Олег В. Никитин

Корабельщик

роман

0

Если взглянуть на берег со стороны моря, скажем с лодки, то можно различить среди мутной, словно размазанной по склонам зелени крошево приземистых рыбацких домиков и охотничьих заимок. Остальное – а это многие квадратные мили портовых построек, большей частью заброшенных еще в прошлом веке, прокопченных буксиров, списанных парусных судов Королевской Колониальной компании, полузатопленных барж и даже одного крейсера, который мирно ржавеет в акватории со времен последней войны – скрыто за пологим мысом. На котором, собственно, и лепятся лачуги промысловиков. По этим халупам, большую часть года пустующим, во время войны однажды ударили из корабельной пушки, не попали и тотчас забыли. Скорее всего, засевшие в срубах редкие обитатели даже не расслышали за гулом бипланов, как осыпаются мутные стекла их домиков. Потом можно было разглядеть в стенах неровные пятнышки бурого с глубокой щербиной посредине – от увядающей на пределе дальности пули.

А может, бипланы были уже потом и совсем в другом городе, спустя несколько дней после неудавшегося десанта?

-9

–  Кажется, меня зацепило, – пожаловался Ефрем. Он прислонился к шершавой стене, не обращая внимания на ворох битого стекла под ногами. Его губы искривились, как ни старался он делать вид, что боль ему нипочем.

Тут же в полусотне саженей ниже по улице Восстания опять разорвался снаряд, и по мостовой покатились каменные обломки, будто стараясь обогнать друг друга. Из рваного пролома запоздало выпал массивный шкаф и с неожиданно громким треском развалился на тротуаре, рассыпав ворох цветных тряпок.

Максим выглянул из-за угла: никто так и не появился, все давно смылись в порт, чтобы поучаствовать в сражении или помочь советами военным. Только мелкий отряд нескладных новобранцев в форме пробежал в отдалении, сквозь тучу пыли. Наверное, подкрепление для тех, что обороняли порт. Развороченный дом – как раз то, что нужно, и нет никого, кто мог бы схватить за руку.

– Эй, ты чего? – Слегка загорелое лицо Максима напряглось почти так же, как и у напарника. Тот словно посерел и стал валиться набок, цепляясь за стену свободной рукой. Вторая продолжала стискивать кусок арматуры, будто она могла чем-нибудь помочь.

Максим кинул свою заточенную железку и схватил товарища за рукав, но удержать не сумел – тот тяжело опустился на битое стекло. Левую руку он прижимал к задней стороне бедра. Между пальцами Ефрема сочилась кровь, впитываясь в ткань штанов.

– Это ничего, – прошептал он. Но видно было, что ему страшно, настолько, что звуки близких разрывов уже не заставляют его вздрагивать. На ногу он не смотрел. – За гвоздь зацепился. – И кивнул в сторону забора в глубине тупика, через который они перелезли несколько минут назад.

Максим отогнул липкие, красные пальцы друга, разорвал влажную ткань и увидел глубокий порез. Кровь слабыми толчками выплескивалась из него – наверное, осколок повредил артерию. Он услышал, как коротко вскрикнул товарищ, когда уже спрыгнул вниз, и вспомнил, что тогда действительно мимолетно подумал об острой щепке, на которую наткнулся Ефрем. Но в тот момент неподалеку как раз громыхнуло… “Пришел и его час”, – мелькнула привычная мысль в голове Максима. Но как же не хотелось верить, что последний из школьных друзей погибнет так нелепо, по случайности! Тот, с кем не только родился и вырос в одном дворе, с кем первые три класса просидел за одной партой и даже устроился на работу на одну и ту же фабрику, должен был умереть – хорошо еще, что вдали от дома и чужих глаз. Только освобожденный и его освободитель… Может быть, даже лучше, что именно Максиму довелось стать свидетелем ранения друга – принять Смерть от его руки Ефрему будет легче, чем от гвардейцев или простой потери крови.

Ефрем вырвал пальцы и вновь прижал их к ране, стискивая ее в попытках остановить кровотечение. Он уже плохо владел собственным телом и не понимал, что это слабый организм пытается из последних сил отвратить гибель.

Максим взял свое “оружие” и медленно поднялся. Нога заныла, словно это он сам получил ранение, а не Ефрем. Острие арматурины уткнулось в грудь товарища, в то место, где под ребрами продолжало биться сердце, бестолково гоня кровь сквозь рану. Ефрем коротко всхрипнул, не сводя с напарника черных, расширенных глаз, но ничего не сказал. Он сам поступил бы точно так же – все, кто ранен, кто не может самостоятельно выжить или прокормить себя, должны быть добиты, чтобы их маленькое, тесное жизненное пространство было занято напирающей, полной сил молодой порослью, младшими братишками или сестрицами. Таков непреложный закон жизни.

Железка выпала из рук Максима. Он вдруг вспомнил, как три года назад друг спас его от личной проверки самодельных махалок – Ефрем обязательно хотел спрыгнуть с крыши сам, азартно споря с изобретателем.

Максим вновь нагнулся и вспорол перочинным ножиком ткань влажной штанины.

– Не дрейфь, приятель, – бодро сказал он. – Тебе ли бояться порезов? Сейчас забинтуем, и станешь как новенький. Точно тебе говорю. Тут и крови-то почти нет…

– Правда? – несмело улыбнулся Ефрем.

– Правда, конечно. Ты просто испугался, вот и ослаб. Сейчас замотаю.

Внезапно прямо над их головами в дом ударил снаряд, и сверху посыпалась каменная крошка. На тротуар поодаль упал кусок стены, подняв тучу белесой пыли; это заставило друзей прижаться к земле. Не теряя времени, Максим разорвал ткань на несколько полос и туго обмотал товарищу бедро, полностью скрыв рану. Затем помог подняться, поддерживая за пояс, и всунул в свободную руку Ефрема кусок железа.

– Нормально? Иди сам, а то мне тяжело тебя держать. Да и опасно, вдруг патруль…

Ефрем заковылял рядом, но было видно, с каким огромным трудом дается ему движение. На лице у него выступила испарина, особенно заметная оттого, что оба лазутчика были вымазаны в пыли.

– Ладно, ты подожди меня здесь, понял? – внезапно сказал Максим. – Я быстро.

– Ты правда вернешься?

– Здесь же самая короткая дорога! Лежи, пока рана не затянется.

– Она не успеет… Подожди, Макси. – Ефрем опустился на брусчатку, едва не утянув приятеля за собой. Он выглядел осунувшимся, словно разом повзрослевшим. – Ты должен освободить меня. Иначе…

Максим отмахнулся и скользнул вдоль стены здания, выбравшись на улицу. Здесь все так же никого не было, но он знал, что в некоторых квартирах точно остались жители. Пусть их совсем немного, но они обязательно найдутся – те, которым уже неинтересно поучаствовать в настоящем сражении. Или те, которые трясутся за свой скарб и боятся быть ограбленными: всякие пожилые тетки и старики, случайно дожившие до тридцати. А вот у патрулей сейчас другой работы полно, им надо добивать раненых, а на мародеров уже не хватает сил. Вот тут-то и настает время таких крутых пацанов, как Макси и Ефрем. Недаром учитель права, которого даже коллеги за глаза называли Параграфом, на своих уроках не раз говорил в обычной выспренней манере, сокрушенно качая головой: “Оспорить справедливость королевских Уложений – значит ступить на гибельный путь пренебрежения к Праву… – Все свои любимые слова он произносил только с большой буквы, подняв глаза к потолку. – Несправедливо короток земной путь преступившего Закон индивида”. Да, кличка у него была самая подходящая, он и ходил-то сгорбившись, словно нагруженный ворохом пыльных томов.

Избавившись от надоедливого образа учителя – в конце концов, в поисках жилища с признаками запустения и завалившимися за плинтус ценностями нет ничего противозаконного – и стараясь наступать на носки ботинок, Максим побежал вдоль стены, обшаривая глазами черные окна домов на противоположной стороне улица. В одном из них, кажется, мелькнула чья-то хмурая физиономия, но тотчас исчезла. Да ладно, какое тут кому дело до вороватого парнишки, когда снаряд готов разорваться в твоей квартире? Свое бы добро уберечь.

Максим обогнул нужный дом и втиснулся в узкий, не больше сажени шириной проулок. Тут нестерпимо воняло гарью и кошачьей мочой. Обвалившаяся стена удачно образовала огромную кучу мусора – кирпичи вперемешку с остатками выцветших газет, покрывавших стены, обломки зеркала, полированные деревяшки… Здесь же валялась и покореженная табличка с номером дома. Максим вспрыгнул на кучу и резво вскарабкался наверх, не забыв оглянуться. Тут уже было рукой подать до вожделенного пролома. Его край чуть не осыпался под сильными пальцами, привыкшими к работе с неподатливым металлом. Ладони скользнули по кирпичной крошке, но Максим удержался и перевалился внутрь. Рядом с ногами зияла дыра на нижний этаж – снаряд пробил перекрытие и ухнул где-то внизу. Удивительно, как мало разрушений он причинил, бракованный был, что ли?

Максим отскочил подальше от окна, чтобы его не заметили с улицы.

Воздух тут все еще полнился густой пылью, и Максим чихнул, не сдержавшись. Эхо встревоженно метнулось между стен, постепенно погаснув, а он еще с минуту напряженно прислушивался к далеким разрывам снарядов, стараясь уловить в привычных звуках что-то чужеродное. Но дом, похоже, был пуст.

Эта квартира состояла из двух больших комнат. Вся мебель в той, где очутился Максим, оказалась разрушенной взрывной волной или осколками, и на остатках пола валялись какие-то цветные тряпки, простыни и прочая чепуха. Он наскоро, обходя по краю провал, распинал эти залежи, не особо надеясь на удачу, однако ему повезло – нога ударилась о что-то более массивное, чем наволочка. Максим развернул тряпку и увидел блестящий, судя по всему серебряный портсигар.

– Сгодится, – пробормотал он и на ощупь затолкал находку в мешок, висевший у него за спиной на двух потертых лямках. Еще в прошлом году, в апреле, он ходил с ним в школу. Сейчас-то, конечно, уроков никаких нет, да и кто станет учиться, когда в городе война? Даже некоторых учителей призвали в ополчение, и старшеклассники многие хотели пошли добровольцами, только их не взяли. Максим страшно злился, что его угораздило родиться на два года позже, а то бы сейчас он тоже стрелял по врагам из настоящего ружья. Или даже пулемета, а то и мортиры! Родиться еще на пару лет позднее тоже было бы неплохо – уж ему-то каникулы всегда нравились, не то что некоторым зубрилкам. А теперь он работает на фабрике, и придется идти туда завтра утром…

В соседней комнате было получше. Помимо книжных и прочих шкафов, тут стоял секретер, который сразу привлек внимание Максима – с него-то он и решил начать. Острие арматуры вошло в едва заметный зазор, Максим надавил всем телом, загоняя орудие подальше в щель, и вскоре замок хрустнул, ломаясь. Жестяная плошка с украшениями! Из нескольких отсеков, в одном – серьги, почему-то непарные, в другой цепочки, бусы и камушки со следами клея и сквозными дырками. Хлам, но на еду и торф хватит. Кто еще семью прокормит, когда на карточку только всякую дрянь и дают? Тут Максим слегка покривил душой: Дуклида совсем неплохо зарабатывала в своем Земельном Приказе. Но ничего, война все расставит на свои места, и Военному ведомству придется разместить в “Оружейных мастерских” многотысячные заказы на разное оружие, а не только на броненосец “Викентий Великий”.

– Ну-ну, – раздался сзади насмешливый, гадкий, до жути знакомый голос. Максим вздрогнул, от неожиданности выронив оружие. Все посторонние мысли, сумбурно метавшиеся в его голове, словно вымерзли. – Мародерничаем?

В комнату вошли трое парней под командой Гермогена по кличке Дрон. Максим не был бы самим собой, если бы не принял мгновенного решения – типичного для случаев, когда ему приходилось сталкиваться с этим типом и его гнусной командой где-либо, кроме собственного двора. Туда, впрочем, Дрон заглядывал нечасто, по особой надобности, и вел себя при этом словно первый отличник в классе, примерный в учебе и поведении. Эдак слащаво здоровался с прохожими и улыбался.

Даже не нагнувшись за арматуриной, Максим бросился к окну и ударил в раму ногой, собираясь выбить ее и выпрыгнуть на улицу. Высота не страшила его – какие-то пара саженей! – а вот лишиться добычи или даже жизни в лапах Дроновых дружков было бы глупо. Но хозяева, видать, не успели расклеить окна после зимы, и рама только натужно хрустнула и открылась лишь ненамного. Максим толкнул ее рукой, тут-то его и повалили на пол.

– А поздороваться? – ухмыльнулся Дрон. Его соломенные волосы, собранные в два пучка над самыми висками, свесились едва ли не на грудь Максима. Того прижали спиной к подоконнику, и сквозь распахнувшееся окно со стороны порта отчетливо доносился гул канонады. Редкие усики, только начавшие проявляться на губе Гермогена, белели от пыли, а на кончике хищного носа покачивалась мутная капля пота. Утомился, модник проклятый. – Невежливый ты какой-то, Максик. Учись у меня. Поглядите-ка, что там у него в котомке.

– Все в ящике осталось, – проговорил Максим. Сердце гулко стучало под ребрами, а ноги налились тяжестью. От резвости не осталось и следов – мышцы как будто набили песком пополам с ватой. – Отпусти! А у тебя мне учиться нечему…

– Кто бы говорил, – продолжал глумиться Дрон. – Забыл, как Риска тебя со мной сравнивал? Мне Лупа изволил сказать, этот безмозглый идиот.

– Да ладно тебе… – заныл Лупа. – Забыто уже.

– Он сгоряча! – разозлился Максим. – Я почти без двоек учился!

– Вот, смотри сюда, – сообщил один из подручных Дрона, тот, что упер в бок пленника лезвие самодельного ножа. Явно пытался бебут выточить, да только пропорции нарушил, кретин. Если, конечно, сам мастерил, а не отнял у кого-нибудь послабее. Свободной рукой он нашарил в портфеле Максима портсигар и теперь вертел им перед лицом Дрона. Тот выхватил добычу и кинул ее в холщовую сумку, что болталась у него на плече.

Лупа тем временем заглянул в секретер и принес коробку со сломанными и непарными побрякушками.

– Серебро с камнями. На курево хватит! На месяц затаримся, точно. Погуляем с девочками!

– Ссыпай сюда, Лупа, да изволь не трепаться. – Дрон распахнул свой мешок пошире.

– Мне тоже надо, – насупился тот и сгреб щепотку сережек. – Я Гаафке обещал принести что-нибудь на уши.

Дрон прищурился на него, смерил взглядом, но ничего не сказал – как видно, решил отложить разборку с подчиненным до подходящего момента. Вновь повернувшись к Максиму, он произнес:

– Отпустить, говоришь? Не извольте тревожиться! Нет уж, сударь, удача такая редко бывает. Кто ж тебя теперь отпустит? Я так и знал, что ты тоже промышляешь чужими талерами…

– Я ничем таким не промышлял, – отрезал Максим. – Мне квартира нужна.

– Да что ты говоришь? Для своей Евки небось? Какой заботливый нашелся! Ну что, приведем в действие закон? – Дрон обвел безумными глазами соратников, затем поднял кусок арматуры и встал перед Максимом. – Именем Его Величества, исполняя волю предков и букву уложений… – нараспев заговорил он, с каждым словом возвышая голос. Как только ухитрился формулу запомнить, урод?

Максим дернулся, неотрывно глядя на блестящее, недавно заточенное острие своего собственного оружия, но оба ублюдка по бокам держали крепко. Они были выше и сильнее, и Максим понял, что этот психопат действительно собирается прикончить его. И поимка в разрушенном доме – только удобный для него повод, чтобы пустить кровь сопернику. Вон как раскраснелся!

– Все равно Дуклида с тобой жить не станет! – крикнул Максим. – Она сразу поймет, что это ты меня убил, гад! Как и моего брата!

– Неужели? Я так не думаю. Почему же, изволь, я тогда еще жив, а не освобожден благочинным? – Однако пафос с Дрона все-таки слетел, да и товарищи поглядели на него как-то насмешливо, совсем не так благоговейно, как за минуту до этого, когда предводитель произносил слова, святые для каждого подданного Королевства. Он ответил им бешеным оскалом рта и выпученными в ярости глазами, и те поспешили вернуть на физиономии должное выражение.

-10

Однажды в январе Дуклида вернулась с работы не одна, а в компании с Дроном. Трофим как раз стругал полешко на растопку, чтобы огонь занялся побыстрее, а Максим чистил огромную, сморщенную репу, чтобы приготовить из нее кашу. Оба постукивали зубами от холода и встретили Дуклиду возмущенными криками.

– Безобразие! – заявил Трофим. – Два мужика пришли с работы, хотят есть, а дома ничего не готово. К тому же холодно!

Тут из снежного вихря вывалились обе фигуры, причем долговязый Дрон придерживал Дуклиду за локоть. Его треух был залихватски сдвинут на затылок, а со лба свисала прядь мышиного цвета волос.

– Добрый вечер, господа, – сипло проговорил он. – Извольте принять сестрицу в целости и полной сохранности.

– Это же Дрон, – потрясенно прошептал Трофим. – Когда они успели познакомиться? Ты не знаешь?

Дуклида тем временем, глупо суетясь, снимала с гостя тулуп. Их облепленные снегом валенки оставляли на дощатом полу неопрятные следы, да и с шуб нападало порядочно. Девушка скользила на влажных пятнах, а Дрон величественно, словно патрульный на посту, возвышался над ней, едва не подпирая вешалку, и гундосил:

– Я ненадолго, Лидуся… Даже чай не буду… Не изволь…

– Никакого чая нету! – вдруг крикнул Трофим. – Мы сами только с работы.

– Ну что ты горланишь, Трофимка? – поморщилась Дуклида. – Гермоген подождет, правда? – Ее голос был слащавее патоки. – Дагерротипы посмотришь…

Ребята провозились в кухне не меньше получаса, прежде чем у них сварились овощи и закипела вода для чая. В отместку Трофим бросил в кипяток самые целебные травы – а потому и вкус у них был соответствующий. Прихлебывая из единственной целой кружки, Дрон едва заметно морщился, охватив бока емкости худыми пальцами, и приговаривал:

– Классный у тебя сбор, Лидуся… Поди ягеля полно. Никакие заразы не пристанут… – И хмуро, незаметно для девушки косился на ребят прищуренным глазом, словно сквозь прицел винтовки – запоминал их лица, что ли? Виделись они редко, ведь Дрон жил в другом доме, пусть и расположенном по соседству.

Потом они надолго уединились в комнате, из-за плотно прикрытой двери какое-то время доносился голос Дрона, а затем наступила полная тишина, и ничто не мешало слушать вой метели за окном. Ни один огонек не пробивался сквозь пелену снега. Лучшего времени для усвоения школьного материала нельзя было и придумать, но в голову Максиму ничего не шло, он лишь тупо таращился в учебник ботаники, наблюдая за волнами света, что ложился на страницу от пламени свечи. Трофим мрачно сопел, водя карандашом по бумаге – ему, кажется, все это не нравилось намного больше, чем брату.

– Дорофея же переехала к своему парню жить, – бормотал он себе под нос. – И ничего…

Дрон-Гермоген ушел поздно, а Дуклида, проводив его, заглянула было к ребятам. Но так ничего и не сказала, только шумно вздохнула и заперлась в ванной. Там она долго, молча поливала себя из ковшика теплой, едва нагревшейся на печке водой.

В середине февраля над горизонтом наконец-то должен был возникнуть краешек Солнца – ненадолго, всего-то на минуту-другую, но праздновали это событие словно день рождения Короля. С самого утра, поскольку муниципия по традиции отпустила государственных служащих на выходной, горожанки намывали окна, отскабливая со стекол налипшую за год грязь. По квартирам порой гулял ветер вперемешку со снегом, но разве это кого-то трогало в такой удивительный праздник?

Погода не подкачала: ветер разогнал низкие, рыхлые тучи, показались редкие стылые звезды, но с приближением полудня они стали заметно блекнуть. А жизнь в Ориене вскипала, торговцы наполняли улицы призывами, дети барахтались в снегу и поглядывали вдоль Морской улицы. Там, на востоке, должна была показаться самая верхушка горячего, белого горба Солнца.

Максим с Трофимом выбрались на покатый скат крыши, чтобы не пропустить этот торжественный момент. Крышу покрывал тонкий слой наста, и приходилось пробивать его пятками, чтобы невзначай не поскользнуться.

– Хорошо, что туч нет, – проговорил Трофим. Он усиленно натирал щеки варежками и громко дышал в них, отчего капельки влаги, замерзая, оседали на его бровях. – Не то что в прошлом году.

– Точно, – поддакнул Максим. Он утвердился на гребне крыши, в полусажени от края, а брат, поскольку был выше ростом, остался немного позади.

Горизонт наливался алым, бледнел и разгорался, гася крики толпы. Никто не мог оторвать взгляд от этого зрелища, даже продавцы мороженого замолчали, ведь ничего, кроме раздражения, сейчас их крики вызвать не могли. Светило, едва не замерзшее под ледяной коркой за зиму, властно поднималось, проталкивая свою знойную тушу в темно-серое небо. Цвета в точке соприкосновения поплыли, смазываясь. Казалось, там происходит невиданный катаклизм, и глубинные силы пучат лед, вздымая его колоссальными торосами, оплавленными жаром, а фонтаны пара бьют вверх, затуманивая даже сами недостижимые звезды – далекие сестры и братья Солнца. И наконец Тьма – матушка Смерть, владычица над всем сущим в этом мире, и ее сын встретились, обнявшись и опалив своим божественным соприкосновением зрачки множества горожан.

Максим и сам не понял, как его рот оказался широко раскрыт и почему из глотки рвется безумный вопль восторга, поклонения и всего прочего, невыразимого словами. Несмотря на ледяной ветер, сметающий с крыши, ему было почти жарко. Со всех сторон неслись оголтелые крики, какие вряд ли услышишь в любой другой день года.

Максим обернулся, чтобы в порыве чувств хлопнуть брата по плечу или чему придется, но того почему-то не оказалось на месте. Зато в одной-двух саженях позади стоял Дрон и махал шапкой, зажатой в кулаке. Свободной рукой он держал что-то вроде багра – палки с загнутым внутрь крюком: наверное, надеялся зацепиться им за лед, если вдруг поскользнется. Вообще, на крыше собралось тридцать-сорок ребят и девчонок, многие подпрыгивали и обнимались. Но Трофима среди них не было, зато по скату тянулась дорожка примятого наста.

Обмирая от жуткого предчувствия, Максим бросился в сторону лаза. Когда он пробегал мимо Дрона, тот равнодушно обронил:

– По-моему, кто-то изволил свалиться вниз. В сторону Морской… Это не твой братишка был?

Чуть не сорвавшись, Максим юркнул в люк и кинулся вниз по лестнице, грохоча ботинками по ступеням. Когда он выбежал из парадного, движение народа возобновилось, потому что краешек Солнца уже успел скрыться под ледяным панцирем океана. Несколько раз столкнувшись с пешеходами, избежав попадания под колеса мобиля и выслушав с десяток добродушных окриков, он гулко промчался сквозь арку, обогнул дом и сразу увидел брата. Это был он, потому что рядом с его обнаженной, нелепо подвернутой головой лежала серая песцовая шапка.

В этот же момент один из двух гвардейцев, закончив произносить ритуальную формулу, проткнул грудь Трофима штыком. Когда они ушли, Максим некоторое время посидел на снегу рядом с мертвым братом, стараясь не смотреть ни на его жуткую рану, ни на лицо, уже покрывшееся тонким слоем изморози. Только перед тем, как появился закопченный фургон с печью, чадящий приторным дымом, он машинально нащупал на его рукаве рваную дыру – словно клок ткани был вырван чем-то острым…

Сразу вспомнился Дрон с его фальшивым равнодушием на худой физиономии.

-9

Испугаться по-настоящему Максим так и не успел. Лупа, привлеченный каким-то шумом с улицы Восстания, выглянул наружу и тотчас спрятал голову обратно, выпустив пленника.

– Там патруль! – сдавленным шепотом выдохнул он.

– Бежим! – взвизгнул другой и кинулся в комнату с проломом.

Максим, потеряв опору, пошатнулся и тем избежал прямого удара в грудь – Дрон просто кинул в него железку и бросился вслед за товарищами. “Копье” царапнуло подоконник и звякнуло внизу, о камни мостовой. Очевидно, оставаться тут было тупо, гвардейцы явно собирались посетить разгромленную квартиру в поисках мародеров, раз уж появились возле пострадавшего дома.

Максим внезапно понял, что не в состоянии подняться. Прислонившись к стене, он сполз на пол и прижал ладони к лицу, не давая внезапно выступившему поту сбежать со лба. Ему казалось, что он не сможет пошевелиться, и патрульные просто убьют его, как только взглянут на метрику. Вдруг со стороны окна донеслись винтовочные выстрелы – один, другой, затем посвист, ругань и чей-то короткий вопль. Зазвенело осыпающееся стекло. Голоса приблизились – один грубый, властный, и несколько оправдывающихся. Патруль подошел к дому, и Максим справился все-таки со слабостью.

Не вставая, он поправил котомку и пополз на четвереньках к провалу на первый этаж, попадая коленями на острую кирпичную крошку. Решение пришло вместе с пониманием того, что бежать через пролом в стене нельзя, и он, повиснув на руках, спрыгнул в нижнюю квартиру. Там как раз валялась на полу рваная перина, она-то и погасила звук удара. Наверху зазвучали голоса, а вслед за ними – неразборчивые проклятия: кто-то осыпался по куче, пытаясь одолеть подъем. Максим, не поднимаясь на ноги, по-кошачьи неслышно прошмыгнул в соседнюю комнату, а оттуда к выходу из квартиры.

– Да пусто тут, командир! – донеслось сверху. – Трое их было.

– Было-то трое, а сколько обезврежено? – прорычал некто. – Ты вообще стрелял хоть раз, пацан? И как таких в ополчение берут, не понимаю!

Максим пробрался к двери и перестал разбирать ворчание командира. Второпях поковырявшись в замке и открыв его, он прислушался к наружным шумам и ничего не различил. Внезапно что-то тяжелое упало наверху, в комнате с дырой в потолке – одного из патрульных погнали-таки вниз. Дотошные, сволочи.

Борясь с ледяным испугом, Максим выскочил наружу, аккуратно прикрыв за собой дверь. Стараясь ступать на носки, он бросился вниз по короткой выщербленной лестнице. К счастью, выход располагался не на улице Восстания, а во дворе. В нос ему ударила густая смесь тухлых, кислых и просто смрадных запахов – посреди бывшей детской площадки всего за месяц войны выросла огромная куча мусора.

Ближайший выход со двора находился там, где сейчас, после попадания снаряда, возникла груда битого кирпича. Но бежать туда было никак нельзя, и Максим кинулся прямо, огибая мусор по краю, оскальзываясь на жестяных банках и чем-то блеклом, тягучем, как слюна. Когда он уже почти заскочил в подворотню, ведущую на Морскую улицу, сзади ударили хлесткие выстрелы. Хлам посреди двора вспенился ошметками застарелой слизи, бумажных пакетов и проеденной крысами, изношенной обуви. Сами зверьки поспешили броситься врассыпную, решив, что охотятся на них.

– Стой! – завопили из разбитого дома. – Стрелять буду!

Но Максим уже скрылся за поворотом. Не останавливаясь, он свернул на Морскую и замер возле угла, переводя дух. Сердце гулко, словно забарахливший мотор мобиля, трепыхалось под ребрами.

Тут уже прогуливались редкие прохожие, которым почему-либо не захотелось подойти к берегу поближе. Большинство не обратило на Максима никакого внимания, увлеченно разглядывая вражеский крейсер в бухте и следя за мельтешением солдат на пирсах и пристанях. Часть защитников старательно, но не очень умело перекатывала пушки на лафетах и даже порой стреляла из них. Когда Максим с Ефремом болтались по пристани полчаса назад, такого столпотворения еще не было, гвардейцы и гражданские соблюдали относительный порядок. Но стоило крейсеру ударить из пушек, как народ охватило негодование – тут-то Максим и сообразил, что пора сваливать. Не имея нормального оружия и фактически подставляясь под картечь, многого не добьешься.

Сейчас ему вдруг страстно захотелось поглядеть на войну “изнутри”, однако он сдержался и шмыгнул в тот же проулок, через который они с Ефремом уже пробирались. Пришлось перепрыгнуть через свежую воронку – похоже, осколок камня и ранил друга. Максим вновь подтянулся на руках, переваливаясь через шаткий забор. Гвардейцев ни слышно, ни видно не было, а вот Ефрем застонал, едва заметил приближение соратника.

– В тебя стреляли? – спросил он.

– И в меня тоже, – прошептал Максим. – Давай выбираться отсюда.

– Я не смогу, – выдавил Ефрем. – Я уже пробовал стоять, не получается.

Выглядел он не слишком хорошо, да что там – просто отвратительно. Обычно яркие губы побледнели, налившись синевой, и апатия владела всем его телом: даже не потрудился вытереть порезы от битого стекла на руках, кровь размазана неряшливыми потеками.

– Сможешь!… Прости уж, Ефремка, что я тебя сюда затащил. Лучше бы мы на пристани сражались и погибли как герои.

– Ничего… Я сам согласился. Тебе ведь квартира нужна, верно? Ты хотел выбрать, пока все на пристани? Я сразу догадался… Лупа хвастался, что Дрон и тебя прикончит… Чтобы ты не мешал им с Лидкой…

Максим промолчал, решительно протянув Ефрему руку.

– Ты ведь обещал сестре, что вернешься! – воскликнул он. – Я сам слышал. Вставай же!

Ефрем вздрогнул и стал медленно, вялыми толчками подниматься – сначала на колени, затем на ступни, почти не опираясь на раненую ногу. Повязка на его бедре казалась черной. Максим подставил ему плечо, помогая устоять.

– А где твоя пика? – спросил Ефрем. Он говорил со странным придыханием и даже сипением, будто речь давалась ему с невиданной болью.

– Потерял.

Канонада, похоже, стихала, или это корабль противника решил отойти от города. А может, его продырявили славные солдаты Королевства, мечтавшие на глазах командиров и мирных сограждан утопить железное чудовище, плюющееся чугунными болванками с огненной начинкой. Но воздух в городе, похоже, не желал терпеть пустоту – со стороны улицы Восстания опять донеслись звуки выстрелов, на этот раз одиночных, и вслед за ними торжествующий вскрик.

В просвете между зданиями возник парень, который еще недавно прижимал Максима к подоконнику. Пуля настигла его перед самым поворотом в проулок, и злорадное выражение так и застыло на его физиономии. Лупа умер мгновенно – стрелок оказался удачлив. Гримаса на лице мародера, вполне подходящая живому, мертвецу не пристала и выглядела жутковато.

Ефрем оттолкнул Максима в сторону и оперся о стену, и тотчас вслед за этим в нескольких саженях от них появились патрульные. Один принялся обшаривать труп парня, лежащий с подвернутой рукой, а второй сразу заметил ребят и направил на них магазинную винтовку с массивным деревянным прикладом – мечту всякого новобранца. Тут только Максим и опомнился, но бежать было уже поздно.

– Кто такие?

Подошел командир группы, щуплый капрал с неожиданно сильным голосом, хриплым от постоянного напряжения.

– Что, еще грабители? – заинтересовался он. – Эй, дай-ка сюда, – обратился он к солдату, грубо обыскивавшему жертву. – Осколки былых украшений перекочевали в его подставленную ладонь. – Это подлежит сдаче в Приказ, чтобы пострадавшие могли забрать свое имущество. Или правила не знаешь?

– Так точно! Знаю! – вытянулся патрульный, по всему видно, новобранец. Он буквально лучился гордостью, исподтишка поглядывая на попавшихся ребят – мол, не доросли еще до армии. Максим не спускал завистливых глаз с его винтовки, пусть совсем не новой, с треснувшим прикладом, зато настоящей, а не по-детски деревянной.

Второй солдат в это время держал на прицеле обоих пленников, как-то по особенному присматриваясь к Максиму.

– Где-то я уже видел эти штаны, – неуверенно проговорил он. – Господин капрал, не тот ли это пацан, что в нижней квартире шнырял, дверь открыл? Вон и рюкзачок похожий. Тот, правда, на Морскую выбежал… – Он подошел ближе и ткнул Максима стволом, заставляя повернуться спиной. Железо уперлось между лопаток, и Максим самым сердцем почувствовал, как сидящий в патроннике сгусток металла дрожит, словно мечтая вырваться на свободу и поразить доступную, покорную цель.

Стоит только дернуться к забору, так и произойдет.

– Я помогаю товарищу дойти до дома, – с силой проталкивая слова через пересохшее горло, сказал он. – Мы смотрели на войну в порту.

– А что с ним?

– Ногу подвернул, – прошептал Ефрем. Максим понял, что он отвечает механически, не веря в спасение. Кажется, ему уже давно было безразлично, погибнет он или нет, и только боль от раны еще заставляет его ощущать себя живым, а не подданным матери Смерти.

– А это что? – Капрал насмешливо кивнул на кровь. – Краска?

– Порез… Я сам его завязал. Он неглубокий и не помешает мне жить. Я смогу прокормить себя.

– А ну пройдись…

Ефрем оторвался от стены и сделал шаг, изо всех сил пытаясь делать вид, что это ему ничего не стоит. Он отодвинулся от опоры, шагнул снова и вдруг застонал. Раненая нога подогнулась, он упал на колени и закрыл глаза.

– Ну вот, а говоришь… Нехорошо спорить с законом, малыш. Метрику! – Он вывернул карманы жертвы, но в них ничего не оказалось. – Где документы? – прошипел гвардеец и взглянул на Максима.

Того тотчас обыскали, но нашли только его собственный документ – сложенный вчетверо, с пожелтевшим дагерротипом. Капрал долго вертел бумагу в руках, раздраженно сопя, затем записал имя и фамилию в планшете и вернул метрику хозяину, пробормотав что-то вроде: “Далеко от дома ушел, паря…” Солдат в это время проверил каждую складку в одежде Ефрема, но безуспешно.

– Я ее потерял, – бормотал тот. Упираясь руками в колени, он едва сохранял равновесие и почти не открывал глаз. Его лицо было очень бледным и мокрым от пота.

– Имя! – Ефрем назвал, и капрал записал его карандашом сразу в том же планшете. – Давай, действуй. – Старший кивнул бойцу, не спускавшему ребят с мушки. – Все равно упустил одного вора. Так хоть этого несчастного от мучений освободишь.

– Именем Его Величества, исполняя волю предков и букву уложений, – начал солдат, заметно волнуясь и приставив ствол к груди Ефрема. Максим отвернулся. Все пути к бегству были перекрыты, к тому же он почему-то верил, что одной жертвы патрулю будет достаточно. – Избавляя от бесплодных страданий человека и родных его от обузы, дабы дать жизнь новым поколениям сограждан, вверенной мне как патрульному Закона властью… Покойся в мире и не ропщи на живых.

Парень на секунду запнулся – видно, в первый раз совершал ритуал Освобождения – но тут же выстрелил. Уши у Максима на мгновение заложило, резко запахло пороховой гарью.

– Четче, солдат, четче, – строго заметил капрал. – Почему в конце сбился? Плохо выучил формулу? Чтобы сегодня же повторил, завтра утром спрошу.

– Слушаюсь, сударь. Просто я волновался.

– Сам ты сударь… Эх, молодежь! Показывай сумку, – приказал командир, грозно приступая к Максиму. – Тебе везет, – через некоторое время протянул он и жестом приказал подчиненным двигаться. – Иди домой, парень, или на пристань. Там все еще жарко. Глядишь, и поможешь своему народу. Хотя уже поздно, я думаю, выстрелов давно не слыхать… А тут нечего шляться. И кровь с рук отмой, – внезапно усмехнулся он и потрепал парня по плечу. Тот окаменел.

– Смерть, где же я видел эти штаны? – оглянувшись на Максима, протянул один из солдат, тот, что исполнил приговор.

– Давай-давай, двигай, – бросил капрал.

Вскоре они скрылись за поворотом, их уверенные шаги затихли вдали, и Максим внезапно почувствовал, что ноги плохо держат его. Выдохнув, он уселся прямо на камни. Под руку подвернулось что-то теплое и мягкое, и он зачем-то приподнял это с мостовой. Рука бывшего приятеля, замазанная кровью, упала обратно, звякнув осколком стекла. На ее тыльной стороне, выступая сквозь все наносное, проглядывал длинный, узкий бугорок шрама. Он тянулся от запястья до мизинца, как знак прежней, детской жизни, и расплывался в странном тумане, натекшем на глаза Максима из его памяти.

-14

Сестрица Весна – любимая дочь Солнца – объявилась неожиданно, когда любая мамаша во дворе еще протяжно охала, сидя на скамеечке в окружении выводка детей, и предрекала затяжные снегопады. И, сообразно прогнозам астрологов или собственным, укутывала младшее дитя, свое или сестринское, в третий слой одеяльца. С юга внезапно повеяло теплым. Неведомо откуда в голой тундре и зарослях низкорослых деревцев возникло это чудесное завихрение воздуха, и какими неведомыми силами принесло его к берегу Северного моря, было неясно.

Тем временем май благополучно подходил к своему концу, а с ним и уроки в школе.

День таяния снегов по всем признакам собирался быть снежным и вьюжным, но чудо все-таки случилось. Накануне первый ручей пробежал вдоль всего левого тротуара на Моховой, промывая пока еще робкую канавку, по которой в июне хлынет бурный, полный мусора поток весенних вод и поплывет флотилия маломерных детских “судов”-щепок. А ночью, конечно, ударил мороз, и с самого раннего утра ледяная горка превратилась в реку кричащих, кувыркающихся на льду малышей и ребят постарше. По середине дороги, натужно урча, карабкались вверх угловатые мобили, взметая в пасмурное небо клубы черного дыма. Прятаться в них было особенно забавно, вот только дышалось с трудом. Вниз же эти механические повозки съезжали намного быстрее.

Максим выскочил на Моховую вместе с Трофимом, Сонькой и Дуклидой. Торопясь присоединиться к веселью, они уже в дверях принялись толкаться, мешая друг другу зашнуровать ботинки. Недовольная ранним подъемом Дорофея, стоя в запахнутом мятом халате, пыталась повязать юркой Софии шарф и ворчала:

– Через час чтобы дома были, все ясно? Я блинов напеку.

– У-у! Опять блины! – заканючила Сонька.

– А ты что хочешь? – осадила ее сестра. Когда в прошлом году, упав с крыши дома во время расчистки кровли от снега, умерла мама, Дорофея по праву старшинства приняла на себя заботу о младших. И приходилось ее слушаться, а что было делать?

– Я пельменей хочу.

Дорофея ничего не ответила и сердито вытолкала детей за порог. Максим только мельком подумал, что София и так знает – между рамами нет ни кусочка мяса, так что могла бы и промолчать. Девчонка, что с нее возьмешь?

Они ссыпались с лестницы, чуть на растоптав соседку с первого этажа, которая выкатывала во двор коляску с молчаливым младенцем. Она только недавно родила и еще не совсем привыкла к своей новой, взрослой роли, а потому только вздохнула, проводив ребят завистливым и одновременно снисходительным взглядом. Правда, потом тут же склонилась к фанерной коробке на колесах и забормотала что-то невнятное, глупо улыбаясь.

А Моховая уже буквально кипела от “маленького народа”, как, впрочем, и все остальные улицы Ориена. Что-то еще днем будет, когда пройтись по последнему, серому снегу, притоптанному множеством подошв, выберутся горожане постарше!

– Плыви, пельменница! – крикнул Максим и толкнул Соньку на ледяную полосу, уже и без того полную ребят. Взвизгнув, девочка упала на какого-то парня в рваном треухе, и они с уханьем покатились вниз, к подножию улицы, где возле крутой лестницы, ведущей к пристани, образовалась внушительная гора лежалого снега.

Особой доблестью было скатиться к ней так, чтобы проскользнуть между повозкой и лошадью, если повозка была конной, или перед самым носом у механического тарантаса. Шоферы и возницы оглушительно ругались, крутили рули или натягивали вожжи, рвали тормозные рукоятки или охаживали крупы лошадей, а то и назойливых детей кнутом. Уже через четверть часа Максим не только потерял сестер и брата из виду, но успел вымокнуть и донельзя устать, да и проголодаться. Солнце поднималось все выше, и лед постепенно таял, холодной влагой проникая сквозь варежки и полы потертого тулупа.

Мальчик уж совсем было собрался идти домой, как ему встретился Ефрем.

– Привет! – вскричали они разом, наминая друг другу бока.

– Давай в упряжке, – предложил Ефрем.

– Ну давай разок, да я пойду, а то блины остынут. Поздновато ты вышел.

Они втиснулись на ледяную горку и сдвоенным тараном ринулись вниз, толкая коленками встречных и отпихиваясь от тех, кто наседал сзади. Гвалт стоял порядочный, а тут и мобиль загудел клаксоном, выруливая по Морской на перекресток. В ответ заржал какой-то пугливый конь, взметнулась снежная грязь, залепляя глаза, чей-то мокрый валенок ударил Максима в лоб, и он кувырком въехал в гору на краю лестницы. Что-то ужасно твердое наподдало ему напоследок, и по спине явно прошлись стеком.

– Ты чего дерешься? – завопил Максим, поправляя наползшую на глаза шапку.

– А вот еще не так дам! – зло крикнул шофер мобиля и тронулся дальше. Когда корма повозки отъехала, мальчик увидел на льду Ефрема, который лежал подозрительно неподвижно. Тут же в него ударилась целая толпа детей. Максим кинулся к товарищу, зацепил его за рукав и потянул на себя.

– Уф, – пробормотал Ефрем, отплевываясь. – Как я ловко под ним проскочил.

– Чемпион, – буркнул Максим. – Целый хоть?

Он бросил взгляд на правый край лестницы, где молча стояло несколько гвардейцев, один с винтовкой и остальные с пиками. Они улыбались, но в то же время зорко следили за ребятней. Одному из мальчишек уже не повезло. Судя по всему, он угодил под лошадь и сломал ногу – та подвернулась и торчала под странным углом – а потому был тут же милосердно освобожден от страданий. Его тело лежало у парапета, немного в стороне от солдат, и ждало сожжения.

Командир гвардейцев не отводил пристального взгляда от мальчишек, поглаживая винтовку.

– Пойдем-ка отсюда, – прошептал Максим. Ребята быстрым и уверенным шагом поднялись к своему дому, и по дороге Ефрем зализывал длинную, но неглубокую рану, которая протянулась через всю обратную сторону его кисти.

А на другой день, двадцать второго мая, погибла Сонька. Максим никогда не забывал эту дату, потому что в самом нижнем ящике шкафа, куда он порой заглядывал, хранилась ее метрика. Она лежала в той же картонной коробке, что и тонкая пачка пожелтевших дагерротипов – их-то, собственно, Максим и рассматривал время от времени. На одном из них были запечатлены София, мама и сам Максим, когда ему только исполнилось шесть лет. Спустя всего лишь полгода ему уже нужно было идти в школу. У всех получились самые разные выражения лиц – видимо, особое настроение так стойко владело всеми тремя, что фотографу не составило труда ухватить его. Мама, сидевшая посредине, на высоком стуле с ажурной спинкой и в длинном зеленом платье – на снимке оно вышло серым – хранила на красивом лице спокойную, ясную улыбку, слегка приправленную тревогой: а вдруг дети не выдержат неподвижности и дрогнут, смазав кадр. Хитрая, носатая физиономия Соньки светилась довольством и отчасти злорадством – она никак не могла допустить, чтобы Максим пошел к фотографу вдвоем с мамой, а ее оставили дома, без посещения таинственной полутемной лаборатории, где усатый дядя в черном долго таится за камерой, чтобы наконец выпустить из объектива яркую как Солнце птичку. Максим же, напротив, был раздосадован присутствием сестры и особенно крепко стискивал локоть матери, улыбаясь несколько через силу. В тот момент ему казалось, что день рождения безнадежно испорчен. Но по выходе от фотографа, на бурлящую от толпы Дворцовую, где их поджидал новый приятель мамы с бутылкой сахарной воды, праздничное настроение вернулось к Максиму после первого же глотка. А этот веселый и щедрый человек к тому же сказал: “Славные у тебя детишки, Мавра”, и стало совсем хорошо.

Мама сорвалась с крыши спустя год, в конце апреля.

В тот майский день Сонька примчалась из школы, бросила котомку и тут же убежала на улицу, не слушая призывов старшей сестры. Через два часа явился хмурый посыльный из муниципалитета и молча вручил Дорофее метрику с большим черным штампом “Мертв”. Рядом канцелярским почерком, чернилами была написана дата смерти Софии. А вечером пришел Ефрем и рассказал, что он случайно оказался рядом с местом действия и видел, как бестолковая девчонка съехала вниз, ударилась головой без шапки о парапет лестницы и повредила шею. Встать она не смогла, и гвардейцы в минуту освободили ее от мучений.

– Жалко, что я не успел первым, а то бы метрику-то вытащил, – укорил себя Ефрем. – Эх, пропало дармовое топливо!

– Матушка Смерть с ней, – вздохнула тогда Дорофея. – Она была хорошей девочкой, хоть и своевольной.

-9

Надо было уходить. Скоро вернутся жители ближайших домов, увидят трупы и станут судачить о воровстве, что зацвело в Ориене с началом военной кампании, словно тундра ранним летом. Потом по улицам проедут похоронные отряды, добрые жители покажут им свежих покойников, и служители матери Смерти свезут их к печам. А то и прямо тут же сожгут, если передвижной огонь, разводимый в чугунной бочке, с собой доставят. Кто знает, что взбредет всем этим людям в головы, если они увидят понурого, сидящего на мостовой гражданина.

– Извини, брат, – сказал Максим. – Я ведь не знал, что так получится. А то бы не стал тебя с пристани утаскивать. Это я виноват.

Он поднялся и бросил последний взгляд на спокойное, даже умиротворенное лицо друга, затем все же нагнулся и подобрал его пику. Носить оружие – потребность живых, мертвым оно ни к чему. “Но где же все-таки его метрика? – подумал он. – Не мог же он и в самом деле потерять ее!” Максим обвел взглядом узкое пространство тупика, однако ничего, кроме нескольких обломков кирпичей и кучи битого стекла с распластанным на ней Ефремом, не заметил. К стене на покореженных скобах крепилась старая водосточная труба, и он нагнулся, заглядывая в ее жерло. Внутри, втиснутый в щель между листами жести, белел кусок плотной бумаги, и Максим осторожно, прислушиваясь к далеким шумам, извлек его. “Ефрем Рафаилов, рожденный 14 числа 7 месяца 515 года Династии Кукшиных от Препедигны Рафаиловой… Зарегистрирован в Книге населения г. Ориена по адресу: ул. Моховая, 3в, квартира 8…” Уголок дагерротипа, обновленного только месяц назад, в июле, уже успел обтрепаться. На снимке Ефрем едва заметно улыбался – ему почему-то нравилось, как вспыхивает магний. Максим сложил метрику и затолкал ее под штанину, так чтобы она не торчала из носка.

Выйдя из проулка, он встал на колено и быстро, то и дело оглядываясь, обыскал Лупу. Ему повезло – одна из сережек провалилась в дырку в его кармане и зацепилась дужкой, не успев выпасть. И патрульный второпях пропустил ее. Желтый, многогранный камешек тускло блеснул в обрамлении белого, с черными разводами металла.

Сунув находку в кармашек, вшитый в полу куртки, Максим зашагал вверх по улице Восстания. На первом же перекрестке он свернул направо, на Моховую улицу – его дом стоял в полусотне саженей ближе к морю. Здесь уже ему стал попадаться народ – люди возвращались с полей сражения, оживленные и какие-то закопченные. Многие женщины и ребята все еще потрясали разными самодельными штучками, показывая друг другу, как они поражали врагов. Между них сновали дети помладше, те, которых не пустили на пирс, зато позволили вволю покидаться камнями. Скорее всего, от брусчатки вдоль всей набережной ничего не осталось, и половина камней вообще валяется на дне возле берега.

– Эй, Макси, ты чего не с той стороны идешь? – окликнула его очень грязная девушка одного с ним возраста – они столкнулись нос к носу при входе под свод арки, которая вела во двор их дома.

– А я другой дорогой, – пробормотал он. – Заглянул к приятелю по делу. Ты на каком фланге была, Ева? Я тебя не видел.

Ее зеленое, в мелкий грязно-белый цветочек маркизетовое платьице с оборочкой было порвано, и сквозь этот разрыв проглядывала круглая, с черным мазком коленка. Она заметила его взгляд и усмехнулась, но одергивать подол не стала. Только еще выше задрала и без того вздернутый носик, испачканный копотью. Подпаленная на кончике соломенная коса, подброшенная гибкой рукой, легла ей на плечо словно ручной уж. Помнится, в школе Максим нередко схватывался с Еванфией, и все по одному и тому же поводу. Девочка она была очень сообразительная, науки осваивала легко, не то что Максим, которому приходилось подолгу морщить лоб и пыхтеть, прежде чем ответить учителям. И в эти мучительные минуты его раздумий Еванфия, тряся поднятой рукой, нередко фыркала и шипела обидные слова “пенек” или “валенок”. Правда, только в самом начале их совместной “жизни” за одной партой. Зато во время перерывов между уроками она держала насмешки при себе, да и повода к ним не было, иначе ей наверняка пришлось бы туго. За такую роскошную косу, как у нее, очень удобно дергать.

– Какие фланги, чудак? – прыснула она, смешно кривя пухлые губы. – Напротив складов и была высадка. Пойдем, что ли, а то проход загораживаем. Ты что, ранен? – нахмурилась она, обратив наконец внимание на бурые потеки, что украшали ладони Максима.

– Я? Так, царапина, – ответил он, шагая рядом с ней в полумраке арки. – А вот Ефрем погиб. Осколок…

– Жалко… – Она заметно огорчилась, однако быстро вернула себе бодрый дух. В Еванфии было так много энергии и какого-то светлого начала, что долго кручиниться она не умела. А может быть, ей было радостно оттого, что с Максимом ничего плохого не произошло и повелительница Смерть на этот раз пощадила его. – Слушая, классная у тебя пика. Это кровь на ней, правда? – Она потрогала кусок заточенной арматуры и уважительно покосилась на товарища. – А мне пришлось какими-то камнями из мостовой кидаться. Да и то меня пацаны отогнали, не дали как следует… – Еванфия делилась впечатлениями с явной обидой в голосе. – Не очень-то и надо было! Я возле лестницы была, на парапете, а ты где? Вражеский десант видела! А ты? Я думала, они страшные будут, а вроде ничего парни, некоторые даже симпатичные, только мокрые все как котята.

– Разве? – хмуро пробормотал Максим. – Мне никто не понравился. Правильно про них на рынке говорят. Жестокие и грязные захватчики. К тому же мокрые.

Еванфия искоса взглянула на него, однако промолчала, чему-то улыбнувшись. Во дворе было непривычно тихо, только Мария, как всегда с невозможно прямой спиной и в длинном черном платье, сидела на лавочке рядом с развешанным бельем и мрачно созерцала песочницу с оторванной доской. Это была самая старая женщина в целом дворе, ей недавно стукнуло двадцать семь, и теперь у нее уже не осталось былых радостей – ровесников почти нет, а молодежь не захочет якшаться с такой древней подругой. Ее последний приятель попался на рынке полтора года назад, во время кражи жалкого мерзлого яблока, и был убит торговцем прямо на месте преступления, а детей у Марии не осталось. Все четверо погибли один нелепей другого, и последний – месяц назад, когда заплыл слишком далеко в море и утонул. Сейчас во дворе именно Мария, как самая старшая, принимала все роды.

Молодые мамаши с разномастными колясками, обычно наполняющие двор и его окрестности, как видно, укатили со своими чадами поближе к берегу, чтобы не пропустить самое интересное.

Заметив двоих ребят, Мария оживилась и крикнула Максиму:

– Тебя сестра искала, хотела на пристань позвать!

– Я там и был, – отозвался он, кивнул Еванфии и поспешил проскользнуть мимо старухи в дверь своего парадного. Нашла когда сообщить новость! Ну да ладно, Марии простительно – поговорить ей не с кем, потому что девчонкам с ней скучно.

Квартира Максима находилась на третьем, предпоследнем этаже. Оно и к лучшему, не так заливает во время осенней непогоды и почти не беспокоят толпы гуляющих людей, которые возвращаются с частых праздников в гавани. Ведь от Моховой до порта – всего квартал. Правда, “дорога” – точнее, довольно крутая лестница – тянется между складов Колониального общества, стены у них глухие и кабачков там совсем нет. То ли дело Дворцовая, уж там-то есть где развернуться веселому люду.

Максим тщательно смыл кровь с одежды и рук, не забыл и про кусок арматуры. Обтерев его полотенцем, он затолкал “оружие” в кладовку. В печном шкафу отыскалась корзина с остатками сухих кукурузных лепешек, а за ней кувшин с размазанной по стенкам простоквашей. Максим вздохнул и принялся отскабливать лепешкой стенки кувшина. Тут на лестнице застучали шаги, с улицы также донеслись громкие голоса, явно довольные – народ дружно повалил с войны.

– Ага, – нахмурилась Дуклида, статным силуэтом возникая в дверном проеме. Сильной рукой она сжимала обломок какой-то палки с растрепанным красно-бурым концом. – Питаешься, значит. Где ты был, позволь спросить, когда весь город сражался с дольменцами? – Не дожидаясь ответа, она сбросила с плеча котомку, брякнувшую тяжестью, и ушла в ванную. – И воду всю вылил?

Максим отправился следом за ней. Раздосадованная сестра стояла посреди чугунной лохани и размахивала пустым ковшом, указывая им на мятый чан, подвешенный к стене. В другой руке у нее была пропыленная майка, которую она успела стянуть с себя и небрежно прижимала к груди. На краю лохани лежал ее любимый кухонный нож, вымазанный вражеской кровью. Максиму показалось, что ее живот уже не такой плоский, как раньше – похоже, возраст и однообразная пища дают себя знать.

– Не кипятись, – хмыкнул он. – Ну, вылил, что с того? Мне тоже надо было отмыться. Чего скрываешься? Титьки у тебя что надо.

Дуклида внезапно прекратила возмущенно шипеть и заметно смутилась, однако красоваться перед братом, конечно, не спешила. И он ее понимал, снисходительно скалясь и выливая в чан воду из последнего ведра – ей уже пятнадцать, самое время задуматься о ребенке.

– Хватит уже пялиться!… – вдруг воскликнула она и схватила полотенце, замахнулась им и стукнула брата по макушке. Максим лишь рассмеялся и потянул за край ее майку, в результате заработав чувствительный тычок в ребра. – Иди-ка сумку распакуй, да за водой сходи. – Дуклида подтолкнула Максима к выходу. – Я сегодня бляху срезала.

– Ух ты! – вскинулся Максим. Он бы не отказался послушать ее боевой рассказ, но лучше отложить беседу до вечернего чая.

Он подхватил оба ведра и выбежал из ванны. Бросив жестянки у входа, Максим поволок котомку сестры в кухню, цепляя ремешком за неровности дощатого пола, давно не крашеного и потрескавшегося. Внутри лежали две буханки довольно свежего хлеба, правда слишком черного, с какими-то мелкими, запеченными в тесте щепками, два кружка слегка позеленевшего сыра, шесть картофелин, две луковки и разные мелочи – бруски шершавого, крошащегося мыла, пара обернутых газетой леденцов… Максим вспомнил, как они с Софией, самые младшие в семье, постоянно ругались из-за конфет и старались отнять их друг у друга.

– А где спички? – крикнул он, запихивая за пазуху конфеты.

– Марш за водой, балбес! Я их в… Не твое дело! Спрятала, короче. Да попробуй дров принести!

Двор к этому времени уже наполнился обитателями соседних домов, их радостным гомоном и криками. С пристани вернулись многие – видимо, обстрел из вражеских корабельных мортир был не слишком точен, а десант с крейсера немногочислен, иначе потери были бы куда существеннее. А вообще-то много ли народу можно втиснуть в крейсер? Вот если бы они по суше напали на Ориен, тогда другое дело, полегли бы многие горожане. Да только от границы с Дольменом до Ориена не меньше пятисот миль, к тому же по дороге лежит столица Селавика, которую обороняют лучшие воины Королевства. Победить их каким-то жалким дольменцам вряд ли удастся.

Девчонки вовсю заигрывали с бравыми парнями, но не торопились уединиться с ними в квартирах. Того и гляди командование Королевской гвардии отпустит солдат, капралов и офицеров в краткосрочный отпуск, отпраздновать разгром десанта. Многие ополченцы теперь наверняка воспрянули духом и рассчитывают остаться в ориенском гарнизоне, где их натаскивали по части воинской службы весь последний месяц. Нечаянный десант с вражеского крейсера – приличный повод для того, чтобы держать в Ориене батальон солдат.

Белье с веревок успели снять, и стала видна древняя колонка, у которой уже толпился народ. Вокруг сновала малышня от года до десяти – ребята, которые следили за битвой издалека и сейчас жадно внимали бахвальству взрослых товарищей. Даже младенцы в колясках, и те высунули головки наружу, будто что-то понимали.

– Вышел-таки! – обрадовалась Еванфия, когда Максим пристроился за ней. Она успела переодеться, сменить рваное платье на новое, более нарядное, а на голову нахлобучила панаму с широкими полями. На ножках ее красовались белые туфли с модным квадратным носком.

– Эй, Макси, ты где пропадал? – стали окликать его приятели.

– Я на дальнем фланге бился, – сообщил он. – Возле Дворцовой.

– Там же вроде не было высадки, – удивился настырный Пров.

– Если Макс говорит, значит, была, – вступилась за него Еванфия. Она на минутку прижалась к нему горячим плечом. – Я сама видела, как он весь в крови возвращался.

– А где, кстати, Ефрем? – озаботилась Фекла. Она считалась его подругой, и Максим не раз слышал, как она предлагала Ефрему жить вместе. – Ты разве не с ним уходил?

– Он погиб, – хмуро сказал Максим.

– Жаль, – помрачнела девушка.

Все на какое-то время огорчились, а затем вновь стали с увлечением, перебивая друг друга, рассказывать о собственном участии в битве, перечислять имена знакомых и незнакомых героев, также сложивших головы за Короля и отечество. Только Фекла вдруг всхлипнула и убежала из очереди, стуча ведром по коленкам. Никто особенно не удивился и не бросился утешать ее – в самом деле, такое случается с каждым, рано или поздно. Хорошо еще, что Фекла не успела забеременеть.

– Ну, теперь на неделю только и разговоров будет, что о сражении, – с неожиданным раздражением выступила Еванфия. – Тоже мне, гвардейцы без копейца.

– Сама ты без копейца, – обиделся Пров. – У меня почти настоящая пика, с зеленым бантом! – И ушел, подволакивая свое огромное ведро и расплескивая рваные язычки ледяной воды.

– Ой-ой-ой! – закричала Еванфия задиристо. – У сестры бантик-то отнял! Пика у него. Смотри, как бы в казарму не переехать! – Но Пров только отмахнулся, не желая вступать в перепалку. Наверное, его с нетерпением ждали домашние.

Еванфия пристроила ведро на крючок, а Максим приналег на ручку. Вода потекла хилой струйкой, однако уверенно. Поди не кончится, иначе это будет жутким невезением, уже Смерть знает каким за день. А тот еще только перевалил за середину.

– А я бы хотел жить в казарме, – сказал он. – Так кормят хорошо, к тому же дают настоящее оружие и учат им владеть. Представляешь, гвардейцы скоро пойдут на границу с Дольменом! Целых пятьсот миль. Я бы не отказался по стране поездить, к тому же повоевать.

Еванфия, похоже, разозлилась от таких признаний товарища, потому что стиснула кулаки и открыла рот, чтобы накинуться на него с какими-то обвинениями. Но внезапно осеклась и отвернулась, уставившись на подрагивающую поверхность воды в своем ведре. Вообще она сегодня была какая-то нервная, бросалась на друзей со странными речами. Неужели ей не нравится, что славная королевская рать дала отпор захватчикам? “Проклятые дольменцы”, – разобрал Максим ее тихие слова.

– Точно, – поддакнул он. Тут же ему показалось, будто Еванфия буркнула себе под нос “дурак набитый”, точно как в школе, но он предпочел сделать вид, что ничего не слышал. – Чем скорее мы их разгромим, тем лучше… Жалко только, что я в этом совсем мало поучаствую. Ты не знаешь, где можно всяких ценных безделушек прикупить?

– Полно же магазинов! Я целых три знаю. Тебе зачем? – подозрительно поинтересовалась она. Такой неожиданный поворот в разговоре явно озадачил подругу.

– Ну… Может, я подарок хочу сделать? Тебе-то что за дело? Я бы не спрашивал, просто давно нигде не был толком. Может, их все позакрывали…

– На Дворцовой есть, но там дорого. Потом на Проезжей, рядом с заставой, и еще один далеко, за верфью. Даже не помню, как там улица-то называется. Один только раз и была, еще до войны.

Тут со стороны арки послышались возбужденный гам и топот – как будто множество ног разом кинулось на Моховую. Еванфия ахнула, прижав ладошки к щекам, и хотела схватить ведро, чтобы тоже бежать, но Максим подтолкнул ее, коснувшись талии:

– Давай уж так, я присмотрю.

Еванфия вдруг мимолетно, как бы случайно коснулась губами его щеки и бросилась вслед за всеми, ловко лавируя между мамашами, которые подхватили орущих детишек и образовали настоящую давку, торопясь вырваться за пределы двора. На ходу они извлекали мятые метрики, высоко поднимая их над головами.

– Спокойствие! – гулко закричали с улицы. Загрохотали массивные деревянные колеса, обитые хилой каучуковой полосой, протарахтел чадный двигатель, и в проеме арки остановился зеленый тарантас с треснувшим снизу доверху кузовом, наполовину забитым торфом и дровами. В небо взлетели клубы черного дыма, мобиль чихнул и замолк, прощально дрогнув металлическими суставами.

Из кабины выпрыгнуло трое гвардейцев, они моментально оттеснили толпу прикладами винтовок, а самый нервный пальнул для острастки в воздух. Образовалось подобие очереди, в которой визжали и брыкались детишки. Каждый норовил первым всучить свою метрику толстому королевскому интенданту в зеленой кепке. Утвердившись у кузова, тот пером отмечал в свитке гражданина или гражданку, а затем выдавал три полена. Претензии к качеству не принимались, к тому же за пустые пререкания с королевскими служащими патрульные имеют право застрелить болтуна.

Когда Максим смог поучаствовать в дележе топлива, вокруг мобиля оставалось всего несколько самых маленьких ребят. Они толкались и никак не могли решить, кто будет первым. Максим протиснулся между ними и протянул интенданту две метрики – свою и Ефремову.

– А где сам хозяин бумаги? – строго спросил интендант. Ближайший гвардеец оскалился и нацелил “магазинку” в грудь Максиму – хоть какое-то развлечение, если прикажут освободить преступника.

– У него живот заболел…

Толстяк сделал в ведомости какие-то пометки и молча выдал двойную порцию торфа. Максим поспешил скрыться под аркой, провожаемый заинтересованными взглядами оставшихся у драндулета детей. Он свалил добычу в углу кухни и крикнул Дуклиде, которая все еще плескалась в лохани:

– А там топливо дают!

Но сестра, похоже, не расслышала его и продолжала что-то вполголоса напевать. Максим спрятал Ефремову метрику за шкафом, распоров пальцами густую вязь из паутины, и достал из кармана серьгу. При внимательном осмотре ему показалось, что камень, вправленный в нее, может оказаться очень ценным. Никаких царапин или выбоин на нем видно не было, ну да разве без увеличительного стекла разглядишь? Нужно идти к ювелиру, и чем скорее, тем лучше. Правда, документа на украшение нет, и ушлый ювелир может заявить, что это дешевая подделка…

– Ну, обедать будем, что ли? – добродушно поинтересовалась Дуклида. Она вошла в кухню свежей и мокрой, словно сказочная морская дева – каштановые волосы, повинуясь деревянной расческе, послушно легли на плечи, цветастый халат с дыркой на боку подвязан пояском. – Разобрал котомку? Возле складов раздача была, все равно много товара поврежденного. На одну бляху столько надавали, представляешь?

Последнее жалованье, которое ей выдали в Приказе, оказалось урезанным на треть. И теперь любые продукты, которые удавалось добыть благодаря участию в разных военных работах – сборе пожертвований, штопке обмундирования и прочих, – вызывали чуть ли не животную радость. Да и Максиму обещали накинуть талеров в связи с новым военным заказом Правительства.

– Макси, братец. – Дуклида присела на табурет и принялась потирать пальцы. Лицо у нее стало каким-то жалким, словно обиженным. – Ты Гермогена не встречал? – Максим окаменел, и она заторопилась: – Только не надо начинать снова, прошу тебя. Просто скажи, видел ты его сегодня после битвы или нет?

– Ну, видел, – нехотя сказал он. “Он меня убить хотел!” – вертелось у него на языке, но он промолчал, а Дуклида, к счастью, не стала выпытывать у него подробностей. Глаза ее прояснились, и она стала выкладывать на стол припасы.

Максим пожевал корку хлеба с луковкой, макая ее в соль, бросил: “Я погулять!” и отправился в путь. Можно было, конечно, потерпеть и до завтра, но тогда не избежать трепа с друзьями и побасенок об их славных подвигах на пристани. Пришлось бы и самому сочинять что-то подобное, поэтому он предпочел покинуть двор, а заодно посмотреть на место высадки вражеского десанта и поднабраться достоверных сведений о сражении.

– Максим! – окликнула его Еванфия. Она раскачивала на качелях свою младшую сестренку, скучала и явно искала повод, чтобы смыться от нее. – Ты куда?

– Мне по делу.

– Можно я с тобой пойду?

Он на секунду замер. Конечно, с ней интересно, не то что с другими девчонками, и она участвовала в битве… Но тогда Максим может нечаянно выдать ей, что на самом деле ходил грабить покинутый дом. И он отрицательно помотал головой, крикнув что-то вроде: “Я скоро вернусь!” Еванфия, конечно, надулась, но он уже не видел этого, спеша выскочить на улицу, пока к нему еще кто-нибудь не привязался. Объясняй потом, почему не хочешь никого в попутчики.

Свернув налево, он зашагал под уклон в сторону залива, пытаясь рассмотреть через крышу склада Королевской Колониальной компании – коротко называвшейся как Три “К”, – что происходит в порту и его окрестностях. Но над водой стлался вязкий серый дым, и ничего не было видно. Чем ближе он подходил к морю, тем явственнее чувствовался запах гари. Очевидно, там что-то продолжало тлеть. По дороге ему то и дело попадались озабоченные всадники в форме королевских цветов и просто гуляющие люди, и большинство азартно вспоминало эпизоды схватки в порту. Вскоре мостовая резко пошла под уклон – в этом месте Моховая переходила в лестницу. Перепрыгивая через выщербленные, древние ступени, Максим быстро достиг берега и вывернул из-за угла склада.

И тут же понял, что пройти дальше будет непросто. Набережная во многих местах была сильно разрушена, а выступающие в залив деревянные пирсы по большей части в виде мусора усеивали поверхность воды. Среди них плавали и крупные обломки двух-трех парусных судов, что пали от снарядов крейсера в первую очередь. Наверное, это были суда с селавикскими флагами, поскольку прочие – пять или шесть торговых кораблей из Авака, обшитых медными листами – благополучно пережили битву и мирно покачивались у западных причалов. На них, кажется, даже возобновили погрузку товара.

Несколько молчаливых, сосредоточенных похоронных отрядов, поделив между собой территорию, собирали разбросанные повсюду трупы дольменцев и подданных Селавика. И тех и других было примерно поровну, причем среди соотечественников попадались не только гвардейцы, но и дети, и женщины. Матушка Смерть всех застигла с каким-нибудь, пусть самым простым оружием в руках… Помогая себе баграми, некоторые из служителей Смерти вылавливали утопленников из вод залива и буксировали их к берегу с помощью весельных лодок. Эти мертвые были сплошь дольменцами.

– Ты опоздал, малыш! – сообщил Максиму прыщавый гвардеец. Он устало опирался о свою “магазинку”, с которой успел снять штык. Снять-то успел, да вот отмыть от крови так и не собрался, и тот висел у него за поясом, словно офицерский бебут. Позади солдата в стене склада зияла рваная дыра: похоже, парень был поставлен тут для охраны от грабителей этого пути к сокровищам. – Бой закончился нашей победой.

– Само собой, нашей, – поддакнул Максим и подошел ближе к воину. Раз тот так словоохотлив, грех будет не выкачать из него всякие полезные сведения.

В это время к грузовому мобилю с большой железной печью, стоящему на самом краю пирса, подвезли на телеге очередные трупы. Их быстро обшарили, собрали метрики в пухлую папку, сняли оружие и целые, не заляпанные кровью вещи. Высокий, сутулый человек в черном плаще стал описывать трофеи в журнале, по ходу дела забрасывая их в кузов второго мобиля, поменьше. И как только они сумели сюда проехать? Подручные переписчика принялись забрасывать мертвецов в жерло печи, одновременно подкидывая в топку уголь. Из трубы вырвался новый столб дыма и гари.

Максим закашлялся и закрыл глаза. К счастью, ветер с востока быстро отнес дым в сторону, и небо вновь прояснилось.

– Тьфу ты, напасть, – пробурчал гвардеец. – Что мне подруга скажет, когда я домой вернусь? Уже весь трупным дымом провонял.

– А что, разве армию распускают?

– Сегодня вечером можно, – кивнул парень. – Такая победа! Правда, и наших погибло не меньше, зато у дольменцев крейсер утопили.

– А где же наши пушки? – удивился Максим. – Я вроде видел несколько.

– Подбиты, – нахмурился солдат. – Да и ладно, все равно они были никуда не годными! 9-дюймовые мортиры, можешь себе представить? И какой недоумок придумал оборонять ими залив? Дальность боя всего миля, пороха жрут Смерть знает сколько, да еще снаряды взрываются прямо в жерлах! Пироксилиновые, может, слышал? – щегольнул он сложным словом. – Недавно придумали. Да только дрянные они.

– Зачем же ими стреляли, коли они такие никчемные?

– А чем еще стрелять? Не чугунными же чушками, как раньше. Все-таки не совсем они плохие оказались, раз крейсер сумели пробить. Ладно, догадались пороху поменьше засыпать, до врага всего-то саженей сто уже было. Снаряд на них прямо сверху, навесом упал, и тут как полыхнет! Я сам видел, какой там был взрыв! А потом с корабля все подряд посыпались, матросы и командиры. Спастись задумали! Это и был десант, я так думаю. Да ты где гулял, малыш? Ты что, все пропустил? Небось дома сидел, жир с печенкой ел! – осклабился он, мрачнея и окидывая юного собеседника прищуренными, жесткими глазами.

Того и гляди решит, что Максим заговаривает ему зубы, мечтая проскользнуть в дыру и поживиться добром Трех “К”.

– Ну вот еще! – поспешно проговорил тот, с таким неподдельным возмущением в голосе, что воин расслабился и вновь опустил дуло винтовки на мостовую. – Просто один гад меня в это время стукнул, тут дым поднялся, я и пропустил… А где мортиры-то?

Он огляделся и только тут заметил обломки лафетов и раскатившиеся стволы пушек. Станки, рамы и полозья валялись в беспорядке, разбитые компрессоры топорщились медными заусеницами, бестолковые катки лезли под ноги похоронщиков – да, от береговой артиллерии осталось только воспоминание. Зато и крейсер был утоплен, торча из-под воды надпалубными постройками и прокопченной трубой.

– Разглядел? – усмехнулся солдат. – Да, жарко тут было…

– Точно, – поддакнул Максим, махнул рукой и отправился вдоль берега, старательно обходя провалы в набережной и стараясь не попадаться на пути конных повозок, перевозящих убитых.

От стен складов Колониальной компании почти ничего не осталось, уцелело только здание, у которого тосковал одинокий гвардеец. Прочие же требовали куда более тщательного охранения – через обрушенные стены можно было видеть тюки с заморскими товарами, поваленные стеллажи, груды битых кирпичей и обломанных перекрытий…

– Стой! – окликнули Максима у одного из проломов. Тут скопилось человек пять гвардейцев – они расселись на балке и скучливо смолили папиросы. – Документы!

Он показал метрику.

– Не бродил бы ты здесь, парнишка, – произнес капрал, пахнув дымом. – Того и гляди мостовая в море съедет…

– Я свою пику потерял, – жалостливо сказал Максим.

– А… Дело святое.

Через десяток саженей он наткнулся на целую гору погибших, как врагов, так и соотечественников. Но задерживаться здесь он не стал, чтобы его не заподозрили в мародерских наклонностях. Видимо, тут расстреливали обезоруженных дольменцев и раненых селавикцев – кто еще мог передвигаться, тех согнали в одно место, чтобы облегчить сбор трупов похоронным бригадам.

Наконец место сражения осталось позади, гарь от сжигаемой плоти рассеялась, и Максим вышел на неповрежденный участок набережной. Справа от него остались высокие ограждения верфи, где во вместительном доке плотники и жестянщики суетились вокруг поврежденного снарядом парусно-винтового броненосца “Викентий Великий”. Поглазев на возню мастеров, Максим двинулся дальше и вскоре свернул на искомую улицу. Она называлась Рыбацкой, и неудивительно – восточнее начиналось царство одноэтажных халуп, в которых обитали семьи промысловиков. Другая же сторона улицы была обычной, вполне “городской”. Людей тут гуляло совсем мало – какой смысл торчать среди этакой серости, когда можно пройтись по Дворцовой?

Блеклую вывеску “Ювелирные изделия” Максим заметил издалека. Дверь из мутно-зеленого стекла отворилась, звякнув колокольчиком, и из подсобки выскочил пацан в шортах, всего-то лет тринадцати. Он поспешно отер с губ что-то белое – не иначе сладкий крем лопал – и напустил на себя деловой вид, опершись руками о прилавок.

– Ну-с, – проговорил он тонким, предательски ломающимся голосом. – Чего угодно, сударь?

– Старшего брата не хочешь позвать? – поинтересовался Максим. Запустив руки в карманы, он равнодушно озирал скудную витрину.

– Я за него теперь, – пояснил парень. – Убили его нынче. Вонючие дольменцы! При нем три бляхи нашли, представляешь? Не у всякого ополченца так здорово получилось.

– Да, герой, – оживился Максим. – Ты, значит, теперь хозяин магазина?

– А то кто же? Пародом меня кличут, – гордо сказал тот. – Правда, торговля в наше время не такая хорошая, как прежде. Кому теперь все это нужно? Да и товар из Дольмена перестали подвозить еще в прошлом месяце. Остатками и торгуем. А ты что-то выбрать пришел или так?

Максим развернул тряпочку и выложил на витрину серьгу с желтым камнем. Парод пожал плечами и двумя пальцами поднял трофей, разглядывая его без всякого энтузиазма. По всей видимости, тот не имел особой ценности, и Максим почувствовал себя довольно глупо – пришел с какой-то никчемной безделушкой и пытается впарить ее серьезному ювелиру.

– Ну как? – спросил он равнодушно. – Это что-нибудь стоит?

– По виду не скажешь… Экспертиза нужна. – Парнишка вынул из-под прилавка мелкоскоп и водрузил его на столике у витрины. – Ну-с, что тут за камешек?… – Парод повозился с настройками, таращась одним глазом в окуляр, попыхтел, похмыкал и наконец повернулся к посетителю. – Так себе вещица. Некомплект.

– Я и сам знаю, что некомплект! Зато камень ценный, и серебро.

– Да так себе камень-то… Ладно, оставь за десять ефимков.

– Дай сюда! – разозлился Максим и выхватил у Парода сломанную серьгу. – Где ты видел такие цены? – Он ткнул пальцем в образцы под стеклом. – Вон, самая занюханная брошка стоит почти пять талеров! И бриллиант в ней наверняка поддельный. А у меня топаз! Видишь, какой желтый?

– С чего ты взял?… Ты можешь отличить его от цитрина? – Максим ненадолго смешался, однако уверенное выражение с его физиономии совсем не исчезло. – Ну хорошо, топаз так топаз! И что с того?

А Парод-то попался. Сразу видно, неопытный он еще ювелир, сразу признался, что камень в украшении ценный.

Спустя десять минут слегка охрипший Максим вышел из магазина со ста двадцатью пятью ефимками. Два с половиной талера! Только серебряными монетами он брать не стал. Ни к чему ими размахивать, неровен час пристанет какой-нибудь дотошный гвардеец из Мытарского Приказа. Сойдут и медные ефимки, пусть карманы оттягивают. Таких денег хватит на пару фунтов яблок, а то еще и на леденцы останется. Тут он вспомнил о заначке и бросил конфету в рот. Гуляем! Максим пожалел, что отказал Еванфии – сейчас бы девчонка была как нельзя более кстати. Все бы увидели, что он уже почти взрослый и может сводить подругу в самую лучшую таверну. И обстановка в Ориене была подходящая – как-никак праздник, отбито вероломное нападение коварных дольменцев.

Теперь-то они надолго забудут морскую дорогу в Селавик! А когда корабельных дел мастера починят броненосец, тогда им вообще несладко придется. С Королем Викентием XIX и шутить-то не стоит, а они войну объявить вздумали.

-12

В первый раз он встретился с Еванфией в конце августа, когда по ночам и ранним утром в воздухе уже пахло близкими холодами и ледяной ветер с залива пробирал до самых костей. Выйдя однажды поутру во двор, Максим был сражен – на качелях сидела очень бледная, едва не снеговой белизны девочка. Волосы ее были очень темными, почти черными, и не висели как придется, а свивались косой, толстой словно собачий хвост. Бантик скромных размеров шевелился от ветра, будто снежная бабочка.

Она общалась с ребятами, которые обступили ее со всех сторон и слушали буквально разинув рты.

– Эй, Макси! – крикнул ему Пров. – Иди сюда, тут Еванфия из Авака приехала.

– Ну и что? – пожал плечами Максим, однако подошел и минут пять не мог оторвать глаз от необыкновенного лица девчонки. Она рассказывала о своей стране, лежащей за морем, далеко на севере от Селавика. Когда-то давно Авак был колонией, а ее жители считались подданными Короля. Но потом мудрый Афиноген XXV решил – или ему подсказали министры – что держать такую бедную и холодную страну в подчинении слишком накладно, и лет сто назад Авак обрел свободу. Даже ушлые дольменцы на него не позарились, потому что у них, видите ли, “власть народа”.

Жители снежной страны впали в ничтожество и вернулись к своим древним промыслам, вдвое усерднее стали бить тюленя и нерпу, вылавливать рыбу и так далее. Все это Максим знал из уроков истории. Но подробно об этих давних делах в учебниках не писали, хватало и тем поважнее – биографии представителей Династии Кукшиных, например. Вот уж где можно срезаться: одних только родственников правящего Короля Селавика столько, что можно ночь напролет твердить их имена, а все равно всех не упомнишь. Хорошо еще, что учитель истории, Феоктист, и сам не всех знает, потому и не пристает с такими вопросами.

Максим раньше и не думал интересоваться торговлей, предпочитая развлекаться с приятелями. А вот Еванфия постоянно имела с ней дело, потому что ее отец был владельцем фактории на восточном берегу Авака. Когда-то в юности, влекомый романтикой севера, он приплыл туда с поселенцами из Селавика и купил себе участок между холмов, десять месяцев в году покрытых толстым слоем льда.

– А воду-то где брали? – спросил кто-то совсем потерявший голову.

– Так лед же кругом, – удивилась Еванфия. Ее странные, удлиненные глаза, черные словно деготь, лукаво сощурились.

Вообще она была какая-то удивительная, словно и не подданная Короля Селавика: волосы черные, длинные, а ногти, наоборот, короткие, аккуратно подрезанные, и украшений совсем никаких нет. На ней был вишневый в тонкую полоску костюмчик с юбкой до коленок, из-под воротника которого выглядывал кусочек белой маечки, и белые же, с дырочками туфли на тяжелых каблуках. А девчонки в городе чуть ли не поголовно таскали вышитые медными кольцами бриджи и холщовые сорочки, как примадонна гостившего в июле Королевского театра. Она исполняла роль какой-то народной героини Марфы.

– А летом-то? – подключился Пров.

– А летом с гор начинают бежать реки, и тогда воду даже вытапливать не надо.

– Ну ты и тупой, Прошка! – крикнул Лупа и засмеялся с натужной басовитостью. Максим неприязненно покосился на него: самый умный, что ли? Прова же вообще перекосило, но он промолчал, лишь видно было, как под скулами у него завозились острые желваки.

– Подумаешь, вода! – сказала Дуклида. – Я вот слыхала, что люди там тухлятиной питаются.

– У нас было свежее мясо, – нахмурилась Еванфия.

– Ладно, рассказывай сказки! Что, каждый день по тюленю забивали?

Разгорелся общий спор, к которому Максим почти не прислушивался: у него просто язык не поворачивался, чтобы обратиться к Еванфии с вопросом. Она пару раз взглядывала на него, но мельком, как будто не замечая – ну, стоит себе мальчик с открытым ртом, и ладно. Мало ли таких мальчиков?

– Ну ладно, ежели там так хорошо, что же вы обратно в Селавик приехали? – не вытерпела Дуклида. Почему-то она взъелась на новенькую. Наверное, потому, что раньше все знакомые ребята уверенно признавали ее самой красивой во дворе, а теперь часть из них, как опасалась Дуклида, может переметнуться в Еванфины воздыхатели.

– Так получилось, – нехотя проговорила девочка. Лицо ее стало каким-то отстраненным, замкнутым, и спорщики осеклись, поняв – ничего она не расскажет, как ни проси, особенно в такой шумной компании. Вот если наедине, тогда может быть. И каждый сразу сделал зарубку в памяти: расспросить ее как-нибудь при случае, выведать “страшный” семейный секрет. А потом щегольнуть в разговоре тайным знанием, но не выдавать его, конечно, а так, намеком.

В последующие дни Еванфия нечасто выходила из дому, а если и появлялась во дворе, то все больше с отцом. Это был уже взрослый, почти старый человек со странным именем Игнатий, чуть ли не тридцати лет от роду. Он выглядел истощенным, не слишком опрятным, и почему-то сразу становилось понятно, что он стыдится своего преклонного возраста. По тихим разговорам среди сверстников Максим уяснил, что старик разыскивает родственников или ищет работу, но никто не хотел брать его.

Жили они у двоюродной сестры, в маленькой полутемной комнатушке на четвертом этаже, в компании многочисленной ребятни всех возрастов.

Еванфию определили в тот же самый класс, в котором учился Максим. Ничего удивительного, в нем как раз и собрали всех ребят одного возраста, обосновавшихся в третьем и пятом домах по Моховой улице. Правда, за четыре года учебы состав уменьшился вдвое, и в сентябре в класс пришло всего семнадцать учеников.

– Встречаем новенькую! – развязно крикнул Лупа, рыхлым снежком врываясь в кабинет и театрально вытягивая руку, словно объявил появление Королевы. Максим обернулся – он рассматривал старую географическую карту, на уголке которой в мае зачем-то нарисовал звездочку – и успел увидеть смущенную Еванфию, которая вошла следом и нерешительно мялась у порога. – Ну что же вы, барышня? Выбирайте место, – продолжал паясничать Лупа.

Ученики, успевшие собраться, сдержанно загудели.

– Прекрати, Лупа, – заметила Аделаида, возникая в классе последней. – Ой, извини, Харитоша. – Она взмахнула журналом, указывая перекосившемуся Лупе на его традиционное место в дальнем углу кабинета, и усмехнулась.

– Здравствуйте, Аделаида Серафимова, – загалдели ученики.

– Познакомьтесь с Еванфией Питиримовой, – сообщила природница. – Хотя вы наверняка уже видели ее… Не знаешь, куда приткнуться? Да вот к Максиму, у него, похоже, соседки не стало. С Ираидой что-то случилось, Макси?

– Утонула, – кивнул мальчик, а Еванфия тем временем юркнула за парту.

Максим и не заметил, как прошел урок. Пару раз учительница обращалась было к нему, спрашивая что-то о каникулах, но отвечал он явно невпопад, отчего по классу гуляли смешки, а Лупа попросту гоготал так, что стекла дребезжали. Еванфия один раз покосилась на соседа насмешливо, но не засмеялась, даже не фыркнула. А потом Аделаида будто забыла о Максиме и пытала других учеников, заставляя их мучительно вспоминать, что же им было задано на лето.

Ко второму уроку Максим немного пришел в себя, и к тому же в расписании значились столярное мастерство и рукоделие. А значит, класс разделился на две половины – девчонки скрылись за таинственной дверью, в самом загадочном кабинете школы. Тот и находился-то в углу, совсем далеко от выхода. А ребят погнали во двор, где издавна в сарае, в окружении некачественной мебели, изготовленной учениками, и проходили такие уроки.

– Что-то ты какой-то квелый сегодня, – заметил к середине занятия Макарий Ферапонтов по прозвищу Риска. – В прошлом году у тебя с металлом куда лучше получалось. Не любишь ты дерево, похоже. Или оно тебя не любит…

– Да где ж его любить-то? – заметил Пров. – У нас тут и деревьев-то нет. Вот если на юге…

– А я знаю, в чем дело! – загундосил Лупа, ухмыляясь. – Он в Евку влюбился.

– Ничего не влюбился! – вскинулся Максим. Но ребята только засмеялись, а некоторые даже похлопали его по плечам.

– Она девка ничего, хоть и авачка. Симпатичная.

– Рано тебе еще о семье думать, – нахмурился Макарий. – Вот закончишь школу, поступишь на работу, а там уже можно. – Учителю было уже далеко за двадцать, и он, по слухам, имел троих живых детей и еще двух погибших. – Если о девчонках мечтать, и до беды недалеко – инструмент штука хитрая, палец фуганком оттяпаешь, и вся недолга. А ты парень способный, только ленишься…

– Дурак он, – скривился Лупа, но его никто не поддержал.

Да, учеба в пятом классе у Максима не заладилась с самого начала. То ли предметы стали слишком сложные, то ли Еванфия и в самом деле была тому виной, только мало что у него получалось. В первые четыре года было почему-то не так тяжело. А сейчас редко когда удавалось удачно ответить, да и то случайно, почти наугад попадал. Особенно Максима дроби раздражали, всякие три пятых да семь шестых – и так-то язык сломаешь, пока скажешь, а их ведь еще и складывать заставляли. А то и вычитать, словно других чисел нет, попроще. Единственное, что ему давалось без всякого напряжения – дольменский язык: тот словно сам впитывался в мозг вместе со всеми временами, падежами и фонемами, не считая склонений и спряжений. “Юнаам-па-тепи-ни…” – читал он без запинки. – Поод-инда-у-и-ни” – “Переводи!” – “Не оттуда ли?… В смысле, не с огорода ли то, что… Это, короче. Оно принадлежит свинье”. – “Все слышали? Разберем подробнее…”

– Ты вряд ли сможешь найти хорошую работу с таким аттестатом, – однажды вполголоса проговорил Риска, когда Максим сколотил на редкость непрочную скамейку. – Я не помню такого случая с того времени, как у меня учился Гермоген. – Он сказал это себе под нос, но Лупа, конечно, услышал и тут же захихикал.

– Я передам Дрону, – радостно сообщил он, ничуть не понимая, что тому вряд ли понравятся слова Ферапонтова.

Несмотря на все школьные огорчения, кое-что столярное Максиму все-таки удалось. О том, чтобы достичь успехов в освоении права или, того хуже, химии, он и не мечтал, доверившись случаю и везению.

Прочитав однажды в учебнике истории о людях, одержимых небом, он тоже захотел подняться над толпой и воспарить подобно птице. Для этого требовалось всего лишь повторить подвиг первого летуна, которому удалось сконструировать деревянные крылья-махалки. В книжке даже приводилась очень грубая и приближенная схема летательного механизма, скорее даже не схема, а ее набросок. В общем, ее изучение могло дать серьезному столяру не больше сведений, чем созерцание полярной совы.

К тому же судьба легендарного летуна, проживавшего далеко на юге страны, в Кукшире, сложилась туманно – он то ли погиб при испытании своего изобретения, то ли был повешен за насмешку над природой. Учебник обходил этот вопрос молчанием, а учитель истории и права Спиридон по прозвищу Параграф выдвигал сразу несколько версий.

Но Максим рассудил, что картинки в учебнике достаточно. Натаскав отовсюду деревянных планок, он принялся увлеченно скреплять их между собой – клеем, гвоздями и проволокой.

– Не полетишь, – уверял его Ефрем, порой заходя в гости, но помогал мастерить крылья с увлечением. В итоге махалки стали их общим детищем, громоздким, едва пролезающим в дверь, но невыразимо прекрасным, как бесконечное ледяное поле с торосами. Крылья похрустывали “суставами”, шелестели парусиной, овевая “мастеров” волнующими потоками воздуха, и словно живые трепетали от предчувствия полета.

– Развели тут мусор, – ворчала Дорофея, подметая под распластанным изделием. – А ну как разобьешься? Помнишь, как мама с крыши упала?

– Были бы у нее такие махалки, не упала бы, – убежденно отвечал Максим.

Конечно, сохранить крылья в тайне не удалось, слишком уж подолгу пропадали ребята в квартире Рустиковых. Посмотреть на них приходили все, даже Лупа как-то раз пытался, но Максим не пустил того на порог, и Харитон в злобе убежал, выкрикивая гадости. Риска тоже прознал о мастерской Максима, и после этого относился в нему несколько мягче, почти не обращая внимания на проколы в учебе. Еванфия тоже приходила несколько раз. Погуляла вокруг конструкции, потрогала крепление ткани к планкам и сказала:

– Неплохо бы проволокой усилить. А то еще оторвется.

– Много ты понимаешь, – насупился Максим. – Куда уж усиливать-то?

Девочка хмыкнула и удалилась, задрав нос, даже спорить не стала.

– Не обращай внимания, – посоветовал Ефрем, который в это время как раз крепил петли для рук. – Но я бы сделал, как она сказала.

– Да я и не спорю, – признал Максим.

И вот наступил великий испытательный день. Осенние вьюги только что улеглись, и снег лежал на мостовой плотным слоем, почти не утрамбованным пешеходами и мобилями. Ефрем с Максимом вышли пораньше, пока Солнце не успело как следует выбраться из ледяного плена моря. Было сумрачно и холодно, но ветер не сметал с ног, так что держаться на скользкой крыше было несложно. Тут конструкторы окончательно собрали весь аппарат, наскоро соединив крылья между собой.

– Я первый полечу, – вдруг заявил Ефрем.

– Еще чего! – возмутился Максим. – Это я придумал махалки. Даже не думай.

– Ткань для них я принес. Без ткани твои махалки ничего не стоят.

– Нет, вы посмотрите! – вскричал Максим, будто вокруг стояла толпа зрителей. Но из башенки на крыше выглянула только облезлая дикая кошка, которую разбудили посторонние звуки.

– Хорошо, – сказал Ефрем. – Но и тебе рисковать я не позволю. – Он схватил кошку за шкирку и поднял ее, добившись оглушительного мяуканья. – Забыл, что первый конструктор крыльев бесславно погиб? Вот пусть лучше она полетит.

Пришлось Максиму пообещать, что он не прыгнет с крыши. Они привязали зверька-испытателя к постромкам, и Ефрем отправился вниз, чтобы вовремя поспеть к упавшим махалкам и не дать прохожим растащить их на топливо.

Увы, испытание и в самом деле окончилось полным провалом. Налетел порыв ветра, и крылья тут же перевернулись: даже не думая лететь, и обрушились с десяти саженей, погребя под обломками зверька. Максиму потом целую неделю пришлось выхаживать кошку, прежде чем она смогла двигаться самостоятельно. Чем, кстати, зверек моментально воспользовался, однажды темной ночью убежав от неудачливого конструктора. А подстилку, бывшую ткань для махалок, Максим потом отдал сестрам, чтобы они пошили себе каких-нибудь тряпок.

В школе эта бесславная история еще долгое время служила поводом для шуток, хорошо еще, что свидетелей краха не нашлось. “Эх, а ваши-то крылья небось до сих пор летят, – порой говорил кто-нибудь из одноклассников. – И почему я не птица?” Пожалуй, одна Еванфия не смеялась. Наоборот, она словно разглядела в соседе по парте какие-то незнакомые ей прежде черты и частенько помогала ему во время опросов и прочих школьных бед. А когда он слишком уж подолгу глядел на ее профиль, замирая от желания тут же, на уроке, поцеловать Еванфию. Она же не хмурилась, а только шептала уголком рта: “Да слушай же! Потом спросят ведь”.

К зиме Максим уверенно выбился в самые неуспевающие ученики класса, да пожалуй, и целой школы.

После особенно неудачного дня он понял, что так нельзя, пора собраться и выучить наконец то, что так и не осилил за осень. Он засел за учебники, но будто само Солнце вместе со своими братьями и сестрами выжгло ему голову – в ней ничего не могло осесть больше чем на несколько дней. Этого хватало, чтобы кое-как держаться на самом дне и не быть отчисленным, но и только. А вот Еванфия на удивление быстро втянулась и наверстала все, недобранное ею в Аваке. Оказалось, что она самостоятельно читала там разные книжки, оставшиеся от прежнего владельца зимовья – древние, местами покрытые заскорузлыми корками звериной крови.

-11

Этот странный старик Игнатий, отец Еванфии, чем дальше – тем хуже выглядел. Нередко он приходил домой затемно или вообще под утро, всегда смертельно пьяным. Максим нипочем не знал бы об этом, если бы не крики, которые порой доносились из Еванфиной квартиры. Визгливый девчоночий голос, непонятно чей, верещал при этом почти неразборчиво: “Не убивай! Пожалуйста, не убивай маму!”, а Игнатий невнятно, глотая слоги, выкрикивал что-то насмешливое. Слушать такое среди ночи было дико.

Нередко при этом раздавался ужасающий грохот, а один раз даже разбилось стекло, выбитое стулом – рано утром Максим видел во дворе его обломки, которые никто из жителей дома почему-то не стал подбирать. Оставшиеся в раме осколки топорщились хищными зубами неведомой прозрачной твари.

После этого Игнатий с затравленным видом возился с малышами, водил их по городу и покупал им сласти. Похоже, деньги ему все же удавалось добыть, и ребята сходились во мнении, что он примкнул к шайке разбойников и грабит по ночам прохожих. Однако Максим сомневался – как мог такой невзрачный, можно сказать хилый тип кого-то ограбить?

В его буйства никто из соседей не вмешивался. На то есть родственники, терпящие его под своей крышей. Впрочем, когда Игнатий не был пьяным, он вел себя прилично, никого не задирал и не читал нравоучений, как прочие старики, например Мария. Даже дарил детям ефимки, по пять-десять штук, и при этом все озирался на окна своей квартиры, будто ожидал оттуда злобного окрика.

А как-то раз в июне Игнатий приехал на настоящем велосипеде, с огромным передним колесом и торчащими из него гнутыми трубками с педалями. Это была замечательная штука, особенно два маленьких колесика под кривой железной трубой, на которой крепилось сиденье со спинкой – они были одеты в мягкий каучук и сверкали новенькими спицами. Кататься на такой дорогой машине никто не умел, и Игнатий полдня давал толпе ребят и девчонок уроки мастерства.

Постепенно из разрозненных слухов и басен выяснилось, что Еванфия родилась, судя по всему, от коренного авакца. Игнатий догадался об этом по внешности младенца, не стерпел и сгоряча застрелил жену. Но его не наказали, потому что не смогли доказать его вину, и к тому же в Аваке суды не такие строгие и молниеносные, как на материке, ведь народу там и так мало. Вот он и привел в дом местную девушку, а из детей первой жены у него осталась в живых только Еванфия. Что случилось потом, неизвестно, мнения об этом разделялись. То ли Игнатий поссорился к кланом новой жены, то ли заподозрил ее в измене, убил и бежал в Селавик, то ли она ушла от него, а может, просто умерла.

Такая вот семейная драма.

Однажды в начале сентября Игнатий просто не вернулся. В ту ночь ударил первый мороз, землю присыпал тонкий слой снега, и этого старика, совсем обветшавшего от пьянства, нашли утром в полумраке арки, замерзшим насмерть. К тому времени велосипед уже лежал в дальнем шкафу Еванфиной квартиры – ось, соединявшая задние колесики, переломилась пополам, потому что какой-то умник вскочил на нее, чтобы прокатиться. Отдать велосипед в починку Еванфия не стремилась, резонно рассудив, что по снегу не поездишь, да и денег на ремонт у нее не было.

0

Удивительно, до чего иногда разнятся между собой мнения людей об одном и том же человеке. Вот, например, молодая женщина, которая всего несколько дней назад вырвалась с материка и теперь может не опасаться того, что ее убьют за пособничество мужу. На родине она – первый кандидат на объятия матушки Смерти. Здесь же, на броненосце, что уверенно удаляется от берегов Селавика, ее принимают за сестру по духу.

Но ей никогда не стать им настоящей сестрой, ведь ее истинная родина остается за кормой корабля.

-11

Когда наступил последний месяц учебы, Максим наконец внял увещеваниям учителей и всерьез задумался о будущей работе. К тому времени он уже понял, что одним лишь трудом богатства не нажить – так, только на хлеб и хватит. Должно быть у человека что-то еще, какая-то неуловимая особенность, которая и позволяет скрутить собственную судьбу в рог и выжать из нее всю до последней капли удачу. Двум хлыщам, пострадавшим от его ловких рук на рынке, о таких вещах можно не думать – их чиновные или Храмовые папаши позаботились обо всем заранее. Только таким Максим скорее не завидовал, а сочувствовал – фальшиво, конечно. Никакие, даже самые богатые родители не вечны, и оказаться в десять лет в окружении малолетних братьев и сестер без прежних доходов…

А вот он, Максим, к такому обороту готов. Просто потому, что отца своего он никогда не видел, а мать работала простым письмоводителем в Почтовом приказе.

Но прошел праздник таяния снегов, как всегда полный воды и сапог, сочащихся влагой, и все благоразумные мысли выскочили из головы Максима, будто вымытые оттуда стылыми ручьями. Ему еще полагалось небольшое пособие, как школьнику, всего талер в месяц, но и этого хватало на леденцы. Ефрем какое-то время погулял с ним, но Максим уже замечал в нем озабоченность и этакую “взрослость”, когда он вдруг начинал рассуждать, как применит полученные в школе познания.

– Ну и куда ты собрался? – спросил однажды Максим, когда они торчали на пристани – как раз прибыл барк с товарами на зиму: торфом, солью и другими ходкими штуками, доставить которые в холода по суше будет раз в пять дороже. Сезонники сновали по сходням, исчезая то в трюме, то в двери склада Королевской Колониальной компании. Неподалеку с руганью и скрипом лебедок разгружался рыболовный парусник, по самые реи измазанный блестящей чешуей.

– Да есть тут недалеко одно место… Я недавно Фаддея встретил… Ты его не знаешь, он с моим братом водился, пока Авдий не погиб. Вот Фаддей мне и сказал, что у них есть место в конторе, чертежником. Фабрика приличная, на том конце Восстания. Помнишь, мы на прошлой неделе мимо проходили? Хозяин хороший, в третьем колене дело ведет.

– К Петру Поликарпову, значит, надумал? Я читал в газете, что он взял подряд на изготовление оружия. Всякие там мортиры, винтовки и пули.

Место и впрямь было неплохое, надежное, не то что в каком-нибудь Приказе на побегушках служить. В мастерских и с жалованьем получше, да и просто солиднее. Не в рыбаки же, в самом деле, подаваться – хотя вслух такого Максим никогда не произносил, профессия морехода в Ориене почиталась будь здоров. Вот только тонули эти ребята то и дело, ни один знакомый Максиму рыбак не дожил и до двадцати лет. Конечно, это не останавливало желающих податься с бригадами в море, все-таки доход профессия рыбака давала твердый и стабильный.

Лупа тоже собрался в море. Однажды июньским вечером он принялся расписывать достоинства профессии – мол, рыбы круглый год завались, на оленину можно обменивать…

– Ты же хотел стать оленеводом, – усмехнулась Еванфия.

– Ну, хотел, – насупился Харитон. – Только это дорого стоит. Сначала надо заявку подать, чтобы тебе участок тундры дали, а участки только далеко от города остались. И олени дорогие. К тому же рынки сбыта уже поделены, – щегольнул он ученостью, – кому оленину продавать? А рыбаки все вместе держатся, там молодежь нужна.

– А как же фактория? – спросил Максим. – Весь улов положено представлять для учета и продавать муниципии по низкой цене. А потом рыбаки пользуются им наравне с прочими горожанами.

– Много ты понимаешь! – осклабился Лупа. – Я с артельщиками разговаривал, теперь можно будет часть рыбы оставлять себе и продавать на рынке. Чего ты споришь, ведь у тебя самая плохая отметка у Параграфа! Тебя даже лодки чистить не возьмут.

– Значит, по-твоему, Максим дурак? – прищурилась Еванфия.

– Почему? – заюлил Лупа. – Я так не сказал…

– Но подумал! – встрял Ефрем. – Знаешь, Лупа, что-то ты мне в последнее время совсем не нравишься. Это Дрон на тебя плохо влияет?

– Гермогена не трогай…

– Молчи, Фекла, – поддержал товарища Пров. – Ты еще не знаешь, что это за тип. Думаешь, если он кучу талеров в дом таскает, то уже герой? Может, он их крадет?

– Ну и Смерть с вами! – сорвался Харитон. – И покруче вас ребята найдутся. – Он метнулся взглядом по сжатым кулакам Максима и быстро отступил в глубокую тень, где трепыхалось на ветру влажное белье. – Очень надо с такими уродами водиться… – И в темноте быстро застучали, удаляясь к парадному, его башмаки.

В начале августа Максим все-таки собрался с духом и пошел к муниципии, там на особой тумбе всегда висели объявления о приеме на работу. День выдался дождливый, ветреный, и народу на улицах было мало, да и тот, топорща воротники, старался поскорее укрыться в домах. Максим в одиночестве стоял у тумбы, переступал вокруг нее и вчитывался в куцые обрывки, выцветшие от Солнца и полусмытые дождями. Свежих объявлений имелось всего два: одно приглашало во вновь создаваемую бригаду рыбаков, автор второго сулил приличный заработок в типографии газеты “Северный Селавик”. Требовалось очень крепкое телосложение. Еще десяток блеклых объявлений гласил о наборе рекрутов в Королевскую Гвардию или служителей в Храм Смерти, причем набор проводился тут же, в муниципии. Остальные же, остававшиеся пока разборчивыми, заманивали девушек с разными умениями – швей, продавщиц, официанток, учительниц и прочих.

– Задумался о будущем? – услышал Максим справа от себя, вздрогнул и увидел ссутулившегося Макария с пухлой папкой, зажатой под мышкой.

– Да вот…

– Зря ты, Рустиков, баклуши бил, сейчас бы уже пристроился. На моих учеников почти на всех пришли заявки из разных контор и фабрик. Вот Ефрем, например – это ведь твой друг, кажется? – к Поликарпову пошел.

– Я знаю, – мрачно сказал Максим.

– М-да, незадача. Знаешь-ка, а ведь ты по металлу совсем неплохо работал, помнится. Как тебе должность ученика слесаря? Я вот только что из муниципии, от Поликарпова еще одну заявку принесли. Расширяют производство… Справишься? Выпишем тебе направление.

– А можно? – замер Максим, еще не веря в такую удачу. Уж с металлом-то он справится, с медью да оловом!

Первый зимний сезон без школы прошел в трудовых буднях и мечтаниях о пяти беззаботных годах, что невозвратно, словно гарпун пролетели мимо.

Максим прилежно ходил к восьми часам на фабрику, где под командой опытного слесаря Сакердона стачивал риски и даже осваивал помаленьку токарный станок. Сакердон заставил его выучить инструкцию наизусть, но Максим все равно побаивался этого железного монстра, во время работы надсадно гудящего валами. Вдоль стены цеха выстроился длиннющий ряд станков, и все они почти беспрерывно гнали разные болты, оси и штуцера, комплектуя лафеты для пушек и корабельные агрегаты. На верфи как раз сооружался парусно-винтовой броненосец “Викентий Великий”, официально названный в честь прадеда царствующего самодержца.

Жалованье за сентябрь у Максима составило пять талеров, а каждый следующий месяц управляющий, двадцатилетний бородач Филарет, вечно раздраженный и выискивающий неполадки в работе, добавлял ему по четыре ефимка.

Викентий XVIII и в самом деле был замечательным королем. Главной его заслугой перед страной стала успешная война с Дольменом: в 90-х годах прошлого века он собрал сильное войско и отвоевал Каменные Земли. А земли эти, в свою очередь, приносили своему владельцу порядочный доход, потому что в старину сквозь них был прокопан канал. Всякое судно, проплывавшее по нему из Северного моря в Южное, платило подати в казну той страны, которая владела каналом. Кто прорыл искусственную реку и обустроил ее двумя примитивными шлюзами – дольменцы, селавикцы или же некая древняя раса, – теперь установить было уже нельзя. Случилось это так давно, что с тех пор Селавик успел раз десять отвоевать и вновь потерять этот клочок суши. Все это смутное время шлюзы постоянно латались и приводились в согласие с современной инженерной мыслью. Викентий XVIII, овладев спорной территорией, возвел на границе с Дольменом новые крепости, подновил старые и тем самым отбил у старинных врагов охоту воевать за доходный канал.

Максим даже гордился тем, что помогает строить броненосец с королевским именем, и специально заучил биографию славного монарха, чем в свое время пренебрег в школе. Еванфию, правда, он своими познаниями не поразил – она и так владела историческим материалом.

Работать она устроилась в Колониальную компанию, чья контора находилась довольно далеко от дома, на Песцовой улице. Из окон крошечного, но светлого кабинета, где помимо нее корпели над разной документацией девушки, видна была вертлявая и мелкая Дениза; речушка замерзала уже к октябрю. “В ней Ираида утонула”, – сказал Максим, когда услышал от подруги о Денизе. “Это твоя прежняя соседка по парте? Симпатичная была девчонка?” – “Обыкновенная”, – насупился Максим.

Противоположный берег, вдоль которого якобы тянулась Рыбья улица, был сильно обезображен топливными складами компании, там вечно летали клубы угольного дыма, а восточный ветер нес запах торфа. Еванфия пару раз пожаловалась Максиму на пыль и шум, поднимаемый грузчиками при фасовке и прочих манипуляциях с углем или торфом. Из-за этой беды окно совсем редко открывается, а в чае плавает что-то мелко-каменное.

– Твой любимый король, между прочим, не только захватил Каменные Земли, – однажды сердито завила она, когда Максим выходным октябрьским днем повел ее на море и по пути живописал достоинства будущего броненосца. Друзья собрались покататься на коньках: погода случилась самая прогулочная, Солнце только взобралось на вершину своего короткого осеннего пути, а лед в заливе окреп. – Он принял на службу диких каперов, и с тех пор всякий чужой корабль рискует быть ограбленным. А если капитан вывесит флаг Селавика, не заплатив пошлину, его судно вообще сразу утопят.

– Ну и хорошо, – воскликнул Максим. – Нечего под чужим флагом плавать!

– Да ты ничего не понимаешь, что ли? – рассердилась Еванфия.

– Я все понимаю! Умная какая. Что тут непонятного?

– Ладно, оставим эту тему, Макси, – неожиданно мягко сказала она. – Извини меня за мои резкие слова. Просто отец несколько раз нанимал судно для отправки своего товара в Роландию, Магну, другие южные страны и колонии… Его три раза грабили, почти не оставляя прибыли. А в последний раз вообще все отняли, и мы разорились…

– Я и не знал, – пробормотал Максим, недоуменно глядя на подругу. Ему никогда не приходило в голову, что полезная деятельность короля может быть кому-то из граждан неприятна. Впрочем, покойный Игнатий, когда разорялся, гражданином Селавика как бы и не был…

Еванфия промолчала, глубже закутывая нос в шарф – с моря дул сильный ветер, обжигая колким холодом нос и щеки.

-10

Зима пролетела незаметно – в работе и ежевечерних сходках бывших одноклассников во дворе, а народные и государственные праздники только подстегнули бег времени. Максим и оглянуться не успел, как миновали забой оленей и День Горячей Крови, после которого у него полночи болел от переедания живот. С уличными кострами и даже мортирой, пальнувшей в небо шутихами, наступил Новый Год, согрел первым лучом праздник Солнца, отмеченный вином из прошлогоднего запаса. Отшумела Ярмарка мехов, на которой Максим обзавелся новой, купленной на заработанные им деньги бельковой шубой – длинной, легкой и безумно теплой, будто внутренности едва погасшей печки.

Дворовые рыбаки уже стали собираться в бригады, обсуждая свои малопонятные профессиональные темы, лед в бухте затрещал, и тут Максим вдруг поссорился с Еванфией. Он всего-то пожелал застегнуть на ней шубку, но ненароком угодил руками ей под одежду, а она почему-то надула губы и отпихнула его.

– Ты чего с Евкой не разговариваешь? – удивилась тем майским вечером Фекла. Ефрем поддакнул и демонстративно притянул подругу к себе.

– А что, я обязан? – рассердился Максим. – Это она не разговаривает.

А на другой день Ефрем спустился из своей конструкторской комнатенки, с опаской миновал стропы кранов, что миногам свисали с потолочных балок, увильнул от тележек и прокричал едва ли не в ухо Максиму – как раз заработал соседний станок, рассыпая веером стружки:

– Дело есть!

Максим оглянулся на мастера – не смотрит ли? – затем взглядом спросил: “Ну?” Напильник он так и не выпустил, какой в том смысл, если руки у него к тому времени двигались почти самостоятельно, независимо от того, что бродило в голове.

– Вот, взгляни тут, нет ли чего похожего? – Ефрем развернул перед ним лист бумаги с тщательно прорисованным стержнем. И размеры все были указаны, и даже шаг резьбы, что шершавилась с обоих концов палки.

– Тебе зачем?

– Так лето же скоро, – удивился Ефрем. – На велосипеде не хочешь кататься? – Он помолчал. – Да, Еванфия просила тебе передать, что будет рада, если ты сам занесешь ей новую ось.

Максим молча сгреб чертеж и закинул его в ящик своего ученического верстака, в компанию к железному хламу, и вернулся к работе. В обеденный перерыв он сходил на двор и отыскал среди приличного лома, сваленного под навесом, подходящий ствол от бывшей винтовки. Сакердон не возражал и даже отвлекся от шашек, когда Максим позвал наставника на помощь.

– Что ж, – сказал слесарь, ознакомившись с чертежом. – Здесь отпили, тут подточи, резьбу ты умеешь делать… Тут можешь сверлом поработать. Давай-ка за полчаса управься, а то иначе неинтересно. Деталь уж очень несложная. Будем считать, что я устроил тебе проверку мастерства.

Только на велосипеде Максим один раз и прокатился – как-то вдруг потерял всякий интерес к этому занятию. Может быть, трехколесная “повозка” утратила для него налет мистической тайны, которая всегда сопутствует необычным механизмам, таящим внутри множество невидимых деталей? А у велосипеда все было на виду, любую шестеренку можно было потрогать руками и покрутить.

-9

Максим и сам не заметил, как оказался на дальнем от дома конце улицы Восстания, рядом с фабрикой. Хоть у него и был сегодня выходной, а заглянуть в родной корпус так и подмывало. Он не удержался, вошел в калитку рядом с закрытыми воротами, поверх которых висела чугунная пластина с приклепанными к ней медными буквами “Оружейные мастерские Петра Поликарпова”. Огромный двор фабрики был завален проржавевшими железными деталями от мортирных механизмов, гнутыми стволами “магазинок”, пустыми барабанами из-под проволоки и прочим хламом. За последний месяц его стало особенно много – повсюду в армии провели инвентаризацию и списали старое оружие. Из военного ведомства посыпались заказы на новые винтовки, один крупнее другого, прибыло девять подвод с пироксилином от иногороднего производителя. Не сегодня – завтра курьер привезет заказ на новые мортиры. К тому же наверняка потребуются какие-нибудь детали для пострадавшего от обстрела броненосца.

– У тебя же вроде сегодня выходной, – удивился совсем еще безусый гвардеец, охранявший территорию фабрики от посторонних.

– Да так, вдруг срочная работа подвалила… Проверю, как и что. Тут есть кто-нибудь?

– А как же! Фаддей уже часа два как в своей мастерской колдует. А больше никого и нет, кроме хозяина, да тот ведь будто живет здесь. Как тревогу объявили, так и разбежались все.

Только тут Максим заметил огромную воронку, что зияла между двумя кучами металлолома. И пара стекол первого яруса была разбита… Ладно, летом не так страшно.

Фаддей Трифонов обитал там же, где и Ефрем – на втором этаже, в конструкторской. Когда Максим, прогрохотав подошвами по шаткой металлической лестнице, взобрался на щербатый настил и толкнул дверь с треснувшим стеклом и надписью “Главный конструктор”, Фаддей занимался тем, что неотрывно взирал на горку черного пепла перед своим носом. Она возвышалась на медном листе.

– Привет! – сообщил Максим. – Я вижу, у нас совсем пусто. А ты чего на работе? Сегодня же выходной.

– А, привет, – не поворачиваясь, откликнулся Фаддей. Это был помощник главного механика фабрики, самый странный из всех знакомых Максима. Лет Фаддею было почти семнадцать, а он все еще не завел не только семьи, но даже просто девушки. Однажды Максим по приглашению Фаддея заглянул в салон его старшей сестры, немалой чиновницы муниципии. Подражая столичным дамам, она каждое воскресенье устраивала у себя чаепитие, на которое приглашала множество гостей, зачастую незнакомых друг с другом. Порой даже из разных слоев “общества”, как в случае с Максимом. Ему там не понравилось, слишком уж косо поглядывали чиновники на слесаря. А возрастная незамужняя девица, из-за которой его, собственно, и позвали, показалась ему глуповатой и вздорной особой.

Многие подозревали Фаддея в несообразных наклонностях, но на самом деле он был самым настоящим фанатиком науки и особенно техники. Вот и сейчас по правую руку от него лежал потрепанный том с надписью “Основания химии” на переплете. Ефрем был таким же одержимым: уж если упрется в какую-нибудь тему, перечитает все книжки и разрисует десятки бумажных листов. Оттащить его в такие часы от стола удавалось только силой.

Максим поморщился – уж его-то ни за какие коврижки не заставишь торчать в мастерских, когда на улице происходит столько интересного.

– Что такой скучный? – спросил он. – Пошли прогуляемся по Дворцовой. Винца выпьем, юколы пожуем! Праздник же.

– Смотри, – сказал Фаддей, не обратив на речи Максима внимания. – Видишь эту кучу сажи? Это сгоревшие остатки пироксилина, которым начинены наши бомбы. Я сегодня был на пристани, наблюдал за сражением и никак не мог сообразить – почему снаряды постоянно взрываются прямо в пушках? Это ведь нехорошо и очень опасно.

– Ясное дело, – согласился Максим. – Зато и в крейсере они тоже взрывались, я сам видел. – Сведения, полученные от гвардейца на пирсе, оказались кстати. – Недаром же он утоп.

Фаддей вдруг смахнул сажу на пол и решительно встал, схватив со стола трактат по химии. Книга в его жилистой, худой руке взметнулась ввысь, а лицо прояснилось и обрело торжествующее выражение.

– Я понял! Крейсер! Конечно же! У них тоже были на борту мортиры, но они стреляли весьма исправно. И поражали наших артиллеристов меткими залпами! Если мне попадет в руки образец их запалов, я придумаю, как изготовить такую же начинку. Спасибо, Макси! – Он похлопал товарища по плечу и заметался по комнате, едва не сметая чертежные доски, столы и стулья.

– Да ладно. – Максим был польщен.

– Завтра же снарядим плавательную экспедицию в бухту. Стой-ка, – опомнился Фаддей, кинул древний трактат, поднявший облачко пыли, и раскопал на своем столе среди вороха бумаг какой-то документ. – Почитай, тебе это может быть интересно. Хорошо, что ты заглянул, не придется на вашу Моховую тащиться. Сегодня утром курьер из муниципии принес. А хозяин приказал мне доставить это Ефрему или тебе.

Ученик слесаря опасливо принял лист и прочитал заголовок: “Владельцу Оружейных мастерских города Ориена Петру Поликарпову”. Он хотел уже вернуть бумагу под предлогом, мол, не его ума дело знакомиться с ней, но Фаддей нетерпеливо ткнул в нее пальцем, принуждая Максима продолжить чтение. Напечатанный крупными витиеватыми буквами на бледно-зеленом фоне, текст гласил: “Королевская Академия Наук объявляет дополнительный набор на шестимесячные курсы молодого механика, открываемые при Университете. Специализации – баллистические орудия, корабельное дело, ручное огнестрельное оружие и другие военные дисциплины. Распределение состоится по результатам беседы с учеником, которая пройдет 15 сентября 529 г. в Палате собраний Университета. На означенных курсах молодые механики ознакомятся с наиновейшими разработками ученых Академии, что в дальнейшем позволит Вашему предприятию расширить ассортимент продукции и заключить с Военным ведомством дополнительные контракты. Фабриканты, не направившие на учебу способных механиков, по прошествии удобного времени будут исключены из списка поставщиков вооружений, потребных для армии Его Величества Викентия XIX”. И гордая двухстрочная подпись: “Канцелярия Его Величества, Королевская Академия Наук”.

– Ну? – насупился Максим. – Для чего ты мне это подсунул?

– Время не ждет… – пробормотал Фаддей. Пока юный слесарь изучал королевский эдикт, помощник успел погрузиться в изучение какого-то сложного чертежа. Реплика Максима выдернула его из мира механизмов в мир людей. – Завтра обоз с ополченцами отправляется в столицу. Передай Ефрему, что ему надлежит собраться и прийти к восьми часам к заставе. Хозяин предназначил его в ученики. – И он рассеянно засвистел бодрый мотивчик, вновь вонзая пристальный взор в свою схему.

Максим повертел бумагу в руках, не зная, то ли сообщить о смерти Ефрема, то ли промолчать.

– А если он откажется? – наконец спросил он.

– Значит, ты поедешь, только и всего… Матушка Смерть, чуть не позабыл! – Он с досадой хлопнул себя ладонью по лбу и выдернул из кипы бумаг еще один листок, почти такой же представительный, только вдвое меньшего размера. Поверху его значилось: “Без метрики недействителен”. А пониже теми же неумолимыми буквами сообщалось: “Пропуск. Предъявитель сего (пробелы вместо имени и фамилии) является слушателем Королевских Академических курсов. Его (ее) надлежит незамедлительно пропускать через дорожные посты, способствуя скорейшему прибытию в Навию”. – Вот, пусть впишет себя и отправляется.

– А это обязательно? Ну, в смысле, кроме меня или Ефрема некому поехать?

– Вы у нас самые молодые на фабрике. И так заказов невпроворот, а тут еще квалифицированного работника отнимают. Поликарпов так распорядился, и ничего тут не поделаешь, остальные рабочие слишком важны для производства. Иначе прибьет за нарушение эдикта и будет прав. Да что ты, в самом деле! Столицу повидает, самого Короля… Может быть. Это же здорово, как ты не понимаешь? Ладно, двигай, мне работать надо.

И Фаддей опять погрузился в раздумья над чертежом, на этот раз, видимо, уже совсем глубокие. В пыльном конструкторском кабинете воцарилась почти полная тишина, только со стороны улицы Восстания доносились возбужденные возгласы толпы. Максим постоял еще с минуту, переваривая новость, затем медленно свернул пропуск, сунул его в карман портов и пошел прочь из этого храма военно-научной мысли.

Он был раздавлен и твердо решил уклониться от “призыва”. Во-первых, у него нет никакого таланта к военной технике, а во-вторых, бросить сестру в такое время – просто свинство. Да разве убедишь в этом хозяина? Значит, придется у кого-то прятаться, пока эта возня с курсами не утихнет.

“Постой-ка! – подумал вдруг Максим. – Никто не мешает мне как бы передать бумагу Ефремовым родичам. А коли уж он не пришел к заставе, то это его беда… Прости меня, друг, за такие думы! И не придется бросать работу”.

Он повеселел и под гомон толпы свернул на Дворцовую. Тут уже царило подлинное столпотворение: мамаши лавировали со своими колясками, дети сновали чуть ли между ног у рослых прохожих, цепляя их штанины и юбки всякими липкими сластями, а поодаль, направляясь со стороны муниципии, навстречу Максиму двигался… оркестр! Максим едва не задохнулся от восторга и самого черного ужаса, настолько редко он оказывался так близко к музыкантам – в общем-то, лишь один раз. Он перебежал на противоположную сторону Дворцовой и пристроился на возвышении у тротуара, пока там еще оставалось свободное место. Попасть в первый ряд удалось ему лет шесть назад, на день рождения Короля, когда Максим был достаточно вертким, чтобы проскальзывать между потными телами сограждан. Это был первый год без мамы, а та никогда не пускала детей на улицу, по которой в это время вышагивал муниципальный оркестр, заставляя их смотреть и слушать издалека. Максим запомнил этот случай еще и потому, что тогда с ним увязалась София.

-15

Она скулила позади, цеплялась за полу его рубахи и поминутно спрашивала: “Идут? Идут уже?” – “Да слышно же будет!” – сердито отвечал Максим и пытался стряхнуть ее цепкую ручонку, но тщетно – она ухватилась за него как за корягу в бурной реке. Да так оно по сути и было. Главным оружием Соньки всегда были язык и ногти, толкаться она не умела.

Они почти выпали на открытое пространство посреди солнечной, жаркой Дворцовой, разом словно окунувшись в поток почти свежего, подвижного воздуха.

– Расступись! – раздалось совсем рядом, и толпа отхлынула назад, оттесняя напирающих сограждан. Максим рванулся между столбами чужих ног, давя чьи-то пыльные туфли, и дернул за собой Соньку – она сопротивлялась, открыв в возбуждении рот. – Расступись!

Уши наполнились близким, гармоничным пением сверкающих труб, оно взлетело в белесое небо так, словно музыканты разом приложились к мундштукам и звонкоголосым ударным инструментам. Музыка подавила все – и короткие выкрики гвардейцев, что умело оттесняли толпу с пути оркестра, и вопли тех, кому не повезло. Трубы пели самую торжественную песню из всего репертуара – гимн Королевства Селавик, тягучую и тревожную мелодию, пересыпанную трелями гобоев. В ней смешались и гнев на врагов Королевства, и мощь Закона, объявшего бумажными крыльями Уложений всю страну, и красота дремучих, словно волосы пилигрима, необозримых, словно вечный океан, лесов Селавика, лишь сотню миль не дотянувших до Ориена.

Заслушавшись, Максим в самый последний момент заметил тени гвардейцев, упавшие на мостовую – к счастью, был полдень, и процессия двигалась с юга, со стороны муниципии.

– Стой! – вскрикнул он и вцепился в подол Софииного платья. Она выпала из ряда и повизгивала от восторга, и блики от сияющих труб заиграли на ее ошалелой физиономии.

– Дорогу! – Ближайший гвардеец взмахнул штыком, собираясь отбросить Соньку с пути, но Максим обеими руками дернул ее, ослепшую от ликования, на себя, увлекая в тесный клочок пространства между женских ног и чьими-то пыльными штанами. Штык, черной молнией метнувшийся к неловкой девчонке, вспорол воздух, прямо над головой Максима что-то с мокрым всхлипом лопнуло, и горячие брызги упали на его макушку, опаляя кожу.

– Пусти, – зашипела Сонька, вырываясь словно угорь из садка, но Максим держал ее крепко, хотя она и пыталась его поцарапать: лицо сестры исказилось от ярости. Ей просто негде было развернуться. – У меня талер выпал!

Она наконец выскользнула из его захвата и принялась шарить пальцами между камнями мостовой, вполголоса ругаясь. Мощь гимна между тем достигла апогея – ряды сосредоточенных музыкантов уже шествовали мимо ребят. Максиму же было не до них – сверху на него навалилось страшная, непереносимая тяжесть, влажная, потная и безвольная. Он рванулся к сестре, чтобы присесть рядом с ней: последние трубачи миновали их место, и гул инструментов разом сталь ниже, глуше, будто отгороженный стенами домов.

Раздосадованный неожиданной помехой, мальчик столкнул наконец с себя нечто, и на дорогу с мертвым шорохом, стукнувшись затылком о брусчатку, упала девушка, рядом с которой и засели ребята. Ее живот был распорот ударом штыка – пострадали и нижние ребра, торча из кожи неровными щепками. Платье успело пропитаться кровью, и та не останавливалась, бежала густой, смешанной с желчью струйкой, увлажняя горячие камни. Однако София ничего не видела, остервенело ощупывая дорогу. Наконец она радостно вскрикнула и махнула перед носом брата монетой – та была вымазана в буром, липком.

– Оботри хотя бы, – прошипел он.

Максим взглянул вслед оркестру, но интересовали его не фрачные спины трубачей и барабанщиков. За шествием оставалась кровавая полоса мертвых и смертельно раненых горожан, которых прочие, уцелевшие слушатели брезгливо или равнодушно выпихивали на дорогу.

В десятке саженей за процессией двигалась моторная повозка, несмотря на весь производимый ею треск не способная заглушить толпу и валторны. Народ приветствовал служителей Смерти почти так же бурно, как и музыкантов – отчего бы не покричать, если запал не иссяк. Тем более, служители всего лишь собирали трупы в кузов, порой перебрасывая их в жерло передвижной печи. Некоторые из их “клиентов” громко или невнятно, из последних сил призывали Смерть. Уж им-то внимание сограждан к их последним минутам особенно приятно и помогает бестрепетно расстаться с жизнью.

– Ты могла бы оказаться на ее месте, – недовольно проговорил Максим и показал Соньке на тело девушки.

– А, не ври, – отмахнулась девочка. – Ты специально меня дернул, чтобы я ничего не увидела. А я все равно увидела! – Она показала язык. – Пойду куплю себе леденец или коврижку. Ведь у меня есть талер.

– Интересно узнать, кто тебе его дал? – осведомился мальчик. – Украла, поди, из семейной копилки?

Она скорчила рожицу и бросилась поперек улицы, в сторону кондитерской лавки, витрина которой отблескивала на Солнце, маня нарисованными сластями. Проскочив буквально перед самым капотом похоронного мобиля, она погрозила вознице и затесалась в толпу на противоположной стороне улицы. Впрочем, народ уже расходился, таял словно лед в жаркий весенний полдень, растекаясь по тавернам и лавкам.

Двое людей в серых балахонах склонились над трупом, и один из них вежливо отодвинул застывшего Максима локтем.

– Не мешай, мальчик, – скрипуче, будто голос принадлежал несмазанному механизму, сказал он. И вид у него был весь какой-то неживой, словно слепили его из оплывшего воска, начинив жгутами-венами и пустив по ним черную, затхлую кровь. Максим отшатнулся, наступив кому-то на ногу, и услышал беззлобную брань. Служитель Смерти коротко взглянул в глаза мальчику, словно опалив зимним холодом, и тот едва не крикнул: “Я живой! Меня нельзя в печь!” Но слова будто вмерзли в глотку.

Только через несколько минут он пришел в себя: катафалк давно уехал, а толпа почти рассосалась. Максим плотоядно огляделся – такие шумные праздники идеально годятся для краж. Главное, чтобы тебя не заметили в момент преступления, а там уж не поймают. А если даже и заметят, можно с невинной физиономией протянуть кошелек владельцу и сказать – обронили, мол, сударь.

И все же это было детской игрой – завлекательной, волнующей, необычной, и только. Никаких реальных преступлений Максим не совершал, просто ему нравилось представлять себе, как он окидывает острым взглядом толпу, выискивая гвардейцев и прочих дотошных горожан, запускает руку в чью-то сумку, молниеносно выхватывает мошну и ныряет в спасительный людской водоворот, приняв туповатый вид. Он так и делал на рынке и во время праздников, разве что факт кражи отсутствовал. Но все равно, и так получалось интересно, почти как у театральных персонажей – отрицательных, конечно, потому что какой настоящий герой присвоит чужое?

Хотя у богатеньких сынков разных промышленников и охотоведов Максим с удовольствием отнял бы их талеры, и ничуть не раскаялся бы.

-9

На этот раз все было почти так же, как и тогда, и жителей Ориена собралось вдоль стен зданий порядочно. Может быть, даже больше, чем обычно – все-таки такое событие, как разгром вражеского десанта, случается слишком редко. В первый раз за всю историю города, насколько можно было судить по учебникам. По случаю такого значительного события муниципия поощрила народные гулянья, позволив гражданам шуметь и ликовать вволю.

Гвардейцы, вчерашние рабочие и оленеводы из окрестных стойбищ, неумело махали штыками, разгоняя особо буйных селавикцев, и некоторым горожанам удавалось избежать карающих лезвий. Максим потыкался туда-сюда и пристроился на высоком уступе возле входа в кожевенную лавку: вдыхая терпкий запах товара, он озирал процессию и заодно проникался всенародным восторгом.

Но смотреть на вездесущих служителей Смерти Максим не стал, предпочтя отправиться домой. По дороге он нередко тормозил у витрин, глазея на яркие сласти или железные, раскрашенные игрушки в виде корабликов или винтовок. Несколько раз на заборах и стенах ему попадались аккуратно расклеенные эдикты короля, и среди них Максим увидел два новых, которые раньше не попадались ему. Как истинный гражданин и патриот страны, он ознакомился с ними. Один вводил систему поощрений за уничтожение дольменца – в частности, за бляху или другой характерный предмет, принадлежавший убитому врагу, теперь выдавали продовольственный паек, а не десять талеров.

А вот второй, прочитанный Максимом на два раза, заставил его покрыться холодной испариной и нервно оглядеться, будто он не читал Указ, а совершал преступление. В тексте сообщалось о том, что за использование метрики заведомо погибшего гражданина полагалась смерть, учиняемая после короткого разбирательства. И если существовала хоть малейшая возможность того, что “преступник” мог знать о гибели владельца метрики, его отправляли в объятия матушки Смерти… Максим сразу представил клочок бумаги, заткнутый им в паутинную щель, и перо муниципального служащего, выводящее в гроссбухе имя Ефрема. “Ну да ладно, авось пронесет, – подумал он. – Время неспокойное, у благочинных и других забот хватает”.

Уже войдя во двор, он с огорчением вспомнил, что так ничего и не купил на свои деньги – тратиться на пирожки было глупо, а на что-нибудь стоящее не хватало. Да и проклятый Указ о метриках порядком прополоскал мозги. Пока Максим добирался от Дворцовой до Моховой, успело заметно стемнеть, и многие жители дома предпочли разойтись по квартирам. В августе Солнце неохотно выползает из-за горизонта и словно стремится поскорее исчезнуть за ним, оставив людей наедине со звездным небом и ветром с моря, промозглым и стылым, словно дыхание самой Смерти.

– Максим! – В свете газового рожка возникла Еванфия.

– Ну, я…

– Пойдем к нам в игру!

Он присмотрелся к говорливому, будто стая голубей, скоплению темных фигур у скамейки рядом с песочницей: дети и мамаши разбрелись по домам, остались только подростки примерно его возраста, всего человек шесть-семь. Остальные гуляющие образовали свои компании, и порой из разных углов двора доносились сдавленный смех и повизгивания, сдобренные “суровыми” голосами или девчачьим воркованием.

– Давай к нам, Макси! – воскликнул Пров. – Мы тут в бутылочку играем.

– Сейчас, – вполголоса откликнулся Максим. – Ты Гаафу не видела?

– Зачем она тебе? – насупилась Еванфия. – Дома небось сидит. Она же без Лупы никуда.

Максим пробормотал извинение и отправился в соседнее со своим парадное. Ефимки жгли ему карман так, словно он долго нагревал их на фонаре. Ему почему-то нравилась Гаафа, некрасивая девчонка из восемнадцатой квартиры, вечно нечесаная и словно чем-то испуганная. Наверное, потому, что он помнил, какая это была хохотушка еще год назад, когда был жив ее первый парень, с которым она чуть ли не с детства собиралась завести детей. А потом Гаафа вдруг похудела, подурнела и перестала принаряжаться, да Лупа от нее ничего особенного и не требовал, сам был такой же неказистый и к тому же сутулый, будто карликовые березки под вьюгой.

Он постучал в облупившуюся дверь, и в ответ раздался нестройный плач нескольких детей и лай собаки. Загремел таз, и Гаафа возникла в дверях с мокрыми волосами и в заляпанном мылом переднике.

– Чего тебе? – хмуро спросила она.

– Вот. – Он погремел в кармане монетами и вынул несколько гривенников. – Лупа просил передать.

Она недоверчиво взглянула прямо ему в глаза, хотя до этого старательно таращилась куда-то в косяк. Затем стала нервно протирать ладони передником, да только тот все равно был мокрым, и ничего у нее не выходило.

– А сам он?… – Ладно хоть, не стала спрашивать, как ее приятель мог доверить деньги своему недругу – все знали, что Лупа водится с Дроном, а уж о сложных отношениях Гермогена с Макси во дворе был наслышан всякий. Девчонки сочувствовали Дуклиде – как же, видный и смелый Гермоген за ней ухаживает – а вот парни приняли сторону Максима: такого урода и нахала, как Дрон, еще поискать.

– Возьми. – Он ссыпал в подставленную руку пятьдесят ефимков. Как потратить оставшиеся деньги, можно сообразить и позднее. На сласти для Еванфии хватит, и ладно, а у Гаафы большая семья, пусть свой ребенок у нее пока только один. Ну да все равно, остальные дети ведь не чужие, и разве откажешь сестрам в помощи? – Он не вернется.

Гаафа внезапно выпустила подол, мятым клочком обвисший на грязных коленях. В глубине квартиры кто-то из сестер прокричал нечто требовательное, и она поджала выцветшие губы, торопливо спрятала деньги в кармашек и жалобно улыбнулась Максиму, будто извиняясь. Тот развернулся и двинулся обратно, в прохладную темноту двора. Не выходя на освещенный участок, он прошел вдоль стены, прислушиваясь к смеху товарищей и подруг, и скользнул в свое парадное.

Дуклида встретила его, сидя в кухне с опущенными на колени руками.

– Где ты шлялся? – вскочила она навстречу брату.

– А что, ужин совсем остыл?

– На-ка, почитай! – Она раздраженно бросила ему свернутый вдвое лист, и Максим с трудом поймал его, ощутив пальцами скользкую, словно масляную поверхность документа – бумага была дорогой, с полупрозрачным королевским гербом посредине. – Для тебя есть очень приятное известие!

Дуклида с грохотом распахнула печь и принялась яростно ворошить кочергой угли. Сковорода на плите зашипела, источая запах ржаных лепешек, и вскоре бухнулась перед Максимом на стол, так что лепешки подпрыгнули.

Бумага была простой и ясной, прямолинейной, словно штык, и не допускающей двойного толкования. Как и все бумаги, что выходили из Метрического Приказа. “Максиму Рустикову для безусловного исполнения. Вам надлежит явиться в Муниципию к 9 часам утра, в кабинет 19. Младший благочинный Метрического Приказа Феофан Парамонов”.

Максим вздохнул и поднял голову. Сестра возвышалась над ним подобно мрачной фигуре матушки Смерти, и отблеск от пламени свечи метался на ее черном лице словно огонь по тонкому хворосту. Ее губы были поджаты, а ноздри раздувались, яростно гоняя воздух сквозь легкие.

– Ну? Как все это понимать?

– Да никак! – разозлился Максим и бросил лист на стол. – Откуда я мог знать про эдикт? Их по десять штук на дню печатают!

– Причем здесь эдикт? – испугалась Дуклида и села напротив него, будто ее придавила неведомая сила. – Ты нарушил королевский Указ? Рассказывай! Не молчи же!

Максим достал из щели за шкафом чужую метрику и сбивчиво поведал о том, как выручил порцию торфа по документу Ефрема. “Зато я топливо добыл”, – то и дело втыкал он в речь глупую фразу. Ведь обменять собственную жизнь на несколько брусков гнилого торфа – что может быть глупее? Дуклида не перебивала его, только чем дальше, тем все более безучастным становилось ее лицо, будто она теряла всякий интерес к рассказу брата. В конце концов он, скомкав финал, принялся жевать лепешку, совершенно не чувствуя вкуса.

– Чаю, что ли, возьми… – Сестра плеснула ему кипятка, терпко отдававшего какими-то травами. – Ох-ох, – проговорила она, и Максим вдруг некстати понял, что ей уже дано пора иметь своего ребенка, а не носиться со взрослым братом, словно с младенцем. – Я знала, что ты этим кончишь. Еще когда ты на рынке яблоко утащил. Только думала, что тебя раньше поймают и застрелят… Что ж, значит, так тому и быть. – Она тоже взяла плюшку и стала механически ее пережевывать.

– Я же не знал про эдикт, – вяло повторил Максим. Он полез за деньгами и одновременно с ними вытащил очередную бумагу, врученную ему Фаддеем на фабрике. Может быть, хоть это выведет Дуклиду из ступора. – Ну что ты, в самом деле… Ну, оштрафуют… Да что такое творится? Раньше месяцами чужие метрики в королевских лавках показывали, и ничего! Почему вдруг такая напасть?

Но он и не ждал ответа – знал, что военное время предполагает совсем не такие наказания, да и когда в последний раз применялся штраф? Только в учебнике истории о таком и прочитаешь. И вдруг острая и яркая, словно клинок, и такая же переворачивающая сознание мысль ворвалась ему в голову при косом взгляде на письмо из Академии. Не желая расплескать ее, будто она хранилась в блюдце подобно горячему чаю, он отвлекся на деньги и подвинул Дуклиде кучку меди, полсотни ефимков.

– Передашь завтра Ефремовым сестрам, ладно? Сегодня заработал. Наверняка им тоже принесли такую же повестку… – Она дико взглянула на него, будто он рыгнул на общественном приеме в муниципии. – Вот, смотри. – Максим дрожащими от нервного возбуждения руками развернул столичный документ и подвинул его Дуклиде. Сейчас рушилась вся его четырнадцатилетняя жизнь, а впереди неясными призраками вставали другие города и люди, пыль дорог и нависшие над головой лапы елей, роняющие на макушку сухие иглы.

– И что? – Она равнодушно прочитала его.

– Как что? – Максим порывисто вскочил, едва не загасив свечу. – Приглашение от Академии важнее, чем повестка из Метрического Приказа! Я просто уйду с ополчением в Навию, и все дела!

Дуклида отодвинула письмо академиков в сторону, нисколько не заботясь о том, что нерпичий жир со стола может оставить на нем пятна. Похоже, все ее эмоции начисто перегорели, словно забытая на ночь свеча.

– Я соберу тебе котомку, – сухо сказала она. – Иди, попрощайся с друзьями. К Дорофее я сама завтра схожу.

– Лучше не надо, зачем зря волновать… А может, остаться? – пробормотал Максим. Ему вдруг стало страшно до полного онемения – кажется, даже просто подняться сейчас не получится. – Спрячусь где-нибудь в подвале, пока не забудут, или за городом…

– Нет уж! Крыса ты, что ли, по подвалам прятаться? Скоро холода наступят, где ты за городом будешь жить? В чуме? Тебя сразу выдадут первому же благочинному, или гвардейцам. Разве ты не мужчина, отвечающий за свои поступки? – Эти же самые слова нередко говорили все старшие женщины в семье. – Не стоит, все равно из этого ничего не выйдет. У меня будет ребенок, и подвергать его риску я не собираюсь. Ты уйдешь из дому завтра же утром… И может быть, вернешься когда-нибудь, если на то будет воля матушки Смерти, не раньше.

Она была права, и Максим промолчал – глубоко внутри тугим комом застыли все ненужные теперь слова. Какой смысл сожалеть, что здесь станет обитать Дрон? Так даже лучше, он тип пронырливый, сумеет и сам выжить, и пропитание для семьи добыть. Вот только неясно, будет ли с ним Дуклиде безопаснее, особенно если припомнить загадочную смерть Трофима.

Весть о будущем ребенке показалась незначительной, будничной, хотя еще вчера Максим наверняка был бы раздираем пышным букетом самых разных чувств.

– Почему так все происходит? – сорвалось у него. – Как будто кто-то нарочно посылает на меня в один день все беды, какие только можно вообразить. – Дуклида молчала, явно не понимая. – Хорошо, пусть уйти из дома, в котором прожил четырнадцать лет – обычное дело и случается почти с каждым. Но мне-то приходится не просто уйти, а уехать в другой город. К людям, которых я и не видел-то никогда! Пусть никто меня там не выгонит и у меня есть королевская бумага… – Дуклида ничего не говорила, но Максим не мог остановиться и продолжал: – Но ведь сегодня погиб Ефрем! Я сам должен был освободить его, но не смог. Разве это правильно? Он мог выжить, а его убили гвардейцы.

– Малыш, с тобой все в порядке? – озабоченно спросила сестра и подошла к нему. Ее ладонь легла ему на макушку и двинулась вниз, приглаживая взъерошенные волосы. – Никто не вправе сомневаться в правильности того, что совершается по воле матушки Смерти.

Максиму вдруг представилось, что это не сестра стоит рядом с ним, А Мавра – такими вдруг знакомыми и родными, при этом отстраненными, будто доносились из толщи лет, показались ему простые слова Дуклиды. Первые наставления, когда Мавра вытирала ему нечаянную слезу при виде мертвого брата с забытым теперь именем… “Он теперь на Солнце, – успокаивая, доносились сквозь годы слова матери. – Дух его легок, как летний ветер, и быстр, словно песец, что нагоняет мышь. Чувствуешь, как там тепло? Если наклонишься к огню, ты почувствуешь это. Горящая земля – вот то, что остается нам от наших родителей, братьев, сестер и детей…” – “Я не понимаю!” – “И не нужно. Просто поверь. Когда-нибудь и мы, пройдя через освобождение и тлен, будем гореть в каминах и печках людей. Иначе великая тьма опустится на землю, а свет жизни погаснет”.

– Это неправильно, – сказал Максим. Рука Дуклиды окаменела и перебралась ему на плечо.

– Что именно?

– Почему во всем виновата матушка Смерть? Как она может следить за каждым и решать, кому разрешить умереть, а кто еще должен пожить? Не понимаю, почему должен был погибнуть Ефрем, а не я? Осколок снаряда мог попасть в меня!

– Какой ты еще все-таки мальчишка, – вздохнула сестра. – Что ты пытаешься объяснить? Как ты, человек, можешь понять поступки Смерти?

– И все-таки я пойму их, – отрезал Максим. – Если Она позволит мне это!

Он поднял голову к потолку, будто невидимые божества, их желания и прихоти, наполняющие мир своим присутствием, корежащие его по своему непостижимому разумению, могут иметь какое-то точное или хотя бы приближенное месторасположение.

-7

“Мир изменчив, он никогда не походит сам на себя, если глядеть на него с высоты Солнца. А этот сын самой Тьмы видел многое, как и дочь его – Луна. Глядя на мир с разных боков, они могут сравнивать впечатления, делясь ими в редкие по людским меркам моменты слияния. Что для них человек? Они не замечают его, даже когда ночь взрывается огнями фейерверков – ведь остались еще в недрах полумертвого космического тела, давно растратившего свой жар, редкие капли огня, словно в попытке напомнить о себе рвущиеся в небо. Пройдет еще немного времени, и застынет магма, иссякнет интерес Солнца, уже сейчас равнодушного к игрушке своей дочери. Слишком коротка и недолговечна оказалась их любовь, и льды наползают на мир, словно сытые моржи на каменистый берег моря. Там, где еще на памяти наших предков снег приходил на три-четыре месяца в год, он теперь лежит по восемь-девять, а там, где от зноя плавились камни, ныне лишь размываемые дождями пески напоминают об этом”.

Максим отодвинул древний том. Он уже давно понял, что его родина в действительности – очень суровое и малопригодное для жизни место, а теперь автор трактата подвел под его мнение научную основу. Перейдя к последним страницам книги, Максим наткнулся на графики температуры, наблюдавшейся в разных местностях на протяжении последней сотни лет. “Стоило ли так витиевато рассуждать о простых и разумно толкуемых в терминах науки явлениях? – подумал он об авторе, некоем Модесте Капитонове. – Как будто не ученый труд листаешь, а поэму о природе”. Он подкрутил фитиль лампы, отодвинув границу светлого круга, в котором находился, и вновь принялся читать, открыв начало раздела “Подземная активность и светила”:

“Будучи напрямую связанной с благоволением Солнца и Луны, а также прародительницы их Тьмы, погода чувствует всякое охлаждение с их стороны, даря в неурочное время снега и метели. К примеру, многолетние измерения границы льдов выявили их неуклонное сползание к югу. Тепло недр, очевидно, также зависит от расположения Солнца, поскольку уже не так активно противостоит похолоданию, все реже одаряя жителей проливами магмы и горячими источниками…”

-9

В кармане брякало полталера, и он зажал их в кулаке. Звезды только недавно пропали на синеющем небе, которое быстро, неотвратимо осветлялось братом Солнце.

Максим свернул с Восстания на Совиную, покосясь на свое отражение в заиндевевшей витрине обувной лавки, и едва не наткнулся на столб, чем вызвал усмешку прохожего. Хорош бы он был, добавив к вчерашней ссадине новую.

Многие уже покинули квартиры и торопились на службу, подняв воротники и глубоко засунув руки в карманы плащей. Из ртов пешеходов вырывались облачка пара. Тарахтели механические повозки, подскакивая на дорожных выбоинах. Сердце Максима на секунду сбилось с ритма, когда в просвет улицы 5-го Мая он увидел угол муниципии, где через десять минут ему была назначена встреча с Парамоновым. Солнце даст, благочинный Феофан никогда не дождется вызванного им горожанина.

Совиная плавно перешла в Проезжую, та нырнула в ложбину между невысокими холмами с редкими кубиками домов и уперлась в заставу. Тут уже кипела необычная для этого захолустного места активность. Телеги с парами и тройками оленей толклись, будто на Празднике Севера, провожающие и новобранцы обнимались, словно прощаясь навеки – скорее всего, так оно и было, – офицеры криками и выстрелами старались привести толпу хоть в какой-то порядок, но тем самым лишь раззадоривали ее и пугали ездовых животных. Вокруг окрашенной в черно-белую полоску заставы сновали деловитые торговцы с лотками, предлагаю разную необходимую в дороге утварь, но гвардейцы беспощадно гоняли их. Один из купчишек, приметив Максима, слишком резко метнулся к нему, оторвавшись от скопления людей, за что и получил пулю в спину.

– Вот урод! – в сердцах высказался лейтенант, и непонятно было, в чей адрес он выражается – то ли распластанного на камнях торгаша, то ли гвардейца, его подстрелившего. – Живо оттаскивай! – приказал он нервному солдату.

Максим успел подобрать несколько плюшек, еще теплых, остальные в момент расхватали ловкие новобранцы. Распустив веревку у котомки, Максим опустил туда приобретение, раздвинув ворох запасного белья. Искать на дне пакет с пайком было лень.

– Ты кто, парень? – резко спросил офицер. Рядом всхрапнул олень, бурно отреагировавший на выстрел, и Максим вздрогнул. – Ну? – Рука лейтенанта метнулась к боку, где у него висел в кобуре пистолет.

– Вот предписание на учебу в Академии! – Бумага вкупе с метрикой моментально легла в подставленную ладонь лейтенанта.

– Эй, не раскисать! – приказал тот подчиненным. – Следить за периметром, дорогой и купцами! Ты куда? – Он ухватил свободной рукой пробегавшего мимо мальчишку лет семи и встряхнул его за воротник.

– Папку провожаю, – пискнул тот, вывернулся и убежал за телегу.

– Безобразие, – проворчал лейтенант. Бегло взглянув на документы Максима, он порывисто сунул их владельцу и махнул в сторону заставы: – Там твой старшой, Элизбаром кличут. Весь в коже, за шлагбаумом. – И тотчас отвлекся на приближение очередного транспорта, на этот раз мобиля, водитель которого вздумал расчистить себе дорогу с помощью гудков. – Стой, паразит! А ну тормози! – И выпалил в морозное, почти посветлевшее небо, наполненное дыханием людей.

Максим поспешил удалиться, протолкался сквозь гомонящую семью, в центре которой гордо красовался новобранец в великоватом армейском полушубке, перепоясанном широким ремнем, и уперся в полосатый шлагбаум.

– Вот Смерть, – услышал он жалобный голос. Перед ним в неловкой позе стоял парень примерно одного с Максимом возраста, губы его обиженно кривились, а правая ладонь без рукавицы лежала на трубе шлагбаума. Ростом он был меньше Максима на пару вершков, весь аккуратный, словно собрался на выпускную вечеринку в школе, в светлой рубахе, воротник которой изысканно торчал из-под толстого вязаного свитера. И курточка у него была новой, почти не протертой. В ноздре широкого, непропорционально крупного носа мальчишки поблескивала прозрачная капля.

– Что-то не так? – спросил Максим. Жалкий вид парнишки позабавил его, прошло даже волнение, охватившее его при виде толпы и во время разговора с офицером.

– Примерз!… Задел эту проклятую трубу и примерз.

– Ну все, простоишь тут до полудня, пока она не отогреется, – авторитетно заметил Максим. – Небось сопли руками вытирал?

Парень шмыгнул и наклонился, истово задышав на место крепления руки и шлагбаума. Внезапно позади него возникла телега с тройкой оленей, и одно из животных зацепило его куртку, буквально сдернув с места. Примороженный взвизгнул, словно его топчут копытами, и перемахнул через ледяную трубу, будто спортсмен на состязаниях.

В то же мгновение он испарился в гомонящей толпе.

– Неловко-то как получилось, – покачал головой охотник и тронулся с места. – Не боись, Рожок… – Он похлопал по боку испуганного толпой и криками оленя. – Убег уже… – Телега с протяжным скрипом поворотилась к Проезжей.

Максим огляделся и заметил у стены заставы небольшую группу ребят, заметно отличавшихся от новобранцев своей явно гражданской, разношерстной экипировкой. Они собрались возле заиндевевшего мобиля, черного и настолько крупного, что в него мог бы поместиться целый школьный класс. Среди них выделялся довольно взрослый человек в богато отделанной кожаной куртке: ее круглые, металлические заклепки поблескивали в свете восходящего Солнца. На голове у него красовалась кожаная же кепка с меховыми наушниками, а перчатки едва не достигали локтей. Он поминутно шевелил пальцами, словно мял нечто невидимое, и равнодушно поглядывал то на окружавших его парней, то на толпу, а то и пинал колесо мобиля мощными ботами, вызывая гулкий, какой-то утробный звук, слышимый даже в таком гаме.

– Доброе утро, сударь, – сказал Максим, приблизившись к этому человеку.

Белые от влажного дыхания усы человека дернулись, скрывая мимолетную гримасу. Не ответив, он вынул из-за пазухи зеленоватый свиток и провел по тексту пальцем.

– Кто таков?

– Максим Рустиков, сударь.

– Один остался. Где, Смерть побери, этот господин Наркисс?

– Не знаю, о ком вы говорите, сударь, – вежливо проговорил Максим. Не хватало еще вызвать недовольство этого строгого типа и остаться в Ориене.

– Неудивительно, – хмыкнул человек. – Можешь звать меня Элизбаром.

Максим промолчал, отодвигаясь к группе попутчиков, и тут же увидел бывшего примороженного к шлагбауму. Он неуверенно проталкивался сквозь скопление телег, оленей, провожающих и новобранцев. Народу вокруг становилось все больше, что вынуждало Элизбара поминутно выкрикивать жуткие угрозы, а иначе его массивный мобиль уже наверняка получил бы повреждения. Приметив Максима, парень почему-то обрадовался и вскоре возник рядом.

– Ты Наркисс, что ли? – накинулся на него старший.

– Наркисс Филимонов, сударь, к вашим услугам, – пискнул тот ошарашенно.

– Где шлялся? Услугам… Из-за тебя чуть мобиль не потерял! – Несчастный парнишка в горестном недоумении закатил глаза, приваливаясь к железному боку машины. – Живо садимся! – Элизбар принялся подталкивать подопечных к дверце в боку, распахнул ее, и будущие “академики” стали втискиваться в темное, пропахшее кожей нутро повозки.

– Остановитесь, сударь! – вскричали вдруг поблизости. Элизбар со встопорщенными усами обернулся на возглас – к нему, отпихивая людей, спешил лейтенант. В руке у него имелся свиток с болтающейся на нитке печатью. – Вот, ознакомьтесь, – запыхавшись, сообщил офицер. – А вы, ребята, вылезайте-ка обратно.

Максим похолодел и отступил за спины ребят: неужели пронырливый благочинный успел пронюхать, куда подевался преступник, и направил по его следу гвардию? К счастью, кинуться прочь он не успел, – ноги у него словно примерзли к почве, – и потому услышал довольно резкий ответ владельца тарантаса.

– Это против всяких правил! – вскипел Элизбар. – Вы не можете отнять у меня мобиль!

– Могу, сударь, могу, и даже имею право. Военное время, и все гражданские мобили в случае необходимости изымаются для нужд армии. Читали эдикт Его Величества? Извольте отойти от дверцы и отозвать ваших учеников.

– Мне потребен транспорт для доставки людей в Навию, – бешено проговорил провожатый. – Я также выполняю королевский эдикт, не желаете ли ознакомиться с ним?

– Не извольте волноваться, вы поедете в нашем маркитантском обозе. Вашей команде уже выделен фургон. А вы сами, если хотите, можете проехать с офицерским составом до Лихая, чтобы последить за своим казенным мобилем. Однако уверяю вас, с ним ничего не случится, в Лихае он будет вам возвращен. Поймите же, сударь, городской голова распорядился обеспечить армию транспортом для доставки в Навию. Поскольку штабной мобиль временно вышел из строя, я вынужден воспользоваться вашим, как самым вместительным в Ориене.

Подоспевший капрал в шоферской кепке споро отогнал машину в сторону, отчаянно гудя клаксоном, черный дым из выхлопной трубы рассеялся ветром, и выяснилось, что на дороге уже готовится к выступлению первая колонна новобранцев. Они нетерпеливо подпрыгивали, проверяли котомки и кричали что-то прощальное родичам, запрудившим обе стороны тракта. Сзади на шлагбаум, отделивший колонну от толпы, напирали еще несколько десятков молодых солдат, а за ними виднелись и другие, кому пока не находилось места подле заставы. Наверное, они просто явились на сборный пункт раньше назначенного им времени.

– Вперед! – не по-уставному, надсажаясь крикнул другой капрал, в ответ заверещали и захоркали олени, толпа прянула было к новобранцам, но хлесткие как удары бича выстрелы остановили ее. В небо взлетели шапки, платки, картузы и прочие предметы одежды, раздались крики: “Возвращайся с победой!”, “Смерть дольменцам!”, “Петруша, сынок!” и прочие в том же духе. Топоча так, что земля под ногами вздрогнула, нестройно и невпопад новобранцы двинулись по тракту. Колонну замыкал еще один капрал, который вскоре ловко вскочил на телегу с припасами, уже оберегаемую чернявой маркитанткой. Следом за этой телегой выехало еще несколько запряженных оленями транспортов – все они были нагружены разнообразными мешками, котлами, мисками и прочими вещами, потребными в военном походе. Особо выделялась передвижная печь с высоко задранной в небо, прокопченной трубой. К ней намертво крепилась емкость, заполненная торфяными брусками.

Среди всего этого имущества располагались женщины – они были озабочены его сохранностью и хворостинами отгоняли мальчишек, пытавшихся утянуть что-нибудь из телег. Несколько ребятишек сложили головы тут же: один неловко угодил под колеса, а пара других была застрелена солдатами ориенского гарнизона в момент стаскивания утвари с телег. Правда, и затеряться в толпе с добычей удалось не одному воришке.

– Загружайся! – зло вскричал лейтенант, подталкивая Максима в бок. Отчаянно скрипя колесами, откуда-то вырулил массивный фургон, накрытый рваной парусиной, необыкновенно грязной.

– Давайте, давайте, – хмуро поддержал офицера Элизбар. – Но я буду жаловаться в Королевскую канцелярию!

Обгоняя друг друга, будущие ученики ринулись к повозке и на ходу стали нырять в ее пропахшее плесенью нутро. Возница, погонявший тройку мощных оленей, и не подумал притормозить, и Максим больно ушибся о собственную котомку – слава Солнцу, не раздавив при этом жестяную банку с кашей. Пассажиры наспех расположились в фургоне, стараясь не размахивать ногами-руками. Тут было тесновато, и нарваться на ответный тычок никому не хотелось.

– Залезли? – зачем-то поинтересовался Элизбар, хотя ему с широкого облучка все было видно намного лучше, чем его подопечным.

Максиму досталось самое дальнее место. Свисавшая парусина хлопала на ветру, и сквозь белую щель врывался прохладный воздух. Он выглянул наружу: возле заставы выстраивалась следующая колонна новобранцев, и картина повторялась. Какое-то время в полумраке фургона были слышны лишь скрип осей да приглушенное дыхание пассажиров, но вскоре самый общительный не выдержал и сказал:

– Ну что, парни, наконец-то едем в столицу? Будем знакомы! Меня зовут Савва.

– Да уж, едем отлично, – отозвался кто-то, невидимый Максиму, – лучше не бывает. Я Акакий. И долго нам так трястись, интересно?

– Ты что, в географии слаб? – насмешливо заметил третий, одышливый и пухлый пассажир. – Три дня, никак не меньше! А потом еще паровозом неделю, если нам мобиль не вернут.

Постепенно все познакомились и выяснили, кто в чем силен. Большинство, как и предполагал Максим, работало в разных мастерских, как правило начинающими конструкторами или их помощниками. Ефрему здесь, одним словом, было самое место, и Максим не стал признаваться, что его рабочим инструментом была вовсе не чертежная доска, а попал в набор он случайно. Впрочем, название его фабрики вызвало мгновение уважительного молчания, и с расспросами никто не пристал.

– Ну а ты, Наркисс, чего молчишь? – насмешливо поинтересовался Савва у парнишки, что примерзал к шлагбауму. Тот смущенно скривился и пробормотал:

– Я в Приказе работал, архивном…

Секунду в фургоне было тихо, а затем со всех сторон грохнул смех, да такой заливистый, что полог в передней части откинулся и в ярком пятне возникло пятно Элизбаровой головы с торчащими в стороны кончиками усов.

– Тише, вы! – прикрикнул он. – Разошлись тут… Оленей испугаете. – И вновь наступила полутьма.

– В Приказе… – давясь от хохота, прошептал Пимен, худой словно рыбий скелет ученик, однако с заметно щетинистыми щеками. – Надо же. Небось бумажки с места на место перекладывал.

– Я патентами занимался, – обиженно ответил Наркисс. – Я хорошо изучил историю техники и знаю про все крупные и мелкие изобретения, кто их совершил и где они применяются. Ко мне все заявки на патенты приносили, чтобы я проверил их оригинальность.

Первая стоянка случилась далеко за полдень, когда все пассажиры фургона успели не только перезнакомиться, но и порядком распотрошить содержимое своих котомок.

– Поедайте свои харчи, пока не протухли, – с усмешкой сказал им Элизбар. – Теперь вы на королевском обеспечении.

Растянувшийся на полверсты караван замер между двумя колоссальными сопками, редко поросшими карликовым лесом. Солнце успело раскочегариться и теперь поливало землю с запада, заставляя ребят париться в куртках. Максим скинул свою, оставшись в новом, недавно связанном Дуклидой свитере, и спрыгнул на сухую, крошащуюся землю. Дождей не было слишком давно, и придорожная трава выглядела жухлой. Прохладный ветер сносил облачка и редкий гнус к югу.

– Так, Савва, Шалва и Фока – к полевой кухне! – сказал наставник. – Остальным находиться на месте. – И он зашагал с тремя учениками в сторону столба дыма, поднимавшегося в сотне саженей дальше по тракту, перед самым изгибом дороги. Маркитантки все поголовно покинули свои повозки и сейчас же рассеялись среди привольно расположившихся на обоих склонах солдат. Те хватали девушек за серые юбки, гоготали и отвлекались от приема пищи до тех пор, пока один из капралов не навел порядок.

– Что-то я не голоден, – заметил Наркисс, остановившись рядом с Максимом. – Интересно, что они притащат?

– Каши, чего же еще! – рассмеялся Акакий. – Кто со мной в лес?

– Скажешь тоже – “лес”. Нельзя же уходить.

– И что, обделаться тут же? – фыркнул Акакий и отправился в ближайший распадок между сопками.

– Новобранцам хорошо, – завистливо вздохнул Лавр. Это был полноватый юноша с отвисшими, розовыми щеками, едва не закрывавшими глаза. Он шумно пыхтел и потел, поминутно отирая с лица пот. – У них и питание хорошее, и винтовки им скоро выдадут. И девчонки все к ним бегут… Вот если бы мы на мобиле передвигались!

Гонцы вернулись довольно быстро, сгибаясь под весом кастрюли, из которой валил пар. Фока, как самый сильный, нес связку мисок и ложек, а также мешок с двумя буханками хлеба. Элизбар хмуро вышагивал позади, и Максиму показалось, что наставник пересчитывает учеников. Заметив Акакия, который как раз вынырнул из чахлых зарослей, он прищурился, но промолчал. Наполнив миску, он сел в стороне, тут же принявшись сосредоточенно жевать. Видимо, вмешиваться в дележку еды подопечными Элизбар не собирался – ему это было неинтересно.

Максим пристроился в дырявой, неверной тени березки, хоть как-то спасавшей от теплого Солнца. Бездумно пережевывая перловую кашу, он никак не мог отделаться от перекатывания в голове слов и поступков вчерашнего вечера и тайком разглядывал снимок Еванфии, который спрятал в нагрудном кармане куртки.

0

В юном возрасте совсем не думаешь о том, что подавляющая часть разных городов, селений и попросту ландшафтов, существующих на земле, удается посетить лишь один раз. Кажется, что ты в силах присутствовать сразу везде, объять своим восприятием целый мир. Отображая в память его моментальный срез, будто заливая янтарем муху, в надежде сохранить “навечно”, не вполне веришь себе и отдаешь ефимки фотографу. А спустя годы, случайно наткнувшись на дагерротип, без всякого чувства и переживания думаешь: “Где же это снято? Кто это рядом со мной? Да я ли это?” На обороте – надпись, как будто сделанная другим человеком, и даже почерк кажется чужим, хотя все его особенности никуда не делись. Снимки бесполезны, когда не сохранилась “янтарная муха”, когда едкое время пожрало ее, оставив только смутный отпечаток хрупкого крыла где-то в неподъемных пластах памяти. Дагерротипы – лишь инструменты археолога собственной памяти, в которого превращается перед смертью человек. И уж во всяком случае они теряют последние остатки смысла, когда вдруг приходит момент сравнить их с реальностью.

-9

Двор еще вяло шумел, но количество очагов света заметно уменьшилось. Даже игроки в бутылочку по большей части разбрелись по домам, за куртками, да так и осели в тепле возле печурок. Белесые струйки дыма, мечась под порывами холодного, августовского ветра, гудевшего в кровле дома и под колпаками газовых рожков, наполняли рваными клочками черно-синее небо и скрадывали редкие звезды.

Еванфия так и не ушла, ежась на скамье и обмениваясь с приятелями равнодушными фразами. Игра, кажется, уже давно затухла, тем более самые симпатичные участники почти все разошлись, остались только высокая девушка с бельмом, по имени Есия, Пров и малознакомый сопливый подросток в чужом плаще чуть ли не до пят.

– О! – обрадовалась Есия и потянулась к забытой было бутылке, заботливо спрятанной в специальной лунке под скамьей. Максим в прошлом году выиграл ее на рынке, поучаствовав в соревновании метателей снежков, и тогда чуть ли не все одноклассники приложились к горлышку, отпивая по глотку или два пахучего вина. – Давай сыграем, Макси. С тобой классно целоваться.

– Спасибо, нет настроения. Прогуляемся, Ева?

– Конечно… – уныло поежился Пров. – Я так и знал, что она тебя ждет.

– Ну и жду, – отрезала Еванфия. – Нельзя, что ли? Нет такого эдикта, чтобы ждать запрещал.

Она молча взяла Максима под руку, и они неторопливо, как супруги, направились к арке. Ветер гудел в ней сплошным потоком, чуть не валя с ног, касался холодными щупальцами кожи и будил в ней свирепый озноб – но так даже лучше, хоть немного боли снимет с души, растворив переживания в борьбе со стихией. Максим снял куртку и отдал ее Еванфии, а сам прижался к девушке боком, чтобы не так мерзнуть. Зубы его ощутимо клацнули.

– Может, не пойдем? – участливо поинтересовалась она. – Поздно уже…

Но он повел ее в сторону моря, навстречу ветру, и слезящимися от холода глазами глядел на темную бухту поверх полуразрушенных складов. Он старался восстановить в памяти каждый клочок видимого днем пространства – и гладкий серп мыса, что выдается в море на западе, почти смыкаясь с восточным собратом, и контуры торговых парусников, обозначенных сейчас редкими бортовыми огнями, и даже мелкие, еле видные белесые тучки, что бежали ему навстречу, будто стараясь обогнать друг друга. Еще месяц, и снег покроет его родную землю до самого горизонта, бухта спрячется под непробиваемым панцирем льда, а последние в навигацию корабли, успевшие вернуться до зимы, замрут у причалов окостеневшими силуэтами.

– Ты что такой снулый? – прошептала Еванфия. – Иди сюда, я тебя от ветра прикрою…

Они спрятались за тумбой, покрытой старыми афишами и свежими эдиктами. Когда началась война, театр закрылся сам собой, потому что некому стало представлять пьесы. Но афиши остались, обесцвеченные дождями, и края их трепал северный ветер. Уши у Максима отчаянно мерзли, и он обхватил их ладонями, придавив длинные, растрепанные волосы.

Еванфия прижалась к нему, закрывая легкой курточкой, и руки сами собой скользнули под ее верхнюю одежду, беря в кольцо тонкую и прохладную талию.

– Я подумала… – прошептала она ему в ухо. – Может быть, нам пора иметь своего ребенка? А то надоело с сестринскими возиться.

– Но ведь война на дворе, – после некоторого замешательства брякнул Максим. – Перебои с питанием… Паек маленький. Разве нам на троих не мало будет?

– Дурачок, – усмехнулась Еванфия. – Ты ведь работаешь на военной фабрике, и мне будут платить, когда я забеременею и уволюсь. Проживем! Другие ведь справляются. И Дуклида тоже… Вдвоем нам проще будет.

– Откуда ты знаешь? – удивился Максим. – Я сам-то… Сегодня думал квартиру подыскать, или комнату, – неожиданно признался он. – Знаешь, народу много погибло, может и повезти…

– Мой герой! Так вот почему ты с другой стороны появился…

– Нам с вашим любезным Гермогеном под одной крышей не прожить.

– Он мне не любезный, не путай меня с Дуклидой. – Она опять рассмеялась и поцеловала его, и слова застряли у Максима в горле – вместо них вокруг звучала песня ветра. Редкие тени прохожих мелькали в свете одинокого фонаря, стоявшего на углу Моховой и Морской. Клочок афиши внезапно оторвался, царапнул его по макушке и умчался в ночь, прыгая по брусчатке будто белый, зимней раскраски лемминг.

– Пойдем к тебе, – хриплым голосом предложила Еванфия.

Не дождавшись внятного ответа, она потянула его за собой, и Максим на деревянных ногах двинулся следом, чуть не спотыкаясь о камни мостовой. Ботинки, как назло, принялись залезать подошвами и носками в каждую выбоину, будто желая опрокинуть своего владельца. Ему стало жарко – а ветер, разгулявшийся вдоль Моховой, трепал воротник плотной рубахи.

Они молча поднялись по гулкой лестнице, и он непослушной, окоченевшей рукой вставил в скважину ключ. Дуклида, кажется, уже спала – контур ее двери был совершенно черным. Только сейчас Максим озаботился, почему сестра не приводит к себе Дрона: может быть, тот сам не хочет жить здесь, пока не покончил с последним неудобством в лице Максима? Или это не его ребенок зреет в ее чреве? Мысли были под стать ночи, такие же растрепанные и ветреные, полубезумные будто олень, истекающий дымной кровью из надрезанного горла.

– Проводи меня в туалет, – шепотом попросила Еванфия.

Окном его комната выходила на Морскую, и ветер надсадно свистел в незаткнутых щелях. Пол был холодным, так же как и скомканное одеяло, не говоря уж о мятой простыне, на которую внезапно упал призрачный, замутненный непогодой лунный луч. Тяжелые облака, стремясь на юг, рвались под напором ветра и позволяли ночным светилам невзначай, но хищно протыкать себя в тонких местах, чтобы тут же, словно собравшись с силами, затянуть истекающую звездно-лунным светом рану свежими слоями хмари.

– Поможешь? – почти одними губами сказала Еванфия, повернувшись к нему спиной. Максим на ощупь нашел застежки и после некоторой возни расстегнул их – по счастью, этих крючков оказалось немного. От ее запаха, теперь целиком принадлежащего только ему, а не ветру, у Максима кружилась голова.

– Ты правда хочешь ребенка?

– Правда, правда… И только твоего. – Она принялась стягивать с него тужурку, а затем расстегивать пуговки на рубахе, обжигая кончиками ледяных пальцев. Они-то и рассеяли туман в голове Максима.

– Я не могу, – через силу выговорил он.

Она застыла словно снежная баба, даже дыхание, опалявшее ему шею, как будто вовсе прервалось, осыпавшись кристалликами льда на пол.

– У тебя уже есть семья? – бесцветно спросила она, отодвигаясь.

– О чем ты? Нет у меня никакой семьи. Мне только ты нравишься.

– Фу, какой же ты… Не пугай меня больше так глупо, ладно?

– Но я и в самом деле не могу жить с тобой, потому что… мне завтра нужно будет уехать в Навию.

Матушка Смерть, как все-таки тяжело чувствовать, что делаешь больно самой желанной девчонке в целом городе! У Максима и самого защипало в глазах, когда она села на край кровати и прижала ладони к лицу. “Как же все так складывается? – недоуменно подумал он. – Почему именно я попал в такую дурную историю? Зачем я только ушел с пристани?” Он зажег свечу и сел рядом с Еванфией, попытался обнять ее, но она отпихнула его локтем.

– Я должен ехать, – виновато сказал Максим. – Но я обязательно напишу тебе письмо. Может быть, ты сможешь прибыть в Навию… Если у меня там удачно сложится. Или я сам вернусь, когда закончу курс в Академии. Он продлится всего полгода, а потом мне предоставят место на одной из оружейных фабрик, и ты сможешь ко мне приехать… Я и сам не понимаю, почему они так делают! – распалился Максим, слова буквально вырывались из него, будто талая вода сквозь детскую плотинку. А может быть, он боялся реплики Еванфии и потому старался подавить ее слова в зародыше. – Почему нельзя зачислить на курсы кого-нибудь из местных опытных рабочих или своих же выпускников Университета? Зачем собирать пацанов со всей страны и тащить их в Навию, когда можно легко набрать столичных? И я догадался! – Эта мысль только что пришла ему в голову, и он поспешил высказать ее: – Меня отправят обратно, в мастерские Поликарпова! Напичкают военными науками и отправят, чтобы я внедрял их в производство, как я сразу не понял?… Вот. Я обязательно приеду.

– Ты? – Она глядела на него сухими, блестящими глазами. Кажется, вся его страстная речь пропала втуне – Еванфия услышала только одно: Максим уезжает в Навию, и скорее всего не на месяц, не на шесть, а навсегда. – Ты собираешься учиться?

– Придется, – пожал он плечами.

– Да чему ты сможешь научиться, дурачок? У тебя же в голове ничего не держится, сразу все забываешь! Ученик нашелся! Так и скажи, что сбежать от меня вздумал! Молчи уж, не оправдывайся. Не хочешь моего ребенка, и не надо, женихов кругом и без тебя хватает. – Сжав кулаки, она топнула каблуком, ничуть не опасаясь разбудить Дуклиду. – И не надо мне всякую чепуху рассказывать! Столичной жизни захотелось, красоток дворцовых да кабацких, развлечений с балами да синематографом.

– Ева… При чем тут дворец?

– Все, не желаю больше слушать. Езжай куда знаешь! – Еванфия выбежала из комнаты, схватила с вешалки куртку и рванула ручку двери.

Максим кинулся было за ней, но свеча от движения воздуха неожиданно погасла, и во тьме он врезался лбом в косяк. Коридор словно фейерверком озарился. Когда Максим очухался и встал, потирая шишку, то в темном прямоугольнике проема увидел молча стоящую Дуклиду. Она смахивала на привидение.

– Я расскажу ей правду, – тихо сказала сестра. – Она должна знать о повестке из Метрического Приказа.

– Не стоит, – откликнулся Максим. Боль с ушибленной головы как-то плавно перетекла в область груди, туда, где сердце. – Пусть лучше думает, что я и в самом деле сбежал от нее. Я ведь могу совсем никогда не вернуться. Ничего не говори ей, пожалуйста. Пусть найдет себе приличного парня.

– Не знаю, что со мной такое, – проговорила Дуклида, садясь рядом с ним, на край кровати. – Ты хочешь обмануть не только королевского служащего, а саму Смерть, и я молчу. Хотя должна остановить тебя всеми способами…

Он потянула его к себе, и Максим прижался к сестре, словно когда-то к матери. Рука сама собой легла ей на живот, незаметно для него ставший вместилищем маленькой жизни. Ему показалось, что где-то в его жарких и таинственных глубинах зреет, растет и распрямляется некое протосущество, комок хрящей и пульсирующих жилок – начало любой жизни, которое пока не решило, кем ему родиться – человеком, нерпой или полярной совой. И стало вдруг неважно, кто отец этого существа, потому что отцы приходят и уходят, а мать остается со своим ребенком до самой Смерти – своей или его.

– Только не выдавай себя, – попросил Максим. – Вы ведь теперь вдвоем. Ты одна можешь решить, жить вам с ребенком или умереть, матушка Смерть придет, только если ты сама призовешь ее. – Он понимал, что говорит дикость, нелепицу, за которую любой храмовый служащий вполне мог бы освободить его без всяких разбирательств, если бы вообще понял, что он имеет ввиду. Впрочем, сумасшедшие тоже не жильцы. – Ничего не рассказывай Парамонову, соври ему. И Еванфии не говори, и никому больше, тогда никто тебя не выдаст.

Она молча, механически кивала, царапая его шею волосами. Что-то горячее, мелкое и влажное капнуло, рассыпавшись “осколками”, на его руку, прижатую к ее животу.

-8

Максим решился написать Еванфии только зимой, когда стало немного полегче с учебой. В общежитии, пока не протопишь камин, было так холодно, что пальцы отказывались держать перо, вот он и отправился в скрипторий. Метель напрочь замела крыльцо, кружа возле него нервными спиралями, и открывая тяжелую дверь, Максим отбросил в сторону порядочный вал снега.

Когда-то для книгохранилища выбрали отдельно стоящее здание, к тому же не самое вместительное. Первые обитатели Университета, видимо, не предполагали, что всякий ученый пожелает подвести итог собственных изысканий сначала от руки, а потом, с изобретением книгопечатания, издав трактат в типографии. А то и не один, если его премудрость не сумеет уместиться под одной обложкой. Вдобавок за сотни лет существования Университета сюда свезли многие тысячи томов, журналов и газет, когда-либо напечатанных на языке Селавика. А может, миллионы. Потому что все стеллажи были забиты печатным словом и едва не лопались от напряжения. Даже в подвале возникли какие-то секции, куда библиотекарь помаленьку снес самые скучные и невостребованные труды, где они распухали от влажности, покрывались плесенью и постепенно гнили. Или же поедались вездесущими крысами.

А ведь были еще и литературные произведения, нередко многотомные, призванные уносить читателя в некий воображаемый автором мир. Впервые наткнувшись в ноябре на такой труд, Максим увидел на шмуцтитуле таинственное слово “роман” сразу под названием “Король межпланетных просторов”, заинтересовался и прочитал всю книгу. Фантазия автора потрясла его своей необузданной мощью. В “романе” фигурировали аппараты, летающие между разными планетами, которых якобы несколько у Солнца, а люди общались друг с другом при помощи каких-то фонов и крушили злобных врагов из мортир, плюющих цельным огнем. В общем, Максим увлекся приключениями героя, славного королевского гвардейца, и пришел через несколько дней за продолжением. Он предвкушал, как герой-сержант получит наконец заслуженное звание капрала. Однако на полке, еще недавно ломившейся от романов, он обнаружил лишь один жалкий томик в мягкой обложке. Да и тот был написан совсем другим человеком и даже, кажется, женщиной. “Послушайте, господин Менандр, – озадаченно обратился студент к библиотекарю, пыльному старикану лет тридцати в старомодной мантии. – Неужели все книжки, которые тут стояли, выданы?” Тот смущенно пожевал губами, смешно причмокнул и пробормотал: “Хм… Увы, увы, молодой человек. Ночи теперь морозные, торфа выделяют мало… Мои старые кости болят от холода. Ректор предупредил меня, что ученый совет заказал в типографии тридцать томов по разным военным наукам. Куда мне их поставить прикажете? Баллистика! – воодушевился библиотекарь. За его спиной потрескивал подозрительно живой огонек камина. – Топография, мореплавание! Основы рукопашного боя… Столько всего любопытного, а книги по этим дисциплинам у нас хранились только в одном экземпляре, да и то рукописные. Истрепались… Приходите через несколько дней, их должны подвезти. Вам оставить что-нибудь?” – “Благодарю вас, сударь, я сначала ознакомлюсь со всем списком”, – хмуро ответил Максим и в досаде ушел.

С тех пор он если и брал домой “роман”, то лишь такой, у которого заведомо не существовало продолжения. Еще он постоянно таскал из библиотеки детские книжки, выбирая самые простые, сказочные – несколько десятков их каким-то чудом затесались в дальний шкаф. Максим уговорил Менандра не отписывать их крысам.

В скриптории в этот час сидело несколько студентов, в том числе Феврония, самая известная девушка Университета. Она отдаленно напоминала Еванфию, поэтому Максим решил расположиться за ней и представлять, что это его северная девушка. Он захлопнул “Морскую архитектуру” профессора Онисимова, достал из папки лист бумаги, обмакнул перо в чернила и легко вывел первую строчку: “Здравствуй, дорогая Еванфия!” Получалось как-то суховато, однако он пока и сам не понимал, в каком ключе следует вести переписку. Вдруг эту бумагу увидит ее муж? Если он уже есть, конечно. Не хотелось бы создавать ей проблемы в семье. Максим какое-то время посверлил взглядом согбенную, узкую спину Февронии, обернутую шалью, и продолжил: “Учеба в Университете совсем не походит на школьную. Может быть, благодаря мастерству наших наставников, или же сами предметы таковы, что их хочется изучать до самых глубин. Никто не ставит мне двоек, потому как не за что. Параграф, Макарий и Аделаида бы удивились, а наш “дольменец” сказал бы: “Я всегда в Макси верил!” Ладно, как у тебя-то жизнь?” Тут Максим вновь задумался, глядя на Февронию, потом макнул перо и возобновил писание: “Кем работает твой муж? Если он есть, конечно. Надеюсь, твоя личная жизнь складывается не в пример удачнее моей. Потому что девушек среди студентов совсем немного, а какие есть, все будущие учителя. Поэтому они уже сейчас всех поучают. Пойдешь с такой в кабачок и сам не рад будешь”. Больше ничего не придумывалось – Максим подпер рукой голову и уткнулся неподвижным взглядом перед собой, вспоминая недавний поход по вечернему городу. Домна опять поругалась с хозяином, а Максима облили грязной водой, и он чуть не околел, пока они бежали в ее квартиру. Зато потом он быстро согрелся под одеялом, погребенный пышными и жаркими телесами Домны.

– Ты чего на меня уставился? – прошептала внезапно Феврония. – Словами сказать не можешь, что ли?

Максим очнулся и понял, что смотрит прямо в сердитые глаза девушки. Кажется, ей стало совсем неуютно под его рассеянным взглядом, и она развернулась к студенту, требовательно сложив кулачки на его стол.

– Да ладно, – хмыкнул Максим и вернулся к письму. За время его мечтаний на бумагу упала капля чернил, и он поспешил промокнуть ее специальной подушечкой.

– Слушай, если у тебя с Домной проблемы, я могу помочь, – быстро глянув в сторону Менандра, который возился у дальней полки скриптория, проговорила она.

– А как же учеба?

– Куда она денется? – Феврония уже давно пришла к заключению, что детей она нарожала достаточно, хватит стране и одного выжившего, вот и решила посвятить себя свободной любви. Поэтому она ловко совмещала обучение и помощь университетским девственникам и просто страждущим. В общем, она была симпатичной девушкой, хоть и очень возрастной – летом ей исполнилось уже восемнадцать лет.

– Не стоит, – сказал Максим. – У нас с Домной все в порядке. А ты чего тут торчишь? Вот уж тебя я не ожидал увидеть в такое время с учебником.

– Знаешь, когда все то и дело говорят тебе: “Не стоит, Феврошка!”, что еще остается делать? – усмехнулась она. – С ефимками негусто, к тому же коллоквиум в понедельник…

– У всех в понедельник. – Максим рассеянно кивнул и вновь уткнулся в письмо, однако голова была забита чем угодно, только не университетскими впечатлениями. Почему-то вспомнилась дорога в столицу, самые первые дни пути, во время которых он познакомился с некоторыми из будущих соучеников.

-9

На третий день путешествия в столицу Максим с самого утра почувствовал себя таким разбитым, что с трудом разлепил глаза, когда в утренней гулкой тишине, полной вязкого тумана, далеко разнеслись плывущие звуки армейского рожка. Это оттачивал мастерство один из новобранцев, который когда-то играл в храмовом ансамбле на трубе.

– Устали? – спросил Элизбар, когда ученики выбрались из фургона, чтобы сбегать в кусты и размяться. – Ничего, сегодня искупаемся.

В самом деле, кожа у Максима непрерывно чесалась, да и попутчики его чувствовали себя не лучше.

– Верно, – поддакнул возница, туповатый дядька лет двадцати, от которого разило оленьим навозом. – Готовьте запасную одежонку.

Путешественники приободрились, голоса зазвучали веселей. Савва принялся травить очередную байку из своей трудовой жизни, и Максим пару раз чуть не поперхнулся, когда запивал вечную, плохо разваренную кашу холодной, чуть ли не с крупинками льда водой. Хлеб, пересыпанный блестками инея, хрустел на зубах, а ладони под миской было горячо.

– …Пришел к нам на фабрику тип из муниципии и говорит: “Нужно пять человек для маневров”, – вещал Савва. – Мы его спрашиваем: “Обмундирование казенное?” – “О чем речь!” Ну, мы в выходной и отправились за город. Знаете, где Песцовая, там за мостом по Рыбьей, потом за склады Трех “К”, и будет кочковатое поле. Которое летом в болото превращается. С одной стороны свалка, с другой – уголь грузят, так что приятного мало…

– Ты короче можешь? Пострелял или нет?

– Не мешай, Пимен. Пусть треплется…

– Сам ты треплешься. А я случай из своей богатой практики рассказываю. Выдали нам простые винтовки, только сразу видно, что старые, к тому же какие-то переделанные. Разделили на две команды по сто человек. Наш командир, капрал, говорит: “В меня не стрелять! Кто попадет в меня, пусть считает себя трупом. В кого попадет краска, тот лежит и не высовывается. Он тоже считается мертвым”. В каждом магазине у винтовок по восемь патрончиков, а в них каучуковые пульки с краской. Матушка Смерть, бьют будь здоров! Кому в глаз залепили, кому в ухо, кто-то зубами словил. Ты не смотри, что не железные пули, если глаз вышибет – считай, не жилец, капрал лично ходил по кочкам и добивал раненых. И солдаты гарнизонные ему помогали проверять, выживет пацан или нет.

– Ну, и кто победил?

– А я понял, что ли? Мне в затылок залепили, я чуть язык от боли не откусил. Но зато по-настоящему не прибили. Я и сам кого-то ранил, это уж точно. А какой-то чудик не стерпел, капралу в задницу всадил, так потом солдаты поймали этого балбеса…

Часов в одиннадцать утра, когда колонна новобранцев и обоз вывернули из-за последнего высокого холма на равнину, в приоткрытый фургон ворвался густой серный дух вперемешку с водяным паром. Толкаясь, ученики ринулись наружу, спрыгивая на ходу и оскальзываясь на глубоких колеях, проложенных в грязи. Сопки, расступясь, приютили несколько горячих, поминутно фыркающих источников, которые выбрасывали клубы вонючего тумана и булькали.

– Да там же кипяток! – воскликнул Наркисс.

– Ну и сиди грязный, – отозвался Лавр. Он так нещадно расчесал свое жирное тело, что оно покрылось целой вязью красных полос.

Телеги тем временем расположились в отдалении от источников, образовав что-то вроде заграждения. Новобранцы, скопившиеся за ним, возбужденно перекрикивались, и лишь команды капралов и отчасти маркитантки, уже направлявшиеся к воде, удерживали парней в рамках приличий. Сзади протарахтел мобиль, подруливая к самому крупному и яростному источнику. На подножке, опираясь о распахнутую дверцу, стоял лейтенант с пистолетом.

– Тебе хорошо, жир прикроет от перегрева, – поддержал Наркисса Пимен.

– Не трусьте, парни, вода едва теплая, – сообщил возница с ухмылкой. – Просто газы из земли выходят. – Эта фраза порядком насмешила будущих студентов, и они долго и зычно хохотали над ней в компании возницы.

Прошло не меньше двух часов, прежде чем ребятам удалось пробиться к одной из горячих впадин. Многие молодые солдаты, гогоча, уже давно смолили цигарки, жевали припасенные куски хлеба и заманивали розовых, горячих маркитанток к себе в стан. А будущие студенты только скинули с себя пропотевшую одежду, чтобы с уханьем и вскриками погрузиться в один из дальних источников. Элизбар наблюдал за ними с порядочного расстояния и не собирался нырять в воду – Максим слышал, как проезжавший на мобиле лейтенант предложил наставнику задержаться, когда обоз с колонной отправятся дальше.

– А ведь он совсем не главный в Академии, – сказал вдруг Шалва, серьезный и в то же время какой-то насмешливый парень шестнадцати лет. – Ведет себя, как профессор, а сам обычный курьер.

– Почему курьер? – скучливо поинтересовался Фока. Его намного больше занимало купание – огромная мочалка так и металась по его крепкому телу, он то и дело шумно фыркал, окуная голову в серную воду, и пускал мыльную волну в распадок. Широкий и мелкий ручей, в который собиралась вода из разных источников, бежал куда-то в холмы, на запад.

– А кто эдикт из Навии привез? Не он, что ли? Бьюсь об заклад, Элизбар занимает самую низшую должность в Академии. Он даже не бакалавр.

Никто не стал спорить с Шалвой – зачем, если сидишь в горячей воде, а многодневная грязь неудержимо отстает от кожи? И сентябрьское Солнце играет в клубах пара, заволокшего впадину, и пахучие пузыри сладко щекочут тело, и кажется, что мучительная тряска в фургоне предстоит не тебе, а несчастному двойнику, твой же чистый дух будет лететь высоко над обозом, а то и вовсе умчится в эмпиреи.

– Эх, приеду в Навию, буду каждый день в горячей ванне париться, – протяжно заявил Акакий.

– Кто тебе позволит? – рассмеялся Пимен. – На торфе разоришься.

– А вот и не разорюсь. У меня двоюродная сестра замужем за бароном. У них свой двухэтажный дом с большой ванной комнатой и водопроводом.

– Врешь! Почему же ты тогда в Ориене жил, а не в столице?

– Почему, почему! Были на то причины, значит. Родился я там, понял? А не веришь – у меня рекомендательное письмо к баронессе…

На четвертый день пути, ближе к полудню, показался первый после Ориена городок. Это была самая северная железнодорожная станция Селавика, и паровоз прибывал сюда по пятницам, а отправлялся в субботу утром. Сейчас он уже стоял на пути, и десятка два теплушек вытянулись на рельсах. Дома тут в основном были построены из дерева и потому жутко потемнели и перекосились от времени, особенно возле станции. Бесконечные черные заборы привлекли всеобщее внимание надписями, которые никто не трудился замазывать. Навстречу ориенскому ополчению из всех дыр вылезла детвора и даже взрослые, на вид такие же корявые, как их жилища. Среди них большинство – молодые женщины и девчонки, многие толкали коляски или держали за руки малышей.

Из станционного здания, на котором криво лепились грязные буквы “Лихай”, показался высокий тип со странным молотком в руках. К нему подошел лейтенант, покинувший подножку мобиля, и принялся ожесточенно жестикулировать, а станционный житель отрицательно мотал головой.

– Отправляй нынче, мать моя Смерть! – донеслось до будущих студентов.

Разгорелась зычная перебранка, причем в ответ на угрожающий взмах молотком со стороны лихайца офицер выдернул пистолет и пальнул в воздух. Этот несдержанный поступок привел местных жителей в восторг, дети кинулись к лейтенанту, чтобы получше рассмотреть оружие и при удаче потрогать его, а то и похитить.

– Как будто пистолетов не видели, – неодобрительно проговорил Элизбар. – Оставайтесь возле фургона и следите за своими вещами, а я разберусь с мобилем.

Он пошел в сторону спорящих, а офицер к тому времени успел пристрелить пару самых назойливых пацанов, которые попытались вырвать у него пистолет. Это слегка охладило остальных и вызвало горячее возмущение мамаш, так что лейтенанту пришлось ретироваться в кабину. С нескольких сторон в мобиль полетели камни, в ответ капралы открыли прицельный огонь из винтовок, и спустя несколько минут толпа рассеялась.

– Убрать! – распорядился лейтенант, и новобранцы быстро сволокли трупы к забору вокруг станции. Скоро из местной муниципии обязательно подъедет печка и пожжет их, если, конечно, лихайцы соблюдают правила обращения с мертвыми.

– Дикари, ей-же-ей, – сказал Акакий.

Вернулся сердитый Элизбар и стал выволакивать из фургона свою котомку.

– Дыру в стекле пробили, гады. Помоги им Смерть! – зло вскричал он. – Собираемся, парни, мы едем дальше. А они пусть делают что хотят.

Вдоль строя гомонящих солдат ученики направились в голову колонны, где стоял мобиль. По дороге они с помощью капрала выбили из прижимистой маркитантки два мешка с хлебом, крупой, приправами и посудой. Даже небольшой котелок удалось выторговать. Длинный перрон тем временем наполнялся новобранцами – обозы все подтягивались по северному тракту, заполоняя ближайшие кварталы телегами, храпом оленей, криками возниц и даже выстрелами. Самых любопытных молодых лихайцев все-таки приходилось вразумлять с помощью свинца.

– Где децернент? – спросил у Элизбара нервный человек в капральской форме.

– Кажется, пошел за машинистом, – отозвался наставник.

– Все-таки сегодня отправляют? – поразился капрал. – Я ж своих не успею собрать!

– Это к лейтенанту, – хмуро заметил Элизбар и отвернулся. – Ребята, живо в кузов.

Лихаец тем временем уже мчался к паровозу, и вскоре воздух прорезал протяжный гудок. Из трубы в хмурое небо ударила струя черного дыма, уши у Максима заложило, и пришлось пару раз сглотнуть.

– Кто здесь балуется, раздери меня Смерть! – завопил офицер и опять выстрелил вверх. Патронов он совершенно не жалел.

– А как мне еще наших собрать? – не менее свирепо откликнулся лихайский капрал, выпрыгивая из паровоза. – У меня по домам не меньше сотни новобранцев! Без них состав не пущу! Я под расстрел не пойду!

– Приют для сумасшедших, – проворчал Элизбар. Вскочив в мобиль, он быстро дергал разные рычаги, умудряясь подкидывать в топку бруски торфа. – Держитесь, парни. Сейчас рванем отсюда, с Солнцевой помощью.

Двигатель натужно чихнул, содрогание прокатилось по всем деталям агрегата, сочленения звякнули, сдерживая порыв мобиля рассыпаться, и колеса пришли в движение. В дыру, пробитую чьим-то метким булыжником, хлынул влажный ветерок, а олени, сгрудившиеся у машины и мирно жующие свой ягель из походных яслей, прянули в стороны. В общем, без пальбы опять не обошлось, хорошо хоть никому не взбрело в голову целить в кузов, где тряслись на грязных ухабах будущие студенты.

– Расступись! – орал Элизбар в окно, и постепенно проезд освобождался.

Подпрыгивая на кочках и скрипя, мобиль выехал за пределы станции. Пахло в нем совсем не так, как четыре дня назад, в Ориене, а кисло и приторно. В обивку въелся табачный дым, на полу валялся разнообразный мусор и чернела липкая лужа, вероятно винная.

Однако далеко уехать не удалось. В проулке между складами двигатель хрюкнул, выпустил сноп искр через трубу и заглох. Ругаясь ужасными и малопонятными словами, Элизбар выскочил из мобиля и распахнул капот, откуда в ответ раздался оглушительный треск.

– Ребята, пришло ваше время, – сказал Элизбар. Он буквально почернел от ярости, однако держался, лишь зубами скрипел. – Инструменты в багажнике, так что почините-ка мобиль.

Выяснилось, что шальная пуля повредила важную трубу в двигательном отсеке, и вся сила сжигаемого торфа выветривалась в пустоту, вместо того чтобы нагревать медный чан с водой. Самым полезным оказался Савва. Он моментально сообразил, как устранить неисправность, и работа закипела. Наркисса в компании Пимена отправили за куском жести, Фока отчищал копоть с паяльной лампы. Остальным же, в том числе Максиму, пришлось соскабливать грязь с многочисленных патрубков и шестеренок, набившуюся под капот за время пути.

Наркисс приволок огрызок жести, оторванный им от крыши какого-то богатого сарая, а Пимен раздобыл бадью с водой, которая удачно восполнила утечку влаги из механизма. Починка уже подходила к концу, как откуда-то из-за сопок, с востока донеслось низкое гудение.

– Что за Смерть… – пробормотал Элизбар. – Савва, как там у тебя?

– Готово, сударь.

– Полезайте все в кузов, – приказал наставник, захлопнул капот и сам вскочил на водительское место. Недоумевая, ученики потянулись внутрь мобиля, то и дело оглядываясь в попытках понять, что же там шумит. – Живо, парни! Это бипланы. Я не удивлюсь, если дольменские.

Он подергал рычаги, вдавил педаль и кивнул, услышав отклик двигателя. Тот резво затрещал коленвалами, разогреваясь, из трубы выдуло клуб черного торфяного дыма. Внезапно, перекрывая шум мотора, гул в небе сгустился и обрушился на землю будто грохот извергающегося вулкана. Словно камни, с неба посыпались черные продолговатые болванки – они выпадали из чрев стаи бипланов, что подобно полярным совам на колонию леммингов, напала на воинский состав. В сотне саженей от мобиля на воздух взлетел ворох прогнивших досок какого-то барака, и вслед за этим, будто только и ждали подобного события, зачастили выстрелы с земли.

– Ужас какой! – сказал Наркисс и задернул шторку, вжимаясь в угол. – Это же бомбы! Налет! Как они сумели начинить легкий биплан тяжелыми снарядами?

– Держитесь! – вскричал Элизбар, кинув странный взгляд на нервного ученика. Тот явно помог наставнику стряхнуть оцепенение. Взрывы гремели все ближе, к ним примешался человеческий вой, стрельба и неожиданный гудок паровоза. Впрочем, тот быстро прекратился, будто этому механическому чудищу заткнули пасть. Со стороны состава донесся мощный взрыв.

Мобиль наконец тронулся, будто ждал воздушного толчка – тот настиг машину вместе с окровавленным ошметком плоти. Ударившись о заднее стекло и оставив бурый потек, человеческая кисть упала в лужу, однако Максим не смотрел на нее, в страхе ожидая, что один из обломков паровоза долетит до машины и придавит ее к дороге. Но или паровоз остался цел, или он состоял из слишком тяжелых деталей – только ничего, кроме деревянной трухи от развалившегося забора, на мобиль не упало.

Из Лихая маленький отряд выбрался без потерь. В поселке же развернулось настоящее сражение, больше напоминавшее битву нерпы с белым медведем, потому что причинить реальный вред крепким, видимо железным бипланам было очень затруднительно. Те же, судя по столбам дыма, что заволакивал вечереющее небо, “потрудились” очень эффективно. Впрочем, кажется, один из бипланов повредить все же удалось – он с хаотическим вихлянием покинул поле боя и скрылся за сопками на юго-востоке.

– Странно. – Наркисс проводил летающую машину глазами и оглянулся на закатное Солнце. – Дольмен же вроде на востоке.

– Может, он другие поселки полетел бомбить, – высказал предположение Фока. – На самом деле странно вот что. Как дольменцы узнали, что сегодня в Лихае формируется состав с новобранцами? Не наобум же они летели?

Никто не нашелся, что на это ответить.

Тракт ни разу не удалился от железной дороги дальше чем на сто саженей. Она тянулась с севера на юг спиной монструозного червя, задумавшего покинуть тесные глубины земли, да так и застрявшего на полпути к Солнцу. Темные от паровозной копоти валуны горбатились по склонам насыпи, придавленной двумя бесконечными железными рельсами.

Грунтовая дорога петляла сообразно железному полотну. А во время пересечения Денизы, в этих краях практически превратившейся в ручей, они и вовсе ненадолго прижались друг к другу. В отдалении мелькнул мелкий поселок, на первый взгляд вымерший – о его заселенности говорила разве что недоуменная фигура рыбака, проводившего пыльное облако с мобилем долгим взглядом. Потрепанный временем перрон местами обвалился, и опоры торчали из-под настила, словно пеньки больных зубов.

Паровоз так и не появлялся.

Растительность с каждой верстой густела, наливалась зеленью и избавлялась от врожденной кривобокости, что так неотвратимо поражает ее в северных широтах. Проведя на редкость спокойную ночь под сенью желтолистой калки, путешественники поутру возобновили запас воды из родника, подкрепились овсянкой и двинулись в дальнейший путь. Шалва устроился возле окошечка, связывавшего кабину и салон, и воображал себя штурманом – он единственный разжился где-то картой Северного Селавика и теперь щеголял названиями близких и отдаленных от маршрута населенных пунктов.

– Так, проехали деревушку Нифай. Население от ста до пятисот человек.

– Как будто мы и так не знали, – фыркнул Савва. Действительно, на двух жердях возле перрона крепился лист фанеры с выведенным на нем названием поселка. – Ты лучше скажи, сколько нам еще до Навии трястись. Всю задницу на этих колдобинах отшиб…

– Судя по моим приближенным расчетам, около четырехсот верст.

– Что ты городишь? – обиделся Пимен. – Четыреста было вчера.

– Вчера было больше, а сегодня около!

Максим не слушал препирательств попутчиков. Он сидел сзади, невзирая на нещадную тряску и копоть, что лезла в щели кузова. Ему неожиданно вспомнилась повестка из Метрического Приказа, а вслед за тем одолели мрачные думы по поводу преследований, которые может учинить благочинный. Например, составить по своей линии доклад в Навию, поведать о преступнике Рустикове, который обманом затесался в студенты и вполне может оказаться дольменским шпионом. Недаром же он так легко овладел основами вражеского наречия, известного своей заковыристостью.

И жестокий налет бипланов на Лихай, и ночная сцена прощания с Еванфией все никак не шли у него из головы – эти печальные и жутковатые образы, путаясь между собой, творили хаос в мыслях. Лишь тихие, безлюдные пустоши за окном мобиля, покрытые ковылем, что словно морская волна мягко колыхался под ветром, немного отвлекали Максима.

– …И вот однажды осенью решил я стибрить пару яблок на рынке, – рассказывал между тем Савва. Как ни старался он расцвечивать речь эмоциями и всякими таинственными паузами, парни в большинстве клевали носом. В кузове было достаточно темно, чтобы Савва мог смело полагать, будто ему внимают раскрыв рот. Впрочем, Наркисс действительно кивал и поддакивал, вставляя короткие поощрительные реплики. Непонятно только было, действительно ли его интересуют истории Саввы, или же он просто заручается благодаря своему вниманию поддержкой этого ушлого парня. – Ну, может быть и больше, если повезет. Иду, выбираю торгаша порассеянней, будто приценяюсь. Никак не выходит у меня прихватить товар – то гвардеец рядом пройдет, то сам продавец таращится, будто других покупателей нет. И тут шум поднялся страшный, гам и стрельба!

– Ну?…

– Аккурат в пяти саженях от меня такого же парнишку подловили! Гвардеец за руку поймал, когда он грушу в карман совал, да руку-то и вывернул ему за спину. Все орут как сумасшедшие – и торгаш, и парень, и солдат. Ругаются! Мой-то яблочник тоже на эту сцену уставился, да вы и сами, поди, такое не раз видали в разных публичных местах. Тут же двое прохожих гвардейцу взялись помогать, схватили парня за руки и в стороны потянули, он вырывается, да все без толку…

– И что? – “проснулся” Шалва. Оказывается, он и не думал дремать, но спросил скучливо, только чтобы отметиться в разговоре.

– Освободили, чего ж еще?

– Да нет, ты не понял, – насмешливо продолжал Шалва. – Ясно, что пристрелили. В чем соль твоей басни-то?

– Ага! Соль-то вот в чем: пока его распинали да убивали, я не два яблока упер, а целых пять! И благополучно утек в толпу, пока “мой” торгаш не очухался. Он-то аж трясся от радости, когда гвардеец приговор читал: “Именем Его Величества, исполняя волю предков…” и прочее, слюну пускал от умиления. Так-то…

Какое-то время было тихо, а потом Пимен сказал:

– Слышь, Акакий, почитал бы ты свое рекомендательно письмо, что ли? А то ведь уснем сейчас…

– Я передумал, – вяло отозвался будущий ученик. – Не веришь, и не надо.

-8

Максим заклеил конверт, быстро вывел на нем: “Еванфии Питиримовой из Ориена, улица Моховая, дом 3а, Северная волость, Королевство Селавик”, дописал внизу свой столичный адрес и вышел из скриптория. Письмо он сунул во внутренний карман плаща. Сегодня по пути к Вассе надобно будет завернуть и в почтамт, если он все же решится отправить такую сумбурную и холодную писанину. Ладно, сойдет для первого раза – может, она давно вышла замуж и читать откровения Максима, чувствуя на себе недоуменный взгляд супруга, будет ей неприятно?

И почему ветер со снегом обязательно дует в лицо? Впрочем, местная погода, несмотря на январь, казалась Максиму едва ли не теплой, вот он и носил поверх рубахи один лишь плащ на меховой подкладке – темно-синий, с простым воротником. Сапоги, так же как и плащ, ему достались не новые, кем-то ношеные, однако высокие, недавно подлатанные и потому вполне крепкие. А вот с портками и шапкой повезло, каптенармус на глазах Максима, ворча “Самое лучшее отдаю…”, оборвал с них фабричные бирки.

По случаю субботнего вечера в университетском городке было довольно пустынно: все навийцы отбыли по домам, и прочие студенты тоже отправились в город, но не к семьям, а в увеселительные заведения. Несмотря на военное положение, светская жизнь в столице не прекращалась ни на день: горожане, не призванные на фронт, посещали парки, театры, цирк, кабаки, да и просто салоны модных матрон. К одной из таких уважаемых женщин, чей муж сейчас воевал с дольменцами, хаживал и Максим. Поначалу госпожа Васса еще присылала ему с Акакием специальные розовые листочки, скрепленные ее личной печатью, но потом наказала являться попросту, без всяких приглашений.

Максим вошел в закопченное трехэтажное здание и чуть не столкнулся с соседом по этажу, первокурсником Лукианом. Несмотря на юный возраст, тот ухитрился отрастить усы и животик – последний наверное потому, что частенько заканчивал день в старинном кабачке с архаичным названием “Студиозус”, в шумной компании соратников и огромной кружки пива.

– Макси! – обрадовался толстяк. – Пошли со мной. Чего тут сидеть, этот проклятый торф переводить? Скука, все давно уже в городе. Я бы тоже там давно был, да проклятый коллоквиум в понедельник. Едва заставил себя с учебником посидеть.

– Я приглашен к Вассе, – сказал Максим.

– Опять пойдешь к этой старушке! И не надоело тебе? – По виду Лукиана нипочем было не определить, сожалеет ли он о том, что не принят в светском обществе. Наверное, простые радости в виде задымленной и горячей атмосферы “Студиозуса”, грубых шуток портовых рабочих и потных девок, разносящих напитки и кушанья, были ему намного ближе. – А, знаю! – лукаво прищурился Лукиан. – Ты из-за Варвары туда ходишь, признайся.

– Ну… – пожал плечами Максим. – Нет, наверное. Не знаю.

– Ладно, девка что надо, хоть и задирает свой проклятый нос. Я их в декабре с Акакием на выставке видел, под ручку шагали. Удачи, Макси! – Он хлопнул соученика по плечу, сметя с него снег, перемешанный с талой водой, и бодро выскочил за дверь. В пустынный и полутемный холл общежития влетел вихрь снежинок, на мгновение поглотив тусклый газовый рожок, висящий у входа.

Максим поднялся на третий этаж, держась для надежности за стену – ступеньки во многих местах были выщерблены сапогами поколений студентов – и пробрался вдоль прямого и узкого коридора с деревянным полом в свою комнату. По правде говоря, она ему не особенно нравилась, а потому бывать в ней Максим старался пореже. Мало того, что заткнуть паклей оконные щели толком не удавалось, так и камин страдал каким-то врожденным или же приобретенным дефектом, отчего тепло в нем держалось с трудом. Сколько ни жги в его каменном нутре торфа или дров, к рассвету вода в ведре, стоящем под облупленной раковиной, непременно подмерзнет.

Предыдущий жилец, страстный поклонник театра и особенно актрис, оставил на стенах многие десятки афиш и распластанных программок. И верно, зачем они ему на фронте? Осенними вечерами, возвратившись с прогулок по Навии, Максим подолгу рассматривал театральных красавиц в замысловатых нарядах. Их имена и названия пьес никак не напоминали о войне с Дольменом, что тлела далеко на востоке. Акилина Филаретова в “Марфушиной любви” – короткие бриджи, расшитые медными кольцами, и простая холщовая сорочка, а личико нежное и героическое одновременно… Сарра Дамианова в пьесе “Последняя крепость” – как следовало из программки, сюжет не связан с военными событиями, а под “крепостью” имелось в виду замшелое мировоззрение героини… В общем, поглазеть было на что.

Запалив пару свечей, Максим сбросил плащ на узкую кровать, кое-как застеленную тонким шерстяным одеялом, и остановился напротив шкафа, одна из створок которого была целиком покрыта треснувшим поперек зеркалом. Что годилось для посещения лекции или скриптория, никак не могло соответствовать вкусам общества, собиравшегося по субботам у баронессы. Поэтому он скинул порты и рубаху, оставшись в черных трусах, почти прикрывавших худые, какие-то угловатые колени. Единственную приличную сорочку, приобретенную им с первой стипендии, он разнообразил цветным платком, наугад выдернутым из отдельного ящика. В платках Максим понимал толк и покупал их сразу по три-четыре штуки в месяц. Все дешевле, чем рубаха, и позволяет не потратить все три талера стипендии на наряды. Синий кафтан, выданный каптенармусом для торжественных мероприятий в Университете, хоть и достаточно нов, выглядит слишком казенно – значит, по случаю теплой погоды останется в шкафу. Дополнив экипировку портами, что неделю отлеживались под матрацем, Максим встал перед зеркалом и подбоченился.

“Хоть картину пиши!” – подумал он. Все, кроме собственных жилистых ног, вполне ему нравилось. Гордый, в чем-то аристократический разворот плеч, гармоничные руки, нужные длина и толщина шеи, а также умеренный размах ушей – этот набор удачно довершался точными, уверенными чертами лица, словно нанесенными кистью художника-самоучки: все на месте и в то же время есть некая неправильность то ли в пропорциях, то ли в размерах, заставляющая вглядываться в это лицо в тщетной попытке понять, что же именно не так. За время учебы в столице Максим отрастил волосы, хоть и страдал при этом от излишнего расхода мыла и времени на расчесывание. Но зато теперь он выглядел сообразно навийской моде, что крайне важно при посещении столичных салонов. Если бедность здесь могли простить, то пренебрежение к собственной одежде – никогда.

В животе глухо заурчало, и он заторопился. Уже почти шесть часов, и Максим живо представил себе блестящие блюда в гостиной у Вассы, наполненные чем-нибудь вкусным и горячим. Нахлобучив бельковую шапку, присланную Дуклидой в ноябре, он накинул плащ, повернул в замке массивный ключ и в гулкой пустоте общежития поспешил вниз. На лестнице ему бросился в глаза плакат, не замеченный им раньше. Простые типографские буквы, ни одной картинки и текст, вызывающий смутное беспокойство: “Разогнать Народное Собрание! Викентию XIX Кукшину – королевские полномочия!” Кто-то успел пририсовать рядом с фамилией короля чернильный кукиш. Максим с трудом привыкал к тому, что в столице многие торговые и политические – в частности, военные – вопросы решаются не эдиктами монарха, а законодателями из Народного Собрания. Например, это “народники” объявили мобилизацию и дополнительный набор молодежи в Университет, а правительство лишь утвердило их решение. В провинциях же, где реальная власть в руках Приказов и муниципий, о “народниках” никто и не вспоминает.

Метель к этому времени заметно усилилась, и окружающие здания – лекторий, водонапорная башня, жилище студентов, скрипторий, бывшая мастерская – все выделялось в белой пелене снега, словно дешевые игрушки, забытые ребенком на снегу во дворе дома, среди старых досок и битого кирпича. Шумела мастерская, с началом войны переоборудованная под мануфактуру. Руководство Университета заключило договор с Военным ведомством и сдавало это здание промышленнику Петру Поликарпову. Подзаработав на строительстве броненосца “Викентий Великий”, этот ухватистый тип, по-провинциальному дикий и жесткий, открыл контору в Навии и сейчас уже не только латал боевые корабли, но и вовсю отливал мортиры и мастерил лафеты к ним. Из мерцающих светом расплавленного металла окон доносились лязг механизмов, шипение газа, скрежет лебедок и другие истинно фабричные звуки.

Кыска почти замерзла, в белой ленте реки лишь кое-где виднелись черные, кое-как замазанные пургой промоины. Так что местное Пароходство, оставив в навийском доке всего пару судов, целиком перешло на кабинетный режим работы.

Вскарабкавшись на пешеходный мост, Максим с прижатыми к горлу руками, чтобы встречный ветер не распахнул плащ, отправился на левый берег. “Хорошо, что ненастная погода”, – подумалось ему. Иначе вдоль всей железной дороги сидели бы нищие и сновали беспризорники, вымогая медяки. Отказывать им было не слишком приятно, потому что вслед, когда рядом не было гвардейца или чиновника с пистолетом, неслись ругань и проклятия. Зимой этого человеческого “мусора”, по словам навийцев, становилось на улицах гораздо больше. Они толпами прибывали из окрестных поселков и городишек – Упаты, Фредонии, Макино и прочих, чтобы занять пустующие подвалы, дворницкие и другие помещения.

Впереди загремело, заухало, сначала в отдалении, потом все ближе и ближе: из-за смутно темнеющих складов вынырнула приземистая, одноглазая туша паровоза. Словно завидев путника, она фыркнула и исторгла такой басовитый рев, что у Максима заложило уши. Он зачем-то прихлопнул шапку, будто это могло спасти его от шума или копоти, что бурно взметалась в белесо-черное небо из широкой трубы механического чудища. Пунктирный от снежинок луч света выхватил из мрака расклеенные в ряд агитки Народного Собрания, вспыхнувшие словно зубы под рожком лекаря. Пыхтя и нещадно сотрясая каркас моста, паровоз протащил за собой пять вагонов и вскоре затих, скрывшись в тупиковой ветви. Ее двадцать-тридцать саженей построил Поликарпов, чтобы быстрее и дешевле доставлять сырье и вывозить товар.

Сойдя с моста, Максим тотчас очутился на Кукшиной улице, среди кабаков и гастрономов, учебных и культурных учреждений, высоких жилых домов и Королевских ведомств. В этой части города, впрочем, последних было еще немного. Кукшина улица тянулась вдоль Кыски на версту, три раза ответвляясь широкими мостами и раз десять – другими улицами Навии.

Сквозь снежную пелену мелькали фигуры пешеходов, а также зажженные фонари – как на стенах домов, так и на боках повозок. Одна из них оглушительно фыркнула под самым боком Максима, едва успевшего перебраться на тротуар, и притормозила.

– Куда подвезти, парень?

– Спасибо, мне рядом! – неопределенно отмахнулся тот. Хоть это и не было полной правдой, в такую теплую погоду лучше прогуляться пешком. И пусть живот урчит и беснуется от голода.

Позади оставались вывески лавок, рестораций и кабаков, через распахивающиеся двери которых путника окатывало парным духом пищи и дымом; оклики девиц; почтамт – потерять там хоть пять минут у стойки казалось невыносимым, – и наконец Максим свернул с Кукшиной на Архелаеву улицу и тотчас увидел пять-шесть мобилей и конных экипажей, столпившихся у высокого крыльца. Возницы и шоферы собрались рядом с одним из мобилей и курили, громко переговариваясь и размахивая руками.

Максим взбежал по ступеням и дернул за оледеневший шнур. В прихожей брякнул колокольчик.

– Добрый вечер, господин Рустиков! – улыбнулся Прокл, мальчик-слуга, открывший дверь. – Проходите скорее, Васса ждет вас.

– Много ли народу? – Максим стянул плащ и шапку и передал все это парнишке, который поспешил стряхнуть с них снег. Вслед за одеждой последовали сапоги, уступившие место на ногах мягким хозяйским туфлям, давно облюбованным Максимом.

– Как обычно, сударь. Есть один, который впервые…

Подстегиваемый голодом, Максим устремился на второй этаж, перепрыгивая ступени широкой каменной лестницы. Перед дверью гостиной он отдышался, оглядел себя со всех сторон, поправил платок на шее и пригладил рукой растрепавшиеся под шапкой волосы.

– Максим! – раздался нестройный многоголосый возглас. – Ты где пропадал?

– Небось над учебниками корпел, – ухмыльнулся Акакий.

Новый гость влился в компанию, которая успела к этому моменту переместиться от бурно полыхавшего камина на мягкие стулья, расставленные вокруг могучего овального стола. По стенам висело пять горящих рожков, а кроме того, в центре стола торчал гигантский подсвечник, сверкавший как новогодняя елка. Так что атмосфера царила светлая и теплая, не то что за окнами.

– Добрый вечер, господа и дамы. Прошу извинить меня, – наклонил он голову. – Действительно, в понедельник у нас на факультете коллоквиум по химии. Это мой нелюбимый предмет, и боюсь, мне придется несладко. Все эти кислоты и щелочи дружно разъедают мне мозги.

– Да есть ли у тебя любимый предмет, Макси? – спросила Варвара, сидевшая напротив него. Это была необыкновенно красивая, тонкая девушка пятнадцати лет, настолько быстрая и ловкая, что Максим не всегда успевал понять, что она собирается сотворить в следующее мгновение. Она никогда не выглядела одинаково, то и дело, порой даже в течение вечера меняя прическу или платье. Сейчас она красовалась в прозрачной батистовой блузке с воланами на рукавах и воротничке, в ее шею впилась бархотка с ярким камушком. – Если верить Акакию, ты целыми днями корпишь над формулами, которые он может запомнить за пять минут.

Максим не успел ничего придумать в ответ, ему на выручку пришла хозяйка, старшая сестра Варвары:

– Не смущай молодого человека, Варвара. Максиму химия совсем ни к чему, он будущий механик. – Васса, крупная двадцатилетняя женщина, мать троих живых детей, строго взглянула сперва на Варю, затем на Акакия, который с отстраненным видом поглядывал на прислугу. Та в лице полной девы с распаренными ладонями уже суетилась вокруг стола, расставляя на нем баранчик, компотницу, кокотницы и другие особые емкости с жидкими и твердыми яствами.

– Не механик, а кораблестроитель, сударыня, – счел нужным выступить Максим.

– Ах, не все ли равно! – воскликнула баронесса. Будто ей было жарко, она потеребила пухлыми пальцами длинный рукав. Это был ее излюбленный жест в те минуты, когда ей казалось, что кто-то затягивает разговор несущественными частностями. – Если наша страна уже много месяцев только и работает, что на борьбу с врагами. Я уже сообщила моим друзьям, что в среду получила весточку с фронта, от Киприана, и хочу прочитать это письмо после ужина. Опустив личные подробности, конечно… Вот и господин Элизбар Магнов тоже, он по самолетной части. Правда ведь, сударь?

“Элизбар! – снежком мелькнуло в голове у Максима, и он скользнул взглядом по гостям. Между молчаливым чиновником из Метрического ведомства по имени Урван, сосредоточенно нанизывавшим рыбьи куски на вилку, и помощником фредонского головы Маруфом, лысым типом с унылым, словно выжатым лицом и оттопыренными ушами, сидел курьер Королевской Академии Наук. Он улыбнулся Максиму и взмахнул пустой вилкой. “Почему он здесь? Откуда взялся и зачем пришел? Совпадение?” Студент покосился на Урвана – тот едва заметно кривился, словно ему нелегко давалась борьба с рыбой.

– Точно так, баронесса. Не желаете ли послушать, каким образом я приобщился к воздухоплаванию? – лукаво спросил Элизбар.

– Да ведь вы же сказали, что это военная тайна! – опешила Варвара. – Вы нас разыгрываете, сударь!

“Матушка Смерть, что происходит?” – подумал Максим. Впрочем, он не забыл переместить на свою тарелку несколько благоухающих кусков рыбы и теперь с умеренной скоростью поглощал их. “Он же запретил мне рассказывать о биплане! А теперь, выходит, можно?”

– Ничуть. Просто я не хотел рассуждать на эту тему раньше времени.

– Вы полагаете, сударь, пришла пора выдать государственные секреты? – желчно поинтересовался Акакий. – Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Никакого секрета в том уже нет, – улыбнулся Элизбар. – Не далее как вчера нашей опытной фабрикой был изготовлен первый боевой биплан. Он способен везти по воздуху не только пилота и стрелка, но и некоторое количество снарядов. Завтра утром об этом напишут все газеты Селавика.

Акакий промолчал, ожесточенно царапнув ножом по тарелке, но обратил на это внимание только Максим. Он вполне понимал огорчение и недовольство товарища. Почти полгода все семеро выживших из ориенцев, которых вез Элизбар, воображали себя хранителями королевского секрета, а теперь всякий простолюдин сможет потрепать языком на тему боевого воздухоплавания! Но особенно досадовал Акакий на то, что его приятель Максим, упорный, но малоспособный на его взгляд студент, предстанет в откровениях нового гостя чуть ли не главным персонажем.

– Братец, не перебивай господина Элизбара, – строго заметила Васса. – Ты мешаешь нам слушать его захватывающий рассказ.

– Никакого рассказа пока не было, – буркнул Акакий, глядя в тарелку.

Элизбар, будто умышленно нагнетая любопытство гостей, отправил в рот кусочек рыбы и элегантно отпил из бокала вино.

– Думаю, будет уместно, если обо всем расскажет Максим, – произнес он наконец.

– Как Максим? – вскричала Варвара. Остальные также выразили искреннее, но более сдержанное недоумение. – Разве он у вас работает? Ничего не понимаю. – Она явно рассердилась – как же так, разве этот симпатичный, но простоватый молодой человек может так существенно помочь родному Королевству?

– Лучше мы его самого послушаем, ладно? – мягко приструнила девушку Васса.

-9

Ближе к вечеру, когда ни дремать, ни разговаривать не осталось никаких сил, а потому все молодые путешественники пребывали в томительном ожидании привала, мобиль вдруг остановился, и будущие студенты расслышали в приоткрытое окно низкий чужой голос. Они моментально воспользовались случаем и высыпали из кузова, едва чуя собственные ноги.

– Версты не проедете, там они и прячутся, – объяснял наставнику бородатый крестьянин. – Аккурат на большой опушке сели. Я там второй год сено кошу, а тут как подъезжать стал, по мне пальбу открыли. А мне зачем к Смерти на постой отправляться?

Мужик, как и Элизбар, также спрыгнул со своего транспортного средства – телеги, запряженной единственной кобылой – и косился на мобиль словно на заморское чудо.

– И что ты заметил?

– Огромную машину с четырьмя крылами! Двое их было, в черном и в странных шапках с ушами, ветки с деревьев срезали и на нее набросали. Почти вся уже закидана, концы крыльев и торчат. Я так думаю, то летающая машина была. Слухи ходят, что такую недавно видали, кружилась, будто коршун. Эх, да разве прознал бы я про ту машину, коли бы надел у меня не отняли? – Мужик вернулся, как видно, к больной теме собственных раздумий и поспешил поделиться ею с высокими путниками – глядишь, и до столицы его мнение докатится. – Детей, мол, у тебя немного, ты и подальше где сено себе накосишь, а нам тяжело за две версты ездить.

Элизбар между тем размышлял, нимало не прислушиваясь к откровениям косаря, а тот продолжал в пустоту:

– Была у нас общинная земля, где все хозяева равные были, и всем пастбищ да наделов хватало. А новые семьи рядком росли, словно грибки на пеньке. А нынче что? Как раскидали общину по хуторам, так и пошли распри. Кому-то в меру досталось, кто-то мертвых родичей записал да жирует, а у кого детей народилось – голод в двери стучит…

Наставник, будто очнувшись, доверительно склонился к крестьянину и сказал:

– Ты в деревне накажи, чтобы никто туда не ходил, ясно? Мы с врагами своими силами разберемся. Верно, ребята? Поехали! – Уже запрыгнув на шоферское место, он спросил: – А не скажешь, братец, далеко ли до следующего селения? Торф у нас заканчивается.

– Да поди верст пятнадцать будет, – буркнул тот, махнул рукой, словно отгоняя овода, и влез на телегу.

Инструкция крестьянина оказалась очень приблизительной. Или это в полумраке расстояния кажутся иными, словно искаженными последними отблесками Солнечного света? По обе стороны дороги тянулся однообразный частокол елей, изредка прерываемый березами или осинами – насчет названий деревьев путников просветил Акакий. Остальным пришлось поверить ему на слово.

Минут через пять тряски мобиль вновь затормозил, затем свернул с дороги и приткнулся между двух хвойных исполинов. Максим никогда не видел настолько могучих деревьев и недоверчиво ощупал их шершавые, липкие стволы.

– Фока, Шалва… Максим, возьмите какие есть ножи – и за мной. Только тихо, не орать и не ругаться, когда на ветку напоретесь. Остальным оставаться здесь, костер не разводить и тоже не шуметь, а то всю операцию провалите.

И он, не ожидая возражений или комментариев, бесшумно направился вдоль дороги, оставаясь в сени деревьев. Темнело очень быстро, и вскоре Максим двигался почти на ощупь, держа полусогнутую руку перед лицом. По ней хлестали ветви, в макушку и другие части тела тыкалась острая хвоя, а ноги постоянно проваливались в невидимые ямки и запинались о корни, однако он молчал, как и остальные “лазутчики”. Лес быстро сошел на нет, и все четверо замерли на границе колоссальной проплешины, которая тянулась с востока на запад, упираясь короткой стороной в дорогу. Где-то поблизости и должна была находиться “четырехкрылая машина”, а проще говоря, биплан.

В сотне саженей от дороги стало ясно, что на краю опушки действительно притаилось нечто огромное. Там проблескивал огонек, видимый только под определенным углом и с небольшого расстояния. Команда Элизбара подкралась к самому завалу, скрывшему биплан, и Максим различил голоса вражеских летчиков. Говорили те, конечно, по-дольменски – деловито и неспешно, будто на привале в родной стране.

– Ничего не боятся, – прошипел наставник и нервно погладил пистолет. – Вот мы их сейчас…

– Возьмем в плен? – прошептал Фока.

– Сперва пулей угощу, – скривился Элизбар. – Ребята, нам надо разделиться. Фока и Максим – идите с другой стороны. Нападаем дружно, по моему выстрелу. – Он решительно, но таясь двинулся в обход биплана.

Через несколько минут они окружили мирно беседовавших у костра дольменцев. От их слабого, но жаркого огонька распространялся густой дух жареной дичи, и Максим сглотнул. “Только бы не повредить в свалке тушку”, – подумал он. В полусъеденном виде дичь валялась на каком-то странном бачке угловатых форм. Изготовлен тот был явно из металла и напоминал извращенное вражеской конструкторской мыслью ведро.

Фока едва слышно сопел рядом, не мешая Максиму вслушиваться в беседу дольменцев. С некоторым удивлением он понял, что легко понимает их речь. Летчики, судя по всему, уже давно обсудили, как им поскорее вернуться на родину, и теперь вспоминали свою военную ставку и похождения прежних дней. Один из голосов, как показалось Максиму, принадлежал женщине, и будущий студент мысленно поразился нравам противника. Неужели их женщины-матери воюют наравне с мужьями?

Как ни настаивался он на активный штурм, выстрел все равно прозвучал словно гром пушки для фейерверков. Один из врагов вздрогнул и стал валиться лицом в костер, а второй вскочил и схватил пистолет, лежавший тут же на бревне – но поздно, не растерявший бдительности Фока напал на него сзади и моментально сжал руками. В это время остальные налетчики разом выпали из мрака, свирепо скалясь и выкрикивая угрозы. И тут случилось необыкновенное – враг каким-то невероятным образом изогнулся и одновременно ударил Фоку затылком и пяткой. Тот хрюкнул и выпустил добычу, а дольменец вскинул пистолет, целясь в ближайшего противника, и выстрелил.

Шалву не спасла ни увесистая дубина, подобранная им на лесоповале, ни быстрота движений. К тому же в последний момент он как будто замер, не веря в собственное освобождение, а затем с какой-то бесшабашной яростью шагнул навстречу Смерти. Принял участие в схватке и Максим – он ударил по руке врага, выбив оружие. Тут же сражение и закончилось, потому что Фока пришел в себя и могучим ударом по макушке отправил дольменца на кучу хвороста.

– Молодец, ученик! – похвалил его Элизбар. Перезарядив оружие, он поставил ногу на живот летчика и грозно нахмурился, глядя на лицо обездвиженного врага. Летный шлем, смягчивший удар Фоки, слетел с головы дольменца, освободив необычно длинные волосы.

– Ох! – заметил вдруг Фока, озадаченно вертя головой. – Да ведь это баба!

Общее удивление было велико. Элизбар недоверчиво, с каменным лицом ощупал дольменку, как будто находившуюся без сознания, и потер рукояткой пистолета затылок.

– Проблема… – сказал он. – Максим, проведи пока обряд с Шалвой, если он еще жив… Фока – оттащи этого обгорелого с углей, а то уже воняет.

Мертвый дольменец уже давно дымился, его одежда должна была вот-вот вспыхнуть, и Фока поспешил выполнить приказание, откатив труп подальше от огня. Максим тем временем ощупал Шалву и убедился, что тот не успел умереть – пуля вошла немного выше сердца, застряв в теле несостоявшегося студента. Шалва едва слышно, с хрипом дышал, и Максим с обреченной ясностью понял, что им обоим никуда не деться от освобождения. Ефрема он тоже не надеялся спасти, но тогда над ним не довлело ничье мнение, никто не требовал от него немедленно добить товарища, хотя это был бы единственно разумный и милосердный поступок.

Пистолет налился в руке невероятной тяжестью, стал каким-то липким и скользким, но Максим все-таки сумел поднять его – ненамного, лишь бы направить дуло в то место Шалвовой груди, где под ребрами трепыхалось еще живое сердце.

– Ну давай же, парень, – нетерпеливо сказал Элизбар.

– Именем Его Величества, исполняя волю предков и букву уложений, избавляя от бесплодных страданий… – Он дочитал формулу, зажмурился и спустил курок. Оружие дернулось, словно ожившая на мгновение металлическая крыса, и выпустило клуб вонючего порохового дымка. Когда он решился открыть глаза, Шалва был мертв. Соратники тем временем ухитрились с помощью пинков привести дольменку в чувство, предварительно связав ей ноги и руки.

Та задергалась, словно дождевой червь между пальцами рыбака, и выдала лавину слов, настолько грубых, что Максим испугался за ее жизнь. Впрочем, он тут же сообразил, что никто, кроме него, не понял уничижительного смысла тирады, а передавать его он не стал.

– Злится, – удовлетворенно заметил наставник. – Максим, ты вроде понимаешь по-дольменски… Я читал твой школьный аттестат. Переведи, что она тут сказала.

– Умереть нам всем от старости, остаться бездетными, сгореть на Солнце, отведать Тьмы… – смягчил реплики авиаторши Максим. – Ничего конкретного, обычные проклятия. Про половые органы у нее неплохо получилось.

– Умереть от старости? Сильно сказано, – похвалил Элизбар.

Он возложил ладонь на бок биплана и окинул массивную тушу воздушного аппарата восхищенным взором. В ночном мраке проглядывала только малая часть обшивки, красноватая в отблесках угасающего костра. Как видно, обретение этого деревянно-металлического монстра всколыхнуло эмоции наставника до самого дна, и его обычная мрачная отчужденность сменилась детской восторженностью.

– Фока, двигай за остальными, – приказал он. – Акакий умеет обращаться с мобилем, путь прикатит его сюда. Да смотрите там, не врежьтесь в дерево!

0

Глядеть на землю с невероятной, птичьей высоты – совсем не то же самое, что с крыши трехэтажного дома, пусть и стоящего на сопке. Биплан хоть и прочен, но не слишком надежен, а потому может спикировать в любой неподходящий для этого момент, неожиданный для засевших в нем смельчаков. Сколько же внизу организованного народа, словно вся страна одновременно подалась в новобранцы! Движение людей, неприметное при взгляде с земли, отсюда выглядит как стихийное бедствие: со всех сторон родины на восток по пыльным трактам, рекам, железным путям и бездорожью стекаются массы вчерашних мальчишек – десятки тысяч крестьян, фабричных рабочих, младших чиновников. Они провожают глазами высоко летящий биплан, еще в Дольмене лишенный всяких опознавательных знаков, и наверняка отчаянно завидуют двум храбрым авиаторам, угнездившимся в кабине летучего аппарата. Большие и маленькие города и поселки, разбросанные по равнинам – Котежипи, Лабока и десятки более мелких, – остаются в стороне от небесного маршрута. Приведенный в исправность штурвал свободно вращает хвостовое оперение биплана, принуждая машину изменять направление полета.

-8

– Вот так мы с Максимом и доставили вражеский биплан на летный полигон Военного ведомства, благо я знал место его расположения, – выслушав рассказ, добавил Элизбар и ободряюще улыбнулся молодому другу: мол, достаточно, суть передал, лишние подробности опустил…

Все помолчали, доедая забытые кусочки рыбы и осмысляя красочный боевой эпизод. Такие удивительные события, скрываемые от общественности, следовало также сдобрить теплым кукширским вином. Оно у баронессы было отменным, десятилетней и более выдержки, из собранного на солнечном юге винограда.

– Но позвольте! – недоуменно воскликнула Варвара. Забыв о трапезе, она уставилась на тайных летчиков. – Как же вы смогли управлять этакой махиной? Без обучения, без тренировки? Посади, например, меня за руль мобиля, я не проеду и полусажени. А тут четыреста верст пролететь!

– А ведь еще и сесть нужно было, – поддакнул Урван, впервые при Максиме открыв рот для реплики. – Не считая взлета.

– Да, господа авиаторы, почему вы взлетели и не разбились? – поддакнула Васса. В отличие от гостей, она во время рассказа не только слушала, но и незаметно руководила служанкой, а один раз даже отлучилась для вразумления малолетнего сына, который отказывался спать без напутственного поцелуя. Оба старших, мальчик и девочка лет двенадцати-тринадцати, уже не нуждались в опеке и, кажется, принимали участие в деятельности какой-то молодежной политической группы или партии.

Элизбар помолчал, выжидательно глядя на Максима, однако тот и так уже полчаса мучился от необходимости говорить вместо того, чтобы набивать желудок. Сейчас он наверстывал потерянное время, орудуя вилкой и ножом, и явно не желал отвечать на вопросы слушателей.

– Все намного сложнее, чем кажется, – парадоксально сообщил Элизбар. – Во-первых, дольменцы потому не успели смыться засветло, что у биплана была повреждена рулевая система, и лететь он мог только на юг. Или почти на юг, то есть совсем не туда, где находится их страна. Поэтому они и сели, чтобы совсем не свалиться от недостатка топлива или не пропасть в океане. Не знаю, на что они рассчитывали, но починить их машину ребята смогли только с помощью запасных частей для мобиля. А во-вторых, все надписи на дольменском! И жидкое топливо в баках иссякло, и только две запасных бочки в кормовом отсеке, совершенно неподъемных…

Максим перестал слушать бывшего наставника, он как будто вообще очутился не в протопленной гостиной баронессы, а в бесконечном воздушном пространстве, прозрачным одеялом накрывшем его родину. Он вспомнил, как было холодно на высоте, набранной бипланом, как свистел ветер между крыльев и как было страшно от неотвязного ощущения, что хрупкая конструкция аппарата, в сущности, ничего не сможет противопоставить решительному напору ветра. А небо в те несколько часов, что они летели к Навии, далеко не везде было ясным – осень брала свое не только на севере страны, но и здесь, в умеренно теплых краях.

Элизбару удалось довольно быстро отделаться от любопытствующих, ему помогла Васса, которая подозвала девушку с пустым подносом и велела ей принести письмо от баронета.

– А я и не знала, что ты так хорошо знаешь дольменский, – восхищенно проговорила Варвара, когда группа гостей двинулась в сторону камина. Она взяла Максима под руку и заглядывала снизу вверх, отчего у него как-то странно замерло внутри, будто он выпал из кабины биплана и летит, летит… И только упав на мягкий стул, он прекратил это кувыркание.

Урван с Маруфом тем временем, понуждаемые супругами – одна из них носила руками собственный живот и поминутно шептала: “Ох, рожу… И зачем я только пошла?” – передвигали свободные кресла поближе к камину. Акакий споро накидал в угасающий огонь дров, разворошил угли и принялся дуть на них, поднимая тучи пепла.

– Все слушаем письмо Киприана! – Васса хлопнула в ладоши и развернула два листа плотно исписанной бумаги. Она придвинула подсвечник, стоявший на полке камина, к краю и уселась под ним. – Акакий! Прекрати немедленно, и так разгорится. – Дождавшись, когда все рассядутся на приличествующем расстоянии от нее, Васса начала: – “Милостивая государыня моя, Васса Мануилова! Пользуясь оказией, высылаю тебе добрую весточку с полей сражений, кои ныне образовались на восточных рубежах нашей родины, словно плешь на теле собаки…” Так, личные моменты опускаю, потому как негоже о них прилюдно рассуждать…

– Несомненно, несомненно, – поддакнул Маруф. “Не родить бы”, – громко прошептала его жена. “Ты мне почитаешь потом дольменскую книжку?” – вполголоса спросила Максима Варвара, беря его за руку. “Ему химия поди все отшибла”, – глупо прошипел Акакий, севший позади них, подальше от каминного дыма. Остальные промолчали, самым внимательным образом прислушиваясь к Вассе.

– “…Подкрепления по суше подходили постоянно еще неделю тому назад, да вот беда – враг страшным напряжением сил отрезал нас от основных войск. Но крепость наша Сорель пока держится, благословение матушке Смерти, что не спешит освободить своих внучат от бремени жизни и призвать к себе в объятия. Да и дольменцы, надобно признать, не особенно наседают, бросив основные полки на битву по фронту. Мы для них как бы тыл, с которым можно и после разобраться. Горько мне это писать, но так и есть. По морю подходят к нашим позициям каботажные транспорты с продовольствием и новобранцами, из коих и формируются защитные полки для крепостных стен. Каждый день от рассвета до заката гремит артиллерия, улицы Сореля изрыты воронками, принявшими в себя не одного пешехода. Особый отряд гвардейцев, оторванный от сражений, патрулирует крепость и освобождает от мучений множество раненых и увечных… Но мы не сдаемся, потому что на западе слышно, как бьются наши доблестные королевские солдаты, тесня врага и пробиваясь к нам на выручку…”

– Простите, сударыня, – решительно встрял Элизбар и поднялся, вертя в руке карманные часы на серебряной цепочке. – Простите, что покидаю вашу гостиную, однако… Позвольте мне отвлечь ненадолго Максима. Обещаю вернуть вам героя буквально через минутку.

Васса укоризненно кивнула, а Элизбар повлек студента к выходу и за дверью, в полумраке, остановился и вполголоса спросил:

– Как протекает учеба? – Максим пожал плечами, собираясь выдать что-нибудь нейтральное, но Элизбар не стал ждать ответа и продолжал: – Удивляешься, каким ветром меня занесло к Мануиловым? Ты прав, я избегаю торчать в чужих гостиных. Я ведь с Киприаном в одном классе учился. Он подался в Университет, а я вот… – Максим никак не мог сообразить, чем вызвано и сегодняшнее явление бывшего курьера Академии, и его неожиданный экскурс в прошлое. Впрочем, он оказался кстати, вон как Варвара косится, слушает сестру вполуха, а сама терзается любопытством – что там загадочный гость обсуждает с обыкновенным студентом. – Сначала тоже в ученых кругах вращался, на низовых должностях, теперь вот в Военное ведомство перешел. Впрочем, это неважно. – Элизбар потрепал кончик усов и достал из кармана клочок бумаги, на котором было напечатано: “Новая лента Сарры Дамиановой “Маркитантки”! Распродажа в пользу фронта! “Навийские картины” в 12.00”. – Приходи завтра в синематограф на Колчедановой улице. Культурно проведем время. Ты дольменский не забыл?

– Нет, – пробормотал Максим. Он по-прежнему недоумевал: не настолько они сблизились с этим возрастным чиновником за время путешествия из Ориена, чтобы такое предложение прозвучало естественно. – Даже улучшил, по-моему. Прочитал несколько книг из библиотеки, отточил грамматику. В произношении вот практики нет.

– Есть задумка применить твои знания для пользы Королевства… Но не буду тебя отвлекать. – Бывший курьер насмешливо улыбнулся, но не обидно, а скорее снисходительно. Конечно, он сразу заметил, как резко переменилось отношение Варвары к молодому человеку после его “летного” рассказа. – А то весточку с фронта так и не услышишь толком.

Он повернулся, чтобы выйти за дверь, но Максим неожиданно для самого себя придержал его вопросом:

– А профессор Киприан разве военный? Он же небесный механик.

– Верно, – признал Элизбар. – Армии Его Величества требуются не только солдаты, но и администраторы. Он ведает складским хозяйством в Сореле. – И чиновник Военного ведомства ушел.

Максим как можно бесшумнее вернулся на крайний стул и услышал окончание баронетова письма: “…намедни прибежал с ужасной вестью: стена здания, куда сваливаются припасы с транспортов, разрушена снарядом, и народ сорельский прямо среди утра, когда прилетела сия оказия, кинулся в пролом и расхищает королевское добро. Я схватил свою винтовку, растолкал охрану и кинулся на шум, паля в небо что есть сил и зарядов. “Доколе буйство продолжать будете?” – с такими вразумлением обратился я к мародерам, подкрепив слова выстрелом в самого наглого, что скорчил рожу мне навстречу. Злоумышленник упал, обливаясь кровью, и испустил дух. “Неужто мало вам того, что выделяется вам по метрикам вашим?” – продолжал я горячо, размахивая винтовкой. Сонный гвардеец, подоспевший ко мне на подмогу, грозно покрикивал и выставил вперед острейший штык. “На ваши пайки, благородный сударь, не только самим не прокормиться, но и ребенку не хватит, – ответила мне одна баба с огромным мешком муки подмышкой. – Приказ не зачисляет наших младенцев в списки, говорит, и давно живущим не хватает. Мол, вы родили, вы и кормите, груди ваши на что вам дадены? А ежели бескормица, то и молоку откуда взяться?” – “Не может быть!” – вскричал я и от избытка чувств опять выстрелил, только никто не испугался, однако и в пролом больше не рвались, а на меня пошли, будто войско какое. Матушка Васса, стало мне тут не по себе, будто и я для них – пища какая или мешок с отрубями, или враг дольменский, а не должностное лицо. Гвардеец мой Трифон, что в охранение даден, также выстрелил и возгласил, чего и не ожидал я вовсе: “Остановитесь, братие! Припасы сии для поддержания сил защитникам привезены, новобранцев и ветеранов кормить. Мука в них червивая, крупа жужелицами переполнена, да то есть мясо будет. Табак же сыр и плеснев, яко трава болотная, и заместо дыма смрадно чадит. Како же велико голодное чувство, что согласные вы пожирать это, что лишь государевым людям положено? Или во власть врагу готовы отдаться, что не пощадит ни зрелого мужа, ни младенца?” Очень нехорошо слова его звучали, и тощий живот он совсем некстати обнажил, волосатый такой, что бабам в толпе неловко, должно быть, стало. Однако же возымели слова его неожиданное действие, разве только глаза солдаток засверкали, углям подобно, и замахнулись на меня мародеры, словно я враг им, а не хранитель складов королевских. “Ладно же! – возопил один из них, кидая к ногам моим похищенный мешок с табаком. – Коли так, прокормим мы животы наши, и токмо за ради защитников наших, а не Смерти от врага или твоего пистоля убоявшись, оставляю добычу”. Прочие же, как сговорившись, достали из портков и пиджаков утянутые припасы и к моим ногам сложили, а одна старушка лет тридцати, едва не седая, достала пирожок с капустою и к сим товарам присовокупила. Трифон его одним глотком умял, и спасибо женщине сказал. Удалилась толпа, и сказал я солдату своему: “Почто, братец ты языкастый, такие речи прилюдно ведешь? Или Указы королевские тебе уже не указ?” А сам винтовку держу так крепко, что аж пальцы в сочленениях побелели, и предписывается мне за учинение смуты застрелить его на месте – только не учинял он смуту, а напротив, пригасил ее в зародыше. Вот и дрогнула моя рука. “А то, ваше благородие, хоть вы и на пять лет меня старше будете, и в Университетах аж два года разным звездам обучавшись, а газеты надобно чаще читать. Извольте поглядеть, как депутаты в Народном Собрании изъясняются. Тогда, мож, и оружие не захочется в ход пустить”, – и ухмыляется так криво, что жарко мне стало. Подумалось мне, кабы не власть моя, документально утвержденная, прогнал бы он меня с должности. И верно, не глядел я на газеты, что транспорт во множестве привез, сперва полистал было, да потом и бросил, не до них стало, как в окружение попали. Говорю денщику, чтоб принес мне почту, и за чаем разбираю ее. Плюшки из тухлой муки да на прогорклом масле не шибко пищеварению способствуют, однако же вареньем местным Солнце не обидело. Вот и прочитал я речи депутатов наших, “народников”, из одного их заседания, чего отродясь не делывал, и волосы у меня на голове зашевелились! Что в Королевстве Селавик творится, словами уж и не представить. Один “знатный” муж хочет наделы, что министры Его Величества в личное пользование отчинили, обратно отнять, другой предлагает народу оружие раздать, чтобы всяк дольменских шпионов отстреливал… Далеко ли до смуты, когда всякого неугодного тебе можно шпионом заклеймить? Боюсь я за тебя, свет мой Солнечный, как бы не приключились у вас в Навии безобразия похлеще наших, сорельских, что я претерпел. В общем, как началось вчерашнее утро со стычки, так и весь день канонада не смолкала, и сегодня с утра началась. По городку уж и пройти страшно, непременно в воронку дымящую угодишь, а защитников, почитай, едва сотен пять со стен мортирами отстреливаются. Горожане, кто пошустрее, уже лодки наготове держат, чтобы в первых рядах через гавань в море удрать, а то порежут их дольменцы словно кроликов. Да и нас вместе с ними, кто жив останется. Отправляю же письмо я с кораблем, что трюм почти опустошил и обратно в Питебор нынче идет, и с помощью Солнца и матушки его Смерти, надежду питаю, благополучно земли селавикской, не окруженной врагом, достигнет. Ибо слышал я, каперы с началом войны отношения с короной расторгли и разбоем пуще прежнего промышляют, и как транспорты достигают нас, воистину неведомо и чуду подобно. Разве что не прельщают их наши простые товары, да о том не мне, простому королевскому солдату, судить. Засим остаюсь верен тебе, милостивая государыня Васса, и нежно целую. Твой Киприан Мануилов”.

– Достиг, значит, корабль наших берегов, – кашлянув, после приличной паузы проговорил Маруф. Его сдутая физиономия стала еще печальней, как будто этого молодого еще человека мучил некий тайный недуг вроде мочекаменной болезни.

-9

Максим оказался на первом своем званом вечере почти случайно. В конце сентября, когда он впервые в жизни увидел учебник небесной механики, движение звезд поразило его своей непостижимостью. И Солнце, и его младшие сестры-звезды, рассыпанные на одеяле Тьмы, обратной стороны Смерти, прожигали пространство с невиданной силой, а трактат пытался втиснуть их красоту и вечность в многоэтажные формулы.

– Профессор, – обратился Максим к преподавателю Мануилову, спустившись к нему на кафедру. – Мы изучаем небесную механику только для “общего развития”. Ведь даже работать с научным инструментарием вроде квадранта, астролябии и другими приборами нам необязательно. Хотя было бы очень интересно… Может быть, нам стоит почитать стихи о ночном небе, чтобы лучше понять его? Математика и звезды… Есть ли что-нибудь менее совместимое?

– Это наш единственный инструмент познания, – возразил Киприан, не без удивления выслушав студента. Перерыв в лекции только что начался, профессор цедил какой-то настой из фляжки и морщился. Сотня бывших рабочих и чиновников, призванных на “военные” курсы, расселась по всему амфитеатру аудитории и несдержанно гудела. – Формулы тоже по-своему красивы, молодой человек. – Киприан, хоть и ненамного превзошел Максима летами, выглядел не в пример солиднее, обзаведясь бородкой и залысинами. – Может быть, в чем-то они даже прекраснее стихов. Впрочем, не знаю… Как ваша фамилия, сударь?

– Рустиков.

Доктор небесной механики сверился с журналом, проведя по списку прокуренным пальцем. Даже во время лекций он то и дело зажигал папиросу и размахивал ей, не заботясь о пепле. Тот частенько падал ему на костюм.

– Из Ориена?

– Верно, профессор.

– Теперь я понимаю ваше особенное отношение к Солнцу, сударь, – улыбнулся Киприан. – Позвольте, а ведь нам с женой о вас Акакий рассказывал. Кажется, вы блестяще владеете дольменским?

Максим скромно кивнул. Сам он, однако, не был уверен в том, что “блестяще” знает иностранный язык, ведь его попытки объясниться с плененной возле биплана дольменкой поначалу вызывали ее недоуменный смех. Потом, впрочем, она быстро разговорилась. По наущению Элизбара он посулил ей жизнь – в обмен на краткий курс управления воздушным аппаратом. Когда наставник объявил о своем решении: “Я лечу с Максимом в биплане, а вы повезете эту авиаторшу в Навию на мобиле. Рулят Акакий и Савва, по очереди”, раздались сальные смешки. А Шушаника – так звали летучую девицу – только злобно усмехнулась, заметив плотоядные ужимки будущих студентов. Максим тогда подумал: “Еще неизвестно, что эти горячие ориенские парни скажут после прибытия в столицу”. Правда, за суматохой первых дней в Университете совершенно забыл об этом, а потом и спрашивать неловко было.

В те дни забыл он также и о гораздо более важном – Дне Горячей Крови, хотя никаких последствий это не имело, поскольку оленей в окрестностях Навии не водилось. А убивать лошадей, коз, коров и прочую живность, что обитала на подворьях окраинных жителей, никто не помышлял. Ну и ладно. Если раньше, живя в Ориене, Максим едва ли не внутренностями чувствовал, как ему нужно пожевать теплой оленьей печени, запив ее кровью, то теперь даже позыв к таким необузданным пиршествам у него пропал. А почему, молодой студент не задумывался – хватало и других забот.

– Знаете, как давно я сам не работал с квадрантом, – печально проговорил Мануилов. – Но обсерватория находится в королевском парке, попасть туда становится все сложнее… Представьте, как трудно добиться разрешения даже для обычных студентов. Да и годы мои не те, чтобы ночами в диоптр пялиться.

Профессор, поразмыслив, неожиданно пригласил Максима к себе в дом, на субботний вечер. Рустиков готовился к визиту не меньше часа: нагрел на печке чугунный утюг и прогладил всю одежду, едва не наделав в ней паленых дыр. До этого он как-то пренебрегал собственными нарядами, а тут даже приобрел на ярмарке за десять ефимков новую рубаху, хотя на эти деньги он мог бы купить два фунта телятины.

Прокл провел его на второй этаж особняка Мануиловых на Архелаевой улице, и Максим едва не ослеп от небывалого количества газовых или даже керосиновых рожков.

– Что, глаза разбежались? – насмешливо поинтересовался у него Акакий. С видом завсегдатая он опирался локтем о клавесин, что невиданной конструкцией замер напротив камина, между двух высоких окон. Косой луч закатного солнца живописно освещал и студента, и макушку темноволосой девушки лет четырнадцати, перебиравшей пальцами клавиши. На ней красовалось темно-синее шелковое платье, прямое и свободное, оно широкими складками спадало к сафьяновым туфелькам. На тонкой шее девушки имелась витая золотая цепочка. Акакий вырядился немного проще – в черно-серую полосатую рубашку, черные же брюки и лакированные туфли.

Да, Максим рядом с ними выглядел унылым провинциалом.

Доктор небесной механики представил его пяти-шести гостям, которых студент совершенно не запомнил, а также хозяйкам – Вассе и ее младшей сестре Варваре. Это она играла на клавесине.

Обстановка у Мануиловых слишком отличалась от привычной Максиму. Помимо музыкального инструмента, он оторопело натыкался взглядом то на расшитые золотыми узорами портьеры, то на колоссальное трюмо с целым зеркалом, а то и на удивительную картину, висевшую над пышным мраморным камином. Она изображала неправдоподобно богатый набор разных, явно пищевых товаров, никогда не продававшихся в Ориене.

Варваре оказалась живой и общительной девушкой – сказав Максиму пару ободряющих слов, она тотчас забыла о молодом студенте из провинции и включилась в беседу с Акакием о пустяках. Смысл ее оставался для Максима неясен, как ни старался он понять, о чем ведется речь.

– Господин Рустиков, так что там со звездами?

Оказывается, профессор уже второй раз обратился к гостю с вопросом, и в результате все присутствующие уставились на Максима с подозрением – глухой, что ли? Подали чай с сухариками, и растерявшийся студент механически подхватил одну из чашек.

– А что с ними не так?

– Молодец, сударь, – похвалила его дородная Васса, – глупости спрашиваешь, Киприан. Хоть дома о своей механике не рассуждай.

– Небесной механике, Вассочка. Небесной! А я как раз и не о ней говорю, потому что молодой человек сегодня на моей лекции высказал любопытную мысль. Может быть, Максим, вам как ее автору лучше будет повторить эту странную идею своими словами?

Мануилов ловко извлек папиросную пачку и спичечный коробок, но поджечь курево не успел – баронесса так свирепо шикнула на мужа, что тот поспешно спрятал все, что вынул, обратно.

– Собственно, я случайно пришел к ней, – пробормотал Максим. – К тому же никакой особенной идеи в моих словах не было. Я подумал, что многое в жизни происходит как бы по формулам, по математике или механике. А Храм Смерти и все его служители совсем не обращают на такие вещи внимания, они “работают” с… душой, что ли. Не считая тех случаев, когда жгут на улицах трупы, конечно. – Максим, начавший с трудом, постепенно освоился и стал рассуждать без особенного смущения, уставившись в огонь и словно сквозь него, в бесконечность. Его речь никто не прерывал. – В Храмовых трудах и особенно в “Сказании” говорится, что возвышенно можно трактовать только человека и его жизненный путь, потому что он начинается на земле, а заканчивается в бесконечной Тьме, под крылом матушки Смерти. Вот из-за Смерти-то так и считается – мол, она и есть высший аккорд человеческого бытия, а все остальное только прелюдия, или даже настройка инструмента-тела. А мир как будто неподвижен, он создан навсегда и неизменен, а значит, и говорить о нем стихами бесполезно, потому что получится неправда. Или я неправильно все понимаю? Но ведь поэзия может говорить не только о Смерти, но и о других вещах. Вот, например, один человек написал так:

Как обычно, холод. Пальцы занемели.

Я считаю звезды под хвостом у ели.

А когда-то бурлили, и кипели миры,

И вздымались огнями Солнц горящих шары.

Может быть, это плохие стихи, я в них не разбираюсь. Но ведь они все равно никому не нужны! Я видел в скриптории книжку, ее никогда не читал ни один студент… Непонятно, как ее вообще напечатали? Я понимаю, что это не самые удачные слова: как, например, можно залезть под хвост дерева и увидеть оттуда звезды? И откуда у ели хвост, если ветки торчат в разные стороны, это же не песец? Но таким же способом можно написать о цветах, камнях, реках и даже сусликах, и будет правда. Другая, совсем не математическая!

Максим понял, что его занесло, и остановился, с трудом оторвав взгляд от огня и обратив его на профессора. Тот с улыбкой вертел в руках пустую чашку, и по всему было видно, что речь недоучившегося студента его не убеждает. Остальные гости также вежливо молчали, Акакий же откровенно ухмылялся, воззрившись на Максима словно на сумасшедшего.

– В общем, все это ерунда, – добавил гость и отхлебнул остывший чай.

– Это не ерунда, а ересь, – вдруг сердито сказала Варвара. – Что же это такое: “когда-то кипели, вздымались”?…

– Бурлили…

– Да хоть плясали. С чего это ваш поэт взял, что в далеком прошлом такое могло происходить? Где об этом написано? Интересно, он читал “Сказание о Смерти”? Там ясно показано, как все было на самом деле. И разве можно обзывать сестер Солнца его же именем? Кто это написал?

– Я не помню, – ошеломленно проговорил Максим.

Действительно, как его могла настолько ослепить неказистая конструкция из слов, по сути лишенная смысла? Да нет же, разве ненаучное познание мира в чем-то ущербнее математического? И разве забытый поэт не пережил в ту минуту, когда записывал свои стихи, высшее озарение, может быть даже навеянное дыханием самой Смерти? Ведь иначе и марать ими бумагу не стоило, это не прозаический текст о приключениях какого-нибудь ловкого и удачливого проходимца. И тем более не трактат о землеустройстве.

– А может, это вы сами написали, сударь?…

– Довольно, Варвара, – оборвала сестру баронесса. – Не смущай нашего юного гостя, а то он всегда будет молчать, словно немой, или вообще больше не придет. Да уж, сударь, вы оригинал, – с улыбкой обратилась она к окаменевшему Максиму. – Вы не смотрите, что Варя так строго накинулась на стихи, она сама порой в тетрадку строчит.

– Васса! – Варвара сердито взмахнула кулачками и даже топнула ножкой, обутой в белую туфельку. – Ну что ты сочиняешь?

– Ладно, я пошутила… Господа, а не приступить ли нам к ужину? А то от этой диковинной беседы у меня аппетит разыгрался. – И, к заметному облегчению заскучавших гостей, она кликнула служанку.

-8

Воскресенье выдалось солнечным и почти ясным. Почти, потому что дымы от фабрики, занявшей производственный корпус Университета, плотно висели в небе даже в этот день, мешая любоваться синим небом. Но оно все-таки просматривалось вдали, в узком пространстве над крышами университетских зданий.

Максим умылся ледяной водой и произвел инспекцию припасов. Между оконными рамами обнаружились заиндевелый кусок говядины, каменное масло и остатки предыдущей, пятничной трапезы. Наскоро подогрев их на спиртовке, студент запил все холодным чаем и стал собираться в город. Время приближалось к одиннадцати, а в полдень у него была назначена встреча с Элизбаром. Вот тоже забота – не показывался четыре месяца, а тут вдруг свидание устроил, да еще в синематографе. К чему бы это?

Накинув легкую куртку, Максим сунул в ее внутренний, глубокий карман тонкую детскую книжицу и вышел из общежития. У подъезда он сразу наткнулся на патруль из двух гвардейцев.

– Документы! – рявкнул один из них с капральским бантом на кепке.

– Что-то не так, сударь? – полюбопытствовал Максим.

– Убийца, – хмуро отозвался второй. Винтовку он держал наготове, ее штык сверкал в лучах Солнца. – Бомбометатель.

Капрал изучил метрику и особое дополнение к ней, выданное канцелярией Университета, надолго задержавшись на сравнении дагерротипа с физиономией студента. Потом вернул документы и сказал:

– Будьте осторожны, сударь. Сегодня рано утром кто-то взорвал бомбу возле ворот рынка. Погибло три торговца, а террорист убежал. Если заметите кого-нибудь подозрительного, немедля хватайте и зовите гвардию.

Максим озадаченно кивнул и отправился в противоположную от фабрики сторону. Путь его лежал в направлении рыночной площади – синематограф располагался немного дальше нее, рядом с Викентьевским мостом через Кыску. Колчедановая улица тянулась вдоль реки, на правом берегу, и прогуливаясь по ней, при особо зорком зрении можно было разглядеть на противоположной Кукшиной какого-нибудь знакомого горожанина. Если в этот момент обзор не перегораживал пароход, в пенных волнах вращавший колесами. Одним концом Колчедановая упиралась в железнодорожную развилку у “подножия” Западного моста, а другим вливалась в Викентьевскую. На последней, собственно, и стоял помпезный дворец Викентия XIX Кукшина, только на другой стороне Кыски.

Топография Навии, особенно прилегающая к Университету, далась Максиму с порядочным трудом. Не одно воскресенье он потратил на изнурительные прогулки по городу, почти стоптал крепкую обувку, купленную по приезде. Но зато теперь чувствовал себя в столице едва ли не увереннее, чем коренной навиец. Пребывая в пренебрежении к провинциалу, тот не стремится к праздным прогулкам, выбирая для себя любимые маршруты между самыми необходимыми заведениями – лавками, трактиром, службой, рынком, иногда – цирком, театром, ресторацией и синематографом. Порой выбирается на бал или в гости, где ему оказывают теплый прием, и уж совсем редко, почти никогда за город.

Обогнув закрытую лавку шорника, владелец которой сегодня по случаю ярмарки вывез товар на рынок, Максим зашагал по Колчедановой. По ходу он приобрел с лотка горячий пирожок с капустой, и за разглядыванием девиц и вывесок, мобилей и экипажей с разудалыми возницами не заметил, как отшагал путь до рынка. Короткая дорога лежала прямо сквозь него, и Максим вошел в торговое царство. Слева от входа в земле, разворотив брусчатку, зияла огромная яма, переполненная гнутым железом и обрывками ткани, заляпанной буроватыми пятнами то грязи, то ли крови.

– Здесь, что ли, бомба взорвалась? – спросил Максим у торговца, чей лоток стоял всего в паре саженей от воронки. Студент взял морковку и повертел ее – запас корнеплодов у него под шкафом подходил к концу.

– А то не видишь? – зло ответил овощевод. – Бери, почти даром отдаю. Всего-то ефимок за фунт.

Максим огляделся. Для воскресного дня в рыночных переходах прогуливалось совсем немного людей – если обычно здесь было не протолкнуться, то теперь торговцы изнывали от безделья или хмуро всматривались в лица покупателей. Опознать бомбометателя пытались, что ли?

– На обратном пути. – Студент отряхнул руки и двинулся дальше, не отвечая на многочисленные призывы купеческого люда. Только один раз он остановился у знакомой торговки сладостями и купил два больших, прозрачных леденца.

На выходе с рыночной площади Максим расслышал вдали звуки оркестра и ускорил шаг, желая хоть издали полюбоваться сверканием труб. Ему повезло – музыканты устроились у самого подножия Викентьевского моста, еще назвавшегося Южным. Играли они мастерски, с множеством сложных рулад и переливов, и чередовали мелодии практически без всяких пауз. Казалось, звучит одна бесконечная песня.

Мобили, конные повозки и пешеходы густо текли мимо. Многие горожане, в основном дети, замирали неподалеку от оркестра, но все-таки основная часть жителей направлялась к синематографу. Его вывеска с красочно выписанными словами “Навийские картины” сверкала под ярким солнечным светом, косо падавшим на нее. Колоссальная тряпичная афиша, протянутая вдоль всего немаленького фасада, гласила: “Сарра Дамианова в новой комедии про войну “Маркитантки”. Ниже висел другой плакат, поскромнее: “Сегодня большая распродажа для вспомоществования фронту. Помогите Королевству своими сбережениями”.

В кассу выстроился хвост не меньше десяти саженей длиной, и народ все прибывал. Клаксоны мобилей пробивались сквозь людской гул, словно вопли чаек в ненастную погоду.

“Вот куда бомбу-то надо было кидать”, – внутренне холодея, подумал Максим и против воли стал вглядываться в текущую вокруг него человеческую реку. Но мысли его быстро переметнулись на принарядившихся по случаю теплого дня и воскресенья навиек, обернутых пестрыми шубками, с мохнатыми муфтами на руках или в простых пуховых рукавицах, в легкомысленных шапках и сапожках. Девушки тоже улыбались высокому студенту, словно крейсер рассекавшему бурный людской поток, а некоторые спрашивали: “Вы не меня ждете, сударь?” Видно, они тоже хотели попасть в синематограф, а выстаивать очередь без особой надежды на успех им не хотелось. Да и билетов-то, кажется, в кассе больше не было.

– Максим! – услышал студент возглас. Он повертел головой и с радостным удивлением наткнулся на розовое личико Варвары. Она едва ли не до пят была закутана в невероятно пушистую шаль. Рядом переминался с ноги на ногу Акакий, и он заметно нервничал, подталкивая сестру к “Навийским картинам”. На Максима он глянул лишь мельком и холодно кивнул. – Ты кого-то ждешь?

Студент промычал что-то неразборчивое.

– Пойдем с нами! – обрадовалась Варя.

– Ладно, – сдался Максим. В конце концов, Элизбар назначил встречу именно на распродаже, так что вполне возможно, бывший курьер уже внутри синематографа. Акакий мимолетно скривился, но ничего не сказал, и Варя подхватила студента под руку, оказавшись между сокурсниками.

Не успели они сделать и шага в направлении “Навийских картин”, как оркестр на мосту, словно завидев кортеж Короля, оборвал прежнюю мелодию и принялся наяривать государственный гимн. Народ заволновался, в толпе прошелестело: “Сарра…”, и будто в подтверждение рявкнул мощный клаксон. Выбрасывая в ясное небо клубы копоти, с противоположной стороны Кыски показался черный мобиль самого роскошного вида. Дверцы и капот его украшали названия фильмов, в которых снялась Дамианова, разнообразные завитки и вензеля, а также названия компаний, близких к производству фильмов.

Вскоре машина добралась до входа в синематограф. К этому моменту Варя уже успела подтащить туда же обоих студентов. Несмотря на толчею, они очутились совсем близко от дверцы мобиля, и вот долгожданный миг наступил! Сперва показалась носок изящного валенка, затем пола бельковой шубы, потом упакованные в муфту ручки, и вот сама великая Сарра целиком, с доброжелательной усмешкой встала рядом с мобилем. Вверх полетели шапки, целая туча их на минутку затмила небо, и тут же грянул восторженный хор толпы.

– Красивая, правда? – вскричала Варвара. – Как же хочу я стать актрисой!

Она отставила ногу, небрежно отпихнув какого-то ошалевшего зеваку в картузе, и подняла голову, гордо выставив подбородок. Закрашенные алым губы капризно выгнулись:

– Уходи! – процитировала она. – Не желаю больше знать тебя. Фи!

– Здорово, Варя, – воскликнул Акакий и всплеснул руками. – У тебя гораздо лучше получилось! Верно говорю.

– Подлиза. – Она оттолкнула его, но не слишком сильно, тут же снова ухватила под руку и повлекла обоих студентов на штурм синематографа.

Едва не растеряв весь свой гардероб, они пробились внутрь сразу за Дамиановой – им даже досталось самое последнее дуновение воздуха, наполненное запахом ее изысканных духов. В тесном холле уже вовсю орудовали гвардейцы. Не отработав толком на входе и позволив толпе слегка помять актрису, они наверстывали тут – то и дело звучал чей-нибудь короткий вопль, раздавался хруст распарываемых тулупов и шуб. На дощатом полу вдоль стен уже лежало порядочно тел самых настырных любителей кино, которые сгоряча кинулись к Сарре, едва она вошла в здание. Повсюду виднелись размазанные потеки крови. К счастью, актриса быстро прошла через дверь для персонала синематографа, поэтому побоище прекратилось так же быстро, как разгорелось.

– Пойдемте скорее в зал, – хмуро сказал Максим и высвободил руку из Варвариного захвата.

– Не трусь, самых ретивых уже закололи, – рассмеялся Акакий.

– Я и не трушу.

Не счесть, сколько раз Максим становился свидетелем такой скорой расправы с нарушителями порядка, но с того самого дня, как он вытащил Софью из-под оркестра, гвардейцы со штыками вызывали в нем ужас. Максим не понимал, что именно заставляет его бежать подальше от свежих трупов – то ли холодная ярость людей в форме, в любую секунду готовых пустить оружие в ход, то ли воспоминание о служителе Смерти в сером балахоне, который тогда, почти семь лет назад склонился к нему и словно обжег стужей.

– Верно, давно пора. – Варвара будто очнулась. Они прошли мимо уставших гвардейцев и оказались в длинном и узком проходе между рядами скамей, которые стремительно заполнялись шумными посетителями. Все торопились занять места поближе к огромному холсту, растянутому на торцевой стене синематографа, и трое друзей поспешили устроится на скамье в третьем ряду.

На низкой сцене перед экраном располагался огромный стол, закрытый белой тканью, а рядом с ним стояло человек пять патрульных. Ясно, что они оберегали от посягательств скопление ценностей, которое таинственной кучей бугрилось под тканью. Наконец служебная дверь рядом со сценой распахнулась, и в сопровождении каких-то торжественных людей возникла сама Сарра. Шубу она скинула и осталась в тяжелом бархатном платье, кутаясь в пышную шаль.

– Дамы и господа, – кашлянув, сказала актриса. Вид у нее был усталый и проникновенный одновременно. – Наши героические солдаты сейчас сражаются с захватчиками на границе Восточной волости. В разгаре зима, а значит, им особенно нужна теплая одежда и обувь. Я хочу предложить вам на выбор разные ценные и даже старинные предметы. Они собраны у достойных граждан Селавика…

– Мы чугунную шкатулку отдали, – прошептала Варя, прижав губы к Максимову уху. Ему стало щекотно и приятно.

– А ты что, покупать пришла или картину смотреть?

– И покупать, и смотреть. Наша шкатулка стоит на самом деле пять талеров, а я думаю купить ее за три. – Она лукаво взглянула на студента, и он едва сдержал нервный смех. – Это очень ценная вещь, потому что отлита из первого чугуна.

“У меня вся стипендия три талера”, – со смутным раздражением подумал Максим. Он огляделся, однако Элизбара нигде не было видно.

– …Сейчас мы устроим небольшой аукцион, и вы купите эти прекрасные предметы, – продолжала тем временем Сарра Дамианова. Голос ее, кстати, был не самым приятным, каким-то плоским. Бесцветным, одним словом, хоть она и старалась придать ему сочность. Кажется, ей повезло, что в кино звуки не записывают. – Прошу вас не жалеть ваших трудовых талеров…

– Это у тебя-то трудовые? – крикнули внезапно с задних рядов. Все замерли, а Дамианова так и застыла с полуоткрытым ртом, и лицо ее вдруг исказилось гримасой страха. Как один человек, чинно рассевшаяся на скамьях толпа горожан повернула головы назад. – Врет твое кино! Фальшивая ты маркитантка! Ни одного слова правды! Друзья, товарищи! – выкрикивал щуплый человек в длиннополой куртке. – Этот фильм лжет! Наши солдаты погибают как мухи от холода, у них не хватает еды и патронов. Не безделушками нужно торговать, а посылать им вещи и еду, у кого что есть!

Тут все-таки какая-то чувствительная матрона не вынесла этих разглагольствований и завизжала. Этот резкий, словно фабричная сирена звук пробудил от ступора и посетителей, и гвардейцев. Патрульные кинулись по проходам к нарушителю, однако тот не растерялся, выхватил из кармана пистолет и выстрелил в ближайшего солдата, что-то выкрикивая с отчаянной храбростью. Разобрать, что именно, было никак невозможно, потому что тут же все поголовно вскочили со своих мест, зазвучали резкие, возмущенные крики и загремели опрокидываемые скамьи. Кто-то сгоряча прыгнул на троих молодых людей, намереваясь пробиться по их головам к выходу. Пули засвистели в воздухе словно рассерженные осы, с тупым хрустом разрывая ткань экрана и впиваясь в стены.

Варвара, поскользнувшись на чьем-то подоле, упала между скамьями и увлекла за собой Максима, и это, пожалуй, уберегло его от участи быть растоптанным в давке. Когда первая волна беженцев схлынула, Максим выглянул из укрытия и увидел, что оставшиеся посетители разбились на две группы. В дальнем конце зала кипела свалка, где уже никто не разбирал, кто прав, а кто виноват, и поминутно звучали выстрелы. А десятка полтора поклонников Сарры, ступая по телам убитых устроителей, сорвали с экспонатов покрывало и судорожно заталкивали в карманы и за пазухи антикварные предметы. Часть фарфоровой посуды успела упасть и разбиться.

– Шкатулка! – вскрикнула Варвара, также заметив разграбление.

– Давайте сюда! – крикнул им Акакий. Он, оказывается, уже вовсю орудовал у стола, отталкивая конкурентов. – Тут такое!

Максим отбросил треснувшую поперек скамью и подлетел к столу, едва не запнувшись о приступок. Хищная физиономия Акакия вызывала у него отвращение, казалось, что отблески керосиновых рожков ложатся на нее, подсвечивая алчным, красно-трепетным светом.

– Остановитесь! – вскричал он и отпихнул от разгромленной кучи ценностей и безделушек какого-то типа в дорогой шапке. – Зачем вы это делаете? – Рука словно сама взлетела, сжавшись в кулак, и в следующую секунду господин с серебряным подстаканником в руке загремел со сцены. Из карманов шубы у него посыпалась разная мелкая утварь.

Остальные ощетинились кто чем – кто длинной лопаткой из чугуна, а кто и блеснувшим резко ножом. Максим схватил со стола тяжелую металлическую вазу, на которую никто пока не позарился, и выставил перед собой.

– Псих! – выкрикнул кто-то.

– Бежим отсюда! – добавил другой, и тотчас в орудие Максима ударила пуля, отскочила от него и царапнула студента по внешней стороне кисти.

Мародеры кинулись к служебному выходу, из которого всего четверть часа назад появилась “маркитантка” Дамианова. Максим пригнулся и поставил вазу на пол. Ему совсем не хотелось пасть жертвой случайной пули. Побоище на выходе почти закончилось, и в живых, как видно, оставалось всего двое патрульных. Распаленные схваткой, они продолжали колоть и пинать неподвижно лежащие тела. Казалось, еще немного – и они бросятся друг на друга.

– Варя… – сказал студент. Девушка стояла на коленях между сценой и упавшей скамьей и смотрела остановившимися глазами на тело в дорогом бархатном платье. Под ним уже натекла приличная лужа крови. – Нам лучше уйти.

Она не отвечала, и студент обхватил Варвару за талию, волоча от мертвой актрисы. Гвардейцы, утомившись, озирались по сторонам и уже заметили двоих оставшихся в зале посетителей.

– Стоять! – крикнул один и заковылял к ним.

– Бежим! – Максим дернул девушку что есть силы, и та наконец очнулась.

– Она умерла.

– Знаю, знаю… – Он затащил ее в темный, задрапированный портьерой проход. Там горел лишь один треснувший рожок. К счастью, топота за спиной слышно не было, а крики солдат почему-то затихли, стоило беглецам свернуть за угол длинного коридора. Наверное, гвардейцы остались охранять ценности или же набивали ими карманы, а может, вступили между собой в молчаливую схватку за обладание “сокровищами”.

– Шкатулка! – опять вскинулась Варя.

– Потом, потом!

По бокам мелькали какие-то распахнутые двери, ответвления коридора, и наконец молодые люди выскочили через черный ход здания прямо на солнце. Хоть в первые мгновения Максим почти ничего и не видел, пока не привык к яркому свету, он не останавливался. Словно на прогулке, девушка поддерживала его под руку – а иначе она просто села бы тут же, где стояла, настолько далеко отсюда она была в собственных переживаниях.

Минут через пять они очутились в людном парке, где как будто никто не слыхал о разыгравшейся в синематографе драме. Мамаши с детьми, ходячими и раскатывающими в колясках, прогуливались по заснеженным дорожкам или сидели на лавочках с книжками. Мимо молодых людей, вывернув из-за снежной горки, прошла группа гвардейцев. Озабоченный чем-то капрал окинул Максима пристальным взглядом и провел солдат мимо.

– Где это мы? – спросила Варвара. Казалось, она только что вышла из дому, оказалась неведомо где и потому недоуменно озиралась кругом.

– В парке Афиногена XX-го, – откликнулся Максим. – Я провожу тебе.

– А где Акакий? – она озадаченно огляделась, словно брат прятался в кустах. – Куда он делся?

Максим помолчал, не зная, как рассказать ей о мародерстве в синематографе – Варя, кажется, была настолько потрясена смертью любимой актрисы, что не видела разграбления аукционного стола. А значит, и алчность Акакия ускользнула от нее. Они уже вышли на Архелаев мост, когда Максим наконец сказал:

– Ты деньги не посеяла? В такой свалке…

Она пошарила в кармашке и отрицательно помотала головой. Студенту казалось, что девушка совсем потерялась и передвигается как-то механически, ни о чем не думая. Он подозревал, что Варе еще не доводилось участвовать в таких массовых бойнях. Наверное, она внезапно осознала, что чудом избежала Смерти. Вряд ли, конечно, Варвара призналась бы Максиму, что боится освобождения – слишком уж яро она защищала канон, когда студент читал стихи о звездах – но он видел, что сейчас ей не по себе. Да еще Дамианову пристрелили… Что с ней будет дома, когда она останется одна в своей комнате?

– Постой-ка! Что это у тебя? – вдруг озаботилась Варя.

– Где?

Девушка схватила его запястье и подняла руку на уровень глаз.

– Кровь! – Она вскинула на него испуганные глаза. – Спрячь скорее! – И сдернула свою муфту, попытавшись напялить ее Максиму на ладони.

Он вспомнил, как что-то царапнуло его по руке, когда он воздел над головой массивную вазу. Оказывается, пуля глубоко вспорола ему кожу: сначала он не заметил раны в пылу схватки и бегства, а потом, на морозе, кровь быстро свернулась, и боль также почти не ощущалась. Еще и тяжелые мысли отвлекали – о Варваре, Акакии, Элизбаре, встречных настороженных гвардейцах…

– Не стоит, – мягко отстранился Максим. – Отогреется, болеть будет. Это ведь не опасная рана. – Хотя патрульные, попадавшиеся во множестве на улицах, выглядели какими-то дикими и могли пустить в ход винтовки совсем уж по пустячному поводу.

Варвара принялась уговаривать его зайти к ним в особняк, но Максим отмалчивался. Он успел проголодаться, и простая пища “Студиозуса” влекла его больше изысканных блюд, какие ему могли бы предложить в гостях. К тому же терять время у Мануиловых в бесплодных ахах и вздохах, пересказывая сегодняшнее происшествие на распродаже, ему совсем не хотелось.

– Мне нужно заниматься, – сказал он у ее крыльца.

Кое-как он сдал Варю на руки Проклу и откланялся, удостоившись напоследок ее поцелуя в щеку. Девушка довольно быстро отошла от потрясения и вновь улыбалась, причем так загадочно, что у Максима немного потеплело внутри. Он догадался, что переместился вверх в ее внутреннем табеле. Однако сам он чувствовал себя не слишком хорошо: побоище в синематографе снова и снова прокручивалось перед ним – перекошенные физиономии гвардейцев, несостоявшихся покупателей, аукционеров… И каждый что-то получил в “награду”, будь то кровь на штыке или безделушка за пазухой. Кому-то досталось переживание от бегства, кому-то – освобождение и Смерть.

Когда Максим ехал, а потом летел в столицу, он думал, что все здесь будет больше, прекраснее, чем в его полярном городке. Да, улиц тут действительно не десять, а сто. Домов, соответственно, тоже раз в десять больше, как и лавок, мобилей, купцов и чиновников. И если для Ориена, как видел студент, отправка новобранцев стала радостным событием и наверняка обсуждалась не один день, то здесь колонны солдат, уходящие на восток, превратились в досадную помеху, мешающую развлечениям толпы.

Он шел улицами Навии, умышленно стараясь выбирать наименее оживленные переулки, и повсюду натыкался на компании молодежи. Это были ребята и девчонки одного с ним возраста – может быть, они служили мелкими чиновниками в многочисленных ведомствах и департаментах. И ни в одном слове, что доносились до него от этих шумных компаний, никто из них не касался войны с Дольменом, как будто это не их страна противостояла полчищам врагов на своих восточных границах.

Обратив наконец внимание на окружающие дома, Максим догадался, что вышел на Роландскую улицу, к самому Храму Смерти. Тот занимал порядочно места, но при этом словно прятался между скучными производственными строениями, копчеными и дымящими. Он был бы незаметным, если бы не типичная для культовых зданий архитектура. Стены почти не отражали свет, словно впитывая его в себя – черные, скругленные, растущие из самых глубин земли. Как будто вся причудливая, многогранная конструкция, которую они образовали, пыталась поглотить собой небо, залив желтый свет Солнца в беспросветные шахты и катакомбы, иссекшие почву под Храмом. Откуда-то со двора вверх поднимался черный, смоляной дым, долго не разгоняемый ветром – в Храмовых печах жгли освобожденных.

Сегодня двери были открыты для свободного посещения, и в свежем снегу к ним вилась протоптанная тропинка. Судя по ее ширине, с утра в Храме побывало множество людей. Ноги Максима, повинуясь неясному импульсу из сердца, подвели его к массивным дверям.

Он вошел, и словно далекое ориенское детство, когда он с матерью и Софией приходил в Храм, пробудилось в нем. Но ненадолго – глаза привыкли к полумраку, и он увидел, как намного более величественно убранство столичного храма по сравнению с бедной начинкой его провинциального “собрата”. Сверху лилась негромкая, спокойная музыка – где-то там, под крышей, пел детский хор.

– Подойди ко мне, брат, – услышал Максим вкрадчивый голос. В центре огромного, зачерненного по краям пространства стоял плотный человек в длиннополом темном одеянии. Высокий каменный постамент – алтарь, с четырех сторон окруженный ярко освещенный керосиновыми рожками, – разделял служителя и любого человека, вошедшего в Храм. Максим приблизился, глядя на длинный кинжал, лежавший на краю алтаря, рядом с углублением. В нем плескалась багровая, вязкая жидкость. – Ты болен?

– Я здоров, сударь, – хрипло проговорил Максим, вытягивая руки ладонями вниз.

– Тебя терзает душевная боль, – уточнил служитель уверенно. – Иначе зачем ты пришел бы в Храм? Ты еще слишком молод для освобождения, ты еще можешь принести пользу Селавику.

“Ты, ты…” – эхом прокрутилось в голове студента.

– Я не хочу освобождения, я не готов к Смерти, – подтвердил он, принимая ритуал.

– Отдай мне свою боль, – мягко попросил человек в черном. Откинув капюшон, он обнажил голую, лишенную единого волоска голову. Максим шагнул вперед, уперся коленями в алтарь и вытянул раненую руку вперед, так что она нависла над каменной плоскостью. Свежие пятна крови покрывали блестящий, отполированный тысячами спин камень, темные, полузасохшие дорожки ее тянулись к купели.

Смоченное в крови лезвие кинжала коснулось Максимовой раны. Как будто на нее лег кусочек льда, и саднящая боль растворилась, ушла через рукоятку к служителю, исказив пониманием его широкое, тяжелое лицо.

– Теперь иди и исполни свой долг, – сказал он. – Помоги своей женщине, подари ей детей.

– Моя женщина далеко… Я не знаю, нужен ли ей.

– Все, чей муж сражается или уже отдал жизнь за короля и страну – твои, – возразил служитель, кладя кинжал на место. – Открой глаза, и увидишь.

Максим о многом хотел бы спросить этого человека, но не знал правильных слов. Он читал “Сказание о Смерти”, многое из него помнил наизусть и понимал, почему женщины должны непрерывно рожать, а все достигшие определенного возраста – мечтать о Смерти как об освобождении. Может быть, он просто еще слишком молод и не понимает, почему о погибших по случайности и убитых не следует печалиться? Ведь “прошедшие сквозь Тьму приближаются к звездам, греясь в их тепле и свете, а самые достойные сами становятся звездами, заступая на небесную вахту взамен тех, кому посчастливилось молниями упасть на землю. Любимцы матушки Смерти, закутанной в плащ Тьмы, лежат они на нем словно искорки, расцвечивая мрак мироздания”. И для тридцатилетнего старика, друзья и жены которого давно подают ему знаки с ночного неба, роясь вокруг звезд – отчего они мерцают, услаждая взгляд человека – его главная дорога лежит в Храм. Если за долгие годы ему так и не повезло, и Смерть не подарила ему себя в бою или схватке.

Максим спросил бы служителя, почему ему так больно было потерять Ефрема, Софию и всех остальных, почему он не радуется за людей, проткнутых штыками или застреленных. Но он услышал позади шелест и понял, что отнял у Храма и так слишком много времени. Повернувшись, он зашагал к выходу. В углу, слева от входа, со скамьи для посетителей поднялась женщина, закутанная в платок, и решительно отправилась в освещенный центр Храма.

Уже выходя из дверей, студент обернулся и увидел, как она придерживая платье взбирается на алтарь, чтобы принять формулу освобождения и отправиться вслед за теми, кто успел к звездам раньше нее.

“Он бы все равно не ответил мне”, – подумал Максим. Но может, эта мысль была всего лишь попыткой оправдать собственную робость? Он не знал.

Студент поспешил по закоулкам Навии, срезая путь где только возможно. Через десять минут он уже входил под знакомую вывеску “Студиозус”, окунаясь в разухабистую атмосферу студенческого кабачка. Тут, конечно, обретались не только учащиеся Университета, но и многие жители Кукшиной и Пекарской улиц, на пересечении которых и стоял кабак. Совсем рядом, по другой стороне Пекарской, пролегала железная дорога, и в скрипичную музыку порой примешивались гудки паровозов и грохот вагонных стыков. Составы всегда тормозили, прежде чем въезжать на мост через Кыску, и пускали в небо пронзительный рев вперемешку с дымом.

– Привет, Макси! – донеслось с нескольких сторон. Студент отвечал, пробираясь между скамьями к стойке кравчего, и с завистью косился на тарелки соучеников и прочего люда. В это время корчма была полна народу, под потолком висел густой табачный дым, а между столами разгуливал скрипач-виртуоз Миракс.

– Осталось хоть что-нибудь? – повысив голос, чтобы Сильвестр услышал его, спросил Максим.

– Конина с капустой, – отозвался кравчий.

– Добрался наконец! – Мощная рука Лукиана ударила студента по плечу, так что он едва не расплескал пиво. – А я все думаю – где Макси? Почему обедать не идет? Где пропал? – Первокурсник успел изрядно нагрузиться и подошел к стойке за добавкой. – Пошли к нам за стол, с одним интересным типом познакомлю!

– Сейчас, – кивнул Максим и наклонился к Сильвестру. – Домна еще здесь?

Тот кивнул за спину, в сторону распахнутой двери на кухню. Оттуда доносились шум льющейся воды и шкворчание сковородок, вылетали клубы пахучего пара. Разглядеть в них хоть что-то было невозможно, поэтому Максим подхватил тарелку, полную конины и капусты, и отправился по зыбким, полным задумчивыми людьми проходам к столу Лукиана. Широкая спина того мелькнула в сизом мареве рядом со скрипачом.

Сесть пришлось поблизости от окна, из которого ощутимо поддувало. Куртка, накинутая на плечи, пришлась кстати. Справа от него, у самой стены, сидел местный сумасшедший – необыкновенно старый тип по имени Платон. Он был настолько стар, что время выбелило его волосы и прорезало в коже лица и шеи глубокие морщины. Поговаривали, что его возраст перевалил за сорок лет, и сидел он тут годами, почти не вставая с места. От старика несло прогорклым маслом и пивом, которое он непрерывно цедил из мятой жестяной кружки.

Максим сделал порядочный глоток и накинулся на еду, почти не жуя.

– Ты куда делся, Макси? – крикнул ему Лукиан, заглушая скрипку. Студент махнул вилкой, показывая, что еще не готов к разговору. Место рядом с Максимом освободилось, и Лукиан тут же плюхнулся на скамью, волоча за собой высокого парня в скромном, явно провинциальном плаще с вытертым мехом и оторвавшейся пуговкой. Под плащом был виден дырявый свитер. – Гляди, с твоим земляком познакомился.

– Фаддей! – вскричал студент.

– Максим! – обрадовался инженер, хватая его за руку и тряся ее. – Я так и думал, что тебя тут встречу.

– Ты давно в Навии?

– Уже три дня. Поликарпов позвал из Ориена, он сюда производство переводит… А я ничего не умею, только мортирами и занимался всю жизнь. И химией в последнее время… – Фаддей прищурился, словно вязкий дым ел ему глаза. – Я ведь в твоем общежитии теперь проживаю. Слушай, а почему Ефрем не поехал?

– Ефрем погиб, – сухо произнес Максим.

– Ну, парни, только про войну не начинайте, – подал голос Лукиан. – У меня завтра и так проклятый коллоквиум по химии. – Язык у него немного заплетался. – А ты, Фаддей, только о ней и думаешь. Посмотри на девчонок! – Он широко взмахнул рукой, чуть не сметя свою кружку со стола.

И точно, в кабак в связи с воскресным днем набилось множество женщин. Лишенные мужского внимания – многие парни отправились на восточный фронт – они отсидели полную рабочую неделю в своих конторах и на фабриках, и теперь старались наверстать потерянное время, гуляя по городу и заговаривая с молодыми людьми. “Помоги своей женщине, подари ей детей”, – вспомнилось Максиму увещевание храмовника.

– А помнишь, Макси, я тебе про начинку для снарядов говорил? – Фаддей не обратил внимания ни на известие о смерти Ефрема, ни на призыв Лукиана и наклонился к земляку, сверкая глазами. Его не интересовало ничего, кроме инженерных и других научных дел. Пиво в его кружке, кажется, почти не убывало. – Я ведь уговорил управляющего крейсер обследовать! Снарядили ныряльщика, он нам и достал дольменский снаряд прямо с палубы. И знаешь, что у них в запале оказалось?… Мелинит! Ни за что бы не догадался, если бы отчет из Ведомства не увидел…

– Ну ладно, ладно! – раздраженно встрял Лукиан. Кажется, ему очень не нравилась тема разговора. – Не забывай о шпионах, Фадди, – понизив голос и выпучив глаза, сказал он и дурашливо огляделся. – Да ведь я же просил не поминать эту проклятую химию!

– Ну и что? – без особого интереса спросил Максим. Доев конину, он потягивал теплое пиво и следил за симпатичной девицей, которая сидела на соседней лавке и что-то шумно рассказывала подружкам. – Я не химик, Фадди, я кораблестроитель. К тому же будущий.

– Я думал над проблемой безопасной начинки для снарядов и нашел одну интересную реакцию, – увлеченно продолжал инженер. – В ней такое вещество получить можно! Страшной взрывной силы.

– Ну все, только про вещество я еще не слышал! – не вытерпел Лукиан и хлопнул кружкой по столу.

Фаддей с недовольным видом умолк, не желая спорить с Лукианом. И в самом деле, трактир – не лучшее место для ученой беседы. Однако только наука волновала инженера по-настоящему, а женщины, сновавшие вокруг стола или посылавшие троим друзьям улыбки или даже более откровенные знаки внимания, вгоняли его в смущение, принуждая робко склоняться над кружкой.

– На фронт не пошли, – вдруг с горловым хрипом, надсадно прошелестел сбоку сорокалетний старик. – Жизнь дорога? – Все трое с недоумением воззрились на завсегдатая. Тот мрачно, из-под седых бровей взирал на них, кривя тонкие губы, отчего лицо его вспахали резкие морщины.

– Почему же? – с пьяной дерзостью отозвался Лукиан, который первым пришел в себя. – Зачем ее беречь, проклятую? Чтобы стать таким, как ты, старик?

Тот внезапно захихикал и постучал сухими, корявыми ладонями по столу. Максим нервно огляделся, но никого поступок завсегдатая не привлек. Наверное, этот тип порой приставал к посетителям, раздражая их нелепыми речами, однако Максиму еще не доводилось вступать с ним в беседу.

– Идиоты! Все идиоты. Ваше “Сказание” лжет, – вполголоса заявил Платон, почему-то с особенной остротой глядя на Максима. – Мир неизменен, жизнь не стоит и одного талера, а никакие народники не изменят того, что страной от имени самой Смерти правят Короли. Кто из вас видел хоть одного Короля? Его не существует. – Трое молодых людей окаменели, в смятении глядя на старого сумасшедшего. – Мир меняется, потому что Солнце больше не любит землю. Жизнь человека стоит намного больше, чем любые деньги…

– Да это безумец, – опомнился почти протрезвевший Лукиан. – Ребята, его нужно сдать патрульным, а то заразимся. – И он нервно рассмеялся.

– Ты ходил сегодня в Храм, верно? – ткнув пальцем в Максима, сказал старик. На реплику толстого студента он не обратил никакого внимания. Максим ошеломленно кивнул. Ему казалось, что черные глаза этого человека вонзаются в него словно лезвия бебутов, холодя и кромсая мозг. – Люби женщин или воюй, а в остальное время работай на хозяина или на самого себя, если ты хозяин. О мире же и человеке в нем подумают в Храме…

– Я не понимаю вас, – растерянно выдавил Максим.

– А я думаю о мире, – вдруг сказал Фаддей. Похоже, он воспринимал этот странный диалог как разновидность ученого диспута. – Я знаю формулы, которыми он описывается. Я восхищен эффективностью природы, химических формул и механизмов, построенных человеком. И мне неважно, кто нами правит – Храм Смерти или Король. Потому что я думаю над вещами и получаю от этого удовольствие, особенно когда они приносят пользу. Вот, например, мне удалось усовершенствовать лафет: после выстрела станок сейчас откатывается на полозьях, а затем катки выходят из ложбинок и наезжают на верхнюю плоскость рамы… – Фаддей очнулся и смущенно припал к кружке. – Это не считая работы над снарядами. В природе вещей много любопытного, сударь, – вежливо сказал он Платону.

Максим был поражен: ему казалось, что инженер никогда не интересуется ничем, кроме науки и разных технических штучек. И надо же, “восхищен эффективностью природы”! А с другой стороны – опять же “эффективность”, словечко-то какое сухое подобрал, словно из цифр и символов составленное. Неживое какое-то, книжное…

– М-да, – помолчав, скрипнул старик. – В том-то все и дело, что мир – это не собрание вещей или предметов. Но мало кто это понимает. Оттого и катится он к своему концу, что некому взглянуть на него со стороны и воскликнуть: “Селавикцы! Дорожите собой, любите не только женщин и мужчин, но и детей своих, и внуков!” Что, не слышали такого слова? – криво усмехнулся он. – К чему вам его знать? А зачем любить, спросите вы. Затем, что тогда только Солнце вернется к нам, когда почувствует тепло в своих детях.

Он замолк и также уткнулся в свою кружку, отвернувшись от трех молодых людей. Стало понятно, что продолжать разговор у него нет желания – морщинистое лицо завсегдатая замкнулось, словно раковина моллюска.

– Сумасшедший старик, – вполголоса пробормотал Лукиан. – Забери меня Смерть, если мне не придется выпить еще столько же! Совсем трезвый стал. – Он в раздражении вскочил и отправился к стойке кравчего, по дороге хлопая встречных женщин по ягодицам. Те взвизгивали и возвращали повеселевшему студенту “должок”.

Тут Максим заметил в клубах дыма и пара Домну. Она стояла в дверях кухни и явно кого-то высматривала, вытирая руки о грязный передник.

– Мне пора. – Максим накинул куртку и поднялся. – Заходи как-нибудь, Фаддей. Я в тридцать седьмой комнате живу. Вечерком, ладно? Погуляем, на девочек посмотрим, а то ты небось до сих пор один?

– Хорошо, – рассеянно отозвался Фаддей. Он думал о чем-то своем, то ли химическом, то ли лафетном, а может, переваривал слова безумного старика. Однако Максиму почему-то казалось, что только он сам по-настоящему хоть что-то понял в их разговоре. Но для облечения этого понимания в нечто явное, ощутимое ему по-прежнему не хватало слов. А может, их и не было?

Он еще издали помахал Домне, и она расцвела улыбкой, встретив его плотными, тяжелыми объятиями. Это была довольно крупная женщина лет восемнадцати, полжизни проработавшая в разных кабаках и тавернах. От постоянной близости к пище она слегка оплыла, раздалась вширь, но кожа ее все еще сохраняла остатки девичьей упругости, хоть и была красноватой от вечной жары. Короткие русые волосы, сейчас влажные от пота, она собирала в хвостик и повязывала платком. Но лицо Домны удивительным образом не соответствовало “крестьянскому” телу – мелковатые черты лица и тонкий, удлиненный нос могли бы сделать честь какой-нибудь салонной даме. Пожалуй, именно эта несообразность и привлекла к ней Максима, когда он в октябре пришел в “Студиозус”. “Ну ты смелый парень, – сказал ему тогда Савва. – Она же тебя раздавит”. Максим почти случайно столкнулся с ней, когда она вышла из кабака и запахивала плащ, чтобы идти домой. “Не проводите, сударь?” – спросила она студента, который также собрался в общежитие.

Ее муж был отправлен на фронт в августе, и с тех пор от него пришло только одно письмо, в самом начале осени. Он сообщал, что их рота собирается среди ночи напасть на базу бипланов по другую сторону границы, для чего придется перейти линию фронта на севере Каменных Земель. Так, похоже, и сгинул парень на захваченных Дольменом территориях.

– Пойдем ко мне? – спросила Домна. – Я сегодня два фунта конины прихватила, будет чем поужинать. – Она кивнула хозяину, Максим накинул на нее теплый плащ, и они выбрались из дымного “Студиозуса” на Кукшину улицу. К этому времени успели сгуститься сумерки, и многие лавки завлекали покупателей подсвеченными вывесками – шорные, кожевенные, писчебумажные, рыбные, колбасные… Муниципальные фонари не так давно перебили, и теперь только купцы освещали улицы своими керосиновыми или газовыми рожками. Когда Максим с подругой свернули за угол, чуть ли не на каждом шагу стали попадаться хлебопекарни – эта улица недаром называлась Пекарской.

– Кто этот старик, который сидит у вас в кабаке? – спросил студент. Последнее слово его фразы заглушил гудок мобиля, тщетно пытавшегося объехать квелую лошадь. Оба возницы вступили в перепалку, к ним присоединилась группа веселых девчонок.

– Его зовут Платон, – рассеянно ответила Домна. – Ермил! – внезапно вскричала она на всю улицу, заметив сына где-то впереди.

Впрочем, здесь многие вели себя не менее экспрессивно. По случаю воскресного вечера и безветренной погоды молодежь высыпала на проезжую часть и едва не таранила проезжающие экипажи шумными ватагами. Иногда их веселье несколько угасало, потому что патрульные, раздраженные воскресным дежурством, тоже не дремали.

– Я знаю, что Платон, – настойчиво сказал Максим. – Но кто он такой?

Из придорожного сугроба, где резвилась целая толпа детворы, вынырнул облепленный снегом мальчишка лет шести. На его потертой меховой шубе висели целые гирлянды свалявшихся комочков снега.

– Обычный старик, – бросила Домна и притянула к себе Ермила. – Ну как вы без меня? Где Касиния, дома? Она тебя кормила? – Заботливая мама принялась стряхивать с сына комки снега, а тот отбивался и норовил запрыгнуть обратно в сугроб. – Ну помоги же, Макси, – не выдержала Домна, и тогда студент, слегка отстраненно наблюдавший за семейной сценкой, ухватил сорванца за воротник, приподнял над тротуаром и встряхнул. Добиться вразумительного ответа на вопрос о Платоне можно и потом, а пока следует принять участие в воспитании мальчишки.

– Папа Максим! – взвизгнул парнишка. Ему явно понравилась такая процедура.

– Оторвешь же все. – Домна оттерла приятеля от ребенка и поволокла обоих за собой. – Все, домой, домой! Знаю я тебя, весь день небось по городу шлялся, пообедать забыл.

– И ничего не шлялся! Я одному пекарю помогал хлеб таскать, он мне пять ефимков дал. Только я на них шоколадную конфету купил. А потом на бомбу бегал посмотреть…

Домна встревожилась и заставила Ермила рассказать ей все подробности о “бомбе”. Максим сначала решил, что парень ходил на рынок, как и он сам хаживал еще в Ориене, чтобы потолкаться в толпе и поглазеть на кошельки с талерами, и там увидел воронку от взрыва. Но оказалось, неподалеку от Пекарской, на Роландской улице тоже взорвали банку с порохом. Да так ловко, что целый мобиль с тремя пассажирами разлетелся на куски, и еще несколько прохожих получили раны от осколков. “Ох, как неудачно-то”, – всплеснула руками Домна. Гвардейцы, конечно, тут же добили раненых, которые не успели убежать, а потом проехал катафалк и пожег трупы. “Почему я не заметил на снегу никаких следов?” – подумал студент.

– Я десять ефимков успел подобрать, – прошептал тут Ермил с круглыми глазами. – У одного дядьки из кармана выкатились.

– И где же они? – обрадовалась молодая мать. – Мороженое купил? Пирожок?

– Потерял… – насупился мальчик.

Максим рассмеялся и достал из кармана медную монетку.

– Это твоя?

Они пришли во двор трехэтажного дома, залитый густеющими сумерками, и поднялись по темной лестнице на верхнюю площадку.

– Папочка! – обрадовалась девятилетняя Касиния, выскочив навстречу Максиму и повисая у него на шее. От нее пахло какой-то выпечкой. – Ты почему долго не приходил?

– У папы занятия в Университете, – пожурила ее Домна. – Забыла?

– А я деньги нашел, – похвастался Ермил и повертел перед носом сестры монетой.

– Мама, а он опять не пришел на обед. Я пирожки с капустой делала, он сам просил, а потом убежал и не обедал. Скажи ему, папа!

Максиму нравилось у Домны: ребята в первый же день легко и естественно признали его отцом, и ему это было приятно. Пусть Ермил был всего на девять лет младше Максима, дело ведь не в возрасте, а в отношении. Конечно, дети понимали, что их настоящий отец на фронте, но ведь он скорее всего погиб. Нет никаких причин, чтобы не дружить с новым дядей своей мамы, она же сама его привела домой. У многих за детские годы меняется по пять-шесть, а то и десять отцов, и это нормально.

Домна зажгла керосинку, по стенам кухни заметались удивительные тени, выхватывая из мрака вышитые Касинией картинки и окно, легко расцарапанное морозом. После ужина, в котором студент почти не принимал участия, съев только пирожок с капустой, они вчетвером перебрались в единственную комнатушку Домниной квартиры. Максим уселся в одинокое протертое кресло рядом со столом и выкрутил фитиль лампы, принесенной им из кухни.

– Ну что, ребятишки, будем читать книжки? – спросил он и достал из кармана леденцы на палочках. – Налетай!

Ермил с Касинией дружно пискнули и выхватили у него сласти, тут же зачавкав ими. А Максим помахал детской книжкой и прочитал название:

– “Тимон и Каллиника в стане разумных машин”. Это очень старая сказка, придумана почти двадцать лет назад. Когда мама родилась!

– Сначала в туалет, – скомандовала Домна. – Умыться и по кроватям.

– У-у… – Ребята убежали и плескались несколько минут, затем с топотом вернулись обратно. – Читай скорей. – Они вскарабкались каждый на свою кровать, – те были поставлены друг над другом, – а Домна взяла свечу и приготовилась штопать какую-то одежду.

-27

“Случилась наша история в те далекие времена, когда все машины еще были маленькие и не умели быстро ездить. Бипланов же и вовсе не было, только дирижабли по небу летали. Частенько прохожие слышали над головами громкие взрывы – это не гром гремел, а те дирижабли лопались. Из-за спичек, от которых неосторожные пассажиры трубки прикуривали, или просто так, когда спички отнимать стали.

И хотелось многим людям заставить машины катать их по дорогам и перевозить разные тяжести. Особенно один инженер старался, по имени Иван, а по прозвищу Пузырь. Потому что имел он толстый живот и круглое лицо. Среди всех инженеров он был самый главный, потому что родители оставили ему много денег, и в банке у него был такой же толстый сейф, как живот Ивана.

Тут будет удобно рассказать его славную и печальную историю. Отец у него дожил до тридцати лет и стал генералом артиллерии. Он доблестно служил на восточной границе нашей родины, когда однажды не понял, что пора уже ему совершить подвиг, а то солдаты смеяться над его старостью начали. Пошел в разведку, попал в засаду и погиб как герой. А сын его к тому времени уже окончил школу и поступил в Университет, и мечтал построить такой крепкий и недорогой мобиль, чтобы целых десять коней собой заменил. Представляете, какая силища? Вот на отцовы деньги Иван купил мастерскую по ремонту запасных частей и в перерывах между занятиями сам починял разные рессоры, оси, латал ременные передачи… Много он своими руками умел делать, этот Пузырь. А в ночное время заводил он себе от молодой жены детей, но только двое до семилетия дожили – мальчик Тимон и девочка Каллиника. Так что они с детства разные механические предметы ручками трогали и шестеренки по полу катали, словно мячики.

А в те годы многие детали к нам в страну из Магны завозились. В этой стране тепло и людей там много живет, вот у них дешево и получалось. Так и везли, и везли к нам на пароходах и телегах все подряд, фрукты, готовые детали и аппараты всякие, а мы им руду для приготовления железа. Вот Пузырь и задумал свои детали дешевые делать, для чего ему надо было свой завод построить. А после завода появилась у него и мастерская по сборке керосиновых и газовых двигателей особенной мощности. И детишки его с самого младенчества в той мастерской подвизались – где резьбу нарежут, а где риску снимут. Так и прошло их детство безоблачно, среди механизмов разнообразных, среди гудящих горнов и сверлильных станков.

Спервоначалу переделал Пузырь с помощниками газовый двигатель на керосиновый, и получился у него агрегат всем хороший, дивный агрегат, десятисильный. Юный Тимон любил заводить его и нюхать керосиновые пары. Но Каллиника, как более старшая, оттаскивала его от поршней и глушила этот вонючий и прожорливый двигатель. Мама у них была добрая, детей из мастерских не гоняла и помогала отцу вести бухгалтерию, которая чем дальше, тем сложнее становилась. Поскольку производство ширилось, ибо первый двигатель с успехом был продан заезжему купцу, который хотел с его помощью стволы деревьев перепиливать.

Однако мечтал наш Иван исконно селавикскую повозку соорудить. Чтобы бегала она по нашим ухабам и не рассыпалась, как иноземные тарахтелки, что больше на велосипеды с моторчиками походили. И чтобы ездили в наших мобилях не просто одинокие смельчаки, а целые семейства, с детьми и домочадцами. На пикники или, к примеру, в оперный театр.

Заключил он соглашение с фабрикантом конных повозок, и сделал тот удобный кузов, под мотор приспособленный.

И вот когда уже клонилась его жизнь к закату, когда отцовы средства подошли к концу, соорудил-таки Иван свою замечательную повозку и назвал ее в свою честь “Пузырь-16”, потому как была это шестнадцатая модель. Предыдущие ломались, стоило лишь запустить новый керосиновый мотор, или вспыхивали как селитра. Посадил он жену и детей в кузов “дубль-фаэтон”, запустил оба цилиндра своего двигателя объемом в полведра, да и привел в действие все двадцать лошадиных сил! Кулачковые муфты задвигались, шестерни да валы закрутились словно карусель в праздник! Дернул Пузырь за рычаг переключения передач, отпустил тормоз, и мобиль покатился по дороге от его дома, сигналя что было громкости.

Великая толпа наблюдала за этим замечательным событием, и многие горожане сорвали шапки и бросили их ввысь. Тимон с Каллиникой стояли чуть не на самой крыше повозки, громче всех кричали и картуз с чепчиком тоже кидали. Потом в газете отпечаток с их мордашками появился.

Прославился Иван на весь Селавик, и захотело Военное ведомство себе такие мощные мобили приобрести. Чтобы начальство офицерское на них на службу каталось, или мортиры тягать, то теперь уж неведомо. С жаром принялся Пузырь за работу, завод его плавильный продыху не знал, трубы коптили небо, и дело продвигалось. Собрали его рабочие двадцать мобилей, и шасси приготовили, чтобы на машины их поставить. И вот в ночь перед сборкой одна машина, самая мощная…”

-8

– Хватит, Макси, – негромко сказала Домна. – Спят уже.

Студент потянулся и поглядел на Домнину кровать, отгороженную от остальной комнаты ширмой. Он и сам устал и не прочь был забраться под одеяло. Хоть время было и не самое позднее, завтра ему предстоял тяжелый учебный день, посвященный корабельной архитектуре.

– Я нашла у тебя в куртке письмо, – проговорила жена. – Случайно, ты не подумай. В кармане дырка была… – Она подвинула на край стола одежду Максима и на мгновение замерла, не оборачиваясь, словно ожидала резких слов. Потом вновь принялась ловко орудовать иглой. – Забыл на почту зайти? Ты с ней переписываешься?

– Нет.

– Ты не думай, что я против. Ты же не привязанный, всегда можешь обратно уехать, или в другой город… Детям ты нравишься.

А ведь уехать, скорее всего, придется, причем уже в апреле. Профессор Онисимов несколько раз намекал, что Правительство вот-вот примет решение ускорить постройку металлических судов, и верфи в Питеборе будут расширены. Для этого, собственно, и приняли на курсы корабельных архитекторов еще троих человек, одним из которых и стал Максим.

Ответить ему все равно было нечего, и студент отправился в ванную комнатушку. Близкая водонапорная башня, несмотря на военное время и общее смутное состояние, пока исправно подавала воду на последний этаж. Максиму вспомнился ориенский дом, двор, теплая летняя ночь и подростковые игры в бутылочку – а вслед за этим и Еванфия, как часть той, прежней жизни. Словно не какие-то полгода отделили его от родного городка с его обшарпанными, побитыми непогодой домами, а полжизни. Насколько же проще жилось ему там, среди знакомых и друзей, без вечных возбужденных толп, только и ждущих, чтобы удариться в панику или вознести до небес театрального или политического кумира. Без оборванных и целых афиш, призывающих голосовать за какую-нибудь Крестьянскую партию или, напротив, вовсе не прийти на выборы или митинг. Без близкой и неотвратимой необходимости выполнять самостоятельную, высоко оплачиваемую работу на благо Короля и Селавика, к чему его и готовят уже почти четыре месяца…

Последнее, в общем, особенно волновало Максима, волновало смутно и постоянно, словно некая незаметная, почти неощутимая болезнь, присутствие которой нельзя обозначить одним ярким симптомом. “Неужели я недоразвитый? – вдруг с ужасом подумал он. – Мне страшно получить заказ от Военного ведомства и поставить под соглашением подпись. Как они все могут командовать полками и читать лекции? Заведовать лабораториями и мастерскими, заводами и фермами?” Многие столичные ребята в его возрасте ухитрялись не только получить образование, но и добиться высокого социального положения. А у Максима, похоже, это выйдет само, против воли, если раньше его не признают неспособным к корабельному делу и не отправят обратно в Ориен или же в Дольмен, лазутчиком – как знающего вражеское наречие. То есть на верную смерть во славу Короля и родной страны.

– Утонул, что ли? – тихо проговорила за дверью Домна.

– Иду, – очнулся студент и вернулся в комнату. Вскоре из ванной вернулась и жена, она еще какое-то время повозилась у кровати детей, поправляя им подушки, затем свеча погасла. Прошуршала плотная занавеска, и крупное, прохладное тело Домны тяжело скользнуло под одеяло.

– Худой-то какой, – прошептала она. – Зря с нами не поел… Мальчишка ты мой.

– Не хочется. – Он провел по ее волосам свободной рукой, пальцы сами заскользили по лопаткам и ниже, миновали ложбинку с копчиком и веером вползли на холодные, еще влажные ягодицы. Она с готовностью закинула на него бедро, неловко потерла коленкой у Максима между ног и легко возбудила его.

Остатки разных глупых мыслей выветрились у него из головы, когда Домна потянула его на себя и раскинула ноги.

– Приходил бы почаще, Макси… Опять не хочешь ребенка? – выдохнула она, едва он погладил ей промежность, ища в жестких, расчесанных волосках скользкий, желанный ход и расширяя его торопливыми пальцами. Совсем рядом с ним цвел и другой, негласно осуждаемый Храмом, но выбранный Максимом для последней ласки и любви. Храм Смерти и служитель с его заветом, мелькнув в сознании Максима, рассеялись мрачным дымом, на мгновение отравив чистую радость. Он не ответил Домне, слова сейчас были неуместны.

– Кто такой этот ваш Платон? – минут через десять, отдышавшись, спросил Максим. Сон не шел, и студент лежал во мраке, таращась в невидимый потолок.

– Что? – невнятно отозвалась она. – Прости, Макси, я так спать хочу… И на работе устала. Не знаю я, сколько помню, всегда он у нас в кабаке торчит. Уходит иногда, конечно… А где живет, не знаю. – Она помолчала и внезапно вздрогнула, разворачиваясь к нему грудью. – Макси, малыш… Вчера в “Студиозус” Пимен приходил, ну, приятель твой ориенский.

– Он мне не приятель.

– Земляк… Он еще учится на твоих курсах?

– Конечно. – Пимен сперва выбрал авиатехнику, настолько его в свое время поразил дольменский биплан. По его словам, он “грезил о небе”, но вследствие природной нескладности вряд ли мог рассчитывать на диплом авиатора, и сам знал об этом. Его, как и Максима, определили в корабельные инженеры. “Вот куплю хутор, построю себе биплан, и тогда меня никто не остановит”, – частенько утверждал Пимен.

– Он с кем-то за одним столом сидел и шептался. Сусанна им еду подносила и пиво, немножко услышала. Макси, он тебя шпионом обозвал… Ты ведь не шпион? – нервно хихикнула она. Глаза ее чернели словно два колодца, а отблески уличных фонарей таяли в них бесследно, как отражение Луны. – А если даже… Я все равно никому не скажу. Правда, правда. А Сусанна и так в Пименовы враки не верит. Ты же секретов королевских пока не знаешь, что ты можешь дольменцам рассказать? Что ты молчишь, Макси?

– Потерял речь от изумления, – проворчал студент. – Какой из меня лазутчик?

– Ты вот про Платона спросил, а я теперь подумала, что он может быть дольменским шпионом. Все время что-то высматривает, разговоры слушает в оба уха. Не смотри, что седой, глаз у него острый. На меня однажды так поглядел, что я вся обомлела от страха.

– Ты-то? Да, это удивительный человек. Это кем надо быть, чтобы тебя напугать?

– Тьфу ты. Я серьезно говорю… – Она прижала сложенные руки к груди и еще теснее придвинулась к мужу. – Ну ладно, не обомлела. Не по себе мне стало. Словно это служитель Храма на меня взглянул.

– А может, он и есть бывший служитель? – осенило Максима. – Потому и боится матушки Смерти.

– Ох, давай лучше не будем про Смерть. И вообще, я спать хочу. – Домна демонстративно засопела, изображая спящую.

– Интересно, почему Пимен меня за лазутчика принимает? Неужели это он всерьез? – как бы про себя пробормотал студент, не рассчитывая на ответ жены.

– Он сказал, что видел тебя осенью возле Метрического ведомства… – откликнулась она. – Будто ты вышел из него какой-то подавленный. И что туда никто просто так не пойдет, если он не сотрудник или доносчик. Глупости всякие говорил, в общем. Потом еще про твой дольменский язык сказал…

-9

Учеба на Университетских курсах началась в октябре, сразу после того, как новые слушатели со всей страны прибыли в Навию и устроились в общежитии. Там было много свободных комнат, потому что старшие студенты едва ли не поголовно ушли на фронт в первые дни войны, когда срочно требовалось выдвинуть навстречу дольменцам хоть какую-то подмогу для армии. Селавикцы несли тяжелые потери, при этом в газетах не очень много писали о положении на фронте. Но Максим то и дело слышал в разговорах о том, что артиллерия проигрывает дуэли из-за своей малой дальнобойности, а от шрапнели дольменские солдаты, такие хитрецы, укрываются в окопах или деревянных срубах. К счастью, под Сорелем удалось захватить сотню современных стальных орудий, и враг предпочел остановить наступление. А может быть, дольменские стратеги с самого начала не собирались завоевывать Селавик, ограничившись Каменными Землями. И все остальное просто само упало им в руки, а теперь отдавать не хочется.

Начинал Максим с порядочным трудом – все-таки после школы прошел не один год, и многое из математики успело забыться. Не говоря уж о том, что и в школе Максим не особенно понимал этот предмет. Но потом вдруг у него словно что-то прорезалось. Профессор Онисимов пару раз позанимался с ним после лекций, и дело пошло на лад. “Вас очень неправильно учили, сударь”, – проворчал учитель. “Но ведь все остальные справлялись”, – скромно ответил Максим. Профессор лишь пожал плечами, по которым разметались его длинные, смазанные маслом волосы. Онисимову было двадцать три, и он уже второй год заведовал кафедрой корабельной архитектуры Морского факультета. Его перевели в Навию из Питебора, где он прославился постройкой броненосного судна “Венценосный”.

Кроме математики, приходилось осваивать новые науки: химию, свойства жидкостей, черчение… То есть только те предметы, которые были нужны ему в будущей работе корабельного архитектора.

Максим уже совсем втянулся в учебу, как в середине октября почтальон принес ему письмо из Метрического ведомства. Будущий корабельщик повертел конверт, зачем-то помял его и в недоумении вскрыл. Им к тому времени успели сообщить, что все они поставлены на временный учет в столице и приравнены в правах к студентам, и теперь им полагается своя доля торфа. Крупу, хлеб и соль в столице, в отличие от Ориена, приходилось покупать.

“Дорогой господин Рустиков! – на гербовой бумаге обращался к нему чиновник. – Прошу Вас явиться для уточнения Ваших метрических данных 20 октября 529 года к 15 часам в кабинет 419 по адресу: улица Викентьевская, 15. Настоящая бумага послужит Вам пропуском в ведомство. Младший благочинный Урван Лаврин”.

Это была пятница, и Максим вышел из Университетского городка заранее, часа в два. Тогда он еще плохо представлял себе Навию, поэтому специально ознакомился с картой города в скриптории. На Викентьевской улице, помимо множества ведомств, находились также дом Народного Собрания и королевский дворец. Обычных домов на ней, наверное, и не было. Максим шагал под пристальными взглядами многочисленных гвардейцев, стискивая в кармане метрику и письмо благочинного Урвана.

С утра по небу бежали тучи, но к обеду прояснилось, хотя задувал весьма сильный ветер. Повсюду реяли государственные флаги. По дороге то и дело проносились быстроходные мобили, обдававшие молодого студента клубами черного дыма, а конных повозок тут вовсе не было видно. Вдоль тротуаров перекатывались побуревшие листья – рядом с дворцом, за одной с ним оградой, был разбит обширный парк. Из него-то опавшая листва и летела. Растения в этот знаменитый на всю страну парк были свезены отовсюду: из предгорной Сарнии на западе, заболоченного Наварина на юге, оледеневшего Петрополиса на севере… Большую часть территории, разумеется, занимала местная растительность, потому что вся остальная приживалась неохотно и не вся.

Пропустили Максима почти без задержки, только обыскали тщательно. Но он понимал, что в Селавике хватает разных подозрительных людей, способных подорвать ведомство или застрелить чиновника, тем более в неспокойное военное время. Вызвавший его чиновник сидел среди десятка себе подобных в большом и холодном помещении с зарешеченными окнами. Правда, столы располагались на значительном расстоянии друг от друга, и если говорить спокойно, кроме Урвана Лаврина и Максима никто не разберет, о чем они беседуют. К тому же у двери сидела сосредоточенная, остроносая девушка и что было сил стучала по клавишам пишущей машинки, так что стол под аппаратом буквально содрогался. Поэтому в кабинете было довольно шумно.

Вдоль стен высились колоссальные стеллажи с папками и книгами, похожими на собрания Уложений и Указов, а на полу кое-где громоздились растрепанные стопки из бумаг, свежих и пожелтевших. Из-за них, судя по всему, в комнате и стоял густой дух бумажной пыли.

У двери на стуле сидел еще один гвардеец, который скучливо изучил Урваново письмо и сделал в журнале пометку о прибытии.

– Вам назначено? – сварливо поинтересовалась девица за машинкой, не отрываясь от своего дела.

– Да, мне к господину Лаврину…

Тут сидевший у самого окна человек в вязаной кофте, завидев нового посетителя, привстал и махнул ему рукой. Студент двинулся между бумажных гор, стараясь не зацепить ни одну из них полой плаща.

– Садитесь, садитесь, господин Рустиков, – дыша на руки, приветливо сказал Урван. – Повесточку можно вашу? И метрику, пожалуйста. Да вы присядьте, дело у нас нешуточное… – Максим насторожился, а Лаврин подвинул к себе собственное письмо и тщательно перечитал его, будто видел впервые, затем поднял на посетителя белесые глаза. Лаврин показался Максиму похожим на белька – такой же добродушный, усатый и светленький, только глаза не черные. Под кожей у него как будто перекатывался детский жирок, хотя в остальном он выглядел лет на восемнадцать-двадцать. – Вам не холодно?

– Нет, спасибо.

– Торфа маловато, а дровишек и вовсе нет… Экономия. А из окна дует, того и гляди простуду подхвачу. – Он сделал паузу, разглаживая свою повестку. Вокруг чиновника и так возвышались две бумажные кучи, и Максим подумал, что присланное ему письмо скоро пополнит одну из их. – Недоразуменьице у нас вышло, сударь. Бумага на вас из Ориена пришла. Человечек наш вас разыскивает, долго уже к себе зазывает. Феофан Парамонов, благочинный наш – слышали такого? А вы все не идете да не идете. Нехорошо получается. Нарушение, больно сказать, Уложения о ведомствах. И дагерротипчик у вас в метрике старый, заменить давно пора было. Как же так, сударь? – укоризненно покачал головой Урван.

При этом он бросил короткий взгляд на выход, возле которого торчал гвардеец, и Максим очнулся. До этого он несколько мгновений не мог пошевелиться, как будто его окунули в прорубь, а руки-ноги покрылись коркой льда. Стоит Лаврину подать знак, и студента попросту убьют без всяких разбирательств. Неподчинение повестке Парамонова – достаточное для этого основание.

– Думаю, Указ Короля о дополнительном наборе студентов важнее, чем письмо благочинного, – кашлянув, сказал он.

– Указ, говорите? – оживился Лаврин. – Покажите мне его.

– Что? – опешил студент и как-то разом забыл о гвардейце с винтовкой, сидящем у входа, настолько абсурдной показалась ему реакция Лаврина. Максим почувствовал себя персонажем театральной постановки. – Но как же?…

Чиновник наблюдал за ним с насмешливым любопытством, словно мальчишка за мухой, у которой только что оторвал одно крыло и сейчас прикидывает, не пора ли заняться вторым. Замешательство посетителя, очевидно, забавляло его, и Максим растерянно замолк, чтобы совсем не увязнуть в междометиях и не ляпнуть чего-нибудь лишнего.

– У вас же хранится предписание с моим именем, – выдавил он наконец.

– Успокойтесь, сударь, – поскучнел Урван. – Указ о дополнительном наборе слушателей на Университетские курсы действительно существует. И даже не потерял силу, потому что его успели выполнить. – Фраза у него получилась странной. – Кажется, именно вы помогли Элизбару Магнову доставить в столицу дольменский аэроплан?

Максим кивнул, в недоумении глядя на благочинного. Какой, однако, удивительный способ вести беседу с посетителем тот выбрал. Может, они все тут такие, слегка обезумевшие от бумажных завалов или чего-то еще?

– Вся неувязочка в том, – доброжелательно продолжал чиновник, – что повестку вашей сестре вручили в один день, а на сборный пункт, согласно предписанию, вы прибыли на другой. Мало того, имея на руках приглашение в Метрический Приказ, вы обязаны были явиться туда в любом случае. Об этом говорится в соответствующем Уложеньице. И никакой Указ тут не играет роли. А во-вторых, вы нарушили другое Уложение, “О метриках”, это точно установлено ориенским Приказом. Когда использовали не принадлежащий вам документик, чтобы получить лишнюю порцию торфа. А это страшнее, чем простая неявка по вызову. Так-то, сударь…

Максим молчал, не поднимая головы и не двигаясь. Ему казалось, что стоит только пошевелиться, как Лаврин тотчас кликнет гвардейца, посетителя выведут в коридор, чтобы не отвлекать других работников, и тут же застрелят. Шум пишущей машинки словно усилился, заполнив помещение непрерывным стрекотом.

Урван тоже молчал, сухо пощелкивая скрепкой, и Максим не выдержал:

– Меня убьют?

Бельковая физиономия Урвана слегка сморщилась, усы его смешно шевельнулись, а сам чиновник наклонился вперед.

– Есть еще один маленький Указик. Он недавно появился, всего неделю назад. Если преступник по каким-то причинам не наказан тут же, на месте преступления, он должен искупить вину на фронте. Ведь там его все равно убьют. Но перед этим он, глядишь, принесет немножко пользы родной стране. И боеприпасиков экономия, опять же…

Урван нисколько не шутил, когда сказал про экономию, во всяком случае, его глазки остались такими же холодными, снежными.

– И как же нам быть? – проговорил Лаврин. – А? Ведь вы учитесь на особых, военных курсах. Отправить вас на восток прямо сейчас не получится. Как ни погляди, все не так. Незадачка выходит, верно? И Указика особого в помощь нет.

– Не знаю, – сказал Максим. Едва поняв, что его не пристрелят тут же, в коридоре ведомства, он почувствовал себя намного увереннее. – Решайте сами, как будет лучше для Короля и государства.

Урван отложил в сторону гнутую скрепку и огляделся, словно проверяя, не смотрит ли на него кто-нибудь из сослуживцев. Затем еще раз перечитал собственную повестку и вернул Максиму его метрику. Видно было, что какие-то сомнения мучают его – то ли он принял решение и не уверен, одобрит ли его начальство, то ли просто не знает, как поступить с преступным посетителем.

– Весь Селавик сейчас – это сплошной фронт, – сказал он наконец. – И погибнуть от лап врага в Навии можно так же точно, как и в армии. Бомбисты поднимают голову, проклятые народники призывают к разгону правительства и ведомств… Как еще на Короля не нападают, удивительно. Хотят раздать оружие народу, чтобы он сам решил, кто враг. – Губы Урвана скривились. – А то не знают, что они-то и есть главные враги государства… Везде опасность, везде. Хуторяне не желают везти продукты в город, а если везут, ломят за них втридорога. – В этом он, пожалуй, сильно преувеличил, потому что с началом войны вышел особый королевский Указ, в котором были записаны “рекомендованные” цены на основные товары. – Хорошо же! – словно опомнился Лаврин и посветлел бельковым лицом, как будто получил от мамы-нерпы сочную рыбку. – С этого дня можете считать себя военным человечком, сударь. Смотрите вокруг внимательно, прислушивайтесь к разговорчикам и думайте. Враги Селавика повсюду. Он может и не знать, что враг, а на самом деле… Понимаете меня?

– Нет, – нахмурился Максим. – Вы хотите, чтобы я стал вашим тайным сотрудником? Скажите прямо, господин Лаврин.

– Зачем же так? – поморщился чиновник. – Экий вы, право, прямой… Для лазутчика это плохое качество. Скрывайтесь, глядите зорко, лгите при необходимости. А иначе какая нам от вас польза? – В голосе Урвана прорезались металлические оттенки, он выпрямился на стуле, и студент едва не расхохотался, такой комичной показалась ему поза чиновника. – Вот, послушайте, – тот ловко вынул из кучи бумажек “Навийские Ведомости”, почти не пожелтевшую газету, и пробежал по колонкам первой страницы быстрыми глазами, – какие ужасные вещицы пишут наши газетчики. Статейка называется “Беспорядки в Народном Собрании”. Причем эта газетка считается едва ли не государственной, потому что в ней публикуют все королевские Указы и пояснения к Уложениям… “Слово взял иллюминат Сакердонов, который в резких выражениях обвинил кабинет министров в развале народной промышленности. “Когда все дееспособное население призывается на войну с Дольменом, – закричал он, – о каком промышленном производстве может идти речь? Сельское хозяйство в загоне! Хуторское хозяйство разрушает общину, крестьяне расслаиваются на зажиточных и бедняков, и среди последних зреет недовольство земельной реформой. Вернуть землю государству! Я уж не говорю о просвещении, которое жестоко пострадало от поголовного призыва, подкосившего ряды студенчества…” Сакердонова прервал депутат от фругиферов Фокин такими словами: “Уж лучше пусть нас завоюют дольменцы, чем мы вымрем от голода! Долой продажное правительство Викентия! Да здравствует Дольмен!” Председательствующий от розиев…” Да, Фокин завернул, такого я еще не читал… И не пристрелишь его как шпиона, потому как народом выбран для заседаний и составления полезных Уложений. Вот и распускают такие избранники языки, что управы на них нет… – Он вновь поглядел на газету, но зачитывать больше ничего не стал. – И так далее. Каждый кричит то, что считает нужным, и даже не прислушивается к лидерам собственной партии. То им отдай землю Королю, а то долой его… – Урван замолк, отодвинул газету и взглянул на посетителя. – Неплохая форма репортажика, сударь мой?

– Мне что же, доносы строчить? – зло усмехнувшись, спросил Максим.

– Докладики, донесеньица… Какая разница? Отчетность, батенька, она и на фронтике отчетность. А особенно в вашем незавидном, скажу честно, положеньице. Вы ведь чудом, можно сказать, живы-то остались. Да и то пока я не решил вас расстрелять.

Максим и сам не понял, в какой именно момент все угрозы чиновника стали представляться ему какими-то ненастоящими, кукольными, что ли. Как будто за столом сидел не человек, наделенный реальной властью отдать приказ гвардейцу, а персонаж комедии. И будто стоит этому персонажу крикнуть: “Убейте Рустикова!”, как на сцену выскочит возмущенный режиссер и остановит действие, а Лаврину сделает выговор за отклонение от пьесы.

Но остатки здравого смысла не позволили Максиму рассмеяться Урвану в лицо, потому что он знал – никакая это не пьеса, и гвардеец у двери совсем не кукольный.

– Каждый месяцок, дружок ты мой ситный, – наклонясь едва не к самому лицу студента, с присвистом сказал Лаврин. – А если врага выявишь, то немедля… И попробуй только от графика отклониться, живо пристрелим, никакой Указ тебе не поможет. Все понял, студентик?

“Погоди же, – вскипел Максим. – Ты у меня получишь донесеньица, крыса канцелярская. Я тебе так донесу, что свет не мил будет”.

– И как я буду передавать эти поганые докладики?

– А в субботу вечером, – криво усмехнулся Урван. – К Вассе Мануиловой захаживаете, верно? Вот там и передавайте мне сведения. Чтобы никто не заметил, конечно.

– Выходит, вы знатный человек, сударь? Что же вы тут штаны протираете? Барон, граф? А может, князь? – Максим был так зол, что почти потерял контроль над своими словами. – Или вы туда сами лазутчиком затесались? Может, вы бывший студент Мануилова?

Лаврин, против ожидания, как-то обмяк, будто из него выдернули хребет, и стал перебирать на столе бумажки, глядя сквозь них. При этом он принялся насвистывать какую-то бодрую песенку, но заглушить треск пишущей машинки, конечно, не смог.

– Вы еще здесь? – Чиновник поднял на посетителя пустые белесые глазки. – Не отвлекайте меня от работы, сударь. Извольте покинуть учреждение.

Провожаемый хмурым, недоверчивым взглядом солдата, студент на деревянных ногах вышел из кабинета и спустился на первый этаж. Коридоры гудели от многочисленных голосов: мамаши с грудными детьми толпами расхаживали по кабинетам, выправляя метрики. “Как он узнал о Мануиловых?” – подумал Максим, выйдя из ведомства и вдохнув наконец чистого осеннего воздуха. За спиной как будто осталось что-то чуждое, затхлое, пропахшее пылью и кровью, но невидимое щупальце его тянулось за студентам по шумной и светлой улице, никак не желая отпускать.

-8

С утра, как обычно, у Максима начались лекции и практические занятия. За два месяца до окончания курсов основное внимание в расписании уделялось, конечно, “профильным предметам” – черчению, геометрии, физике, “простой” и небесной механике, теории кораблевождения и собственно корабельной архитектуре. Если на первых предметах студентов присутствовало довольно много, то последними двумя занималось всего пять человек.

– Я наверняка поеду в Питебор, в Адмиралтейство, – нередко говаривал старшекурсник Памфил. Он считался самым успевающим корабельным архитектором на Морском факультете. – Мне Онисимов сказал. А вас отправят в Петрополис, Кукшир или Ориен.

Никто с ним не спорил, и тем более Максим с Пименом, которых пристегнули к этому курсу буквально в самом конце. Они пропустили большинство “необязательных” дисциплин вроде истории Королевского двора, иностранных языков, географии, рисования, каллиграфии, философии Смерти…

Профессор Онисимов, как уверял с придыханием Памфил, являл собой живую легенду, хоть и был старше своих студентов всего на пять лет. Окончив с отличием Университет, он получил направление в Питеборское Адмиралтейство, где и спроектировал 12-пушечный корвет “Бодрый”. Судно оказалось таким удачливым, что потопило нескольких каперов, и Онисимова произвели в майоры Корпуса корабельных инженеров. Упорно трудясь на благо Короля и страны, он добился постройки пилорамы и пристани с подъемным мостом. А когда он возглавил Адмиралтейство и стал полковником, то отремонтировал многие производственные помещения, поставил в цеха новые станки и механизмы. За два года по его чертежам построили бриг и колесный пароход, но вершиной полковника стал, несомненно, броненосец.

Наверное, такая бурная деятельность подорвала его здоровье, поэтому Онисимов запросился на академическую работу в столицу. Здесь он целиком отдался преподаванию и научной работе, на почве которой и повредился слегка рассудком. Недосыпая ночей, он создал капитальные труды “Морская архитектура” и “Новейшая теория кораблестроения”.

– Практика, осмысленная наукой, суть техника, – торжественно вещал он на лекциях. – Практика же без науки – ремесло.

“Коэффициент общей полноты – это отношение объемного водоизмещения…” – заучивал Максим определения, просиживая вечера в скриптории. Или читал в “Теории”: “С появлением паровых машин и гребных винтов у кораблестроителей возникли серьезные затруднения с расчетом мощности главных механизмов, необходимой для преодоления сопротивления воды движению корабля с заданной скоростью…” Максим удивлялся сам себе, раньше ему казалось, что ничем подобным он заниматься не сможет. А тут даже за изучение старой подшивки дольменского морского журнала принялся, чем глубоко поразил Онисимова. Профессор поставил студента в пример, пожурив остальных своих учеников за небрежение к языкам.

– Не очень-то зазнавайся, – сказал Памфил после лекции, кривя губы. – Придумал у кого корабельному делу учиться. Дольменцы!… – И ушел.

Другой старшекурсник, напротив, одобрительно хлопнул Максима по плечу и поделился знанием:

– Классно ты Памфила уел. Но все же ты этими материями особо не увлекайся, брат. На экзамене не поможет. Послушай-ка меня: у профессора есть любимый раздел, на который он упирает, потому что придумал в нем свою теорию. Помнишь? “Уместно разделить полное сопротивление воды на две составляющие: сопротивление формы и сопротивление трения. Это позволяет открыть закон перемещения жидких частиц под кораблем во время хода…”

– Помню, – пробормотал Максим. – Я думал, что расчет водоизмещения важнее…

– Вот и погорел бы. Будешь все знать про составляющие – молодец, а нет – считай, что провалился. Так-то. – Опытный студент, размахивая портфелем, тоже покинул аудиторию, а Пимен сказал:

– Да, старик наш совсем тронулся на своих теориях.

Максиму дико захотелось размахнуться и стукнуть земляка по морде, но вместо этого он подхватил сумку и вышел из аудитории. Это было бы верхом лицемерия – по большому счету, Пимен был прав, когда назвал его доносчиком. Пусть в его “доносах” нет ничего полезного для Метрического ведомства, суть от этого не менялась. Максим миновал длинный и высокий коридор, увешанный бесконечными рядами селавикских Королей, и вышел в Университетский двор. До практического занятия по черчению оставалось почти полчаса, и он отправился в скрипторий.

“Января двадцать первого числа я посетил синематограф “Навийские картины”, чтобы принять участие в распродаже предметов в пользу фронта, а потом посмотреть фильм “Маркитантка” с госпожой Дамиановой в главной роли, – вывел студент. – Распродажа была сорвана выкриками неизвестного мне человека, который обвинил актрису Дамианову в незнании обстановки на полях сражений. В том числе он крикнул: “Лживая картина!” – Максим хмуро усмехнулся, представив кислую физиономию Урвана, и продолжал: – В результате между бунтовщиками и гвардейцами завязалась драка. Бунтовщики подняли случайную стрельбу, и от пули погибла госпожа Дамианова. В живых после потасовки осталось два незнакомых мне гвардейца, многие просто разбежались. Эти солдаты хотели наброситься на меня и Варвару Мануилову, но нам удалось скрыться через черный ход. – Студент представил взбудораженное лицо Акакия, набивавшего карманы чужой утварью, и завершил “докладик”: – Дальнейшие события в синематографе мне неизвестны”.

Максим тщательно свернул “донесение” и встретился взглядом с Февронией, которая по странному совпадению опять торчала в скриптории. Девушка как-то блекло улыбнулась и подсела к нему. Максим насторожился и посмотрел по сторонам, но остальные студенты, склонившиеся над трактатами, были увлечены чтением. Ему почему-то не очень хотелось стать бессчетным мужем этой студентки.

– Опять письмо пишешь? – прошептала она и выложила перед собой учебник педагогики. Максим промычал в ответ что-то невразумительное. – Менандр предложил мне забрать детские книжки. Говорит, места уже не хватает, скоро из типографии должны привезти новые, полезные.

– А эти бесполезные, что ли? – насупился студент. – Ты согласилась забрать их?

– Н-нет, – запнулась Феврония. – Кому их читать? У меня сына вчера убили. Пошел в синематограф с приятелями, а там драка случилась. Вчера же и метрику принесли…

Насколько знал Максим, этот мальчик оставался единственным еще живым ребенком Февронии, остальные четверо или умерли сами, или также были убиты гвардейцами Короля за какие-то преступления.

-27

“…И вот в ночь перед сборкой одна машина, самая мощная, по имени “Пузырь-19А”, говорит собратьям: “Негоже, что люди на нас тяжести тягать собираются. Меньшим нашим братьям и сестрам, что силой-ловкостью не вышли или травму при рождении получили, разбор на детали учиняют. Бороться с этим надо. Мне, например, Ивана с животом-пузырем его возить – что коленвалом по клаксону схлопотать”. – “С кем ты бороться предлагаешь? – опешил другой мобиль, поменьше и поярче цветом. Другие тоже удивились. – С создателем нашим, славным Иваном?” – “А что, разве Иван тебе господин? Не ты ли сил имеешь в десять раз больше целой лошади, а Пузырь и до половины той силы не дорос? Не ты ли бегаешь по дорогам в два раза быстрее самого скорого человека? И в четыре раза быстрее Ивана?” Тут умный мобиль протарахтел двигателем и выпустил из трубы голубой дымок.

Задумались собратья его, и один говорит: “А ведь верно мощный брат наш рассудил. Разве мы не сильнее, не быстрее Пузыря?” А самый шустрый, гоночный мобиль, который стоял на заводе дольше всех, потому что его никто не хотел покупать, сказал: “Иван создал нас, значит, мы не можем бросить его. Потому что он наш хозяин”. – “Вот еще! – возмутился сильный мобиль. – Солнце тоже создало людей, я сам слышал, а разве они рабы ему? Гуляют по ночам и где вздумается”. – “Нет, – сказал на это гоночный коллега. – Я точно знаю, что ты не прав”.

“Докажи!” – закричали тут все. Но тот лишь крутил рулем и ничего не говорил, а потом отъехал к воротам и поперек них встал, не желая товарищей на волю выпускать. “Ах, так!” – взревел “Пузырь-19А”. Да как плеснет на строптивца керосином, да как чиркнет боком о железную стойку, искру высекая! Вспыхнул гоночный мобиль, закричал предсмертным криком и стал по заводу метаться, а от него станки сверлильные и другие конструкции загорелись, промасленные тряпки вспыхнули словно порох. А “Пузырь-19А” тем временем одним ударом вышиб ворота и резво выкатился во двор, хоть и расквасил себе немного нос. За ним и другие мобили потянулись – кому ж охота в огне живьем гореть?

“Что мы наделали? – закричали они в ужасе. – Как же Иван без завода проживет?” – “Проживет, не помрет, – отвечал им зачинщик. – Пожары частенько случаются”. Только бурчал он это немного хрипло, будто у него клаксон засорился. Огонь меж тем все строение пузыревское охватил, и со всех сторон уже людские крики доносились, скоро сирена пожарная должна была завыть. Красные блики заметались по машинным туловищам, словно бы краска стыда их заливала. “Бежать нам надобно за реку”, – вскричал тут “Пузырь-19А” и вон из города кинулся, по самым темным улицам. А трусливые мобили за ним, так и умчались они вереницей далеко за город и затаились там в страхе и стыде…

Рано утром безутешный Пузырь с женой и детьми, дергая на голове своей редкие власы, расхаживал по пепелищу и вскрикивал не своим голосом, находя одни обгорелые остовы да железки. Тимон с Каллиникой же и вовсе ревели, соплями щечки умазывая. “Как же я с ведомством расплачусь?” – кричал Иван в небеса, и не получал ответа.

Тимон меж тем на обгорелое тело гоночника наткнулся, и – о чудо! – тот был еще жив, но едва шевелил колесами. Каучук на них прогорел насквозь. “Тимон, Каллиника, – прошептал мобиль на последнем издыхании. – То все “Пузырь-19А” затеял, а сейчас он с другими за рекой прячется, гнева хозяйского опасается. Я не давал им бежать, да разве с моими силами…” И умер верный гоночный мобиль, напоследок обдав Тимона облачком горелого керосина.

Вдохнул мальчик этот воздух машинный, всплакнули они с Каллиникой над трупом, да и решили отцу помочь. Только чтобы он зря не питал надежду, сокрыли от него предсмертную речь верной машины. И вот, как будто отправившись в школу, пошли они по мосту и дальше, в леса и долины за рекой, где людей совсем не было. Долго ли, коротко ли шагали, как слышат – шум моторный из-за деревьев донесся, и керосиновым духом повеяло. Выглянули он из кустов, и видят: на поляне мобили в печали сгрудились, грязные да в копоти, и только “Пузырь” девятнадцатый между ними раскатывает да боком подталкивает, словно оживить хочет. “Ну, семнадцатый, не молчи! – тыкал он в лоб одного механического товарища. – Восемнадцатый, ответь мне!” – донимал он другого, царапая тому бампер. Но тщетно, молчали его железные друзья, бежавшие от Ивана.

“Вот ты где!” – крикнул Тимон, выскочив из кустов. Каллиника следовала за ним, размахивая сучковатой палкою, и гневно сверкали ее красивые глазки. “Что нужно тебе, человек? – прохрипел “Пузырь-19А”. – Мучить меня пришел, за пожарище мстить? Умерли мои друзья, и мне ничего теперь не нужно. Чувствую я, что и моя Смерть близко. Недолго были мы на свободе, зато знаем теперь, что она такое”. – “Не может машина жить без человека, – отвечал ему Тимон. – Потому что кто произведет ей текущий ремонт железных костей и органов? Кто закрасит ей облупившийся бок или вставит выбитый глаз?” – “Кто даст ей пищи, чтобы бегала она по дорогам?” – подхватила Каллиника и отбросила палку, потому что мобиль потерянно молчал. “Оживите моих бедных друзей, и я вернусь к Ивану Пузырю”, – проговорил он покорно.

Увы, хоть и привезли в стан мятежных машин керосину, хоть и вернулись они, радостные, к отцу-конструктору своему, недолго он после того прожил. Здоровье его надломилось, рассудком стал Пузырь слабеть, сердце его неровно застучало, словно поршень какой изношенный. Не прошло и недели, как умер Иван, к огорчению домочадцев его и бывших заводских работников, а ныне простых горожан.

Тимон, сын его, завод отстроил, хоть был он еще мал летами и необразован – потому как машины все и механизмы слушались его как саму матушку Смерть или сына ее, Солнце. И стал он великим механиком-строителем, изобретателем аппаратов различных, когда в школе да в Университете выучился, и много хорошего совершил для процветания родного Селавика и во славу его Короля.

И вам, дети мои, к тому же стремиться надобно”.

-8

Мысли у Максима по несколько раз на дню, порой прямо на семинаре или лекции, возвращались к побоищу в “Навийских картинах”. И вот среди недели, когда он вошел в общежитие и стал стряхивать с плаща обильный снег, мальчишка-привратник крикнул ему из своей комнатенки под лестницей:

– А вас, сударь, один господин из Военного ведомства поджидает!

“Элизбар”, – вспыхнула мысль. Студент обрадовался – значит, не попал бывший курьер в страшную мясорубку, не бился тогда с гвардейцами. Он поспешил по ступеням на свой этаж и вскоре очутился дома. Магнов сидел у стола, запалив свечу, и читал газету.

– А, вот и хозяин, – улыбнулся он.

– Вы живы! А я, по правде говоря, и не надеялся вас увидеть. Хотите чаю? Из Роландии! У меня есть еще немного торфа. – Максим чикнул спичкой и запалил газовый рожок возле двери.

– Пожалуй.

Максим развел в печурке огонь и поставил чайник. Он еще утром набил его снегом прямо с подоконника, и теперь тот успел растаять. Правда, снег из-за близости поликарповской оружейной фабрики был не слишком чистым, да только вода из крана тоже прозрачностью не отличалась. Смерть знает, что там в Кыске сейчас плавает, откуда водонапорные башни наполняются. В газетах недавно писали, что пять жителей Фредонии отравились водой из реки. По всему видать, лазутчики из Дольмена бросили в нее какую-то отраву.

– А я ведь теперь с Шушаникой живу, – признался неожиданно Элизбар. – Помнишь эту девчонку?

– Дольменка? – поразился Максим. Он тщательно стряхнул с одежды остатки мокрого снега и повесил ее в шкаф, рядом с Элизбаровой беличьей шубой. – Но как же вы общаетесь? И… Ее ведь могут счесть за шпионку. Почему ее не убили?

– Я придумал, как применить ее знание языка, – уклончиво произнес Магнов. – Да и Указ вышел, что сразу не расстрелянные могут использоваться на войне.

– Знаю, – вырвалось у Максима.

Вода в чайнике закипела, и он стал возиться с заваркой. Студенту очень хотелось поделиться со старшим товарищем своими проблемами с Метрическим ведомством, и Элизбар словно почувствовал его желание, спросил:

– Откуда знаешь про Указ?

И Максим поведал все с самого начала – и про Ефремову метрику, и про ориенского благочинного с его повесткой, и особенно про “белька” Урвана, который вынудил преступника сочинять доносы. Ненадолго останавливаясь, чтобы отхлебнуть подкрашенного чаем кипятка, он рассказывал минут десять, и Магнов ни разу не прервал его.

– Такие дела, – закончил наконец студент. – Извините, мне не стоило…

– Ты все правильно сделал, – перебил его Элизбар и поморщился, отставляя кружку. Видимо, такие дешевые и безвкусные напитки не слишком нравились ему. – Даже не считая того, что это твоя обязанность как гражданина – печься о благе страны. – Максим поперхнулся и взглянул на собеседника поверх кружки. Уж такие-то вещи можно и не говорить, прямо цитата из учебника по истории или газетной передовицы. Но Элизбар при этом как-то странно усмехался. – Зачем было отказываться и получать пулю в спину? Глупо. Как ни взгляни – ты прав… И дрова эти дурацкие!

– Торф… – пробормотал Максим.

Он уже стал жалеть, что поделился с Магновым своими шпионскими переживаниями. Зачем, в самом деле, бывшему наставнику эти подробности? Наверняка он явился к нему по делу, так же как и назначал в свое время встречу в синематографе…

– Дай-ка свою метрику, – решительно проговорил Элизбар. – Ну, дагерротип и в самом деле пора обновить. Знаешь что, давай я оформлю тебя на работу в свое ведомство. Внештатным сотрудником, переводчиком с дольменского. Я сперва думал, что можно это и на потом отложить, а теперь…

Он внезапно замолк и к чему-то прислушался. Тут и Максим различил неясный гул, доносящийся как будто отовсюду, потом задребезжали оконные стекла и даже дверца печки. Вслед за этим звуком пришли и другие – резкий свист и сразу же грохот взрыва, заметавшийся эхом между городских стен. Рвануло, кажется, на левом берегу Кыски, где-то в районе “Студиозуса”.

– Гаси свет! – приказал Элизбар и задул свечу. Максим вывернул ручку рожка, и в комнате установился сумрак.

Неподалеку ударило сразу несколько пушек, метивших по бипланам, и жуткие звуки так переплелись между собой, что было неясно, где взрыв бомбы, а где выстрел. Только частый свист дольменских “подарков”, сыплющихся с неба, перемежал их. Взрывы, впрочем, быстро переместились дальше – похоже, в сторону Королевского дворца.

Минут через пять все затихло. Максим нащупал в полумраке кружку, соскочившую на пол. Вокруг ее растеклась лужица теплой воды, смешанной с чаинками.

– Мне пора бежать, – сказал Элизбар и достал из шкафа свою дорогую шубу. – Приходи в субботу ко мне в ведомство, вот повестка. – Он кинул на стол сложенный вчетверо лист бумаги. – У нас есть свой фотограф, заодно дагерротип обновишь. А я документ подготовлю, что ты перешел под мое руководство и теперь не обязан отчитываться перед Лавриным. Хорошо? Спасибо за чай, – улыбнулся он и вышел.

Максим устало повалился на кровать. Погреть, что ли, перловки, оставшейся со вчерашнего ужина? Элизбар, конечно, не в пример солиднее и серьезнее какого-то благочинного, к тому же он из Военного ведомства, а не из Метрического… Военные сейчас в чести, они могут приказывать кому угодно, кроме разве что народников. Те вообще никого не слушают, знай только кричат “Долой продажное правительство!” и дерутся прямо на заседаниях.

Но только лучше ли доносить в Военное ведомство, чем в Метрическое? Максим вздохнул и открыл оконную створку, извлекая жестяную плошку с кашей. “Даст Солнце, и в самом деле переводить прикажут, а не вынюхивать шпионов да лазутчиков”, – подумал он.

0

Памфил действительно стал лучшим выпускником Морского факультета, и время это показало. Сначала его назначили репетитором-помощником преподавателей теории корабля и физики, а через три года он получил-таки назначение в Питебор, единственный портовый город, где еще работала верфь. Там он спроектировал 72-пушечный броненосец “Афиноген XXVIII”, на котором установили 500-сильную паровую машину и гребной винт. Однако вершиной карьеры Памфила стал новый принцип набора корпуса корабля. В судостроении было принято поперечное расположение прямоугольных листов обшивки днища и палубного настила. А Памфил предложил укладывать их длинной стороной вдоль корпуса корабля. При этом заметно повысилась общая прочность судна, обшивка перестала вспучиваться, и к тому же уменьшился его вес. Казалось бы, такая простая вещь, а никому раньше не приходила в голову, даже дольменцам. Первым судном, набранным по продольной системе, стала винтовая шхуна “Памфил”, весной 536 года благополучно совершившая переход из Питебора в Кукшир. Сам автор усовершенствования при подходе к Кукширу так разволновался, увидев радостную толпу встречающих, что упал за борт, и собственное механическое детище раздавило его о причальную сваю.

-8

Завод Поликарпова при бомбежке почти не пострадал, обвалилась только часть ограды, рядом с воротами, да выворотило из насыпи несколько шпал. Максим в перерыве между занятиями, послушав рассказов сокурсников, сходил взглянуть, как идут восстановительные работы. Фаддея нигде видно не было.

Пимен сказал, что еще одна бомба упала в проулок между “Студиозусом” и соседним домом. Едва дождавшись окончания лекций, студент бросился в кабак. Пробежав по гулкому мосту, он еще издали увидел неладное. В морозном воздухе, на углу Пекарской и Кукшиной висела строительная пыль. В завалах из деревянных обломков и среди куч битого кирпича возились повара, посудомойки и даже сам Сильвестр.

– А Домна где? – запыхавшись от быстрого шага, спросил Максим. Он подхватил доску и понес ее в кучу к другим полезным обломкам, пристроившись рядом с кравчим. – Жива ли?

Тот вытер со лба белесую пыль и ответил:

– С утра была. Что с твоей Домной сделается? А вот Миракс погиб. Стена обвалилась, и его балкой придавило. – Под ноги лезли обломки кирпича, и боты Максима быстро “украсились” каменной крошкой. – Эх! Кто нам теперь на скрипке играть будет?

– А владелец был?

– Как же, приехал на мобиле, покричал да и умотал. Завтра обещал каменщиков прислать, а мы им помогать будем… – Сильвестр сплюнул и вытер рот рукавицей, размазывая по губам пыль. – Пока стену не заделаем, не откроемся… Да еще с нас же и вычтут за ремонт, потому что свет, видите ли, не загасили.

– А Домна не ранена?

– Тьфу ты! Говорю же, здорова она.

Но Максим все-таки отправился к жене, благо идти было совсем недалеко. Других разрушений на Пекарской заметно не было, и детвора как ни в чем не бывало носилась по улице, избегая хмурых гвардейцев. Солдат было, кажется, больше обычного, и у студента два раза спросили метрику. К счастью, в сумерках было не слишком-то видно, что дагерротип в ней давно устарел. Почему-то в последнее время, особенно после встречи с Элизбаром, этот незначительный элемент стал всерьез тревожить Максима, и чем дальше, тем больше он опасался, что какой-нибудь нервный солдат пристрелит его. Похоже, избежать траты денег на фотографа никак не получится.

В квартире он застал только хозяйку – она варила капусту и одновременно стирала белье в едва теплой воде.

– Живой! – воскликнула Домна и прижала к себе мужа мыльными руками. – Благослови тебя, матушка Смерть, пожалела мальчика моего. Голодный? Садись за стол.

Максим почувствовал в желудке спазм и сел на табурет, а Домна быстро выдала ему тарелку с вареной брюквой и соль с хлебом. Макая овощ в соль, студент поделился с женой предложением Магнова.

– Это хорошо, – обрадовалась Домна. Она возилась в шкафчике, где у нее стояли банки с разными приправами, и с гордостью посматривала на мужа. – Переводчик, надо же… Военные сейчас самые богатые, не то что профессора всякие. Военные и народники! Смерть их забери. На наши денежки в своем Собрании болтают, лучше б воевать пошли.

– А где Кася с Ермилкой? Я им книжки принес. – Максим выгрузил из кармана плаща целую пачку тонких детских книг. – Ермилу пора читать учиться. Скоро в школу, а буквы еще не знает.

– Бегают, где ж еще. Ты только Касинию так при ней не называй, ладно? – улыбнулась она. – Научится поди, не глупый…

Студент вынул серебряный талер и молча выложил его на пачку книжек.

– Возьми деньги, – сказал он. – Мне скоро в Военном ведомстве платить начнут, к тому же у меня есть еще куча ефимков.

– Ох, Макси, спасибо. А то из нас вычитать будут за стену разломанную, – проговорила она, бросила свой шкафчик и подошла к мужу. Полные руки Домны обхватили его нестриженую голову, прижимая к мягкой груди, и Максим ощутил смесь терпких запахов мыла и пота. Он запустил руки под тяжелое платье из грубой шерсти и провел ладонями по прохладным бедрам, до самого края плотных трусиков. Кончики ее жестких волосков на лобке пробивались через ткань, словно трава сквозь трещины в брусчатой мостовой, и царапали ладонь. – Останешься сегодня? Книжек вон сколько принес… – лукаво хмыкнула Домна. – Гляди, какой у нас крепкий пестик. – Она с неловким смущением коснулась его штанов и тут же отстранилась – на лестнице зазвучал топот четырех ног.

В квартиру ворвались Домнины дети, завидели Максима и тут же бросились ему на шею. Студент кое-как сплавил ребят мыть руки, а потом они жадно поедали овощи и умудрялись рассказывать отцу о своих похождениях.

– Мы на Викентьевскую с утра бегали, – торопясь и глотая окончания слов, болтал Ермил. – Там такие воронки, жуть! Пацаны в них лазили, одного землей засыпало, а одного камнем из мостовой зашибло.

– А из королевского парка дым шел, – встряла Касиния, дернув брата за рукав. – Кажется, у дворца балкончик отвалился, там что-то горело и вода по мостовой текла. Наверно, пожар тушили…

– Каська хотела от ограды кусок отломать, такой острый, с наконечником, все равно в одном месте она повалилась… – Сестра молча ткнула его кулаком в ребра, встревоженно покосившись на Максима: не обратил ли он внимания на прозвище, не станет ли так же обзывать ее? – И тут за нами солдаты погнались, хотели на штыки поднять!

– Насилу убежали, – восторженно подхватила девочка. – А одному мальчишке не повезло, он на булыжнике оступился и ногу вывихнул. Гвардеец его сразу проткнул, а он даже не успел прут отломать.

– Зато я успел! – похвастался Ермил. – Камнем отбил.

Не вытерпев, он бросил брюкву и умчался в коридор, где у него куртка висела. В кухне он возник уже с довольно длинным, около фута, чугунным прутом. Его венчал тупой ромбик, мало пригодный для нанесения ран обидчикам.

– Дай сюда. – Домна выхватила у сына железку и вымыла ее, поливая из кружки. – Таскаешь в дом всякую грязь… – Затем тщательно обтерла и палку, и ладошки Ермила, который отдал добычу студенту и вскочил к нему на колени.

– Я в снегу повалял… Ну? – нетерпеливо спросил мальчик.

Максим со всех сторон глядел потенциальное оружие, пощупал место разлома и собственно острие, подкинул палку в руке и авторитетно заметил:

– Если немного подработать, вполне сгодится. Только опасное это будет оружие, потому что слишком заметное. Гвардеец сможет опознать в нем бывшую часть дворцовой ограды. Вот если рукоятку приделать и ножны… Ты пацанам уже показывал?

Мальчик замялся.

– Как же, – проворчала Касиния. – Первым делом похвастал. Болтунишка.

– Ну и что такого? – вскинулся Ермил. – Подумаешь! У всех оружие есть, почему у меня не может?

Спустя два часа, когда сказка о Тимоне и Каллинике была дочитана, а супруги поливали друг друга теплой водой из ведра, стоя в чугунной ванне, Максим спросил:

– Домна, ты мне так и не рассказала о Платоне. Помнишь?

– А что? – насторожилась она, рука ее с мочалкой вдруг замерла на полпути между его лопаткой и копчиком.

– Он не пострадал?

Жена долго не отвечала, с каким-то особенным остервенением царапая ему спину.

– Не знаю… Мне показалось, с ним что-то неладно. Да что тебе с этого старика? Ему уже двадцать лет как пора к матушке Смерти! Ох, Макси, не нравится он мне. То сидит, в свою кружку уткнувшись, а то как посмотрит, словно приказчик какой или инспектор… И головой по сторонам ведет, будто добычу себе какую высматривает. Давеча Сусанну чуть до слез не напугал, схватил ее за руку да как дернет к себе… “Опять беременная?” – сказал. И засмеялся так гадко, словно у нее не ребенок в животе, а чудище какое народится. Упаси Солнце, я сама не слыхала, а Сусанна вся белая прибежала на кухню и давай воду пить. Шпион это дольменский, точно говорю.

Она ожесточенно налегла на мужа, и Максим не выдержал, повернулся к ней и отнял кусок жесткого мочала.

– Ну, ну. Успокойся, девочка…

– Девочка! – фыркнула жена и улыбнулась, оттаивая и расслабляясь. – Постарше некоторых. – Она опустила взгляд и порозовела.

-6

“Способен ли водометный движитель привести подводный корабль в движение? – раздумывал Максим, замерев над собственным чертежом. – Что помогает осьминогу и кальмару плыть в упругой толще воды?” Уже почти год, как его занимала идея построить стальное подводное судно, которое бы не поднимало целый столб пузырей и не шумело так, как винтовое. Он еще в прошлом году, когда работал переводчиком Адмиралтейства в Питеборе, перечитал почти все журналы и книги по судостроению, и с тех пор водометный движитель, который бы толкал подводный корабль силой струи, выбрасываемой за борт, буквально снился ему. “Тем быстрее рванется он вперед, чем больше скорость этой струи”. Несколько недель Максим думал по дороге в Пароходство и обратно, как получше спроектировать сквозной водопроток. В голове его постепенно складывались формулы для расчета движителя и разные его конструкции.

-8

Адрес Платона удалось выяснить только у кравчего. Сильвестр долго с подозрением глядел на Максима, когда тот в стоял рядом с пивной бочкой и потягивал из кружки напиток. Студент уже было совсем решил, что кравчий ничего не знает, как тот пробурчал:

– На Колчедановой он обитает, напротив парка Афиногена. Дом есть такой, пятиэтажный и серый. С одной колонной прямо посредине. Где-то у колонны и квартира. Он как-то говорил, что она ему вид на парк загораживает.

– А этаж? – воодушевленный успехом, попытался развить его студент.

– Там спросишь, – отрезал кравчий и оглянулся на заколоченный пролом в стене – оттуда тянуло морозным ветром, не помогала даже гудящая пламенем, полная торфа печь. Несмотря на вечер пятницы, посетителей в кабаке было не так много, как обычно: в Университете приближалось время выпускных экзаменов. – Но я бы поостерегся к нему ходить, парень, – понизив голос, добавил Сильвестр. Максим наклонился вперед и с ожиданием уставился на него. – Говорят, что Храм проклял его и теперь он будет жить вечно, все более старый и страшный… Берегись, как бы и тебе не превратиться в ходячую развалину.

– Я подумаю, – пробормотал озадаченный Максим, допил теплое пиво и вышел из “Студиозуса” на мороз. В Навию наконец-то пришли почти настоящие холода.

Сегодня его путь опять лежал на Викентьевскую, но уже в Военное ведомство. По дороге у него несколько раз проверили метрику, и студенту показалось, что только записка Элизбара с печатью ведомства мешает гвардейцам немедленно пристрелить его. Чем ближе к Королевской резиденции он приближался, тем подозрительнее и даже озлобленнее становились солдаты.

Военное ведомство почти не отличалось архитектурой от Метрического, но посетители в нем были в основном мужского пола. Мелькали зеленые аксельбанты высших офицеров, раздавались резкие команды и топот тяжелых, подбитых мехом сапог. Повсюду в коридорах царили грязь и неразбериха, однако Максима тщательно досматривали буквально на каждом этаже. Наконец он пробился к кабинету Магнова.

Тот сидел в комнате один – второе место пустовало, и очевидно давно, потому что незанятую столешницу покрывал заметный слой пыли. Элизбар махнул студенту, приглашая занять свободное место, и бросил на стол газету, при этом продолжал внимательно просматривать пачку каких-то листов. Максим стер со стула пыль, снял плащ, шапку и сел. Здесь было значительно теплее, чем в Метрическом ведомстве: вдоль окна тянулась толстая горячая труба, в которой утробно бурчала вода. Судя по всему, котельная в подвале здания исправно грела ее.

Газетой оказались вчерашние “Навийские Ведомости”, первая страница которых целиком была посвящена воздушному налету на столицу. Максим поглядел на мутные отпечатки дагерротипов и начал читать с самого начала.

“Сад при королевском дворце занимает двенадцать квадратных десятин земли. При нем находятся оранжерея с каменною залой для игр, теплица и домик для садовника. В последние годы тут воспитывалась почти 1000 растений из разных уголков Селавика и даже заморских стран, в основном из Роландии. Следовательно, парк сей своими растениями составляет важное пособие для любителей ботаники, а его цветники и аллеи – превосходное место для прогулок королевских особ и придворных. Ходьба и забавы на чистом воздухе, помимо увеселения и ободрения, здоровью правителей наших способствуют. Здесь же удобно занятия по математике учинять, в геодезии, инженерном искусстве практические действия производить. В южном краю сего сада построены обсерватория для небесных механиков и баня…

Мы затем так подробно на устройстве сего парка остановились, чтобы читатель представлял, чего он лишился в результате злодейского воздушного нападения диких дольменцев. Три разрушительных бомбы упало на этот уголок тишины и мирного увеселения Короля – в теплицу на цветник, в розарий и точнехонько в баню, в самую ледяную купель. Осколки ее разметало среди деревьев, при этом ранило пятерых придворных, задумавших устроить вечернее омовение. Увы, кровотечение было так велико, что пришлось немедля освободить их…”

– Прочитал? – вдруг спросил Магнов.

Максим кивнул и отложил газету. Он подумал, что ему дали проглядеть ее, чтобы он занял себя – а потому не особо вчитывался в писания газетчика.

– Ничего дельного отсюда не узнать, – кивнул Элизбар на статью о парке. – Так, общие слова. Главного-то там и нет… – Он выдернул из тонкой пачки перед собой лист гербовой бумаги и подвинул его к студенту. Тот опустил глаза и прочитал: “Сим г-н Рустиков Максим утверждается сотрудником Военного ведомства в должности младшего переводчика Отдела тыловой поддержки”. И ниже – несколько подписей, достаточно заковыристых. – Для начала поработаешь с дольменской прессой, – продолжал Магнов, убедившись, что Максим ознакомился с текстом бумаги. – Потом придумаем что-нибудь еще, если нужно будет… Должность вполне приличная, престижная. Оплата пять талеров в месяц.

– Но ведь у меня занятия в Университете… – пробормотал студент. – Скоро экзамены, потом распределение.

– Об этом не беспокойся, курс тебе закончить дадут. Выйдешь на работу числа десятого апреля. Ты согласен? Заодно сможешь показать эту бумажку своему Урвану, он не посмеет больше вымогать с тебя идиотские доклады.

Максим кивнул и поставил в самом низу документа подпись, потом еще в двух журналах. В одном он обязался беречь вверенное имущество, а во втором – хранить государственную и военную тайну. Формальности, – скорее всего, благодаря протекции Элизбара, – заняли совсем немного времени и не потребовали от студента каких-то немыслимых справок и взносов.

– Можешь идти, – сказал Магнов, когда Максим поставил последнюю закорючку. – А после экзаменов возвращайся.

– А кто здесь раньше сидел? – поинтересовался студент, показав на занимаемый им стол. – Тоже переводчик?

– Да, – нахмурился Магнов. – Мало вашего брата в Селавике, ох мало… Погиб по глупости, напился да гвардейца оскорбил. Месяц как в другой отдел за переводами бегаю. Да и перестали мне дольменские газеты приносить, раз своего сотрудника нет. – Он кивнул и вновь обратился к своим документам, а Максим вышел из кабинета и отправился на улицу. Сейчас у него уже не спрашивали никаких повесток и метрик – наверное, солдаты запомнили высокого посетителя в черном плаще.

Можно было вернуться домой тремя путями – через Западный, Южный или Архелаев мост, причем последний путь был наиболее длинным. Но Максим почему-то выбрал именно его. Всю дорогу он размышлял только об одном – зайти к Платону или нет? Когда он прошел через парк Афиногена XX, ноги сами понесли его к дому с одной колонной. В кругах колеблющегося света, что отбрасывали газовые рожки, были видны трещины и неровные пятна на стенах здания, где отвалилась штукатурка.

Во дворе, разумеется, кипела обычная вечерняя жизнь – носились дети, прогуливались мамаши с колясками и ходячими малышами, приглушенно беседовали на скамейках почти готовые к семейной жизни подростки.

Максим остановил пробегавшего мимо мальца и склонился к нему.

– Парень, как найти старого Платона?

– А вам чего? – насупился мальчишка. – Не знаю я. – Он хотел убежать, но студент крепко ухватил его за рукав и сделал вид, что собирается извлечь из-за пазухи нож. Парнишка остолбенел на секунду, но тотчас выпалил: – На последний этаж поднимитесь, а там зеленая дверь с рваной обивкой. – Выдернув руку, он стремглав умчался во тьму.

Через несколько минут Максим уже стучал в указанную ему дверь. Звук, глухой и какой-то безжизненный, исчезал в глубине Платоновой квартиры, и студенту показалось, что там вместо комнат простирается пустое пространство. Максиму было страшно, однако он стоял на темной площадке. Что заставило его подняться сюда и прислушиваться к вязкой тишине чужой квартиры, он бы не сразу и сказал, если бы тут нашелся желающий задать ему такой вопрос. Просто он чувствовал, что этот странный старик может прояснить то, над чем в последние месяцы хаотически и без системы размышлял Максим.

Сухо щелкнул замок, и в проеме возникла коренастая фигура Платона. Высоко над головой он держал свечу, с прищуром всматриваясь в позднего гостя.

– Да? Вы по какому-то делу, сударь? – сухо кашлянул старик. Студент молчал, не зная, как и что сказать.

– Вы здоровы? – наконец проговорил он.

Платон провел огоньком свечи перед самым лицом студента и кивнул, словно глядя на кого-то невидимого позади посетителя. Максим едва удержался, чтобы не обернуться. Затем Платон отступил и взмахнул свободной рукой, приглашая гостя, и ветерок от широкого рукава поколебал пламя свечи. Внизу хлопнула дверь парадного, и студент поспешил войти в жилище старика – ему почему-то не хотелось, чтобы кто-то увидел его вместе с этим странным человеком. Повинуясь жесту Платона, он двинулся за ним по скрипучему полу.

Старик шел, сильно хромая и подволакивая ногу, время от времени касаясь свободной рукой стены, будто каждое мгновение ожидая собственного падения и желая смягчить или при удаче остановить его. Они вошли в небольшую уютную комнатушку, в которой горел рожок, как раз над глубоким, продавленным креслом.

– Ну, пора представиться, не находите, молодой человек? – сказал Платон и с болезненной гримасой опустился в кресло. Максим устроился на табурете рядом со столом, шапку он снял и держал в руке. – Это ведь вы давеча сидели рядом со мной в “Студиозусе”?

Старик внезапно стиснул зубы, лицо его искривилось, как будто кто-то причинял ему бессмысленную боль. Он сдернул с одной из множества полок с книгами, газетами и разными домашними предметами, банку из черного стекла и высыпал из нее прямо на ладонь горку белого порошка.

– Я Максим Рустиков… – пробормотал студент, с ужасом глядя на Платона. Тот раздраженно бросил:

– Возьми свечу и принеси мне воды. В кухне стоит ведро.

Максим бросился за водой, кое-как с перепугу отыскал требуемое и вернулся. Платон выхватил у него кружку, всыпал в рот порошок и запил все это, морщась так, словно жевал роландийский лимон.

– Колхикум… – вздохнул он. – Ты бы лучше освободился, чем ел такую гадость. – В его фразе отчетливо прозвучала ирония.

– Вы умрете без этого вещества? – спросил Максим. – Это какая-то еда?

Старик перестал страшить его, потому что явно не собирался кричать “Воры!” или набрасываться на него с ножом. Хотя нападения Платона студент, в общем, не опасался – старик не отличался могучим сложением и к тому же заметно страдал от какого-то смертельного недуга. Смертельного в том смысле, что первый же патруль, увидевший такого хромого человека, тут же убил бы его.

– Лекарство, – усмехнулся хозяин. – Чтобы долго не объяснять тебе, что к чему, просто взгляни сюда.

Он откинул полу халата, и Максим увидел жилистую, худую ногу, покрытую седыми волосами. Бедро перетягивала широкая белая повязка из удивительного ячеистого материала, под которым проглядывали хлопья чего-то еще более странного, волокнистого и аморфного, похожего на первый снег, еще не успевший сваляться под подошвами путников. Бурое пятно тут же напомнило студенту Ефрема и его ужасную рану, когда Максим так и не решился освободить товарища…

– Вы ранены? – ужаснулся он. – У Сильвестра?

– Точно, малыш. Едва успел доковылять до дому, и слава Солнцу, что солдаты бегали где-то на Викентьевской. Тьфу ты, с вами поживешь, и Солнце славить начнешь… – Он поморщился. – Да еще в ту же ногу попало, где у меня гонагра. Тофусы, понимаешь, растут. Если бы не лекарства и бинт с ватой, точно бы загнулся от потери крови.

– Я не понимаю… Кто вы, сударь? Разве такую большую рану можно заживить?

Старик не ответил, а лишь молча протянул руку в направлении стола, где у него стопкой лежало несколько томов. Выдернув с самого низа особенно потертый, он показал гостю обложку – на ней бугрились полуосыпавшиеся золоченые буквы, сложенные в название: “Сказание о Смерти”. Раскрыв на закладке, Платон прочитал:

– “Не сомневайся, человек, что твоя внутренняя жизнь, невидимая разуму и ближнему твоему, подчинена движению Солнца, звезд и ведома Смертью от самого твоего рождения до вознесения в бесконечную Тьму, что есть лишь другое название матери сущего. А внешние состояния твои могут меняться как им положено природой, будь ты хоть зверь неразумный, хоть птица бессловесная, ибо тело твое живет по законам вещества, а не духа. – Старик поднял на мгновение глаза, наблюдая за гостем: слушает ли тот, внимателен ли. – Освобождаясь от власти тела своего, возвращаешься ты в лоно матери своей Смерти, и благо, если переход сей свершится для тебя так же неощутимо, как переход от бодрствования ко сну. С единственною разницей – скованный телом, спишь ты, человек, и лишь бессмертные звезды вечно мерцают во тьме неиссякаемым светом. Стань же звездой в угодный матери Смерти миг, и познай мир. Достижимо то лишь желанием оного и смирением”. – Он захлопнул храмовый трактат и устало потер колено, которое, видимо, вновь начало болеть. – Так?

Максим промолчал, в смятении глядя на старика. Неужели он до сих пор жив только потому, что отверг истину и не подчинился собственной судьбе, когда та потребовала от него смириться и перейти во Тьму? И “лекарства” какие-то раздобыл, лишь бы обмануть Смерть! Студент вспомнил Трофима, Соньку, Ефрема, других родичей, друзей и подруг, погибших по жестокой нелепости или собственной неосторожности. И сколько раз сам он мог бы оказаться на штыке гвардейца, но в последний момент разворачивался и убегал, когда другие напарывались на клинок?

– Я не знаю, – сказал он. Непонятная, вязкая словно смола тоска заполнила его разум, мешая найти правильные слова. – Я не знаю, почему я теряю друзей и родных, которые могли бы жить еще долго, жить и рожать детей…

– А вот как раз из-за детей, – остро глядя на гостя, перебил его Платон.

– Как? – опешил Максим.

– Подумай, – сказал хозяин и поднялся, держась за подлокотник. – Не пора ли тебе домой, малыш? Экзамены скоро, а ты на старика время теряешь. – Он подошел к стеллажу и выдернул из ряда книг очень потертый том. – Вот, почитай. Только никому не показывай, за него и убить могут.

“Модест Капитонов, – прочитал Максим. – Изменчивый мир”. Старик быстро выпроводил гостя: наверное, собирался употребить какое-нибудь очередное “лекарство”, еще более отвратительное.

Студент шагал по Колчедановой, прижимая воротник к шее, и не уставал поминать добрым словом Элизбара, который выдал ему свою “военную” бумагу. Уж теперь-то он не обязан строчить какой-то гнусный донос, рассказывая Урвану о Платоне, “колхикуме” и прочих загадочных вещах. Впрочем, Максим бы и прежде, еще до заключения договора с Магновым, никому не рассказал бы о старике – пусть сами ходят к нему, если надо, и выспрашивают о “гонагре” и “тофусах”. Он чувствовал, что надо подумать над словами Платона о детях и Смерти, но ветер с такой силой толкал его в правый бок, что все мысли, кажется, выдуло из-под шапки. Остались почему-то лишь самые простые, о геометрии и чертежной науке.

Недалеко от Западного моста, впрочем, выветрились и последние, потому что студент угодил в гомонящую толпу горожан, нимало не смущенных холодом и ветром. Максим тут же понял, что их сюда согнало – горел старинный деревянный дом, который жался на пятачке между складом и жилым каменным зданием. Ветер дул со стороны реки, он нес на толпу искры и жар. Только владельцы соседних с горящим домов что-то делали – поливали из окон стены своих зданий, вскрикивая от близкого огня и отскакивая от его языков.

– Почитай, человек двадцать сгорело, – равнодушно сказал кто-то рядом с Максимом.

– А то тридцать, – ответила ему закутанная в шаль женщина с ребенком на руках. – Как из окон-то прыгали – горят уж все, а все одно убежать хотят. Страсть-то какая – пацан бежит сюда абы факел какой и орет весь, я прямо от страха обмерла… Думала, подожжет-то меня. Уж солдатик освободил его, бедняжку, спаси Солнышко…

“Так же неощутимо, как переход от бодрствования ко сну… – болью отдалось в голове студента. – Достижимо то лишь желанием оного и смирением…” Но не слышно уже было предсмертных криков погорельцев, лишь балки трещали от снедавшего их пламени. И вдруг рухнул второй этаж, и взлетело в черное небо облако текучих искр. Толпа восхищенно ахнула, и Максим вместе со всеми задрал голову, завороженный зрелищем.

Жителям соседних домов повезло, что ветер относил жар в сторону Колчедановой.

0

Странная это была книга – “Изменчивый мир”. Как будто автор ее, Модест Капитонов, никогда не слыхал ни о Храме Смерти, ни о Королях, да и о людях-то имел самое отдаленное представление. Солнце у него как будто приобрело неодушевленный характер и висело в необозримой пустоте, приклеенное к покрывалу Тьмы. Но в основном, конечно, Модест толковал о движении ветров и вод, разрушении почвы и подвижках берегов. “Расселение человека по земле происходило тысячи лет. Может быть, даже десять тысяч, потому что найденные под Сарнией во время строительства железной дороги наконечники и ножи так проржавели, что едва не рассыпаются в руках. Интересующихся разрушением железно-медных изделий я отсылаю к трудам специалистов, в приложениях же вы сможете найти тщательные измерения древних изделий и самостоятельно вычислить их примерный возраст”. Почти ничего из того разнообразия любопытных “фактов” и домыслов, что переполняли трактат Капитонова, не рассказывали на уроках в школах и на лекциях в Университете. Предмета “естественная история” – такой подзаголовок носила книга – в учебных программах не существовало. А издан был “Изменчивый мир” целых сто семьдесят лет назад… Целая вечность прошла, но бумага и буквы каким-то чудом выдержали давление времени.

-8

Прокл, как обычно, впустил Максима в дом Мануиловых, и в холле первого этажа, между гардеробом и лестницей, его поджидал Урван. Сверху доносились бодрые звуки клавесина.

Лаврин не спешил туда: как видно, он решил дождаться “своего” соглядатая и мял пальцами незажженную папиросу, нервно щурясь. Студент молча подал ему свой “докладик” и сразу же развернул бумагу из Военного ведомства, освобождающую его от власти благочинного. Тот, впрочем, лишь мельком глянул на нее и прошипел:

– Рано радуетес-сь, с-сударь. Я уже подготовил рапорт об отправке вас на фронт. Полагаю, руководство примет именно такое решеньице.

– Да? – осклабился Максим, презрительно вглядываясь в подвижную физиономию Лаврина. – За целый кабинет министров думаете? Небось и подметный Указик уже подготовили? Крыса канцелярская. А вот как я рапорт на тебя напишу, сударик? Да самому Королю его и снесу? – Он удивился, что за странные и диковатые слова приходят ему на язык, однако виду не подал, продолжая усмехаться. Пусть поломает голову, авось примет Максима за сумасшедшего и уберется с дороги.

Но нелепые слова студента возымели ужасающее действие: Урван посерел, его бельковые усики обвисли, словно политые водой, и тело заметно скукожилось. В выпученных глазках промелькнул страх.

– Вы не посмеете… – сдавленно проговорил он. – Я спас вам жизнь…

– Проваливай отсюда, Лаврин, – отчетливо сказал Максим и наклонился к Урвану. – Я еще в октябре заметил, как ты на Варвару косишься. Хочешь в жены ее взять, пока свеженькая да без детей? Да ей при дворе королевском место, среди парка и беседок разных, понял?

– Отчего же не понять… – комкая папиросу в бумажно-табачную труху, сказал Урван. – Простите, с-сударь, мне действительно пора.

Он нервно выбросил мусор в плевательницу и поспешил к Проклу, который в этот момент как раз вышел из каморки на звонок. В гости к Мануиловым прибыл еще один субботний посетитель, но Максим не стал ждать его и двинулся вверх по лестнице. Ему показалось, что в пролете между ступенями мелькнуло темно-синее пятно и шаркнули подошвы. Неужели кто-то подслушивал его разговор с чиновником?

В гостиной оказалось на удивление людно, однако все хранили полное молчание. Горящие рожки создавали очень теплую атмосферу. Максим узнал едва ли человек семь-восемь, остальных он видел у Вассы не больше одного раза. Сама госпожа Мануилова была одета только в белый цвет и лично приветствовала гостей.

– Киприан погиб, – с улыбкой сказала она новому гостю. – Позавчера мне принесли это светлое известие. Прошу вас, пройдите к столу и отведайте угощения во славу освобождения моего мужа.

– Примите мое восхищение, – пробормотал Максим и поцеловал хозяйку в подставленную щеку. Баронесса с интересом окинула фигуру нового гостя взглядом, словно приценяясь к его наряду или к нему самому. Она была еще вполне приятной молодой женщиной, способной подарить мужчине не одного ребенка, и неудивительно, что ей не хотелось засиживаться во вдовах. Странно скорее, что она не привела в дом мужа на время отсутствия Киприана. “Акакий?” – подумал студент и отыскал глазами сокурсника. На том красовался светло-синий сюртук и такие же штаны.

Студент механически взял с подноса пирожок с брусникой и обвел взглядом собравшихся. Все они хранили на лицах просветленное и задумчивое выражение, не забывая при этом двигать челюстями – кто кусал, как Максим, пирожок, кто посасывал кусочек шоколада или другую сладость. На тарелках и в самом деле было разложено много всяких яств. Варвара обнаружилась за клавесином – именно она извлекала из инструмента радостные звуки мелодии. На ней были кремовый шелковый свитер с высокими воротом и узкая темно-коричневая юбка, а на тонкой шее клубилась невесомая газовая косынка. Из-под юбки торчали белые лодыжки с туфлями-шпильками.

Выглядела девушка довольно сумрачно, и Максим скоро догадался, почему: ей дико хотелось отведать всех сластей, но пока никак не получалось. Варя лишь томно косилась на стол, за которым сидело трое детей Вассы – два мальчика и девочка. Они то и дело хватали что-нибудь и отправляли это в рот, пихаясь локтями и шушукаясь.

– Большая честь выпала моему мужу, – сказала в этот момент Васса, и сестра ее прекратила давить на клавиши. Акакий тотчас метнулся к ней с тарелкой, полной разных вкусностей. – Я хочу немного почитать вам, дорогие гости, его последнее письмо, в котором он прощается со мной и детьми.

– Читайте же! – вскричали самые нетерпеливые. – Будьте так любезны!

Хозяйка извлекла из складки платья письмо и развернула его.

– “Здравствуй недолго, матушка моя Васса и дети твои, – начала она. – Пишу вам от пристани сорельской, где в трактире мы напоследок остановились, припасы из подвала выгружаючи. Некогда мне, родные, разные приключения расписывать, потому как ранен я в руку и кровушка моя льется на стол, за которым и сижу я, письмо сочиняя. Едва Трифона умолил в таверну свести меня, сказал ему: “Неуж ругал я тебя или обижал как? Почто не желаешь ты мне последние минутки пожить, письмо жене учинить, дабы узнали они о словах да делах моих?” Уступил он, а то все порывался живот мне проткнуть, когда снаряд во двор кабацкий попал да осколок в плечо мне впился. Бежали мы, матушка моя, бежали с позиций наших, потому как артиллерия дольменская вовсю стала снарядами нас закидывать. Как среди ночи взялись, так и не отстали, пока склад наш мануфактурный не порушили. Защитники сорельские на стенах, почитай, все пали, и токмо неведение врагов о том нас от штурма до поры уберегало. “Ваше благородие! – поутру закричал мне Трифон. – Пора на корабль”. По счастию, стояло наше военное судно в порту, не успело накануне отплыть, потому как увидал капитан, что дело гиблое, и не стал даже товары свои выгружать. Прилив уж должен был вскоре начаться, и пора было спешить нам. Охранять тут и выдавать стало нечего, ибо налетели жители окрестные, кто не сбег еще, да порасхватали припасы складские, какие к употреблению годны. Да и прочие, дрянные вовсе и те вымели. Закричал было Трифон на них, да сказал я ему, едва из пристроя выскочив: “Пускай берут, братец мой, все одно добру погибать!” – “Благо бы добро, – сказал мне один плюгавый мужичок, табак нюхая. – А то плесень одна, а не курево”. Однакож взвалил на горб мешок и потрусил далече. Ох, рука болит моя, немеет, писать уж мне трудно, жена моя, а потому покороче расскажу. Как бежали мы чрез город весь, да как оставшиеся в домах жители, завидя нас с Трифоном на телеге улепетывающими, с воплями скарб свой сбирали да из окон кидали, неинтересно сие. И без того мало цельных зданий в Сореле было, а уж после этакого ночного обстрела и вообще чуть осталось. В порту же что творилось, и словами не рассказать. Многие безлодочные на шхуну вскарабкаться пытались, детишек своих закидывали, да токмо толку мало – сбрасывали их в море, многих стреляли да резали, потому как удержу им не было. Аж вода у корабля от крови покраснела. Одного кабатчика портового взять и решил капитан, не считая живых еще гвардейцев да нас с Трифоном, потому как пиво у него в бочонках было. Покидали на пристань сукно мундирное да муку плесневелую, чтобы в трюмах место освободить, и я в сем поучаствовал. И как назло, матушка моя, ударили тут пушки наново, словно углядели дольменцы, как народ в порту суетится. Едва корабль наш не потопили, а уж лодок в щепу разнесло да перевернуло десятками. Когда бочку выкатывал я, тут и взорвалась поблизости болванка мортирная! Почувствовал я боль в плече резкую, и горячо стало в руке, словно в кипяток ее окунул. Тут и тело все слабостью мне охватило – гляжу, а в мундире моем дырка, да кровь из нее сочится. Присел я на бочку, и рукою рану обхватил, да где там! Разве ж кровушку остановить, когда льется она! Ох, понял я тут, что погибель моя пришла, и такая вдруг досада взяла, что не услышишь ты слова моего последнего да не обниму я тебя, матушка моя, что аж к глазах помутилось все. Может, от дыма то было, от гари, или от слабости моей внезапной. И Трифон подле меня вдруг оказался, к себе развернул, а лицо все сажею покрыто, словно в моторе ковырялся. “Прощайте, сударь мой! – сказал он и нож свой вынул. – Зла не видал я от вас, и теперича добро с радостью вам сделаю”. Тут и взмолился я об отсрочке малой, и сказал он тогда: “Есть еще пуля в ружье у меня, потерпите токмо минутку”. И за винтовкой своею отправился, которую на шхуне в арсенале пристроил. А я посмотрел на море да на небо синее, да на тучки от пушечных разрывов, да на развалины и дома уцелевшие, вдохнул запах дыма и трав морских, подводных, чтобы запомнилось мне все это на путь мой последний, в пустоте черной да непроглядной. Далека во Тьме дорога до звезд светлых, да и забыли они, поди, родину свою, землю маленькую да горестную. И подумал я – зачем торопил я жизнь мою, зачем все вперед заглядывал, в день будущий смотрел словно слепец какой, дальше носа своего не видящий? Зачем о будущем мечтал, о дне каком светлом, несбыточном, когда вернусь к тебе и детям твоим, и лето вновь придет теплое да зеленое? Лишь Смерть свою приближал я тем, когда днем сегодняшним жить не хотел и тяготился им. Минутку бы каждую смотрел я на Солнце, дышал бы воздухом чистым: “Вот ведь радость-то какая, мгновение это!” Но не думал ведь я так, все планы строил да вперед заглядывал, оттого и жизнь моя промелькнула, словно ласточка в небе… Вот уж и Трифон пришел, матушка моя! Патрона только не оказалось у него, да и сам-то он, поди, просто так это сказал, зачем же пулю дорогую тратить на товарища, когда врагам?… Ох, не о том я письмо-то свое писал, не о том надобно было, да поздно уже зачеркивать. Все, Вассочка моя, пора. Прощай”.

Торжественное молчание повисло в гостиной, и по знаку Вассы ее сестра вновь ударила по клавишам, извлекая из инструмента ликующую мелодию. Дети Киприана чинно поклонились присутствующим, их увела служанка, и между гостями завязались приличествующие разговоры.

– Славно погиб Киприан, – заметил Маруф, обращаясь к незнакомому человеку рядом с Максимом. – Жаль вот только, осколок не сразу погубил его, а заставил мучиться от страданий.

– Зато сколько мужества явил этот воин в последние свои минуты, – возразил ему кто-то.

– К тому же донес до жены свои предсмертные мысли и напутствия, – подхватила дама в пышном желтом платье. – Не то что давеча в королевском парке, когда розарий подорвался на снаряде. Крики да и только, перерезали всех раненых словно свиней каких. Жалко мне было их, что даже освобождения слова им не до конца сказали.

– Ох, нравы ныне не те уж, что в былые годы, – вздохнула некрасивая девушка в платье с необыкновенно глубоким вырезом, искоса поглядывая на студента. – Бедные мальчики на фронте наши погибнут, не услыша прощального слова. Уж не я бы нашла для них ублажение? Да и если б сил у них принять его совсем не достало. У хорошей женщины способов множество для молодого человека, утешить его в трудную минутку!

– Очень хорошо, Виринея! – проговорила вдруг рядом Варя. Максим даже не заметил, как она прекратила играть на инструменте, уступив место кому-то из гостей. – Сказано-то как, словно по писаному.

– Да уж, – выпятила губы некрасивая девушка. – Те, может, не очень заметные снаружи люди, которые в глаза не бросаются, на деле самые лучшие и есть. Потому и не высовываются как некоторые. А уж ласки у них побольше найдется, и прочие достоинства приятные. Может, не только снаружи они явлены, а особливо под платьем и в душе у них сокрыты будут.

– Ну, а ты что думаешь, Макси? – с интимной улыбкой беря студента под руку и даже слегка прислоняясь к нему, сказала Варвара. – Есть у таких девушек под платьем прелести?

– М-м, – собираясь с мыслями, промямлил он. – Ну как же… Порой весьма колоссальные… По законам равновесия… – Он явно нес чушь, но женщинам, и особенно Виринее, его слова понравились, и они заулыбались. Маруф даже хохотнул одобрительно.

Письмо профессора Мануилова так сильно подействовало на Максима, что разговоры вокруг воспринимались плохо. Ему казалось странным, что эти люди так быстро перекинулись с темы Смерти на разные околосемейные вопросы. Хотя ведь гораздо проще думать и рассуждать не о том, что сложно и всерьез трактуется лишь адептами Храма, но о чем-нибудь приятном и малозначащем. Ему вспомнился и Платон с неожиданной фразой о детях и легким отношением человека к собственной жизни. “Неужели вы не понимаете, как важно то, что написал Киприан в своем последнем письме? – хотелось закричать ему. – Ведь он уже одним глазом глядел на саму Смерть! Он понял все о нашей жизни, потому что такое знание приходит только в самую последнюю минуту. Он так хотел рассказать вам всем об этом самом важном знании, торопился и путал слова, а вы не услышали его, жуя свои дурацкие пирожки!” Но разве скажешь такое вслух?

И Максим уже совсем собрался добавить в разговор что-нибудь игриво-незначительное, как вдруг со стороны Архелаевой донеслись громкие крики, выстрелы и другие резкие звуки.

– Опять пьяные! – скривилась дама в желтом платье.

Кто-то из гостей выхватил из-за пояса пистолет, подскочил к окну и отдернул штору, затем схватился за раму и распахнул ее. Наверное, он пожелал пугнуть толпу. В комнату влетел морозный ветер, пламя в рожках слегка затрепетало, отбрасывая тени.

– Идиот! – вскричал Маруф и бросился к воинственному гостю, желая, видимо, оттащить его от окна, но тот уже кричал что-то во тьму. Внезапно стекло перед ним треснуло поперек и обрушилось на пол тысячей осколков. Человек с пистолетом взвизгнул диким голосом и схватился за лицо, отшатнувшись от окна.

Женщины закричали и толпясь кинулись раздвигать шторы, желая обругать негодяя, который разбил стекло.

– Стойте! – громко сказал Максим, но его никто не услышал. Многие вооружились кто чем горазд – тарелками, ножами и прочим, намереваясь, судя по всему, закидать хулиганов этими “снарядами”. Только Варвару и удалось удержать студенту, да и то едва ли не полным напряжением сил. – Подожди же! – рявкнул он в ухо девушке и поволок вдруг обмякшее тело подальше от толпы гостей, к дверям. “Опять мне приходится спасать ее”, – зло подумал он и встряхнул Варвару. Ее газовая косынка слетела с шеи и унеслась куда-то порывом сквозняка.

– Отпусти, – прошипела девушка. – Раздавишь. Дай же кинуть. – Она стискивала обычную кружку, словно булыжник.

– Да пойми ты! – не вытерпел Максим, прислонив ее к стене в алькове, рядом с высокой вазой. Шум побоища остался позади. – Ты что, хочешь получить пулю в грудь? Сейчас уже не то время, когда можно было пристрелить из окна пьяного хулигана, а все остальные дружно посмеялись бы, и все. Одна только искорка – и конец! Дом подожгут, камнями окна побьют, и никакие гвардейцы не защитят. Они сами такие же! Ты помнишь толпу в синематографе? Только дай повод, сразу пули свистеть начинают.

Он понимал, что опять говорит что-то невнятное и не слишком убедительное, но правильные слова отказывались идти на язык. Девушка внезапно бросила вырываться и застыла. В глазах ее утвердились крошечные отблески от пламени рожка, одиноко горевшего тут.

– А все-таки вы, сударь, порядочный оригинал, – негромко сказала она и поставила чашку рядом с вазой. Максим, смутившись, отпустил Варю, и она медленно оправила сбившееся платье. – Спасать, меня, значит, вздумали? Почему только по субботам и заходите? Скучно вам у нас, чай?

– Времени маловато…

Студент немного отступил назад, озадаченный насмешливым и в то же время каким-то необычным взглядом девушки. Как будто она только что разглядела его по-настоящему, а до того и не замечала вовсе, почитая за предмет мебели.

– Ну вот, экий вы стеснительный, будто подросток. Постойте-ка. – Варвара протянула руку и ухватила Максима за локоть, привлекая к себе, и студент вновь остро почувствовал пряный запах ее туалетной воды.

Резкий, неожиданный шум раздался сразу с двух сторон – по лестнице с топотом кто-то бежал, и дверь в гостиную распахнулась. Отчаянные и попросту громкие крики гостей резанули по ушам студента, Варя оттолкнула Максима и в страхе выглянула из-за его спины.

В гостиной творилось что-то ужасное – окна были выбиты, скомканные шторы валялись на полу, некоторые из гостей лежали на нем же или прибились к стенам. Повсюду видны были пятна крови, осколки посуды и столовые приборы.

– К нам толпа ломится! – завопил Прокл снизу.

Максим бросился в гостиную и отыскал взглядом Маруфа. Тот держал револьвер и целился из-за обрывка шторы во тьму, но почему-то не стрелял. Рука его странно дергалась, как будто ее кололи острием кинжала.

– Стреляйте же! – сказал Максим, пробившись к нему.

– А? – очнулся Маруф. – Но я стреляю…

“Совсем тронулся!” Студент выхватил у него оружие и надавил спусковой крючок, но тот не поддался – просто не был взведен. Едва Максим проделал это нехитрое действие и вновь тронул курок, револьвер подпрыгнул в ладони и громыхнул, послав пулю куда-то в белесую тьму. Крики снаружи и внутри здания на мгновение смолкли, затем вновь усилились. Многие бросились-таки вон, стремясь покинуть дом.

– Сейчас дверь сломают! – взвизгнул опять Прокл.

Максим кинулся вниз, по дороге сшиб подвернувшегося Акакия, выскочившего из-за клавесина, и через несколько секунд был у самого выхода. Дверь перед ним вздрогнула, замок с хрустом выпал из косяка, и тяжелый пласт древесины, обитой декоративным чугуном, распахнулся. Тотчас студент выпустил подряд три пули в первых же налетчиков, которые показались перед ним с искаженными от ярости физиономиями. Позади них, в завихрениях снега, метались неясные тени. Те из людей, которые собирались ворваться в дом Мануиловых, отпрянули и сгинули во тьме – наверное, в поисках более доступных объектов для разорения. Однако это оказалось не так. Налетчики решили использовать эффект неожиданности и вывалились на студента всем скопом, и тот едва успел выпустить оставшиеся две пули, уже не целясь. Ближайший к нему тип навалился на Максима всем телом, опрокидывая на каменный пол, и в его занесенной руке тускло блеснул нож. От напавшего разило перегаром, табаком и овчинной шубой. Его бешеный напор уже почти сломил сопротивление студента, как вдруг тело налетчика обмякло, изо рта у него капнула слюна, а выпученные глаза застыли. Оружие выпало из руки налетчика.

– Поднимайтесь-ка, сударь, застудитесь, – грубо сказал кто-то над Максимом. Студент отвалил труп и встал, ощущая неприятную ломоту в суставах рук. Ему все еще мерещился грязно-красный, в потеках нож.

Вокруг Максима лежало шесть или семь мертвых людей в мокрых, залепленных снегом тулупах, а над ними стояли и озирались три гвардейца с мятыми зелеными бантами в петлицах. Судя по всему, именно они добили тех, кто ворвался к Мануиловым. Сверху уже доносился быстрый топот множества ног, и первым возник, конечно, верткий и голосистый Прокл.

– Будьте осторожны, господа, и подоприте покрепче двери, – устало произнес капрал. – Пьяных очень много, все как с ума посходили. Да пистолет перезарядите, сударь, того и гляди опять кто завалится…

Он подал знак подчиненным, и они развернулись, чтобы выйти в метель, но тут с лестницы скатились наконец вся выжившие в передряге гости и хозяева, и Максим с облегчением заметил Вассу и ее сестру. Акакий, разумеется, поспешил выступить в первый ряд и уже хищно поглядывал на мертвецов – кажется, вознамерился обшарить их карманы.

– Постойте, господа солдаты, – воскликнула хозяйка. – Что же в городе творится-то, Смерть моя матушка?

– Бунт, – просто ответил капрал.

– Возьмите хоть денег! Маруф, Акакий! – Она повернулась к гостям, но капрал не стал ее слушать и вышел вслед за солдатами, в ночь. Из распахнутого проема в холл задувало, и лежащие у порога тела успели покрыться тонким слоем легкого, перекатывающегося по мраморному полу снега.

Гости молча ежились, пока наконец кто-то не догадался кликнуть вполголоса Прокла. Тот метнулся в гардероб и принялся подавать шубы и шапки.

– Эй, кто посильнее, помогите выкинуть это на улицу, – громко сказал Максим. К нему подошел какой-то мрачноватый, квадратный тип, и они вдвоем принялись выволакивать трупы на крыльцо с сбрасывать их в сугроб. Авось к утру не заметет, и похоронная бригада сожжет их, чтобы прохожие не запинались.

– Спасибо вам за помощь, господа, – как-то потерянно сказала баронесса. Почти все уже успели разойтись.

– Слышали капрала, сударыня? Подоприте двери хоть шкафом. А назавтра слесаря вызовите, непременно, чтобы замок починил. И стекольщика… – Студент подул на мерзнущие, влажные от талого снега руки.

Он принял от Прокла плащ и поспешил одеться, пока совсем не промерз.

– Заходите еще, – растерянно пробормотала Васса, а Варя вдруг остановила Максима и поцеловала его, несмело приобняв обеими руками. Для этого ей пришлось встать на цыпочки. Она выглядела очень испуганной и старалась не наступить на разлитые по полу, быстро замерзающие лужицы густой крови.

– Может, останешься? – тихо спросила она, щекоча ему ухо теплым, парящим дыханием.

– Мне надо проведать семью, – через силу проговорил Максим и слегка поклонился хозяйке. Едва он вышел, как порыв ветра бросил ему в лицо целую пригоршню колючего снега. Половина фонарей на Архелаевой была разбита, и по тротуарам, прижимаясь к домам, мелькали размытые тени прохожих.

-7

Лето в Питеборе было бы совсем жарким, если бы не близость к морю. Сам портовый город стоял в трех верстах от моря, на правом берегу Кыски. Левый, конечно, тоже постепенно обживался, но каменных строений там не было, а сообщение между берегами осуществлялось стараниями вольных лодочников.

Максим иногда, в не самые жаркие вечера, когда с моря бежали тучи, а ветер поднимал в реке волны, стоял на набережной и наблюдал за тем, как редкие лодки причаливают к деревянной пристани, а пассажиры начинают взбираться по крутой тропинке. В некотором отдалении, открытые бешеным зимним штормам, которые гонят в Кыску соленую воду, и стояли многочисленные бревенчатые домики. Питьевая вода в такие непогожие дни бывала солоноватой, йодистой.

А еще ему нравилось рассматривать парусные и винтовые суда, иногда проплывавшие вверх по течению. Все они становились у причала неподалеку от Адмиралтейства, и многие после таможенного досмотра следовали дальше, к Навии.

Максим облокотился о вытертый парапет, и в нагрудном кармане его синего, с капитанскими нашивками мундира хрустнул конверт с письмом. Он медленно, стараясь лишний раз не трепать края, вынул его и прочитал: “Максиму Рустикову из Навии, Университетский городок от Еванфии Питиримовой из Ориена, улица Моховая, дом 3б, Северная волость, Королевство Селавик”. Буквы совсем не походили на те, что он когда-то множество раз видел в ее тетрадках – они стали жестче, угловатее, словно огрубели.

В сотый раз, наверное, Максим развернул листок разлинованной школьной бумаги и прочитал, как делал это почти всегда, приходя вечером к реке: “Дорогой мой Макси! Как я обрадовалась, получив от тебя письмо, и словами не передать. Очень я довольна за тебя, что все хорошо в столице сложилось и ты учишься на воинских курсах. Это важное и правильное дело, гораздо оно важнее, чем наши ориенские заботы. Я горжусь тобой, Макси, и крепко обнимаю, желая тебе разный военных и других успехов. Но больше всего мне хочется, чтобы ты живой остался, когда тебя на фронт пошлют. А коли не пошлют, так и слава Солнышку, глядишь и без тебя там управятся, лишь бы дольменцы совсем не насели. Ну да Король наш им спуску не даст. У нас же в городе не так чтобы слишком хорошо. То есть прожить можно, кто на государеву службу ходит или у кого дети малолетние, да только трудно, мало торфу выдают, а уж газа да керосину совсем не стало. Как лед в бухте встал, так и подвоз к нам из Петрополиса вовсе прекратился. Что запасли, тем и живем. Оленей забивать нынче рано начали, почитай в конце сентября, и мяса пока еще много, да без соли-то худо идет, и цены кусаются. И ягод нынче мало уродилось, ежевики так вовсе почти нет. Многие у нас за пять месяцев, что тебя нет, померли. Марии не стало – пошла на рынок и поскользнулась, ногу вывихнула, тут ее и освободили, сердешную. Теперь Аделаида, природница наша, детей принимает. Только она уроки уже не ведет, потому что предмет ее убрали за ненадобностью. Гаафа (помнишь ее, она еще с Лупой гуляла?) теперь с Авдием живет, ребеночка ждут. Ох, жизнь наша маленькая, тесно мы живем, так из двора своего, поди, и не выберемся. Дрона от Дуклиды забрали на войну, да так и сгинул там без вести, сынок у нее. У Дорофеи, сестрицы твоей, четвертый уж в октябре родился, давеча от Дуклиды слышала. Ну да ты поди и сам хорошо знаешь. Да, и Параграф тоже помер, совсем забыла написать, а хороший дядька был, помнишь? Тебе, наверное, неинтересно про наши ориенские дела читать, ты уж извини, потому что больше мне не о чем тебе написать. Театры все да циркачи от нас еще в сентябре уехали, сразу после ваших обозов, и другой народ куда потеплее потянулся, жителей в Ориене уже немного остается. Много домов пустых стоят, если бы ты остался, мы могли бы с тобой хоть целый этаж занять, который поцелее. А я сейчас с Феклой дружу, часто с ней гостим друг у друга. У нее Ефрем погиб, а у меня ты уехал, только об том и разговоров, сидим как две дурочки под свечой да вспоминаем. Недавно, правда, Пров к нам присоединился, ему повезло в Метрический Приказ устроиться. Говорит, какой-то Парамонов тебя там долго ждал да повестки тебе слал, а потом и в столицу бумагу кляузную накатал. Ты уж поосторожнее там с ними, Макси. Проша-то мне предложение сделал, уж я думала-думала… Буду я с ним жить, Макси, а то уж совсем холодно да голодно у нас в квартире. А у Прова и жалованье приличное, и ребеночка рожу, все полегче станет. А коли ты приедешь или меня в Навию принесет каким ветром, тогда мы с тобой станем семьей жить. Если захочешь, конечно, или других у нас препятствий не будет. Долго уж я ревела, Макси, как ты уехал, то и дело, бывало, в окно на работе выгляну, и так мне плохо становилось, что аж платок весь мокрый. Сейчас уж полегче, право, и Проша, какой ни муж, а все-таки жалованье у него хорошее, и меня любит. А что у тебя переменится – пиши мне весточку, а по другому и не стоит, наверное. Что ж нам зря с тобой пустыми словами-то обмениваться, да Прошу тревожить? Всегда любящая тебя Еванфия Питиримова”.

Давно уж пора было сложить это письмо в самый дальний ящик рабочего стола, но все что-то удерживало. Максим еще некоторое время постоял, облокотившись о парапет, и отправился по набережной домой.

Адмиралтейство предоставило капитану Корпуса корабельных инженеров теплую трехкомнатную квартиру на втором этаже добротного каменного дома, и ее вполне хватало для семьи Максима. Конкордия, как обычно, хлопотала на кухне, и запах жареной рыбы разносился по всей квартире. А Касиния увлеченно возилась с четырехмесячной Анфисой, уча ее ходить.

– Сегодня один шажок сделала! – с порога сообщила она отцу.

– Лучше бы ты ее разным словам обучала, – ответил Максим, стягивая мундир и блестящие синие сапоги. – Или вообще спать не мешала. Вон как глазенки жмурит.

– Анфиска и так учится, когда нас слушает. К тому же она полдня спала.

Привлеченный запахами, капитан вошел к Конкордии и обнял ее сзади за талию, в то время как она переворачивала рыбу на сковороде. На руки ему упало несколько крошечных капель горячего масла.

– Ну не мешай же! – воскликнула жена и попыталась вывернуться, но Максим держал ее крепко, тогда она развернулась к нему, стараясь не испачкать мукой. – Как ты любишь меня на кухне ловить, – с укоризненной улыбкой проговорила она.

Конкордия совсем не походила на прежнюю жену Максима, Домну – роста в ней было на целую голову меньше, вытянутое лицо было гладким словно атлас, без единой веснушки, а вьющиеся черные волосы сидели на голове, будто шкурка на барашке. Только губы выделялись на ее личике неумеренной, яркой полнотой, обрамляя крупный, приятно изогнутый рот. Больше всего она напоминала жительницу далекой Роландии, какими тех изображали на страницах журнала путешествий “По островам и странам”. Когда Максим позвал ее жить к себе, другие сотрудники Адмиралтейства говорили ему: “И что тебе в этой машинистке, ведь она какая-то не наша, полукровка?” – “А мне понравилась”, – сухо отвечал он, и скоро от Максима отстали. А весной родилась Анфиса, и в ребенке опять повторились черты матери – смуглая кожа, жесткие черные волосенки и глубокие глаза.

– А у меня хорошая новость! – сказал Максим. Рыба на плите как-то по особенному зашкворчала, и ему пришлось отпустить жену. – Мне доверили спроектировать винтовой транспорт для каботажного и речного плавания. А потом броненосец, если транспорт удачным получится.

Конкордия с потрясенным видом вновь повернулась к нему, секунду недоверчиво смотрела прямо в глаза мужу, а потом с визгом бросилась ему на шею. Забыты были и мучные руки, и грязный передник. Капитан подумал, что не так уж и плохо складывается у него жизнь. Может быть, он бы решился назвать ее хорошей, если бы не возвращавшиеся время от времени воспоминания. И вспоминалось-то жуткое, неприятное…

-8

В тот вечер, выйдя от Мануиловых, Максим самой короткой дорогой, по Роландской улице, прошел к дому жены. Несколько раз, завидев или заслышав впереди возбужденные толпы или отряды гвардейцев, он нырял в темные провалы между строениями, пережидая, когда минует опасность. Повсюду на тротуарах и дорогах ему попадались полузанесенные снегом трупы, в том числе конские, нередко под ноги подворачивались какие-то несообразные обломки мебели, телег или вывороченные булыжники, множество которых валялось рядом с воронками от разрывов. Три раза он натыкался на развороченные мобили, один из них слабо чадил, а из его кабины свешивался неудачливый шофер. Еще несколько домов или горело, или уже только тлело: к счастью, снег и окрестные жители не давали огню разгуляться в полную силу. Детей разного возраста попадалось очень много, они стайками шныряли от здания к зданию, обшаривая мертвых. При виде взрослого они тотчас рассыпались по темным щелям, точно тараканы на ночной кухне от света рожка.

Дома обнаружилась только Касиния. Она сидела со свечой возле едва теплой печки, где тлел брусок торфа, и встретила Максима молча, уткнувшись ему в живот.

– А где мама? – встревоженно спросил студент.

Она помотала головой:

– Не знаю. Пошла Ермилку искать, и нету…

Максим прислушался, но в доме было тихо. Те, кто почему-либо не отправился на улицы, чтобы принять участие в грабежах и убийствах, вели себя очень незаметно.

– А ты?

– Она сказала мне ждать и никуда не ходить. Вот, газету читала… – Девочка показала на свежий выпуск “Ведомостей”. Максим и не предполагал, что ее интересует что-либо из печатных изданий, кроме детских книжек.

– И давно ты одна сидишь?

Ему было очень тревожно – нет, даже страшно. Потому что как можно отыскать ребенка в такую метель и при этом не угодить в лапы распаленным бунтовщикам? Студент пожевал капусты с коркой хлеба, запил ужин ледяной водой и вышел вон, наказав дочери оставаться дома и открывать только ему или Домне. Он не понимал, что случилось в городе, кому могло понадобиться устраивать такие безумные погромы, поджоги машин и домов. Может быть, это рабочие с фабрик и пришлые крестьяне, разорившиеся на переделе земли, недовольные военным положением в стране, срывали злость на собственную бедность? Не может ведь быть, чтобы обычная субботняя попойка в кабаках привела к такому разгулу страстей, когда и гвардейцы, и простые люди готовы выхватить нож или вскинуть винтовку без всякого повода?

Где было искать жену? Он обошел квартал, практически не скрываясь. Один раз на него из подворотни вывалилась пара каких-то подростков с одним ножом на двоих, но он эффектно выхватил незаряженный револьвер и вскинул его, словно собираясь стрелять. Парни метнулись обратно, злобно ругаясь, а студент продолжил обход. Встречавшиеся по пути лавки все до единой были наглухо закрыты, несмотря на относительно раннее время. Работали, пожалуй, только питейные заведения, и в них было на редкость шумно, густыми клубами висел дым и звучала разухабистая музыка.

Домны в них не было, а расспросы вызывали дружный смех посетителей.

– Оставайся у нас, дружище! – кричали ему пьяные рабочие. – Найдем тебе новую девку! – И такие же нетрезвые женщины, размалеванные сверх всяких приличий, вторили им звонким и визгливым хохотом. Даже малолетние дети, шнырявшие под столами, потешались над студентом.

А он продолжал накручивать бесплодные круги по становящемуся все более глубоким снегу, по все более пустеющим, словно омертвелым улицам. Как будто никого сегодня не трогало, почему такая ярость овладела душами людей и что заставило их крушить и жечь собственный город? Может быть, сама Смерть давила на них, и стоило им только выйти из теплого, прокуренного кабака в метель – становились они зимними волками, жаждущими горячей крови?

0

Газета, что покинула в тот день стены королевской типографии, оказалась последней в эту зиму. Наладить покореженные толпой множительные агрегаты удалось только через три месяца, в июне. “Король Викентий XIX мертв! – сообщалось в передовой статье крупными, кричащими и какими-то беспощадно-резкими буквами особенного, нового шрифта. Текст пестрел восклицательными знаками. – Некому больше посылать цвет нации на бессмысленную бойню! Долой продажное Правительство Викентия, насквозь составленное из дольменских шпионов! Сегодня, когда правда просочилась из дворца и стало доподлинно известно, что несовершеннолетний Король умер словно курица вместе с десятком приятелей, прямо в бане, куда угодила бомба. Пришло время сформировать новое Правительство! Марк Пименов, всемирно известный политический деятель, депутат от иллюминатов и Председатель Народного Собрания, согласился возглавить реформаторский кабинет министров. Он же в течение нескольких дней образует свою команду из наиболее толковых людей как нынешнего кабинета, так и из числа грамотных депутатов от всех ведущих партий Селавика. Первым делом Пименов намерен отменить все указы бывшего Короля, предписывающие гвардейцам немедля освобождать граждан, заподозренных в правонарушениях. Отныне институт благочинных приобретает дополнительные свойства и обязанности! Часть сотрудников разных ведомств перейдет на работу в так называемые суды, куда и будут переданы дела, рассматриваемые ныне в Метрическом ведомстве. Эти суды образуются по образу учреждений, уже долгие годы успешно работающих в Дольмене, Магне и других передовых странах, даже в отсталом Аваке. По требованию депутатов от фругиферов в Правительство вводятся представители Храма – они будут отвечать за “равновесие в обществе” и соблюдение чиновниками общественной морали”.

-8

В конце марта шестимесячные курсы молодого механика завершились выпускным экзаменом. По сравнению с тем составом, что осенью прошлого года начинал обучение, до финального испытания добралось чуть больше половины студентов. Из тех же, кто ехал с Максимом в одном мобиле, на последние вопросы профессоров и ассистентов отвечали всего трое.

Наркисс Филимонов так и остался патентоведом, уже почти оформленным на работу в архив Военного ведомства. За месяцы учебы этот серьезный парень успел подыскать себе приятную, хоть и немолодую жену с тремя детьми, и сейчас она носила от него четвертого. Пьяного Пимена избили в тот несчастливый день общих погромов, да так сильно, что проходящий патруль милосердно прикончил его. Акакий, разумеется, выжил и самым первым проскочил экзамен, что-то шепнув своему преподавателю. Говорливый Савва ввязался в деятельность иллюминатов, бросил механику и пропал, однако на фронт его не отправили – он успел сделаться товарищем депутата и перестал подпадать под Указы о призыве. Лавр сильно отощал на студенческих харчах, и некогда пухлые щеки его изрядно похудели, но это не помешало ему прослыть способным чертежником. Фока сначала увлекся гиревым спортом и даже выступал в цирковых представлениях, но в декабре жестоко подрался с акробатом, и его отправили на восток, воевать с дольменцами. Может быть, ему повезло и он остался жив, и сейчас ехал в каком-нибудь эшелоне, возвращаясь в столицу.

В южных навийских краях снег уже почти сошел с полей, а лед – с реки. Весеннее Солнце вновь повернулось лицом к людям и светило им с неба, отогревая не только оледеневшую землю, но и сердца людей, застывшие за кровавую зиму. Бродяги потянулись на природу, чтобы принять участие в севе, и в столице стало немного спокойнее. К тому же образованные после упразднения династии суды умело вершили дела, без долгих разбирательств расстреливая преступников – воров, спекулянтов, грабителей и беспризорников.

– Что ж, блестяще, господин Рустиков, – сказал профессор Онисимов, рассеянно выслушав ответ Максима на простой вопрос о форме корабельного корпуса. – На какие составляющие можно разделить полное сопротивление воды?

– Сопротивления формы и сопротивление трения. Это позволяет открыть закон перемещения жидких частиц…

– Довольно, довольно, – прервал его профессор с улыбкой. – Полагаю, теперь вам не составит труда самому спроектировать остойчивое и крепкое судно.

– Если бы оно еще кому-нибудь могло понадобиться, – пробормотал студент.

– Обязательно, батенька мой, – оживился профессор, но как-то фальшиво. Видно, он и сам понимал, что столь спешно организованные курсы, в общем, оказались бесполезны для такой скоротечной войны. – Торговля постепенно наладится. Ведь не только броненосцы да крейсера нужны стране, но и обычные, гражданские суда также потребны. Вам обязательно повезет, ведь я дал вам отличное образование. У вас весьма редкая и доходная специальность.

Онисимов отвлекся, увидев через открытую дверь аудитории знакомого преподавателя, и стал собирать бумаги со стола. Экзамен превратился в легкую формальность.

– Зайдите в канцелярию, для вас уже приготовлен диплом кораблестроителя, – бросил профессор и быстрым шагом покинул кабинет. Максим в последний раз обвел взглядом помещение с такими знакомыми партами и шкафами, полки которых со множеством моделей разных исторических кораблей он успел изучить едва ли не до последней царапины. Что ж, вот и закончилась еще одна, жуткая и холодная страничка в его жизни.

Переезд из общежития в город занял у Максима утро следующего дня. Он заблаговременно нанял в прокатной конторе телегу с одной лошадью, чудом выжившей в передрягах, и упаковал чемодан вещами и книгами.

– Что-то маловато вы имущества нажили, сударь, – добродушно сказал ему кургузый мужичок в треухе, нахлобученном на самые уши несмотря на довольно теплую погоду. Впрочем, с Кыски дул ощутимый сырой ветерок, да и снег по обочинам дорог еще не успел исчезнуть. Возле железнодорожной насыпи и в щелях моста он был совершенно черным от паровозной копоти. – Один-то баул только.

– Всего полгода и прожил в Навии, – ответил Максим. Телегу нещадно трясло, а колеса у нее оказались скрипучими.

– Никак из нивирситета погнали? – осклабился возница. Бывший студент не ответил, рассеянно кивая. – Эх, меня-то тож с моей пашни попросили. Всю-то жизнь в общине прожил, а как наделы раздали, так и разорился. Уж больно дорого мне вышло с отруба зерно возить, да пока дров ли торфа добудешь, семь потов сойдет. Луговина сырая досталась, да река-то далече. И дом никак не отстроить до крыши, лес повырубали. Вот и батрачил, пока не надоело, а детей с женой еще в первую зиму схоронил. Теперь уж третий год тут извозом занимаюсь…

Он продолжал бубнить что-то о местных нравах и притеснениях хозяина, но молодой корабельщик не слушал. Он размышлял о том, что полученные знания вряд ли теперь пригодятся ему, потому что в канцелярии Университета выпускнику вручили строгую бумагу из Военного ведомства. Согласно ей он призывался на службу и обязан был явиться по известному адресу всего через три дня после окончания курсов.

Подписал ее Элизбар Магнов. Максим с удивлением узнал, что бывший сотрудник Академии, а ныне военный назначен товарищем самого министра и теперь ведает многими вопросами своего ведомства, пока сам министр занимается более “высокими”, почти политическими делами в Собрании и у Председателя кабинета.

Возле квартиры он столкнулся с потертым типом в полушубке и с непокрытой головой, однако так заросшим волосами, что черт лица было почти не разобрать. Тот постукивал в дверь и время от времени выкрикивал:

– Открой, девочка! Пусти дядю пожить, пока он замочек не сломал.

– Эй, ты чего тут делаешь? – мрачно спросил Максим.

– Вали отсюда, – вяло ответил тот. – Девке одной многовато будет. А мне сгодится.

– Документы! – сказал Максим, разворачивая мужика к себе лицом и приставляя ему к животу дуло незаряженного револьвера. Теперь он никогда не расставался с оружием, вот только патронов к нему все забывал прикупить.

– Да ты кто такой? Не имеешь права без суда! – заюлил незваный гость. Он стал медленно пятиться к лестнице, думая, очевидно, улизнуть. Хлипкое плечо под сжатыми пальцами корабельщика дергалось, а сустав хрустел. – Твои-то где бумаги?

– Беги, вонючка, пока не пристрелил. Я тут живу, понял, и не вздумай больше здесь появиться. – Он зло толкнул бродягу вниз, и тот едва удержался на ногах, цепляясь за перила и сбегая по ступеням. – Суды им подавай, грязь дорожная… Я тебе и судья буду, и палач.

Тип погрозил Максиму кулаком, что-то бормоча себе в бороду, и сбежал вниз, а корабельщик подхватил чемодан и открыл квартиру. Касиния сидела в дальнем углу комнаты и стискивала в ручонке кухонный нож, а на глазах у нее застыли слезы. Завидев отца, она отбросила оружие и кинулась ему на шею, однако не заревела, лишь хлюпнула носом.

– Все в порядке, малышка, – сказал Максим. – Я уже вещи привез, будем с тобой вдвоем жить…

Ближе к вечеру он стал разбирать свои пожитки и вывалил их на пол. Днем ему удалось купить на рынке банку керосина, потратив всего полталера, и в комнате было светло. Буржуйка весело потрескивала, и на теплой трубе, тянущейся до самого окна, были развешаны постиранные вещи.

– Сколько книжек! – обрадовалась Касиния и принялась ворошить их. – Почитаешь? Как называются?

– Давай так: час читаю, а потом спать. Годится?

– У-у-у!

Расставляя книги на единственной полке, до этого занятой горшками с цветами, он наткнулся на “Изменчивый мир” Модеста Капитонова. “Как же я забыл?” – подумал молодой корабельщик, невидяще перелистывая трактат о природе земли. Размышлять о похолодании Солнца в эти весенние дни, когда света стало так много, а бывший снег ручьями побежал вдоль тротуаров, казалось странным. Но слова забытого природника все равно влекли Максима. На этот раз его заинтересовал раздел о географии, как-то ускользнувший от его внимания при первом изучении трактата.

Раскрыв книгу на нужной странице, Максим развернул спрессованную временем карту мира, она захрустела тонкой бумагой. Разглаживать древний лист он не решился, осторожно придавив его уголки тонкими детскими книжками. Места сгибов были почти вытерты, словно когда-то этой картой много пользовались или попросту рассматривали. Выглядела она необычно, потому что в центре мира художник расположил не Селавик, а Роландию. Эта колония, сейчас уже фактически отделившаяся от Селавика, находилась на пунктирной линии под названием “экватор”, и по размерам раза в два превосходила любую культурную страну – хоть Дольмен, хоть Магну, не говоря уж о карликовом Аваке. А у самого правого края карты Максим обнаружил довольно крупный остров, название которого до этого никогда не попадалось ему на в одной книжке. Поперек похожего на лепешку белого пятна, обведенного береговой чертой, тянулась странная надпись – “Вивария”.

Интересно, что вся площадь карты была закрашена в коричнево-голубые тона, где яркие, а где тусклые, но Вивария осталась полностью белой. А ведь мореходы издавна бороздят моря и океаны. Наверняка, раз так точно обрисовали остров, они должны были высадиться на нем и нанести на свои путевые планшеты разные реки, горя и озера. Или там одна сплошная пустыня, в которую никто не решился углубиться?

Максим нередко вспоминал завсегдатая харчевни “Студиозус”, а тут и вовсе решил, что Платона необходимо навестить. Он почувствовал заметный укол совести, потому что мог бы и раньше озаботиться судьбой старика – тот с самого разрушения кабака не появлялся там. “Неужели он умер? – размышлял молодой корабельщик, засыпая. – Жалко, хотя ничего удивительного. Он был ужасно стар”.

На другой день Максим помог приладить дочери под куртку петлю для ножа, чтобы ловчее было отбиться от хулиганов, и наказал ей не убегать далеко от дома. Часов в десять, прихватив трактат Капитонова, он отправился на Колчедановую. Жизнь в столице постепенно налаживалась, словно подстраиваясь под цветение природы. Вместе с дикой травой, что прошлогодними пучками возникла из-под снега, на дорогах появились мобили и конные повозки. На них в основном передвигались крестьяне, под охраной гвардейцев доставлявшие на рынок продукты. Торф заметно упал в цене, и дрова тоже вскоре должны были подешеветь.

Трупов на улицах попадалось значительно меньше, чем обычно, так же как и похоронных команд. Многих мертвых, остававшихся еще с зимы и занесенных снегом, успели откопать и сжечь. Среди них, наверное, как с болью надеялся Максим, были и Домна с Ермилом.

Он читал в газете, что значительная часть похоронщиков перешла на работу во вновь образованные “этические суды”. Они-то и наказывают преступников, покусившихся на жизнь и здоровье сограждан, и сжигают их тут же, в Храмовых печах. С другими правонарушителями стало бороться Метрическое ведомство, как самое осведомленное, и ему придали часть гвардейского корпуса Навии, чтобы солдаты приводили приговоры в исполнение. Для экономии боеприпасов, согласно отдельному Указу главы кабинета министров Пименова, они закалывали преступников штыками. Особая же категория преступников, которые не убивали, а скрывали от Смерти больных или раненых, подлежала наказанию самим Храмом.

Двор здания на Колчедановой по-весеннему шумел детскими голосами и строгими окриками взрослых, которым детвора чем-либо мешала. Максим опять изловил какого-то мальца в расстегнутом овчинном пальто и спросил его о старике с последнего этажа.

– Нету его! – загнанно сопя, отозвался парень. – Пропал! Сгинул! Не знаю я!

– А квартира?

– Дак уж давно в ней живут. Как Короля боньбой убили, так и въехали туда.

Он умчался, а Максим после очень недолгих раздумий вошел в полутемное, сырое парадное и стал подниматься по лестнице. Дверь стариковской квартиры выглядела по-другому – ее обшили буйволовой кожей и навесили удивительную табличку со словом “Занято”. Молодой кораблестроитель гулко постучал, чем вызвал в квартире всплеск самых разных шумов – от злобного лая до женского возгласа.

Внезапно дверь распахнулась, и Максим увидел наставленный на него револьвер. Пониже виднелась ощеренная морда пса, нетерпеливо рычащего. Посетитель поднял взгляд выше и едва не охнул от удивления.

– Шушаника!

Женщина прищурилась и внимательно оглядела гостя, а потом вдруг широко улыбнулась и опустила руку с пистолетом. Только тут посетитель заметил, что она беременна – месяце на шестом.

– Проходите же, сударь, – сильно коверкая слова, сказала она. – Вы ведь зоветесь Максим, кажется? Элизбар иногда поговорит о вас. Испить чай будете?

Корабельщик вошел в бывшую квартиру старика Платона и почти не удивился тому, что здесь стало намного светлее и как-то приветливее, что ли. Даже злобный поначалу пес оттаял и взмахнул куцым хвостом, с интересом обнюхав широкий карман Максимовой куртки. Но он извлек из него не кусок сахара или окорока, а всего лишь пыльный томик, чем заметно разочаровал животное.

– Чай? – сказал гость по-дольменски. Он так давно не практиковался в языке, что решил не упускать такой возможности. – Немного. У меня книга, которую я взял отсюда…

– А, из библиотеки Платона? – спросила Шушаника уже из кухни. Она с легкостью перешла на родной язык. – Откуда она у вас, сударь? Вы знали этого доброго старика?

Вскоре Максим уже сидел напротив дольменки за столом, покрытым чистой белой скатертью, и отхлебывал из огромной кружки вязкий коричневый напиток. Он успел рассказать Шушанике о визите к Платону и о том, как тот всучил ему странный трактат, содержание которого осталось для Максима во многом неясным. Он пока не понял, стоит ли делиться с хозяйкой открытиями вроде Виварии и охлаждения Солнца к земле. Она же вежливо слушала его, вставляла короткие реплики и кивала, с открытым наслаждением слушая и выговаривая дольменские слова.

– А как вы оказались в этой квартире? – спросил наконец Максим. Он только и ждал удобного момента, чтобы поднять эту тему.

– О! Наша жилище сломали. – Она внезапно перешла на селавикский. Наверное, не хотела, чтобы родина хоть одной частицей связывалась у нее в памяти с тем, что она собиралась рассказать. – Помните эта жуткая неделя в февраль? Окно выбил, дверь в дырку превратил… Какие-то нехороший человек узнал, что муж работал в Военное ведомство, вот и придумали нас убить. Но у Эли был большая пушка… нет, “магазин”, и револьвер. Мы стрелять пулей. Много погибло враги, но сломали мебель сильно тоже.

– И вы переехали сюда? – помолчав, продолжал расспросы гость. – Но почему именно сюда?

– О, я не знаю, правда. Просто Эли сказал, что нам следует поменять квартиру, все равно старую было очень трудно восстановить. К тому же она мне не очень нравилась, потому что окнами на север. А эта на восток, и по утрам в комнату светит Солнышко. Платон куда-то уехал, а книжки и другие вещи он оставил мужу. Не знаю, почему. Наверное, у него не было родственников. Это очень странный старик, совсем седой и дряхлый…

– Да, я помню, – пробормотал Максим. – Значит, вы не знаете, что с ним случилось?

Шушаника отрицательно помотала головой.

Так и закончился его визит в квартиру Платона, теперь уже бывшую, не дав ответа на главный вопрос: что это был за человек и как он ухитрился дожить до такого преклонного возраста.

Спустя два дня корабельщик пришел на работу в Военное ведомство и поднялся в тот же кабинет, какой в свое время посещал по вызову Магнова. Гвардеец в холле выдал ему ключ от помещения и даже отдал честь, хотя Максим и не имел на одежде зеленого бантика.

В кабинете было пусто и холодно, а в шкафу без стекла грудой лежали месячной давности дольменские газеты и малопонятные бумаги, похожие на черновики. Порывшись в ящиках стола, новый сотрудник отыскал коробку скрепок, пачку пожелтевших листов и баночку полузасохшего клея.

Сквозь запыленное окно виднелась часть внутреннего двора, в котором сержант муштровал два десятка гвардейцев. Максим несколько минут послушал приглушенные стеклом команды, затем взял “свежую” дольменскую прессу и приготовился читать ее. Но вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась дородная женщина лет двадцати пяти, в мешковатом мундире и с потухшей папиросой в зубах. Ее лицо с грубыми чертами хмурилось.

– Почему не отметили прибытие? – сурово спросила она. – Впредь соблаговолите являться ко мне для получения задания, господин Рустиков. Вы теперь почти что военный человек, хоть и не имеете звания. По-вашему, распорядок для переводчиков не писан?

– Извините, – сказал Максим. – Я совсем не знаю ваших… наших порядков.

– Меня зовут капитан Олдама Фантинова, мой кабинет номер 43. Запомнили?

Максим с трудом удержался, чтобы не улыбнуться, но Фантинова что-то все равно почувствовала и еще больше нахмурилась.

– Конечно.

– Каждое утро будете получать у меня свежую газету и переводить статьи, которые я вам укажу. – Новый сотрудник серьезно кивнул. – Кстати, у нас принято вставать, когда начальник входит в кабинет.

Максим запоздало вскочил, а Олдама внезапно вытащила папиросу из зубов и хрипло рассмеялась. Наверное, ее позабавила неуклюжесть гражданского переводчика. Она уж совсем собралась уходить, так и не нагрузив сотрудника работой, как тот спросил:

– Скажите, пожалуйста, я могу встретиться с Элизбаром?

Фантинова застыла, выпучив на него глаза, и вновь рассмеялась.

– Господин товарищ министра Магнов слишком занят, чтобы тратить на вас время, – раздельно проговорила она, выделяя каждое слово. – Но если вы так хотите пропасть к нему на прием, вам следует записаться у его секретаря. Составить ходатайство с изложением своей просьбы и оставить у него, то есть у нее. Через неделю или две ваш вопрос рассмотрят, и если он достаточно серьезный, вы сможете встретиться с господином Магновым в течение месяца…

Она, очевидно, собиралась сказать что-то еще, как внезапно по коридору разнесся едва ли не грохот шагов – там молча двигалась целая группа очень уверенных и быстрых людей в кованых сапогах. Дверь кабинета вновь распахнулась, и внутрь всунулся массивный гвардеец с винтовкой наперевес. Окинув цепким взглядом Олдаму и Максима, он вошел, потом ввалилось еще трое солдат, а сразу вслед за ними появился и Магнов. На нем был строгий клетчатый китель серо-синей гаммы, серые отутюженные брюки и темно-синий галстук, слегка съехавший набок.

Челюсть у Фантиновой отвисла. Элизбар мельком усмехнулся и кивнул Максиму.

– Оставьте нас, госпожа… э… Вы тоже, ребята.

Гвардеец подскочил к Олдаме и под руки вывел ее из кабинета, причем она, похоже, так и не успела прийти в себя. Вскоре в помещении остались только Элизбар и Максим.

– Женщина-начальник – серьезное испытание для молодого чиновника, – сказал товарищ министра с улыбкой. Он сел на том же месте, где когда-то встречал будущего кораблестроителя, а ныне переводчика. Сотрудникам ведомства наверняка показалось бы загадочным, что тот на первый взгляд нимало не озадачен неожиданным визитом такого крупного чиновника. На самом же деле Максим больше недоумевал, почему Элизбар, такой предупредительный и заинтересованный совсем незначительное время тому назад, не оказался в этом кабинете с самого утра. Но теперь-то он, увидев вооруженный эскорт Магнова, догадался, что его надежды были безосновательны.

– Шушаника рассказала мне о твоем визите, – сказал Элизбар. Он был очень серьезен. – Не знал, что ты поддерживал отношения со стариком… – Максим хотел было уточнить, что отношений, собственно, никаких не было, однако товарищ министра остановил его единственным жестом руки. – Если ты хочешь спросить, что было у нас общего с Платоном, то я тебе пока все равно не отвечу. Он говорил тебе что-нибудь странное?

– Не помню, – проговорил молодой переводчик. – Он сам был странным. Книжку вот дал мне прочитать.

– Ну и как?

– В ней много интересного, – неуверенно сказал Максим, не зная, рассказывать ли о таинственном острове Вивария и похолодании.

– А ведь это ты остановил войну с Дольменом, – прервал его Магнов. Новый сотрудник выпучил в недоумении глаза. – Да, да, помнишь полет в биплане? Так вот, мне удалось добиться постройки еще одного такого же… Двигатель взяли наш, керосиновый, а конструкцию просто скопировали. Увеличили немного бомбовый отсек, да и сами бомбы улучшили. Земляк твой, инженер у Петра Поликарпова, новой химической начинкой занимался. Не помню, как называется, только мощнее, чем у нас раньше была. Ну да ладно, об этом в прессе прочитаешь, специально для тебя захватил. – Он извлек из кармана кителя свернутую газету и бросил ее на стол, затем посмотрел на часы и поднялся. – Если что-то важное будет, приходи без всякой записи, я секретаря уже предупредил. Но по личным вопросам лучше все-таки в воскресенье, к нам домой забегай. Ты Шушанике понравился…

Он оправил мундир и стремительно покинул кабинет, а Максим так и остался буравить взглядом противоположную стену со шкафом, пока наконец не очнулся и не подвинул к себе принесенную Элизбаром дольменскую газету.

-7

Максим хранил ее среди других своих архивных бумаг и старых дагерротипов, которые ему удалось в количестве десятка штук вывезти из Ориена. Всю первую полосу газеты занимала единственная статья: в ней подробнейшим образом рассказывалось, как ночью на передовые позиции совершила налет целая эскадрилья селавикских аэропланов. Не готовые к такому обороту дольменцы впали в панику, и оттого пострадали еще больше. Потом целый день поверенным дольменского экзарха пришлось объезжать разгромленные позиции и освобождать раненых, которых оказалось в несколько раз больше, чем убитых. Численность солдат и офицеров на фронте в одночасье уменьшилась наполовину.

“Почему высшее военное руководство не предвидело такого ужасного происшествия? – запальчиво восклицал газетчик. – Почему враг имеет вполне крепкие блиндажи и глубокие окопы, а наши солдаты нет? А потому укрыться от шрапнели им было совершенно негде! Самоуспокоившись от преимущества в артиллерии и авиации, наши бравые вояки с большими бантами позабыли, что противник тоже не дремлет и наверняка спешно строит прочные военные бипланы с большими бомбовыми камерами. Достойно ли такое командование руководить нашими храбрыми солдатами? Сомнительно. И еще вопрос, как наши разведчики проморгали постройку целой эскадрильи мощных аэропланов Селавиком?”

В общем, газетный лист был переполнен подобного рода восклицаниями и вопросами, и Максим тогда, в свой первый рабочий день, с удовольствием прочитал всю передовую статью. И теперь, иногда перебирая архив в поисках какой-нибудь справки, он пробегал глазами дольменские слова. В основном, конечно, потому, чтобы убедиться – “политический” язык еще не забыт, не раздавлен ворохом технических терминов. От всех статей, еще пропитанных духом войны, веяло такой архаикой, что молодой кораблестроитель ощущал изменчивость мира так же, например, как тепло кружки с чаем – то есть реально едва ли не до осязаемости.

“Насколько же глубоко проникал Платон памятью своей в прошлое, – думал Максим, замерев в кресле с ворохом пожелтевших бумаг в руках. – Один год для меня превратился в что-то огромное и продолжительное, а ведь он наблюдал мир почти четыре десятка лет”.

Но такие прогулки в прошлое он совершал, конечно, очень редко – бытовые заботы и дела, возня с детьми отнимали у него практически все свободное время. А в Адмиралтействе приходилось переводить свежие статьи из дольменского “Морского вестника”, инженерного журнала по кораблестроению. Ему было досадно, что зарубежные коллеги почти никогда не упоминают о селавикских кораблестроителях. О теории сопротивления жидкостей, выдвинутой профессором Онисимовым, они и вовсе слыхом не слыхали. “Может быть, это происходит потому, что наши ученые хорошо делают, но молчат про свои дела?” – размышлял переводчик.

Максим пока не мог похвалиться тем, что его образование ценится в Адмиралтействе. Что и говорить, шестимесячные военные курсы, наспех организованные и так же скоротечно отмененные, не внушали уважения руководству этого учреждения.

Ни баллистики, на корабельщики, ни обычные оружейники, ни прочие скороспелые специалисты уже не требовались мирному хозяйству Селавика. Диплом Максима имел в глазах адмирала Миронова и его заместителей очень мало веса, зато стажировка в Военном ведомстве была вполне оценена.

Поэтому особенно загадочно и непонятно выглядел разговор, вроде бы случайный, который состоялся между Максимом и его начальником, капитаном Орестом Дидимовым. Это был довольно желчный, резкий, но отменно знающий дольменский и магнский языки специалист. В собственно кораблестроении он тоже кое-что понимал, хотя и бессистемно, потому что специально ему не обучался. Однако предметом все-таки владел, поскольку работал в Адмиралтействе уже лет пять. Правда, все время в одном и том же кабинете, в то время как более резвые его сослуживцы, пришедшие на службу вместе с ним, уже успели подрасти до более крупных должностей.

– Как вы относитесь к перемене рода деятельности, господин Рустиков? – спросил как-то в мае Орест, хмуро глядя на Максима. Тот пожал плечами, не слишком понимая, чего от него хотят. – Серьезной перемене, я имею ввиду?

– Что, на корабль завербоваться? – поднял брови переводчик.

– Зачем же так решительно… Есть предложение рекомендовать вас в Проектный департамент Адмиралтейства. Даже не придется далеко переезжать.

– Чье предложение? – в недоумении спросил Максим. – Неужели ваше, сударь?

– Думаю, самого адмирала Миронова. Иначе никто бы не стал рассматривать такую странную мысль всерьез, – без обиняков ответил Дидимов.

Так Максим неожиданно оказался в числе сотрудников Проектного департамента Адмиралтейства. К счастью, он не только не забыл уроки профессора Онисимова и других преподавателей, но даже продвинулся в науках благодаря постоянному чтению инженерно-морских журналов. Новые коллеги, поначалу воспринявшие его перевод с подозрением, быстро поняли, что Рустиков – грамотный кораблестроитель, ничуть не уступающий обычным выпускникам Университета, а скорее превосходящий их знаниями.

Максиму предложили разработать пробный проект любого судна, какое он только захочет – хоть крейсера, а хоть и броненосца. Все-таки он специализировался на военных моделях. Молодой кораблестроитель подошел к делу со рвением и пропадал на службе едва ли не сутками, зато уже к концу июня он представил начальнику департамента, полковнику Сильванову проект крейсера с водометным движителем. Идею этого самого движителя он почерпнул из новейшего дольменского журнала.

Сильванов целую неделю изучал бумаги Максима, затем вызвал его в свой кабинет и сказал:

– Что ж, господин Рустиков, я вижу, наше высокое руководство не ошиблось, рекомендовав вас для проектной работы… Смело, смело… – Он поворошил залежи листов с чертежами и расчетами. Сердце Максима подпрыгнуло, он уже представил себе, как ему выделяют бригаду чертежников, слесарей и металлургов, станки и краны, а все вокруг только и обсуждают блестящие перспективы нового гениального судна. – Пожалуй, даже немного слишком смело. Такие новаторские проекты потребно утверждать в столице, вы ведь знаете наше печальное положение с финансами… А вот есть у нас заказ на каботажное судно. Как вам, сударь? – оживленно спросил полковник. – Простой, вроде бы обыкновенный винтовой транспорт для прибрежного и речного плавания. Очень полезный для хозяйства страны и негоциантов. “Колониальная компания” проявляет к нему большой интерес! Чем не испытание для молодого инженера?

Короля больше нет, а Колониальная компания, избавившись от эпитета “королевская”, процветает… Максим поник, однако его постная физиономия почему-то обрадовала Сильванова.

– Отлично, сударь, отлично, – продолжал он и прихлопнул чертежи, будто на них уселась муха. – Вы составили передовой проект, он наверняка понравится не только мне, но и адмиралу Миронову. Если, гм, адмирал отыщет свободную минутку и взглянет на него… Я убедился, что вы отменно владеете корабельной архитектурой, ведь недаром вас обучал сам профессор Онисимов. Я официально предлагаю вам спроектировать винтовой транспорт для перевозки купеческих грузов. Это важное и нужное дело, уверяю вас. Разве на крейсере сейчас заработаешь? А вот грузовой корабль поможет нам получить немалые средства от его аренды или продажи.

– Я понимаю… – пробормотал корабельщик, все еще угнетенный провалом своих мечтаний.

– Вот и отлично! – опять воскликнул Сильванов. – Указ по Адмиралтейству будет готов на днях, готовьтесь приступить к работе. А эти документы я оставлю пока у себя, потом, не сомневаюсь, мы к ним еще вернемся.

Несмотря на эту относительную неудачу, Максим все же осознавал, что ему крупно, прямо-таки неслыханно повезло. Чтобы надежный и доходный проект судна поручили разрабатывать не опытному сотруднику Проектного департамента, а никому не известному выпускнику странных механических курсов? Нет, это было подлинным чудом… Или результатом чьей-то протекции? После этой, в общем, очевидной догадки потянулись воспоминания, выныривая образами из памяти, словно вереница сосисок из морозильного шкафчика под окном.

0

Спустя месяц после смерти Викентия жизнь в стране наконец успокоилась. Конечно, раздоры в Народном Собрании не утихли, разные партии продолжали отстаивать собственные взгляды на развитие Селавика. Однако в одном сходились все – династия была вредна для страны и попусту втянула ее в разорительную войну с Дольменом. О том, что патриотический порыв всего населения, когда Дольмен аннексировал Каменные Земли, на самом деле имел место, они предпочитали не помнить. Или же действительно забыли о нем, как о чем-то досадном и не укладывающемся в их умственные построения. Ни в газетах, ни с трибун никто теперь не призывал дать отпор врагу. И так было ясно, что отвоевать Земли обратно не получится, слишком уж сильны дольменцы. Делать нечего, канал, связывающий северный и южный океаны, оказался теперь под властью извечного противника и теперь питал его казну. Впрочем, отношения между странами быстро налаживались, оживилась приграничная торговля. Уже в 531-м году обе страны вновь обменялись торговыми и консульскими миссиями, в Навию вместе с послом прибыл и военный атташе Дольмена. В качестве демонстрации они оба прилетели на новом пассажирском аэроплане, приземлившись на специальном летном поле, сооруженном в Макино. Этот полет над территорией Селавика, собственно, и “открыл новую страницу” отношений – так сообщили в прессе. Экзарх, изгнанный из Дольмена, вернулся обратно, но уже морем, однако ненадолго: спустя месяц Синод осудил его и расстрелял за растрату Храмового имущества в Дольмене в начале войны. Это была последняя громкая жертва скоротечного и кровавого противоборства.

-8

Со дня визита Магнова в кабинет Максима и начался трудовой путь выпускника механических курсов в Военном ведомстве. С утра до вечера он переводил свежие дольменские газеты. Но довольно скоро Олдама, ставшая вдруг очень тихой и предупредительной со своим новым сотрудником, намекнула ему, что он сильно перерабатывает.

– Простите, сударь, – сказала она, зайдя к нему без папиросы. – Может быть, вам не стоит сдавать переводы всех без исключения статей, которые публикуются в печати? Поберегите свои силы, не расходуйте их на малополезные и незначительные заметки. Вот, например, вчера вы написали: “Состоялось очередное групповое слушание дела по просроченным квартирным платежам. В здание городского суда были свезены должники-квартиросъемщики в количестве шестисот десяти человек, судья зачитал обвинение и приговорил их к освобождению через закалывание…” Это любопытные сведения, спору нет, – поспешно добавила Фантинова, увидев хмурую усмешку на губах переводчика. – Но ведь… что же тут такого особенного? Можно открыть нашу газету и прочитать в ней похожую заметку. Не поймешь, где Дольмен, а где Селавик. Вы меня понимаете?

– Я вас понимаю.

– Еще раз простите меня, сударь, что отвлекаю вас от работы. – Она через силу улыбнулась. Как видно, Олдама потратила немало душевных сил, прежде чем решилась прийти к нему с “наставлением” – похоже, целую неделю готовилась. – У вас нет ко мне вопросов?

С этого дня Максим стал тратить на переводы раза в два меньше времени, а освободившиеся часы предпочитал проводить с Касинией. Ему не нравилось, что она много времени находится без присмотра, сидя дома или бегая по улицам. Хоть самых дерзких хулиганов и перевели, целыми командами свозя их в Метрическое ведомство и расстреливая, в подворотнях и подвалах всегда можно было наткнуться на молодое поколение преступников. Они подрастало почти с той же скоростью, с какой город освобождался от матерых бандитов.

К маю попорченные в беспорядках здания подлатали, и даже “Студиозус” наконец заработал, но Максим редко появлялся в корчме. Из знакомых студентов он всегда встречал там Лукиана, но тот совсем не пил, потому что переехал к новой жене. Та отнимала у него деньги, все до последнего ефимка, поэтому развлекался бедняга скудно и всегда в долг.

– Я, брат, сейчас туками занимаюсь, – поведал ему однажды этот когда-то упитанный студент, с отвращением цедя квас. – Ты думаешь, кому-то в этой стране интересна проблема урожайности? Как бы не так. Когда была война, всю серную кислоту, которую из колчеданов приготовляли, пускали на производство пороха. Я уж не говорю про селитру, ту вообще не найти было ни золотника. А когда война закончилась? Думаешь, все тут же кинулись производить фосфаты?

По крайней мере от одного малоприятного свойства Лукиан благодаря новой жене избавился – теперь он не пересыпал речь словечком “проклятый”…

– М-м, – промычал невразумительно Максим. Он хоть и представлял себе из краткого курса самой общей химии, что такое фосфаты, однако очень смутно. – А что, разве нет?

– Как бы не так. Мы уже месяцы не воюем, а пороха и других взрывных штучек продолжают делать едва ли не столько же. Зачем, я тебя спрашиваю? – Лукиан выглядел крайне обозленным. Вообще, со времени беззаботного зимнего студенчества он заметно изменился, став гораздо серьезнее и, к сожалению, злее. Прежний бесшабашный выпивоха нравился молодому переводчику больше. – Я говорю одному заводчику, у которого практику прохожу: “Давай аммоний крестьянским хозяйствам продавать. Или преципитат из размолотых фосфоритов делать, цеховые мощности же позволяют”, а он мне: “Ну ищи покупателей, я не против. Все равно склады уже забиты этой дрянью. А с фосфоритами своими лучше не суйся, и так дел по горло”.

– А ты что?

– А я коммерсант, что ли? – вскипел Лукиан. – Да пошли они все к Смерти в гости. Пробовал в Крестьянскую партию обратиться, а они меня на смех подняли. “Кому, говорят, ты свои туки сейчас продашь? Половина народу из деревни сбежала, как отруба ввели, а другая половина на войне сгинула. Кто сейчас хлеб выращивает, сами не знаем. Забудь про свои туки, и так земля отлично родит, если зерно в нее посеять”. А! Дальше носа не видят. В Дольмене и в Магне давно уж пудами в землю туки сыплют, мы же все как в старину живем. Оттого и завозят к нам зерно из других стран, что сами не умеем вырастить.

– Но… – возразил Максим. – Некому же выращивать, сам ведь сказал.

Однако Лукиан не расслышал этой реплики и внезапно переключился на другую тему:

– А в том месяце ко мне Фаддей пришел и говорит: “Нужен фунт селитры. Достанешь, мол?” – “Это зачем еще?”. – “Надо, и все тут”. Так и не сказал.

– Интересно, зачем она ему понадобилась? Спички, что ли, делать решил? – полюбопытствовал молодой чиновник.

– Как же… Не иначе бомбу задумал мастерить.

Он тотчас забыл о Фаддее и вновь принялся рассуждать о военном производстве и сравнительных достоинствах разных государств, но Максим отвлекся и перестал слушать сетования бывшего студента. Слишком уж далеки были его собственные заботы от колоссальных, общегосударственных проблем, что властно занимали мысли Лукиана…

В начале мая, субботним вечером Максим решился отправиться на Архелаеву улицу. Ему открыл заметно удивленный Прокл – мальчишка за два месяца немного подрос и окреп, а на поясе у него висел острейший тесак.

– Не ждал? – улыбнулся Максим.

– Мы думали, что вы погибли, сударь… Госпожа не принимает, – в сомнении проговорил юный дворецкий. – О вас доложить, сударь?

– Ну… доложи, пожалуй.

Он остался в холле, пока парень бегал наверх. Входную дверь, конечно, успели починить, и вообще все здесь выглядело практически так же, как зимой, до бунта. Только того праздничного духа, запаха шуб и яств, какой обычно долетал сюда из кухни, не чувствовалось. Сухо и безжизненно было тут, даже детские голоса не звучали.

– Проходите, сударь! – позвал его Прокл.

Гость поднялся знакомым маршрутом и вскоре возник на пороге гостиной. Там была одна лишь Васса – она сидела в кресле у камина, который почему-то горел в и без того теплой комнате, и грела вытянутые руки.

– Здравствуй, Макси, – улыбнулась хозяйка. – Прости, что не встаю, у меня что-то ноги в последнее время болят. Не держат просто, – пожаловалась она.

Одета Васса была как всегда элегантно – в клетчатую черно-зеленую юбку до колен, черную маечку и синий кожаный жилет с бахромой. На ее полноватых ногах сидели синие чулки и туфли-балетки, по всему видно, домашние. Неужели она по привычке приготовилась к чьему-нибудь субботнему визиту?

– Что же не заходил, дружочек? Да ты садись, садись, погрейся. – Она показала на соседнее кресло. – Рассказывай, как дела в Университете, как семья. Мне все интересно.

– Разве Акакий вам ничего не передает? Вот и Прокл сказал, что вы меня мертвым считаете, сударыня.

– Ох, твой Акакий, – скривилась Васса, но быстро овладела собой и помрачнела. – Как с Варей переехал, так и перестал приходить. Как будто не я помогала ему, кров да пищу не давала. Неблагодарный! – Максим вздрогнул, но не подал вида, будто это известие каким-то образом задело его. Но ему было неприятно, что этот скользкий хлыщ смог окрутить девушку и сделаться ее первым мужем. Сам молодой чиновник пришел сюда в первую очередь потому, что надеялся встретиться с Варей.

С момента гибели Домны прошло уже почти два месяца. А поскольку Варвара очень нравилась Максиму, он готов был предложить ей стать его женой и перебраться в его квартиру. Но теперь, очевидно, этот замысел рухнул.

– Зря ты не приходил, Макси, – укоризненно проговорила Васса. Гость очнулся от мрачных раздумий и взглянул на хозяйку. Та, несмотря на свое общее болезненное состояние, смотрела зорко и заметила смену Максимова настроения после того, как он узнал о женитьбе Акакия. – Варвара-то долго не соглашалась с ним жить, тебя вспоминала. А в последний день совсем ревела, когда уж согласилась и вещи собрала. Едва утешила девочку…

– Я не мог, – выдавил переводчик. – У меня жена и ребенок погибли, и еще одна девочка осталась. Да экзамены эти… Не смог я.

– Да не спорю я, Солнышко с тобой. Жизнь такая была, что не приведи Смерть. У меня ведь тоже двое померло, по суду расстреляли. Украли по глупости кулек леденцов у торговки, прямо с лотка, а их и схватили.

Теперь Максиму стало ясно, почему в этом большом доме царит такая неестественная тишина. Заметно стемнело, и в гостиную тенью скользнула худая служанка. Чиркнув спичкой, она запалила масляную лампу на камине и бросила в угасающий огонь два полена. “Почему они не берегут дрова?” – невпопад подумал гость.

– А где они живут? – спросил он.

– Акакий-то с Варенькой? А на Пароходной, это сразу за Викентьевской. Как он в Метрическое-то ведомство устроился, так ему квартиру и предложили, недалеко от работы. Месяц уж как съехали, так и не пришли с тех пор проведать. Один только раз Прокл видел Варю на рынке, говорит, секретаршей в Метрическом работает, по гостям ходить некогда им. Извинялась да про тебя опять спрашивала, нет ли вестей.

Максим перевел разговор на пустяки – о разбитых и починенных окнах, ценах на овощи и мясо, а минут через десять откланялся. Атмосфера этого омертвевшего дома угнетала его. И он нисколько не удивился, когда Васса поделилась с ним планами продать его. Все равно доходы от акций одного военного заводика, принадлежавших ей, резко упали и содержать этот дом становилось ей не под силу. Не стало также и арендной платы за землю, доставшуюся ей в наследство от мужа – некому было сеять на ней злаки или выращивать корнеплоды: крестьяне подались в города или разбежались по окраинам государства, где новая власть судов благочинных еще не успела утвердиться, а старая власть Метрических Приказов уже отмерла.

Шагая домой, Максим какое-то время размышлял о том, не навестить ли ему Варвару, а потом отказался от этой бестолковой идеи. Если она согласилась жить с Акакием, значит, способна вытерпеть его. Но когда он открыл дверь квартиры и прошел на кухню, где Касиния успела приготовить сносный ужин из жареной рыбы и пшенной каши, решимость забыть Варвару вновь сменилась сомнениями.

– Какие-то проблемы, папа? – поинтересовалась дочь.

– Касенька… – задумчиво ответил Максим, жуя кашу. – Ох, прости, сорвалось с языка, – извинился он, заметив насупленную физиономию девочки. – Вот что я думаю. Может быть, нам с тобой новую маму к нам привести? Все полегче будет с хозяйством управляться.

– А это хорошая женщина? – мрачно произнесла она. – Вообще-то… А ты немного подождать не сможешь? Все-таки я хорошо справляюсь. Мне совсем немного осталось… Годика четыре всего.

– Я подумаю, – улыбнулся Максим. – Но ты не расстроишься, если… – Он махнул рукой и привлек дочь к себе, ероша ей волосы, а Касиния молча обхватила его руками. – Она будет хорошей женщиной, обещаю тебе.

В том, что новая жена, кем бы она ни оказалась, сможет сойтись характерами с дочерью, он был не уверен. Но не отдавать же Касю в приют для сирот при Храме Смерти, в самом деле – Максим не только привязался к ней, но и считал себя обязанным поддерживать девочку до совершеннолетия, раз уж так сложилось. Кроме всего другого, в приюте ей долго не протянуть, слишком уж у Касинии мягкий и женственный характер, и ножом-то владеть толком не выучилась.

Неплохо было бы, в самом деле, завести в квартире хозяйку. Вон как на него Сусанна в “Студиозусе” поглядывала, когда он еще учился в Университете, да и на улице Максим нередко замечал любопытствующие взгляды женщин. Лежа в кровати и слушая ровное, едва заметное дыхание дочери, он всерьез размышлял на эту тему чуть ли не целый час, пока наконец сон не сморил его.

Проблема получила решение очень быстро, и совсем не таким образом, на какой рассчитывал переводчик. Буквально на следующий день, выходя из здания Военного ведомства – был уже ранний вечер – он увидел короткую процессию гвардейцев из четырех человек. Они конвоировали еще двоих – потерянного и обросшего щетиной типа, в котором Максим после секундного колебания узнал своего ориенского приятеля, и понурую женщину в длинном сером платье, с увязанными в хвост волосами.

– Фаддей! – вскричал он и бросился наперерез гвардейцам, на мгновение смяв их строй. Они сбились с шага и едва не проткнули Максима штыками, однако удержались и стали теснить его в сторону, к выходу из ведомства. – Что случилось?

– Уйдите с дороги, сударь! – рявкнул капрал с почти развязавшимся зеленым бантом в петлице.

– Лучше отойди, Макси, – услышал он негромкий голос женщины, с ужасом узнавая в ней Февронию.

– Постойте! – воскликнул он. – В чем провинились эти люди? Я их знаю. Это ведь инженер с фабрики Поликарпова и будущая учительница!

Но солдаты и не думали удовлетворять любопытство Максима, а сам Фаддей молчал, в каком-то отупении глядя сквозь земляка. Судя по всему, он ничего не замечал вокруг себя и переставлял ноги механически, и возгласы земляка ничуть не повлияли на него. Максим хотел дернуть его за рукав, но не успел – гвардейцы оттеснили его от арестантов, грубо толкнув в сторону, и продолжали движение. “Лучше бы тебе, парень, не знать их”, – пробормотал под нос капрал. Переводчик отправился за ними, однако далеко не ушел: инженера с подругой свели в подвальные помещения и захлопнули за ними массивную решетчатую дверь. Дежуривший тут солдат хмуро окинул чиновника взглядом и крепче стиснул винтовку.

Забыв о том, что собирался пораньше пойти на рынок, Максим бросился вверх по лестнице и вскоре уже был в приемной товарища министра. Тут сидели припозднившиеся чиновники с пухлыми папками, многие в офицерских мундирах, и негромко переговаривались.

Симпатичная секретарша воззрилась на запыхавшегося переводчика:

– Вы записаны на прием, сударь?

Максим подошел к ее столу и наклонился над ним.

– Моя фамилия Рустиков.

Девушка на мгновение смешалась, будто что-то припоминая, затем ее личико выразило самый живой интерес к сотруднику. Она вскочила и прошла в кабинет Магнова, с трудом придержав массивную деревянную дверь. Остальные посетители замолчали и хмуро смотрели на выскочку, вздумавшего проникнуть к Элизбару минуя всякие бюрократические рогатки.

– Проходите, сударь, – прошептала девушка, возникая из кабинета начальника.

Максим заскочил туда, едва не сбив секретаршу, и почти столкнулся с Магновым. Тот покинул свой стол, стоявший в дальнем конце длинного затененного помещения, и нетерпеливо мял пальцы. “Законный” посетитель остался ждать его, причем достаточно далеко от выхода, поэтому услышать он ничего бы не смог. На Элизбаре была изящная гражданская одежда – коричневый сюртук и белый пикейный жилет, а также черные штаны, из-под которых торчали острые носы туфель. Шею помощника министра охватывал платок в коричневых разводах.

– Говори, – приказал Магнов. “Только бы мой вопрос не показался ему мелким!” – мелькнуло у переводчика, и он сказал:

– Я только что видел, как арестовали Фаддея. Это мой земляк из Ориена, он работает инженером у Поликарпова. Отличный специалист. – “Смерть забери, что за чепуху я несу”. – А с ним была студентка, ее зовут Феврония.

– Фамилий не помнишь, конечно? – усмехнулся Элизбар. Максим помотал головой. – Ну и чего ты от меня хочешь? Наверняка эти люди преступники. В прошлом году с ними бы и разбираться не стали, а теперь будет суд… Ты что же, полагаешь, они невиновны?

– Я не знаю… Феврония совсем неопасная женщина, какая она преступница? – Максим растерялся, потому что понял – его “ходатайство” не имеет особого смысла и попросту некрасиво, если его друзья и в самом деле совершили какое-то злодеяние. Почему они не должны понести наказание, когда ежедневно погибают сотни других людей, не имеющих “высоких” связей? Чтобы окончательно не запутаться, он сказал: – Пожалуйста, сделайте так, чтобы расследование и суд были объективны. Может быть, найдутся смягчающие мотивы или указания Собрания…

Элизбар достал из внешнего кармашка мундира листок бумаги и нацарапал в его уголке карандашом два-три слова, потом кивнул и посмотрел на посетителя, терпеливо дожидавшегося его.

– Хорошо, – проговорил он. – Завтра вестовой принесет тебе конверт от меня, там будет все, что я выясню по этому делу.

– Спасибо, – виновато улыбнулся чиновник и коротко поклонился. Чувствуя между лопаток сверлящие взгляды людей, сидевших в приемной, он вышел из кабинета к лестнице, чтобы отправиться наконец на рынок. Скорее всего, многие посетители сочли его доносчиком, примчавшимся с особо горячей новостью и пренебрегшим необходимостью таиться от чужих.

После некоторого размышления он понял, что ожидать какого-то иного решения судей, кроме расстрельного, вряд ли стоит. Но надежда все равно оставалась: на то, что товарищ министра успеет вникнуть в проблему и найти лазейки, которые бы позволили отпустить Фаддея с подругой, или хотя бы на то, чтобы спасти Февронию, потому что просто так инженера, конечно, никто бы не схватил. Наверное, жажда научного познания завела его в какие-нибудь уж совсем опасные дебри и он преступил закон незаметно для себя, открыв что-нибудь ужасное… “Интересно, когда он успел спеться с Февронией? – задумался Максим, шагая по влажным после дождя улицам в сторону Южного моста. – Пожалуй, никто иной был бы не в состоянии окрутить его. Только такая беззаветная и нетребовательная девушка”.

Поистине, сегодня у переводчика выдался день неожиданных встреч. Не успел он выбрать и купить пару фунтов свеклы – цены к вечеру упали, и кучи талеров в кармане вполне должно было хватить фунтов на десять разных овощей и даже фунт мяса, – как в соседнем ряду увидел Варвару. Он замер, и торговцу пришлось чуть ли не силой вырвать у него уже отсчитанные монеты. “Ну, баб не видал, точно”, – проговорил купец негромко, но Максим ничего не слышал – он во все глаза глядел на девушку. Впрочем, сейчас она была уже молодой женщиной.

Он почувствовал в груди странную боль, будто долго таскал тяжести на левом плече и потянул мышцы. Только тут переводчик заметил человека невзрачной наружности, который сопровождал Варвару, неся на плече объемистую суму. “Неужели Акакий дослужился до того, что ему выделили ординарца?” – кольнула Максима неприятная мысль.

Поминутно оглядываясь, он обогнул торговый ряд. Высокая фигура “ординарца” помогла ему не потерять эту пару из виду. Впрочем, они уже закупили достаточно разных продуктов, судя по натужному выражению длинной физиономии носильщика.

– Варвара, – негромко сказал переводчик, остановившись в сажени от нее, посреди прохода между рядами, где было меньше всего народа. Варя вздрогнула и подняла взгляд от прилавка с морковью. У Максима все сжалось от темных кругов под глазами девушки. Она выглядела так, словно не закупала товар для кухни, а вышла на прогулку к берегу Кыски – в сиреневом платье с атласным воротником и отложными манжетами, и в плиссированной юбке. Ее светлые чулки и белые туфли с лиловыми бантиками смотрелись на грязной булыжной мостовой рынка так же неуместно, как валенки на лакированном полу какой-нибудь богатой гостиной.

Сопровождающий тотчас опустил мешок на землю и выступил вперед, оглядывая переводчика с ног до головы. Видно, его скромный вид внушил “ординарцу” тяжкие подозрения.

– Макси! – Она порывисто шагнула вперед, не обратив внимания на маневр спутника и слегка разведя руки, словно готова была броситься молодому чиновнику на шею, но сдержалась и только сплела длинные пальцы. – Я думала, ты умер.

– Мне повезло, – сказал Максим. – Ты, я слышал, замужем?

– Да, мы живем с Акакием, на Пароходной… – Она покосилась на “ординарца” и проглотила окончание фразы – кажется, Варя хотела выдать бывшему завсегдатаю их гостиной номер дома и квартиры, но что-то ее остановило. – А как твоя семья?

– Дочка выжила… Касиния. Сейчас вдвоем.

– Очень жаль. Акакий-то мой в гору пошел, как в Метрическое ведомство устроился, – оживленно заговорила она, однако в голосе ее Максим различил странные истерические нотки. А может быть, ему хотелось, чтобы они в нем прозвучали, и Варвара на самом деле гордилась успехами мужа. – Помнишь господина Лаврина, что к нам в гости зимой захаживал? Вот, Акакий сейчас у него помощником служит. А этот Урван нынче большой человек стал, начальник над всеми светскими благочинными в столице. Акакий помогает ему законность в городе поддерживать, представляешь? Разные приказы до судейских доводит, указания…

– Да уж, – пробормотал Максим, вздрагивая. – Судейским полезно, что им в карман полезло.

Ему внезапно стало отчего-то холодно, будто с реки прилетел вечерний ветерок. Слава Солнцу, он незаметный человек и никак не может попасться на глаза Урвану, и тот, наверное, давно забыл дерзкого нарушителя Уложения о метриках.

– Что?

– Так, поговорка в народе появилась, – смутился Максим. – В кабаке услыхал.

– Нам пора идти, сударыня, – произнес внезапно “ординарец”, уверенно подхватывая мешок. Словно он ни секунды не сомневался, что Варя молча последует за ним. Во время разговора он мрачно буравил переводчика тяжелым, пронзительным взглядом из-под низких, густых бровей, будто стараясь получше запомнить его. – Странные вы слова говорите, сударь. Будь я при исполнении, мог бы вас арестовать.

– Да что ты говоришь? – вскинулся Максим. – Может, тебе еще одну сказать? – Какая-то безумная бравада охватила молодого чиновника. Он уже собирался сообщить недавно слышанную им фразу: “Смерть сотворила два зла – благочинного да козла”, как вдруг Варя вплотную приблизилась к нему и прошипела:

– Молчи, дурак.

Максим осекся и бросил по сторонам взгляд: многие не занятые торгом купцы уже с откровенным интересом смотрели на их троицу, перемигиваясь и кивая друг другу с “понимающими” усмешками. Ему стало неловко за вспышку злости, и он молча кивнул головой, бросил: “Прощай” и скрылся в толпе. Лавируя между шумными покупателями, возмущенными дороговизной, он миновал рыночные ряды и вышел на Колчедановую. Поворачивать назад, чтобы срезать путь, не было желания, и он зашагал в сторону Университета.

“Нет, каково?” – продолжало клокотать в нем смутное и неприятное чувство, сильно смахивавшее на обиду. Больше ничего в голову не приходило, но постепенно Максим пришел в себя и понял, что Варвара, может быть, спасла его от больших неприятностей. Но неужели теперь отдают под суд даже за такую мелочь? Еще несколько месяцев назад все шумели о продажности Короля и его окружения, тупости земельной реформы и прочих сомнительных вещах, то теперь и слова против власти не скажи?

“Арестовать!” – молнией вспыхнуло в голове у переводчика, и Варя со своим подручным уступили место Фаддею и Февронии. Интересно, в подвале оборудованы отдельные помещения или же пленники сгрудились там все вместе, дожидаясь вызова к судейским? Ведь для всех попавших в лапы нового закона, за редким исключением, дорога одна – штык или пуля, и в Храмовую печь…

Да и какой еще могли придумать за такое короткое время “закон”, кроме как быстрое освобождение для всех преступников? Так, название одно. В Дольмене уж давно, например, увечных или немощных не убивают при первых признаках слабости, позволяя им скоротать последние дни как им захочется, на свободе.

На другой день Максим пришел на службу пораньше минут на двадцать, чтобы, не дай Смерть, не пропустить вестового от Элизбара. Он уже слышал от коллег, что товарищ министра частенько приходит в ведомство в начале девятого и возится с разными бумагами, пока в кабинет к нему не успели выстроиться очереди из старших чиновников. Пробегая глазами по свежей газете, полученной у секретаря отдела, довольно скоро Максим понял, что почти ничего не понимает. Мысли неотвязно крутились вокруг арестованных инженера и студентки. Она-то как попала в лапы гвардейцев?

Наконец часов в десять в кабинет к нему вошел невзрачный человек в сером, цепко огляделся и выложил на стол бурый запечатанный конверт без единой пометки. Максим расписался в реестре, и курьер тут же ушел. Молодой чиновник поспешно распечатал пакет и прочитал на обычном, без всяких печатей и гербов листе бумаги:

“Здравствуй, Максим. Дела плохи. До меня дошли определенные и вполне надежные сведения, что Урван Лаврин вчера вечером неожиданно стал готовить твой арест, уже почти выписал приказ. Сейчас, наверное, бумага уже готова, и вечером к тебе домой придут гвардейцы. Как ты знаешь, Лаврин сейчас возглавляет судебный отдел Метрического ведомства. Сам не понимаю, как ему удалось заручиться такой мощной поддержкой, аж самого Пименова – думаю, он знаком с ним еще с прошлого года, когда чем-то помог иллюминатам. А политики своих людишек всюду протащат, уж будь уверен. В общем, прикрыть тебя сейчас я не смогу. Храм тоже, кажется, этому упырю покровительствует. Тебе будет лучше уехать из Навии. Забирай семью и сегодня же в два часа садись на грузовой пароход до Питебора, место для тебе я уже заказал у своего человека в Пароходстве. По приезде на место сразу придешь в Адмиралтейство, спросишь Ореста Дидимова, он оформит тебя на работу и даст ключ от казенной квартиры.

Добираться нужно на пароходе, но не на пассажирском. Они редко ходят, к тому же на них нужно покупать билеты. Тебя обязательно схватят, когда ты назовешь себя, или уже в Питеборе арестуют. На паровозе тоже уехать не получится, разная сволочь порушила все рельсы в окрестностях Навии, не успеваем чинить. Поезда уже месяц стоят, разворовали все грузы.

Нет, не то я пишу, извини за отступление. Уже голова трещит от разных проблем.

У Фаддея Трифонова нашли селитру и самодельную бомбу, которой он собирался подорвать одного чиновника (не меня!). А Феврония знала о его планах, потому что жила с ним в общежитии Университета, но не донесла куда следует. В общем, их никак не спасти, законы все против них. Что же, теперь давайте бомбы под мобилями взрывать, если нам кто не нравится?

Уезжай, Рустиков, а я постараюсь прикрыть тебя, если смогу. Отпишу на запрос, что ты погиб в уличной драке, а к нашим документам метрологи пока не имеют доступа. Поголовный учет граждан, как ты знаешь, сейчас отменен, и прознать о тебе от питеборского Метрического Приказа Лаврин не сможет. Ты только не ходи в тамошний Приказ на учет вставать, и все будет хорошо.

Чем ты ему так насолил, дружище? Пока он у власти, тебе в столице лучше не показываться. Прощай, Максим, авось когда-нибудь свидимся. Да, не забудь уничтожить эту писанину, а то у меня могут быть неприятности, если она попадет в лапы Урвану”.

Подписи под бумагой не было. Вслед за письмом из конверта выпало две разноцветных бумажки по пятьсот талеров каждая. С момента свержения монархии монетный двор наладил выпуск бумажных денег, потому что на производство металлических вдруг перестало хватать серебра. Номиналы у этих бумажных денег чем дальше, тем больше обрастали нулями.

Максим, пришибленный свалившейся напастью, сунул деньги в карман. Вот и кончилась беззаботная жизнь в Военном ведомстве, опять приходится уезжать Смерть ведает куда, бросив все, ставшее за эти месяцы привычным и почти родным.

Серная спичка вспыхнула, огонь лизнул край бумажного листа и пожрал его.

К счастью, Касиния оказалась дома, и Максиму не пришлось бегать по окрестным дворам, выкликая ее. Бывший переводчик вкратце рассказал ей о предупреждении Магнова, не упомянув никаких имен, конечно. Девочка колебалась всего несколько секунд.

– Я еду с тобой, – твердо сказала она и тут же кинулась набивать мешок своими штучками. Кроме ее любимой куклы с облупившимися боками, Максим увидел даже парочку деревянных машинок, с которыми когда-то возился Ермилка. Зачем она потащит с собой эти болезненные обломки прошлого, ведь все равно мальчишка уже давно среди звезд? Но вслух Максим этого не сказал.

– Может быть, ты хочешь остаться? – спросил он. – Подумай, тут твои друзья.

– У меня один друг, – хмуро проговорила она, с каким-то ожесточением продолжая набивать сумку одеждой. – Да и тот отец.

Бросить пришлось очень многое. Максим взял только смену белья, пару книг по кораблестроительству, которыми он разжился во время студенчества, альбом с дагерротипами – с Домной они так и не удосужились сняться – и самые нужные столовые принадлежности, они могут пригодиться в дороге. Ноша Касинии оказалась и того легче, но тащить ее пришлось все равно Максиму.

У причала Пароходства уже вращал колесами – на холостом ходу – старинный корабль, давно списанный с морских линий на речные. Максим знал об этом из специальной литературы, досконально читанной в Университете. По борту корабля тянулась местами облупившаяся надпись: “Святая Текуса”. Погрузка, кажется, только что закончилась.

Максим вытер пот с разгоряченного быстрой ходьбой лицо. На заваленной тюками и ящиками товарной пристани еще перекрикивались рабочие, но ожидание скорой выпивки в тавернах уже светилось на их копченых физиономиях. Погрузочные мобили, почти телеги с моторами, разъехались по крытым стойлам, а наверху, у сходен вышагивал в нетерпении и курил папиросу человек в грязно-белом кителе.

Касиния с молчаливым восторгом задрала голову, рассматривая колоссальную трубу, пускавшую в небо дым. Ручонка ее еще крепче вцепилась в пальцы Максима. Они взбежали по шатким сходням на борт, и бывший чиновник выхватил метрики, протягивая их моряку.

– Только вас и ждем, – неожиданно улыбнулся тот и поглядел на часы. Документов он едва коснулся, мельком глянул на дагерротипы и тут же вернул их. – Боян! – крикнул он, и тотчас из люка выбрался донельзя чумазый матрос, тут же втянувший сходни на борт. – Располагайтесь пока на носу, а деньги потом отдадите.

Беглецы устроились на свободном от тросов, цепей и прочего корабельного “хлама” пятачке палубы, где уже сидело шесть-семь человек, почти все лет пятнадцати. Среди них находился даже один мальчишка, и он долго поглядел на Касинию, которая сделала вид, что интерес юного пассажира ей безразличен. Судно вздрогнуло, слева раздался жуткий скрежет, и мелкое сотрясение палубы сказало Максиму о том, что поднимается якорь. Колесные лопасти, скрипя, приняли рабочее положение, ротор, запрятанный глубоко в машинном отделении, взвыл словно раненый бык, натужно раскручивая колесный вал.

Пристань плавно тронулась с места, отползая назад, потянулись драные стены складов и покосившиеся металлические лесенки, опутавшие двухэтажные здания, многие с выбитыми стеклами. Вороны с резкими криками взметнулись ввысь, словно чайки, и даже низкий гул, исторгнутый “Святой Текусой”, не отпугнул их от судна.

Позади, сквозь клубы черного дыма проплыл горб Южного моста. Затем деревянные хибары и голые, лишенные настилов сваи заняли место каменного бока набережной. Касиния отошла от борта, и Максим, мазнув слюной палец, стер с ее щеки сажу. Успела же вымазаться.

– Я проголодалась, – сказала девочка и прижалась к бывшему чиновнику. – Мы далеко плывем, папа? В Монтреол?

– Подальше, – вздохнул Максим. – Ненамного, раза в два всего…

0

Потрясения тех лет, перевернувших страну, докатились до Питебора в заметно ослабленном виде. Ну, расстреляли аристократию, связанную родственными узами с династией и ее многочисленными ветвями, и только. Не связанных, впрочем, тоже расстреляли как пособников и “шпионов”, пока еще горячи были гневные чувства к Дольмену. На должности и в особняки баронов и графов моментально пришли жители пригородов или молодые хваткие люди, еще вчера бывшие управляющими, поверенными или инженерами в хозяйствах и на фабриках, и жизнь постепенно вернулась в прежнюю колею. Серые толпы с ножами совсем недолго буйствовали на улицах, домов пожгли также всего десяток-другой. Столичные партии, не имея достаточного влияния в провинции, не сумели уничтожить с помощью своих сторонников-бомбистов всю власть в городах.

Остатки армии рассеялись по стране, но в города они не совались, предпочитая грабить товарные поезда, пока те еще ходили, и деревни. Казначейству пришлось срочно печатать деньги, чтобы привлечь на государственную службу неприкаянных солдат, и постепенно удалось вновь сколотить дееспособную гвардию.

Публичные освобождения, кроме самых очевидных случаев вроде воровства при свидетелях и разных увечий, были прекращены. Вместо этого преступников и больных свозили в спешно организованные тюрьмы при Храме и некоторых силовых Приказах. Собственно, путь для попавших туда оставался только один – Смерть, если больной или раненый чудом не успевал поправиться до скорого приговора судьи.

-6

Прошло больше года с того дня, как Максим получил задание спроектировать свой первый транспорт. Приближалось к концу длинное питеборское лето, и по водам широкой Кыски вместе с отработанным керосином, щепой и прочим мусором поплыли оранжевые листья. Они ухитрялись залетать даже в гулкое чрево верфи, почти заполненное массивной тушей нового судна. Оно было широким, округлым и вместительным, на двести тысяч пудов, и уже именовалось в документации как “Большая Прискелла”.

За время постройки каботажного транспорта Максим из начинающего кораблестроителя, почти незнакомого с практикой этого дела, превратился в настоящего специалиста. Он до последней детальки изучил верфь, всю ее начинку от пилорам и станков до полозьев, по которым кораблю предстояло съехать в реку. Не было такого производственного помещения, где бы он не провел потребное для работы время, и даже сверх того.

Хоть Максиму и не удалось реализовать целиком свою идею использования водометного движителя в качестве основного для “Большой Прискеллы”, он все же убедил Сильванова в том, что такое крупное судно нуждается в дополнительных способах маневрирования. По бокам от винта, в хвостовой части корабля, он спроектировал два сквозных отверстия. С их помощью потоками воды можно было заметно улучшить ходовые качества – и скорость, и маневренность. Благодаря близости к винтовому мотору это не слишком перегрузило судно “лишним” металлом.

Зарабатывал он сейчас вполне прилично, больше пяти тысяч талеров в неделю, и хоть цены кусались, этих денег хватало не только на прокорм четырех человек, но и развлечения вроде походов в цирк или балаганы. Сюда их приплывало достаточно, не только селавикских – даже из Магны и Дольмена. В редкие минуты, когда Максим не был занят семьей или работой, он порой вспоминал о том, как в юности размышлял о случайности Смерти и загадочных речах Платона, и только. Сейчас эти отвлеченные материи уже почти не тревожили его.

И вот в середине октября 532-го года при колоссальном стечении моряков и рабочих верфи, горожан и разного ранга чиновников “Большая Прискелла” съехала со стапелей, замочила ватерлинию и шумно выплеснула на набережные высокую волну. Осталось довести до ума то, что сделать непосредственно в верфи не успели или не представилось возможным, то есть испытать движители и прочность корпуса, проверить водоотливные помпы и вентиляцию… Согласно договору кораблестроительной компании с Адмиралтейством, максимальная скорость транспорта должна была достигать двенадцати узлов, и в этом также предстояло убедиться. Иными словами, следовало проделать хоть и важную, но не самую трудную часть работы.

Ближе к вечеру, когда дружеское застолье в Проектном департаменте уже затухало, Орест Дидимов с таинственным видом ухватил Максима за пуговицу его расстегнутого капитанского мундира и сказал слегка невнятно:

– Сударь, я очень рад, что вы блестяще оправдали рекомендации руководства.

Семнадцатилетний кораблестроитель чинно поклонился, едва не упав. С непривычки вино крепко ударило ему в голову, и в ней шумело и мутилось – в том числе от густого папиросного дыма, что витал в кабинете Сильванова. Сегодня ему столько раз пришлось выслушать похожие на эту фразы, что он уже и счет им потерял. Сам полковник к этому моменту уже отключился, и адъютант увел начальника в гараж, чтобы поместить полковника в мобиль и доставить домой.

Дидимов был тут единственным, кто не работал в Проектном департаменте – остальные, кто шумел по углам, пересмеивался с пьяными девушками или молча жевал рыбу, отыскивая кусочки ее на разгромленном столе, все были коллегами Максима. Ореста, кажется, пригласил сам Сильванов, они были давними друзьями.

Впрочем, имелся тут один человек, который почти ничего не пил и веселился несколько натужно, а лицо его то и дело едва заметно кривилось, словно от неизлечимой внутренней боли. Лицо его разглаживалось, пожалуй, только тогда, когда внимание собравшихся обращалось к нему, но происходило это не так часто, как ему, наверное, хотелось. Звали его Зосимой, а фамилию этого человека, наверное, знали только сотрудники Кадрового департамента, Максим никак не мог ее запомнить по причине ее сложности. Зосима только в этом году закончил Университет по кораблестроительной части. Видимо, он полагал, что в Питеборе ему тут же поручат спроектировать собственное судно, поэтому работать под началом Максима, выпускника каких-то смутных “курсов”, было ему досадно. Но Рустиков, впрочем, не обращал на это особенного внимания, потому что дело Зосима знал и от работы не бегал, умело замещая ответственного за проект кораблестроителя, когда тот покидал верфь.

– Отстань от нашего героя, – вдруг крикнула у них над ушами миниатюрная, беловолосая девчонка лет пятнадцати, которая пришла в Адмиралтейство чертежницей в начале лета. Звали ее совсем неподходяще к ее сложению, звучно – Исидора. Она тут же принялась гулять по квартирам временно свободных сотрудников департамента, но надолго ни у кого не задерживалась – что с нее взять, молодая да ветреная, о детях совсем не думает. Молодежь сейчас вообще как-то мало прислушивается к наставлениям Храма. – Дай потанцевать.

– Так патефон же сломали, – резонно возразил Дидимов. – Ты с ним уже сто раз танцевала, я видел.

– Еще хочу, мне Макси нравится! А спеть я и сама могу, сударь капитан.

Орест поморщился и кисло кивнул, в последний момент опять хватая кораблестроителя за одежду. Максим увидел, как Дидимов вынул из кармана смятый конверт.

– Вот, возьми, возьми, тебе из Навии пришло… – придушенно сообщил он.

Тут Максима дернули за другую руку, но он успел выхватить у капитана письмо и затолкать его во внутренний карман кителя. Поначалу еще он пытался сообразить, кто бы это мог прислать ему весточку из столицы, но потом решил, что это какая-то официальная бумага из Пароходства вроде поздравления, и забыл о ней.

Исидора и в самом деле принялась напевать ему прямо в ухо, вытягивая губы, какой-то модный опереточный шлягер. Слов она, конечно, толком не знала, а потому зачастую ограничивалась страстным мычание, однако Максиму нравилось. Они ненадолго отвлеклись, чтобы отхлебнуть вина из полупустой бутылки. Вскоре Максим понял, что подобно многим из коллег готов пристроиться где-нибудь в уголке и вздремнуть, но сильные и ласковые руки не дали ему повалиться на пол.

– Куда мы идем? – пробормотал он, на минутку фокусируя взгляд. Мимо плыли стены коридора.

– Пора отдохнуть, – отозвалась Исидора. Как ей удавалось удерживать кораблестроителя на ногах? – Я рядом живу…

Свежий ветер немного охладил голову Максима, он крепче сжал правой рукой талию девушки, и она игриво охнула.

– Подожди немножко… Сейчас уже придем.

Она жила в одном их бывших особняков знати, совсем близко от Адмиралтейства. Войдя в темное парадное, они гулко поднялись по широкой извилистой лестнице на третий этаж. Нужная комната находилась в конце темного коридора, и пришлось держаться за стены, чтобы не растянуться на полпути.

– Тихо, тихо, а то перебудим народ, – прошептала девушка. Максиму казалось, что он очутился где-то в глубоком безвременном пространстве, и только шершавые стены, мраморный пол и далекий бледный прямоугольник окна впереди не давали ему совсем потерять связь с миром вещей.

– Мне в туалет нужно, – заявил он.

– Сейчас, – хихикнула она и втолкнула его в свою комнатушку. Керосиновая лампа осветила небрежную и довольно богатую обстановку, оставшуюся, очевидно, еще со времен какого-нибудь барона. – Там в углу ночной горшок, да не опрокинь.

Вскоре Максим упал на кровать и отдался невидим волнам, что подхватили и закружили его между звезд и огонька лампы. Ему показалось, что где-то в глубине беспамятства Исидора пытается докричаться до него, зачем-то при этом касаясь языком его интимных мест. Кому-то дееспособному внутри его сознания было, кажется, при этом сыро и не слишком удобно, а превращения его тела, неохотно и далеко не везде менявшего твердость и ориентацию, мало занимали кораблестроителя. Он смутно чувствовал, что подвергается каким-то замысловатым подвижкам, а кровать под ним раздражающе поскрипывала.

Проснулся он от близких криков, долго вслушивался в них, но ни слова так и не разобрал. Рядом лежала Исидора, она сопела, уткнувшись ему в плечо. К счастью, сегодня Максиму полагался выходной день, Сильванов сам вчера подписал распоряжение. Пошарив в кармане брюк, он вынул часы и отщелкнул крышку.

– Эге, да уже десять! – воскликнул он, и собственные слова гулко прокатились в голове, словно чугунные ядра по палубе судна. За ушами и в животе заныло, а рот словно наполнился песком.

– Плевать, – пробормотала Исидора, не открывая глаз. – Лишний раз в постель залезу. Спать охота!

Она спросонок стала наползать на него, раздвигая ноги и норовя потереться колючей промежностью об его поникшую плоть. Видимо, она опять собиралась оседлать его или хотя бы придавить к кровати, чтобы не сбежал. Коленка девушки надавила Максиму на мочевой пузырь, и тот отозвался жжением.

– Пусти, – сказал он.

– Ну ты горазд. – Она открыла глаза и потянулась, а затем приподнялась на локтях, и нос Максима угодил прямо между ее маленьких, слегка отвисших грудей. – Ох, едва отпустил вчера.

– Я?

– Ну не я же. Уж не чаяла и спать-то лечь.

Максиму с трудом верилось в такой оборот дел. Он и помнил-то не слишком много, а из того, что помнил, вряд ли можно было вывести, будто он не слезал с девушки полночи. Скорее уж она прыгала на нем, пока не выдохлась. Он кое-как выбрался из-под Исидоры и втиснул ноги в непослушные, перекрученные штаны.

– А давай будем вместе жить, – вдруг сказала она. – У нас получится хорошая семья. – Максим промолчал, застегивая китель. Пальцы слушались довольно плохо, причем ошиблись пуговками, и пришлось начинать все сначала. – Я могу к тебе переехать, а Коня сюда, с мальчонкой. Давай, а? Я молодая, успею хоть пять детей тебе нарожать.

Корабельщик замер и уставился на улыбающуюся физиономию девушки – конечно, он как обеспеченный человек выдержит и не такое семейство, и все же… Да, Исидора симпатичная и ловкая, но сумеет ли она вести хозяйство так же умело, как простая “роландка” Конкордия? Он вспомнил, как пару раз предлагал жене завести еще одного ребенка, но та как-то странно отнекивалась и сворачивала разговор в сторону. А ведь Анфиске уже полтора года, очень опасный возраст: побежит по лестнице да и загремит по ступеням. И прощай, малыш, теперь твоя матушка – Смерть.

-5

– Вас уже спрашивали, господин Рустиков. – Гвардеец на входе, и не думая требовать у Максима метрику, подобострастно согнулся в полупоклоне и даже прищелкнул запорошенными снегом сапогами. Штык-нож за его спиной дернулся, винтовка чуть не соскользнул с плеча, и сотрудник дольменской дипломатической миссии в ответ едва заметно усмехнулся.

– Кто?

– Господин Прохоров с супругой.

Гвардеец махнул рукой в сторону затененной сторожевой будки, сидевший там капрал подал пар на механизм ворот, и массивная чугунная решетка, содрогаясь, отъехала в сторону. В открытое окно мобиля влетал колючий февральский снег, и Максим повертел ручкой, поднимая стекло. К парадному подъезду бывшего Королевского дворца, давно перешедшего в государственную собственность, вела широкая, освещенная газовыми фонарями дорога, по обочинам которой росли пышные южные деревья неизвестной Максиму породы. Из дворца уже возвращались тарантасы с газетчиками – гость заметил трехногие основания фотоаппаратов, торчащие из окошек. Видно, на само празднество их по традиции не пустили, потому как даже несколько вечно голодных журналистов могут начисто лишить гостей аппетита, мечась от стола к столу и заталкивая в карманы бутерброды и фрукты.

Он поглядел на часы. Прием по случаю национального дольменского праздника, устроенный Послом, начался минут двадцать назад, и к этому моменту официальные речи, скорее всего, уже отзвучали.

В огромном гаражном пристрое, полускрытом культурными растениями, свободного места почти не было, и Максим притормозил у входа. К мобилю подскочил механик в чистом комбинезоне и открыл дверцу.

– Погода нынче не способствует езде, – заметил он, поклонившись.

– Да уж, – просто, без снобизма отозвался сотрудник посольства. – Далеко не ставь, ладно? Я сегодня долго не задержусь…

– Непременно, господин Рустиков, – кивнул механик.

Из гаража имелся крытый ход в гостевой зал дворца, также перекрытый группой нарядно одетых гвардейцев. Похоже, сегодня их стояло тут раза в три-четыре больше обычного.

В гостевом зале нынче было гулко и почти пустынно, лишь несколько слуг сновали по своим делам, да привратник, по слухам помнивший еще последнего Короля Селавика, с врожденной выучкой привечал гостей. Он чопорно кивнул Максиму, принял у него серый, с дипломатической звездой на отвороте плащ и вытянул руку в сторону широких дверей в Тронный зал. Торжество по обыкновению организовали именно там.

За последние несколько месяцев Максим успел побывать здесь вместе с военным атташе Дольмена раз двадцать, а потому смог бы при желании набросать схему помещений дворца, чтобы изобразить на ней, где и кто сейчас находится.

Сам атташе Кенсорин, разумеется, ведет светские беседы с чиновниками неподалеку от уставленного напитками и яствами стола, общаясь сугубо на ломаном селавикском, благо обстановка позволяет выглядеть смешным. Для него это еще один повод поупражняться в языке. Его супруга, госпожа Антония, рассуждает в компании женщин о последней постановке Королевского театра, пьесе под названием “Любовь без границ”. Ее речь еще более забавна, потому что она знает только самые простые и “народные” словечки, а дипломатический язык ей неинтересен. Начальники ведомств, директора крупных департаментов, члены Правительства, чиновники помельче – многие с женами – разбились на группы по интересам, сплетничают и обмениваются новостями своих контор.

Прежде чем войти в Тронный зал, Максим решил выкурить папиросу. Он завел эту привычку месяц назад, во время одного из застолий в посольстве, и с тех пор она не раз помогала ему про деликатных переговорах – он выяснил, что с помощью банального дыма можно передать такие оттенки собственного отношения к вопросу, для каких и слова-то подобрать затруднительно.

Внезапно внимание Максима привлек новый портрет, которого раньше тут явно не было. Чиновник помнил расположение картин, ваз и статуэток, рассованных по всем свободным закуткам этого помещения, потому что пару раз прохаживался между них, разглядывая и трогая руками. Многое появилось тут уже после свержения династии, когда назначенный смотрителем дворца челядин в деятельном порыве принес сюда все, что доселе пылилось по темным, заброшенным комнатам дворца.

Так вот, справа от широкой лестницы, что вела в покои верхних этажей, вместо знакомой ему картины, изображавшей прогулку чинного семейства по набережной Кыски в праздничный день, появился портрет человека в королевском одеянии.

– Постой-ка, братец. – Максим ухватил за рукав озабоченного слугу со сбившимся набок колпаком на макушке.

– Да, сударь, – замер тот.

– Кто этот человек на портрете? Видишь, над бронзовой коровой с одним рогом.

– А, это господин Король Афиноген XXVIII, – облегченно пояснил слуга. Видно, он всерьез опасался, что гость нагрузит его каким-либо непосильным поручением.

– Кто распорядился повесить?

– Сам смотритель дворца, сударь, кто же еще? Он ведь сыном бывшему Королю-то будет, – понизив голос, добавил челядин. – Говорит так, господин Рустиков. Да мы-то не верим. Этак всяк себя герцогом объявит.

Максим жестом отпустил слугу, погасил папиросу в плевательнице и подошел к портрету. Если бы не праздничное освещение, заметить картину в полутемном алькове было бы сложно. “Неужели этот тип самолично решил достать физиономию Афиногена?” – раздраженно подумал сотрудник посольства. Он вгляделся в черты короля в тщетной попытке рассмотреть в них что-нибудь необыкновенное, отмеченное некой “печатью” власти или особенного предназначения. Но нет, в этом изнеженном, вытянутом лице с маленьким ртом и острым носом не было ничего замечательного, кроме безграничного снисхождения к художнику. А вот одежда поражала множеством бриллиантовых брошей, запонок, золотых нитей, вплетенных повсюду, и прочей бесполезной мишурой.

Хмыкнув в последний раз, Максим отправился в Тронный зал. Там пахло папиросным дымом, едой и кисловатым духом дольменского вина, в воздухе висел негромкий гул голосов вперемешку с непрофессиональными звуками клавесина. Кто-то из посольских пытался играть, сбивался и нещадно фальшивил, но его не гнали из-за инструмента.

В глазах Максима зарябило от ярких дамских нарядов. Приняв скучающий вид, он прошел к длинному столу у самого трона, чтобы подкрепиться.

– Макси! – обрадовалась Керкира, непременный участник переговоров – она стенографировала речи участников и потом перепечатывала их на машинке. Хронически худая женщина лет двадцати, она отличалась неумеренным аппетитом, да все без толку. На ней красовался тускло-бордовый жакет, из-под которого торчал кружевной воротничок блузки, худую задницу прикрывала юбка-солнце с вышитыми розами по подолу, а тощие ступни прятались в черных туфлях на каблуке-рюмочке. – Ты чуть не опоздал. Попробуй ушки. – Она, разумеется, говорила только по-дольменски.

– Какие посоветуешь?

Стол был заставлен полупустыми тарелками с разными видами ушек – грибных, из гречневой каши, птичьих, с кислой капустой…

– С говяжьими мозгами, конечно, – убежденно проговорила Керкира. Она смачно облизала пальцы и запустила их в тарелку. Максим последовал ее примеру и выудил сразу три ушка. Они легли на язык едва теплыми комочками, лопнули и выпустили в рот сладковато-острое содержимое.

Это было традиционное дольменское блюдо, и всякий праздник в этой стране заканчивался безудержным поедением самых разнообразных ушек. Заливать их было принято кисловатым, мало выдержанным вином с едва заметным привкусом древесины, носившим название какой-то из южных дольменских провинций.

– А, вот ты где, – сказал кто-то позади чиновника. Он обернулся и увидел заговорщицки улыбающегося Евграфа, младшего эксперта из отдела армейских поставок департамента снабжения. Этот парнишка только в прошлом году окончил школу, но благодаря связям родственников уже работал в солидной конторе. – Поговорить бы, господин Рустиков.

– Успеется, – отмахнулся Максим. – Не порти мне День Всеобщего Равенства.

– Только сегодня мы и могли бы откровенно обсудить этот вопрос, – немного обиженно произнес Евграф.

Но переводчик не ответил, выискивая глазами интересовавших его людей. Не стоит тратить время на этого малолетку, когда есть возможность встретиться с куда более нужными людьми в такой благоприятной обстановке. Сегодня он мог не стесняться и любого спросить о чем угодно, хоть о личной половой жизни, и никаких последствий это не имело бы. По крайней мере так задумывалось устроителями приема, которые вздумали в очередной раз попрактиковать свой странный обычай в Селавике. Но Максим, конечно, не собирался злоупотреблять безнаказанностью и приставать с глупостями ни к соотечественникам, ни к дольменцам.

– А ты-то как сюда попал, Евграфка? – насмешливо спросил Максим.

– Наш отдел весь пригласили, – самодовольно ответил юный чиновник.

“Вот ведь, подстраивается под взрослых, – подумал Максим рассеянно. – Какой-то пустяк выдумал, и хочет пристать с ним именно в дольменский праздник – мол, и мы не чужды новых веяний в политике. Все, что придумано Дольменом – в жизнь!” Сам он не станет следовать чужому обычаю – во-первых, никого пока еще не принуждают это делать, а во-вторых, сограждане, даже самые восприимчивые к модным веяниям, вряд ли одобрят дерзкий или некорректный вопрос. Нет, не приживется “всеобщее равенство” на селавикской земле…

Он заметил на разграбленном столе полупустую бутылку вишняка и схватил ее, прежде чем остальные приглашенные, снующие мимо, не опорожнили ее.

– Кто со мной?

Ни Евграф, ни Керкира, конечно, не отказались, и вскоре перед глазами у Максима приятно помутилось, обильно натыканные по стенам огоньки рожков стали расплываться, а по ногам и голове разлилась воздушная легкость. Отыскав на скатерти чистый участок, он вытер об него руки, заляпанные мозговым соком, и отправился бродить по залу. Гости уже порядком нагрузились, рассеялись компаниями по залу, шумели и зычно призывали слуг с подносами – самостоятельно наведываться к столу никто не желал.

Тут кто-то едва не повалил переводчика на массивную вазу с отколотым лепестком, он взглянул вбок и увидел, что Керкира висит на его локте. Вино преобразило ее из тощей в приятно-стройную даму, и Максим не стал стряхивать сотрудницу.

– Вы не представляете, как много дает нашей стране уважение к традициям! – услышал он из-за скульптуры. Там сгрудилось три молодых женщины, одна совсем еще девчонка, и двое утомленных мужчин с раздевающими взглядами.

Говорила Антония, настолько нетвердо стоявшая на ногах, что всякие почтительность и подобострастие в жестах и выражениях лиц ее собеседников уже отсутствовали. Одним из них был Саввин, председатель фракции иллюминатов в Народном Собрании, а вторым оказался Акакий, министр Метрического ведомства.

– Привет, дружище! – изобразил радость Акакий, цепко и трезво оглядывая Максима и его спутницу. Ему удалось ничем не выказать пренебрежения к достоинствам Керкиры – политик, Смерть его забери. На нем болтались полосатый сине-серо-черный свитер и мешковатые штаны темно-синего цвета, а грубые башмаки воловьей кожи топтали расписанные завитками плитки пола. – Переведи, что ли, а то эта ворона по-дольменски болтает, ни хрена разобрать невозможно.

Его спутница прыснула в кулачок, Максим взглянул на нее и только тут понял, что это Варя: до этого она стояла к нему спиной, а тут повернулась и изогнула пухлые губки светской улыбкой. Одета она была, как всегда, до предела элегантно – платье цвета зеленого бутылочного стекла, нарядное и странноватое, с узким лифом и рукавами, чуть закрывающими локти, сидело на ее похудевшей после родов фигуре как влитое. На пристрастный взгляд Максима, рядом с мужем она смотрелась как генерал возле ополченца.

Варя была вдрызг пьяна.

– Она ведь немного и по нашему понимает, Акакий, – хмыкнул Максим, чем добился того, что тот едва заметно побледнел и покосился на Антонию. У него были крупные доли в нескольких оружейных и мобилестроительных фабриках, и он явно не хотел бы поссориться с дольменскими заказчиками их продукции.

Антония между тем беззаботно опорожняла очередной бокал с кислятиной.

– Ах, Максимушка, – простонала вдруг Варвара, отвалилась от вазы и повисла на его шее, мазнув помадой по щеке. – Поверишь ли, родила за два часа!

– Поздравляю, – искренне порадовался за нее чиновник. В то же время глубоко внутри него по-прежнему тлел уголек боли, будто не Максим дал себе клятву забыть о прошлом, в котором, собственно, ничего и не было – так, отзвук несостоявшегося брака, смутное ощущение родства.

И продолжалось-то это прошлое всего несколько минут, когда дом Мануиловых подвергся нападению обезумевшей толпы, а они стояли на площадке лестницы, в полумраке. А надо же, какие глубокие корни пустило, что до сих пор их истлевшие отростки все клубятся, плетут паутину в подземелье души, разъедают камень ее стен… Но были еще и стихи о звездах, и бегство от озверевших гвардейцев в синематографе. Да с ним ли это все произошло? Как будто он поглядел на страницы старой, века пылившейся на полке книги, стараясь разобрать иностранные слова, и они внезапными вспышками являют ему скрытый в тексте смысл и снова прячутся, словно речной лангуст под камень.

Поверх плеча Вари блеснул острый, будто бебут, взгляд Акакия, но тут же погас, размытый ресницами. Сегодня всем можно все – и говорить, и делать. И замшелым ретроградом прослывет тот, кто потом хоть словом помянет происшедшее.

Керкира выдернула его из неловких, тяжелых объятий Вари – та за последние годы слегка располнела и мало уже напоминала хрупкую девчонку, что когда-то жила в доме у Вассы, – и Максим очнулся. Ему показалось, что сейчас, сию минуту он был очень близок к тому, чтобы понять матушку Смерть и ее невероятную, притягательную мощь. Но грянула музыка – неловкого клавесинщика оттащили наконец от инструмента, потому что приглашенный на банкет оркестр вернулся от столов и разом включился в игру – и первые же аккорды вымыли из сознания Рустикова всякие попытки понять этот мир смертельной случайности. Играли старый гимн Селавика, и даже Антония, что-то с экзальтацией говорившая жене Саввина, замолкла. Нарочно, что ли, ее держат подальше от остальных гостей?

– Что это? – воскликнул Евграф. Мальчишка так и не отстал от переводчика, вынашивая свой заведомо дурацкий вопрос. – Как такое?…

– Возможно, возможно, сударь! – важно выступил Саввин. Бокал в его руке опустел, и он принялся махать рукой, призывая слугу с бутылкой.

Разглядеть среди снующей публики Прохорова никак не удавалось, и Максим уже собрался оставить компанию, по возможности избавившись наконец от долговязой Керкиры. Но леди Антония ухватила его за рукав камзола и потащила на свободное место между столами. Там уже сформировалось несколько танцующих пар, и переводчику невольно пришлось к ним присоединиться. Горячая, быстро вспотевшая супруга атташе Кенсорина властно закружила его в танце, то и дело обвисая на нем, словно шуба на вешалке. Очевидно, раз в году она позволяла себе такие вольности. Ромбовидные сережки Антонии царапали переводчику шею.

– Ах, только вы тут можете понять меня, сударь, – проговорила она по-дольменски, закатив подведенные синим глаза. – Эта дурочка Саввина не поняла ни слова. И остальные тоже. Кажется, они даже смеялись надо мной, нахалы!

Валторны и альты вступили в дело, и не хватало только грома большого барабана. Но танцевать под бывший государственный гимн Селавика! Поистине сегодня день чудес – мало того, что вывесили портрет предпоследнего Короля, так еще и гимн сыграли в новой редакции, превратив его в подобие вальса.

– Вы не устали, мадам?

– Ничуть, Макси. Хочешь, поднимемся куда-нибудь повыше? А кстати, я ни разу не была на втором этаже дворца.

– Я тоже… Не стоит, сударыня, господин Кенсорин и другие приглашенные могут увидеть нас. Лучше как-нибудь потом.

– Потом? – прищурилась она. – Мне бы следовало прогнать вас, сударь, за дерзость, но я прощу вас как дикаря и невежу. – На минуту Антония отвердела и отстранилась от чиновника, гордо задрав подбородок. Максим после мимолетного недоумения сообразил, в чем причина ее перемены, и примирительно улыбнулся.

– Простите, сударыня, я еще так мало знаком с практикой ваших национальных обычаев, – сказал он и вновь привлек женщину к себе. У него уже начала кружиться голова от мелькания светящихся рожков и свечей на высоких люстрах, шума и омывающих его волн запахов – пота, пищи, парфюма, воловьей кожи и прочих, трудноразличимых.

К счастью, в этот момент музыка наконец смолкла, Максим отодвинулся от жены атташе и поклонился.

– Да, волочь вас куда-то было бы не совсем тактично, – пьяно усмехнулась Антония. Прежде чем покинуть партнера, она окинула его протяжным взглядом, но Максим продолжал улыбаться с прохладной вежливостью.

Не хватало еще нажить себе врага в лице какого-нибудь дольменца или даже самого посла Лонгина. Взаимоотношения внутри их миссии по-прежнему оставались для Максима загадкой, хоть он и провел в посольстве больше времени, чем любой из селавикцев, не считая разве что Акилы Боянова.

Пришла пора промочить горло, однако вишняка на столах уже не обнаружилось, и пришлось хлебнуть дольменского вина. Возле портьеры, отгородившей эту часть Тронного зала от музейной части с пыльными скульптурами, он заметил живописную группу высших чиновников республики и поторопился к ним.

– Ну наконец-то, сударь! – приветствовал его Кенсорин. – Ваш коллега отдувается за двоих, переводя сразу множество фраз. Где же вы пропадали? Вашего мнения как советника господина Магнова нам и не хватало. Верно, Элизбар?

– Вы и сами отлично говорите по-селавикски, – польстил атташе Максим.

– Точно, – кивнул Магнов, слегка поседевший военный министр с хронически усталыми глазами. – Кенсорин, правда, уже успел пожурить меня за то, что я внедрил своего шпиона к нему в миссию, ну да ведь когда знаешь противника в лицо, он совсем не страшен, верно? К тому же в такой день, по-моему, все дольменцы словно стараются придумать что-нибудь особо нелепое и вызывающее.

– Верно, верно, я тоже заметил, – подхватил Прохоров, тучный генерал-интендант с полным набором боевых наград на кителе. Они позвякивали при каждом колыхании его живота, а случалось это довольно часто. – Ваши поставщики снуют в моем отделе, как тараканы на кухонном столе. Заметьте, я не запрещаю своим гвардейцам пропускать их.

Все негромко рассмеялись.

– В такой нелепый праздник, как День Равенства, можно наслушаться самой разной дичи, – заметил председатель фракции фругиферов в Собрании Власий Луппов. Еще одним человеком, находившимся в этой группе гостей, был Акила Боянов, личный переводчик посла Лонгина со стороны Селавика. – Я буду рад, если на земле Селавика он не приживется. И все же времена шпионов и вражды, надеюсь, благополучно миновали. Пора делами доказать единство наших народов.

– Солнце ясное, да вы же не в своем Собрании болтунов, Власий! – воскликнул генерал. – Избавьте нас от вашей звонкой риторики.

Тут к ним присоединился с полным бокалом дольменец в скромном черном камзоле и узких брюках. В его правом глазу поблескивало стеклышком пенсне. Это был крупный фабрикант, известный в деловых кругах под именем Кастор. Он часто бывал в Селавике, особенно во время распределения крупных военных заказов и при распродаже собственности разорившихся капиталистов. По слухам, этот малозаметный человек владел через свои компании едва ли не половиной селавикской тяжелой промышленности – выплавкой стали, трубным прокатом, вытяжкой проволоки, фабрикой мобилей в Навии, паровозным депо, угольными шахтами и многими другими предприятиями.

– Вот все и в сборе, – с теплой улыбкой сказал он. – Сударь мой, господин Боянов, я только что видел несчастного Лонгина, которого осаждают распаленные дамы. В том числе и ваша супруга, Прохоров. – Он шутовски склонил голову в сторону генерал-интенданта.

– Смерть с ней, Кастор! – утробно хохотнул Прохоров.

Боянов кривовато улыбнулся и отошел в сторону – он был на редкость сообразителен и точно знал, что и когда нужно сделать. Махнуть рукой и сказать что-то вроде “Сам поди разберется, у него и дольменский переводчик под рукой есть” было бы не в его стиле. Вокруг пятерки важных персон, причастность к которой Максим ощутил с некоторым удивлением, образовалось пустое пространство, танцующие и просто слоняющиеся гости старательно избегали приближаться к этой компании ближе чем на три-четыре сажени. Даже звонкие звуки музыки, похоже, с трудом пробивались к важным сановникам, политику и фабриканту. Максим заметил, как к ним попытался подойти Евграф, но словно наткнулся на прозрачную стену из холодного стекла и скрылся в толпе. Будь у него хвост, тот бы наверняка поджался.

– Как вы можете пить этакую дрянь, Кастор? – проговорил Луппов, брезгливо косясь на бокал в руке дольменца.

– Дряни со спиртом не бывает, – возразил тот. Говорил он на родном языке Максима, причем весьма чисто, разве что немного обрезая окончания слов, будто мысли в его голове обгоняли медлительный язык. Однако понять его можно было без труда. – Кстати, любезный генерал Прохоров тут упомянул о риторике. А я хочу указать вам на фактическое наполнение слов уважаемого Власия. Может быть, кто-то не заметил присутствия Короля в этом зале?

Все невольно оглянулись, будто и в самом деле среди празднично разряженных гостей мог прохаживаться с видом хозяина бывший монарх Селавика.

– Да ведь Афиноген XXVIII помер за пять лет до глупой гибели Викентия XIX Кукшина, – с недоуменной обидой сказал генерал-интендант. – Что за балаган вы тут устроили с Лонгином?

– Будет тебе, Прохоров, – сверкнул стеклом пенсне Кастор. – Афиноген-то был приличным Королем, не то что ваш малолетний Викентий. Тот вообще ничем, кроме мальчиков, не интересовался. Афиноген же титаном был, сам границу объезжал.

– И толку-то? – проворчал генерал. – Все одно побили, как щенят на псарне.

– Не скажите, – возразил дольменец. – Да вот господин Магнов хоть сейчас готов припомнить…

– Не будем ворошить прошлое, господа, – сухо заметил Элизбар. – Стоит ли отвлекаться на него и терять время? Мы уже поняли, что уважаемый Лонгин хотел донести до нас своей речью и с помощью усердного смотрителя дворца, как его… Кажется, он объявил себя духовным наследником Кукшина.

– Не столько духовным, сколько физическим, – рассмеялся Кенсорин.

Максим вполуха прислушивался к малозначительной беседе чиновников, не слишком понимая, к чему они ждали его, а после прогнали Боянова. Но спрашивать их об этом прямо, несмотря даже на пресловутый праздник откровенности, не стоило. Народу весело, он старается дать волю языку хотя бы в мелочах, тискает чужих жен и отъедается знаменитыми ушками…

– Вот какая задачка заботит нас, господин Рустиков, – сказал вдруг фабрикант, лениво рассматривая сквозь стекло какую-то пышную хохотушку. Она пристала к трубачу и почти расстроила весь оркестр, повалив свою жертву в скопление музыкантов. Мелодия на мгновение захлебнулась. – Мир так стар, что сырье в его недрах постепенно истощилось, и штольни скоро опустеют. Железняковые шахты, к примеру, в Дольмене уже несколько лет эксплуатируются только частными старателями, разработка залежей меди, алюминиевой руды и прочих полезных металлов переместилась далеко на север, чуть ли не в Авак. Собственно, сам захват Каменных Земель был пролоббирован тяжелой промышленностью, которой понадобились новые неосвоенные территории…

– Далеко в историю забрались, сударь, – вставил генерал-интендант. Судя по его покрасневшему лицу, старому вояке было неприятно упоминание о войне.

– Это мой конек – история. Но если вам неприятно прошлое, Прохоров, я сокращу предисловие… Нам нужно судно, способное доставить несколько сотен хорошо вооруженных людей к берегам Виварии. – “Что?” – едва не вскричал Максим, вздрагивая. Он тотчас вспомнил “Изменчивый мир” древнего автора Капитонова, где были нарисованы контуры этого острова. Однако переводчик промолчал, стиснув зубы. – Вы уже слышали об этой загадочной земле в восточных водах?

– Нет, ни разу, – проговорил Максим.

Но ему показалось, что во втором, неотблескивающем глазе дольменского промышленника мелькнуло недоверие.

– Тем лучше. Кому может быть известно то, что никому не известно?

– Да вы философ, Кастор, – сказал Магнов. – Позвольте я закончу за вас, а то нам не избежать экскурса в экономику. Максим, как по-твоему, есть у республики достаточно крупный и хорошо вооруженный корабль, который был бы в состоянии провести разведку большого острова? Ты самый известный в Селавике эксперт по морскому флоту, и наши уважаемые коллеги хотели бы услышать твое мнение по этому вопросу.

Рустиков помолчал с глубокомысленным видом. Если эти важные люди обратились именно к нему, в форме частного вопроса, а не с официальной бумагой в Военное ведомство, написанной на имя министра – значит, они до поры не хотят предавать свои планы огласке. Он перечислил про себя несколько самых подходящих судов – броненосец “Викентий Великий”, после краха династии ставший банальным “Селавиком”, крейсер “Петрополис”… И все! Семь-восемь относительно мощных судов, построенных еще при Афиногене, слишком ненадежны, потому что исчерпали ресурс. Они пока стоят на “боевом дежурстве”, как выражаются флотские командиры, однако рассчитывать пройти на них тысячи миль без поломок – безрассудство.

– Как хорошо должно быть вооружено судно? – спросил он.

– По меньшей мере шестьдесят стволов по обоим бортам, – заявил капиталист. – Плавание опасное, а что ждет его в конце – не знает никто. Команда – не меньше четырехсот душ, каждый с личным оружием. Трюмы вместительные, чтобы можно было захватить порядочно груза. И привезти образцы тамошних ископаемых.

– Мне нужно свериться с документацией, – сказал Максим, ожидая разочарованных возгласов. – Но мое предварительное мнение таково: в Селавике сейчас нет судов, полностью удовлетворяющих всем вашим условиям, сударь. Другое дело, если удастся перестроить какой-нибудь из имеющихся – вот поэтому мне и нужны документы.

– Что ж, – после некоторого молчания заметил Луппов. – Только имейте ввиду, добиться согласия Собрания на выделение средств будет не так просто. И Храм может быть против затрат на постройку нового корабля…

– Этот ваш Храм, – поморщился фабрикант. – Пригрели на свою голову!

Неловкая фраза дольменца моментально рассеяла ту деловую атмосферу, что плотным туманом сгустилась вокруг чиновников. Они дружно рассмеялись, и спустя секунду сам Кастор визгливо хихикал, посверкивая пенсне.

– Хорошо, я поговорю с Лонгином, – отсмеявшись, сказал Кенсорин. – Думаю, мне будет нетрудно убедить его, что вам необходим недельный отпуск. Надеюсь также, что нет нужды лишний раз напоминать вам о том, сударь, что этот замысел раньше времени не должен стать достоянием прессы.

Максим сдержанно кивнул и поймал одобрительную улыбку Элизбара. Затем пятерка собеседников как-то незаметно рассыпалась – дольменец отправился в сторону смешливой толстушки, развалившей оркестр, Магнова увела Шушаника, Прохоров ринулся к столу с остатками ушек, а фругифер махнул какому-то храмовнику в скромном темно-сером плаще и удалился с ним за трон.

В этот вечер случилась еще пара событий, гораздо, впрочем, менее значительных, чем беседа с важными деятелями Селавика и Дольмена. Сначала Максим встретил Наркисса Филимонова, который к этому времени успел дослужиться до начальника Архивного отдела Метрического ведомства и отрастил заметное брюшко. Несмотря на свои девятнадцать лет, выглядел он солидно. Разговаривать с ним Максиму было скучно, общих воспоминаний у них почти не оказалось, и он быстро отошел к другой, женской компании. На полпути к ней его и перехватил наконец Евграф.

Мальчишка слишком нагрузился вином, и речь его звучала невнятно.

– Сударь, выслушайте же меня наконец! – воззвал он к переводчику, почему-то переходя на вежливую форму обращения. – Позвольте мне предложить руку вашей дочери. Я хочу иметь от нее детей.

Выпалив это смелое признание, Евграф пьяно покачнулся и выпучил глаза, запоздало испугавшись.

– А не рано ли нацелились, сударь? – нахмурился Максим. – Касиния еще в четвертом классе учится. Три года ждать придется.

– Я подожду! – обрадованный тем, что его не размазали по каменной вазе, воскликнул младший эксперт. – Я готов подождать, сударь. Так вы не против?

– Поглядим через пару лет, – усмехнулся чиновник.

Он упустил момент, когда Касиния попалась на глаза этому наивному эксперту – судя по всему, тот несколько раз видел их вместе, когда Максим гулял с женой и дочерью по набережной. Смерть знает, как он сумел разглядеть под шубкой и шапкой стройную фигуру Каси и ее длинные, тщательно уложенные в прическу волосы. Лицом она совсем не напоминала покойную Домну, скорее уж Кася походила на некоторых из Королей, не страдая их выморочной бледностью. В свои одиннадцать лет она заставляла оглядываться встречных парней, и Максим, заметив это, попросил ее не гулять слишком поздно.

Он иногда замечал, что Касиния ведет себя так, будто рассчитывает со временем занять место его жены – встречает после работы поцелуем, ходит за покупками в лавки и на рынок. Она и Конкордию не считала кем-то вечным. Ни разу Максим не слышал от нее ни слова против кого-либо из его жен, и она как будто ни на минуту не теряла уверенности в том, что со временем станет полноправной хозяйкой в его доме.

Максим старался не думать об этом, потому что, как ни смотри на вопрос, она была его дочерью, хоть и не родной. Он ни за что не взглянет на нее как на женщину, пока ей не исполнится четырнадцать лет, а к тому времени ему уже будет двадцать один.

А это уже слишком солидный возраст, чтобы заводить новую жену. В это время пора уже и о матушке Смерти задуматься.

-6

В то злосчастное похмельное утро, уйдя от Исидоры, он вернулся домой часам к одиннадцати, едва добравшись до дверей квартиры. Чертежница попросту измотала его – если не врала, – или же это похмелье так трудно переживалось молодым кораблестроителем.

Как назло, осеннее солнце припекало, и нездоровый пот так и катился с Максима, изнывавшего от жажды и головной боли. Он реки терпко воняло керосином и перегнившим мусором.

В дверях квартиры он нос к носу столкнулся к хмурой Конкордией. Она мельком окинула мужа взглядом и выкатила коляску с Анфисой за порог. Максим заметил, что на ручке коляски висит объемистая сумка, набитая чем-то явно тяжелым, однако сил помочь жене или хотя бы спросить, что и зачем она выносит, у него не нашлось.

Очухался он только ближе к вечеру. Касиния тонко уловила момент возвращения Максима к жизни, и словно между делом сообщила:

– Она не вернется.

– Кто не вернется? – не понял корабельщик.

Но дочь промолчала, сосредоточенно решая в тетрадке школьную задачку. Продолжила она только через полчаса, когда Максим вернулся из кухни, накачавшись крепким чаем – но повторила буквально то же самое.

– А как же ее вещи? – озаботился Максим. После долгой паузы он понял, что другие слова даже не пришли ему в голову. Видимо, и в самом деле настал момент, когда их брак с Конкордией подошел к концу. Она все-таки появилась часов в семь, в сопровождении неуверенного типа примерно ее лет, мявшегося возле дверей.

– Я бы хотел попрощаться с Анфиской, – сказал кораблестроитель.

– Больше ты ничего не хочешь мне сообщить? – спросила она. Максим отрицательно качнул головой – слов и в самом деле не прибавилось. Что тут можно добавить? – Зато я хочу объяснить, почему приняла это решение…

– Не нужно. Я и так знаю, что слишком мало времени уделял семье.

– Да, мало! – разозлилась Конкордия. Потом махнула рукой, нагрузила нового мужа тюками и удалилась, на этот раз уже окончательно. А Максим зажег свечу, стараясь не смотреть на дочь, и достал письмо из Навии. Он чувствовал, что Касинии не по себе, и понимал, почему – она слишком привязалась к Анфисе. Что ж, опыт потерь позволит ей пережить и эту, очередную.

“Здравствуй, Максим! – писал Элизбар в своем частном послании. – Жизнь в столице наконец-то наладилась, травить аристократию и родственников Короля выходит из моды. По правде говоря, осталось их совсем мало, многие сбежали в Дольмен или даже в Магну. На их место пришла новая аристократия “из народа” – высшее чиновничество, по большей части вскормленное старой администрацией. Бывших писарей и машинисток, хвала Смерти, среди них не так и много. В прошлом месяце вышло распоряжение министра-председателя Пименова, согласно которому архивные дела Метрического ведомства, касающиеся правонарушений, подлежат уничтожению – а это значит, что тебе вышла амнистия. Теперь стандартная проверка, проводимая при найме в государственный аппарат, не выявит твой старинный грешок.

Для меня и, думаю, для тебя это радостная весть. Правда, доклады из Питебора свидетельствуют о том, что ты успешно прижился там и даже двигаешься по служебной лестнице. Проект каботажного транспорта, конечно, вряд ли может являться ее вершиной, и все же для начала совсем неплохо. Но все это не то, не то… У меня есть для тебя гораздо более интересное предложение.

На прошлой неделе освободилось место переводчика при военном атташе дольмеского посольства. Парень по глупости искупался в Кыске, простудился и чихнул в кабаке. Тут-то беднягу и арестовали, второй раз чихнуть не успел, как в кутузке оказался. А Храм таким разносчикам заразы спуску не дает, тут же его и кончили, через пять минут, пока болезнь не распространилась. Одно время в Собрании рассматривали законопроект, по которому таких больных предлагалось изолировать в особых учреждениях типа тюрем, но Храм заблокировал его прохождение. Фракция фругиферов, тесно связанная с храмовниками, слишком сильна. Впрочем, такие политические тонкости тебе вряд ли любопытны. Разберешься в них на месте, когда настанет срок.

Феврония выжила – мне удалось убедить нашего судью не давить на нее и не выбивать признание собственной вины. Слава Смерти, эта женщина оказалась крепкой и не изменила показаний. Сейчас она живет в твоей старой квартире на Пекарской, у нее есть муж и годовалый ребенок. Ведомство, конечно, выделит тебе приличную квартиру на Пароходной, там у нас лет десять назад были построены двухэтажные дома, и они пока вполне крепкие, с канализацией и даже водяным отоплением.

Одним словом, я жду тебя в столице. Я уже договорился с Кенсорином – это атташе, – что он оформит письмо в мое ведомство, а я запрошу Адмиралтейство в Питеборе. Думаю, бумага за моей подписью ни у кого не вызовет возражений. Курьер должен доставить ее в двадцатых числах сентября, так что можешь паковать чемоданы, за тобой пришлют служебный мобиль.

Желаю тебе здоровья и горячо надеюсь на понимание.

2 октября 532 года.

Элизбар”.

– Ты поедешь со мной обратно, в столицу? – спросил Максим. – Извини, что тебе приходится срываться в самом начале учебного года… Меня зовут в Навию.

– А как же корабль? – изумилась Касиния. – Разве ты не будешь достраивать его?

– У меня отличный заместитель. Он просто мечтает о собственном проекте, “Большая Прискелла” станет для него удачным стартом.

Максим только сейчас понял, насколько он утомлен всей этой кораблестроительной суетой и насколько формулы и расчеты раздражают его. Все эти месяцы он упорно старался не замечать того, что умелое проектирование судов – это еще не признак того, что корабельное дело по-настоящему нравится ему. Он всего лишь пытался делать то, чему его учили в Университете, и делать хорошо. А его самое первое, еще со школьных времен призвание – иностранный язык, и противиться этому призванию глупо. Корабельщиков же и без Максима хватит, вон сколько жаждущих отличиться работает в Проектном департаменте.

Водометный движитель? Ладно, если его установит на свое судно кто-нибудь другой, воспользовавшись разработками Рустикова, пусть и пожинает лавры успеха или поругания провала.

Многие в Адмиралтействе будут только рады, если конкурент-выскочка уедет туда, откуда прибыл…

-5

Изучение вопроса о пригодных для экспедиции судах отняло у Максима практически целую неделю. Правда, особенно он не напрягался, зная, что все равно успеет к назначенному сроку собрать все необходимые данные. Домой, в свою старую квартиру на Пекарской улице, он возвращался часам к четырем пополудни. Там они с Февронией плотно обедали и отправлялись на прогулку, как правило, в сторону реки и дальше, к бывшему парку Афиногена XX-го. Сейчас он назывался просто Королевским.

В это время года гуляющих в нем было не так много – в основном дети, остервенело преследующие белок с корками хлеба в ручонках, и мамаши с колясками. Ну и беременные, разумеется, вроде Февронии. Голые ветви прогибались под тяжестью вороньих стай, так что ходить стоило только по широким дорожкам парка.

Поработать Февронии учительницей так, в общем, и не довелось. Сначала ее продержали в застенках около месяца, словно забыв о необходимости вынесения приговора, а затем неожиданно отпустили на свободу. Подруги и приятели не поверили своим глазам, когда увидели ее живой и невредимой. Но в метрике у нее, к сожалению, оттиснули особую печать, благодаря которой ни одна школа Навии не желала иметь Февронию среди своих преподавателей. Негласное вмешательство Магнова позволило женщине поселиться в оставленной Максимом квартире и все-таки найти себе работу лаборантки в незначительном Туковом ведомстве, которое занималось вопросами химизации народного хозяйства. На большее не хватило власти даже Элизбара, да он и не стремился к особой опеке над Февронией. Довольно было и того, что товарищ министра вызволил женщину из кутузки.

Сам Фаддей, конечно, был расстрелян во дворе Храма и сожжен на другой же день после ареста.

Самое смешное было в том, что монархизм отнюдь не умер после гибели династии Кукшиных и стараниями фругиферов постепенно, в мягкой форме возвращался на политическую арену страны. Пусть не сразу, но спустя три года после войны стало модным говорить о династии корректно, без уничижительных эпитетов. Улицы как-то сами собой вернули прежние названия… Впрочем, поменять на них таблички так и не успели, так что достаточно было стереть с жестянок черную краску.

К полудню субботы докладная записка объемом в десять машинописных страниц была готова. Для этого Максим специально пришел часов в десять в Посольство на Викентьевской, приткнувшееся к ограде дендрологического парка, и поймал в коридорах Керкиру. Она встретила его сухим кивком, словно давая понять, как ей не понравилось внезапное бегство переводчика с банкета. Или же хотела показать, что ее вольное поведение было вызвано исключительно “праздничными” обстоятельствами. Все ее соображения были Максиму малоинтересны, он просто вручил ей пачку рукописных листов.

– Перепечатай, будь так добра.

– Это еще что за трактат о кораблях? У меня срочное задание от Канцелярии.

– Распоряжение Кенсорина.

– Похоже на шпионское донесение, – хмыкнула она.

В три часа пополудни он забрал у Керкиры чистовой вариант доклада и вскоре был в ведомстве Магнова. Местные солдаты уже давно не спрашивали у видного чиновника никаких документов.

Элизбар внимательно проглядел труд переводчика, особенно тщательно изучив заключение.

– Ты уверен? – в мрачном сомнении проговорил он. – Впрочем, если бы не был уверен, не написал бы…

Он встал и надолго задумался, прохаживаясь по огромному кабинету. Размышляя, Элизбар курил папиросу и время от времени стряхивал пепел в цветочные горшки. Максим же сидел в кресле и пользовался пепельницей, и без того забитой окурками.

– Ладно, Собрание нас поддержит… – сказал наконец товарищ министра, хлопнув по столу ладонью. – Власий Луппов костьми ляжет, а выбьет финансирование из наших народных избранников.

– Неплохо бы поручить смету толковому спецу, – заметил Максим. – Глядишь, и вышло бы подешевле.

– У Кастора полно таких, – отмахнулся Магнов. – Ладно, твоя записка станет официальным экспертным заключением. Создадим, конечно, комиссию для вида, пусть почитают и подпишут все бумаги, чтобы Власий мог развернуться в полную силу.

0

Весной 533 года Народное Собрание большинством голосов утвердило проект постройки нового броненосца. Собственно, это был не проект в понимании кораблестроителя, потому что никаких параметров и тем более схем будущего судна в документах не упоминалось. На его постройку изыскали сто миллионов талеров – еще лет десять назад этой суммы хватило бы на скупку всей недвижимости в государстве, а теперь ее выделение прошло практически незаметно. Вторую половину всех потребных денег – в том числе на саму экспедицию – предоставили через Банк Дольмена металлургические предприятия Кастора.

Вообще, Дольмен окончательно превратился в законодателя мод, и поддержать такой колоссальный и смелый проект было делом чести для любого селавикца.

Вестник Академии наук принялся было печатать статьи о Виварии, но быстро иссяк, поскольку сведений об этом острове оказалось удивительно мало. Даже географические карты показывали его по-разному, а на некоторых его и вовсе не было.

Бывший репетитор-помощник преподавателей теории корабля и физики Памфил Амосов получил по рекомендации Онисимова и самого Магнова долгожданное назначение в Питебор, где и приступил к проектированию судна. Уже к ноябрю, после непрерывного, изнуряющего труда его самого и трех чертежников он представил большинство схем на экспертизу в Адмиралтейство.

В проекте он применил несколько собственных разработок, которые вынашивал годами, тщетно ожидая возрождения навийской верфи и заказа на постройку судна. В частности, на палубе была предусмотрена стоянка для биплана-амфибии – на этом летательном аппарате предполагалось обследовать Виварию с воздуха. По обоим бортам должны были разместиться 72 пушки калибра 13 дюймов, в машинном отделении стоять 500-сильная паровая машина, приводящая в движение гребной винт. Еще одна, такая же, планировалась как резервная, на случай поломки основной – ведь у судна совершенно не было парусов. Будущий броненосец получил созвучное эпохе название “Афиноген XXVIII”. Уже в рисунках и набросках этот двухсотсаженный красавец вызывал почти священный трепет, как если бы сама матушка Смерть осенила его своим знамением.

К апрелю 534 года проектирование было закончено, Адмиралтейство и Военное ведомство в лице его высшего руководства окончательно утвердили проект и смету расходов. Гигантская финансово-бюрократическая машина была успешно, хоть и с порядочным скрипом запущена, и оставалось только подбрасывать в ее всепожирающую топку деньги. Заказы на производство отдельных компонентов и вооружения броненосца поделили между собой дольменские и селавикские фабрики, принадлежащие Кастору – по сути, этот промышленник мало что терял, финансируя часть проекта, а приобрести намеревался сказочные богатства.

-4

Уже пришел ноябрь, а листья по-прежнему стойко держались на ветвях Королевского сада, лишь некоторые сорвал ветер – часть вынес за ограду, остальные рассыпал по траве и кустам. Те же, что опадали на дорожки, старательно подбирались двумя садовниками, днями напролет следящими за порядком среди редких и красивых деревьев, что буйно разрослись за последние годы. Теперь уже здесь не бродили толпы родовитых аристократов, не срывали ветви и цветы и не били стекла в теплицах. Только сотрудники сельскохозяйственного департамента Академии наук и десяток-другой высших чиновников республики могли находиться здесь, не опасаясь Смерти в Храмовых кельях. И кто запретит важному государственному деятелю позвать с собой на прогулку супругу или ребенка, а то и весь выводок своих детей?

У Максима их было только двое – Касиния и Аглая. Последняя ехала в коляске, нарядной и вышитой медными нитями, и попросту спала, потому что было ей только четырнадцать месяцев от роду. Касиния катила ее домик на колесах одной рукой, другой то и дело касаясь листьев на низко нависающих над дорожкой ветвях.

– Почему же они не отваливаются? – было ей любопытно.

Девочке в прошлом месяце исполнилось тринадцать лет. С тех пор, как погибла Феврония, она совсем забросила детские игры. Жена глупо поскользнулась на лимонной корке прямо на рыночной площади, вывихнула ногу и сгинула в Храме.

– Неужели тебе хочется, чтобы поскорее пришла зима? – улыбнулся товарищ министра. По случаю воскресного дня он оделся попроще – в полосатую бело-голубую рубашку, кожаные брюки и парусиновые туфли на веревочной подошве.

Несмотря на солидный возраст – в марте Максиму стукнуло девятнадцать – ему удалось сохранить юношеские пропорции и не располнеть, в отличие от многих высокопоставленных чиновников его лет. Он чувствовал, что успеет сделать еще многое, пока матушка Смерть не призовет его, однако строительство “Афиногена” и предстоящую экспедицию почему-то считал своим самым важным делом.

Возможно потому, что Элизбар, имея множество других министерских забот, уделял этому проекту колоссальное внимание и невольно заряжал энергией товарища.

– А тебе разве не хочется? – удивилась Касиния.

– Знаешь, я все детство провел в сплошных снегах. С тех пор каждый теплый день для меня – все равно что подарок Солнца… У нас даже праздник особенный был, когда светло становилось. В середине февраля.

Он вдруг со странной остротой понял, как удивительно чувствовать на лице горячие лучи, пробивающиеся сквозь желто-зеленую листву парка. В это время года в Ориене на улицах уже давно лежит толстый слой снега, а залив покрыт ледяным панцирем. По нему сейчас на коньках раскатывают школьники и малыши.

Редкие публикации в газетах, рассказывающие о его родном севере, в большинстве невеселы и посвящены разным трудностям, которые переживает тамошний народ. Как-то там Еванфия?

– Нам опять нужна мама, – вырвалось у Максима.

Дочь промолчала, но чиновник сразу догадался, что его фраза не доставила ей радости. Она как-то преувеличенно ласково нагнулась к Аглае и принялась трясти перед ней погремушкой, хотя младенец не думал просыпаться.

На повороте дорожки впереди показалась стайка детей в сопровождении полной женщины, которая безуспешно пыталась навести среди своих чад хоть какой-то порядок. Но двое мелких ребят все равно гоняли по траве большой каучуковый мяч, кричали и толкались. Старшая, лет четырех девочка катила небольшую изящную коляску и отпихивала малышей, лезущих под колеса.

– Здравствуй, Варя, – приветствовал женщину Максим.

– Здравствуйте, госпожа Мануилова, – поддакнула Касиния.

– Ах, и вы гуляете! – обрадовалась Варвара, обмахивая шляпкой покрасневшее круглое лицо. Волосы ее выбились из-под многочисленных заколок и распушились вокруг головы. Ее длинная юбка пузырилась пышной асимметричной оборкой, с одной стороны открывающей колено, а с другой едва не подметающей землю. На пухлых пальцах Вари красовались яркие кольца. – Мой-то опять на охоту отправился, будь она неладна. Чуть не каждую неделю берет свою дурацкую “магазинку”, прыгает в мобиль и будь таков! А Хрису в парк со мной не пускают, вот и усмиряй этакую толпу. – Она мимоходом наподдала пробегавшему мимо мальцу, тот взвизгнул и шмыгнул в куст. – Ты-то как поживаешь, Макси? Жену еще не сыскал? Феврошка хоть и хорошая была у тебя жена, да уж больно возрастная. Хорошо хоть успела ребеночка родить.

– Как-то не складывается, – виновато улыбнулся Максим.

Варя покосилась на Касинию и понимающе улыбнулась:

– Девочка у тебя уже совсем взрослая, совершеннолетняя скоро будет. Вон как глядит на тебя, плутовка. Замуж хочет, видать.

– Тетя Варвара… – насупилась Касиния и порозовела.

– Что “тетя”? “Тетя” все видит, не спрячешь. Максим Рустиков хороший человек, ты за него держись, девочка. Я вот в свое-то время упустила папку твоего, а теперь что же? Одни страдания. Верно, Макси? – Она кокетливо прижалась щекой к его плечу и хихикнула. – Акакий-то вечно где-то шляется, домой его не дождешься! Забыла уж, когда с детьми в последний раз гулял, министр окаянный. Будь он неладен.

– Мама, – тихо проговорила ее дочь и потянула Варвару за рукав.

– Ну чего тебе, Манефа? – раздраженно откликнулась та. – Не видишь, взрослые люди разговаривают? Кати пока дальше, да за братиками поглядывай, а я догоню. А может, с нами погуляете? – оживилась она и подхватила Максима под руку. – Ох, совсем я растрепалась.

Варвара приладила на голове шляпку с огромным красным бумажным цветком и тщательно затолкала под нее пряди волос.

– Хорошо-то как нынче! – Она повернулась, взметнув подолом платья пыль и несколько мелких листьев. – Верно, Макси? Ну, идемте же. А то ищи потом моих сорванцов под кустами, словно зайцев каких, будь они неладны.

-3

Максим отодвинул от себя ворох документов и протянул руку к пачке папирос. Напротив него, с другой стороны обширного дубового стола, занимавшего едва ли не четверть всего кабинета, сидел новый владелец оружейного предприятия Поликарповых. Перед Смертью Петр благополучно уступил большую часть своей собственности новым дольменским хозяевам, но те разумно оставили управление семейной фабрикой в руках Амоса Поликарпова, шестнадцатилетнего племянника Петра.

Тот сызмальства участвовал в делах фабрики, и лучшего кандидата им все равно было не найти.

– Лафеты будут изготовлены в ближайшие три месяца, тогда же закончится отливка первой партии пушек в количестве двадцати штук, – говорил Амос с уверенным видом, поглядывая в бумаги. – Лафеты самые что ни на есть надежные. Наш поставщик в Сарнии уже отправил сюда два вагона с лесом.

– Лафеты, лафеты… – повторил Максим рассеянно. Он считал излишним вникать в систему вооружения будущего судна, для этого в ведомстве имелись специалисты. Гораздо больше, да и то по старой памяти, его волновали параметры самого “Афиногена” и материалы, из которых изготовляются его многочисленные составные части. – А кстати, какой конструкции?

Амос несколько растерялся, бросился листать записи и наконец наткнулся на нужную.

– Собственной нашей конструкции, господин Рустиков, – гордо ответил он, протягивая Максиму лист пожелтевшей бумаги. – Инженера Трифонова изобретение. Использовать раньше случая не представлялось, зато теперь не преминем самое лучшее соорудить. Из дерева будет изготовлена половина деталей, остальные удалось поставить на производство из металла. Но конструкция нисколько не изменилась, зато резко повысилась надежность откатного устройства.

– Известное дело, самое лучшее, – проворчал товарищ министра. Бережно приняв лист, он вгляделся в выцветшую схему и собственноручную подпись Фаддея, учиненную в углу спецификации. – Эх, какой талантливый инженер у вас когда-то работал, сударь… А ведь я хорошо знал Фаддея Трифонова.

– Неужели, господин Рустиков? – с преувеличенным любопытством подался вперед Амос.

“Этот парень просто блестяще владеет манерами, – мысленно усмехнулся Максим. – И в оружии разбирается… Люди Кастора, как всегда, не ошиблись”. Он приподнял серебряный колокольчик, лежавший на бархатной подложке, и ударил по нему серебряной же ложечкой. Спустя минуту в кабинет вошла девушка в строгом платье и молча поставила на стол поднос с пирожками и двумя чашками заморского кофея.

– Спасибо, Еннафа… Он ведь не только лафетами занимался, знаете ли, – продолжал Максим. Оба собеседника, умиротворенно вдыхая кофейный дух, принялись смаковать дивный напиток. – И химик был приличный, и механик. Помнится, еще в Ориене ему пришло в голову выловить из моря утопшие дольменские снаряды и разобрать их.

– Что вы говорите!

– Именно. Обо всех деяниях Фаддея вряд ли уместно тут рассказывать, много их было. Неистребимо верил он в математическое совершенство мира и старался постичь его. – Максим знал, что этот экскурс в биографию какого-то полузабытого инженера совершенно неинтересен Поликарпову, но собственная память, ожившая при виде имени Фаддея, значила для него много. К тому же он давно привык не обращать внимания на личные чувства исполнителей – промышленников и конструкторов. Амос же пусть греет себя мыслью, что сам руководитель проекта Рустиков угостил его кофеем и поделился воспоминаниями молодости. – Да только напрасно политикой увлекся, – добавил Максим после продолжительного молчания.

Поликарпов шумно сглотнул и с тревогой уставился на товарища министра. Наверное, тщится отыскать в его словах намек.

– Да, и химия порой может привести к насильственному освобождению… В соединении с политикой, конечно, – со смешком добавил Максим и поставил чашку. – Будьте готовы через месяц отчитаться о ходе отливки пушек.

Амос подхватил портфель, сунул в него документы и ушел, а товарищ министра вернулся к повседневным делам. Все-таки проект постройки броненосца был не самым важным в деятельности Военного ведомства, и без него хватало забот. Гарнизон в Сореле опять будоражат нелепые слухи о подчинении личного состава дольменскому командованию… Солдат в Монтреоле по неосторожности, при разгрузке транспорта “Большая Прискелла” утопил в Кыске ящик снарядов, и разыскать его в иле не удалось… Трибунал гарнизона в Петрополисе освободил шесть обмороженных патрульных, и местный начальник-майор требует внеочередного пополнения… Архитектор Несторов просит высочайше утвердить новаторский проект Павильона, предназначенного для первой Всемирной выставки промышленных товаров…

На последней бумаге уже имелись благосклонные закорючки десятка министров и глав всевозможных комиссий, и Максим тоже не стал возражать. Тем более, эскизы будущего здания на месте сгоревшей группы деревянных домов, на углу Архелаевой и Роландской улиц, выглядели симпатично. Глядишь, да и создаст оно противовес мрачному строению Храма, стоящему по соседству.

Покончив с кипой документов, важных и не очень, Максим взглянул на часы и поспешил к выходу. К счастью, сегодня никто не ломился к нему на прием, и уйти со службы можно было без задержек. Постовые в нарядных зеленых мундирах, торопились вытянуться и прищелкнуть каблуками, вздымая штыки едва ли не к самому потолку.

“Пузырь-88” – новейшая модель – ждал его у парадного подъезда ведомства. При виде начальника шофер поспешил выскочить и открыть дверцу. Запахнув плащ, потому что поливал дождь, и прижав воротник к шее, Максим проскочил тротуар прямо по луже и втиснулся в салон. От Агапита резко пахло воловьей кожей, сам он щеголял в колоссальных крагах и ботфортах, а куртка и штаны поскрипывали при каждом движении упитанного шоферского туловища. Физиономия Агапита вечно лучилась залихватской улыбкой, из-за нее Максиму казалось, что водитель мобиля не совсем понимает, чем он занимается за рулем во время движения. Но ездил Агапит лихо, ухитряясь сбить не больше трех бестолковых горожан за поездку. При этом Аглае очень нравилось звонко дуть в клаксон, распугивая неосторожных пешеходов, которые так и норовили перебежать дорогу перед самыми колесами. Тогда ребенок с шофером на пару заливались смехом. Аварии же, особенно с жертвами, заставляли обоих размазывать по лицам сопли и слезы огорчения. В общем, характером и всем прочим Агапит мало отличался от подростка.

Путь до особняка, стоящего на пересечении Пароходной и Кукшиной, не занял много времени. Уже через десять минут Максим поднялся по высокому крыльцу и вошел в дом, который купил в начале этого года, у одного разорившегося промышленника. От соседних этот дом отличался тем, что по обеим сторонам крыльца стояли медные мортиры тридцатилетней давности, а рядом с ними громоздились ядра. Наверное, из этих орудий даже можно было выстрелить.

– Харита! – крикнул товарищ министра в дверь кухни, откуда валил пар и доносилось шипение масла на противне. – Госпожа Еванфия уже готова?

– Дак только отослала меня, сударь! – Наружу выскочила румяная девка. – Причапуривается, поди.

– Опять на открытом огне готовишь?

– Дак я что, быстрей же так… Госпожа Касиния только из Вирситета прибыли, куропатку требуют.

– Эх, опоздаем, – пробормотал чиновник, махнул рукой и быстро, перепрыгивая ступени, пошел наверх, в дортуар.

Навстречу ему показалась Гликерия с шевелящимся свертком, она вела за руку Аглаю, а Мелания шла немного позади, отчего-то насупившись. Она прижимала к себе плюшевого зайца с разноцветными ушами, подаренного ей на день рождения. Все обрадовались, но только Аглая, разумеется, позволила себе тут же повиснуть на шее Максима. Теплая, подбитая мехом куртка делала девочку круглой. Свободной рукой Максим притянул к себе Меланию, та мгновенно оттаяла и хлюпнула носом. Уже сейчас в ней можно было рассмотреть черты Прова, бывшего мужа Еванфии.

– Куда же вы в дождь-то? – озабоченно спросил товарищ министра и заглянул под уголок конверта, где свирепо, но молча брыкался двухмесячный Кандид. Только соска, которую он с остервенением жевал, спасала уши домочадцев от его могучего крика.

– Тарантас возьмем из стойла, – твердо произнесла Гликерия. – Детям потребно гулять, сударь. Я в окошко глядела, на западе небо уже чистое.

– Конечно, конечно… Я разве против?

Он поцеловал Аглаю, подергал соску Кандида, чем заметно озадачил малыша, и еще быстрее двинулся наверх. Войдя в спальню, он застал Еванфию возле зеркала – она наносила на лицо последние штрихи. Торопясь, Максим переоделся в черную фрачную пару. На фоне темной ткани белый пластрон рубашки засверкал словно снег, а вишневый галстук-бабочка распустил яркие крылышки. Покончив с собственным одеянием, он властно потянул жену за талию и оттащил-таки ее от зеркала.

– Уже красиво, – сказал товарищ министра. – Пойдем же, опоздаем к началу.

– Как я выгляжу? – поинтересовалась Еванфия. Она выбрала темно-синее платье с белым воротником и черные прюнелевые ботики, купленные еще Февронией.

– Великолепно, – искренне ответил Максим. – Ты у меня самая красивая. – Он потянулся к щеке жены губами, но она со смешком отгородилась от него ладошкой.

– Пудру сотрешь, безобразник.

Они под руку спустились на первый этаж, где совсем уж трудно было дышать от сизого дыма, валившего из двери кухни. Впрочем, клубы его быстро рассеивались сырым сквозняком – Харита, испугавшись собственных “кулинарных успехов”, поспешила распахнуть окна.

Максим помог жене надеть широкое, коричневое драповое пальто, пелерина и воротник которого ершились кожаной тесьмой, а крупные пуговицы из бычьего рога блестели, словно намазанные маслом. Перчатки она натянула сама. Товарищ министра накинул себе на плечи тот же мокрый плащ, в котором приехал со службы.

На часах было уже почти шесть, и Агапит дал волю своим наклонностям, погнал по Пароходной к Викентьевскому мосту, вовсю трубя клаксоном. Мобиль то и дело заносило на скользкой дороге, шины визжали, из выхлопной трубы валил дым… Чуть не снеся пару газовых фонарей, уже тлевших в мутных коконах из промозглого сумеречного воздуха, и нескольких любопытных детей, Агапит домчался до “Навийских картин”.

Стоянка перед синематографом была заполнена, однако для мобиля Максима, разумеется, держали свободное место, поскольку Агапит еще вчера заезжал сюда за билетами.

За последние годы здание “Навийских картин” почти не изменилось. Так же как всегда, поперек него тянулся яркий кусок ткани, на котором нынче было написано: “Акилина Филаретова в новой комедии года!” И буквами помельче: “Аристократ из Упаты”. Уже само название фильма было весьма забавным, потому как в Упате, деревушке к северу от Навии, даже во времена Династии не жило никаких аристократов.

Яркая магниевая вспышка внезапно озарила Рустиковых на фоне забрызганного мобиля – это бульварный газетчик подкрался из-за укрытия и заснял товарища министра на легкий переносной аппарат. “Забери их Смерть”, – испуганно пробормотала Еванфия, моргая. Изредка мелькали вспышки: все газеты отрядили на мероприятие своих представителей.

– Надеюсь, на просмотр их не пустят, – сказал Максим.

В холле синематографа бурлила целая толпа прилично одетых горожан, представителей высшего чиновничества. Правда, Магнова не было – после смерти Шушаники он почему-то не жаловал комедии, – зато пришел сам председатель Пименов. Вокруг него крутилось множество народу, и Максим разглядел в толпе Акакия. Подобно жене, тот раздобрел, а в прошлом году отрастил бороду и усы, чтобы прибавить в солидности. Однако проплешины на макушке ему избежать не удалось.

– Рустиков! – услышал товарищ министра и оглянулся.

– Ну и ну, Наркисс! – обрадовался он. – По пять раз на дню вижу твою подпись, а самого уж года два не встречал. Познакомься, это моя жена Еванфия Питиримова. А это господин Филимонов, директор Патентного департамента при Правительстве.

– Ваш “Афиноген”, наверное, будет просто напичкан всякими изобретениями, – горячо сообщил Наркисс после вежливого кивка в сторону Еванфии.

Тут его позвала супруга, и патентовед поспешил откланяться.

– Кажется, он просто помешан на своем деле, – улыбнулась жена Максима.

– Ты права. Не помню, чтобы он рассуждал о чем-нибудь другом.

– Какие у вас увлеченные приятели, сударь, – проговорил кто-то высоким голосом. Товарищ министра тут же узнал Гордиана Авдиева, молодого адепта Храма, не чуравшегося светских мероприятий.

Это был приземистый восемнадцатилетний человек, успевший отрастить солидную бородку и при этом обзавестись ощутимыми залысинами. Презрев традиции касты Храмовников, он отказался сегодня от серого одеяния и пришел в ярко-зеленой рубашке, костюме-тройке в веселую сине-зеленую клеточку и черных лаковых штиблетах. Впрочем, его дама, высокая и отчасти костлявая, в противоположность другу вырядилась в черное и напоминала саму Смерть, какой ее изображают на ритуальных гравюрах.

– Как и все вы, – поддержал Гордиана Максим, чувствуя, как напрягся локоть жены. Очевидно, дама в черном нервировала Еванфию.

В этот момент ударил гонг, и поклонники творчества Филаретовой двинулись в зал. У Максима и Еванфии были куплены места на одном из десяти маленьких балкончиков, окаймлявших дальнюю от экрана стену синематографа. Пока в зале горел свет, товарищ министра успел разглядеть, что слева от их ложи устроились Прохоров с женой и ее сестрами. Директор департамента снабжения был красен и обмахивался колоссальным платком. Завидев начальника, он расплылся в улыбке и одышливо просипел приветствие. В правой ложе обнаружился Акакий со своей новой супругой по имени Пиама. Полгода назад Варвара неудачно перенесла очередные роды, и милосердный Храм, пользовавший ее, вынужден был освободить женщину вместе с новорожденным.

В партере также сплошь видны были знакомые лица, многие оглядывались в поисках приятелей и кивали Максиму. Воистину сегодняшний вечер стал выходом в свет многих из тех, чье начало карьеры пришлось на момент краха Династии и кто хорошо помнил самый расцвет актерского дарования Акилины.

Но от ее последнего фильма не ожидали многого.

– Кто этот странный полный человек с черной женщиной? – прошептала Еванфия, тревожно озирая партер. – Она похожа на Смерть.

– Ты тоже заметила? Это довольно видный сановник в Храмовой иерархии, из новых реформаторов. Часть адептов стремится оказывать большее влияние на светскую жизнь, одних судебных процессов им недостаточно. Хотят, чтобы их не воспринимали только как слепое орудие матушки Смерти и Солнца. Некоторые из них даже предлагают организовать фракцию в Народном собрании, но пока безуспешно, экзарх не готов к участию в выборах…

Закончить Максим не успел – тяжелый занавес отъехал в сторону, обнажая белый холст экрана, фонарщики споро притушили рожки, музыкант с вальяжной грацией занял место за клавесином, и комедия началась.

-9 – 6

Жил-был в Упате ушлый крестьянин по имени Елима. Старшие братья у него парни были хозяйственные, наделы себе резво разобрали, когда Указ королевский о том вышел. Первыми, почитай, к общинному старосте в очередь прибежали. А Елима хоть и верткий был парень, да все больше по чужим сеновалам шнырял. Вся-то верткость его на побеги от мужей да на улещивания пейзанок уходила – больно он мять их любил. Заведет, бывалоча, на стерню или же в ивы кудрявые, да и давай с них одежки сдирать. А те и рады, особливо девки детородные.

Так и не заимел себе Елима к осьмнадцати годам участка приличного, достались ему голая степь от реки далече да клочок бедного пастбища. Как и другие неудачники, куковал он на пашне да в лесу помещичьем промышлял, покудова не обложили его словно волка и не пригрозили капканом изловить. Гвардейцы в тех краях не зверствовали, подстрелить его некому было.

Поглядел Елима на свою коровенку тощую, пощупал плуг затупленный, пнул времянку хворостяную да берестяную, что заместо дома у него служила, и подался в село обратно, к хозяину побогаче наниматься. Упата в те годы крупным поселком была, зажиточно там жили. Не хотели Елиму работником брать, да он уговорил одного хозяина. И точно, неделю исправно трудился, сарай латал, а потом хозяйскую дочку на сеновал завлек и совратил. Гнались за ним долго, на конях да телегах, с баграми и ухватами, только он в речку прыгнул и на бревно плавучее вскочил.

Так до Навии и добрался, все к берегу пристать не мог. А тут за баржу уцепился, залез в нее и в угольном трюме спрятался. Черным стал, только глаза и сверкали. Ночью выбрался наружу и в камбуз пробрался. Повариха увидала такое чудо и в крик ударилась, да по счастью тут же гудок пароходный завыл, и ее никто из команды не услыхал. Елима сказал, что он беглый невольник из Роландии, и повариха угостила его холодной бараньей ногой, а потом спрятала к себе в койку. Через полчаса она помыла сковородки и тоже хотела лечь, но тут пришел боцман и захотел сам с ней полюбиться. Сел прямо на Елиму, а тот как голову из-под одеяла-то высунет, тут боцман и чувства потерял, от рожи-то черной.

Много еще разных приключений с этим деревенским пройдохой случилось, пока он к шайке не прибился. А предводила в ней бойкая баба по имени Глафира, которую играла Акилина Филаретова. С возрастом актриса не растеряла былого мастерства, напротив, как будто приобрела новые качества. Героиня властно командовала бандой, порой постреливая из револьвера или “магазинки” не только в жертв, но и в собственных нерадивых подопечных.

Хваткий Елима быстро выбился в ее товарищи и ловко раздевал купчишек. Во время бунта, когда повсеместно грабили паровозные составы, пароходы, грузовые мобили и просто дома, банда нажила несметные сокровища.

А потом вдруг все это блаженство кончилось – кто-то выдал разбойников гвардейскому капитану, и тот арестовал их. Однако Елиме с Глафирой удалось выскользнуть из лап суда, потому что они посулили судейским деньги. Пришлось расстаться с богатствами, но не со всеми, часть они сберегли. А после захватили дом бывшего графа, убитого толпой, прикупили акций разных заводиков, внедрились в руководство да своих людишек туда пропихнули. И в процессах против “убийц” Короля поучаствовали, того самого капитана гвардейцев под Смерть подвели. Напоследок Глафира надумала стать депутатом Собрания, и по всему выходило, что конкурентов она стопчет.

Такая вот комедия вышла, и в самом деле смешная. Только смех получился каким-то злым.

-3

После премьеры разъезжались шумно, с прогреванием моторов и едкими клубами дыма. Над Викентьевской, в ночном воздухе, расцвеченном газовыми рожками, рваный ветер гонял чад и морось. Кутаясь в плащ, Максим подсадил жену в мобиль.

– Неужели в столице все так и было? – задумчиво проговорила Еванфия.

– Совсем не так смешно, – криво усмехнулся товарищ министра.

– Я не про это. Убивали людей только за то, что они носили титулы? Жгли их дома и резали всех детей и домочадцев?

– Было дело… Жгли-то редко, все же понимали, что в этих домах лучше жить самому, чем потом смотреть на пепелище и руины. Окна вот били, помню. Да, Филаретова уже не та, что раньше. Совсем старушкой стала…

– Зато макияж удачный.

– Но это замечательная роль, пронзительная, – не услышав замечания жены, продолжал Максим. – Весь фильм смеешься, а в конце страшно становится. Как будто такие же точно люди окружают нас прямо сейчас… И среди сегодняшних зрителей их заметное количество.

– Не может быть, чтобы они сами вырезали аристократию. Такие милые люди, особенно твой патентовед.

Еванфия надолго замолчала и лишь глядела в окно, наблюдая за боковыми рожками многочисленных мобилей, разъезжавшихся от синематографа. Максим тоже ничего не говорил, хотя и по другой причине. Фильм практически не врал, а осмыслять то, что и так давно знаешь, как-то глупо. Ему почему-то вспомнился прошлый год, когда он сразу после прогулки в Королевском саду написал будущей жене письмо и отправил его с курьером, вместе с прочими документами Военного ведомства.

“Дорогая Еванфия! – Максим помнил свое письмо почти дословно, потому что раз пять переписывал его, добиваясь абсолютной точности слов. – Мне очень одиноко. Я достиг серьезного положения в обществе и государственном аппарате, и ты наверняка встречала мое имя в газетах, не зная, принадлежит ли оно твоему школьному другу или кому-то другому. Но почему-то у меня остаются только дети, а жены долго не задерживаются. И я понял, что всегда думал только о тебе, еще с того самого дня, как вынужден был уехать из Ориена навсегда. А сейчас я даже не знаю твоего правильного адреса и не уверен, жива ли ты вообще. Надеюсь, что жива, очень хочу в это верить. Поэтому направляю с нарочным это письмо в надежде, что оно достигнет тебя и ты сможешь приехать в Навию. Но последнее решение за тобой, я не могу разрушать твою семью и другие связи, которые наверняка окружают тебя со всех сторон. Если же тебе по каким-то причинам неприятно вспоминать обо мне или ты уже совсем решила остаться в Ориене до самого освобождения, я тоже пойму тебя и смирюсь с твоим выбором. А решишь приехать – извести меня с тем же курьером, каким поездом тебя ждать. Ты сможешь прибыть в особом вагоне, только обратись в Военный Приказ города. Там уже должна быть подписанная мной бумага, в которой я даю распоряжение коменданту гарнизона содействовать твоему переезду в столицу. И детям, если ты захочешь взять их с собой.

Твой Максим Рустиков”.

Ответ из Ориена пришел через три недели. “Дорогой Максим! Не знаю, ждешь ли ты меня еще или уже нет, или уже по приезде я застану тебя с новой женой… Нет, лишние слова получаются. И какие-то неправильные. Ты многого обо мне не знаешь, только главное осталось по-прежнему – я тебя всегда любила и сейчас люблю. Деньги, что ты выслал в конверте, оказались очень кстати, половину я потратила на продукты для себя и Мелании, а вторую пришлось раздать в Метрическом Приказе, пока разные справки собирала и по чиновникам ходила… Поезд-то редко в Навию ходит, один раз в месяц всего, и народу в нем тьма, потому что жить у нас в Ориене совсем туго. Транспорты из Петрополиса почти не заглядывают, там, говорят, подвоз тоже плохой. Как фабрики наши позакрывались после войны, так и не работают, на рыбе и оленине только и держимся. Пушной да морской зверь тоже куда-то ушел, охотники многие в рыбаки подались. Приезжие купцы цены несусветные ломят, за пуд рыбы дают стакан соли, когда такое было?”

Еванфия написала о многом, и за каждой строчкой ее письма Максим словно видел школьных друзей и просто знакомых, соседей по двору. Конечно, мало кто из них дожил до этого времени, но кто именно и как погиб – о том Еванфия умалчивала, и товарищ министра был ей за это благодарен. Даже о судьбе сестер Рустиковых она не рассказала, – или не смогла, или просто не стала этого делать.

Она приехала в начале февраля, в разгар метели. Максим со своим служебным “Пузырем” встречал ее на вокзале, на северной окраине Навии. С перрона ему был виден мост через Кыску, которым он в недолгий период студенчества хаживал в кабак, и как раз сейчас на этот мост вскарабкивался прокопченный локомотив. Он вынырнул с одного из нескольких путей, напичканных в вокзальное пространство словно пучок зубных щеток в стакан, и волок за собой штук десять вагонов с углем и неошкуренными бревнами.

Перебравшись через мост, он освободил какую-то невидимую стрелку, и с севера в переплетение рельсов и шпал с протяжным гудком вплыл другой паровоз. По трубам его побежал горячий пар, а в поршнях с особенной яростью подскочило его давление, и с визгом включились тормозные колодки. Над перроном поплыл последний выхлоп, наполненный сажей и сальным, вязким духом топки. Впрочем, порыв ветра с мелким снегом быстро разметал его. Из вагонов с криками, переругиваясь за право первым ступить на выщербленный камень столичного перрона, посыпались переселенцы, туристы, мошенники, мелкие купцы, мешочники, аферисты и командировочные.

Курьерский вагон, подцепленный сразу после локомотива и перед почтовым, освобождался куда более культурно. Когда все посторонние – или наоборот, законные его пассажиры – уже скрылись в здании вокзала, Максим нетерпеливо взбежал по скользким запорошенным снегом ступенькам в тамбур и попытался оттеснить хмурого кондуктора. Размахивая уже ненужным флажком, он уговаривал кого-то покинуть вагон. “Ну пойдем же, мама”, – расслышал товарищ министра.

“Позвольте… – Максим отодвинул железнодорожника и увидел Еванфию. Она словно каменная стояла у заиндевевшего окна и не могла сдвинуться с места, а рядом с ней на полу лежал порядочный баул, на котором пристроилась девочка лет трех, закутанная до самых глаз в шаль. – Это ко мне”. – “К вам, сударь?” – недоверчиво хмыкнул кондуктор. Он с недоумением оглядел явно аристократическую шубу чиновника, его шапку и ботинки, словно сравнивая все это недешевое одеяние с провинциальным видом гражданки.

Не ответив, Максим обнял Еванфию и почувствовал, что ее заледеневшее дыхание как будто оттаивает, а в тело возвращается способность двигаться. Несмотря на ее пышную, по северному неумеренную шубу, он чутьем понял, что под ней все та же стройная, разве что утратившая подростковую угловатость Еванфия.

“Пойдем же, а то Агапит совсем закоченеет”. – “Кто это?”. Зима, снег, и такой же холодный ветер, от которого не спрятаться за театральной тумбой… Прошлое стало настоящим, Максим словно поймал ускользающее время за хвост и повернул его хитрую морду к себе. Сейчас уже не надо ни от кого бежать, не надо бояться скрипа половиц в соседней комнате или сквозняка в пустой, ледяной квартире. – “Все узнаешь, ты все узнаешь”.

Поначалу они старались рассказывать друг другу только самое важное. Но ведь в действительности каждый день состоит из мелочей, которые только прикидываются существенными событиями. С расстояния в пять лет они сливаются в сплошной серый пейзаж, в размытые линии от дома к месту службы – словно булыжники под колесами быстроходного мобиля.

-2

Из верфи в Питеборе поступали вполне обнадеживающие сведения, а курьеры и вагоны с литейной продукцией исправно передвигались по железной дороге. Строительство броненосца протекало в согласии с графиком работ.

Сам автор проекта Памфил, однако, давно потерял интерес к своему детищу, составил убедительное прошение начальнику Адмиралтейства и переключился на другие дела. У него созрели свежие идеи относительно конструкции судовых корпусов, и он, пользуясь расположением начальства, старался поскорее внедрить их в практику.

Увы, стремление улучшить конструкцию судов в итоге привело его к безвременной гибели. В свой последний корабль, винтовую шхуну “Памфил”, набранную по новой продольной системе, он как будто вложил все свои умения и талант, зревший в нем долгие “академические” годы. Ранней весной шхуна совершила свой первый переход вдоль южного берега Селавика, в Кукшир. Там-то и погиб изобретатель-конструктор, раздавленный судном о сваю после неловкого падения за борт. Газетный некролог, особый жанр статьи, появившийся под опять-таки дольменским влиянием, подписали все крупные сановники Военного ведомства и Адмиралтейства. Несколько недель о Памфиле помнили не только корабельщики, но и обычные граждане.

“Афиногеном”, пока автор проекта внедрял свои идеи, по традиции продолжал заниматься вечный заместитель Зосима. Он смонтировал обе энергетические установки, главную и резервную, и теперь следил за комплектованием вспомогательного оборудования в машинном и котельном отделениях. Вскоре должны были начаться швартовые испытания “Афиногена”.

А между тем повсеместное проникновение дольменской жизни в ткань государства уже дало примечательные плоды. В январе к Максиму явился сам Кастор, все тот же моложавый и бодрый фабрикант, и предложил организовать в Навии промышленную выставку.

– Желаете еще глубже продвинуть свои товары? – поинтересовался товарищ министра.

– В какой-то мере, – согласился Кастор. Свой черный котелок он небрежно водрузил на краю стола. – Местная промышленность благодаря моим заказам, сударь, живет очень недурно. Ваши инженеры и мастера ни в чем не уступают дольменским, а требуют меньше денег. Впрочем, что я буду вам объяснять. Мы пригласим на выставку не только наших заводчиков с их товарами, но и магновцев, и авакцев… Всех, одним словом. Я уже подготовил текст заявки, который мы напечатаем в прессе.

– Авакцев? – Максим поднял брови. – Этих полудиких рыболовов и охотников?

– Ну… Почему бы не отдать часть выставки под готовые изделия, например, из кожи или меха?

– Пожалуй. Но кто возьмет на себя расходы по организации? Где вы думаете поставить павильон? И почему бы, собственно, вам не обратиться в Промышленное ведомство?

– Расходы… С этим мы успеем разобраться. Место тоже найдем, в Навии хватает пепелищ и пустырей, особенно на окраинах. А по поводу ведомства… Как будто вы не знаете наши отношения, господин Рустиков. Они каждый месяц норовят повысить таможенные пошлины и арендную плату за мои площади. Наверняка потребуют себе все доходы, а расходы повесят на мой бедный картель. Вы уж посодействуйте, сударь. У вас ведь наверняка еще один вопрос крутится, верно? – Кастор вынул из гостевой коробки сигару и прикурил ее от диковинной картонной спички. Сам Максим боролся с этой вредной привычкой и сдержался. – Оружие.

– Вот именно.

– Дело деликатное, огласки не требует. Зачем нам показывать все наши пушки и винтовки соседям? А куда прикажете поставить боевые аэропланы и канонерские лодки? Торпеды и бомбы тоже на бархате выложить? Не пришло еще время оружие показывать, и прибыль от него когда еще поимеем. Разрешения, да согласования, да через ваше уважаемое ведомство каждый контракт пропусти…

В газетах написали, что готовится новая промышленная революция, и дело пошло. Архитекторы принесли множество чертежей будущего павильона. Комиссия выставки утвердила самый новаторский проект: на огромный бетонный овал длиной в две сотни саженей надели металлические дуги, создав колоссальное перекрытие. А на этот каркас уже с помощью лебедок и верхолазов прикрепили толстые стеклянные панели. Получилось светлое и красивое здание, чем-то похожее на упавший дирижабль.

Строили его на месте бывшего сельского рынка, все равно тот был занят купцами и крестьянами только на четверть. Поэтому необычное здание виднелось издалека, а в ясный день просто сверкало, будто гигантский бриллиант.

Благодаря исправному финансированию Кастором и казной Селавика – расходы поделили пополам, как и будущие доходы, если они все-таки возникнут – строительство продвигалось споро, и к середине лета в павильон стали подвозить станки и оборудование.

Открытие Первой промышленной выставки наметили на первое сентября.

А в августе Максима вместе с множеством чиновников, как-либо занимавшихся этим вопросом, пригласили на заседание Кабинета министров. Вел его новый председатель, бывший лидер партии розиев Кифа Донатов. Утвержденный Народным Собранием только неделю назад, после глупой смерти Пименова под случайным кирпичом на стройке, он явно хотел поглядеть на свою команду. Ну и показаться ей, конечно, потому как когда еще товарищи министров, их заместители и главы департаментов увидят своего нового начальника живьем, а не на бледном отпечатке с дагерротипа, в газете?

Этот многолюдный съезд состоялся в здании Народного Собрания. Кстати, туда пустили только “Навийские ведомости” и пару других серьезных изданий, бульварную прессу оставили за бортом.

– Знаменуя собой новую эпоху, откроется этот замечательный смотр достижений человеческой мысли, – гладко вещал Донатов с трибуны. – Что особенно важно, будет он сугубо мирным, хозяйственным…

Договорились до того, что ни одна фабрика или предприятие не станет указывать на своем стенде название страны, которую представляет. Присутствующие дольменцы спорить не стали, потому что давно имели филиалы своего производства в Селавике. Какой-то газетчик пристал к главе Метрического ведомства, будут ли регистрироваться посетители. Акакий ответил утвердительно, напомнив всем о бомбистах, которые кое-где еще не смирились с восстановлением законности в стране и только и ждут скопления народа, чтобы подорвать его. Главный финансист, он же Управляющий государственным банком выдал расклад по ценам на входные билеты – как скоро окупится выставка при разном их уровне. После недолгих прений остановились на цене в десять тысяч талеров – и немало, и по карману любой семье, имеющей обыкновенный доход.

-1

Агапит с годами как будто совсем не терял в своем детском восхищении мобилями. С прежним “Пузырем” он расстался с такой же легкостью, как ребенок со сломанным аэропланчиком или одноногой куклой. Теперь он управлял новейшей моделью под пятьдесят первым номером – колеса ее по большей части спрятались под кузов, крыша стала ниже, а обводы мягче. Сами колеса стали покрепче, и они уже не так часто теряли спицы на колдобинах. Впрочем, колдобин-то в столице почти не осталось, разве что на окраинах. Покрышки заметно увеличили толщину и уверенно держали невиданный вес мобиля.

– Встречай нас часам к одиннадцати, – распорядился Максим. Он помог выйти из мобиля жене и дочери, они взяли его под руки, и все трое поднялись на высокое крыльцо особняка на Пароходной улице, в последние три года служившего домом семейству Магнова.

Слуга без промедления распахнул перед ними резную дверь, и все трое вошли под высокие своды холла. Несмотря на уличную жару, тут было прохладно и даже дул небольшой ветерок с потолка. Военный инженер установил там особое винтовое устройство, вращаемое с помощью керосинового движка. Дорого, конечно, зато модно.

Будучи начальником всего Военного ведомства, Элизбар постоянно имел дело с новыми образцами боевой техники и пристрастился коллекционировать ее макеты. Благо изобретатели приносили их достаточно, а своего музея у ведомства не было. На высоких постаментах и просто на полу тут лежали и стояли самые необычные и красивые образцы вооружений, девять десятых из которых никогда не обретало металлическую и уж тем более действующую форму. И не сможет обрести, пожалуй – слишком много безумцев и неучей среди новаторов.

И Кася, и Еванфия первым делом, конечно, кинулись рассматривать не макеты оружия, а себя – в огромном, на полстены зеркале, возле которого уже крутилось три дамы. Их мужья стояли поодаль и смолили папиросы. Товарищ министра недавно заметил, что чиновники с папиросой в зубах особенно любят рассуждать об интригах врагов или о титулах, которые в начале года принялось жаловать подданным Селавика Метрическое ведомство.

– Как мы выглядим? – требовательно спросила у мужа Еванфия. Она извлекла из кармашка платья модный бумазейный веер и похлопывала им по ладони с сухим треском. Сегодня она надела красный бархатный сарафан до полу и туфли из змеиной кожи. Крупные коралловые бусы опоясывали шею жены, поблескивая в свете рожков.

– Великолепно, как всегда, – улыбнулся товарищ министра. Наряд дочери ему нравился больше, хоть он и не вполне понимал современную молодежную моду, распространившуюся в высшем обществе в последние полгода. Касиния выбрала ярко-оранжевый свитер с оборками по подолу и манжетами на рукавах. Ее длинная коричневая юбка с рыжими и черными полосами ниже колен элегантно касалась краем черных лаковых полусапожек. Сам же Максим ограничился простыми синими штанами, широкими в талии и собранными на резинке у щиколотки, а также белым жакетом без воротника – скромность в мужской одежде вновь стала признаком хорошего тона.

Зала полнилась высшими чиновниками, которым симпатизировал Магнов, их женами и взрослыми родственниками, все они выглядели слегка ошалевшими, потому что над их головами лениво проплывали горящие рожки на тросах. Вся эта иллюминация, похоже, стала возможной благодаря все тому же керосиновому движку.

Будь этот прием обычным, какие приходилось посещать каждую неделю, порой даже по два раза, Максим бы уже, скучая, жевал какую-нибудь рыбку или припал к бокалу, а так ему пришлось собраться и пройти к виновнику торжества. Как старейший соратник Элизбара, он имел полное право на поздравительную речь. При молчании гостей и музыкантов Максим минут пять расписывал достоинства своего министра и даже припомнил их совместный полет на биплане, уже ставший достоянием новейшей истории. Этот подвиг даже изучали в школах.

– …Господин герцог еще не раз позволит нам с гордостью сказать или подумать: “Возвращение поруганных титулов как нельзя более своевременно и отвечает самым насущным потребностям страны ее народа. А выборный характер титула придает ему особую ценность, лишь самые достойные смогут заслужить его”. Я лично уже сейчас готов произнести эти справедливые слова!

После Максимовой речи, когда отгремели аплодисменты и часть гостей отправилась в маленький сад, разбитый во внутреннем дворике дома, к товарищу министра подкрался Евграф. Парень возмужал и продвинулся по службе, но навязчивое желание взять в жены Касинию по-прежнему владело им.

– Сударь, – безнадежно проговорил он, перекрыв вой гобоя. – Прикажите дочери выйти за меня. – Касиния с усмешкой смотрела на Максима, стоя по правую руку от претендента. Она заметно подросла и была ниже отца всего на полголовы, выделяясь ростом среди приглашенных дам. – Она не против.

– Да ведь ты женат, – удивился Максим.

– Разве ж то… – Евграф досадливо махнул рукой. – Только не отказывайте! Я тотчас сниму новую квартиру. А можем и у вас пожить, ежели вы Касеньку не хотите далеко отпускать. Жалованье у меня приличное, ни в чем ей отказывать не буду.

– Ну, коли она не против… Только ведь как я прикажу? – рассмеялся товарищ министра. – Она ведь мне по первой жене только дочь, не по крови. Приказ мой силы никакой иметь не будет.

Касиния шагнула к нему и обняла, прижавшись головой к плечу и лукаво поглядывая на молодого чиновника.

– И не хочет меня папа далеко отпускать, верно? Потому как люблю я его, понял? И он меня любит словно жену.

– Это ваше право, сударь… Оно, конечно…

Опустив плечи, неудавшийся жених затерялся среди гостей, а Максим повел дочь в патио.

– Не стоило тебе так резко отказывать этому юноше, – с укоризной произнес он.

– Но ведь я действительно люблю тебя, – тихо ответила девушка. – И я сказала ему правду, разве нет?

– Тебе нужна своя семья, Касенька. Я слишком стар, мне уже двадцать два…

Она промолчала, только отстранилась и отошла поболтать к группе молодых женщин, столпившихся у замысловатого цветка, произросшего в высокой каменной вазе. Да, тут и в самом деле было на что поглядеть: на незначительном пространстве земли садовнику Элизбара удалось создать настоящие южные заросли, полные таинственных закутков, беседок и клумб, не говоря уж о теплицах с экзотическими плодовыми деревьями.

Долго бродить в праздности Максиму, разумеется, не дали: в конце одной из радиальных дорожек он заметил фигуру министра, и тот моментально поднял руку, подзывая товарища.

– Ты не слишком занят? – вполголоса, с улыбкой спросил Элизбар, отвлекшись от легкой беседы с дамами.

– Найду время…

Он уже давно не удивлялся тому, что сановники предпочитают обсуждать внеслужебные дела именно во время таких приемов. И сам Максим частенько использовал момент, когда можно встретиться с нужным человеком в свободной обстановке.

– Тогда жду тебя в библиотеке через десять минут. – Магнов опять повернулся к супруге.

Библиотека министра располагалась в восточном крыле здания, на втором этаже. Неспешным шагом, по пути кивая многочисленным знакомым и приятелям, Максим миновал сад, вернулся в залу и поднялся по широкой винтовой лестнице. Попытки подозвать его или завлечь совместной выпивкой он отвергал, так же как и лукавые взгляды встречных дам. С высоты в десяток ступеней он увидел между колоннами унылого, словно зимний фонарный столб Евграфа – тот издали следил за стайкой девушек, что обосновалась на круговой скамейке возле небольшого фонтана, среди жасминовых кустов. Нельзя сказать, чтобы свитер Касинии представлял собой самое яркое пятно в этой компании, но он был заметен и при этом даже не резал глаз.

Войдя в библиотеку, товарищ министра запалил рожки на стене и прошел к глубокому креслу, стоявшему рядом со стеллажом с книгами. На корешках значилось много любопытных названий, и в прежние годы Максим, пожалуй, кинулся бы перелистывать все эти тома.

Пунктуальный Магнов возник через минуту и без промедления устроился напротив товарища.

– Как продвигается строительство броненосца? – спросил он.

– По графику, – несколько удивившись, ответил Максим. – Агрегаты установлены, в сентябре спустим на воду и проверим плавучесть и ходовые качества. На полном ходу должен набирать пятнадцать узлов… Скоро начнем полное комплектование команды, а высший офицерский состав уже весь набрали.

– Это как водится. – Элизбар помолчал, постукивая пальцами ко подлокотнику, затем продолжал: – Я подготовил текст объявления в “Навийские ведомости”, по которому мы будем набирать экипаж. Вот оно. – Магнов протянул руку и снял с полки лист бумаги. – Представь мне также список командного состава с указанием возраста каждого офицера.

– Но зачем это нужно, Элизбар? – слегка растерялся товарищ министра. – Адмиралтейство в состоянии подобрать команду самостоятельно.

– Я тебе все позже объясню, ближе к весне. Возьми этот текст и завтра же размести его в газете. Отправь в Питебор распоряжение, согласно которому комплектование берет на себя ведомство, то есть лично ты.

– Хорошо, – пробормотал Максим, смиряясь. Если Магнов так поступает, у него просто обязаны быть весомые причины.

Министр тем временем извлек из потайного отделения где-то внутри полки пузатый сосуд с темной жидкостью и наполнил ею бокалы, появившиеся оттуда же. Элизбар был непривычно задумчив и даже мрачен, несмотря на торжественный день. В общем, мода созывать на свои именины гостей возникла в обществе не так давно, будучи принесенной из того же Дольмена.

– Я стараюсь не говорить этого прямо, но мне уже двадцать семь лет, – сказал вдруг Магнов.

Максим чуть не поперхнулся, с изумлением уставившись на министра.

– Не может быть!

– Это так, – мрачно подтвердил тот. – Я должен кое-что сообщить, чтобы ты лучше подготовился к той миссии, которую я собираюсь возложить на тебя… В следующем году я думаю выдвинуть тебя на свою должность и отправиться в экспедицию. Полагаю, председатель Донатов против не будет, а значит, согласится и Собрание.

У Рустикова опять вино встало в горле. И ведь не скажешь, что министр сегодня чем-то разительно отличается от себя всегдашнего, а вот надо же – выдает раз за разом такие вещи, что просто язык отнимается. И тут Магнов чуть ли не впервые с начала этого разговора улыбнулся, мечтательно запрокинул голову и протянул:

– Наконец-то я увижу ее, эту страну. – Внезапно он вновь нахмурился. – И смогу спросить старика, почему он не присылает за нами корабль.

– О чем ты говоришь? – хрипло пробормотал Максим. Сомнение в рассудке начальника закралось ему в голову. – Какой старик?

– Платон, кто же еще? Откуда, по-твоему, у меня столько книг? Я, помнится, говорил тебе о его смерти во время беспорядков в столице… Он отплыл с группой таких же стариков за море, в Виварию. Полагаю, что-то помешало ему прислать за нами судно – он обещал, что его преемник будет здесь зимой 533-го.

Максим допил мальвазию, покатав последние капли по языку, и промолчал, наблюдая за странным выражением лица министра. Как будто тот унесся мыслями в такие недосягаемые дали, откуда даже его неотложные заботы на посту главы ведомства представляются возней муравьев с песчинками. Наверное, он действительно узнал из всех этих трактатов нечто существенное, то, что так стремился узнать Максим, когда только приехал в Навию и учился в Университете. “Почему все так вышло?” – вдруг подумал он. И смутно догадался, сначала одной лишь тенью мысли, а затем и всем сознанием, что для настоящего понимания мира ему не хватило учителя. Не школьного и даже не университетского, а такого, как старик Платон. Тот не старался вложить в голову своих слушателей, потенциальных учеников, никаких законченных знаний, он только задавал вопросы. На них “всего лишь” стоило поискать ответы, порой спрашивая Учителя о каких-нибудь тонких материях и неясностях. Но Платона не стало, и Максим не успел сделаться его учеником, в отличие от Элизбара, который наверняка общался со стариком долгие годы.

– Не время, – спохватился Магнов, очнувшись. – Пока не время… Считай, что у меня жар. Но уже следующей весной я все расскажу тебе. Тогда, может быть, ты будешь по-настоящему готов к этому.

Максим серьезно кивнул. Он подумал, что жизнь совсем не такая, какой она представлялась ему еще лет десять назад. Хотя с тех пор изменилось, по сути, немногое – вот разве что освобождать немощных и виновных теперь стали не на улицах, а в подвалах Храма или государственных учреждений. А так… Суета, жены, дети, потери – из них много тяжелых. Но последняя помнится слишком отчетливо, и не только потому, что случилась всего одиннадцать месяцев назад.

-2

Открытие Первой Промышленной выставки было намечено на полдень, чтобы окрестные жители успели добраться до Навии на мобилях или же конных повозках. К назначенному сроку площадь перед прозрачным куполом павильона уже запрудила разноцветная толпа. Она разноголосо гудела, лузгала семечки, клубилась возле касс и в нетерпении поглядывала на затворенный вход. Огромные плакаты честно предупреждали, что вход будет ограничен, не больше тысячи посетителей одновременно. В подтверждение серьезности этих планов вдоль всего периметра стеклянного здания выстроились парадно одетые гвардейцы. Солнце отражалось от их начищенных штыков, а теплый сентябрьский ветерок трепал зеленые банты в петлицах. Все знали, что солдаты получили приказ убивать всякого, кто покусится на целостность стекла или попробует силой прорваться на выставку – и газеты, и крупные плакаты извещали об этом задолго до дня церемонии.

Мерцали магниевые вспышки – то газетчики в сопровождении вертлявых мальчишек-осветителей, таскавших не только лампы, но и треножники с аппаратами, взрезали людское море и запечатлевали разные виды.

Многолюдный оркестр Военного ведомства рьяно играл бравурные мелодии, в том числе недавно восстановленный в правах государственный гимн Селавика. Новый так и не прижился, поэтому Собрание вернуло прежний, “королевский”.

Максим подъехал к павильону на служебном “Пузыре”, в составе целой кавалькады правительственных и частных, принадлежащих крупным фабрикантам мобилей. Гвардейцы штыками и пинками разогнали толпу перед входом, при этом, как водится, пострадало несколько неудачников. Их тотчас уволокли и погрузили в черный Храмовый тарантас, где служитель уже свирепо ворошил в топке торф, готовя печь для приема освобожденных посетителей выставки.

Кифа Донатов вышел из первого мобиля, и толпа вскинула в приветствии руки, ревом заглушив оркестр.

– А когда ты выступаешь? – спросила Еванфия. На ней были песочно-серая юбка и жемчужно-серая шелковая блузка с вертикальными полосками. С ушек свисали жемчужные серьги-шарики, а на запястье сверкал серебряный браслет, а на ноги она для удобства надела замшевые туфли без каблука. Одним словом, на Еванфию приятно было взглянуть.

– После председателя, – вздохнул товарищ министра. Он еще раз пробежал глазами текст речи, который набросал для него секретарь, и выбрался из мобиля. Кроме жены, вместе с ним приехали Касиния и Мелания. Агния занедужила, пару раз чихнула, и ее не взяли, хоть она и просилась. Неровен час, сопли утрет или расчихается на публике – бегай потом от гвардейцев с винтовками. Пришлось ей остаться под присмотром гувернантки с Кандидом и полуторамесячной Руфиной.

Донатов к этому моменту уже взошел на высокую трибуну и ждал, когда уляжется шум. Его широкое волевое лицо лучилось гордостью.

– Никто не может усомниться в том, что Промышленная выставка, открываемая сегодня, еще больше укрепит мир, воцарившийся в мире… Кх, – несколько смущенно кашлянул председатель в кулак и выслушал одобрительные смешки в народе. – Являя тут, на всеобщее обозрение, новейшие образцы технической мысли, созданные инженерами всех развитых стран, ее устроители – прежде всего селавикские и дольменские заводчики – словно говорят всем нам языком вещей: “Созидайте и живите в мире!” – В воздух полетели платки и зонтики от солнца, дамские шляпки и котелки. Кифа Донатов продолжал: – И пусть где-то еще тлеют конфликты между народами и отдельными людьми, но происходят они в малокультурных и отсталых государствах, до которых и одному путешественнику добраться-то тяжело, не то что армии… – Раздался общий смех. – Мы же, здесь и сейчас, готовы сказать им всем: “Остановитесь! Соревнуйтесь не силой оружия, но силой мысли”. Собственно, эти слова и стали девизом нашей выставки. Да, мы все вместе пережили самую нелепую и страшную войну в своей истории, крах династии Кукшиных и лишь теперь понемногу восстанавливаем былые блестящие элементы ушедших вместе с Королями лет. Я говорю в том числе и о дворянских титулах, поспешное упразднение которых до сих пор имеет вредные последствия. Наша партия розиев готовит также и другие законопроекты, принятие которых могло бы привести в соответствие технический дух нашей эпохи и ее нереализованный пока общественный потенциал… – Донатов воодушевился и продолжал в том же стиле еще минут пять, и посетители с билетами, собравшиеся во множестве у стен павильона, стали проявлять некоторое нетерпение. Послышался сдержанный гул. В самом деле, Кифу стало сносить на риторику, понятную только в стенах Народного Собрания. К счастью, он это быстро понял и завершил свою эмоциональную и миролюбивую речь: – Впрочем, о том подробнейше написано в газетах, я же пока предоставлю слово бессменному руководителю этого грандиозного проекта, товарищу военного министра Максиму Рустикову.

Народ немного повозмущался и затих.

– Дамы и господа! – напрягая связки, чтобы голос долетал до отдаленных сограждан, сказал Максим с трибуны. – Эта Первая промышленная вставка – свидетельство того, что люди окончательно вступили в эпоху машин и механизмов. Вы увидите их в работе и даже сможете на некоторых прокатиться, подергать рукоятки и что-нибудь выточить. Деталь, например. На одном станке можно вышить оригинальный узор, а другой напечатает ваш портрет на газетной бумаге. Всего же на стендах, постаментах и в особых загонах вы увидите почти три тысячи экспонатов! – Толпа слушала его благосклонно. Понятно, за все дополнительные развлечения придется заплатить талерами, однако стоит ли объявлять об этом на открытии? – Но кто управляет всеми этими замечательными механизмами, спросите вы? Велики, должно быть, умение и сноровка тех, кто в состоянии нажать нужную кнопку и вовремя передернуть рычаг! Это под силу каждому, надо лишь научиться, а для этого правительством принята программа повсеместного внедрения технического образования. Одного лишь Университета недостаточно, потому что инженер не будет, да и не по чину ему управляться со станками. А в школах таким премудростям не учат, верно? Только на фабриках самые сообразительные рабочие и слесаря получают возможность трудиться на передовом оборудовании. Легко ли получить такую престижную и доходную работу? Увы, нет. Чтобы дать возможность каждому принять участие в мирной, а не разрушительной революции в технике, заработать на пропитание себе и детям, уже в этом году мы открываем по всей стране множество ремесленных училищ – двадцать! В них смогут обучаться все, кто пройдет отбор по способностям к технике. Никакой истории, никакого права и никаких языков!

Он вскинул руку, и собравшиеся перед павильоном тысячи и даже десятки тысяч людей ответили ему радостным ревом.

– Только то, что нужно для работы со станками! – подытожил товарищ министра.

Он спустился под вопли толпы и вернулся к семье, пройдя через строй гвардейцев.

– Ну как, получилось?

– Сильно, – улыбнулась Еванфия. Она держала Меланию за руку, чтобы та не убежала к дверям павильона раньше времени.

Девочка во все глаза глядела на стеклянную стену здания, стараясь рассмотреть за ней остовы машин. Изнутри доносился отчетливый гул механизмов: многие из них прогревались рабочими и инженерами, чтобы встретить посетителей своей безупречной работой. Пар подавался к ним по трубам от центрального котла, установленного под павильоном – в его подвале сейчас изнывали от жары, подбрасывая в топку торф, несколько кочегаров.

– И что, совсем ничего не будут изучать, кроме всяких железок? – полюбопытствовала дочь.

– Дольменский, да и тот в небольшом объеме. Надо же читать инструкции и всякие надписи на заграничных агрегатах. Но главным было не проговориться, что на образовательные цели планируется ввести новый местный налог…

Тут капитан гвардейцев, возникший со стороны трибуны, тронул Максима за локоть и вежливым кивком показал на двери в павильон. Пора было запускать народ. Сановники и члены их семей, разумеется, прошли первыми, вслед за ними с давкой и хрипом втиснулось еще около трехсот человек. Обычных посетителей, не являвшихся сотрудниками разных учреждений, пока придержали, чтобы они не мешали государственным деятелям полюбоваться достижениями техники. Из важного чиновного люда тут были, пожалуй, все – начиная от председателя Донатова и заканчивая начальниками департаментов. Оркестр остался снаружи, развлекая маршами неудачников, которые пройдут на выставку позже – их билеты действительны на любой день ее работы.

– Красота-то какая! – выдохнула Еванфия.

Со всех сторон, выстроившись в правильные ряды и образуя тематические группы, громоздились механические монстры, а сверху их заливал солнечный свет, не задерживаемый крышей. Некоторые стекла выставили, и благодаря этому вдоль проходов гулял ветерок, остужая агрегаты и лица инженеров, с любезными улыбками стоявших подле своих стальных детищ. Многие машины гудели и содрогались от внутренней мощи, что переполняла их титанические тела, порой струйкой пара или даже искр вырываясь из надлежащих отверстий или сквозь клапаны.

– Позвольте, сударь, – сказал некто вежливым голосом. Максим обернулся и увидел смутно знакомого газетчика из “Навийских ведомостей”, который частенько толокся в Собрании и по ведомствам. Это был, судя по всему, один из самых приличных представителей газетной братии, он никогда не хватался за объектив без разрешения. – Вы и ваша семья прекрасно смотритесь на фоне этого колоссального агрегата.

– Это не агрегат, а паровой молот, – проворчала Касиния.

Она пристроилась справа от товарища министра, жена встала слева от него, а Меланию поставили посередине, и Максим положил обе руки ей на плечи. Девочка никак не хотела стоять смирно, все вертела головой, и матери пришлось шикнуть на нее. Тут кстати и молот завелся, а из-под него, вытирая кепкой пот со лба, выбрался промасленный инженер и очутился в кадре. Но фотограф ничего менять не стал, и дагерротип таким и получился – семейство Рустиковых и озадаченный инженер на заднем плане. Весьма колоритно.

Чудеса ожидали посетителей буквально на каждом шагу. Вот опаляет народ воздухонагревательный аппарат для горячего литья, как будто только что перетащенный от доменной печи. Вокруг него прыгают странные мокрые дети и взрослые в одном только нижнем белье, смущая одетых посетителей.

Вот неустанно вращает валом фрезерный станок, чудо современной технической мысли, и несколько посетителей готовятся выточить на нем простейшие детали…

А вот и двигатель на газовом топливе, безумно сложный агрегат, почти не задымляющий павильон. По трубкам с шипением подается газ, и монументальное колесо не остановить даже двумя руками, как ни старайся.

Вот сверкает лезвиями работающая жатка, и кажется, будто спелые колосья злаков так и летят в особый приемник, где пакуются в снопы: пожалуйста, можешь задешево купить связку колосьев и самолично сжать их, будто заправский крестьянин. Тут уже на полу виднелись крупные пятна свежей крови – какой-то неловкий гражданин успел оттяпать себе кисть, и его срочно отвели к Храмовому фургону, на сожжение. Максим запретил Касинии трогать опасный агрегат.

– Я непрерывно работаю над усовершенствованием жатки, – сообщил гордый собой инженер. – Думаю скоро сконструировать на ее основе сенокосилку.

Несмотря на травмоопасность жатки, Рустиковых быстро оттеснили от нее, и некий посетитель купил сразу пять снопов, чтобы искромсать их. Касиния выдернула сестру из-под станины, куда успела сунуть нос верткая девчонка, и они отправились дальше.

Перед ними возникла могучая, трехсаженная железная модель моста, состоящего из множества тонких опор. На ней сидел конструктор и озирал толпу с высоты своего положения. По модели сновали дети, Мелания вырвалась и также вскарабкалась на “мост”, откуда помахала родителям и сестре рукой.

– Я выше вас! – крикнула она. – Там вагончик с конями! – Девочка показала куда-то вглубь павильона.

– А теперь слезай! – ответила мать.

Но Мелании было лень ползти по перекладинам, сталкиваясь с другими ребятами, она повисла на руках, собираясь спрыгнуть. Пришлось Максиму ловить ее внизу, чтобы ребенок не сломал ногу или что-нибудь еще.

– Бежим скорее, а то уедет! – Девочка соскользнула с отца и устремилась в толпу.

– Ох, егоза, – вздохнула жена и тронула Касинию за плечо. – Посмотри, чтобы не убежала от своего вагончика, будем потом полдня искать. Ты не забыл положить ей в кармашек метрику? – спросила она Максима.

Они вновь двинулись вдоль ряда машин. Вот гидравлический пресс, мощно давящий что угодно, от отработанного металла до глины… Вот опять макет, на этот раз какого-то сооружения вроде хранилища жидкостей – точно бассейн с прогретой солнцем водой, в котором, конечно, плещется детвора и даже несколько разгоряченных ребят постарше, все только в длинных трусах и нижних рубашках.

Выскакивая из макета, дети с визгом подхватывали одежонку и мчались к воздухонагревательному аппарату.

Рядом стоял колоссальный телескоп, как о том извещала медная табличка. Граждане платили небесному механику скромную плату и вдосталь любовались небом, кое-как различая сквозь синь бледные звездочки. Но никто не жаловался, кому жалко десятка талеров?

– Погляди на это замечательное устройство. – Максим увлек жену к скромному на вид механизму, рядом с которым одиноко скучал инженер. На тусклой табличке было написано малозаметными черными буквами: “Электрический телеграф Климентьева”. – Это вы Климентьев, сударь?

– Да, это я, господин товарищ министра Рустиков, – скромно кивнул изобретатель. Был он сутулым и угловатым, шея его словно сама собою изгибалась к земле, отчего вся фигура выглядела как-то неубедительно. – Желаете отстучать телеграфное сообщение?

– Может быть, – усмехнулся Максим. – Взгляни сюда, Ева: видишь этот черный тумблер и ряды кнопок с буквами? Поверь мне, придет день, и когда-нибудь мы сможем передать слова по проводам в самый далекий уезд. Не придется курьерам разъезжать по волостям день и ночь, развозя ворохи разных мелких указаний и приказов по муниципиям. Верно я понял суть вашего изобретения, сударь?

– Точно так, господин Рустиков.

– Хм, – недоверчиво произнесла Еванфия. – И как же это, позвольте? А печать сургучная или чернильная, или подпись сановного начальника, прочие доказательства правдивости бумаг? Может быть, указание ваше какой злоумышленник “отстучал”, а вы его исполнять кинетесь?

– Так оно, сударыня, – уныло подтвердил изобретатель. – И остальные важные лица мне то же самое отвечали, один в один.

– Глупости, – неуверенно сказал Максим. – Какой злодей телеграф соберет? Государственные же аппараты под охраной все время стоять будут! Ладно, то будущие поколения без нас решат, а сейчас давай-ка я тебе сообщение отправлю.

Он заплатил Климентьеву сто талеров, и тот отвел супругу чиновника на противоположную сторону устройства, где находилась щель для выдачи бумажной ленты. Сам же Максим склонился над панелью с буквенными клавишами, повернул рычаг “включено” и набрал простую фразу из трех слов.

За всем промышленным шумом и стрекотом станков, возгласами возбужденных посетителей и визгом детей он, конечно, не расслышал, как застучали иголочки в приемном устройстве, пробивая в бумажной ленте упорядоченные дырки. Однако уже через минуту жена в сопровождении слегка смущенного инженера показалась из-за телеграфа. Она держала за кончик ленту желтоватой бумаги, и та развевалась, словно диковинный флажок.

– Я тоже тебя люблю, – проговорила Еванфия и на секунду прижалась к Максиму мягким боком. – Спасибо, сударь, у вас прекрасно получается разбирать свою грамоту, – повернулась она к Климентьеву.

Еванфия свернула в рулончик сообщение и аккуратно вложила его в кармашек ридикюля, в компанию к пудре и румянам.

Следующим экспонатом оказалась монументальная, в половину натуральной величины модель паровоза, вокруг которой толпилось особенно много народа. Каждый норовил вскарабкаться в кабину и дернуть за свисток, но не у всех это получалось как надо: что-то успело повредиться в механизме подачи пара, и свисток давал сбои. Он то гудел как настоящий, то свистел словно детская игрушка. Толпа то и дело разражалась хохотом.

– Не пойму, чем эта модель так уж отличается от настоящего паровоза, – пробормотал Максим.

– А мне нравится. Я тоже хочу дунуть.

Но товарищу министра удалось оттащить жену от “игрушечного” паровозика и провести дальше по проходу, к ткацкому и прядильному станкам. Там было малолюдно, потому что глядеть на бегущие с ужасной скоростью нити и бешеное верчение катушек, на которые эти нити наматывались, никто особенно не стремился. Инженеры у этих устройств откровенно скучали, с завистью глядя в сторону машиниста.

Зато следующий агрегат интересовал многих. Это оказался настоящий печатный станок, готовый к тому, чтобы быть поставленным в типографии. Как извещала табличка, он мог выдать за час четыре тысячи иллюстрированных оттисков.

– Чудесно! Чудесно! – восклицал какой-то моложавый господин с потными подмышками. Все его семейство толпилось тут же, издавая такие же восторженные крики. Господин показывал всем проходящим свеженькую газету с собственным изображением на первой полосе.

– Подходите, сударь, подходите, – пригласил Максима довольный инженер. – Всего десять тысяч талеров, и ваш снимок в прессе. Позвольте ваш дагерротип. А можно семейный снимок, цена такая же.

– Спасибо, – хмыкнул тот. – Насмотрелся уже.

– Позвольте… – Изобретатель вгляделся в посетителя и внезапно отступил на шаг, упершись в свой агрегат. – Не признал, простите, господин товарищ министра. Все больше по механической части…

Его прервал оглушительный звон колокола и скрежет тормозов, вслед за чем со стороны соседнего прохода между экспонатами донеслись крики и отрывистые команды гвардейцев. Откуда-то, словно тени в ветреную ночь, возникли быстрые солдаты и люди в черном, словно все они прятались за станинами.

– Давай поглядим. – Еванфия потянула мужа в сторону суматохи, они прошли между станками и увидели в некотором отдалении вагон конки, рядом с которым бесновался возница, пытаясь успокоить ополоумевших лошадей. С вагона свисали многочисленные пассажиры, даже на крыше осталось несколько. Остальные, кто не сидел внутри, судя по всему, скатились под колеса, когда лошади внезапно остановились, чего-то испугавшись.

Между лошадьми, где-то возле колес и даже под ними кричали и шевелились окровавленные люди, некоторые серьезно пострадали, потеряв конечности под вагоном. Наверняка некоторые уже были мертвы. Впрочем, для гвардейцев и служителей Храма разницы между живыми и мертвыми не было, они выволакивали всех подряд и тут же умело добивали раненых, чтобы те прекратили пугать посетителей воплями боли.

К выходу уже понесли первую партию трупов. К счастью, всего их оказалось не так много, как показалось Максиму вначале. Капитан караула собрал метрики и стал оглядываться, намереваясь, видимо, объявить фамилии погибших.

– Кася! – крикнула жена. По лесенке с крыши вагона спускалась старшая дочь, и товарищ министра двинулся к ней, расталкивая граждан, разом превратившихся в зевак. Касиния также заметила родителей, но пошла почему-то не к ним, а к офицеру. Что-то коротко сказав ему, девушка приняла от капитана клочок картона и только тогда отправилась навстречу Максиму и Еванфии.

Она была бледна словно воск, и ни слова не говоря прижалась к отцу.

– Что это? – пробормотала жена и вынула из ее пальцев метрику. – Мелания?… Где она?

Девушка не ответила, а Еванфия тоже ничего больше не стала спрашивать. Краешек метрики с погнутым дагерротипом был испачкан красным.

– Может быть, посмотрим на меха и фарфор, ковры и кинжалы? – неуверенно спросил товарищ министра. – Ева…

– Не стоит, – после некоторого молчания отозвалась жена чужим, словно звучащим из-под подушки голосом. – Я все равно ничего там не разгляжу. Поедем домой, Макси.

-1

К зиме основные испытания корпуса нового броненосца были завершены, и настала очередь механиков. Лед на Кыске в южных питеборских краях не вставал, что облегчало испытания “Афиногена”, потому как можно было смело пускать в ход любую из силовых установок. Закрепленный в мокром доке, корабль то и дело вспенивал воду за кормой, распугивая рыбу на мили вокруг, и в такие минуты горожане говорили друг другу:

– Ишь, броник-то наш как винтами шумит. Рыбалки не стало…

Проверялись также качество монтажных работ, правильность сборки трубопроводов и всех механизмов, особенно главной механической установки. На складах Адмиралтейства скапливались потребные для плавания топливо и провизия.

В Навии же выпал снег, и Зимнее солнцестояние встретили с заметенными крылечками. На реке чернели пятна полыней – многие горожане норовили проскочить на другой берег побыстрее, спрыгивали с набережной на лед. Тот же в середине еще не окреп, и мало кто достигал цели.

Касиния училась на последнем курсе Университета и готовилась сдавать зимние экзамены. Она решила стать педагогом, как ее бывшая приемная мать Феврония. В столице к осени будущего года планировалось открыть ремесленное училище, и девушка рассчитывала занять там должность одного из преподавателей. Без тайной протекции Рустикова в этом деле вряд ли можно было обойтись, многие школьные учителя непременно кинутся принять участие в конкурсе, стоит лишь объявить его.

Набор команды на броненосец практически закончился. Максим так и не получил пока ответа на вопрос, который возник у него в первую же минуту после прочтения бумаги, врученной ему Элизбаром. Министр собственноручно составил объявление такого содержания:

“Военное ведомство объявляет набор в число матросов и корабельных механиков на вновь сооружаемое судно “Афиноген XXVIII” класса броненосец, водоизмещением 350 тыс. пудов. Особо приветствуются ветераны военного конфликта 529 года. Ввиду повышенной опасности плавания предпочтение отдается лицам, достигшим 25-летнего возраста.

Заявку и копию метрики, заверенную в местном Приказе, направлять почтой по адресу Адмиралтейства в Питеборе (ул. Кыскина, 29)”.

Это извещение было напечатано во всех селавикских газетах, от Петрополиса до Кукшира. Газетчики, разумеется, не стали высказывать удивление, но всех, и Максима в том числе, смущало “вывернутое” возрастное ограничение. Ведь такие старые матросы и механики вряд ли смогут с молодцеватым задором исполнять многочисленные корабельные обязанности. С другой стороны, предприятие и в самом деле будет опасным, рисковать молодыми жизнями не стоит. Так оно, в общем, и понималось в обществе, то есть теми, кому экспедиция к неведомым берегам была интересна. А таких граждан на всю страну насчитывалась едва ли сотня тысяч, микроскопическая часть всего населения – промышленники и образованные рабочие, моряки и торговцы.

Надо признать, даже Магнов не ожидал, что в стране найдется достаточное количество нужных людей. Потому он и не ставил излишне жестких условий, вместо этого употребив слова “приветствуются” и “предпочтение”… Однако набралось почти пятьсот кандидатов, и пришлось устраивать заочный конкурс. У претендентов запросили их физические данные и отметки за школьные предметы.

К весне должно было набраться нужное количество людей – двести семьдесят матросов и механиков. Инженерно-командный состав подбирался в Адмиралтействе, и к этому вопросу по настоянию Магнова подошли весьма ответственно. Капитаном был назначен ветеран северной военной кампании – относительно успешной, потому как удалось потопить дольменский крейсер – Варнава Фантинов. Этот жилистый, седоватый морской волк напоминал ухватками капризного Короля, однако досконально знал свое дело и славился осторожностью. Такой не бросит судно на рифы, желая протаранить их носом, и не прикажет догонять каперское судно, чтобы всадить в него весь арсенал. Здравомыслящий, редкий для Селавика человек, одним словом.

По мере приближения июня 539 года в прессе вновь стали появляться заметки и целые статьи о таинственном острове Вивария, но точных сведений о нем у газетчиков так и не прибавилось. А вообще “Афиноген” приелся и даже воспринимался некоторыми деятелями в Собрании как некий осколок прежней эпохи. По счастью, сейчас он уже почти не требовал затрат, а оставшиеся вложения следовало сделать промышленной империи Кастора. Некоторые иллюминаты, впрочем, разумно указывали на расходы по содержанию команды и другие траты, в частности на уголь, газ и керосин, но Власию Луппову и его верным фругиферам удавалось отбить эти эпизодические наскоки.

Благодаря крупным вложениям дольменского капитала в экономику бюджет исполнялся уверенно, и можно было не сокращать когда-то созданные программы. А эта к тому же всемерно поддерживалась в правительственной печати. Магнов и его команда вовсю пользовались влиянием “Навийских ведомостей”, порой даже приплачивая газетчикам.

0

Утром самого обыкновенного дня поздней весны, в двадцатых числах мая Максим, как всегда, собирался на службу. Все его семейство, за исключением разве что Еванфии, которой сегодня предстояло сдавать один из выпускных экзаменов в Университете, еще почивало в своих комнатах особняка.

Небо нынче было серым, пасмурным, и товарищ министра облачился в кожаные брюки и легкий темно-коричневый свитер из овечьей шерсти деревенской выделки, купленный женой на рынке. Останется надеть кожаную же кепку, и наряд его будет почти целиком совпадать с новой шоферской модой. В последнее время вообще в среде высшего чиновничества стало принято подражать в одежде разным трудовым униформам. Пусть при этом особо заслуженные сановники и носили аристократические титулы.

Новая аристократия стремилась хотя бы внешне походить на рядовых сограждан. А иначе зачем было устраивать свержение династии, трубя о ее прогнившей сути на каждом углу перед голодными толпами?

Поцеловав сонную, беременную на пятом месяце Еванфию, Максим спустился в столовую застал там завтракающую студентку.

– Привет, Касенька, – сказал он. – Ну, чем нас сегодня Харита порадовала?

– Как обычно, – усмехнулась дочь.

Точно, на тарелках был разложен типичный для кухарки набор яств – печеная рыба без костей, раковый салат и непременный, слишком сильно прожаренный антрекот. Максим взял серебряные вилку и нож и принялся со скрипом кромсать мясо.

– Что-то я не помню у тебя такого симпатичного наряда, – проговорил он. На девушке красовался вишневый жакет с лопастями нескольких отложных воротников, с баской. Юбка у нее оказалась расклешенной, с трехвершковым разрезом – очень современная студентка, право слово. – В мои годы молодые девушки не носили таких смелых…

– Да ладно тебе, старик выискался! Симпатичные, говоришь, тряпки? Это Евграф купил. Мне не очень-то нравятся. Я так надела, пусть порадуется дурачок, он же меня сегодня на своем мобиле до Университета подбросить обещал. Все равно сестру подвозит, и за мной заедет.

Тут со стороны Пароходной раздался гудок клаксона, и Касиния подбежала к окну. Помахав кому-то рукой, она вернулась к столу и одним глотком допила роландский кофей. Затем шагнула к Максиму и обняла, прижавшись маленькой грудью к его спине.

– Я ждала тебя ночью… – пролетел горячий ветерок по его правому уху. – Ох, ты уже три дня не заходишь.

– Устал вчера. – Вилка с насаженным на нее куском антрекота замерла на полдороге. – Девочка моя, тебе пора замуж. Хоть за Евграфа, что ли. Мне кажется, Еванфии трудно мириться с положением старшей жены, к тому же она ждет ребенка… Ей вредно волноваться.

Руки Касинии напряглись, и Максим почувствовал ноготки, царапающие его плечи.

– Барон Рустиков, вы желаете выбросить жену на улицу? – холодно поинтересовалась она. – Имея право на большее, желаете ограничить себя? Кстати, я тоже хочу ребенка, прямо-таки требую. – Она внезапно прыснула и поцеловала его в щеку, мазнув помадой. Максим обернулся, силясь рассмотреть выражение ее лица, однако девушка уже отвернулась, ее мягкие каштановые волосы словно приливная волна прокатились по голове товарища министра.

Снаружи раздался еще один гудок, и Касиния поспешила к мобилю.

– Я нынче задержусь, – бросила она через плечо, уже в дверях. – В “Студиозус” с подружками пойдем, сразу после экзамена.

Товарищ министра послушал затихающий, бодрый цокот ее каблуков и медленно вернулся к завтраку. Антрекот успел остыть, и кофей уже не парил, но Максиму было все равно – он почти не чувствовал вкуса пищи. Почему-то вдруг вспомнилось, что именно в этот день, четырнадцать лет назад, погибла София.

На крыльце дома он разминулся с небольшой бригадой рабочих, переносивших в кухню свежие запасы торфа. Агапит нетерпеливо бегал вокруг мобиля, зачем-то пиная покрышки, но при виде хозяина сразу бросил это пустое занятие. Ехать-то было всего квартал, однако разогнаться он все равно успел, выжав из машины все ее тридцать верст в час. Прирожденный шофер, определенно, а уж столбов посшибал – не счесть.

Еннафа встретила начальника обычным приветствием и словами:

– Господин Рустиков, только что приходил секретарь министра Магнова с просьбой явиться на прием.

Максим прошел немного вглубь коридора и без задержки попал в кабинет начальника. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, а неразобранные бумаги неряшливо валялись на его обширном столе с витыми ножками. Редкий случай: министр надел свою генеральскую форму с единственной, зато главной наградой государства – Звездой Смерти, дарованной ему вместе с титулом герцога при закладке “Афиногена”. Утреннее солнце отражалось от окон Метрического ведомства, стоящего на противоположной стороне Викентьевской. Заслышав шаги товарища, министр повернулся к нему, и Максим вдруг увидел, что Элизбар словно потерял некую внутреннюю арматурину. Его левый висок неожиданно сверкнул белизной.

– Я ухожу в отставку, – произнес Магнов.

– Как? – растерялся Рустиков. – Уже?…

– Пора. Вчера доставили рапорт из Адмиралтейства, последние испытания ходовой части броненосца прошли успешно. Все восемь котлов легко выдержали испытание на форсированном режиме, и комиссия подписала акт приемки судна. Мне пора занять пост первого помощника капитана, отплытие состоится первого июня.

Максим растерянно размял папиросу и закурил, чтобы совладать с сумбуром в мыслях. Неужели придется принимать на себя все это непомерной тяжести хозяйство? Посещать заседания кабинета министров не раз в неделю, а каждодневно, часами просиживать в Собрании, отчитываясь по статьям расходов? Читать сводки донесений со всей страны, проверять сметы и терять время на бесконечных балах и торжествах?

Но разве он не занимался уже всем этим, пока Магнов был в отпуске, разве не знает, что делать с любой из многочисленных бумажек на этом бесконечном столе? Но как же быстро, как неожиданно…

– Неужели больше некому? – глупо пробормотал он и опустился на жесткий стул с высокой спинкой.

Элизбар сел напротив него и небрежно отодвинул документы в сторону. Видно было, что он все решил гораздо раньше, а сегодня лишь действует согласно давно расписанному плану. Его первый пункт – подготовить товарища к занятию должности министра, чтобы он, в свою очередь, встретился с начальниками департаментов и назначил своего заместителя.

– Я обещал кое-что рассказать тебе, Макси, – начал Магнов, глядя в сторону. – Слушай и постарайся все запомнить, а потом спросишь, если что-то будет совсем непонятно. Первое: эта экспедиция в один конец, что бы ни полагал Кастор и прочие промышленники, которые ее финансируют. Судно вернется только в одном случае – если Вивария по каким-то причинам вымерла и там невозможно жить человеку. В моем сейфе, который завтра станет твоим, ты найдешь старинную книгу под названием “Культ Смерти у отсталых народов”. Она издана не здесь, а за океаном, в той самой Виварии, только на нашем языке. Специально для селавикских читателей, которые захотят ознакомиться с ней. Когда-то таких книг было множество, но постепенно все они были утрачены – сгорели, утонули, пошли на самокрутки и так далее, а новых привезти не смогли. Или эта просветительская программа была закрыта, не знаю. Мой экземпляр достался мне от Платона. И он сказал, чтобы я оставил его своему преемнику в Селавике, такому же, как он и как я…

– И чем же мы так непохожи на других людей? – вырвалось у Максима.

– Тем, что живем в среднем не двадцать лет, а сто. – Товарищ министра поперхнулся всеми вопросами, какие у него успели возникнуть. Магнов подождал с минуту, с усмешкой глядя на коллегу, затем продолжал: – Все остальные тоже могли бы, но почему-то совсем не берегут собственную жизнь.

– А я думал, что этот вопрос занимал только меня и Платона. Оказывается, на эту тему даже книги пишут.

Максим почувствовал себя так, словно стоял под струйкой теплой воды в умывальне, полагая запор на двери надежным, а тот внезапно рассыпался ржавчиной, и снаружи оказалась людная улица. Все его подростковые тревоги и раздумья о человеческих судьбах, казавшиеся ему в то время важными, на самом деле можно уместить в один абзац такого вот трактата под названием “Культ Смерти”… Давно изученный заморскими учеными и мыслителями, для них этот Храм – всего лишь экзотический предмет для препарирования, а вовсе не повседневность. Они не возвращаются домой с мыслью: “Кого я сегодня не досчитаюсь?” Их не одолевают неистребимые порывы проскочить перед мчащимся мобилем, пожевать талого снега или спрыгнуть с дерева, мечтая о полете, они никогда не пробирались мимо капкана и будки с псом, чтобы украсть яблоко в саду у земледельца.

Пожалуй, этак и в самом деле можно прожить целых сто лет.

– Я помог Платону нанять каперское судно, чтобы оно доставило его в Виварию. Старику нездоровилось, и он не хотел больше оставаться без медицинской помощи.

– Не понимаю, – очнулся Максим.

– Потом прочитаешь в моих книгах, – отмахнулся Магнов. – Слушай, я расскажу тебе самое важное из того, что в них не написано. Когда-то давно в Виварии стали финансировать благотворительную программу помощи отсталым народам. Нашему в том числе. Дело в том, что они тщательно оберегают свою нацию от влияния Храма и не пускают к себе ни иноземных торговцев, ни миссионеров. Последняя попытка Селавика разведать остров, утвердиться на нем и посадить там экзарха окончились провалом лет пятьдесят назад. Неважно… Платон должен был здесь подобрать людей, лишенных инстинкта саморазрушения. По другому говоря, тех, кто дожил хотя бы до тридцати лет. Каждые пять лет в “Навийских ведомостях” всегда появлялось объявление о наборе – неважно, для чего – людей старше тридцати лет.

– Так вот почему… Но ведь ты подал объявление…

– Да, я снизил возраст до двадцати пяти. Во-первых, потому что броненосец – сложный механизм и управляться с ним лучше относительно молодым людям. А во-вторых, такой масштабный проект и так привлекает слишком много внимания. Не стоит озадачивать публику еще и странными условиями службы на “Афиногене”. Какой-нибудь ушлый газетчик примется вынюхивать, лезть в архивы…

Элизбар поморщился и замолк, переводя дух, а Максим в это время растерянно размял папиросу и чиркнул спичкой. Он все еще не мог понять, сошел ли Магнов с ума на почве отставки или мир действительно намного сложнее, чем представляется.

– Так вот, в назначенный год судно из Виварии не подошло к берегам Селавика. Солнце меня сожги, как я выспренно изъясняюсь… Платон служил местным наблюдателем уже не первый год и резонно хотел покинуть страну, он совсем не мечтал помереть в свои сорок лет. Мне пришлось подергать за свои военные связи и пристроить его к пиратам. Они не вернулись ко мне за второй половиной платы, и что случилось с кораблем, когда он пристал к берегу Виварии, я не знаю… Может быть, он вообще не достиг берегов острова.

Министр продолжал говорить, а Максима все больше одолевала одна мысль, совсем не относящаяся к загадочному острову.

– Так ты бросишь семью, детей и отправишься в чужую страну, лишь бы дожить до ста лет? – резко спросил он, подобрав наконец нужные слова.

В кабинете повисло молчание. Только спустя долгие десять секунд Элизбар медленно выдохнул воздух, который набрал для очередной фразы, и сдулся будто ярмарочный каучуковый шарик с нарисованной на нем грустной рожицей.

– Семья? – медленно произнес он. – Что она значит для того, кто каждый день видит Смерть и мысленно примеряет алтарь Храма к своему ребенку? Да, я уеду из этой страны, потому что еще пара лет – и на меня будут смотреть как на чучело, а не живого человека. Авдиев, добрейший адепт Храма и смелый реформатор судебной системы, мой друг, мягко предложит мне освободиться от жизни и стать наконец звездой. Я, известный в Селавике деятель и умный, знающий человек, стану посмешищем, буду вызывать подозрение в неуважении к вере, меня вынудят уйти в отставку. И что мне останется? Посиделки в кабаках и старые книги в пустой квартире? Жена скоро погибнет, дети разбегутся по своим новым семьям…

Бесстрастные слова Магнова словно раскаленные угли падали в мозг Максима, и увернуться от этой правды было невозможно.

– Вспомни старика Платона, и ты поймешь меня, – добавил Элизбар и поднялся. За дверью, в приемной у секретаря, уже давно гудели приглушенные голоса, но в кабинет никто не входил. Ведомство уже неделю полнилось слухами о близкой отставке министра, и чиновники в военной форме наверняка сейчас гадали, что именно доверяет своему преемнику министр.

– Ладно, давай заканчивать с этими делами. – Магнов встал у окна, рассеянно глядя на уличную суету. По счастью, Викентьевскую не позволили оснастить конкой, и ее спокойный, даже патриархальный вид радовал глаз. – Детали узнаешь на днях, у меня дома. Там мы сможем нормально поговорить, я оставлю тебе имена людей из армейского командования… Я предполагаю, что они свободны от тяги к самоуничтожению. Таких мало, но они встречаются. Ты остаешься на моем невидимом посту главы этой заморской программы спасения. Я же постараюсь на месте понять, почему они больше не присылают за нами транспорты, и разобраться в этой истории. Обещаю тебе сделать все, чтобы через пять-шесть лет забрать тебя и других нормальных людей в Виварию. – “Если я захочу этого”, – подумал Максим. – Ты обязательно вспомнишь этот разговор и поймешь, что другого выхода нет. Мы должны жить среди подобных нам. Заведу в Виварии новую семью и проживу с женой и детьми еще десятки лет… – мечтательно протянул Элизбар.

“Он безумен, – ужаснулся Рустиков. Папироса хрустнула в его дрогнувших пальцах и сломалась, рассыпав крошки табака. – Мечтать о стране, которой никогда не видел! А если они там вымерли от старости? Сколько же нужно пищи, если все будут жить до ста лет и не умирать? А вдруг там голод, неурожай, денег на программу “спасения” нет? Да еще они прибудут…”

Но ничего такого он говорить не стал. Элизбара занимали уже другие вопросы, он призвал секретаря и распорядился собрать совещание с руководителями отделов и департаментов. Те как будто ждали такого приказа и явились уже через пять минут. Максим слушал всю эту аппаратную трескотню рассеянно, удивляясь, как легко министр смог переключиться с темы собственной судьбы на жизнь какого-то, пусть и важного ведомства. Впрочем, в нужные моменты товарищ министра вставлял нужные реплики, а поскольку всех присутствующих начальников он давно знал, они его также знали и уважали, никаких закавык и недоразумений не возникло. Спустя пару часов, завершив передачу дел кофеем и рогаликами, обновленный аппарат Военного ведомства разошелся по рабочим местам. Не считая небольших подвижек в кадрах, других изменений не случилось, и повседневная работа продолжалась с прежней неторопливостью. Мирное время, рутина…

Курьер убыл в Народное Собрание с прошением Элизбара, и к вечеру депутаты, давно ожидающие отставки Магнова, утвердят на посту министра его преемника, барона Рустикова.

– Ожидаю тебя с супругой и старшей дочерью в “Короне”, в семь часов.

Бывший министр уже сейчас выглядел усталым, но держался стойко – без банкета никак не обойтись. Обещали прибыть не только главнейшие партийные деятели и министры со своими товарищами, жены чиновников, но и промышленники во главе с Кастором. Наверняка Максиму придется решить несколько текущих вопросов и вникнуть в десяток правительственных интриг.

В пять часов вечера Максим оставил ведомство на плечи Корнута, нового товарища министра, и отбыл домой, чтобы подготовиться к мероприятию. Наконец-то высокие, под самые потолки переполненные заботами и подводными камнями помещения ведомства остались позади. Невидимая тяжесть власти, навалившаяся на барона с самого утра, словно растворилась в мягком, майском свечении Солнца, а беззаботные толпы на улицах, ржание коней и визг тормозов ненадолго вернули его в обыденную жизнь Селавика. Запахи пекарен, рыбы, стайки детей и патрули – все это частицы его родной страны, и променять ее на белое пятно острова, безликого и пустынного настолько, что даже мазка краски на него жалко… “Наверное, он прав, – думал Максим, глядя на медленно плывущие мимо фасады. Агапит ехал медленно, с годами он уяснил, что торопиться при такой толчее бессмысленно. – Я обязательно пойму это в его возрасте”.

Он внезапно заметил, что большинство пешеходов обгоняет его мобиль, торопясь куда-то вперед, в сторону Пароходной. Многие выкрикивали при этом что-то возбужденное, их физиономии сияли, а перекошенные рты распирало восторгом. В окно ворвался запах гари вкупе с клубом черного дыма, как будто в моторе возникла дыра – но нет, мобиль был сработан на совесть.

– Горят! – вскричал Агапит, сверкая глазами из-под кожаного козырька. Усы его хищно встопорщились. – Горят людишки-то!

Вдавив педаль газа, он распугал самых медлительных прохожих и вывернул на Пароходную, огибая угол королевского парка. Здесь уже метались клочья пепла, ветер густо полнился паленым, но главное – впереди в небо уткнулись ревущие огненные языки. По проезжей части лилась мутные потоки: это ближайшая водонапорная башня переключилась на усиленную подачу воды, спасая соседние с горящим здания, а их обитатели метались с шлангами и ведрами, поливая свои стены.

– Да ведь это ваш особняк горит, сударь, – удивленно сообщил Агапит, но Максим и сам уже это понял. Распахнув дверцу, он вывалился из мобиля и бросился в перед, грубо расталкивая зевак. От дома шла тугая волна жара, стены трещали, грозя обрушением. Но крепкий остов старинного здания держался, он наверняка сохранится, когда вся начинка выгорит дотла.

– Отойди! – взревел барон. Он наткнулся на соседскую служанку с ведром, выхватил у нее посудину и махом выплеснул на себя. Вырвавшись за передний строй зевак, он увидел, что первый этаж еще не горит – вернее, горит только с одной стороны, той, где находилась кухня.

– Господин барон! – Его ухватили за рукав. Максим свирепо вырвался и увидел закопченное, перекошенное болью лицо Хариты. Передник на ней обгорел, так же как и распущенные волосы и ресницы. – Простите меня, дурочку… Отлучилась я с кухни-то, искорка и выпала. Уж я воду всю вылила, да где там. Обед я в постель носила…

– Где они? – рявкнул Максим, цепенея от бессилия.

– Там же, в комнатах своих были…

Он дернулся в дом, но Харита вцепилась в свитер хозяина и поехала пятками по залитой мостовой.

– Куда же вы, сударь? – раздались осуждающие голоса. Пожар разгорался, охватывая все новые окна. От мокрых волос Рустикова стали подниматься струйки пара. – Сгорите ни за что.

Его потянули назад, подальше от огня, однако министр вырвался, оставив клок рукава у служанки. Сдернув на бегу влажный свитер, он замотал им голову и закрыл рот. Он отчетливо увидел, как в задымленном дальнем окне первого этажа мелькнула и пропала какая-то выпуклая тень.

– Стойте! Сгорите же! – кричали позади пораженные зеваки, но барон, конечно, не прислушался к ним. Жар проник сквозь штаны и рубашку, влага вспучилась паром, опаляя кожу, и на несколько секунд Максим свернул под струю воды, поливавшую стену соседнего дома. Сразу стало легче. Схватив булыжник, он бросил его в окно, звонкими осколками осыпавшееся где-то в вязком дыму.

Это была кладовка, заставленная ведрами, старыми коробками с тряпьем, заваленная сломанными игрушками и прочим хламом. Выбив ее дверь плечом, Максим вывалился в прожаренный коридор. Глаза нестерпимо щипало, разглядеть сквозь слезы и клубы дыма почти ничего было нельзя. Сдвинув свитер с лица, он закричал что было сил имена родных – Еванфии, Аглаи, Кандида… Никто не отзывался. Несколько кирпичей, раскрошившихся от жара, упали сверху, чудом не зацепив барона.

Он опять натянул свитер на рот, встал на четвереньки и двинулся вперед. Вдоль пола еще можно было разглядеть часть холла, и Максим увидел что-то темное и вытянутое возле лестницы. Минута – и он уже схватил лежащее тело за воротник. Это была Аглая – похоже, она скатилась с лестницы и подвернула ногу. Максиму показалось, что она едва слышно простонала.

От стен шел жар, картины и портьеры вспыхивали на глазах, и за спиной у него, когда он ползком волок дочь в сторону кладовки, загудело пламя, вырвавшееся из гостиной. Штукатурка слоями сыпалась с потолка, скользила раскаленными пластами под руками. Стало так жарко, что Максиму показалось, будто кожа лопается на нем, растекаясь кипящей водой из волдырей – но это была, конечно, только иллюзия. Он распихал мусор в кладовой, с усилием встал, подхватив тельце девочки, и выбрался наружу. Вслед за ним пахнуло огнем – это занялась старая одежда, веники и метлы.

Толпа в один голос ахнула, но Максим ничего не слышал, у него словно разом отключились зрение, слух, обоняние… Сверху упала струя воды, и тело отозвалось ледяной болью. Он пополз подальше от горящего особняка и остановился только тогда, когда сил не осталось. Показалось, что вокруг полная тишина.

Кто-то окружил барона, и он разглядел, что это гвардейцы с оружием. Они держали штыки направленными на него, а лица у них казались каменными. Где-то позади завывала Харита – Максим обернулся и увидел служанку над Аглаей, она бессмысленно тыкалась в тело девочки руками, головой и походила на безумную. Аглая не шевелилась и была бледна, шея у нее как-то странно подвернулась.

– Поднимайтесь, сударь, – приказал лейтенант гвардейцев. – Вам помочь?

– Она жива? – пробормотал Максим. – Принесите мне ее.

Его схватили за локти и поставили на ноги, затем повели к дороге. Зеваки сочувственно загудели, министру показалось, что это какое-то многоголовое чудище рычит при виде своей жертвы. Люди сливались в его глазах в некое многоцветное шевелящееся пятно, и только солдаты по обе стороны от него были реальны.

Максима затолкали в грузовой мобиль, в котором на полу валялось несколько трупов и было скользко от крови. Солдат столкнул со скамейки тело и усадил барона, поддерживая его. Мотор взревел, чихнув, и машина тронулась с оглушительными гудками.

– Позвольте вашу метрику, сударь, – проговорил лейтенант. Его лицо в полутемном салоне напоминало выцветшую тыкву с дырками глаз и рта.

– Возьмите, – сказал Максим и запустил руку в нагрудный карман сорочки. По пальцами его захрустело что-то теплое, острое. В темноте он не видел, что именно подал офицеру, а тот закрыл метрику телом, склонившись с документом к запыленному окну мобиля.

Машина нещадно подпрыгивала на брусчатке, и министр почувствовал все свои ожоги – они отдались в теле легким жжением. Он провел ладонью по голове, и на пальцах остались колкие обломки волос. Брови осыпались невидимым пеплом, стоило к ним прикоснуться.

– Ничего не разобрать, – хмуро сообщил лейтенант, поворачиваясь к Максиму. – Вода размыла буквы, а дагерротип съежился от жара. Назовите себя, сударь.

– Максим Рустиков, владелец сгоревшего дома. В нем осталась моя семья… Аглая жива?

– Вы о девчонке? – хмыкнул офицер и толкнул в плечо солдата: – Эй, Донат, как там девка? Я приказал тебе добить ее, если еще живая.

– Померла она, господин лейтенант, – доложил солдат, постаравшись выпрямить спину. – В дыму задохнулась.

– Слышали, сударь? Рустиков, значит, вас звать? Товарищ министра будете? Ну-ну. Слыхал, что вас уже бароном назначили? – Лейтенант склонился к Максиму, и глаза его хищно блеснули. Машина вновь ударилась в что-то тяжелое, вильнула, и со стороны шоферского места донесся зычный гогот. Очевидно, какой-то нерасторопный прохожий или непоседливый пацан угодил под колеса. – Впрочем, вы уже там давно титулы поделили. Чудная у нас страна, не успели одну династию растоптать, как уже новая подрастает.

– О чем вы говорите? – устало произнес Максим, держась обеими руками за тряское сиденье. В окне мелькнула и пропала Викентьевская, начались знакомые здания Роландской улицы. – Куда вы меня везете? Я служащий Военного ведомства, прошу доставить меня туда.

– Не понимаете, значит? – задушенно прошипел офицер, прижимая к груди арестованного лезвие бебута. – Когда я в тридцатом на улицах особняки громил, и подумать не мог, что надо было все дотла пожечь… И всех вас, выродков, перерезать, чтобы уж никогда головы не подняли.

Мобиль внезапно затормозил, обо что-то ударившись, и на этот раз водитель выругался, долго и замысловато, помянув и Смерть, и Солнце, и всех их неловких детей, что никак не могут освободиться по-человечески. Одни из солдат выпрыгнул наружу, и вскоре в дверцу втолкнули окровавленного человека, с глухими стонами стискивавшего бедро. Ни сидеть, ни стоять он не мог, сразу упал на дно салона и забился в темный угол.

– Заткнись, прирежу, – бросил ему гвардеец, и пострадавший затих, боясь выдохнуть. Но все это было напрасно – его травма была достаточно серьезной, чтобы умереть.

– Не понимаю, к чему мучиться еще целую ночь, – проворчал солдат. – Если можно освободиться немедленно и без хлопот.

– Требую доставить меня в мое ведомство, – сказал Максим. Голос у него неожиданно сорвался, и последний слог прозвучал неубедительно. Гвардейцы расхохотались, а бебут лейтенанта пощекотал министру подбородок, царапая щетину.

– Ты бродяга без метрики, – напирая на каждое слово, сказал он. – А значит, подохнешь как полагается, в подвале Храма. Эх, жалко, Уложение не позволяет мне прикончить тебя прямо здесь, барон, я бы сделал это с великим удовольствием. Ну, не хочешь ударить меня или кинуться к двери? – осклабился он.

Внезапно Максим заметил немного впереди, по ходу движения, знакомую фигуру с солидной тростью в руке. Евграф нервно прохаживался возле своего служебного мобиля, а его шофер торопливо копался под капотом, оттуда валил пар. Министр дернулся на сиденье, и лейтенант уже хищно вытянул бебут, чтобы поразить пленника, но Максим увернулся и показал на сотрудника.

– Остановите! – сказал он. – Этот человек может подтвердить мою личность. Он служит начальником департамента снабжения в моем ведомстве.

Офицер нехотя приказал остановиться, и выскочивший из арестантского мобиля солдат, козырнув, подскочил к Евграфу, что-то объясняя ему прямо на ходу. Чиновник брезгливо кивнул и приблизился, заглянув в открытую дверцу машины.

– Вы узнаете этого преступника? – вяло поинтересовался лейтенант, при этом крайне придирчиво рассматривая метрику Евграфа. Тот вгляделся в полумрак салона, его лицо дрогнуло, и Максим почувствовал, как коллега едва сдерживает улыбку, раздвигающую ему губы. Веки Евграфа опустились, будто он боялся выдать неестественный блеск глаз.

– Скажите им, сударь, – хрипло проговорил Максим, – что я ваш министр и меня следует отвезти в Военное ведомство, чтобы судить трибуналом, а не в Храм.

– Сударь, министр Рустиков не имеет обыкновения разгуливать в таком рванье, – холодно сказал Евграф. Он совладал с ликованием и вернул на физиономию брезгливое выражение, а трость его ласково оглаживала свободную ладонь, будто чиновник прикидывал, как бы половчее ударить нахального арестанта. – Вы позволите? – обратился он к офицеру, указывая на свой документ.

Тот с довольным видом вернул чиновнику метрику и приказал трогаться.

Максим промолчал и откинулся на жестком сиденье, прикрыв глаза. Теперь он желал лишь поскорее избавиться от общества гвардейцев и в первую голову – лейтенанта. Уж лучше сидеть в подвале, ожидая Смерти и готовясь к ней, чем освободиться без всякой процедуры. На алтарь, конечно, его не положат, если он сам не пойдет… Но почему бы не пойти добровольно? А каков Евграфка! Теперь-то, когда Максима не станет, этот подонок сможет уговорить Касинию переселиться к нему.

Максим вспомнил Аглаю и ее вывернутое, неподвижное тело возле стены особняка. Ей уже ничего не грозит, она сейчас в первородной Тьме, смотрит на мир свысока, из компании молодых звезд… “Где вы?” – подумал он, поднимая глаза к черному потолку трясущегося на выбоинах мобиля.

А тот уже въезжал в ворота Храма.

Вокруг главного “культового” здания в Навии несколько лет назад высадили пинии с побережья океана, и двор приобрел аккуратный и культурный вид. Как видно, служители Смерти старательно ухаживали за своими деревьями. Обогнув угол Храма, мобиль остановился у служебного входа – большой и крепкой двери, обшитой листами жести. На гудок вышел человек в сером балахоне, досадливо поморщился и кивнул солдатам, как-то сразу притихшим.

– А этого зачем привезли? – сварливо осведомился он, кивнув на травмированного. Тот обвис на руках двух гвардейцев и не мог самостоятельно передвигаться.

– Ходил же вроде, – удивился лейтенант. – Ладно, сами справимся. Донат, освободи парня…

Служитель внимательно взглянул на потрепанного министра и задумчиво покачал головой. Однако ничего не сказал, лишь молча шагнул вглубь Храма. Максим был принужден последовать за ним, потому что в спину ему уперлось острие штыка. Ступая почти на ощупь, он прошел в гулком, спускающемся под землю винтовом коридоре сто или двести саженей, пока не очутился с провожатыми в нижнем подземелье Храма. Факел в руке служителя поднялся повыше, освещая низкий, залитый водой ход с провалами по бокам.

Барона втолкнули в первую же дверь, которая глухо скрипнула и клацнула замком позади него. В камере было абсолютно темно.

– Кто тут? – робко прошептал некто во мраке. Голос, судя по всему, принадлежал женщине, хотя и звучал хрипловато. Максим напряг зрение, протянул вперед руки, но ничего не увидел и не нащупал.

– Где вы? – спросил он. – Вы сидите или стоите?

– Здесь есть каменная скамейка…

Перебирая ладонями по влажной, выщербленной стене, Максим продвинулся вперед и через пять шагов наткнулся коленями на выступ. Узница схватила его и притянула к себе, и барон плюхнулся на холодный камень. Как ни странно, он почувствовал некоторое облегчение – многочисленные легкие ожоги, саднившие до этого, как будто растворились в сырой прохладе.

Он внезапно ощутил, как сидевшая тут женщина что было сил прижимается к нему, дрожа от холода, и был вынужден обнять ее. Влажные волосы скользнули по его подбородку, от них пахло землей и плесенью.

– Вы давно тут? – проговорил он.

– Не знаю… Меня утром арестовали. Сейчас уже вечер?

Рустиков кивнул, тут же опомнился и сказал:

– Да. Почему вас до сих пор не расстреляли?

– Не знаю… Наверное, все служители занимаются другими делами, поважнее. Мое-то пустяковое… Ребенку рукавом сопли утерла, когда он их на кулак намотал. Ох, хотела же еще дома оставить, а он заканючил – возьми меня с собой да возьми. Так и не стало у меня… Патрулю на глаза попался, дурачок. Да и я хороша, надо же было с подтиранием лезть, и не схватили бы меня…

Она шмыгнул носом, и Максим подумал, что сама женщина, видимо, также подхватила простуду – или от сына, или из-за этаких сырости и холода, что царили в подземельях. Он хотел отодвинуться, чтобы и самому не заболеть, но силы куда-то испарились или замерзли вместе с мышцами. Впрочем, холод его пока не беспокоил.

– А вы-то как тут очутились, сударь? Можно я к вам на колени сяду, больно уж скамейка холодная… Благодарствуйте, сударь.

Она была тонкой, легкой как девочка и совсем застывшей. Наверное, и выглядела она лет на шестнадцать-семнадцать – вот только беспросветный мрак не давал Максиму увидеть ее, только почувствовать. Легко умирать, когда не оставляешь после себя беспризорных детей, оттого и рассказала она о своей беде без всякой боли. Или же это долгое ожидание и телесные муки вытравили у нее из души всякие переживания о себе и ребенке?

– Я вытащил из горящего дома свою дочь, – вздохнул он. – А она была уже мертвая…

– Дурачки мы оба, – хихикнула девушка.

– Согласен с вами, сударыня, – мягко улыбнулся барон. – Вы могли бы родить еще много детей, а я… Наверное, тоже мог бы жениться.

– А вы уже много раз?… – Она подняла голову, и Максим почувствовал ее землистое, на удивление теплое дыхание на лице.

– Много.

– А давайте будем думать, что я ваша последняя жена, а вы мой последний муж, – загорелась женщина. – Представим, что мы сидим на диване в гостиной – у вас была когда-нибудь гостиная? – смотрим в окошко на небо и считаем облака… Ну, глаза закрыли? А то как представите? – Она вдруг легко рассмеялась, и смех ее гулко и стыло прозвучал в камере. – Сидим и смотрим, а вы меня вот как сейчас обнимаете, и скоро вечер, впереди теплая постель и жаркие поцелуи. Любовь, конечно.

– М-да… – хмыкнул Максим. – А над нами на самом деле не потолок камеры, а ночное небо, и оно затянуто тучами так плотно, что совсем не видно звезд. Только если очень сильно прищуриться, разглядишь. Такие красные точки. Они кружатся, словно в праздничном танце, мерцают…

“Тьфу ты, что за чушь лезет на язык, – одернул себя барон. – Очень уж на синематограф смахивает, да где только ты камеры увидел? Актеришка”. Вместо того, чтобы выплескивать слова на благодарную слушательницу, он стал перекатывать их в голове, выстраивая в бессвязные предложения-мысли. Словно черная пустота в камере требовала заполнить себя хоть чем-нибудь, пусть эфемерным и бессмысленным вроде непроизнесенных слов.

– Что же вы замолчали, сударь? – встрепенулась девушка. – Как с вами тепло. Как вы думаете, меня отпустят или нет? Я ведь могу родить еще много детей, какой смысл меня освобождать? Или лучше умереть поскорее, чтобы не так черно было?

– Могут и отпустить, – бодро сказал Максим. – Сейчас Уложения стали совсем либеральные.

– Как вы умно разговариваете, сударь, – с уважением протянула она. – А давайте познакомимся, мы все-таки теперь супруги. Меня зовут Кира, по матери Кассианова. Я в пекарне работаю, только в апреле устроилась, тесто размешивать. А вас как?

– Какая теперь разница?

Где-то в отдалении глухо, словно сквозь толщу воды, звякнул засов, застучали по ступеням тяжелые шаги. Они приближались, и девушка вздрогнула, прислушиваясь, и вжалась в Максима, будто он мог остановить стражу Храма.

– Слушай, – зашептал барон ей в ухо, торопясь и проглатывая малозначащие слоги. – Меня зовут Максим Рустиков, я работал в Военном ведомстве. Если тебя все-таки отпустят, побеги к бывшему министру Магнову по адресу… – Он два раза назвал номер дома и название улицы, на которой стоял особняк Элизбара. – Прорвись к самому… Скажи, что меня держат в подвале Храма. Он мне поможет.

– А если это за тобой? – испуганно пискнула Кира, и тут в замке заскрежетало, дверь отъехала в сторону, и по глазам резанул свет факела.

В камеру вошло двое служителей с накинутыми на головы капюшонами, они сдернули девушку с колен Максима и поставили на ноги. Не говоря ни слова, они подтолкнули ее к выходу. Светящаяся полоска между дверью и косяком сузилась и вновь со скрежетом пропала. “Куда вы меня ведете?” – услышал Максим слабый голос Киры, но ей никто не ответил, и барон в отчаянии хлопнул ладонью по скамье. Никаких извинений, ни одного ободряющего слова! Неужели ее повели к алтарю?

Он встал и с усилием зашагал из стороны в сторону, вытянув перед собой руки. Мышцы совершенно онемели от холода, а ожоги отдавались в теле тупой болью. Но все эти бестолковые телодвижения хоть как-то отвлекли Максима от полного погружения в душевный мрак, а касания коленями и пальцами препятствий заставили мозг работать – пусть и вхолостую. “Вперед, назад”, – бормотал Максим, слепо таращась во тьму. Наконец он выдохся и после некоторых поисков нащупал каменный выступ.

Ему захотелось крикнуть что-нибудь страшное и бессмысленное, и он не стал сдерживаться – в стенах камеры заметались проклятия по адресу Солнца и Смерти, Евграфа и неведомого лейтенанта, а затем пришла очередь и безадресных воплей.

Сколько прошло времени с момента, как увели Киру, Максим не знал – его внутренние часы отказались работать. “Вот так же, наверное, живут звезды, – невпопад размышлял он между приступами тупого отчаяния. – Только они видят нас и соседок, обмениваются световыми сигналами-словами. Жалуются отцу или матери, или хвалятся перед ними, играют и светятся в свое удовольствие. Что для них время?” Несколько раз Максим будто просыпался и начинал ходить по камере, натыкаясь на стены, потом опять сидел или лежал, леденея вместе с камнем. Похоже, не осталось ни одного места на его теле или внутри его, которое бы не болело.

-1

В последний раз они гуляли всей семьей с Гликерией и Агапитом в придачу в самом конце декабря, когда метель неожиданно улеглась и выходной день случился солнечным и тихим. Только Касинии нездоровилось, и она решила не ездить, чтобы не подвергать родных опасности.

Шофер с ветерком доставил Рустиковых к подножию холма, который возвышался в самом конце Архелаевой улицы. Домишки тут стояли неказистые и старинные, а потому и жили в них разные обедневшие торговцы и бывшие крестьяне. Потеряв землю, они не пошли в наем к новому хозяину, а предпочли рискнуть и поискать счастья в столице. Зимой они подряжались строить ледяные горки и лепить фигуры из снега для муниципии, а их женщины торговали сластями и самодельной выпечкой.

И в самом деле, накатавшись с горок и побарахтавшись в сугробах, нередко хотелось махнуть рукой на здоровье да и купить за сотню-другую талеров горячий пирожок с сомнительной начинкой.

Кандид тут же, едва выбравшись из мобиля, потребовал себе сладкого чая с плюшкой, и Гликерии пришлось купить ему все, что нужно. Малыш несколько месяцев назад твердо встал на ноги и теперь с усмешкой оглядывался на Руфину, которая принуждена была катиться в санках. Впрочем, пешеходная дорога поднималась в гору, и через десяток саженей Кандид без лишних разговоров вскарабкался на шею Агапита.

– Уф, какой здоровенький малыш! – запыхтел тот.

– Сам ты малыш, дядя, – ответил мальчик. – Гляди, я выше всех!

Холм, как водится, был переполнен гуляющими, особенно у подножия. К вершине мало кто поднимался, хотя огромная и широкая ледовая дорожка тянулась вниз именно оттуда.

– Ну что, поехали? – Агапит устал и вопросительно глянул на Еванфию. Та уже давно обливалась потом и утирала покрасневшее, круглое лицо платком. После рождения Руфины она располнела и не могла уже так живо карабкаться по склонам холма. Максим ответил за нее – он видел, что жена утомлена и больше не хочет подниматься.

Они переждали, пока вниз мимо них не промчится ватага парней, перемешанных с визжащими девчонками, и тоже прыгнули на ледовую дорогу – и Агапит с Кандидом на закорках, и Гликерия с Руфиной на саночках, и сам товарищ министра с Еванфией в обнимку. Сверху на них упала Аглая, и они понеслись вниз, хохоча во все горло. С боков на них прыгали прочие катальщики, сверху тоже кричали, внизу шевелилась целая толпа, по сторонам мелькали цветные тряпичные плакаты со названиями магазинов, сверху плавали надувные каучуковые шары, внизу неслась прочь корка оцарапанного льда, где-то далеко наигрывали на трубах и флейтах бродячие музыканты и даже целый оркестр – одним словом, было здорово.

Даже фотограф, сумевший запечатлеть помятое в толпе семейство Рустикова на дагерротип, не испортил праздника. Тем более он вежливо приподнял шапку и быстро удалился в ближайший трактир, пока его аппарат не сломался от снежной пыли или от случайного удара гуляки.

– Ну что, еще разок? – запахивая расстегнувшееся пальто, спросил Максим. Пары пуговиц, конечно, уже не хватало.

– Нет уж, мы с Руфинкой в кабачок сходим, – воскликнула Гликерия.

– Да, мы немного согреемся и придем, – поддержала ее Еванфия. Барон знал, что они закажут теплого вина и не уйдут из кабака, пока не выпьют всю бутылку – что ж, для ясного зимнего дня совсем неплохое занятие. – Ты с нами, Аглая?

– Нет, – насупилась девочка. – Я с папой прокачусь. Мы повыше поднимемся, правда?

– Правда, правда, – улыбнулся Максим. – До самой вершины. Тут поблизости механический трос недавно провели, на керосиновом движке. Сам везет, когда не сломан. Пойдем, Агапит.

0

Больше этой зимой им так и не удалось выбраться на совместное гулянье – то и дело случались срочные дела, требовавшие участия Максима. А потом и ветры с юга задули, гора потекла ручьями, и вместо ледяной дороги возникла черная плешь, с которой катальщики намертво срезали всю прошлогоднюю траву…

Когда снаружи раздался шум, барон испугался и решил, что ему все мерещится, а потом обрадовался – освобождение, настоящее освобождение уже казалось благом. Хотя бы эта беспрерывная боль прекратится! Кто-то в коридоре вскрикнул и выругался, а затем лязгнула дверь и раздался смех. Очевидно, привели очередного арестанта, и Максим в ужасе вскочил: неужели ему придется просидеть здесь еще один бесконечный отрезок времени?

Но нет, о нем не забыли. Опять по стенам камеры заметалось пламя факелов – на этот раз их было целых три – а вслед за служителями вошел человек в звездчатом плаще и с обнаженной головой. “Гордиан!” – вспыхнуло в голове у Максима, но обратиться к адепту он не решился, видя суровое выражение его лица. Авдиев, видимо, в чем-то убедился и подал знак подручным выводить арестанта. Вся процессия в молчании проделала путь наверх, причем Рустиков несколько раз едва не упал от слабости, а концу подъема запыхался так, будто взбирался на само небо. Вместо того, чтобы покинуть стены Храма, все повернули в узкий коридор. В бойницы с правой стороны задувал теплый ночной ветерок. Солнце, очевидно, уже зашло, и факелы никто не гасил.

Несколько плавных и резких поворотов, и они очутились перед высокой, в два человеческих роста двустворчатой дверью со стилизованным изображением смеющегося Солнца ней. Сопровождающие разошлись в стороны и спрятались в тени, посреди прохода остались только Максим и Авдиев. Створки бесшумно поползли в стороны, открывая перед бароном центральное помещение Храма с алтарем посреди него.

Магниевая вспышка чуть не ослепила его, а когда зрение восстановилось, Максим заметил удаляющегося газетчика с фотоаппаратом подмышкой.

– Что это значит? – пробормотал он и взглянул на Авдиева, но адепт с лишь протянул вперед руку, указывая Максиму на каменный постамент алтаря.

Где-то высоко, под сводами Храма, юные служители затянули песню Смерти:

Слава тебе, Свет небесный,

Лик обративший к людям…

– Пойдем же, брат, – спокойно сказал адепт, легко подталкивая Максима вперед. – Освобождение близко.

Словно привязанный, барон двинулся рядом с Гордианом, механически переставляя ноги. Где-то в уголке глаза отпечаталось, как газетчик расставляет свой треножник в десятке саженей от алтаря, сбоку от него – видимо, чтобы кадр получился наиболее эффектным. “К чему все это?” – с недоумением подумал Максим. Они уже приблизились к высокому постаменту, и барон молча забрался на него, повинуясь командам адепта. Рустиков лег на спину, раскинув в стороны руки, и широко открытыми глазами поглядел вверх, на теряющийся в темноте свод Храма. Он увидел точки Звезд, медленно кружащихся вокруг невидимого Солнца.

– Не двигайтесь, сударь, – прошептал над ним Авдиев. – Все будет в порядке.

– Это не больно? – шевельнул губами освобождаемый.

– Это не опасно для жизни. Главное – не шевелитесь в момент освобождения. И закройте глаза, барон.

Максим послушался этого совета и вновь остался в темноте, только через веки пробивался отдаленный свет нескольких керосиновых рожков. Было жестко и неудобно лежать на холодном алтаре, и все же он был получше, чем сырая скамья в подземелье. Песни Смерти и вязкий, дурманящий запах курильницы повлекли его куда-то ввысь, к сводам, будто он должен был именно так, не теряя сознания и не проходя через ледяные объятия матушки Тьмы, присоединиться к сонму Звезд.

– Твой подданный, матерь наша Смерть, пытался отнять у тебя твое чадо, оставив его мучиться неосвобожденным в этой юдоли горя и боли. Высший закон твой, повелевающий нам предать тебе этого отступника для наказания, будет исполнен. – Голос Гордиана звучал торжественно, и Максим не сомневался, что Смерть благосклонно внимает ему. – Прими же искупляющие вину этого смертного раны и телесные страдания как плату за его ошибку в этом мире, позволь ему завершить свой земной путь небесным, а не раствориться во Тьме бесследно. Воистину мирские деяния его достойны звездных… Именем народа и его законной власти, исполняя волю предков и букву Уложений, избавляя от бесплодных страданий человека и родных его от обузы, дабы дать жизнь новым поколениям сограждан, вверенной мне как служителю Храма властью – покойся в мире и не ропщи на живых.

Все обмерло внутри у Максима, когда тень обеих рук Авдиева с зажатым в них кинжалом мелькнула за веками, стремительно приближаясь к его груди. Лезвие мазнуло Максима по коже, упершись острием в алтарь, вспыхнул магний газетчика. “Не дышите”, – услышал барон и почувствовал, как его руки сцепляют пальцами у него на груди. Повеяло легким ветерком – Гордиан накинул на тело Максима черное покрывало, и тот приподнял ладони на дюйм, чтобы скрыть движение собственных ребер.

В голове у барона было совершенно пусто, будто его и в самом деле только что освободили и дух его не знает, куда податься и что, собственно, делать дальше без тела.

Послышались шаги, Максима плотнее завернули в ткань и перекатили на что-то подвижное. Каталка заскрипела плохо смазанными колесиками на неровностях мраморного пола. Служители двигались в абсолютном молчании, даже дыхания их не было слышно. Барон и подавно молчал, словно ему зашили рот. Худшего, чем нож под ребра, он уже не ожидал, а раз сам Гордиан взялся провести его освобождение, можно было верить в удачу.

Наконец его столкнули с каталки в кучу таких же, “отняв” перед этим кусок ткани. Максим догадался, что находится в печном фургоне, однако тут никто не горел. Под руками барона заскользила влажная одежда трупов, и в слабом свете луны, проникавшем сверху, ладони показались черными. Пахло чем-то приторным, старым и затхлым, как будто сама Смерть придавала людям такой запах, стоило им встретиться с нею.

А раньше Максим думал, что запах у Смерти такой же, как у зимних звезд – морозный и чистый, будто снег. Он подтянулся на руках к борту и выглянул наружу. Фургон стоял на заднем дворе, его крышу освещали слабо светящиеся, высокие окна Храма на первом этаже пристроя. Перекинув ногу, барон мягко спрыгнул на траву, хотя тело его при этом буквально взвыло от боли. Он знал, что территория огорожена и ему не выбраться за нее иначе, кроме как через главные ворота – не в том он был состоянии, чтобы прыгать с дерева на край двухсаженного забора, да еще в темноте.

Оставалось понадеяться на помощь Гордиана. Дверь в пристрой внезапно отворилась, послышались развязные голоса служителей, и кто-то сгорбленный и мелкий шмыгнул к механическому колодцу с ведром. Прячась в тени пиний, Максим двинулся вокруг Храма и вскоре достиг выхода. За воротами он разглядел мобиль, в салоне которого, рядом с Агапитом, горела керосиновая лампа и тлел огонек папиросы. Ночной стражи видно не было, поэтому беглец откинул крюк калитки и вышел на улицу.

– Наконец-то, – вздохнул пассажир мобиля, высунувшись в заднее окно. – Садитесь скорее, сударь.

Это был, конечно, Магнов. Максим уселся в мобиль на заднее сиденье, и шофер тотчас тронулся с места, завернув фитиль лампы.

– Как вы узнали? – спросил барон. – К вам Кира Кассианова прибежала?

– Какая еще Кира? – нахмурился бывший министр. – Жена твоя примчалась вся в слезах и рассказала, как тебя увезли в храмовом грузовике. Она с Евграфом ехала, когда у них мобиль заглох. Конечно, я сразу связался с Авдиевым, и он вспомнил один из пунктов их внутреннего Уложения, по которому освобождение высшей аристократии производят посвященные адепты. Этот параграф уже лет десять не применяли…

Максим промолчал, откинувшись на сиденье, и только вздрагивал вместе с мобилем на колдобинах. Пешеходов было мало, под колеса никто не бросался, и машина шла гладко.

– Что мне теперь делать?

– Да ничего, – сердито проговорил Элизбар. – Пойдешь ко мне флаг-офицером, что же еще?

Он засопел и протянул Максиму папиросную пачку.

Ночь совсем овладела городом, когда мобиль подъехал к дому Магнова. Агапит выскочил и умчался, а в машине по-прежнему было тихо – ни Максим, ни Элизбар не хотели нарушать молчание. Весь план, так глубоко продуманный Магновым, оказался под смертельной угрозой. Мало того, что в стране не оставалось “наместника” Виварии, способного хоть как-то организовать долгожителей – включение Максима в команду крейсера могло сорвать отплытие. Впрочем, власть Элизбара наверняка достаточно крепка, чтобы скрыть беглеца где-нибудь в трюмах, если кому-нибудь вообще придет в голову его искать. Момент “смерти” барона запечатлен на дагерротипе газетчика… Рустиков теперь мертвец для всех в этой стране, у него даже метрики нет.

Неудивительно, что бывший министр раздражен.

Но сам Максим был слишком раздавлен всеми сегодняшними событиями, чтобы всерьез вникать в переживания соратника. Он никак не мог забыть огонь, рвущийся из окон второго этажа, столб густого дыма и безжизненное тело дочери. Ему казалось, что он почти видел тогда, во время нелепой попытки забраться в дом, саму матушку Смерть. Наверное, он действительно разглядел в дыму один из множества ее ликов – тот, что черен и покрыт спекшейся коркой горелой плоти.

0-…

Кто знает, каким окажутся берега Виварии, когда команда наконец увидит их после месячного плавания? Доживет ли сам крейсер до этого момента? Ведь один из котлов уже дал трещину, и пришлось срочно снижать нагрузку на механизмы и частоту вращения винтов. Скорость упала раза в полтора, судно теперь делает едва ли восемь узлов в час.

А может быть, это даже к лучшему, потому что есть возможность хоть немного растолковать Касинии, что нельзя так наклоняться над бортом, разглядывая пенный вал за кормой?

Все-таки эта молодая женщина здесь – единственный одушевленный осколок прежней жизни, и Смерть следит за своей дочерью из-под черного капюшона, терпеливо поджидая момент ее небрежности.

Content

Олег В. Никитин
Корабельщик
роман