как умирает царь».

Подняв свой меч, Приам встал на лестницу за спину последних защитников.

Каллиадес сплюнул кровь и приложил к щеке кусок ткани. Копье Аргуриоса скользнуло под его шлемом и царапнуло лицо. Ему повезло. Наконечник прошел в дюйме от его глаза. Аргуриос с позором сбросил Каллиадеса со ступенек, и теперь он стоял в дверях мегарона. Банокл повернул свой высокий щит на спину и подошел к другу.

— По крайней мере, у них больше нет стрел, — сказал Банокл, протягивая Каллиадесу новый кусок ткани. Теперь кровь текла свободно. — Я думал, что он убил тебя, — добавил он.

— Я был чертовски близок к этому, — ответил микенец, сплюнув кровь.

— Он убил Эрутроса. Перерезал горло.

— Я видел.

Каллиадес посмотрел на лестницу.

— Нам нужно отступить, — сказал он. — Забрать лестницы со стен. Тогда мы могли бы ударить по ним с нескольких сторон.

— Они не продержатся долго, — сказал Банокл.

— Это Аргуриос, — возразил Каллиадес. — Он может сражаться всю ночь.

— Хорошо, — ответил Банокл с широкой улыбкой, — когда царь сделает тебя полководцем, я буду носить за тобой лестницу. Но мне придется пригибать голову.

— Мне нужно зашить рану, иначе я умру от потери крови, — проворчал Каллиадес. Двое воинов вместе вошли в мегарон. Там теперь лежало сорок раненых микенцев, о которых заботились их товарищи. Каллиадес снял свой шлем и сел на трон Приама. Банокл тоже снял свой шлем, затем полез в маленький мешочек, висящий у него на поясе, и вытащил изогнутую иголку и нитку. Он попытался вытереть кровь на щеке Каллиадеса тряпкой, но кровотечение было слишком сильным.

— Он сделал с твоим лицом черт знает что, — заметил он. — Хорошо, что ты и так был не очень красивым сукиным сыном.

— Просто зашей рану, — рявкнул Каллиадес.

Откинув голову назад, он сжал зубы от боли, когда его друг сшивал иголкой концы рваной плоти. Пальцы Банокла работали, а кровь продолжала капать. Наконец, кровотечение прекратилось.

— Ты хочешь сразиться с Аргуриосом еще раз? — спросил Банокл, сделав последний стежок.

Каллиадес покачал головой.

— Я уже один раз выполнил свой долг. Я не хочу быть человеком, который убил Аргуриоса. Пусть кто-то другой отправит его в путешествие по темной дороге. Может, теперь он — мой враг, но я расстроюсь, когда этот герой умрет.

— Ну, я вернусь, — сказал Банокл. — Если кто-то не очистит нам дорогу, я никогда не смогу оседлать одну из дочерей Приама.

— Пусть Арес направит твое копье, — пожелал ему Каллиадес.

— Он всегда мне помогает, — ответил его друг, надев свой шлем. Великан поднял копье и направился в центр сражения.

Каллиадес почувствовал, как на него навалилась тяжесть. Все это дело обернулось дерьмом. Аргуриос одурачил их, затащил в удобное для себя место. Коланос повел себя как идиот, потому что не разгадал его стратегию. Они не смогут одолеть Аргуриоса. Ночь медленно подойдет к концу, и к утру против них выступит целый город.

Некоторые из раненых воинов снова взялись за оружие. Другие растянулись, истекая кровью, на полу.

Быстрый и простой бой, а после — много добычи. Вот, что им обещал Коланос.

Подумав о нем, Каллиадес увидел, как тот идет через мегарон с луком в руках. На нем не было шлема, его светлые волосы свободно ниспадали на плечи. Каллиадес по-новому посмотрел на Коланоса. Герои не пользуются луками. Они сражаются с мечом или копьем в руках, лицом к лицу со своими врагами. В отдалении он услышал звук горна. Его песня печально раздавалась в ночи. Затем звук повторился, снова и снова. Коланос постоял и повернулся туда, где стоял троянский царевич Агатон. Каллиадес не слышал их разговора, но увидел, что Агатона очень беспокоил звук горна. На его лице было написано беспокойство, и царевич бросал тревожные взгляды на дверь. Тогда Коланос побежал туда, где шел бой. Агатон пошел в противоположном направлении, и воин увидел, как тот скрылся в ночи. Каллиадес был сбит с толку. Если бы он знал, что здесь будет Аргуриос, он никогда не согласился бы принимать участие в этом предприятии. Не из страха перед этим героем, Каллиадес ничего не боялся. Просто потому, что Аргуриос обладал талантом никогда не проигрывать.

Проклятый горн продолжал реветь. Теперь его звук был ближе. Каллиадес с трудом встал на ноги и вышел из дворца. Во внутреннем дворе столпились фракийцы, которые взволнованно переговаривались друг с другом.

— Что происходит? — спросил Каллиадес.

— Великие ворота открыты, — ответил ему воин. — Придут еще троянцы.

Другой фракиец выбежал из ворот с криком:

— Гектор вернулся! Царевич вернулся! Спасайте ваши жизни!

Фракийцы стояли неподвижно какое-то время. Затем они начали убегать через дворцовые ворота. Каллиадес выругался и бросился обратно в мегарон.

XXXV Обещание лебедей

Аргуриос сражался бок о бок с Геликаоном. Микенский воин начал уставать и… понимал, что скоро ему придется уступить место Полидорусу или Диосу. Он еще не оправился после совершенного на него осенью нападения, его руки налились свинцом, а дыхание стало прерывистым. Блокировав удар копьем, Аргуриос наставил щит на своего противника, затем поднял высоко свое копье и ударил по шлему врага. Удар пришелся по лбу воина, разбил ему затылок и лишил равновесия. Аргуриос бросился на него и отбросил назад. Оба микенца неловко упали. На секунду в рядах сражающихся образовалась брешь, через которую попытались подняться по лестнице микенцы.

В отдалении Аргуриос услышал звук горна. Он взглянул на Геликаона.

— Это сигнал для других полков, — закричал Счастливчик. — Идет подмога!

Люди на галерее радостно закричали, многие из них начали высмеивать микенцев и угрожать им.

— С вами сейчас разберутся! — заревел один из мужчин. — Вы попались, как мыши в мышеловку!

Но микенцы не побежали. Вместо этого они предприняли новую попытку подняться по лестнице. Аргуриос продолжал сражаться. Наконечник его копья откололся, ударившись о щит противника. Отбросив в сторону бесполезное оружие, он вытащил меч. Огромный воин, кинулся на него, пытаясь сбить с ног. Его меч был направлен в лицо Аргуриоса. Увернувшись от него, Аргуриос бросился великану под ноги и схватил его за лодыжку. Тот зашатался. Аргуриос поднялся и вонзил меч в руку противника, в которой тот держал копье. Микенец отскочил назад, но меч застрял. Желая ослабить хватку великана, Аргуриос отклонился и ударил ногой в бедро противника. Микенец тяжело завалился. Через него перелезли другие воины.

— Аргуриос! — закричал Полидорус, протягивая свое копье воину.

Взяв его, Аргуриос повернулся всем телом, бросился вперед и, нацелившись острием копья в горло противника, вонзил оружие в шею другого микенца. Микенские воины отступили от лестницы, повернувшись навстречу новым войскам, которые вошли в мегарон. Аргуриос не мог их видеть, но слышал звуки битвы. Затем он увидел Коланоса, стоящего у дальней стены с луком в руках. В этот момент микенский воин прыгнул на Геликаона, сбив его с ног. Наполовину потеряв сознание, Счастливчик попытался перевернуться на спину. Микенец поднял свое копье для смертельного удара. Аргуриос подпрыгнул и блокировал его удар своим щитом. Что-то острое и горячее вонзилось ему в бок, прошло сквозь ребра и вышло из груди. Он зашатался, но устоял и ударил копьем в воина, угрожающего Геликаону. Когда тот упал, другие микенцы отвернулись от лестницы, отступив к мегарону. Аргуриос хотел их преследовать, но его ноги внезапно ослабли, и он упал на ступеньки. Щит Илоса выпал из его рук, воин посмотрел на стрелу, глубоко вошедшую в его бок. Стрела попала между доспехов.

Геликаон и Полидорус бережно отнесли Аргуриоса в галерею. Могучего воина охватил жар, он сжал зубы, пытаясь справиться с болью. Геликаон снял с него шлем и присел рядом. Полидорус положил руку на стрелу, готовясь ее вытащить.

— Нет! — воскликнул Аргуриос. — Эта стрела убивает меня, но она позволит мне прожить еще какое-то время. Если ее вытащить, моя жизнь вытечет из меня вместе с кровью.

— Нет! — настаивал Полидорус. — Я приведу лекаря. Он найдет способ ее вырезать. Ты будешь жить, Аргуриос. Ты должен жить.

Молодой воин убежал прочь. Микенец вздохнул, затем посмотрел на Геликаона.

— Мальчик ничего знает о ранах, — сказал он. — Но мы-то знаем, Счастливчик.

— Да, — согласился Геликаон, снимая свой шлем. — Я сожалею, Аргуриос.

Пришел царь Приам и встал на колени слева от Аргуриоса. Секунду он ничего не говорил, затем сжал руку Аргуриоса.

— Я пообещал, что ты можешь меня просить о чем угодно, — сказал он.

— Больше не о чем просить, царь Приам. — Микенец мрачно улыбнулся. — Если бы у меня были силы, я бы спустился вниз и спас моих друзей, отнес их назад к микенцам. Я узнал многих из них.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать? Или для твоей семьи?

— У меня нет семьи. Мне ничего не надо.

Приам вздохнул, затем встал на ноги.

— Я благодарю тебя, микенец. Щит Илоса вернется на почетное место на стенах моего дворца, но теперь он будет известен как щит Аргуриоса. Люди никогда не забудут то, что ты сделал. — С этими словами царь в сопровождении орлов спустился вниз в мегарон.

Полидорус вернулся с лекарем Зеотосом, который только подтвердил то, что Аргуриосу и так было известно. Стрела вошла слишком глубоко. Полидорус сел рядом с умирающим воином, в его глазах стояли слезы.

— Я не могу передать, как горжусь, что сражался рядом с тобой, Аргуриос, — сказал он.

— Оставь немного гордости для себя самого, мальчик. Ты хорошо сражался. Иди и присоединись к своим товарищам, оставь меня одного ненадолго.

Полидорус наклонился и поцеловал Аргуриоса в лоб. Затем взял меч и побежал за царем вниз по ступенькам. Пришла Андромаха.

— Оставят меня в покое? — спросил Аргуриос. По ее лицу трудно было что-то понять, но он увидел следы слез на ее щеках.

— Ты нужен Лаодике, — сказала она.

— Я не хочу, чтобы она меня видела в таком состоянии.

— Нет, ты должен идти. Она… она тоже умирает, Аргуриос.

— Нет! — застонал микенец. — Этого не может быть!

— Лаодику ранили. Ты должен идти к ней.

Аргуриос посмотрел на Геликаона.

— Помоги мне подняться, — сказал он. Счастливчик взял раненого за руку, чтобы он смог опереться. Микенец застонал, стрела немного сдвинулась, и на него нахлынула новая волна боли. Он зашатался и прислонился к стене, но Геликаон удержал его. Они медленно пошли в покои царицы. Там повсюду лежали раненые, и Аргуриос увидел на кушетке Лаодику, ее глаза были закрыты. Собравшись с силами, он велел Геликаону отпустить его, подошел к кушетке и сел рядом. Микенец взял ее за руку. Лицо девушки было очень бледным, а веки тяжелыми. В этот момент Аргуриос понял, что никогда не видел такой красоты. Лаодика улыбнулась, ее лицо озарилось счастьем.

— О, Аргуриос, — сказала она. — Ты мне снился.

— Это был хороший сон? — спросил он ее.

— Да. Все мои сны о тебе замечательные.

— И что тебе снилось?

— Это был наш дом. Мне нужно было это видеть. Ты… полюбишь его. Там был большой сад и фонтан. Вдоль западной стены росли цветущие деревья. Мы можем сидеть там по вечерам, когда садится солнце.

— Я буду с нетерпением ждать этого, моя любовь.

— Ты видел отца?

— Да. Все хорошо, Лаодика.

— Теперь мы не расстанемся?

Аргуриос открыл маленький мешочек, висящий у него на поясе, и вытащил мятое лебединое перо.

— Ты сохранил его! — прошептала девушка.

— Да, сохранил. Мы никогда не расстанемся. Даже в смерти. — Вложив перо ей в руку, он сжал ее пальцы в кулак. Из последних сил микенец опустился на пол, положив ей голову на грудь.

— Я так счастлива, Аргуриос, — сказала она. — Думаю, что я немного посплю.

— Мы оба будем спать. А когда проснемся, ты сможешь показать мне сад.

Каллиадес со спутанными мыслями побежал обратно в мегарон. Приближались вражеские войска, а троянцы все еще удерживали верхние этажи, восстание провалилось. Окинув опытным взглядом дворец, он понял, что они еще долго смогут сражаться. Мегарон был почти сотню шагов в длину и около пятидесяти в ширину. Слишком большим, чтобы противостоять превосходящим силам — как доказали троянцы всего несколько часов назад. Теперь роли поменялись — за исключением того, что микенцы не могут подняться наверх. Их будут теснить с двух сторон — от великих ворот и с галереи.

Он осмотрел стены с колоннами. Их единственная надежда — хотя и призрачная — выстроить преграду.

Вокруг лежали раненые микенцы, зашивая свои раны или перевязывая. Он обратился к ближайшим товарищам.

— Соберите всех раненых! Идут еще троянцы!

Тотчас воины начали помогать своим товарищам встать, чтобы отвести их назад к стенам. Затем они начали собирать щиты и шлемы. Каллиадес пробежал через весь мегарон в самую дальнюю его часть, где все еще шло сражение у лестницы. Аргуриос сражался, но Каллиадес не смотрел на него. Вместо этого он искал Коланоса. Он увидел полководца в тени большой колонны с натянутым луком в руках. В сторону лестницы полетела стрела. Каллиадес бросил взгляд налево и увидел, как она вонзилась в бок Аргуриоса.

— Я попал в тебя, ублюдок! — радостно воскликнул Коланос.

Каллиадес подошел к нему.

— Идут троянские войска, — сообщил он. — Городские ворота открыты, и фракийцы убежали.

Он заметил страх в глазах Коланоса.

— Где царевич Агатон?

Каллиадес пожал плечами.

— Ушел. Я не знаю, куда. Нам нужно возвести преграду. Я начал строить стену из щитов.

— Преграду? Я не хочу здесь умирать! — Коланос отбросил лук и побежал по мегарону к открытым дверям. Каллиадес последовал за ним, ожидая услышать какой-нибудь приказ.

Но его не последовало. Полководец выбежал во внутренний двор. Каллиадес остановился в дверях, не понимая, что он делает. Но затем он понял. Коланос пытался убежать из дворца до прихода врага. Он был почти у ворот, когда появились троянцы. Коланос обернулся и побежал туда, где стоял Каллиадес, оттолкнул его и вернулся во дворец. Там он остановился с широко открытыми глазами и испуганным выражением лица.

Презрение Каллиадеса к этому человеку усилилось. Отбежав от полководца, он бросился к сражающимся у лестницы людям.

— Назад! Назад! — закричал он. — Нас предали! Делайте стену из щитов! Живо!

Первым он увидел Банокла. Он потерял свой шлем, его лицо было серым от боли. У него из руки торчал меч.

— Вытащи эту чертову штуку! — попросил он Каллиадеса. Друг вытащил меч. Банокл громко выругался. — Стену из щитов! — снова закричал Каллиадес, его голос разнесся над полем битвы.

Годы суровой дисциплины возобладали над яростью, и микенцы начали отходить от лестницы. Повернув свой щит вперед, Каллиадес двинулся вместе с ними. Троянские воины, вооруженные мечами и копьями, хлынули из дверей. Коланос увидел примерно двадцать человек со щитами и копьями, пока к ним не присоединились другие микенские воины, окружив плотной стеной раненых. Группа из семи человек предприняла попытку прорваться к дверям, чтобы закрыть им вход. Каллиадес увидел могучего троянца с золотыми волосами, с двуми мечами в руках, без шлема и в простых доспехах. По бокам его защищали щитоносцы. Каллиадес ожидал увидеть, что этот воин отойдет в сторону, увидев микенцев, но вместо этого он пошел тараном на этих семерых, убил двоих и сбил с ног третьего. Этой ночью было много неожиданных поворотов, но этот особенно поразил Каллиадеса. Троянец сражался не как человек, а как буря, которую невозможно остановить и победить.

Люди на галерее закричали от радости, скандируя: «Гектор! Гектор! Гектор!» Каллиадес похолодел. Его охватила дрожь при виде, троянского воина, бросившегося на врагов. Микенец напал на Гектора с копьем, но тот отклонил удар и разбил мечом череп противника. Меч застрял. Еще двое микенцев кинулись на него. Щитоносец блокировал нападение первого, а второго троянец встретил лицом. Когда микенец отвел свой щит, чтобы нанести удар копьем, Гектор шагнул вперед и ударил по его шлему. Раздался звук, напоминающий звон колокола, воин упал. Остальные микенцы отошли, чтобы присоединиться к стене из щитов, все больше и больше троянцев вбегало в мегарон. Каллиадес убил одного воина, свалил другого на землю и занял место рядом с Баноклом.

— Вот каков Гектор, — воскликнул Банокл. — Всегда было интересно, правду ли о нем говорится в легендах. Правда, большой ублюдок?

Каллиадес не ответил. Теперь с микенцами было покончено. Осталось меньше пятидесяти воинов. Троянцев было немногим больше, но им все равно не удастся вырваться из этого беспорядка.

— Ты думаешь, могло быть еще хуже? — спросил Банокл.

Каллиадес увидел, как царь Приам спускается в мегарон в сопровождение своих орлов. Подлый Геликаон тоже был с ним. Царь выкрикнул имя Гектора, и гигант подбежал к нему, обняв старика. Этот момент был похож на сон. Микенцы ожидали своей смерти в окружении врагов, а двое мужчин обнимались и смеялись. Троянцы продолжали выкрикивать имя Гектора. Золотоволосый воин поднял руку, успокоив людей, обернулся и окинул холодным взглядом оставшихся в живых микенцев.

— Я не вижу Аргуриоса, — сказал Банокл. — Это небольшое утешение. Не хотел бы сражаться против него и этого человека-убийцы.

— Коланос подстрелил его.

— Черт! Не подходящая смерть для великого человека.

— Пусть Зевс услышит это и проклянет Коланоса, — ответил Каллиадес тихим голосом. — Может, Аргуриос будет ждать нас на темной дороге, и мы вместе отправимся в долгое путешествие.

— Мне хотелось бы этого, — вздохнул Банокл.

Раздался голос Коланоса:

— Царь Приам, мы можем поговорить о перемирии?

Царь отошел от своего сына и сурово посмотрел на полководца. Затем жестом приказал выйти вперед. Коланос пробрался сквозь передние ряды воинов и направился к троянцам.

— Если он сможет вытащить нас отсюда, я поцелую его, — сказал Банокл.

— Твои губы почернеют, — пробормотал Каллиадес.

XXXVI Мудрый царь

Геликаон видел, как ненавистный ему микенец вышел из-за стены щитов. Его рука крепче схватилась за рукоятку меча, он постарался обуздать свою ярость. Этот человек мучил Зидантоса, убил юного Диомеда, а теперь расправился с Аргуриосом. Душа Геликаона требовала, чтобы он вышел вперед и срубил его голову с плеч. Однако Коланос просил о перемирии, и ему разрешили говорить. Законы чести требовали, чтобы ему позволили говорить. «Я убью тебя потом», — решил Геликаон. Коланос подошел к царю и поклонился.

— Твои люди хорошо сражались, царь Приам, — сказал он.

— У меня нет времени на праздную болтовню, — ответил царь. — Говори, а затем возвращайся к своим людям и приготовься умереть.

— Я буду говорить. Мудрый человек знает, как изменчива удача, — заметил Коланос, понизив голос. — Мы не сможем одержать победу. Но с другой стороны, мы сможем убить еще сотню ваших людей. Я могу предотвратить это. К тому же, я могу предложить свои услуги Трое, царь Приам.

Приам стоял молча, наблюдая за микенцами.

— Как ты сможешь убедить своих людей прекратить сражаться? — спросил он, наконец. — Они знают, что проиграли.

— Я могу сказать им, что вы согласились их отпустить, если они сложат свое оружие. Разоружив их, вы сможете убить микенцев с наименьшими для себя потерями.

— Благородный поступок, — усмехнулся Приам.

— Они — как вы говорите — все равно проиграли. По крайней мере, больше не погибнет ни один троянец.

— А ты будешь жить.

— Конечно. Я могу быть вам очень полезен. Я знаю все о планах Агамемнона насчет восточных земель, где он собирается ударить, и каких царей переманил на свою сторону. Я знаю имена всех союзников царевича Агатона в Трое, кого он собирался назначить советником, а кого приблизить.

— Ценная информация, — заметил Приам.

— Вы даете мне слово, что я останусь в живых?

— У тебя есть мое слово, что ни один троянец не поднимет на тебя меча.

— Как насчет дарданцев? — спросил Коланос, бросив взгляд на Геликаона.

— Никто из тех, кто сражался за меня, не причинит тебе вреда, — пообещал Приам.

— Нет! — воскликнул Геликаон. — Я не стану выполнять это обещание. Это человек — змея, и заслуживает смерти.

— В моем дворце ты будешь подчиняться мне, Эней, — отрезал Приам. — Твоя вражда с Коланосом может подождать. Я не буду жертвовать еще сотней храбрых воинов ради твоей мести. Могу я на тебя рассчитывать или придется тебя связать?

Геликаон посмотрел в светлые глаза Коланоса и увидел, что тот усмехается. Этого он не смог снести и вытащил меч. Приам встал между ними. Двое орлов схватили Геликаона за руки. Царь подошел ближе.

— Ты хорошо за меня сражался, Эней, и я тебе благодарен. Не позволяй своему гневу все испортить. Оглядись. Там стоят молодые воины, которые в следующие несколько мгновений могут погибнуть или стать калеками. У них есть семья, жены, любимые или дети. Они не должны умирать, чтобы удовлетворить твою месть.

Геликаон успокоился.

— Сегодня в твоем дворце я не убью его. Это все, что я могу обещать.

— Этого достаточно, — сказал Приам. — Освободите его.

Геликаон вложил в ножны свой меч. Повернувшись к микенцу, Приам сказал:

— Очень хорошо, Коланос. Пусть твои люди сложат оружие.

Коланос поклонился и вернулся к своим товарищам. Когда он сообщил им, что они должны сложить свое оружие, микенцы были недовольны. Геликаон увидел молодого воина с раной на лице, который убеждал товарищей отказаться подчиняться приказу. Коланос спокойно уверил их, что оружие им вернут на берегу перед отплытием. Геликаон заметил, что многим воинам не нравился такой поворот событий. На их лицах застыла нерешительность. Это были бойцы, которым не легко было расстаться с оружием. Но полководец хвалил их за храбрость и предлагал жизнь. Это было слишком хорошим предложением, чтобы отказаться.

Троянские воины ходили между микенцами, собирая щиты, копья, мечи и шлемы. Наконец, были сняты даже доспехи, все оружие сложили в большую кучу в центре мегарона. Сняв доспехи, микенцы выглядели теперь менее устрашающе — это были просто молодые мужчины, которые готовились встретить свою судьбу. Коланос вернулся и встал рядом с Приамом. Царь закричал, приказав троянцам, окружающим микенцев, поднять оружие. Тогда микенцев озарило. Их обманули, троянцы убьют их безоружными. Тогда вперед вышел Приам.

— Микенцы, — холодно сказал он. — Я — Приам, царь Трои, и я ненавижу вас так сильно, что вы не можете себе представить. Моя дочь Лаодика лежит мертвая в покоях царицы. Множество моих друзей и верных советников отправились сегодня темной дорогой. Теперь ваш полководец обрек вас на смерть — беззащитных, как овец. Чтобы получить свободу, он предал вас всех. — Приам повернулся к Коланосу. — Ты хочешь сказать что-нибудь своим людям на прощание?

Коланос покачал головой. Приам посмотрел на мрачные, дерзкие лица микенцев.

— Теперь поймите меня. Я с радостью посмотрю, как вам пережут горло, и вся ваша кровь вытечет наружу. Мне доставит счастье услышать ваши крики, но я собираюсь отпустить вас на корабль. Я верну вам оружие, и вы будете жить.

Геликаон увидел недоумение на их лицах.

— … да, вы правильно меня поняли, — продолжил Приам, его голос дрожал от злости. — Я объясню вам, почему вы останетесь в живых. Сегодня умер герой. Когда он был при смерти, я спросил его, что я могу сделать для него или его семьи. Он ответил, что у него нет семьи, но, если бы у него были силы, он спустился бы в мегарон и спас бы вас. Потому что вы были его товарищами. Да, вы знаете, о ком я говорю. Аргуриос хотел, чтобы вы жили. Но не путайтесь, я хочу вашей смерти. Царь Трои хочет вашей смерти. Но это Ночь Аргуриоса. Этой ночью он важнее царя. Поэтому вы будете жить.

Воцарилось молчание, Приам повернулся и указал на Коланоса.

— Связать его! — приказал он.

Воины прыгнули на микенского полководца, скрутив ему руки.

— Ты мне обещал! — закричал Коланос.

— Да, обещал, и сдержу свое слово. Ни один троянец не тронет тебя пальцем. Ты предал этих храбрых людей и хотел предать своего царя. Да, Коланос, мне бы очень хотелось узнать планы Агамемнона. Но как я сказал, это Ночь Аргуриоса. Я думаю, ему понравится, если ты вернешься вместе со своими людьми. Возможно, они сохранят тебе жизнь до встречи с твоим царем. Может, нет. — Приам вышел из троянских рядов, пока не оказался прямо перед микенцами. — Кто теперь главный? — спросил он.

— Я, — сказал темноволосый юноша с пронзительными серыми глазами. На его лице была резаная рана, она была зашита, но все еще кровоточила. — Меня зовут Каллиадес.

— Я пошлю за лекарями, чтобы он позаботились о ваших людях. Они встретят вас на берегу. Мои воины проводят вас туда и отнесут раненых.

— Мы можем сами нести своих раненых, царь Приам.

— Хорошо. Ваше оружие вернут вам на кораблях. Мы похороним ваших товарищей, воздав им почести.

— Аргуриос был моим товарищем, — сказал Каллиадес. — Это он поранил мне лицо, и я буду дорожить этим шрамом.

— А Коланос?

— Вы хотите, чтобы мы доставили его к царю Агамемнону?

— Нет. Я бы хотел стоять на своей башне, когда отчалят ваши корабли, и слышать, как его крики эхом разносятся по Зеленому море. Мне бы хотелось думать, что он будет долго и ужасно страдать, что его ждет неизбежная смерть.

— Я клянусь вам в этом, царь Приам.

Приам отвернулся и пошел туда, где стоял Геликаон.

— Теперь твоя жажда мести удовлетворена, Эней?

Геликаон посмотрел на Коланоса. Тот был испуган.

— Да. Это был великий поступок. Аргуриос бы гордился им.

В окружении троянских воинов микенцы начали выходить из мегарона. Геликаон подошел к Гектору. Золотоволосый воин широко улыбнулся, развел руки и заключил Счастливчика в сильные объятия.

— В этот раз я, в самом деле, думал, что они убили тебя, — сказал Геликаон.

— Ты сомневался, мальчик? Ты думал, что несколько египтян смогли меня прикончить? И как я мог не вернуться домой, когда у отца такие планы насчет моей невесты? — Гектор посмотрел вверх на галерею. — Это она? Во имя богов, надеюсь, что это так.

Геликаон посмотрел на Андромаху. Она стояла там в своем разорванном белом хитоне с луком в руках, ее огненные волосы свободно развевались.

— Да, — сказал он с разбитым сердцем, — это Андромаха, — сказал Геликаон, затем повернулся и вышел из дворца.

Он последовал за троянскими воинами, которые вели микенцев на берег к кораблям. Ослабев и телом, и душой, он сел на перевернутую лодку и наблюдал за тем, как лекари осматривали раненых. Коланос со связанными руками сидел один на берегу, глядя на море. На востоке начала загораться заря. На берег приехало несколько повозок с доспехами и оружием микенцев.

Теперь Геликаону все это казалось сном — ужасная, кровопролитная битва в мегароне. В предрассветной тишине трудно было поверить, что сегодня ночью погибли люди, а судьба всего царства зависела от этой битвы. Но, несмотря на всю трагедию и жестокость битвы, не этим были заняты его мысли. Все, о чем он мог думать, — это о Гекторе и Андромахе. Он был счастлив, что его друг выжил. В любое другое время он был бы на вершине радости. В нем боролись противоречивые чувства. Возвращение Гектора положило конец счастью, за которое он сражался. Счастливчика охватил гнев. «Я не позволю этому случиться», — сказал он вслух и представил себе, как возвращается во дворец за Андромахой. Он мог встретиться с Приамом и предложить ему что-нибудь за свободу Андромахи. Реальность пронзила дарданца, словно холодный ветер. Приам не отпустит ее. Царь представил ее перед троянским обществом. Та женщина была залогом договора, заключенного с царем Фив.

«Тогда я ее украду, — решил Геликаон. — Мы переплывем Зеленое море и будем жить далеко от Трои. Этим поступком я опозорю Гектора, вызову беспорядки и послужу причиной гибель Дардании, буду жить, опасаясь наказания и смерти. Разве в этом и состоит любовь? — спросил он себя. — Разве такую жизнь заслуживает Андромаха? Стать презираемой изгнанницей, клятвопреступницей, отверженной семьей?» Геликаон чувствовал себя опустошенным, словно его покинула вся его сила.

Когда небо посветлело, воздух наполнился пронзительными криками жизнерадостных и голодных чаек, которые камнем падали в воду и ныряли за добычей. На берегу, позади Геликаона, микенцы садились на свои галеры. Раненых поднимали на палубу, а оружие тащили в рыболовных сетях. Геликаон видел, как связанного Коланоса, грубо толкая, повели к кораблю. Он упал на колени. Микенский воин ударил его, заставив встать на ноги. С наступлением рассвета галеры начали спускать на воду, последние члены команды карабкались на борт. Геликаон наблюдал, как подняли мачты, и моряки заработали веслами. Троянские воины строем ушли с берега и направились вверх по высокому холму к городским воротам.

Когда галеры отплыли на запад, над водой эхом разнесся пронзительный крик. Это был крик боли. Еще один. Раздавались ужасные вопли, которые становились все слабее по мере того, как галеры удалялись. Геликаон услышал тихие шаги, повернулся и увидел, что к нему идет Андромаха в длинном зеленом плаще. Поднявшись с перевернутой лодки, он развел руки, обнял и поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, Андромаха. Ничто не сможет это изменить.

— Я знаю. Наши жизни никогда нам не принадлежали.

Он взял ее за руку и поцеловал ладонь.

— Я рад, что ты пришла. У меня не было сил, чтобы разыскать тебя во дворце. Я бы совершил какое-нибудь безумство и погубил бы всех нас.

— Не думаю, чтобы ты на такое способен, — тихо сказала она. — Лаодика рассказала мне, что ты любишь Гектора как брата. Ты не смог бы ничего сделать, что опозорило бы его. Я знаю тебя, Геликаон. И ты должен знать меня. Я никогда не опозорила бы мою семью. Мы оба ставим долг превыше всего.

— Такой долг — это проклятие! — воскликнул он со злостью. — Я ничего не хочу так в этом мире, как уплыть с тобой, жить вместе, быть вместе.

Он посмотрел на небо. Солнце окрасило облака в золотой и пурпурный цвет, но на западе небо было ясное и чистое.

— Я должна идти, — сказала Андромаха.

— Останься еще немного, — попросил он, взяв ее за руку.

— Нет, — печально покачала она головой. — С каждой минутой моя решительность тает. — Девушка забрала свою руку. — Пусть боги даруют тебе великое счастье, любимый.

— Я счастлив, что они подарили мне нашу встречу. Это больше, чем я заслуживал.

— Ты приедешь на мою свадьбу весной?

— Ты бы хотела этого?

По ее щекам потекли слезы, он увидел, как она старается держать себя в руках.

— Я всегда буду желать, чтобы ты был рядом, Геликаон.

— Тогда я буду там.

Андромаха повернулась и посмотрела на море.

— Лаодика и Аргуриос умерли, держась за руки. Ты думаешь, они сейчас вместе? Навсегда?

— Я надеюсь на это всем своим сердцем.

Закутавшись в плащ, она посмотрела ему в глаза.

— Тогда прощай, царь Эней, — сказала она и пошла прочь.

— Прощай, богиня, — прошептал Геликаон. Она услышала его слова и остановилась. А затем продолжила свой путь, не обернувшись. Он стоял и смотрел ей вслед, пока девушка не скрылась в высоких воротах. Андромаха не оглянулась.

Эпилог

Золотое ожерелье

С приходом весны в Дардании воцарился мир. Воины Геликаона искоренили все разбойничьи шайки, благодаря усилиям и помощи городов и селений. Главы общин, наладили отношения с властями Дардании и больше не чувствовали себя изолироваными — на пиру в честь Персефоны, крторый открывал новый сезон, царило веселье.

Царица Халисия в золотом лавровом венке и посохом Деметры в руках возглавила процессию жертвоприношения к гробнице на вершине скалы. Царь Геликаон шел рядом с ней. Беременность царицы теперь нельзя уже было скрыть, но никто не позволял себе делать замечания по этому поводу. Халисия поначалу тяжело переносила молчание подданных — ей казалось, что за ним что-то скрывается. Возможно, презрение, жалалость или же отвращение.

Когда начались танцы и зазвучали песни, она вернулась в крепость, в сад на вершине скалы. Сад зарос, и царица решила проводить здесь больше времени в полном одиночестве, ухаживая за цветами и кустами. Но сегодня она просто сидела, глядя на сверкающее море. Внизу, в бухте, царица увидела «Ксантос», на палубах которого суетились люди, готовясь к плаванью. Вчера причалил первый корабль, груженный медью и оловом, — первый в этом сезоне. Он привез подарок для Геликаона, который очень его рассмешил. Друг прислал ему с Кипра красивый лук с серебряной тетивой. К подарку прилагалась короткая записка: «Теперь ты в самом деле Повелитель Серебряного лука». Халисия спросила Геликаона об этом, и он рассказал давнюю историю о голодной девочке, которая приняла его за бога Аполлона.

— Кажется, что это было очень давно, — сказал он.

— И ты помог ей? — Царица засмеялась. — Глупый вопрос. Конечно, ты помог ей. В этом ты весь.

Счастливчик получил послания из Трои и показал царице. Мятежника Агатона видели в Милете, когда он нанимался на микенский корабль. Антифона приблизили к царю, а за участие в раскрытии заговора Приам подарил ему дворец. Последняя новость обрадовала Геликаона.

— Он — хороший человек, — сказал Геликаон. — Антифон всегда мне нравился.

Легкий ветерок подул на вершине скалы. Халисия прошла по саду, вдоль горной тропы. Она все еще слышала звучащую в отдалении игру флейт и смех гостей. Такие приятные звуки. «В мире слишком мало смеха», — подумала царица. Она сидела в тени утеса и наблюдала за чайками, вьющимися над «Ксантосом». Халисия немного задремала на солнце. Когда она проснулся, время уже близилось к закату. Посмотрев на горную тропу, царица увидела идущего по саду Геликаона. У нее перехватило дыхание, а сердце забилось быстрее. Счастливчик переоделся и снял царское одеяние, в котором присутствовал на жертвоприношении в честь Персефоны. Теперь на нем была простая белая туника до колен, расшитая по краям золотой ниткой.

И царица вспомнила видения той ужасной ночи, когда микенцы изнасиловали ее и убили Диомеда. Халисия почти поверила, что они были навеяны пережитым ею кошмаром. Тогда ей привиделся Геликаон, который искал ее на вершине скалы в белой тунике. У женщины пересохло во рту, ей захотелось спрятаться от него, но он увидел ее и помахал рукой. Поднявшись на ноги, Халисия встречала его. У него в руках был маленький сверток.

— Я подумал, что найду тебя здесь, — сказал Счастливчик. — Мы должны поговорить.

— Нет! — закричала Халисия. — Ты не должен! Я знаю, что у тебя там. Ты не должен дарить мне это.

— Откуда ты знаешь? — смутился Геликаон.

— Мои сны, Геликаон. Ты помнишь? Море, полное кораблей с кровожадными людьми, горящий огромный город. Ужас и отчаяние! Я видела пылающее небо, как поднимается море. Мне приснилось, что ты пришел ко мне с золотым ожерельем с бирюзой. Ты понимаешь? Если ты мне подаришь его, тогда и другие видения тоже правда.

— Я понимаю, — сказал, помолчав секунду, Геликаон, — но послушай меня, Халисия. Если эти видения были вещими, то они сбудутся независимо от того, примешь ли ты мой подарок или нет. Потому что я здесь с подарком в руках, как тебе и приснилось. И, да, однажды враги переплывут Зеленое море. Они принесут войну и несчастье восточным землям. Это заложено в природе подлых людей. Но мы не можем жить в страхе перед ними. Мы не можем прятаться за высокими стенами, дрожа от страха в сердце. Мы должны выполнять наши ежедневные обязанности и встретиться с ними лицом к лицу в свое время. Ты — царица Дардании, и народ любит тебя. Я — царь, и люди верят мне и боятся. Если твои сны вещие, то скоро у тебя родится ребенок — сын. Для него, для тебя и всего нашего царства будет лучше, если бы мы стали настоящей семьей. Нам нужно пожениться, Халисия.

— Ты не любишь меня, Геликаон. — Она отвернулась. — А ты говорил, что женишься только по любви.

Счастливчик взял ее за руку и улыбнулся.

— Ты ошибаешься. Я люблю тебя. Да, уважаю и восхищаюсь. Если будет на то воля богов, мы будем счастливы вместе. Или, по крайней мере, довольны жизнью.

Холодный ветер развевал тунику Халисии, она почувствовала озноб.

— Когда мы поженимся? — спросила царица.

— Завтра, пока гости еще не разъехались.

— Я так боюсь, Геликаон.

Он прижал ее к себе и обнял.

— Будь моей женой, и я буду защищать тебя от твоих страхов.

Царица ощутила силу объятий и тепло тела любимого мужчины, прижалась к нему ближе, чувствуя себя спокойнее, чем за все последние месяцы. Она вздохнула и закрыла глаза, желая, чтобы эта минута длилась как можно дольше. Геликаон погладил рукой ее золотые волосы, затем отстранился, протягивая свадебный подарок. Халисия взяла сверток дрожащими руками и развернула. Это было ожерелье — превосходное, состоящее из множества маленьких квадратных звеньев, большинство из которых украшала крупная бирюза. Геликаон надел ожерелье на изящную шею Халисии, от металла, коснувшегося кожи, исходило тепло.

— Ты прекрасна, — сказал Счастливчик, широко улыбнувшись. — Давай пойдем и сообщим всем новость. Взяв ее за руку, Геликаон повел Халисию вниз. Когда они проходили через сад, царица оглянулась и еще раз посмотрела на море.

И снова Халисия увидела огромный вражеский флот, устремившийся к восточным землям. Но в этот момент ее это больше не беспокоило. Три человека изменили судьбу разных народов: Геликаон, молодой дарданский царевич, чье детство было наполнено страшными и трагическими событиями; жрица Андромаха, сильный дух и независимость которой смог противостоять могуществу царей; легендарный воин-одиночка Аргуриос. Они нужны Трое, легендарному городу, где идет вечная, непрерывная борьба за власть, а коварные враги готовят заговоры и войны.

Content

Дэвид Геммел
Троя. Повелитель Серебряного лука

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЗЕЛЕНОЕ МОРЕ

I Пещера крыльев

II Бог в храме

III Золотой корабль

IV Безумец из Милета

V Человек из моря

VI Плавание Посейдона

VII Потерянный герой

VIII Бухта Голубых Сов

IХ Пророчество Андромахи

X Человек с одной сандалией

XI Блеск мечей в лунном свете

XII Надвигающийся шторм

XIII Горящий корабль

XIV Прощальная песня

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗОЛОТОЙ ГОРОД

XV Город мечты

XVI Ворота из рога и слоновой кости

XVII Золотой царь

XVIII Дом Змей

XIX Крылья над Олимпом

XX Храм Гермеса

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗИМНИЕ БУРИ

XXI Человек у ворот

XXII Фригийский лук

XXIII Раненый лев

XXIV Предупреждение

XXV Молчащая голова

XXVI Прыжок Афродиты

XXVII Смерть наследника

XXVIII Воля древних богов

XXIX Кровь героев

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЩИТ ГЕРОЯ

XXX Ночь предательства

XXXI Начало осады

XXXII Копья в ночи

XXXIII Щит Илоса

XXXIV Потерянный сад

XXXV Обещание лебедей

XXXVI Мудрый царь

Эпилог Золотое ожерелье