МИХАИЛ НАИМИ

КНИГА МИРДАДА

МАЯК И УБЕЖИЩЕ

Об авторе

Михаил Наими родился в 1889 году в ливанской деревушке Бишкинта, которая расположена высоко на склоне горы Саннин, откуда просматривается все Восточное Средиземноморье. Многие черты обстановки и символы для своих художественных и медитативных произведений М. Наими позаимствовал у восхитительно прекрасной природы этих величественных мест. В особенности это относится к “Книге Мирдада”.

В поисках образования Наими покинул свою деревню, где он обучался в школе при греческой православной церкви. Он поступил в Педагогический Институт в Назарете, в Палестине. Затем учился в Семинарии в Полтаве, в России. Закончил он свое образование в университете города Вашингтона, США, где в 1916 году получил степень доктора философии и свободных искусств.

Перебравшись в Нью-Йорк, он вместе с Халилом Джебраном и еще с восемью молодыми литераторами основывает энергичное движение, которое производит настоящую революцию в арабской литературе. В 1932 году, после смерти Халила Джебрана, он возвращается в свои любимые места, в деревню Бишкинта, где он все время, вплоть до самой смерти в 1988 году, посвящает литературному труду. Им написана тридцать одна книга, каждая из которых в арабоязычных странах признается классической. Сюда входят драмы, поэзия, критические статьи, короткие рассказы, биографии, автобиография и эссе, посвященные глубоким вопросам человеческого бытия.

Наряду с “Книгой Мирдада”, которая была переведена на множество языков мира, на западе М. Наими известен еще и как автор ряда произведений, таких, как “Памяти Бродяжей Души”, “Пока Мы не Встретимся”, а также биографии Халила Джебрана.

ИСТОРИЯ КНИГИ

Привязанный Аббат

В Молочных горах, на высочайшей их вершине, называемой Алтарным Пиком, находятся мрачные и величественные руины монастыря, когда-то известного под именем Ковчега. Предания связывают его с седой древностью времен Потопа.

О Ковчеге было сложено множество легенд, и я расскажу вам о той из них, которая популярна в среде местных горцев, среди которых мне случилось провести несколько летних месяцев в тени Алтарного Пика.

Через много лет после Великого Наводнения Ной и все его разросшееся семейство пришли к Молочным горам, где они обнаружили плодородные долины, полноводные реки и благоприятный климат. Здесь и было решено обосноваться окончательно.

Когда Ной почувствовал, что дни его сочтены и подходят к концу, призвал он к себе сына своего Сима, который был таким же провидцем, как и он сам, и обратился к нему, сказав:

“О, сын мой. Жизнь твоего отца дала богатый урожай лет. Теперь под серп готовится пойти последний сноп. Ты и твои братья, твои дети и дети твоих детей вновь заселите опустошенную Землю. Семя твое будет многочисленно, как песок на морском берегу. Так обетовал мне Бог.

И все же, мои угасающие дни омрачены страхом. Я опасаюсь, как бы со временем люди не забыли о Потопе и о том, что он был вызван их злодеяниями и вожделением. Как бы они не забыли о Ковчеге и о Вере, что несла его к победе на протяжении пятидесяти и еще ста дней над бешенными глубинами возмездия. И о Новой Жизни, родившейся из той Веры, чьими плодами сами они стали.

Дабы они не забыли, я повелеваю тебе, сын мой, воздвигнуть на самой высокой вершине этих гор алтарь, и чтобы впредь эта вершина называлась Алтарным Пиком. Далее, я повелеваю, чтобы вокруг того алтаря было построено здание, во всем напоминающее ковчег, но в сильно уменьшенном виде. И пусть здание то называется Ковчегом.

На алтаре том я хочу принести свою последнюю благодарственную жертву. И повелеваю тебе, чтобы от того пламени, что я зажгу там, ты поддерживал вечный огонь. В святилище том ты построишь жилище для малой общины избранных. Число их никогда не должно ни превышать девяти, ни быть меньше девяти. Они будут называться Спутниками Ковчега. Когда один из них умрет, на его место Бог немедленно пришлет другого. Они никогда не должны покидать святилища, но проводить в монашестве все дни свои, неукоснительно служа Ковчегу, поддерживая огонь веры и взывая к Всевышнему, дабы наставил Он их самих и их близких. Нужды же свои пусть они удовлетворяют милостыней”.

Сим, жадно внимая каждому звуку слова своего отца, спросил, желая узнать, почему девять — не больше и не меньше. И отягощенный многими столетиями старец объяснил, сказав:

“Таково, сын мой, число тех, кто плыл в Ковчеге”.

Но Сим никак не мог насчитать больше, чем восемь: его отец и его мать, он сам со своей женой, а еще его два брата с их женами. Поэтому-то его и сбили с толку слова отца. А Ной, заметив смущение сына, продолжил объяснение:

“Слушай же, сын мой, я поведаю тебе великую тайну. Девятый человек скрывался от всех, о нем знал только я один. Он был моим спутником и моим кормчим. Не спрашивай меня более о нем, но не забудь построить для него комнату в своем святилище. Таково мое желание, Сим, сын мой. А теперь иди”.

И сделал Сим все так, как велел отец его.

Когда Ной был призван к праотцам, дети похоронили его тело под тем алтарем в Ковчеге, который на века, и по делу и по духу, стал самым почитаемым местом благоговейного поклонения победителю Потопа.

Однако череда веков привела к тому, что Ковчег постепенно, шаг за шагом, стал принимать от верующих подношения, намного превышающие его нужды. В результате, с каждым годом он становился все богаче и богаче. Множились его земли, и серебро, и золото, и драгоценные камни.

Несколько поколений назад, когда один из Девяти только что умер, к воротам явился странник и попросил, чтобы его приняли в общину. По древней, никогда не нарушавшейся, традиции Ковчега, этот странник должен был быть принят немедленно, так как он оказался первым, кто попросил об этом сразу же после смерти одного из спутников. Но случилось так, что в те времена Хозяин, как называли аббата Ковчега, оказался своенравным, жестокосердным и много думающим о мирском человеком. Ему не понравился этот странник. Ведь тот был гол, истощен и покрыт ранами. Поэтому он сказал ему, что тот не достоин быть принятым в общину.

Странник настаивал на том, чтобы его приняли. Это так рассердило Хозяина, что он приказал страннику немедленно убираться прочь. Но тот оказался настойчивым и не желал уходить. В конце концов, ему удалось убедить Хозяина взять его в качестве слуги.

Долго пришлось Хозяину ждать после этого, когда же Провидение пришлет нового спутника на место умершего. Так никто и не явился. Таким образом, впервые за всю историю, в Ковчеге обитали всего восемь спутников и один слуга.

Прошло еще семь лет, богатства монастыря возросли настолько, что уже никто не мог их сосчитать. Он владел всеми долинами и селениями на много миль вокруг. Хозяин был очень счастлив, он даже стал благоволить страннику, поверив, что именно тот “принес удачу” Ковчегу.

Однако к концу восьмого года все стало понемногу меняться. В мирной доселе общине началось брожение. Хозяину хватило ума вскоре догадаться, что причиной тому был странник, и решил он от него избавиться. Но увы, оказалось слишком поздно. Под предводительством слуги монахи потеряли чувство всякой ответственности, они перестали следовать правилам и внимать доводам рассудка. За два года они самовольно роздали людям все имущество монастыря. Бесчисленных монастырских арендаторов они превратили в свободных землевладельцев. К третьему году они просто опустошили весь монастырь. И что самое ужасное, странник наложил на Хозяина проклятье, из-за которого тот оказался привязанным к территории монастыря и лишился дара речи, вплоть до сего дня.

Так гласит легенда.

Нет числа очевидцам, что уверяли меня, будто они много раз видели — когда днем, а когда и ночью — как Хозяин скитается по опустошенным землям, ныне превратившегося в развалины монастыря. Но никто не смог заставить его произнести хотя бы одно слово. Более того, каждый раз, как только он чувствует присутствие мужчины или женщины, немедленно исчезает, неизвестно куда.

Признаюсь, эта история взбудоражила меня. Было просто невозможно избавиться от образа онемевшего монаха, а, может быть, его тени, что на протяжении многих лет скитается по двору древнего святилища на вершине покинутой горы, на Алтарном Пике. Он все время маячил перед глазами; встревал в мысли; горячил кровь и просто зудел в мышцах и костях.

Наконец, я заявил, что хотел бы взобраться на эту гору.

Кремневый Откос

Обращенный к морю на западе, вздымающийся на многие тысячи футов, резко очерченный, крутой и скалистый, Алтарный Пик выглядел устрашающим и неприступным. Все же мне указали два хоть сколько-нибудь безопасных подхода к нему. Оба представляли собой узкие тропинки, вьющиеся над пропастями, одна шла с севера, а другая с юга. Но я решил не придерживаться ни одной из них. Дело в том, что я разглядел между ними узкий откос, спускающийся прямо с вершины и достигающий почти подошвы горы. Он показался мне гладким и царственным путем, ведущим наверх. Он влек меня с безрассудной силой, и я решил проложить свой путь по нему.

Когда я поведал о своем выборе одному из местных горцев, тот устремил на меня свой пылающий взор, всплеснул руками и воскликнул в ужасе:

“Кремневый откос? Не будь дураком и не отдавай свою жизнь задешево. До тебя многие пытались, но никто не смог вернуться, чтобы хотя бы рассказать, о том, что с ними случилось. Кремневый откос? Это же надо!”

Он стал настойчиво предлагать провести меня на гору. Но я вежливо уклонился от его помощи; не понятно почему, но его ужас оказал на меня совершенно обратное действие. Вместо того чтобы сдержать, он пришпорил меня и еще сильнее направил на избранную цель.

Как-то утром, едва только забрезжил первый свет, я стряхнул сон со своих очей, собрал вещи, прихватил семь лепешек хлеба, и направился к Кремневому откосу. Кажется, что легкое дыхание уходящей ночи, нарождающийся пульс нового дня, гложущее меня стремление разгадать тайну привязанного монаха, а еще больше, стремление сбросить ярмо самого себя, хотя бы на самое короткое время, все это буквально окрылило мои ноги и вселило летучесть в кровь.

Я вступил на тропу с песней в сердце и с твердым намерением в душе. Но, когда, проделав длительный и радостный переход, я оказался у нижнего конца Откоса и попробовал оценить его на взгляд, то песнь моя затихла на устах. То, что издали казалось прямой, гладкой, похожей на ленту дорогой, теперь предстало предо мной во всей своей крутизне и недоступности. Сколько мог охватить мой взор, и вверх, и по сторонам, я не мог разглядеть ничего, кроме расколотых кусков кремня, самого разного размера и формы, от мелких игл до острых пластинок. Повсюду никаких следов жизни. Все вокруг было, как бы окутано мрачным саваном безнадежности, в то время как сама гора скрылась из виду. И все же, я не остановился.

Перед моим взором все еще стоял пылающий взгляд доброго человека, который предупреждал меня против откоса. Но я призвал всю свою решимость и начал восхождение. Однако вскоре я понял, что, просто переставляя ноги, я не смогу одолеть заметной дистанции, ибо кремень осыпался подо мной, рождая звуки, напоминающие предсмертные хрипы, несущиеся из миллиона глоток. Чтобы продвинуться хоть немного, мне пришлось воспользоваться руками, коленями, а также пальцами ног, стараясь поглубже погрузить их в щебень. Как мне хотелось в тот миг стать прыгучим, как коза!

Я продвигался зигзагами, все выше и выше, не давая себе отдыха. Ибо опасался, что ночь может наступить раньше, чем я достигну своей цели. Мысль об отступлении ко мне даже не приходила.

День уже был в разгаре, когда я вдруг почувствовал сильный голод. До этого момента я не вспоминал ни о пище, ни о питье. Лепешки, которые я завязал в мешке вокруг пояса, обрели в этот миг большую ценность, я им был очень рад. Я развязал их и был готов отломить первый кусок, как вдруг раздался звук колокольчика и еще того, что показалось мне всхлипываниями тростниковой дудочки. Ничто не могло бы испугать меня больше в этом пустынном, безлюдном месте, покрытом одним кремневым щебнем.

Но теперь, на гребне скалы справа от себя, я смог заметить большого черного козла. Не успел я перевести дух, как меня со всех сторон окружили козы. Под их копытами щебень тоже осыпался, как и под моими ногами, но производил при этом не столь ужасающий шум. Как по команде, все козы под предводительством вожака, бросились к моему хлебу и съели бы его целиком прямо в моих руках, если бы не раздался голос пастуха, который, уж не знаю, как и когда, появился вдруг совсем рядом. Это был юноша с поразительной внешностью — тонкий, сильный и как бы светящийся. Единственным его одеянием была набедренная повязка, а единственным оружием — тростниковая дудочка.

“Мой козел так избалован” — сказал он очень мягко и улыбнулся. “Я всегда угощаю его хлебом, когда он у меня есть. Но уже много, много лун здесь не проходило ни одно существо, питающееся хлебом”. Потом он обратился к предводителю стада: ”Ты видишь, как добра Фортуна, мой верный вожак? Никогда не теряй надежды на Фортуну”. Потом он наклонился и взял одну лепешку. Думая, что он голоден, я со всей искренностью и мягкостью сказал ему:

“Давай поделим эту простую пищу. Здесь достаточно хлеба для нас обоих, да еще для вожака”.

Но я был почти парализован от удивления, когда первую лепешку он отдал козам. Потом вторую, потом третью. И так до седьмой, отламывая для себя лишь по маленькому кусочку. Меня словно громом поразило. В груди начал нарастать гнев. Но, осознавая свою беспомощность, я в какой-то мере утихомирил его, и обратив к пастуху удивленный взор, сказал, наполовину просительно, наполовину укоризненно:

“Теперь, когда ты утолил голод своих коз человеческим хлебом, не угостишь ли ты меня козьим молоком?”

“Молоко моих коз ядовито для простаков. И я не посчитал бы своих коз виновными, даже если бы оно отняло у простака жизнь”.

“Но почему я простак?”

“Потому, что ты взял семь хлебов для путешествия длиной в семь жизней”.

“Мне что, надо было взять их семь тысяч?”

“Нет, ни одного”.

“Ты советуешь отправляться в такое долгое путешествие вообще без провизии?”

“По пути, который сам не питает путника, далеко не пройдешь”.

“Уж не хочешь ли ты, чтобы я ел кремень вместо хлеба и пил свой пот вместо воды?”

“Твоя плоть достаточно напиталась, твоя кровь достаточно напилась. Путь — прямо перед тобой”.

“Ты уж очень сильно надо мной издеваешься, пастух. И все же я не стану отвечать тебе тем же. Кто бы ни поел моего хлеба, хотя бы он и оставил меня голодным, становится мне братом. День уже готовится ко сну на горах, и мне пора в путь. Не скажешь ли мне, далеко ли еще до вершины?”

“Ты очень близок к Забвению”.

На том он поднес дудочку к губам и удалился, издавая зловещие звуки, напоминающие заунывные вопли нижних миров. Вожак последовал за ним, а потом и остальные козы. Долго еще я мог слышать шорох щебня и блеяние коз в сопровождении завываний дудочки.

Совершенно забыв о голоде, я начал потихоньку приходить в себя, восстанавливать то, что нарушил пастух, то есть свою энергию и решимость. Если ночь застигнет меня на этой мрачной осыпи, мне следует найти такое место, где я мог бы дать отдых своим усталым костям без страха скатиться вниз по Откосу. Я смог оценить свое восхождение. Глядя вниз с горы, я едва мог поверить, что забрался так высоко. Нижний конец Откоса был уже не виден, в то время как верхний казался вполне достижимым.

На закате я подошел к нагромождению скал, образующему что-то вроде грота. Хотя грот и нависал над пропастью, чьи глубины скрывались в густой тьме, я решил превратить его на эту ночь в свой приют.

Обувь моя была вся разбита и забрызгана кровью. Когда я попытался ее снять, то обнаружил, что кожа на ступнях присохла к подметкам, как приклеенная. Пальцы на руках были покрыты кровоточащими ссадинами. Ногти напоминали куски коры, содранные с засохшего дерева. Если в моей одежде и было что-то целое раньше, то теперь все оно рассеялось по острым камням. Голова просто валилась с плеч от усталости. Казалось, что в ней не осталось ни одной мысли, кроме желания спать.

Я не знаю, долго ли спал, мгновение, час или вечность. Но вдруг проснулся, почувствовав, как кто-то дергает меня за рукав. Ошеломленно вскочив, дрожа со сна, я уставился на юную девушку, стоящую передо мной. В руках она держала тусклый фонарь. Она была совершенно обнаженной. Лицо ее было необычайно красиво, формы тела утонченно прекрасны. Но за рукав меня тянула какая-то старуха, причем она была настолько безобразной, насколько прекрасна была девушка. При взгляде на нее меня пробрал озноб с головы до ног.

“Ты видишь, как добра Фортуна, мое дорогое дитя?” — проскрипела карга, наполовину стянув куртку с моих плеч. “Никогда не теряй надежды на Фортуну”.

Я буквально онемел и даже не пытался что-либо сказать, а не то чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Напрасно я взывал к своей воле. Казалось, что она меня просто покинула. В руках старухи я оказался совершенно бессильным, хотя мог бы одним махом выставить из грота и ее саму, и ее дочь. Но у меня не было возможности даже пожелать этого, а не то чтобы двинуться.

Не удовлетворившись одной курткой, карга продолжала меня раздевать, пока я не оказался совершенно голым. Стягивая с меня каждую очередную вещь, она передавала ее девушке, которая тут же надевала ее на себя. По стенам грота металась тень от моего обнаженного тела и еще тени двух женщин, облаченных в лохмотья. Они наполнили меня смешанным чувством страха и отвращения. Не в силах что-нибудь понять, я безмолвно взирал на происходящее, забыв, что слово оставалось единственным оружием, доступным мне в такой незавидной ситуации. Наконец, мой язык оттаял, и я прохрипел:

“Если ты, старуха, и потеряла всякий стыд, то я — нет. Меня смущает моя нагота, даже в присутствии такой бесстыдницы, как ты. Но бесконечно больший позор я переживаю, оказавшись в таком виде перед девичьей невинностью”.

“Как она переживет твой стыд, так и ты переживи ее невинность”.

“Но что за нужда может быть у девушки в лохмотьях, принадлежащих усталому человеку, который вдобавок затерялся в горах и оказался в таком месте в такую ночь?”

“Может быть, это облегчит ее бремя. Может быть, это согреет ее. Ведь у бедной детки буквально зуб на зуб не попадает от холода”.

“Но когда от холода начнут стучать мои зубы, как от этого избавлюсь я? Неужели в твоем сердце нет ни капли жалости? Ведь одежда — это все, что у меня есть в этом мире”.

“Меньше вещей — меньше забот.

Больше вещей — больше забот.

Больше забот — меньше потерь.

Меньше забот — больше потерь.

Пошли отсюда, деточка”.

Когда она взяла девушку за руку и уже собиралась уйти, в уме у меня вдруг возникли тысячи вопросов, которые мне захотелось ей задать, но на языке оказался только один из них:

“Прежде, чем ты уйдешь, старуха, не будешь ли ты так добра, чтобы сказать мне, далеко ли мне еще до вершины?”

“Ты на краю Черной Бездны”.

Пока они удалялись, фонарь продолжал отбрасывать на меня их причудливые тени. Но вот они растворились в ночи, черной, как сажа. По телу прокатилась волна мрачного озноба. Я не знал, откуда она пришла. За ней последовали следующие волны, еще более мрачные и холодные. Казалось, что морозом дышат стены самого грота. Зубы начали стучать. То же стало происходить и с путанными мыслями в моей голове: Козы, пасущиеся на щебне; издевки пастуха; старуха и девушка; я — такой голый, израненный, весь в порезах, голодный, замерзший, ошеломленный, нахожусь в каком-то гроте, на краю какой-то пропасти. Далеко ли я от цели? Достигну ли я ее? И наступит ли конец этой ночи?

Только-только я стал приходить в себя, как услышал собачий лай, а потом увидел вновь приближающийся свет, ближе, ближе, и вот, он уже в гроте.

“Ты видишь, как добра Фортуна, моя любимая? Никогда не теряй надежды на Фортуну”.

Похоже, голос принадлежал очень, очень старому мужчине. Он был сгорблен, бородат, колени у него дрожали. Обращался он к женщине, такой же старой, как и сам. Она была беззуба, горбата, ноги также дрожали. Демонстративно не обращая на меня никакого внимания, он продолжал вещать все тем же пискливым голосом, который, как казалось, с трудом вырывался из его гортани:

“Великолепный брачный чертог даст приют нашей любви, и посмотри, какой замечательный посох вместо того, что ты потеряла. С ним ты не будешь больше спотыкаться, моя любовь”.

Произнеся это, он схватил мою палку и отдал ее женщине, которая склонилась над ней, любовно и ласково поглаживая иссохшими пальцами. Затем, как бы заметив меня, но продолжая говорить со спутницей, он заявил:

“Путник сейчас удалится, любимая, и мы предадимся нашим ночным грезам наедине”.

Это прозвучало как команда, которой я был не в силах ослушаться. Тем более что ко мне, явно выполняя приказ своего хозяина, приблизилась собака и начала угрожающе рычать. Происходящее наполнило меня ужасом, я смотрел на все как бы в трансе. Так как никакого другого выхода не оставалось, я поднялся и направился из грота наружу, одновременно изо всех сил пытаясь заговорить, чтобы защитить себя и отстоять свои права.

“Мой посох — вы отняли его. Вы будете так жестоки, что отнимите у меня и этот грот? А ведь это мой приют на ночь”.

“Разве здоровому нужен костыль?

Символ свободы — дорожная пыль.

Мы лишь, калеки, с палкой бредем.

Только у узника должен быть дом”.

Распевая это хором, они стали готовить себе ложе, взрывая пальцами гравий и выравнивая его. На меня они при этом не обращали ни малейшего внимания. В отчаянии я вскричал:

“Взгляните на мои руки. Взгляните на мои ноги. Я путник, заблудившийся на этом безлюдном склоне. Мой путь сюда помечен кровью. Я не в силах рассмотреть ни дюйма дальнейшего пути по этой ужасной горе. А вам она, как кажется, хорошо знакома. Вы не боитесь возмездия? Дайте мне, по крайней мере, фонарь, если вы не позволяете мне остаться в гроте на ночь”.

“Нет любви напоказ, светом не поделишься.

Сам люби и свети, если не поленишься.

И природа во тьме мертвою покажется,

А бродить в темноте, кто ж на то отважится?”

Разгневанный до крайности, я решил прибегнуть к мольбе, хотя одновременно и чувствовал, что все окажется бесполезным. Ибо неукротимая сила влекла меня наружу.

“Добрый дедушка, милая бабушка! Хоть я и окоченел от холода, хоть я и онемел от усталости, но не буду я таким уж лишним. Я не ложка дегтя в бочке меда. И я когда-то любил. Я оставлю вам свой посох и свое скромное жилище, которое вы избрали в качестве брачного чертога. Но взамен я хочу попросить вас об одной вещи: Если уж вы отказались дать мне фонарь, не будете ли вы так любезны, указать мне направление отсюда к вершине горы? Ведь я совершенно сбился с пути, меня совершенно выбило из равновесия. Я не знаю, ни как высоко уже поднялся, ни сколько мне еще предстоит подниматься”.

Не обратив на мои мольбы никакого внимания, они продолжали распевать:

“К вершинам кто стремится, заглядывает вниз.

Чтоб к правде приобщиться, бежать не торопись.

Кто чувствует глубоко, совсем окоченел.

А мастер красноречья — словно онемел.

Приливы и отливы — только лишь течения.

Чтоб тайну обрести — иди без направления.

Самое великое — воистину мало.

Раздай все без остатка, богатство чтоб пришло”.

Из последних сил я стал умолять их сказать хотя бы, в какую сторону от грота мне следует идти. Ведь смерть меня может поджидать на первом же шагу, который я только успею сделать. А мне так не хочется умирать. Затаив дыхание, я ждал ответа. И он явился в форме очередного странного куплета, который только еще больше меня запутал и разозлил:

“Скалистые обрывы круты и высоки.

Объятья этой бездны нежны и глубоки.

Все жители земные в одной норе сидят,

Приманку заглотили, ввысь больше не глядят.

Им — смерть одна награда: ”Живи, чтоб умереть,

Или уйдя — будь в жизни” — так следует всем петь!”

Как только я на ощупь выбрался из грота, свет фонаря угас. Собака тоже вышла со мной, как будто для того, чтобы убедиться, что я действительно ушел. Тьма была так тяжела, что я буквально ощутил ее черное давление на своих веках. Но у меня не было ни секунды, чтобы осмотреться. Собака очень убедительно мне это продемонстрировала.

Один нерешительный шаг. Другой. А на третьем шагу я вдруг ощутил, что гора подо мной поехала. Я почувствовал, что на меня набросились как бы бурлящие морские волны тьмы, которые сбили мое дыхание и с силой повлекли меня все ниже, ниже и ниже.

Последнее, что мелькнуло в моей голове, когда вихрь увлек меня в пустоту Черной Бездны, это образ чертова жениха и невесты. Последние слова, что я бормотал, когда дыхание замирало на моих устах, были те, что произнесли они:

”Живи, чтоб умереть, или, уйдя — будь в жизни”.

Хранитель Книги

“Восстань, счастливый странник. Ты достиг своей цели”.

Мучимый жаждой, скорчившийся под палящими лучами солнца, я приоткрыл глаза и обнаружил, что лежу, распростершись на земле, а надо мной склонился темный силуэт мужчины. Он аккуратно смочил мои пересохшие губы и бережно протер мои многочисленные кровавые раны. Его прикосновения были сильны, сам он был внушителен, груб, космат, лицо его заросло бородой, острый взгляд был пристален и глубок, возраст определить было невозможно. Вместе с тем, его прикосновения были нежны и ободряющи. С его помощью я смог сесть и мне даже хватило сил, чтобы задать несколько вопросов. Причем голос мой едва достигал моих собственных ушей.

“Где я?”

“На Алтарном Пике”.

“А где грот?”

“Позади”.

“А Черная Бездна?”

“Перед тобой”.

Велико же было мое удивление, когда я огляделся по сторонам и действительно обнаружил грот за своей спиной, а мрачную зияющую пропасть впереди. Я находился на самом ее краю. Тогда я попросил человека перебраться со мной в грот, что он с готовностью и сделал.

“Кто вытащил меня из Бездны?”

“Кто направлял тебя к вершине, должен был вынести тебя и из Бездны”.

“Кто же он?”

“О, это тот, кто запечатал мои уста и привязал меня к этому Пику на сто и еще на пятьдесят лет”.

“Так значит, ты и есть привязанный аббат?”

“Да, я — он”.

“Но ты говоришь, а он — нём”.

“Ты развязал мой язык”.

“Но он избегает общества людей. Ты же, как кажется, вовсе меня не боишься”.

“Я избегаю всех, кроме тебя”.

“Но ты же никогда прежде не видел моего лица. Как ты смог избегая всех, узнать меня?”

“Ибо я ждал твоего появления сто и еще пятьдесят лет. А прождать сто и пятьдесят лет — это не один день провести. Во всякое время года, при любой погоде мой грешный взор обшаривал все камни на Откосе, в надежде, не обнаружится ли вдруг человек, пытающийся взобраться по нему на гору, человек, который появится здесь так, как появился ты, голый, израненный, даже без посоха, даже без всяких припасов. По Откосу пытались подняться многие, но взойти не смог никто. Многие приходили с других направлений, но не было среди них такого — голого, без посоха и без припасов. Вчера я весь день следил за твоим продвижением. Я позволил тебе устроиться на ночь в гроте. Но когда я пришел сюда на рассвете, то обнаружил тебя бездыханным. Но я был уверен, что ты вернешься к жизни. И вот, ты уже более жив, чем я. Ведь ты умер, чтобы жить, а я живу, чтобы умереть. Да будет преславно его имя! Все случилось именно так, как он предсказал. Все случилось так, как и должно было случиться. У меня не осталось никаких сомнений, что ты и есть тот самый, избранный, человек”.

“Кто? Я?”

“Ты — тот благословенный, в чьи руки я должен передать тайную книгу, дабы ты сообщил о ней миру”.

“Какую Книгу?”

“Его Книгу — Книгу Мирдада”.

“Мирдада? А кто такой, этот Мирдад?”

“Неужели ты никогда не слыхал о Мирдаде? Очень странно. Я был совершенно уверен, что его имя и доныне полнит землю, как оно до сего дня присутствует здесь, в камнях подо мной, в воздухе вокруг меня и в небе в вышине. Эта земля, странник, священна, ибо он ступал по ней. Этот воздух свят, ибо он вдыхал его. Это небо свято, ибо его касался его взор”. Говоря так, монах низко склонился, трижды поцеловал землю и замолк. Помолчав, я сказал:

“Ты возбудил во мне желание узнать побольше об этом Мирдаде”.

“Обрати ко мне свой слух, и я поведаю тебе все, что мне не запрещено произносить. Имя мое — Шамадам. Я был хозяином Ковчега, когда умер один из девяти спутников. Едва отлетела его душа, как мне сказали, что к воротам прибыл странник и спрашивает меня. Я знал, что это Провидение прислало его, чтобы он занял место умершего спутника. И мне следовало возрадоваться тому, что Бог все еще присматривает за Ковчегом, как Он делал это и во времена отца нашего, Сима”.

Тут я прервал его и спросил, правда ли то, что мне рассказывали люди внизу, будто Ковчег был построен первым сыном Ноя. Его ответ был быстр и решителен:

“Да, все было так, как ты слышал”. После чего он продолжил прерванный рассказ,

“Да, мне следовало радоваться. Но по неизвестным мне самому причинам в груди моей поднялось раздражение. Еще до того, как я увидел странника, все мое существо настроилось против него. И я решил его прогнать. При этом я полностью осознавал, что отвергая его, я нарушил бы нерушимую традицию, я отвергнул бы и Того, Кто его прислал.

“Когда я распахнул врата и взглянул на него, на молодого, не более двадцати пяти лет от роду, все мое сердце ощитинилось словно бы кинжалами, которые я с удовольствием вонзил бы в этого человека. Голый, истощенный, лишенный средств всякой защиты, даже посоха, он выглядел совершенно беспомощным. И все же на его лице лежал какой-то отсвет, делающий его более неуязвимым, чем рыцаря в полном вооружении, и обнаруживающий его гораздо более древний, не по годам, возраст. Все мои внутренности восстали против него. Каждая капля крови в моих жилах хотела его уничтожить. Не требуй от меня объяснений. Может быть, его проницательный взгляд обнажил глубины моей души, и меня привела в ужас необходимость находиться в его присутствии и созерцать свою неприкрытую душу. Может быть, его чистота разоблачила мою непристойность, и мне было обидно лишиться покрова, которым я столь долгие годы прикрывал свое непотребство. Ибо грязь обожает свои покрывала. Может быть, между нашими звездами существовала древняя вражда. Кто знает? Кто знает? Только он мог бы сказать.

“Твердо и безжалостно я заявил ему, что он не может быть принят в общину, и приказал ему убираться прочь. Но он проявил настойчивость и кротко посоветовал мне переменить решение. Но его совет подействовал на меня как удар, и я плюнул ему прямо в лицо. Он все еще продолжал стоять на своем, только медленно отер плевок с лица и еще раз посоветовал мне изменить решение. Когда он стер плевок со своего лица, я почувствовал, будто сам целиком изгажен этим плевком. Одновременно я ощутил поражение, где-то в глубине я понял, что битва происходит не на равных, что он гораздо более сильный боец.

Как и любая другая, моя ущемленная гордость не позволила прекратить борьбу до тех пор, пока сама не убедилась, что уже повержена и растоптана в пыли. Я был уже на грани того, чтобы внять совету странника. Но мне захотелось его вначале унизить. Но можно ли было его хоть как-то унизить?

Вдруг он поинтересовался, не найдется ли для него еды и какой-нибудь одежды. Тут уж моя надежда ожила. Имея на своей стороне голод и холод, я поверил в возможность своей победы. Я ему грубо отказал, заявив, что монастырь существует за счет милостыни и не может подавать милостыню сам. Тут я солгал самым наглым образом, ибо монастырь был настолько богат, что не отказывал нуждающимся ни в пище, ни в одежде. Мне хотелось, чтобы он попросил. Но он вовсе не просил, а требовал, как будто имел на это право. В его вопросах присутствовали нотки приказа.

Схватка продолжалась долго, но без всяких перемен. С самого начала победа была на его стороне. Чтобы прикрыть свое поражение я, наконец, предложил ему войти в Ковчег в качестве слуги. Но только в качестве слуги. Это, как я рассчитывал, должно было его унизить. Даже тогда я все еще не понимал, что нищ как раз я, а не он. Подчеркивая мое унижение, он принял приглашение без малейших возражений. В то время я так и не понял одной малости, а именно, что приняв его, пусть даже в качестве слуги, я уничтожил себя. До последнего дня я предавался иллюзии, будто это я, а не он, являюсь главным в Ковчеге. Ах, Мирдад, Мирдад, что ты сделал с Шамадамом! Ах, Шамадам, что же ты сотворил с собой!”

Две большие слезы сбежали по его бороде, а плечи содрогнулись. Сердце мое также дрогнуло и я попросил:

“Умоляю, не говори больше о человеке, память о котором так тебя расстраивает”.

“Не мешай мне, о благословенный посланец. Ведь в этих слезах горит былая гордость Хозяина. Ведь это власть буквы в последний раз скрежещет зубами против власти духа. Пусть рыдает гордость; она делает это в последний раз. Пусть власть скрежещет зубами; и это происходит в последний раз. О, если бы мои очи не застилал земной туман тогда, когда они впервые узрели его небесный лик! О, если бы мой слух не был притуплен мудростью мира, когда я впервые был взыскан его божественной мудростью! О, если бы речь моя не была столь грубой и плотской, когда я возражал его одухотворенным словам! Но сколь много уже я испил, и сколько предстоит еще испить мне дегтя собственных заблуждений.

“В течение семи лет он был среди нас незаменимым слугой — мягким, внимательным, безобидным, ненавязчивым, готовым выполнить малейшее желание каждого из спутников. Он буквально порхал среди нас, как по воздуху. С его губ не слетало ни слова. Мы считали, что он соблюдает обет молчания. Вначале некоторые из нас пытались над ним подшучивать. Но он встречал все эти попытки с невозмутимым спокойствием, что со временем привело к тому, что мы стали относиться к его молчанию с должным уважением. В отличие от других семи спутников, которым его молчание нравилось и успокаивало их, на меня оно действовало угнетающе и даже нервировало. Я множество раз пытался его прервать, но все впустую.

Нам он назвался Мирдадом, и откликался только на это имя. И это, пожалуй, было все, что мы о нем знали. Его присутствие все же ощущалось очень сильно, так сильно, что зачастую мы не начинали говорить даже о важных вещах до тех пор, пока он не скроется в своей келье.

Это были семь лет изобилия, первые семь лет Мирдада. Владения монастыря возросли не менее чем семикратно. Мое сердце смягчилось по отношению к нему. Я даже всерьез обсуждал со спутниками, не принять ли его в общину, тем более что Провидение так никого больше и не прислало.

И тогда случилось непредвиденное, случилось то, что никто не смог бы предвидеть, и в последнюю очередь бедный Шамадам. Мирдад разомкнул свои уста. И разразилась буря. Он дал выход всему, что накопилось за годы молчания. Все это выплеснулось потоками, сметающими всякое сопротивление. Очистительный вихрь захватил всех Спутников. Он не затронул только бедного Шамадама, который сопротивлялся ему до последнего. Я рассчитывал направить течение в подходящее русло, настаивая на своей власти в качестве Хозяина. Но Спутники не признавали больше никакой власти, кроме Мирдада. Господином стал Мирдад; Шамадам же был свергнут. Я прибегнул даже к хитрости. Некоторым из спутников я предложил взятки золотом или серебром. Другим я пообещал крупные наделы плодородной земли. И я почти достиг успеха, как вдруг каким-то таинственным образом Мирдад оказался осведомлен о моих действиях и без малейших усилий все расстроил — буквально несколькими словами.

Провозглашенное им учение звучало очень странно и оказалось очень привлекательным. Все оно изложено в Книге. Сам я не смею о нем говорить. Но его красноречие заставило бы снег превратиться в деготь, а деготь в снег. Так сильно и пронзительно было его слово. Что я мог противопоставить такому оружию? Ничего, за исключением монастырской печати, которая оставалась в моем распоряжении. Но и от нее не было толка. Под влиянием его пламенных проповедей Спутники принудили бы меня поставить подпись и приложить монастырскую печать к любому документу, который они посчитали бы нужным оформить с моим участием. Мало-помалу они роздали все монастырские земли, что были пожалованы ему верующими на протяжении веков. А затем Мирдад стал рассылать Спутников по всем окрестным селениям, чтобы одаривать бедных и нуждающихся. В последний День Ковчега, который был одним из двух ежегодных праздников, отмечавшихся в нашем монастыре, (вторым был День Вина), Мирдад увенчал свое безумие тем, что приказал Спутникам вынести наружу все монастырское имущество и раздать его толпам собравшихся.

Мои грешные очи могут засвидетельствовать, и это записано в моем сердце, что я был готов буквально броситься на Мирдада, так я его ненавидел. Если бы можно было убивать одной ненавистью, то у меня в груди хватило бы ее, чтобы уничтожить тысячу Мирдадов. Но его любовь оказалась сильнее моей ненависти. Еще одна битва была проиграна. И опять моя гордость не прекратила бы схватки до тех пор, пока не увидела бы себя поверженной и растоптанной в пыль. Он уничтожил меня, не сражаясь. Я нападал на него, и тем уничтожал себя. Сколь часто пытался он своим бесконечным, любовным терпением удалить чешую с моих глаз! И как часто я выискивал все новые и все более плотные чешуйки, чтобы наклеить их на собственные глаза! Чем с большей мягкостью он ко мне обращался, тем больше ненависти возвращал я ему в ответ.

Мы были словно два воина на поле битвы — Мирдад и я. Но он сам по себе был легионом. А я оставался одиноким бойцом. Получи я поддержку от других Спутников, я бы, в конце концов, победил. И тогда бы я сожрал его сердце. Но все спутники были за него, против меня. Предатели! Мирдад, Мирдад, ты отомстил за себя”.

За этим последовали слезы и рыдания. Потом, после продолжительной паузы, он еще раз склонился, трижды поцеловал землю и продолжил:

“О Мирдад, мой победитель, мой господин и моя надежда, мое наказание и моя награда, прости жестокость Шамадама. Яд сохраняется в змеиной голове даже после того, как ее отнимут от тела. Но, к счастью, она уже не может укусить. Взгляни, у Шамадама больше нет ни клыков, ни яда. Поддержи его своей любовью, чтобы он смог увидеть тот день, когда рот его будет полниться медом, как и у тебя. Ибо таково твое обещание, данное ему. Ныне ты освободил его из первой тюрьмы. Да не будет он томиться во второй слишком долго”.

Прочитав на моем лице вопрос, о каких это двух тюрьмах он говорил, Хозяин вздохнул и стал объяснять. Голос его при этом так изменился, он стал таким мягким, что трудно было поверить, что он принадлежит тому же человеку.

“В тот день он позвал всех нас в этот самый грот, где он обычно говорил об учении с семью Спутниками. Солнце почти село. Западный ветер нагнал плотный туман, который заполнил все ущелья и нависал надо всем вокруг подобно мистическому савану, простирающемуся отсюда и до самого моря. Но он поднимался не выше, чем до середины нашей горы, которая, в результате, стала похожей на морское побережье. На западном горизонте скопились мрачные, темные тучи, которые совершенно скрыли за собой солнце. Учитель, растроганный, но пытающийся сдерживать свои чувства, по очереди обнял каждого из семи своих учеников, а потом сказал:

“Долго же вы жили на высотах. Теперь настало вам время спуститься вниз, в глубины. Подтвердите свое восхождение спуском, укрепите себя, соединив низины с высотами, ибо одни высоты делают вас легкомысленными, а одни низины — слепыми”.

“Обратившись же ко мне, он долго и ласково смотрел в мои глаза, а потом сказал:

“А твой час, Шамадам, еще не пробил. И ты будешь ожидать моего прихода на этом Пике. На время ожидания ты станешь хранителем моей книги, которая заключена в железном ящике и зарыта под алтарем. Смотри, чтобы никакая рука не коснулась ее, даже твоя собственная. В должное время я пришлю вестника, который возьмет ее и отдаст миру. Ты его узнаешь по следующим приметам: На вершину он взойдет по Кремневому Откосу. В путешествие он отправится, будучи одетым, имея посох и семь лепешек хлеба в запасе, но ты его найдешь прямо пред этим гротом, и будет он уже без посоха, раздет, без еды и без дыхания. Язык твой и губы будут запечатаны вплоть до его появления. Ты будешь избегать людей. И только увидев посланца, ты освободишься из тюрьмы молчания. Передав же Книгу в его руки, ты превратишься в камень, который будет охранять вход в этот грот до тех пор, пока не приду я. Из той тюрьмы освободить тебя смогу только я один. Если ты посчитаешь ожидание долгим, оно затянется надолго, если решишь, что оно кратко, то оно сократиться. Терпи и верь”. Сказав так, он обнял и меня.

“Обернувшись опять к Семи, он взмахнул рукой и сказал:

“Спутники мои, следуйте за мной”.

“И он стал спускаться по Откосу впереди всех. Его благородная голова была высоко поднята, твердый взгляд устремлен вдаль, святые стопы едва касались земли. Когда они достигли границы тумана, солнце вдруг прорвалось сквозь тучи над морем, образуя в небе сводчатый коридор, освещенный столь чудесным светом, что это невозможно выразить человеческими словами, для смертного взора это было просто ослепительно. И мне казалось, будто Учитель с Семеркой отделились от горы и ступая по облакам удаляются под эти своды, уходят прямо к солнцу. Мне было так печально остаться одному, совсем одному”.

Подобно человеку, утомленному долгим и трудным днем, Шамадам вдруг обмяк и смолк, его голова сникла, веки сомкнулись, даже грудь почти не шевелилась. Так он пребывал довольно долго. Пока я подыскивал в уме какие-то слова утешения, он поднял голову и сказал:

“Ты, любимец Фортуны, прости несчастного человека. Я сказал уже о многом, может быть, о слишком многом. Но могло ли быть иначе? Разве смог бы кто-то, чей язык был связан в течение ста пятидесяти лет, освободиться и говорить только “да” или “нет”? Разве Шамадам может быть Мирдадом?”

“Позволь спросить тебя, брат Шамадам?”

“Как хорошо ты сказал мне, “брат”. Никто не называл меня так с тех самых пор, как умерли мои братья, а это было так давно. Так о чем ты хочешь спросить?”

“Если Мирдад — такой великий учитель, то я удивляюсь, почему до сего дня в мире ничего не слышали ни о нем, ни о его семи спутниках. Как такое могло случиться?”

“Наверное, он ждет своего времени. Может быть, он учит под другим именем. Я уверен в одном: Мирдад изменит мир, также как он изменил Ковчег”.

“Но он уже мог давно умереть”.

“Только не Мирдад. Мирдад сильнее смерти”.

“Ты имеешь в виду, что он разрушит мир, также как он разрушил Ковчег?”

“Нет, и еще раз нет! Он снимет ношу с мира, также как он удалил все лишнее с нашего Ковчега. И тогда он освободит вечный и вездесущий свет, который в людях, подобных мне, погребен под тоннами иллюзий. А сейчас они оплакивают мрак, в котором пребывают. Он восстановит в людях то, что сами они в себе разрушили. Книга уже скоро попадет в твои руки. Прочти ее и узри свет. Я не могу откладывать больше. Подожди здесь, пока я вернусь. Ты не должен ходить со мной”.

Он вскочил и поспешно удалился, оставив меня в совершенном смущении и нетерпении. Я тоже вышел наружу, но не далее, чем до края пропасти.

Передо мной распахнулся волшебный вид, вся душа была захвачена переливами цвета и формы так, что на мгновение я почувствовал, как все мое существо как бы распалось на мельчайшие частицы и разлетелось во все стороны: вдаль, над морем, спокойным и покрытым жемчужным туманом; вдаль над холмами, теперь уже покоренными, но все еще стремящимися ввысь от самого берега, вплоть до гребня сурового пика; и над селениями, разбросанными по холмам, и обрамленными зеленеющими полями; над возделанными долинами, приютившимися между холмами, и утоляющими жажду из горных источников, засеянными людьми хлебом или травами для скота; вдаль по ущельям и оврагам; вдаль над горными утесами, ведущими битву со Временем; проникло в дуновение слабого ветерка; в бирюзовое небо в вышине; в пепельную землю внизу.

И только когда мой блуждающий взор, наконец, наткнулся на Откос, я вспомнил о монахе и его необычайном повествовании о нем самом, о Мирдаде и о Книге. Я изумился водительству незримой руки, что направила меня на поиски одной вещи только для того, чтобы я нашел другую. И я благословил ее в своем сердце.

Тем временем монах вернулся и вручил мне небольшой сверток, завернутый в пожелтевший от времени кусок льняной ткани. Сделав это, он сказал:

“Отныне моя надежда да будет твоей надеждой. Не теряй веры в своей надежде. Теперь близок и мой второй час. Врата моей тюрьмы раскрыты и готовы принять меня. Скоро уже они затворятся за мной. И сколько времени они будут закрыты, только один Мирдад может сказать. Скоро всякая память о Шамадаме будет стерта. Как больно, как это больно, оказаться забытым! Но почему я это сказал? Ведь ничто не может быть стерто из памяти Мирдада. Кто бы ни жил в памяти Мирдада, он жив вовек!”

После долгого молчания Шамадам поднял голову, взглянул на меня взором, затуманенным слезами, и произнес едва слышным шепотом:

“Теперь ты сойдешь вниз, в мир. Но ты гол, а мир ненавидит наготу. Только намек на нее приводит его в ярость. Мои одежды не нужны мне больше. Я иду в грот и сниму их, так что ты можешь облачиться в них, хотя они и не подойдут ни одному человеку, кроме Шамадама. Да не запутаешься ты в них”.

Я ничего не сказал по поводу такого предложения, приняв его молча и с радостью. Когда Хозяин удалился в грот, чтобы раздеться, я развернул сверток, достал Книгу и стал на ощупь перелистывать ее пожелтевшие пергаментные страницы. Вскоре я уже был захвачен первой же страницей, которую попытался прочитать. Я читал дальше и дальше, увлекаясь все больше. Подсознательно я ожидал момента, когда Хозяин разденется и позовет меня одеваться. Но шла минута за минутой, а он все не звал меня.

Подняв голову от страниц Книги и взглянув в сторону грота, я увидел посреди него сложенную горкой одежду Хозяина. Но его самого нигде не было видно. Я позвал его раз семь, все громче и громче. Никакого ответа. Я был до крайности удивлен и встревожен. Ведь из грота не было другого выхода, помимо того узкого прохода, в котором я стоял. Через этот ход Хозяин не выходил, уж в этом-то я был уверен, вне всякого сомнения. А не был ли он призраком? Но я так отчетливо ощущал прикосновения его плоти всем своим телом. Кроме того, в моих руках находилась Книга, а в гроте лежала одежда. Не спрятался ли он под ней? Я подошел и начал сначала разбрасывать ее, а потом надевать на себя. Но Хозяин не смог бы спрятаться и под гораздо большей кучей одежды. Не выскользнул ли он из грота каким-нибудь мистическим образом и не свалился ли в Черную Бездну?

Со скоростью мысли меня вынесло наружу; и с той же скоростью я рухнул на землю, когда, пробежав несколько шагов, наткнулся на огромный валун, стоящий на самом краю Бездны. Раньше его здесь не было. Формой он напоминал притаившегося зверя, голова которого имела черты поразительного сходства с человеком, хотя была тяжела и груба. Подбородок был широк и задран кверху, челюсти и губы сильно сжаты, прищуренный взгляд был устремлен в чистое небо на севере.

КНИГА

Это Книга Мирдада, записанная Нарондой, последним и самым юным спутником.

Это маяк и прибежище для тех, кто стремится к преодолению.

Прочие же, да остерегутся!

I. Мирдад Раскрывает Себя и Говорит о Завесах и Печатях

Наронда: Накануне вся Восьмерка собралась на совет. Мирдад стоял в стороне в ожидании приказаний.

Одно из древних правил для спутников заключается в том, чтобы в речах, по-возможности, избегать употребления слова “Я”. Спутник Шамадам с упоением рассказывал о своих достижениях в качестве Хозяина. Он сыпал множеством цифр, которые должны были продемонстрировать, насколько велик его вклад в богатство и престиж Ковчега. При этом он сильно злоупотреблял запретным словом. Спутник Мекайон указал ему на это, причем в очень мягкой форме. Тут разгорелась жаркая дискуссия о целях правила, о том, кто его установил, был ли это сам отец Ной, или Первый Спутник, то есть Сим. Страсти повели к взаимным обвинениям, а те — к полной путанице, когда много чего бывает сказано, но мало что удается понять.

Дабы преодолеть смущение и развеселить собравшихся, Шамадам повернулся к Мирдаду и с явной издевкой произнес: “Ну вот, здесь есть кое-кто поважнее патриарха. Мирдад, укажи нам путь из этого словесного лабиринта”.

Все взоры обратились к Мирдаду. И велики же были наши изумление и радость, когда впервые за семь лет он разомкнул уста и обратился к нам со словами:

МИРДАД: Спутники Ковчега! Желание Шамадама, хотя и высказанное в издевательской форме, неумышленно совпало с высшим намерением самого Мирдада. С самого первого дня, как только Мирдад появился в Ковчеге, он предвидел наступление этого самого момента в этом самом месте. Он предвидел все произошедшее здесь и сейчас с тем, чтобы сломать все печати, скинуть завесу и открыто предстать перед вами и перед всем миром.

Уста Мирдада были запечатаны семью печатями. Под семью завесами было скрыто его лицо. Было скрыто то, что он может научить и вас, и весь мир, но только тогда, когда вы сами попросите об этом. Попросите научить вас тому, как распечатать ваши уста, как прояснить взор, дабы вы сами явились пред собой в полноте собственной присущей вам славы.

Взор ваш затуманен очень многими завесами. Буквально каждая вещь, на которую вы взираете, есть такая завеса.

Уста ваши запечатаны очень многими печатями. Буквально каждое изрекаемое вами слово — такая печать.

Ибо вещи, каковы бы ни были их формы, к какому виду они бы ни относились, есть всего лишь завесы и пелены, в которые кутается и пеленается Жизнь. Как может ваш глаз, который сам является всего лишь завесой, привести вас куда-нибудь, кроме другой пелены или завесы?

А слова — разве не лежат на них печати букв и слогов? Могут ли ваши губы, которые сами являются всего лишь печатями, дать представление о чем-нибудь, кроме другой печати?

Взгляд может окутать, но не может раскутать.

Губы могут запечатать, но не могут распечатать.

Не требуйте от них большего, чем они сами являются. Ведь они призваны совершать только некоторую определенную часть работы тела. И делают это хорошо. Набрасывая покровы и накладывая печати, они призывают вас пойти и отыскать, что скрыто под покровом, разведать, что скрыто за печатями.

Чтобы проникнуть за завесу, вам требуются глаза иные, чем те, что украшены ресницами и прикрываются веками.

Чтобы сломать печати, вам требуются губы иные, чем те, что расположены под носом.

Вначале следовало бы правильно увидеть сам глаз, если бы вы захотели правильно увидеть все вокруг. И не самим глазом, а помимо него должны вы смотреть, чтобы увидеть все, что скрыто за ним.

Вначале следовало бы правильно назвать язык и губы, если бы вы захотели правильно произнести все остальные слова. И не самим языком или губами, а помимо них должны вы говорить, чтобы вымолвить те слова, что скрыты за ними.

Узри вы верно, заговори вы правильно, то не увидели бы вы ничего, кроме себя, и не вымолвили бы ничего, кроме себя. Ибо во всех вещах и надо всеми вещами, во всех словах и надо всеми словами — только вы, те, что смотрят, и те, что говорят.

Но тогда, если ваш мир столь неуступчив и непонятен, то только потому, что вы сами неуступчивы и непонятны. Если речи ваши столь жалки и витиеваты, то только потому, что вы сами жалки и витиеваты.

Оставьте вещи в покое и не пытайтесь их менять. Ибо они кажутся такими, как кажутся, только потому, что вы кажетесь такими, как кажетесь. Они не обладают иным видом или звуком, кроме тех, которыми вы сами их наделяете. Если они звучат грубо, взгляните на свой собственный язык. Если они уродливы на вид, то исследуйте для начала, и наконец, свой глаз.

Не просите вещи сбросить их покровы. Освободитесь от покровов сами, и вещи станут свободны. Не просите вещи взломать их печати. Снимите печати с себя, и вещи раскроются.

Ключ к тому, чтобы снять с себя все покровы, чтобы избавиться от всех печатей, заключен в том слове, что вовеки пребывает между вашими губами. Это слово — легчайшее из всех, оно же — величайшее из всех. Мирдад назвал его ТВОРЯЩИМ СЛОВОМ.

Наронда: Учитель смолк, и глубокое безмолвие опустилось на всех нас, принеся неведомый трепет. Наконец, Мекайон в страстном нетерпении воскликнул:

Мекайон: Наши уши жаждут СЛОВА. Наши сердца истосковались по ключу. Молю тебя, Мирдад, говори, говори дальше.

II. О Творящем Слове. Я — Источник и Центр Всех Вещей

МИРДАД: Когда вы произносите “Я”, то одновременно возглашайте в сердце своем: ”Боже, будь моей защитой от того, что есть Я, направь меня к блаженству Я”. Ибо в этом слове, хотя и тончайшим образом, заключена душа всех других слов. Раскрой это, и уста твои будут благоухать, речь станет сладостной; каждое слово будет нести в себе восторг Жизни. Если же это скрыто, то и рот крив, и речи горьки; и каждое слово будет гноиться Смертью.

Ибо, о монахи, “Я” — и есть то самое Творящее Слово. Но берегитесь завладеть его магической силой; берегитесь стать обладателями его мощи, ибо вы склонны стонать, когда могли бы петь; враждовать, когда могли бы наслаждаться миром; раболепствовать в темнице, когда могли бы парить в свете.

Ваше Я — это ничто иное, как безмолвное и бестелесное сознание бытия, обретшее звук и плоть. Это неслышимое в вас, ставшее слышимым, незримое, ставшее зримым; поэтому, глядя, вы можете видеть незримое, слушая, слышать неслышимое. Ибо то, что очерчено глазом и ухом, и есть вы. А помимо того, что вы можете зреть глазами и внимать ушами, вы не увидите и не услышите ничего. Если вас мучат, жалят и терзают какие-то мысли, знайте, что единственно ваше Я дает им силу, когти и клыки.

Но Мирдад хотел бы, чтобы вам стало известно, что если что-то может нечто дать, то оно же может и отнять.

Просто чувствуя Я, вы уже стучитесь в источник всех чувств в своем сердце. Источник этот — творение вашего Я, которое одновременно является и тем, кто чувствует, и тем, что чувствуют. И если есть шипы в вашем сердце, то знайте, что принесены они туда единственно вашим Я.

Мирдад хотел бы, чтобы вы знали также, что если что-то может взрастить шипы, то оно же может их и удалить.

Просто сказав “Я”, вы даете жизнь целому сонму слов; каждое слово — это символ вещи; каждая вещь — это символ мира; каждый мир — это частица вселенной. Вся же вселенная — это творение вашего Я, которое одновременно и творец и создание. И если есть кошмары в вашей вселенной, то знайте, что к жизни они вызваны единственно вашим Я.

Мирдад хотел бы, чтобы вы также знали, что если что-то может сотворить, то оно же может и уничтожить.

Каков создатель, таково и создание. Так может ли кто-нибудь превзойти себя в творении? Или не дотянуться до себя? Себя, только себя — не больше, но и не меньше — творит создатель.

Я — это бьющий фонтан, откуда все вытекает, и куда все возвращается. Каков фонтан, таково и течение.

Я — это волшебная палочка. Но может ли палочка хоть во что-нибудь вдохнуть дыхание иное, чем то, которым обладает маг? Каков маг, таковы и результаты магии.

Следовательно, каково ваше Сознание, таково и ваше Я. Каково ваше Я, таков и ваш мир. Если оно ясно и определенно, то и мир ваш будет ясным и определенным. Тогда и слова ваши никогда не будут витиеватыми. И в поступках ваших никогда не будет таиться боль. Если же оно туманно и неопределенно, то мир ваш будет туманным и неопределенным. Слова же ваши будут способны только запутать, а дела будут источником мучений.

Если оно постоянно и терпеливо, то и мир ваш будет постоянным и терпимым. Тогда ваше могущество превзойдет Время, а охват — Пространство. Если оно мимолетно и неустойчиво, то мир ваш будет столь же мимолетен и непостоянен. Тогда вы — не более чем дымок, растаявший в лучах солнца.

Если оно едино, ваш мир — един. Тогда вы пребываете в абсолютном мире со всеми небесами и со всеми обитателями Земли. Если оно множественно, ваш мир — множество. Тогда вы непрестанно враждуете с самим собой и со всеми творениями в сфере Божественного немилосердия.

Я — это центр вашей жизни, откуда исходят все вещи, из которых построен весь ваш мир, и где все они сливаются вновь. Если оно уравновешено, то и мир ваш уравновешен. Тогда никакая сила, ни вверху, ни внизу, не сможет качнуть вас ни вправо, ни влево. Если оно переменчиво, то мир ваш переменчив. Тогда вы подобны беспомощному листу, уносимому порывами злого ветра.

Но вот что важно! Ваш мир устойчив, но только в своей неустойчивости. Он определенен, но только в своей неопределенности. Он даже постоянен, но только в своем непостоянстве. Ваш мир единственнен, но только в своей разорванности.

Мир ваш из колыбели превратился в гробницу, а гробница становится колыбелью. Дни пожирают ночи, ночи же отрыгивают дни. Мир объявляет войну, а вражда твердит о мире. Улыбки прикрывают слезы, а слезы прячутся за улыбками.

Мир ваш — мир скитаний, где непременной спутницей является Смерть.

Мир ваш напоминает сита или решета, и нет среди них двух одинаковых. И вы корчитесь от боли, постоянно пытаясь просеять сквозь них то, что не сеется, перенести в них то, что не переносится.

Мир ваш все больше расщепляется в себе, потому что ваше Я расщеплено.

Мир ваш полон барьеров и препятствий, потому что ваше Я — это сплошные барьеры и препятствия. Некоторые вещи отсекаются как чужеродные. Другие ограждаются как родственные. Но все же, то, что снаружи, всегда прорвется вовнутрь, а то, что внутри, всегда вырвется наружу. Ибо они, дети одной матери, — то есть вашего Я, — не могут существовать врозь.

А вы, вместо того, чтобы радоваться их счастливому единению, вновь засучиваете рукава и приступаете к бесплодному труду, пытаясь разделить нераздельное. Вместо того чтобы устранить расщепленность своего Я, вы обтесываете свою жизнь в надежде изготовить такой клин, который можно будет вбить между тем, что, как вы думаете, является вами, и тем, что, как вам кажется, является чем-то иным.

Поэтому-то слова людей полны яда. Поэтому-то дни их переполнены скорбью. Поэтому-то так мучительны их ночи.

И Мирдад, о монахи, хотел бы устранить расщепленность вашего Я, так чтобы вы могли пребывать в мире с собой — и со всеми людьми — и со всей вселенной.

Мирдад хотел бы удалить яд из вашего Я, чтобы вы смогли ощутить сладость Понимания.

Мирдад хотел бы научить вас, как уравновесить ваше Я, чтобы вы познали радость СОВЕРШЕННОГО РАВНОВЕСИЯ.

Наронда: И опять Учитель смолк. И вновь все ощутили глубокое безмолвие. Мекайон в очередной раз нарушил молчание, сказав:

Мекайон: Слова твои так мучительны, Мирдад. Они раскрывают множество дверей, но оставляют нас у порога. Веди нас вверх, веди нас вглубь.

III. Святое Триединство и Совершенное Равновесие

МИРДАД: Хотя каждый из вас ориентируется на свое собственное Я, все равно вы центрированы на едином Я — на одном-единственном Я Бога.

Я Бога, о монахи, это единое и вечное слово Бога. Именно в нем Бог, Высшее Сознание, проявляет себя. Вне него Он оставался бы безмолвным абсолютом. Посредством него Творец творит себя. Посредством него Единый Бесформенный принимает форму множественности, через которую проходят творения прежде, чем опять войти в бесформенное.

Чтобы почувствовать Себя, чтобы подумать о Себе, чтобы сказать о Себе, Богу не требуется ничего, кроме Я. Поэтому-то Я — это Его единое слово. Поэтому оно — СЛОВО.

Когда Бог произносит Я, ничто не остается не названным. Миры, видимые и невидимые; вещи, рожденные и только ожидающие рождения; времена, текущие и еще не наступившие — все, буквально все, не исключая мельчайшей песчинки, охвачено и впрессовано в это Слово. Именно им порождены все вещи. Именно им все поддерживается.

Если слово не имеет смысла, то оно — ничто иное, как эхо в пустоте.

Если его смысл навеки один, то оно — ничто иное, как рак горла и язва на языке.

Слово Бога — не эхо в пустоте, не рак горла и не язва на языке, за исключением тех, кто лишен Понимания. Для Понимания существует Дух Святой, который оживотворяет каждое Слово и соединяет его с Пониманием. Он — это перекладина весов Вечности, двумя чашами которых являются Первичное Сознание и Слово.

Так вот, Первичное Сознание — Слово — Дух Понимания образуют, о монахи, Триединство Бытия, в котором Три — Едины, а Единое — Троично. Они взаимно равны, одинаково обширны, одинаково вечны, уравновешены в себе, знают себя, удовлетворены собой. Никогда не больше, никогда не меньше. Вечно в покое, вечно все те же. Таково, о монахи, Совершенное Равновесие.

Человек называет его Богом, хотя оно слишком чудесно, чтобы его можно было как-то назвать. И все же, да святится имя его, да будет свят язык, сохраняющий его в святости.

А что же такое Человек, как не отпрыск этого Бога? Разве можно его отличить от Бога? Разве не дуб скрывается в желуде? Не Бог ли таится в Человеке?

Но поэтому и Человек — тоже святое триединство. Сознание, слово, понимание. Человек тоже творец, как и его Бог. Его Я — это его творение. Но почему же оно не уравновешено так, как его Бог?

Если вы хотите узнать ответ на этот вопрос, то внимательно слушайте то, о чем поведает вам Мирдад.

IV. Человек — это Спеленатый Бог

Человек — это спеленатый Бог. Время — это пелены. Пространство — пелены. Плоть — тоже пелены, и, подобно ей, все чувства и все вещи, которые только могут быть ею восприняты. Мать прекрасно знает, что пеленки — это не ребенок. Но ребенку об этом, однако, не известно.

Человек осознает именно свои тенета, которые меняются день ото дня, век от века. Так происходит потому, что сознание его текуче; потому, что слово его, в котором выражается сознание, никогда не обладает ясностью и определенностью; потому, что понимание его туманно; потому, что жизнь его не уравновешена. Это — трижды запутанная путаница.

И человек молит о помощи. Его предсмертные крики звучат на протяжении эонов. Сам воздух отяжелел от его стонов. Море стало соленым от его слез. Вся земля перепахана его могилами. Небеса оглохли от его молитв. И все это из-за того, что ему все еще неведом смысл своего Я, которое для него то же, что и пеленки для младенца.

Произнося Я, человек расщепляет Слово надвое: первое — это его пелены, а второе — бессмертное Я Бога. По праву ли Человек делит неделимое? Бог запрещает это. Неделимое не может разделить никакая сила, даже сила Бога. Это только человеческая незрелость воображает, что деление удается. И тогда Человек, это дитя, снаряжается на битву, и затевает борьбу с бесконечным Всеобщим Я, веря, что то противится его существованию.

В этой неравной битве Человек рвет свою плоть в клочья и проливает реки крови. В то время как Бог, Отец и Мать одновременно, взирает на него с любовью. Ибо Он знает, что Человек терзает не что иное, как свои пелены, выжигает не что иное, как горькую желчь, что мешает ему обнаружить свое единство с Единым.

Таково предназначение Человека — сражаться, истекать кровью и падать, но, в конце концов, проснуться и устранить расщепление Я своею собственною плотью, и наложить печать своею кровью.

Посему, о монахи, следует вам быть осторожными, и в высшей степени мудрыми в своей предусмотрительности, пользуясь Я. Ибо, пока вы замечаете в нем только пеленки, а не само дитя; пока вы относитесь к нему как к ситу, а не плавильному котлу; вы будете гнаться за удовлетворением своего тщеславия, но только чтобы ухватить Смерть, со всею присущей ей мучительной агонией и болью.

V. Сито и Плавильный Котел. Слово Бога и Человека

Слово Божие — это плавильный котел. Все, что им создано, растворяется и сплавляется в одно, ничто не принимается за лучшее, ничто не отвергается как худшее. Обладая Духом Понимания, оно полностью осведомлено о том, что его создания и оно само — едины; что отвергнуть часть, значит отвергнуть целое; а отвергнуть целое, значит отвергнуть себя. Поэтому оно навеки едино как с целью, так и с тем, кто стремится.

В то же самое время, слово Человека — что сито. Оно схватывает и разделяет все, что ни создаст. Оно вечно принимает что-нибудь в качестве друга, отвергая остальное как врага. А ведь так часто его вчерашние друзья превращаются в сегодняшних врагов; сегодняшние же враги — это завтрашние друзья.

Этим объясняется вовлеченность Человека в войну против себя самого. И все это из-за того, что Человек лишен Духа Святого. Ведь только тот смог бы даровать ему понимание того, что он и его творения — едины; что отвергнуть врага значит, одновременно, отвергнуть и друга. Ибо оба слова “враг” и “друг” — порождения его слова, его Я.

То, что вам не нравится и вы отбрасываете как зло, кому-то другому обязательно понравится, и он выберет это в качестве добра. Но разве может одна и та же вещь быть одновременно двумя и взаимоисключающими вещами? Нет, она ни та, ни другая, за исключением того, что ваше Я сделало ее злой, а чье-то другое Я — доброй.

Но не говорил ли я, что то, что может создать, может и уничтожить? Если вы создали врага, то вы же можете его и уничтожить, или же воссоздать в качестве друга. Для этого вам необходимо превратить свое Я в плавильный котел. Для этого вам нужен Дух Понимания.

Поэтому говорю вам, о чем бы вы ни молились, прежде всего, и наконец, молите о Понимании.

Не будьте никогда, спутники мои, ситами. Ибо Слово Бога — есть Жизнь. А Жизнь — плавильный котел, в котором все достигает нераздельного единства; все находится в совершенном равновесии, и все достойно своего создателя — Святого Триединства. Может ли быть вам доступно большее достоинство?

Не будьте никогда, спутники мои, ситами. И вы возрастете в столь огромной степени, станете столь вездесущими, столь всепроникающими, что ни одно сито не сможет вас уловить.

Не будьте никогда, спутники мои, ситами. Стремитесь вначале познать Слово, прежде чем вы сможете распознать собственное слово. А когда вы познаете собственное слово, то предадите все свои сита огню. Ибо ваше слово и Слово Бога — одно, за тем исключением, что ваше слово пока еще скрыто вуалью.

Мирдад хотел бы, чтобы вы отбросили вуаль.

Слово Бога — это вневременное Время и внепространственное Пространство. Было ли такое время, когда вы пребывали вне Бога? Есть ли такое место, где вы — вне Бога? Почему же тогда вы сковываете вечность цепью часов и времен года? Зачем загоняете пространство в узкие рамки дюймов и миль?

Слово Бога — это Жизнь нерожденная, а значит — бессмертная. Почему же вас теснят рождения и смерти? Разве не живы вы исключительно благодаря жизни Бога? И может ли Бессмертие быть источником Смерти?

Божественное слово включает в себя все. В нем нет никаких барьеров и перегородок. Почему же вы так разобщены барьерами и перегородками?

Говорю вам, сами ваши мышцы и кости не принадлежат исключительно вам одним. Неисчислимы руки, что вместе с вами погружались в тот же котел земли и неба, откуда является ваша плоть, и куда она возвращается.

Даже свет в ваших глазах не принадлежит вам одним. Ведь это свет всех тех, кто делит с вами Солнце. Что ваши глаза могут разглядеть во мне, если только не мой свет? Ведь это мой свет, что видит меня в ваших глазах. И это ваш свет, что видит вас в моих глазах. Будь я полной тьмой, ваши глаза, глядя на меня, были бы абсолютно темны.

И дыхание в вашей груди не является только вашим дыханием. Все те, кто дышат, и даже те, кто дышал воздухом когда-то, дышат в вашей груди. Разве не дыхание Адама все еще вздымает ваши легкие? Разве не сердце Адама все еще бьется в вашей груди?

И мысли ваши не являются только вашими. Права на них заявляет море всеобщего мышления. Так же поступает и любое мыслящее существо, что причастно этому морю вместе с вами.

И сны ваши — не только ваши. Вся вселенная сновидит вашими снами.

И дома ваши — не только ваши. Их населяют: гости, насекомые, мыши, кошки и все прочие создания, что делят с вами дом.

Остерегайтесь поэтому перегородок. Вы изолировали себя в Обмане и отгородились от Истины. И если вы оглянетесь вокруг, чтобы разглядеть себя внутри загородок, то лицом к лицу столкнетесь со Смертью, которая тот же Обман, но только под другим именем.

Человек, о монахи, неотделим от Бога. Поэтому он неотделим и от всех своих близких и от прочих созданий, произошедших от Слова.

Слово — океан. Вы же — облака. И может ли облако быть облаком без того, что содержится в океане? И глупо поступит то облако, которое захочет продлить свою жизнь, стремясь удержаться в пространстве, сохраняя свою форму навечно. Что пожнет оно после такого глупого посева, кроме разочарований и тщеславного озлобления? Не потеряв себя, оно не сможет обрести себя. Не растворившись и не умерев как облако, оно не сможет обнаружить в себе океана, который и есть его единственное Я.

Облако, несущее Бога, и есть Человек. Опасаясь стать пустым, он никогда не обретет себя. О, как радостна опустошенность!

Опасаясь затеряться навеки в Слове, вы не сможете понять слова, что внутри вас — даже своего Я. О, как радостна затерянность!

Повторяю вам, молите о Понимании. Когда Святое Понимание придет в ваши сердца, в Божественной необъятности не останется ни одной мелочи, которая не отозвалась бы в вас радостью всякий раз, как вы будете произносить Я.

И тогда сама Смерть станет в ваших руках оружием победы над Смертью. Тогда Жизнь вручит вашим сердцам ключ от ее безграничного сердца. Это — золотой ключ Любви.

Шамадам: Мне никогда и не снилось, что в совке и метелке может заключаться столько мудрости. (Намекая на то, что Мирдад — слуга).

МИРДАД: Мудрый найдет источник мудрости во всем. Для лишенного мудрости сама мудрость глупа.

Шамадам: Несомненно, у тебя ловкий язык. Я поражен, как долго ты его сдерживал. Тем не менее, твои слова очень тяжело слушать.

МИРДАД: Слова мои легки, Шамадам. Это уши твои тяжелы. И горе тем, кто слушает, но не слышит. Горе тем, кто смотрит, но не видит.

Шамадам: Я слышу и вижу очень хорошо. Может быть, даже слишком хорошо. Тогда бы я не слышал такой глупости, что Шамадам — то же самое, что Мирдад, что хозяин и слуга одно и то же.

VI. О Хозяине и Слуге. Спутники высказывают Мнения о Мирдаде

МИРДАД: Мирдад не является единственным слугой Шамадама. Не можешь ли ты, Шамадам, перечислить всех своих слуг?

Найдется ли орел или сокол, найдется ли кедр или дуб, найдется ли гора или звезда, найдется ли озеро или океан, найдется ли ангел или король, что не служат Шамадаму? Не находится ли весь мир в услужении Шамадаму?

Мирдад не является и единственным хозяином Шамадама. Не можешь ли ты, Шамадам, перечислить своих хозяев?

Есть ли жук или муха, есть ли сова или воробей, есть ли чертополох или ветка дерева, есть ли галька или раковина, есть ли росинка или озеро, есть ли нищий или вор, которым не служил бы Шамадам? Не служит ли Шамадам всему миру? Ибо, совершая свою работу, мир одновременно выполняет и вашу. Занимаясь же своим делом, вы одновременно делаете работу мира.

Смотрите, голова — хозяин живота, но и живот, в не меньшей степени, — хозяин головы.

Ничто не может служить, не будучи само объектом служения. И ничто не может принимать служения, если только не служит само.

Говорю тебе, Шамадам, и всем остальным: Слуга — хозяин хозяина. Хозяин — служит слуге. Да не поникнет головой слуга. Да не задерет голову хозяин. Раздавите смертоносную гордость хозяина. Вырвите с корнем постыдный стыд слуги.

Помните: Слово едино. И вы, подобно слогам Слова, в реальности — едины. Ни один слог не более благороден, чем другой. Ни один не более существен, чем другой. Множество слогов — не более чем один слог, даже само Слово. Вы должны превратиться в такой единый слог, если познаете экстаз несказанной Любви-в-Себе, которая есть любовь ко всем и ко всему.

И говорю я теперь с тобой, Шамадам, не как слуга с хозяином, не как хозяин со слугой, а как брат с братом. Чем так обеспокоили тебя мои слова?

Если хочешь, отвергни меня. Но я тебя не отвергну. Разве не сказал я только что, что плоть на моей спине та же самая, что и на твоей? Я не нанесу тебе раны, чтобы самому не потерять крови. Так что придержи свой язык, если хочешь поберечь свою кровь. Раскрой мне свое сердце, если хочешь запереть его для всякой боли.

Лучше вообще жить без языка, чем обладать таким, чьи слова — шипы и крючки. Слова же всегда будут колоть и цеплять, пока язык не будет очищен Святым Пониманием.

Исследуйте свои сердца, о монахи. Разрушьте в них все барьеры. Отбросьте прочь все пеленки, в которые укутано ваше Я, чтобы вы могли узреть его единство со Словом Бога, вечно пребывающем в мире с собой и со всеми мирами, что из него возникли.

Так учил я Ноя.

Так учу вас.

Наронда: После этого Мирдад удалился в свою келью, оставив нас в совершенном смущении. Когда молчание стало просто давящим, спутники начали понемногу расходиться. При этом каждый высказал свою оценку Мирдада.

Шамадам: Размечтался нищий о царской короне.

Мекайон: Получается, что это он прятался в Ковчеге. Ведь он только что сказал: ”Так учил я Ноя”.

Абимар: Клубок спутанных нитей.

Мекастер: Звезда иного небосвода.

Беннон: Могучий ум, но затерялся в противоречиях.

Земора: Чудесная арфа звучала в неизвестном ключе.

Химбал: Слово странника, ищущее дружеского внимания.

VII. Мекайон и Наронда Ведут Ночной Разговор с Мирдадом, Который Намекает о Грядущем Потопе и Приказывает Им Быть Готовыми

Наронда: Было где-то между вторым и третьим часом ночи, когда я почувствовал, что дверь моей кельи отворилась, и услышал, как Мекайон обращается ко мне шепотом:

“Ты спишь, Наронда?”

“В эту ночь сон не явился в мою келью, Мекайон”.

“И у меня ни в одном глазу. А он, как ты думаешь, он спит?”

“Ты имеешь в виду Учителя?”

“Ты уже зовешь его Учителем? Может это и так. Я не успокоюсь, пока не смогу убедиться в этом. Пошли к нему прямо сейчас”.

И мы пошли на цыпочках к келье Учителя. Сквозь отверстия вверху стены проникали многочисленные лучи лунного света. Они освещали его скромную постель, расстеленную прямо на полу, но, очевидно, так и не тронутую в эту ночь. Но того, кого мы искали, там обнаружить не удалось.

Удивленные, пристыженные и разочарованные мы уже были готовы отправиться восвояси, когда вдруг его мягкий голос коснулся нас еще до того, как глаза смогли уловить мимолетный образ его грациозной фигуры возле двери.

МИРДАД: Не беспокойтесь и посидите тихо. Ночь в горах так быстро переходит в рассвет. Это время очень благоприятно для растворения.

Мекайон: (Сбит с толку и заикается) Прости нас за вторжение. Мы не смогли заснуть в эту ночь.

МИРДАД: Сон — это самое быстрое забвение себя. Поймите, гораздо лучше сразу утопиться, чем глотать забвение себя по наперстку в виде сна. Зачем вы искали Мирдада?

Мекайон: Мы пришли, чтобы узнать, кто ты такой.

МИРДАД: Когда с людьми, я бог. Когда с Богом — человек. Ты удовлетворен, Мекайон?

Мекайон: Ты богохульствуешь.

МИРДАД: Против Мекайонова Бога — может быть. Против Бога Мирдада — никогда.

Мекайон: А разве богов также много, как людей, что ты говоришь об одном Боге для Мекайона, и о другом для Мирдада?

МИРДАД: Богов не много. Бог один. Но многочисленны и различны людские тени. И до тех пор, пока человек отбрасывает тень на землю, его бог не будет превышать его тени. Только тот, кто без тени — целиком в свете. Только тот, кто без тени — знает единого Бога. Ибо Бог — это Свет. И только Свет может познать Свет.

Мекайон: Не говори с нами загадками. Наше понимание еще так слабо.

МИРДАД: Для человека, влачащего тень, загадочно все. Ибо он бредет в заимствованном свете и поэтому все время спотыкается о свою тень. Когда вас охватит огонь Понимания, вы не будете больше отбрасывать тени.

Но еще далеко до того, как Мирдад соберет все ваши тени и захоронит их в Солнце. И тогда все то, что сейчас кажется загадочным, вспыхнет для вас самоочевидной истиной, настолько очевидной, что она не будет нуждаться в пояснениях.

Мекайон: Не скажешь ли ты нам, кто ты? Может быть, если мы узнаем твое имя, твое реальное имя, узнаем, где ты родился, кто твои предки, нам будет легче тебя понять.

МИРДАД: О, Мекайон! Пытаться сковать Мирдада вашими цепями, закутать его вашими покровами, это все равно, что пытаться засунуть орла в то яйцо, из которого он вылупился. Каким именем можно назвать человека, который уже “не в яйце”? Какая страна может вместить Человека, который несет в себе всю вселенную? Каких предков может назвать Человек, чьим единственным предком является Бог?

Если ты, Мекайон, хочешь узнать меня поближе, то познакомься вначале с Мирдадом.

Мекайон: Может быть, ты миф, облеченный в человеческие одежды?

МИРДАД: Точно! Настанет день, когда люди скажут, что Мирдад — всего лишь миф. Но очень скоро ты узнаешь, насколько реальным может быть миф. Намного более реальным, чем любая человеческая реальность.

Пока что мир знать не знает Мирдада. Но Мирдад всегда думает о мире. Вскоре мир задумается о Мирдаде.

Мекайон: Так, скорее всего ты тот, кто незаметно прокрался на Ковчег?

МИРДАД: Я скрываюсь на каждом ковчеге, рассекающем потоки неведения. Я всегда принимаю на себя управление, если капитан попросит о помощи. Хотя вы и не знаете, но ваши сердца уже с очень давних пор взывают ко мне. И вот! Мирдад здесь, чтобы мягко направить вас к тому, чтобы вы смогли вывести мир из-под величайшего потока, о котором когда бы то ни было известно.

Мекайон: Новый потоп?

МИРДАД: Но не такой, чтобы смыть всю Землю, а чтобы низвести небеса на Землю. Не такой, чтобы нарушить путь Человека, а чтобы обнаружить в Человеке Бога.

Мекайон: Как ты можешь говорить о потопе, если всего несколько дней назад небо над нами было расцвечено радугой?

МИРДАД: Тот потоп, что уже готов разразиться, будет гораздо более опустошителен Ноева.

Земля, напитанная водой, это обещание Весны. Но не такова земля, изнемогающая от собственного лихорадочного жара в крови.

Мекайон: Так значит, мы увидим конец? Ибо нам было сказано, что когда появится скрывающийся в Ковчеге, это будет знаком конца.

МИРДАД: Не страшитесь за Землю. Она еще так молода, груди ее еще так обильны. Она еще выкормит столько поколений, что вам и не сосчитать.

Не тревожьтесь и о Человеке, о хозяине Земли. Ибо он неразрушим.

Да, Человек неуязвим и неутомим. Он только притворяется человеком, сам же — бог.

Будьте стойки. Будьте готовы. Насторожите свои глаза и уши, придержите языки, дабы ваши сердца смогли познать, что такое священная жажда, которая, будучи удовлетворенной хотя бы раз, оставит вас удовлетворенными навеки.

Вы должны быть всегда изобильны, чтобы смочь почувствовать нужду. Вы должны быть всегда сильны, чтобы быть в состоянии поддержать слабых и колеблющихся. Вы должны быть всегда готовы к буре, чтобы приютить всех бездомных, этой бурей застигнутых. Вы должны всегда светиться, чтобы быть в состоянии вести путников во тьме.

Слабый — обуза для слабого. Но для сильного — он желанная забота. Ищите слабых. В их слабости — ваша сила.

Голодный для голодного — только голодный. Но для изобильного — он желанная отдушина. Ищите голодных. В их потребностях — ваше изобилие.

Слепой — только препятствие и помеха для слепого. Но для зрячих они — верстовые столбы. Ищите слепых. Их мрак — ваш свет.

Наронда: В этот момент горн призвал всех на утреннюю молитву.

МИРДАД: Земора возвестил новый день. Еще одно чудо для вас, чтобы позевать между посадкой и подъемом, набить свои животы и опорожнить их, почесать языками, и вообще заняться массой дел, которые было бы лучше не делать вовсе. Ну и конечно, не делать того, что делать необходимо.

Мекайон: Так нам не нужно идти молиться?

МИРДАД: Идите! Молитесь так, как вас учили молиться. Молитесь всегда и обо всем. Идите! Исполняйте все вещи, которые вам приказано исполнять до тех пор, пока вы не станете учителями себе, пока не станете сами управлять собой. Пока вы не научитесь, как каждое слово превратить в молитву, а каждое дело в жертвоприношение. Идите с миром. Мирдад присмотрит, чтобы ваша утренняя трапеза была обильна и вкусна.

VIII. Семерка отыскивает Мирдада в Орлином Гнезде, где Он предостерегает их от действий во тьме

Наронда: Сегодня Мекайон и я не явились на утреннее поклонение. Шамадам заметил наше отсутствие, и прознав о ночном визите к Учителю, был страшно разозлен. Но он скрыл свое раздражение до более подходящего времени.

Остальные спутники были очень возбуждены нашим поведением и захотели узнать, в чем причина. Некоторые подумали, что это Учитель настроил нас против молитвы. Другие пришли к забавному предположению о его личности, считая, что он специально позвал нас к себе ночью, чтобы явить себя только нам одним. Никто бы не поверил, что именно он и скрывался в Ковчеге. Но все пожелали увидеть его и задать множество вопросов.

Покончив с обязанностями по Ковчегу, Учитель любил проводить время в гроте, нависшем над Черной Бездной. Среди нас этот грот именовался Орлиным Гнездом. Там мы его и обнаружили после обеда. Мы — это все, за исключением Шамадама. Он пребывал в глубокой медитации. Его лицо пылало. Оно засветилось еще сильнее, когда он поднял глаза и взглянул на нас.

МИРДАД: Как быстро все вы слетелись к своему гнезду. Мирдад очень рад за вас.

Абимар: Наше гнездо — Ковчег. Почему ты назвал гнездом этот грот?

МИРДАД: Ковчег тоже был когда-то Орлиным Гнездом.

Абимар: А теперь?

МИРДАД: Увы, кротовая нора!

Абимар: Восемь счастливых кротов, а девятый — Мирдад!

МИРДАД: Как легко все высмеять, и как трудно понять!

Но насмешки всегда возвращаются к насмешнику. Зачем утруждать свои языки понапрасну?

Абимар: Но это ты насмеялся над нами, назвав кротами. Чем мы заслужили такое обращение? Разве не мы поддерживаем огонь, заповеданный Ноем? Разве не мы превратили Ковчег, эту лачугу для горстки нищих, в богатейший дворец? Разве не мы расширили его границы настолько, что он превратился в могущественное царство? Если мы и кроты, то роем здорово!

МИРДАД: Огонь Ноя — но только в алтаре. Какая от него польза, если вы сами не будете алтарем, а ваши сердца — топливом?

Ковчег теперь перегружен серебром и золотом, он тяжко скрипит и раскачивается, а скоро может и развалиться. А когда-то отеческий ковчег был перегружен Жизнью, на нем не было ни грана мертвого груза. Поэтому-то глубины оказались бессильны против него.

Берегитесь мертвого груза, мои спутники. И все — мертвый груз для человека, твердо верящего в свою божественность. Он несет в себе целый мир, но совсем не ощущает его веса.

Говорю вам, если вы не вышвырнете за борт свое серебро и золото, они утянут вас за собой на дно. Ибо Человек захватывается всем тем, что имеет. Разожмите свою хватку на вещах, чтобы не быть ими захваченными.

Не назначайте цену ничему, ибо мельчайшая вещь — бесценна. Если вы требуете цену за кусок хлеба, то почему тогда не потребовать цену за Солнце, за Воздух, за Землю, за Море, а также за человеческий пот и смекалку, ведь без всего этого не было бы и куска хлеба?

Не назначайте цену ничему, чтобы не вышло так, что будет назначена цена вашей жизни. Ведь жизнь Человека — не дороже того, что он считает дорогим. Будьте внимательны, чтобы не разменять свои бесценные жизни по-дешевке на золото.

Вы расширили границы Ковчега на мили вокруг. Но даже если бы вы расширили их до пределов Земли, то все равно были бы заключены внутри них и ограничены. Мирдад хотел бы, чтобы вы препоясались бесконечностью. Море — ничто иное, как капля, содержащая внутри землю, не оно ли препоясало землю. Насколько более бесконечен Человек? Не уподобляйтесь детям, которые измерят его от макушки до пят, и думают, что познали границы человека.

Может вы и здорово копаете, как сказал Абимар, но подобно кроту, вы трудитесь во тьме. Чем лучше разработан его лабиринт, тем дальше от Солнца он оказывается. Мне известны ваши лабиринты, Абимар. Вас горстка, как ты выразился. Предполагается, что вы отвернулись от всех соблазнов мира и всецело сконцентрировались на Боге. И все же вас связывают с миром темные и извилистые пути. Не я ли слышал, как шипят и мечутся ваши страсти? Не я ли видел, как ваша зависть ползет и корчится у самого алтаря вашего Бога? Может, вы и горстка. Но какие легионы в этой горстке заключены!

Будь вы в любом деле такими хорошими копателями, как говорите, вы уже давно бы проложили себе путь не только сквозь землю, но и сквозь солнце, да и сквозь любую сферу, вихрящуюся на небосводе.

Пусть кроты роют землю лапами и мордой. Вам же не нужно даже ресницей двинуть, чтобы отыскать свой царственный путь. Будьте в этом гнезде и вышлите вперед Воображение. Оно — ваш божественный проводник к чудесным сокровищам неизведанного существования, которое есть ваше царство. Со всею отвагой, без тени страха устремитесь всем сердцем за своим проводником. Его следы, даже если они пролягут по отдаленнейшим звездам, будут для вас знаками и порукой, что вы уже укоренились там. Ибо вы не в состоянии вообразить ничего такого, что не было бы вами, и частью вас.

Дерево не может распространиться шире, чем его корни. Тогда как Человеку доступна бесконечность, ибо он укоренен в ней.

Не полагайте себе никаких пределов. Распространяйтесь до тех пор, пока не останется области, в которой бы вас не было. Расширяйтесь до тех пор, пока весь мир не станет местом, в котором вы могли бы побывать. Расширяйтесь, пока не повстречаете Бога, в котором встретитесь с собой. Расширяйтесь. Расширяйтесь!

Не творите ничего во тьме, думая, что она — непроницаемая защита. Если вы не стыдитесь помраченного взора слепых людей, то постесняйтесь хотя бы летучих мышей и светлячков.

Никакой тьмы нет, мои спутники. Существуют только разнообразные степени освещенности, чтобы удовлетворить потребностям любого творения в мире. Ваш ясный день — сумерки для феникса. Глубокая ночь — раздолье для лягушек. Если тьма сама по себе обнажена, как она может быть укрытием хоть для чего-нибудь?

Не стремитесь вообще что-нибудь скрыть. Если пустяк может выдать вашу тайну, он же ее и сохранит. Разве крышка не знает, что в чашке? И горе чашке, наполненной червями и змеями, если ее крышка поднимется.

Говорю вам, ни одно дыхание не покидает груди вашей, не раскрыв всем ветрам глубин, скрытых в груди. Не возможен ни один отблеск глаз, не уносящий с собой всего о глазе, его страхи и вожделения, слезы и смех. Ни одна мечта не посетит вас, не постучавшись во все соседние двери. Будьте внимательны к тому, как вы смотрите, какие мечты находят вашу дверь раскрытой, а какие — нет.

Но, если бы вы захотели освободиться от боли и забот, Мирдад указал бы вам путь.

IX. Путь к Жизни без Боли. Спутники хотели бы Знать, не таился ли Мирдад в Ковчеге

Мекастер: Укажи нам путь.

МИРДАД: Вот путь освобождения от боли и забот:

Мыслите так, как будто каждая ваша мысль написана огненными буквами на небесах, и всякий может их прочесть. Если так, то воистину, это — мысль.

Говорите так, как будто целый мир прильнул к вам ухом и слышит каждое слово. Если так, то воистину, это — слово.

Поступайте так, как будто каждое дело обязательно обрушится вам на голову. Если так, то воистину, это — дело.

Желайте так, как будто вы сами это желание. Если так, то воистину, это — желание.

Живите так, как будто Сам Бог нуждается, чтобы вы жили Его жизнью. Если так, то воистину, Он — живет.

Химбал: Долго еще ты собираешься говорить загадками? Ты говоришь так, как ни один человек, ни одна книга до этого.

Беннон: Назови себя, чтобы мы могли знать, какими ушами тебя слушать. Если ты таился в Ковчеге, докажи.

МИРДАД: Ты хорошо сказал, Беннон. У вас так много ушей. Поэтому-то вы и не можете слышать. Если бы одно из них могло слышать и понимать, вы не требовали бы доказательств.

Беннон: Тот, кто таился в Ковчеге, должен явиться, чтобы судить мир. Мы — те, что в Ковчеге сейчас, предназначены судить с ним вместе. Должны ли мы готовиться к Судному Дню?

X. Суд и Судный День

МИРДАД: Во мне нет осуждения, только Святое Понимание. Не судить мир я пришел, а скорее оправдать. Только одному Невежеству это напоминает о париках, мантиях, законах и наказаниях.

Самый жестокий судья для Невежества — само Невежество. Посмотрите на Человека. Разве не расколол он себя, в невежестве, надвое, навлекая тем самым на себя смерть, и все страдания расколотого мира?

Говорю вам, нет Бога и Человека в отдельности. Есть только Бого-Человек. Или Человеко-Бог. Только один. Хотя и расколотый, хотя и размноженный, он вовеки Един.

Божественное единство — это всемогущий Божественный закон. Он сам себя усиливает и поддерживает. Не требуются никакие суды, никакие судьи, чтобы возвестить о нем повсюду, или чтобы подкрепить его силу и достоинство. Сама Вселенная, видимая и невидимая, ничто иное, как единые уста, провозглашающие его для каждого, кто имеет уши, чтобы слышать.

Разве море, такое глубокое и широкое, не является всего лишь единой каплей?

Разве Земля, такая огромная и просторная, не является единым шаром?

А не образуют ли все шары, такие многочисленные, единой вселенной?

Подобно этому, все человечество — ничто иное, как один Человек. Подобно этому и Человек, со всеми его мирами, составляет единство.

Божественное единство, спутники мои, это единственный закон существования. Другое его имя — Любовь. Познать это и пребывать в этом — значит Жить. Подчиниться любому другому закону, значит впасть в не-существование, в Смерть.

Жизнь — это объединение. Смерть — разобщение. Жизнь связывает вместе. Смерть — отрывает. Поэтому-то Человек-дуалист и оказывается ни то ни се, ибо он и собрал бы вместе, но только после того, как все разбросает. Он и сшил бы, но только разорвав. Пока он собирает и сшивает, он соответствует Закону, и награда ему — Жизнь. Разбрасывая и раздирая, он грешит против Закона, и ему достается жестокая Смерть.

И все же вы, что прокляли сами себя, желаете судить других людей, которые, как и вы, прокляли себя. Как ужасны были бы такие судьи и такой суд!

Не так ужасны были бы два негодяя, приговаривающие один другого к виселице.

Не так смешны были бы два быка под одним ярмом, говорящие друг другу: ”Я хотел бы запрячь тебя”.

Не так отвратителен был бы один труп, приговаривающий другого к могиле.

Не так жалки были бы два слепца, пытающиеся выбить друг-другу глаза.

Остерегайтесь судить, мои спутники. Ибо, провозглашая приговор кому-нибудь или чему-нибудь, вы должны не только знать Закон и жить в соответствии с ним, но внимать также и свидетельствам. К кому вы прислушаетесь в качестве свидетеля при любых обстоятельствах?

Вызовете ли вы для этого в суд ветер? Ведь ветер подталкивает и подстрекает к любым происшествиям под небесами.

Или вы заслушаете показания звезд? Ибо они причастны ко всему в мире.

А может, вы пошлете повестки всем мертвым, от Адама до наших дней? Ибо все умершие живы в живых.

Чтобы полностью собрать все показания по каждому случаю, необходимо заслушать весь Космос. Но когда вы сможете поприветствовать в зале суда сам Космос, вам уже не потребуется никакой суд. Вы сойдете с места судьи и попросите стать судьей свидетеля.

Если бы вы знали все, то не судили бы.

Если бы вы могли объединять во всех мирах, то не проклинали бы даже того, кто разъединяет. Ибо вам было бы известно, что разъединяющий обречен разъединять. И вместо того, чтобы проклинать проклятия, наложенные им на самого себя, вы бы лучше попытались хоть немного возвысить его склонность к проклятиям.

О, как перегружен ныне Человек грузом, взваленным на себя. Как ухабиста и извилиста его дорога. Каждое осуждение — только добавочный груз, как для осужденного, так и для судьи. Если хотите облегчить свой груз, воздержитесь от осуждения кого бы то ни было. Если хотите, чтобы груз исчез сам собой, утоните и затеряйтесь навсегда в Слове. Да направит стопы ваши Понимание, дабы был ваш путь прям и гладок.

Не о суде вещают вам уста мои, но о Святом Понимании.

Беннон: А когда же будет Судный День?

МИРДАД: Каждый день, Беннон, — Судный. Поступки каждого существа уравновешиваются в мгновение ока. Ничто не скрыто. Ничто не избежит взвешивания.

Нет ни единой мысли, ни единого действия, ни единого желания, не запечатленного в мыслителе, в действующем, в желающем. Ни мысль, ни желание, ни действие не бесплодны в этом мире, все рождает по роду и по природе своей. Все, что в согласии с Божественным Законом, принимается в Жизнь. Все, что противоречит, принимается в Смерть.

Ваши дни различны, Беннон. Некоторые ясны. Это урожай праведно прожитых часов.

Другие затянуты тучами. Это дары часов, прожитых в полусне Смерти и полупробуждении к Жизни.

Тогда как на иных к вам прилетает буря, с молниями в очах, дыша громами. Она бьет вас сверху, хлещет снизу, бросает вправо и влево, швыряет в грязь, заставляя кусать землю и жалеть, что вообще родились на свет. Эти дни — плоды часов, прожитых в сознательном противостоянии Закону.

Так же и с миром. Тени всегда лежат на небесах, и нет ни пяди земли, менее зловещей, чем та, что была поглощена Потопом. Раскройте глаза свои и зрите.

Когда вы видите тучу, что несет южный ветер на север, вы знаете, что она несет дождь. Почему вы не проявите столько же мудрости, оценивая движение облаков в человеческом существе? Разве вы не видите, как быстро он оказывается запутанным в их сетях?

Но близок день, когда распутаются все узлы. И как ужасен он будет!

Самим сердцем и фибрами самой души ткались эти сети на протяжении долгих, таких долгих веков. Чтобы сорвать их и освободить человека, придется, может быть, рвать живую плоть, придется, может быть, ломать сами кости. И сделать это должен будет сам человек.

Когда поднимется крышка, а именно так и произойдет; когда чаша предъявит все, что содержит, а именно так и произойдет, сможет ли человек укрыть свой позор и куда он сбежит?

В этот день живые позавидуют мертвым, а мертвые проклянут живых. Слова застрянут в глотках людей, а свет заморозит их веки. Из сердец их полезут скорпионы и гадюки, и в ужасе они будут вопить: ”Откуда взялись эти скорпионы и гадюки?”, забыв, что сами их приютили и взлелеяли в сердцах своих.

Раскройте глаза свои и зрите. Прямо в этом Ковчеге, воздвигнутом как маяк для утопающего мира, накопилось гораздо больше тины, чем та, с которой вы в состоянии справиться. Если даже маяк превратился в западню, то каково должно быть состояние тех, кто затерян в море!

Мирдад построит для вас новый ковчег. Заложен он будет прямо здесь, в этом гнезде. Здесь же будет и возведен. Отсюда, из этого гнезда, разлетитесь вы по миру, неся людям не оливковые ветви, а неисчерпаемую Жизнь. Для этого вам должно познать Закон и соблюдать его.

Земора: Как можем мы познать Закон и соблюдать его?

XI. Закон Божий — Любовь. Мирдад провидит Размолвку между Двумя Спутниками, Посылает за Арфой и Поет Гимн Нового Ковчега

МИРДАД: Закон Божий — Любовь.

Вы живете, чтобы познать любовь. Вы любите, чтобы познать жизнь. От Человека больше ничего не требуется.

А что значит любить, как не то, чтобы любящий навеки принял в себя любимого, дабы стать одним?

А кого, или что мы должны любить? Должно ли выбирать единственный листок на Древе Жизни и сливаться с ним всем сердцем? А что тогда ветвь, которая несет на себе этот листок? А ствол, что несет на себе ветви? А кора, что защищает ствол? А корни, что питают и кору, и ствол, и ветви, и листья? А почва, что объемлет корни? А солнце, море, воздух, что оплодотворяют почву?

Если один малый листок достоин вашей любви, то насколько больше достойно все дерево целиком? Любовь, предпочитающая часть целому, обрекает себя скорби.

Вы скажете: ”Но ведь на дереве есть листья и листья. Одни здоровы, другие больны; одни прекрасны, другие уродливы; одни великаны, другие карлики. Как можем мы обойтись без разбора и выбора?”

Говорю вам, из болезненной бледности рождается здоровье. Я готов даже заявить, что уродство — палитра Красоты, ее кисти и краски. И карлик не был бы карликом, если не должен был бы поделиться с великаном своим ростом.

Вы — древо Жизни. Остерегайтесь делить себя. Не противопоставляйте один плод другому, один лист другому. Сук — суку. Ствол — корням. А все дерево — матери земле. А ведь это как раз то, что вы делаете, когда одну часть любите больше, чем все остальное, или исключаете что-то, любя все остальное.

Вы — Древо Жизни. Корни ваши — повсюду. Ваши сучья и листья — повсюду. Плоды ваши — во всяком рту. Каковы ни были бы плоды, каковы ни были бы сучья, листья и корни, это ваши плоды, ваши сучья, листья и корни. Если вам хотелось бы, чтобы древо приносило сладостные и благоуханные плоды, чтобы оно всегда было зеленым и сильным, позаботьтесь о соках, которыми вы питаете его корни.

Любовь — это сок Жизни. В то время как Ненависть — яд Смерти. И Любовь, подобно крови, должна циркулировать в сосудах непрестанно. Задержите кровь, и она превратиться в отраву. И что такое Ненависть, как не задержанная, не стиснутая Любовь, ставшая, поэтому, смертельно ядовитой как для того, кто ее пьет, так и для того, кто ее предлагает? Ядовита она и для ненавистника, и для того, кого ненавидят.

Лист, пожелтевший на вашем древе жизни, всего лишь лишился питания Любовью. Не вините желтый лист.

Засохший сук — всего лишь истощен отсутствием Любви. Не вините засохший сук.

Гнилой плод всего лишь вскормлен Ненавистью. Не вините гнилой плод. Вините себя, свое слепое и скупое сердце, которое отдало бы все соки жизни одним в ущерб другим, бросив тех на произвол судьбы.

Невозможна никакая любовь, помимо любви к себе. Но никакое Я в реальности не изолировано от Всепроникающего Я. Бог потому и есть Любовь, что любит Он — Себя.

До тех пор, пока Любовь для вас — мука, вы не найдете своего истинного Я, не обретете золотого ключа Любви. Если вы любите мимолетное Я, ваша любовь мимолетна.

Любовь мужчины к женщине — не любовь. Она — весьма далекий отзвук. Любовь родителей к детям — преддверие святого храма Любви. До тех пор, пока каждый мужчина не будет одинаково любить всех женщин, и обратно; пока каждый ребенок не станет ребенком для любого родителя, и обратно; пусть мужчины и женщины любуются своей плотью и льнут костями друг к другу, но никогда не упоминают священного имени Любви. Ибо это богохульство.

У вас не будет ни одного друга, пока вы считаете хоть одного человека врагом. Как может сердце, давшее убежище вражде, быть надежным приютом дружбы?

Вы не познаете радости Любви, пока в вашем сердце остается ненависть. Напитай вы всех соками Жизни, за исключением маленького червячка, этот-то маленький червяк и отравит вашу жизнь. Ибо, воистину, вы можете любить себя, только полюбив всех и все. А ненавидя кого-то или что-то, вы ненавидите себя. Ибо то, что вы ненавидите, нераздельно связано с тем, что вы любите, как орел и решка на одной монете. И если вы хотите быть честными с собой, то вначале полюбите тех, кого ненавидите и тех, кто ненавидит вас, а потом уже тех, кто вам нравится и кто любит вас.

Любовь — не добродетель. Она — необходимость, не меньшая, чем хлеб и вода, не меньшая, чем свет и воздух.

Пусть никто не гордится любовью. Пусть лучше просто дышит Любовью, также неосознанно и свободно, как дышит воздухом.

Любви не нужно, чтобы ее превозносили. Она Сама возносит сердца, оказавшиеся Ее достойными.

Не ждите от Любви награды. Любовь — достаточная награда сама по себе, как и Ненависть — достаточное наказание само по себе.

Не рассчитывайтесь за Любовь, ибо Она сама является Своей ценой.

Любовь не дает и не берет в долг; Любовь не покупает и не продает. Но давая — Она отдается вся. Принимая — берет все. Она — вседающа и всепринимающа. Поэтому-то Она постоянна, и сегодня, и завтра, и навеки.

Точно, как могучая река, опустошившая себя в море, вновь морем наполняется, так и вы, чем более опустошите себя в Любви, тем больше Она вас наполнит. Пруд, решивший не возвращать морю его дары, — загнивает.

К Любви не применимы “больше” и “меньше”. В тот миг, как вы попытаетесь измерить или оценить Любовь, Она ускользнет, оставив вам взамен горькие воспоминания.

К Любви не применимы также “сейчас” и “ тогда”, “здесь” и “там”. Каждый сезон — сезон Любви. Каждый уголок — подходящ для Любви.

Любви неведомы барьеры и преграды. Любовь, подчиняющаяся контролю каких-то ограничений, никогда не заслужит чести именоваться Любовью.

Я часто слышу, как вы говорите, что Любовь — слепа, подразумевая, что она не видит в возлюбленном никаких недостатков. Но такая слепота — высшее зрение.

О, если бы вы всегда были так слепы, чтобы не видеть никаких недостатков ни в чем.

Нет, взгляд Любви — остр и проницателен. И поэтому он не замечает недостатков. Когда Любовь очистит ваше зрение, вы увидите, что нет ничего, недостойного вашей любви. Только покалеченный, обделенный любовью глаз ищет во всем недостатки. Но что бы он ни обнаружил, все это исключительно его собственные недостатки.

Любовь объединяет. Ненависть разъединяет. Этот огромный скалистый массив, что вы называете Алтарным Пиком, мгновенно разлетелся бы во все стороны с грохотом, если бы не удерживался в единстве рукою Любви. Даже тела ваши, такие уязвимые с виду, могут противостоять разрушению только благодаря взаимной и пылкой любви всех их клеток.

Любовь — это покой, пульсирующий в унисон с мелодией Жизни. Ненависть — это воинственное возбуждение в сопровождении дьявольских завываний Смерти. С чем вы хотите быть, с Любовью и ее всеохватным миром, или с ненавистью и ее повсеместной враждой?

В вас живет вся земля. В вас живут небеса с их сонмами. Поэтому полюбите Землю со всем, что она вскормила, если вы хотите полюбить себя. Полюбите и Небеса со всеми их жителями, если хотите полюбить себя.

Абимар, почему ты злишься на Наронду?

Наронда: Под воздействием внезапного изменения тона Учителя и хода его мыслей все были охвачены глубоким смущением. Мы же с Абимаром буквально одеревенели от столь неожиданного вопроса, который обнажил нашу взаимную неприязнь, скрываемую столь тщательно, что, как нам казалось, никто о ней не догадывался. Все уставились на нас двоих в предельном изумлении и ожидая, что скажет Абимар.

Абимар: (Взглянув на меня с упреком) Наронда, ты рассказал Учителю?

Наронда: Когда Абимар сказал “Учитель”, мое сердце просто растаяло в груди от радости. Ведь как раз об этом слове мы и спорили еще задолго до того, как Мирдад обнаружил себя. Я считал, что он — наставник, пришедший просветить людей, Абимар же настаивал, что он — обычный человек.

МИРДАД: Не смотри так взыскательно на Наронду, Абимар. Он невиновен в том, в чем ты его обвиняешь.

Абимар: Тогда, кто тебе сказал? Или ты можешь читать мысли людей?

МИРДАД: Мирдаду не нужны ни шпионы, ни переводчики. Если бы вы полюбили Мирдада так, как вас любит он, то с легкостью смогли бы читать в его уме и в его сердце.

Абимар: Прости глухого и слепого, Учитель. Раскрой мне глаза и уши, ибо я жажду видеть и слышать.

МИРДАД: Единственный чудотворец — Любовь. Если вы хотите узреть, то пусть в ваших зрачках будет Любовь. Если вы хотите услышать, то пусть в ваших барабанных перепонках будет Любовь.

Абимар: Но я не ненавижу никого, даже Наронду.

МИРДАД: Отсутствие ненависти — еще не любовь, Абимар. Ибо Любовь — активная сила; и если она не будет направлять каждый твой шаг и действие, ты не найдешь своего пути. Если она не будет наполнять каждое твое желание и мысль, желания твои запутаются в мечтах, а мысли отзовутся погребальным звоном по твоим дням.

Сердце мое сейчас подобно арфе, и мне хочется петь. Где твоя арфа, добрый Земора?

Земора: Я действительно должен ее принести, Учитель?

МИРДАД: Да, иди, Земора.

Наронда: Земора вскочил и бросился за арфой. Оставшиеся поглядывали друг на друга в крайнем смущении, но сохраняли покой.

Когда Земора вернулся с арфой, Учитель аккуратно взял ее из его рук, склонился над ней с любовью, внимательно настраивая каждую струну, а потом начал играть и запел.

МИРДАД:

Сам Бог — капитан, так плыви, мой Ковчег!

Пусть адские силы свершают набег,

Пускай под ногами расплавят свинец,

Пусть людям готовят ужасный конец,

Пусть знаки на небе не зрит человек,

Сам Бог — капитан, так плыви, мой Ковчег!

Твой компас — Любовь, так спеши, мой Ковчег!

На юг и на север направим твой бег.

Сокровища сердца твои велики,

Отважны в штормах и сильны моряки.

Чтоб всех одарить и исполнить завет,

Твой компас — Любовь, так спеши, мой Ковчег!

Вера — твой якорь, несись, мой Ковчег!

Пусть гром громыхает, от молний лишь свет,

Пусть рушатся скалы и горы дрожат,

Память об искре святой мы назад

В сердце вернем, что забыло навек.

Вера — твой якорь, несись, мой Ковчег!

Наронда: Учитель смолк и склонился над арфой, словно мать над дитятей, любовно прижимая ее к груди. И хотя уже никто не касался струн, арфа все продолжала звучать: ”Сам Бог — капитан, так плыви, мой Ковчег!” И хотя уста Учителя смолкли, голос его все еще раздавался в пространстве, несясь над Орлиным Гнездом, уплывая волнами к отвесным скалам вокруг. Он плыл над холмами и долинами внизу, уплывал к беспокойному морю вдали, уносился к небосводу в вышине.

Его голос был подобен радуге и звездопаду. В нем были и шорох ветра и завораживающая песнь соловья. Он потрясал и смеялся одновременно. В нем были заключены небесные моря, мягко укрытые росистым туманом. Казалось, все творение радостно и благодарно внимало ему.

На миг показалось, будто вся цепь Молочных гор с Алтарным Пиком в центре, внезапно отделилась от Земли и взмыла в пространство, величественно, мощно и определенно прокладывая свой курс.

В последующие три дня Учитель не сказал ни одного слова, ни одному человеку.

XII. О Творящем Безмолвии. Речь — в Лучшем Случае — Искренняя Ложь

Наронда: Когда минули три дня, вся Семерка, словно по приказу, встретилась и направилась прямо к Гнезду Орла. Учитель приветствовал нас так, как будто был уверен в нашем появлении.

МИРДАД: Приветствую вас вновь в вашем гнезде, птенцы мои. Поделитесь с Мирдадом своими мыслями и желаниями.

Мекайон: Наше единственное желание и единственная мысль — как бы оказаться около Мирдада, чтобы слышать и внимать его словам истины, дабы обрести шанс избавиться от невежества, как это сделал он. Его молчание каким-то образом повергло нас в страх и благоговение. Не обидели ли мы Мирдада чем-нибудь?

МИРДАД: Я молчал три дня не для того, чтобы оттолкнуть вас. Скорее, чтобы привлечь к себе поближе. Разве можно обидеть того, кому ведомо всепобеждающее Безмолвие? Такой не обидит и не обидится.

Мекайон: Тогда может быть лучше молчать, чем говорить?

МИРДАД: Речь в лучшем случае — искренняя ложь. Молчание в худшем случае — обнаженная истина.

Абимар: Должны ли мы думать, что даже слова Мирдада, такие правдивые, всего лишь ложь?

МИРДАД: Да, даже слова Мирдада не более чем ложь, для всех тех, чьи Я не совпадают с Я Мирдада. До тех пор, пока все ваши мысли не будут исходить из одного источника, пока все желания не будут вытекать из одного и того же колодца, ваши слова, даже самые честные, будут оставаться ложью.

Если бы ваши Я и мое стали едины в той же степени, в какой мое Я едино с Божественным, мы освободились бы от слов, и в совершенстве могли общаться, пребывая в истинном Безмолвии.

Но поскольку ваши Я и мое — не едины, я вынужден вести с вами словесную войну, победить вас вашим же оружием и привести к моему источнику, к моему колодцу.

А вы сможете пойти в мир, чтобы победить и подчинить его, только в той степени, в какой я смогу победить и подчинить вас. Только тогда вы будете в состоянии правильно повести мир к безмолвию Высшего Сознания, к источнику Слова, к колодцу Святого Понимания.

До тех пор, пока вы не будете побеждены Мирдадом, вы не сможете стать воистину неуязвимыми и могучими воинами. И мир до тех пор не сможет смыть с себя позора непрестанных поражений, пока не будет побежден вами.

Так что препояшьтесь к битве. Отполируйте щиты и латы, наточите мечи и копья. А знаменосцем и барабанщиком пусть будет Безмолвие.

Беннон: Что же это за Безмолвие должно быть, чтобы зараз выступать и знаменосцем и барабанщиком?

МИРДАД: То Безмолвие, в которое я вас приглашаю, это беспредельная всеохватность, в которой не-бытие переходит в бытие. Это пустота, приводящая в трепет и благоговение; где рождается и замирает любой звук; где обретает себя и распадается любая форма; куда записывается и откуда вычеркивается каждое Я; где нет ничего, только ЭТО.

Вы не познаете, насколько реально ваше существо, насколько нереально не-бытие, если только не пересечете эту пустоту и эту всеохватность в безмолвном созерцании. Вы не познаете так же, как тесно связана ваша реальность со всей Реальностью.

Мне хотелось бы, чтобы вы скитались именно в этом Безмолвии, пока не разрушите свои старые и тесные покровы, пока не сможете двигаться раскованно, без принуждения.

Мне бы хотелось, чтобы вы унесли именно туда все свои страхи и заботы, страсти и желания, ревность и вожделения, дабы освободить свои уши от их непрестанных воплей, дабы оградить себя от их острых шпор.

Мне хотелось бы, чтобы именно там вы оставили лук и стрелы этого мира, с помощью которых вы надеетесь завоевать радость и удовлетворение, но добудете, воистину, только беспокойство и страдания.

Мне бы хотелось, чтобы именно туда, в светлый и свободный мир истинного Я, вы ускользнули от своего темного и душного я.

Это Безмолвие я превозношу перед вами не только для того, чтобы вы использовали его в качестве передышки для ваших словоохотливых языков.

Я восхваляю плодотворное безмолвие Земли, а не угрожающее молчание преступника или негодяя.

Я восхваляю заботливое молчание курицы, насиживающей яйца, а не беззаботное кудахтанье ее сестры, только что отложившей яйцо. Ведь первая целых двадцать дней сидит на яйцах и ждет с доверчивым молчанием, пока Мистическая Рука не совершит чудо прямо под ее крыльями, у ее груди. А вторая вылетает из курятника и кудахчет, как сумасшедшая, оповещая всех, что она освободилась от яйца.

Опасайтесь кудахтанья, спутники мои. Как вы придерживаете про себя что-то постыдное, также поступайте и с благородным. Ибо кудахтающий достойный — хуже молчащего недостойного, крикливая добродетель — хуже молчаливого искушения.

Всемерно воздерживайтесь от разговоров. Из тысячи произнесенных слов едва ли найдется одно, хотя бы одно, которое действительно стоило произнести. Остальные — только затуманивают ум, забивают уши, утомляют язык и ослепляют сердце.

О, как трудно вымолвить именно то слово, которое, воистину, должно быть сказано!

Из тысячи записанных слов едва ли найдется одно, хотя бы одно, которое действительно стоило записать. Остальные — только изводят чернила и бумагу, как правило, награждая свинцовыми гирями вместо светлых крыльев.

О, как трудно, как трудно, написать именно то слово, которое, воистину, должно быть записано!

Беннон: А что же ты скажешь о молитве, Учитель Мирдад? Ведь в молитвах мы произносим так много слов и просим о столь многих вещах. И все же так редко бываем награждены чем-то, о чем просили.

XIII. О Молитве

МИРДАД: Если вы обращаетесь к какому-либо богу, кроме самих себя, то молитесь напрасно. Ибо в вас самих есть сила притяжения и сила отталкивания.

И в вас находятся те вещи, которые вы притянули, а также то, что вы хотели бы оттолкнуть.

Ибо получить вещь, это то же самое, что и подарить ее.

Где есть голод, там есть и пища. Где есть пища, там же найдется и голодный. Испытывать муки голода, это то же самое, что наслаждаться сытостью.

Да, ибо в желании заключен источник и удовлетворение желания.

Разве ключ не гарантирует наличие замка? Разве замок не гарантирует наличие ключа? И разве оба они, замок и ключ, не гарантируют наличия двери?

Не спешите докучать кузнецу всякий раз, как только вы потеряете ключ. Кузнец делает свою работу, и делает ее хорошо. И не должно его без конца просить делать одно и то же. Займитесь своим делом и оставьте кузнеца в покое. Ибо он, сделав что-то для вас, занят уже другой работой. Лучше освободите свою память от затхлого хлама, и вы обязательно найдете ключ.

Когда невыразимый Бог обращается к вам, он обращается к Себе в вас. Таким образом, вы также невыразимы.

Когда Бог наделяет вас Собою, он наделяет не какой-то отдельной частью Себя, ибо Он — неделим. Он наделяет вас целиком и сразу всей Своей божественностью, несказанной и нераздельной. Какое еще большее богатство хотели бы вы обрести? Кто или что может помешать вам, вступить во владение им, как не ваша собственная робость и слепота?

И вместо того, чтобы быть благодарными за такое богатство, вместо того чтобы искать пути овладения им, некоторые люди — слепцы неблагодарные! — превращают Бога во что-то вроде дешевой распродажи, где можно избавиться от зубной или желудочной боли; от торговых убытков; от ссор и мести; от бессонных ночей.

Другие, в это же время, относятся к Богу как к исключительно личному хранилищу сокровищ, ожидая от него в любое время всего, чего они только ни захотят, любой яркой безделушки, замеченной в мире.

Есть и такие, что считают Бога своим личным бухгалтером. Он должен не только учитывать все их долги, а также все, что задолжали им, но еще и всегда обеспечивать щедрый итог в их пользу.

О, люди навязывают Богу так много различных поручений. И кажется, что существуют совсем немногие, кто задумывается, не перегружен ли Бог всеми этими заданиями. А так как Он занимается ими в одиночку, то люди думают, не нужен ли Ему кто-то, кто подгонял бы Его и напоминал бы Ему о делах.

Но ведь вы не напоминаете Богу о часах, когда должно вставать солнце и заходить луна?

Вы не напоминаете Богу о зернышке пшеницы, которое посеяно в поле и должно прорасти?

Вы не напоминаете Богу вон о том пауке, что так мастерски соткал себе убежище?

Вы не напоминаете Богу, что у воробья вылупились птенцы?

Вы не напоминаете Богу обо всех бесчисленных вещах, что заполняют эту безграничную вселенную?

Так почему вы загромождаете Его память своими хилыми Я, со всеми вашими пустячными заботами? Разве Он уделяет вам меньше внимания, чем воробью, пшенице или пауку? Так почему вы, как и они, не получаете причитающиеся вам дары и не обращаетесь без лишней суеты к своим делам? Без всяких коленопреклонений, руковздыманий, без озабоченного вглядывания в завтрашний день?

И где тот Бог, которому вы могли бы нашептать на ухо обо всех своих капризах и тщеславии, свою похвальбу и свое нытье? Разве Он не в вас и не вокруг вас? Разве Его ухо не ближе к вашему рту, чем язык к ощущению вкуса?

Божественность Бога — в Его самодостаточности, оттуда и зернышко, что вы получили.

Если Бог, наделив вас зернышком Своей божественности, заботится прежде всего о нем, а не о вас, то какое еще большее достоинство хотели бы вы иметь? В чем бы заключался труд всей вашей жизни? И если бы вы ничего не свершили за всю свою жизнь, а все за вас должен был бы делать Бог, то каков был бы итог? О какой помощи были бы все ваши молитвы?

Не пытайтесь взвалить на Бога все свои неисчислимые заботы и надежды. Не молите Его отворять за вас те двери, ключи от которых Он вам уже вручил. Стремитесь расширить свои сердца. Ибо в широте сердца обретаются ключи от всех дверей. И в широте сердца кроются все желанные вам вещи, к добру или ко злу.

Сонмы могуществ явятся по мановению вашей руки и будут готовы исполнить малейшее желание. Правильно снаряженные, мудро дисциплинированные, бесстрашно управляемые, они будут готовы к прыжку сквозь вечности, к тому, чтобы смести все преграды на своем пути к цели. А неподготовленные, недисциплинированные, плохо управляемые, они либо колотятся о малейшее препятствие, либо поспешно перед ним отступают, волоча за собой мрачное разочарование.

И сонмы эти, о монахи, не что иное, как те самые крошечные красные тельца, что безмолвно циркулируют по вашим сосудам. Каждое из них — чудо силы, в каждом из них полно и правдиво записана вся ваша жизнь, и вся Жизнь, во всех самых сокровенных подробностях.

Место сбора этих могуществ — в сердце. Отсюда они развертывают свое наступление. Поэтому так славно и почитаемо сердце. Отсюда брызжут слезы вашей радости или муки. Сюда устремляется ваш страх Жизни или Смерти.

Желания и стремления ваши — доспехи сонмов. Ум ваш — источник дисциплины. Воля — наставник и командир.

Если вы сможете вооружить свою кровь одним единственным Главным Желанием, которое утихомирит и подавит все другие желания; если сможете доверить дисциплину единственной Главной Мысли; вверить наставничество и командование единой Главной Воле, то, без сомнения, такое желание исполнится.

Как достигает святости святой, как если не тем, что очищает свою кровь от всех желаний и мыслей, препятствующих святости, а потом направляет ее с несокрушимой волей на достижение никакой иной цели, кроме святости?

Говорю вам, что любое святое желание, любая святая мысль, любое святое воление, от Адама до наших дней, были направлены на помощь человеку, чтобы склонить его к поискам святости. Ибо всегда и всюду было так, что вода ищет море, а луч света — солнце.

А как убийца вынашивает свой план, если не тем, что взвинчивает свою кровь яростной жаждой убийства, муштруя ряды ее клеток бичом главной мысли об убийстве, а потом направляя ее немилосердной волей к нанесению смертельного удара?

Говорю вам, что все убийцы, от Каина до наших дней, безмолвно направляют и укрепляют руку человека, что обуян стремлением к убийству. Ибо всегда и всюду было так, что ворон водится с вороном, а гиена с гиеной.

Молиться, поэтому, означает — пропитывать свою кровь единой Главной Мыслью и единой Главной Волей. Это значит приводить в полное соответствие свое Я с тем, о чем вы молите, чем бы это ни было.

По атмосфере этой планеты, зеркально и во всех деталях запечатленной в ваших сердцах, прокатываются волны воспоминаний обо всем, чему она была свидетелем со дня своего возникновения.

Любое слово или дело; любое желание или вздох; любая мелькнувшая мысль или сон; любой вздох человека или зверя; любая тень или иллюзия мистическим образом растекается и распространяется в ней до сего дня, и будет растекаться и распространяться до скончания Времен. Настройте свое сердце на что-нибудь из этого, и оно наверняка дрогнет так, что струны зазвучат.

Для молитвы вам не нужны ни губы, ни язык. Скорее, вам необходимы безмолвное, неусыпное сердце, Главное Желание, Главная Мысль, и, превыше всего, Главная Воля, чуждая сомнениям и колебаниям. Ибо от слов нет никакого толка, если только в каждом их слоге не присутствует неусыпное сердце. А когда сердце не спит и присутствует, язык лучше отправить спать, или попридержать его за запечатанными губами.

Для молитвы не нужны вам и никакие храмы.

Кто не обрел храма в своем сердце, тот не отыщет своего сердца ни в каком храме.

Но это я говорю только вам, и людям, похожим на вас, но не каждому человеку. Ибо большинство людей все еще затеряны. Они чувствуют потребность в молитве, но не ведают пути к ней. Они не могут молиться иначе, как только словами, и они не подберут для этого слов иных, чем те, что им предоставите вы. Они теряются и страшатся, коснувшись просторов своего сердца. Им удобнее и спокойнее в стенах храма и в окружении существ, подобных им самим.

Пусть они возводят свои храмы. Пусть твердят и распевают свои молитвы.

Но вас, и всех людей, я призываю молить о Понимании. Жажда чего угодно, помимо этого, никогда не будет утолена.

Помните, что ключом Жизни является Творящее Слово. А ключом к Творящему Слову является Любовь. Ключ к Любви — Понимание. Наполните свои сердца этим, и уберегите языки от множества болезненных слов, облегчите умы от груза многих молитв, освободите свои сердца от привязанности ко всем богам, которые поработили вас своими дарами; которые поддерживают вас одной рукой, только чтобы ранить другой; которые столь добры и благожелательны, если их восхвалять, и столь злы и мстительны, если укорять; которые не слышат вас, если только вы не призываете; которые не дадут вам, если только вы не попросите; и даже дав, так часто жалеют об отданном; чей фимиам — ваши слезы, а слава — ваш позор.

Да, освободите свои сердца ото всех этих богов, дабы смочь узреть в них единого Бога, кто, заполнив вас Собой, навсегда оставит полными.

Беннон: То ты говоришь о Человеке, как о всемогущем; то принижаешь его, как затерянного. Ты буквально завел нас в туман.

XIV. Беседа Двух Архангелов и Беседа Двух Архидемонов при Вневременном Рождении Человека

МИРДАД: При вневременном рождении человека два архангела вели беседу, находясь на высшем полюсе Вселенной:

Первый архангел промолвил:

На Земле рождено чудесное дитя; и вся Земля озарилась светом.

Второй архангел сказал:

На небесах рожден славный царь; и все Небеса ликуют от радости.

1-й: Он — плод единения двоих, Небес и Земли.

2-й: Он — вечное единство отца, матери и сына.

1-й: Им Земля возвышена.

2-й: Им Небеса оправданы.

1-й: День упокаивается в его взоре.

2-й: Ночь пробуждается в его сердце.

1-й: Его дыхание — средоточие штормов.

2-й: Его уста — источник песен.

1-й: Руки его охватывают горы.

2-й: Пальцы его собирают звезды в небе.

1-й: Моря ревут в его костях.

2-й: Солнце играет в его крови.

1-й: Уста его — кузнечный горн и литейная форма.

2-й: Язык его — кузнец и наковальня.

1-й: Вокруг ног его — цепи завтрашнего дня.

2-й: В сердце его ключи от цепей.

1-й: И все же, дитя это — в колыбели праха.

2-й: Но укутано оно эонами.

1-й: Подобно Богу он исчислил все тайны. Подобно Богу ему ведомо таинство слов.

2-й: Ему ведомы все числа, но не единственно Священное, которое есть первое и последнее. Ему ведомы все слова, но не единственно Творящее Слово, которое есть первое и последнее.

1-й: И все же он познает Число и Слово.

2-й: Но только не до тех пор, пока пройдет всеми неведомыми путями Пространства; не до тех пор, пока взор его проникнет в мрачные подземелья Времен.

1-й: О как чудесно, как чудесно это дитя Земли.

2-й: О сколь славен этот царь Небес.

1-й: Безымянный назовет его Человеком.

2-й: А тот назовет Безымянного Богом.

1-й: Человек — это слово Бога.

2-й: Бог — это слово Человека.

1-й: Слава Тому, чье слово — Человек.

2-й: Слава тому, чье слово — Бог.

1-й: Ныне и вовеки.

2-й: Здесь и повсюду.

Так сказали два архангела на высшем полюсе Вселенной при вневременном рождении Человека.

В то же время два архидемона на нижнем полюсе Вселенной также вели свой разговор:

Первый архидемон молвил:

В наши ряды влился могучий воин. С его помощью мы победим.

Второй архидемон сказал:

Скажи лучше, скулящий и хнычащий трус. На лбу его написана измена. И все же, он ужасен в своей трусости и измене.

1-й: Взгляд его дик и бесстрашен.

2-й: Плаксиво и покорно его сердце. И все же, он устрашающ в своей покорности и слезах.

1-й: Могуч и упорен его ум.

2-й: Ленив и туп его слух. И все же, он опасен в своей лени и тупости.

1-й: Скоры и точны его руки.

2-й: Медлительны и нерешительны его ноги. И все же, страшна его медлительность и тревожна нерешительность.

1-й: Наш хлеб для его нервов будет что сталь. Наше вино для его крови будет что огонь.

2-й: Он забросает нас нашими же хлебными корзинами. Он разобьет о наши головы наши же винные кувшины.

1-й: Его вожделение к нашему хлебу и жажда нашего вина послужит ему колесницей в битве.

2-й: Из-за своего неутолимого голода и жажды он станет непобедимым, он поднимет восстание в нашем лагере.

1-й: Но колесничим ему будет Смерть.

2-й: И со Смертью-колесничим он станет бессмертен.

1-й: Но разве Смерть приведет его куда-нибудь, кроме Смерти?

2-й: Да, он так надоест Смерти своим непрестанным нытьем, что она, наконец, отведет его в страну Жизни.

1-й: Так что, Смерть предаст саму Смерть?

2-й: Нет, просто Жизнь поверит в Жизнь.

1-й: Мы раздразним его вкус самыми редкими и утонченными плодами.

2-й: И все же, он будет стремиться к плодам, которые не растут на нашем полюсе.

1-й: Мы будем соблазнять его зрение и обоняние самыми яркими и душистыми цветами.

2-й: И все же, его зрение и его обоняние будут искать иных цветов и благоуханий.

1-й: Мы увлечем его слух сладкими, манящими мелодиями.

2-й: И все же, он будет прислушиваться к иному хору.

1-й: Нам удастся поработить его с помощью страха.

2-й: Но от страха его защитит надежда.

1-й: Нам удастся подчинить его с помощью боли.

2-й: Но от боли его избавит вера.

1-й: Мы окутаем его сон загадочными сновидениями, а день заполним таинственными тенями.

2-й: Его Фантазия разрешит загадки и разгонит все тени.

1-й: Ну, тогда мы примем его к себе, как равного.

2-й: Если хочешь, принимай его к нам, но учти, что он против нас.

1-й: Но сможет ли он одновременно быть с нами и против нас?

2-й: Он — одинокий воин в поле. Его единственный противник — собственная тень. Убери тень, и битва кончена. Он с нами, если его тень впереди. Он против нас, если она позади.

1-й: А не держать ли нам его всегда спиной к Солнцу?

2-й: Но кто удержит Солнце всегда за его спиной?

1-й: Да, этот воин — загадка.

2-й: Даже тень его — загадка.

1-й: Привет одинокому рыцарю.

2-й: Привет одинокой тени.

1-й: Привет ему, когда он с нами.

2-й: Привет ему, когда он против нас.

1-й: Ныне и вовеки.

2-й: Здесь и повсюду.

Так молвили два архидемона на нижнем полюсе Вселенной при вневременном рождении Человека.

XV. Шамадам пытается Изгнать Мирдада из Ковчега. Учитель говорит об Оскорблении и о том, что Значит Быть Оскорбленным, а также о том, из Чего Состоит Мир Святого Понимания

Наронда: Едва Учитель закончил, как при входе в Гнездо Орла появилась грузная фигура Хозяина и, как показалось, перекрыла собой весь свет и воздух. В моей голове даже мелькнула мысль, что фигура у входа принадлежит ни кому иному, как одному из архидемонов, о которых только что рассказал Учитель.

Взор Хозяина извергал огонь. Его борода ощетинилась, когда он кинулся к Учителю и схватил его за плечи, очевидно, пытаясь вытолкать вон.

Шамадам: Вот я и услышал, какую мерзкую блевотину извергает твой подлый ум. Рот твой просто брызжет ядом. Ты — рассадник заразы. Как Хозяин Ковчега я приказываю тебе немедленно убраться прочь.

Наронда: Учитель, хотя и имел хрупкое сложение, выдержал напор Хозяина с такой легкостью, как будто он был гигантом, а Шамадам всего лишь ребенком. Его самообладание, когда он взглянул на Шамадама и заговорил с ним, было поразительным.

МИРДАД: Приказать изгнать имеет власть только тот, кто может приказать принять. Разве ты, Шамадам, приказывал принять меня?

Шамадам: Тогда мое сердце было тронуто твоим несчастным видом, и я позволил тебе остаться.

МИРДАД: Нет, Шамадам, это моя любовь была тронута твоим несчастным видом. И вот, я — здесь, и моя любовь со мной. Но ты, увы, ни здесь, ни там. Только твоя тень шляется туда-сюда. А я пришел, чтобы собрать все тени и сжечь их в Солнце.

Шамадам: Я был Хозяином Ковчега задолго до того, как твое дыхание начало отравлять атмосферу. Как только может твой подлый язык утверждать, что я не здесь?

МИРДАД: Я был до того, как стали эти горы. И я еще долго буду после того, как они обратятся в пыль.

Я сам — Ковчег, алтарь и огонь. И если ты не укроешься во мне, то станешь добычей бури. Если только ты не пожертвуешь собой предо мной, то будешь беззащитен перед всепроникающими ударами бесчисленных ножей палачей Смерти. Если ты не сгоришь в моем любовном огне, то станешь топливом в мучительном пламени Ада.

Шамадам: Вы все слышали? Или вы не слышали? За мной, спутники. Швырнем этого самозваного богохульника в пропасть.

Наронда: Шамадам вновь повернулся к Учителю и схватил его, пытаясь тащить вон. Но Учитель не шевельнулся и не отступил. Никто из спутников даже не двинулся. После тягостной паузы, голова Шамадама поникла и он медленно пошел к выходу из Орлиного Гнезда, бормоча себе под нос: ”Я хозяин Ковчега. Я еще докажу вам, кому здесь принадлежит власть от Бога”.

Учитель надолго задумался и молчал. Но Земора не выдержал и нарушил его покой.

Земора: Шамадам оскорбил нашего Учителя. Что бы ты хотел, Учитель, чтобы мы с ним сделали? Прикажи, и мы навалимся.

МИРДАД: Молитесь за Шамадама, мои спутники. Это все, что я вас прошу сделать с Шамадамом. Молите, чтобы с глаз его пала завеса, чтобы тень его поднялась.

Как легко притянуть добро, также легко притянуть и зло. Как легко обратиться к Любви, также легко — к Ненависти.

Из безграничного Пространства, из простора ваших сердец излейте благословение миру. Ибо все, что благословенно миру, благословенно и вам.

Молите о добром для всех существ. Ибо то, что добро для всех существ, будет добро и для вас. Также как и болезнь любого существа, это также и ваша болезнь.

Кто вы, как не движущиеся ступеньки бесконечной лестницы Бытия? Тем, кто хотел бы взойти к сферам священной Свободы, по необходимости приходится опираться на плечи других. Но и они сами, в свою очередь, подставляют свои плечи как ступеньки другим идущим вверх.

Что такое Шамадам, как не ступень вашего бытия? Разве не хотите вы, чтобы ваша лестница была крепка и безопасна? Тогда уделите внимание каждой ступени, укрепите ее хорошенько.

Что такое Шамадам, как не камень в основании вашей жизни? И что такое вы, как не камни, из которых выложено здание его жизни, и здания всех других существ? Если вы хотите, чтобы ваша постройка была безупречна, озаботьтесь, чтобы и Шамадам в качестве камня был безупречен. И сами будьте безупречными, чтобы те, чьи жизни включают вас в свои стены, могли возвести безупречные постройки.

Подумайте, ведь у вас всего два глаза. Говорю вам, любой зрящий глаз на Земле, и над ней, и под ней, это продолжение вашего глаза. В той степени, насколько ясно зрение вашего окружения, ясно и ваше собственное зрение. А в какой степени тускло и затуманено зрение вашего окружения, в той же степени слепы и вы.

В каждом слепце вы лишаетесь пары зорких глаз, которые могли бы усилить ваше зрение. Заботьтесь о зрении окружающих, чтобы самому быть в состоянии видеть ясно. Заботьтесь и о своем зрении, чтобы окружающие могли видеть хорошо, и не споткнулись, заклинив, может быть, вашу собственную дверь.

Земора подумал, что Шамадам оскорбил меня. Но как невежество Шамадама может подорвать мое понимание?

Один мутный ручей может легко замутить другой ручей. Но может ли мутный ручей замутить море? Море спокойно принимает всю муть, осаждает ее на дно, и взамен отдает ручью чистую воду.

Вы можете загрязнить или, наоборот, расчистить квадратный метр земли, ну, может быть, милю. Но кто может загрязнить или очистить всю Землю? Земля принимает все нечистоты человека и животных, взамен возвращая им сладкие плоды, благоуханные цветы, зерно и травы в изобилии.

Меч легко может поранить тело. Но может ли он поранить воздух, каким бы острым ни было его лезвие, какой бы сильной ни была держащая его рука?

Оскорбить и быть оскорбленной может только гордость узкого и дурного Я, порожденная слепым и яростным невежеством. Она готова мстить за оскорбление оскорблением, смывать непристойность непристойностью.

Пышущий гордостью, опьяненный своим Я мир обрушит на ваши головы потоки несправедливых обвинений. Он спустит на вас кровожадную свору своих замшелых законов, затхлых верований и шаблонных авторитетов. Он назовет вас врагами порядка, агентами хаоса и погибели. Он наставит ловушек на вашей дороге и насует в постель вам крапивы. Он будет кричать вам в уши проклятья, плевать в лицо презрением.

Да не дрогнут ваши сердца. Будьте подобны безбрежному и глубокому морю, благословите тех, кто не даст вам ничего, кроме проклятий.

Подобно Земле, будьте тихи и плодородны. Превратите нечистоты человеческих сердец в здоровье и красоту.

Будьте свободны и текучи, как воздух. Меч, который хотел бы вас поразить, в конце концов, потускнеет и заржавеет. Рука, что хотела вас уничтожить, в конце концов, устанет и остановится.

Мир, не зная вас, принять вас не может. Поэтому он и встречает вас рычанием. Но вы, зная мир, принять его можете. Поэтому вам следует успокоить его вражду своей добротой, затопить его клевету любящим Пониманием.

И с Пониманием наступит день.

Так учил я Ноя.

Так учу вас.

Наронда: Семерка учеников оставалась в молчании. Ибо мы уже знали, что всякий раз, когда Учитель заканчивает словами “Так учил я Ноя”, это служит сигналом того, что он более не желает говорить.

XVI. О Кредиторах и Должниках. Что такое Деньги? Рустидион Освобождается от Долга Ковчегу

Наронда: Как-то раз, когда Семерка вместе с Учителем возвращалась из Гнезда Орла, все увидели Шамадама, стоящего у ворот, размахивающего листом бумаги над человеком, простершимся у его ног, и услышали, как он гневно кричит: ”Твои преступления истощили мое терпение. Я не могу больше откладывать. Плати немедленно, или пойдешь в тюрьму”.

В человеке мы узнали Рустидиона, одного из многих арендаторов Ковчега, который задолжал некоторую сумму денег. Он был отягощен лохмотьями в той же мере, что и годами. Он умолял Хозяина отложить выплату долга, так как недавно потерял единственного сына, да еще единственную корову в придачу, в результате, его пожилую жену разбил паралич. Но сердце Шамадама никак не смягчалось.

Учитель подошел к Рустидиону и, мягко тронув рукой, сказал,

МИРДАД: Встань, мой Рустидион. Ведь ты тоже образ Божий. И не престало образу Божиему бить поклоны перед какой-то тенью. (Потом, обратившись к Шамадаму)

Покажи мне расписку.

Наронда: Шамадам, такой яростный еще мгновение назад, к всеобщему изумлению, вдруг стал тих, как послушная овечка, и кротко передал бумагу в руки Учителя. Учитель взял ее и долго рассматривал. Шамадам же стоял и тупо смотрел, как зачарованный.

МИРДАД: Основатель Ковчега не давал денег в долг. Разве он завещал тебе деньги, чтобы ты отдавал их в рост? Разве он завещал тебе торговлю движимостью, или землю для сдачи в аренду, чтобы ты извлекал из этого доход? Завещал ли он тебе пот и кровь твоих братьев, завещал ли он тебе отправлять в тюрьму тех из них, чей пот ты выжал досуха, чью кровь выпил до капли?

Он тебе завещал Ковчег, алтарь и свет. И ничего больше. Ковчег — это его живое тело. Алтарь — его неустрашимое сердце. Свет — его горячая вера. Именно это он повелел тебе хранить в неприкосновенности и чистоте посреди мира, пляшущего под дудку Смерти и погрязшего в болоте беззакония из-за потери веры.

А чтобы телесные нужды не вредили твоему духу, тебе было позволено жить за счет подаяния верующих. И никогда, со времен основания, Ковчег не страдал от недостатка подношений.

И вот! Теперь ты эту милостыню превратил в проклятие, и для себя и для давшего ее. Ибо ты порабощаешь щедрого его же дарами. Ты изготовил бич для них из тех самых нитей, что они сплели для тебя. Ты раздел их донага, пользуясь той одеждой, что они соткали для тебя. Ты моришь их голодом, пользуясь тем хлебом, что они испекли для тебя. Ты соорудил для них тюрьму из тех самых камней, что они обтесали для тебя. Ты соорудил им ярмо и гробы из дерева, что они же доставили тебе для обогрева. Ты даешь им в рост их собственный пот и кровь.

Ибо, что такое деньги, как не пот и кровь людей, отлитые хитрецом в монеты, чтобы легче было их заковать в кандалы? И что такое богатство, как не пот и кровь людей, скопленные теми, кто не очень сильно потел и потерял немного крови, чтобы сильнее нагрузить спины тех, кто отдал много пота и крови?

Горе, горе тому, кто лишил себя разума и сердца, и убивает все дни и ночи, трясясь над богатством! Ибо они не ведают, что накопили.

Пот проституток, убийц и воров, пот туберкулезных, прокаженных и парализованных, пот слепых, увечных и бессильных вперемешку с потом пахаря и его быка, пастуха и его овец, косаря и жнеца, — вот что, и еще большее, хранится в закромах богатого.

Кровь сироты и плута, деспота и мученика, преступника и судьи, грабителя и ограбленного, кровь палача и казнимого, кровь вымогателей и обманщиков вместе с кровью тех, у кого они вымогали и кого обманывали, — вот что, и еще большее, хранится в закромах богатого.

Да, горе, горе тем, чье богатство и прибыль — пот и кровь других людей! Ибо в конце цена крови и пота будет взыскана. И цена будет ужасной, взыскание будет устрашающим.

Давать взаймы, да еще в рост! Это такая наглая неблагодарность, что на нее больше нельзя смотреть сквозь пальцы.

А чем вы обладаете, чтобы дать взаймы? Разве не является даром сама ваша жизнь? Разве Бог поставил вам какие-то условия за Свой дар, потребовал прибыли, которую вам было бы нужно оплачивать?

Разве этот мир не является всеобщим достоянием, где каждый человек и каждая вещь обладает тем, что имеет, для поддержания целого?

Разве в долг поет для вас жаворонок, и журчат весной ручьи?

Разве в долг вам дает свою тень дуб и сладкие финики пальма?

Разве в долг вам дает шерсть овца и молоко корова?

А облако посылает вам дождь, а Солнце свет и тепло?

Чем бы была ваша жизнь без всего этого и мириад других вещей? И кто из вас может сказать, какой человек, какая вещь вносит наибольший вклад, а какая наименьший в сокровищницу мира?

Можешь ли ты, Шамадам, подсчитать, каков вклад Рустидиона в сокровища Ковчега? И все же ты хотел бы дать ему в долг его же вклад, может быть совсем не пустяковый, да еще вдобавок извлечь прибыль. И все же ты хотел бы засадить его в тюрьму и сгноить там?

Какой прибыли ты требуешь от Рустидиона? Разве не видишь ты, насколько выгодным для него, оказалось, взять в долг у тебя? Какой еще большей платы ты можешь потребовать, чем смерть сына, смерть коровы и паралич жены? Какой большей прибыли ты можешь потребовать, чем эти ветхие лохмотья на согбенной спине?

Протри свои глаза, Шамадам. Проснись, прежде чем и с тебя потребуют выплатить все долги с процентами. Ведь ты не сможешь. И тогда тебя поволокут в тюрьму и оставят там гнить.

То же я говорю и вам, спутники. Протрите свои глаза и проснитесь.

Давайте, когда можете. Давайте все, что можете. Но никогда в долг, чтобы все, что имеете, даже ваши жизни, не превратилось однажды в непомерный долг, и чтобы вы не оказались несостоятельными, и чтобы вас не заключили в тюрьму.

Наронда: Учитель опять посмотрел на бумагу в своих руках, неторопливо разорвал ее на клочки, а клочки бросил на ветер. А потом, обратившись к Химбалу, который был хранителем сокровищницы, сказал.

МИРДАД: Дай Рустидиону все необходимое, чтобы купить двух коров и содержать жену и себя до скончания их дней.

А ты, Рустидион, иди с миром. Ты свободен от своих долгов. Смотри же, никогда не стань кредитором. Ибо долг того, кто дает в долг, гораздо больше и тяжелее того, кто берет.

XVII. Шамадам в Борьбе с Мирдадом Прибегает к Взятке

Наронда: В течение многих дней все только и обсуждали случай, произошедший с Рустидионом. Мекайон, Мекастер и Земора неистово превозносили Учителя. Земора говорил, что он буквально возненавидел сам вид денег. Беннон и Абимар колебались между одобрением и неодобрением. Только Химбал открыто возражал, что мир, мол, ничего бы не смог создать без денег, что богатство — это награда от Бога за бережливость и трудолюбие, а бедность — очевидное наказание за лень и транжирство, и что кредиторы и должники среди людей будут до скончания времен.

Тем временем, Шамадам был занят восстановлением своего престижа как Хозяина. Однажды он позвал меня к себе и в уединении своей кельи сказал мне буквально следующее:

“Ты — историк и летописец Ковчега; ты — сын бедняка. У твоего отца совсем не было земли, но зато семеро детей и жена, на которых он трудился, чтобы обеспечить самым необходимым. Не упомяни ни словом тот прискорбный эпизод, дабы те, кто придет после нас, не могли в нем отыскать причин для насмешек над Шамадамом. Оставь этого негодяя Мирдада, и я сделаю твоего отца свободным землевладельцем, заполню его амбары и пополню казну“.

На это я ответил, что Бог позаботится о моем отце и его семействе гораздо лучше, чем это смог бы сделать Шамадам. А Мирдаду я предан, как своему учителю и освободителю, и скорее расстанусь со своей жизнью, чем с ним. Что касается летописей Ковчега, я буду вести их, преисполнившись верой, и так хорошо, как только допускают мои знания и способности.

Позднее я узнал, что такие же предложения Шамадам сделал всем спутникам; но насколько он был успешен, мне не сказали. Но примечательно, что Химбал в своих посещениях Орлиного Гнезда стал менее регулярен, чем раньше.

XVIII. Мирдад провидит смерть Отца Химбала, и какие события этому сопутствовали. Он говорит о Смерти. Время — величайший Фокусник. Колесо Времени, его Обод и его Ось

Наронда: Много воды сбежало с гор и влилось в море, пока Спутники, за исключением Химбала, не собрались опять вокруг Учителя в Орлином Гнезде.

Учитель говорил о Всемогущей Воле, но внезапно смолк, а потом сказал,

МИРДАД: Химбал пребывает в печали, он хотел бы придти к нам за поддержкой, но его ноги стыдятся нести его сюда. Абимар, пойди и помоги ему.

Наронда: Абимар вышел и вскоре вернулся с Химбалом, который трясся от рыданий и имел самый несчастный вид.

МИРДАД: Подойди поближе, Химбал.

О, Химбал, Химбал. Из-за смерти отца ты позволяешь горю разрывать твое сердце и превращать его кровь в слезы. Что ж с тобой станет, когда умрет вся твоя семья? Что ты будешь делать, когда все отцы и матери, все братья и сестры во всем мире уйдут за пределы достижимости твоих рук и твоего взора?

Химбал: Ах, Учитель. Мой отец умер насильственно. Бычок, которого он недавно купил, боднул его в живот и еще пробил череп, и это случилось вчера вечером. Мне только что об этом сказал посланец. Горе мне. О, горе мне.

МИРДАД: И, кажется, он умер в тот самый момент, когда судьба, наконец, ему улыбнулась.

Химбал: Да, это так, Учитель. В тот самый момент.

МИРДАД: И эта смерть еще больнее ранит тебя, так как он купил бычка на деньги, которые ему послал ты.

Химбал: Да, это так, Учитель. Именно так. Кажется, тебе ведомо все.

МИРДАД: Это те деньги, которыми оценили твою любовь к Мирдаду.

Наронда: Химбал больше не мог сказать ни слова, его душили слезы.

МИРДАД: Твой отец не умер, Химбал. Не погибли даже его форма и тень. Но умерли твои ощущения его формы и тени. Теперь его форма стала так тонка, тень так прозрачна, что грубый глаз человека не может их увидеть.

Тень от кедра в лесу совсем не такая, как от кедра, превратившегося в мачту корабля, или в колонну в храме, или в перекладину виселицы. Тень от кедра меняется еще и от того, освещает ли его солнце или луна, звезды или багряные отблески заката.

И все же кедр, независимо от того, как он изменился, продолжает жить как кедр, хотя кедры в лесу и не признали бы в нем своего давнишнего брата.

Сможет ли шелковичный червь на листе дерева распознать своего собрата, уже укрывшегося в коконе? А последний, сможет ли он распознать своего собрата в мотыльке, летящем по ветру?

Узнает ли пшеничное зерно, скрытое в земле, своего собрата в стебле, вознесшемся ввысь?

Узнают ли туман в воздухе или вода в море свою сестру в сосульке, приютившейся в горной расщелине?

Признает ли Земля родную звезду в метеоре, что примчался к ней из глубин Пространства?

Узнает ли себя дуб в желуде?

Так как твой отец ныне пребывает в свете, который глаза твои воспринять не могут, и обрел форму, которую ты не можешь распознать, ты и говоришь, что его нет больше. Но материальному Я Человека, не важно, куда оно попадет и как изменится, предназначено менять свои тени до тех пор, пока оно не растворится целиком в Божественном Я Человека.

Кусок древесины, будь то зеленая ветка на дереве сегодня или колышек в стене завтра, остается древесиной при всех изменениях формы и тени, пока его не поглотит внутренний огонь. Также и Человек остается человеком, мертв он или жив, пока его не поглотит Бог, что внутри него. Точнее говоря, пока он не поймет свое единство с Единым. Но это не может свершиться за то одно мгновение, которое людям так нравится называть своей жизнью.

Все Время — это время жизни, спутники мои.

Во Времени нет начал и концов. Нет в нем и гостиниц, где путник мог бы остановиться на отдых.

Время — это непрерывность, которая сама себя перекрывает. Голова его вцепилась в собственный хвост. Во времени нет ни концов, ни остановок. Ничто не начинается, ничто не кончается.

Время — это колесо, созданное чувствами, и ими же запущенное во вращение в пустоте Пространства.

Ваши чувства воспринимают смену времен года, и это сбивает вас с толку, так как вам кажется, что все охвачено процессом изменений. Но вы признаете, что сила, которая приводит времена года к расцвету и увяданию, всегда одна и та же.

Ваши чувства воспринимают рост и увядание вещей, и вы в безнадежности заявляете, что распад — это результат развития любой вещи. Но вы признаете, что сила, приводящая к росту и распаду, сама никогда ни растет, ни распадается.

Ваши чувства замечают разницу между ураганом и бризом; и вы утверждаете, что ураган гораздо сильнее бриза. Но, вопреки этому, вы соглашаетесь, что движущая сила урагана и движущая сила бриза — одна и та же, и что сама она не несется ураганом и не веет бризом.

Как вы легковерны! Как вы доверяете любой хитрости, что подстраивают вам ваши чувства! Где же ваше Воображение? Ведь с его помощью вам ничего не стоит увидеть, что все сбивающие вас с толку изменения — не более чем трюк.

Ну как ураган может быть сильнее бриза? Разве не бриз дарит свое дыхание урагану? И разве не ураган напитывает им бриз?

Вы, ходящие по Земле, почему вы мерите пройденные расстояния шагами и милями? Ведь независимо от того, прогуливаетесь вы или мчитесь галопом, разве не несет вас на себе Земля с огромной скоростью в тех областях пространства, сквозь которые ее саму проносят? Поэтому, не совпадает ли ваш путь с путем Земли? А не движима ли Земля, в свою очередь, другими телами, и не равна ли ее скорость их скорости?

Да, неподвижность — мать скорости. А скорость — посланница неподвижности. Скорость и неподвижность неразделимы ни в одной точке Пространства и Времени.

Почему вы утверждаете, что рост — это рост, а распад — распад, и что они друг другу — враги? Разве может что-нибудь вознестись, если что-то другое не падет? И не распадается ли что-нибудь только из-за чьего-то роста?

Разве вы не растете благодаря непрерывному распаду? И не распадаетесь ли благодаря непрерывному росту?

Разве не является смерть удобрением для жизни, а жизнь — хранилищем смерти?

Но если рост — это дитя распада, а распад — дитя роста, если Жизнь — это мать Смерти, а Смерть — мать Жизни, то, поистине, они есть одно и то же в каждой точке Пространства и Времени. И, поистине, ваша радость жизни и роста также глупа, как и печаль по поводу смерти и распада.

Почему вы утверждаете, что только Осень — сезон винограда? Я же говорю, что виноград зреет и Зимой, когда он в виде сока незаметно пульсирует в вине и грезит в нем своими снами. Он зреет и Весной, когда появляется в виде крошечных изумрудных бусинок. Он зреет и Летом, когда грозди растут, бусинки наливаются, их щечки обретают золотистый оттенок Солнца.

Если любое время года несет в себе три остальные, то, поистине, все времена года едины в каждой точке Пространства и Времени.

Да, Время — это величайший фокусник, а человек — величайший простофиля.

Так сильно напоминает белку в колесе Человек, сам соорудивший колесо Времени, и так очаровавшийся его вращением и захваченный движением, что уже и не верит, что сам и является тем, кто приводит колесо в движение, и никак “не найдет времени”, чтобы остановить этот вихрь Времени.

Человек так напоминает кошку, которая лижет своим языком шершавый камень и думает, что кровь, которую она слизывает, сочится из камня. Так и он пьет свою собственную кровь, разлитую по ободу колеса, и ест свою собственную плоть, разорванную в клочья спицами колеса, веря, что это кровь и плоть Времени.

Колесо Времени вращается в пустом Пространстве. На его ободе находятся все вещи, воспринимаемые чувствами, которые только и могут воспринимать люди во Времени и Пространстве. Поэтому вещи непрестанно то появляются, то исчезают. Что исчезло для одного в какой-то точке Времени и Пространства, сразу же появляется для другого в другой точке. Что растет для одного, увядает для другого. То, что день для одного, для другого — ночь; все зависит от того, “Когда” и “Куда” смотреть.

Едина дорога Жизни и Смерти, о монахи, по ободу колеса Времени. Ведь в этом движении по кругу нет конца, и само оно никогда не затормозится. Любое движение в нашем мире — это движение по кругу.

Сможет ли когда-нибудь Человек освободиться из этого ложного круга Времени?

Да, Человек сможет, ибо он унаследовал Божественную Свободу.

Колесо времени вращается, но ось его вовеки неподвижна.

Бог — это ось колеса Времени. И хотя все вращается вокруг него во Времени и Пространстве, сам Он всегда вне времени и пространства, всегда спокоен. Хотя все вещи и произошли от Его Слова, все же Слово Его также вне времени и пространства, как и Он сам.

На оси все — мир. На ободе все — суета. Где бы вы хотели оказаться?

Говорю вам, перейдите с обода Времени на его ось, и вы избавитесь от тошноты, вызванной непрестанным движением. Пусть Время вращается вокруг вас, но вы — не кружитесь со Временем.

XIX. Логика и Вера. Самоотрицание и Самоутверждение. Как ухватить Колесо Времени. Стоны и Смех

Беннон: Прости, Учитель. Но твоя логика поражает меня своей нелогичностью.

МИРДАД: Не удивительно, Беннон, ведь тебя прозвали “судьей”. Вот ты и настаиваешь на том, чтобы логично разобраться в деле, прежде чем вынести решение. Неужели ты так долго был судьей и до сих пор не понял, что единственная польза Логики в том, чтобы избавить Человека от Логики и привести к Вере, которая потом приведет его к Пониманию?

Логика — это незрелость, плетущая сети из тонких нитей и мечтающая уловить в них бегемота знания. Когда Логика взрослеет, она отбрасывает прочь свои сети и превращается в Веру, которая есть знание более глубокое.

Логика — это костыль калеки, но обуза для быстрого на ноги, и еще большая обуза для летящего.

Логика — это Вера, впавшая в старческий маразм. Вера — это возмужавшая Логика. Когда твоя логика возмужает, Беннон, ты больше не будешь твердить о Логике.

Беннон: Но чтобы уйти с обода Времени на его ось мы, прежде всего, должны отказаться от себя самих. Разве может человек отказаться от собственного существования?

МИРДАД: Да, для этого вам следует отказаться от малого Я, которое является всего лишь игрушкой в руках Времени, и таким образом утвердить свое Истинное Я, которое неуязвимо для фокусов Времени.

Беннон: Может ли умаление одного Я быть утверждением другого?

МИРДАД: Да! Умаление малого Я означает утверждение Истинного Я. Когда одно умрет для перемен, второе родится для неизменности. Большинство людей живет, чтобы умереть. Счастливы те, что умерли, чтобы жить.

Беннон: Но все же людям так дорого быть людьми. Как человек может раствориться в Боге и при этом осознавать свою идентичность?

МИРДАД: Разве для ручья потеря — затеряться в Море и тем самым осознать себя Морем? Затеряться в Боге — для Человека означает всего лишь потерять свою идентичность с тенью и обрести идентичность с непомраченной сутью своего существа.

Мекастер: Как может Человек, будучи созданием Времени, освободиться от хватки Времени?

МИРДАД: Как Смерть избавит вас от Смерти, как Жизнь освободит вас от Жизни, так и Время вызволит вас из хватки Времени.

Человеку так надоест изменчивость, что все в нем затоскует, и затоскует с неутолимой страстью, о том, что гораздо могущественней любых перемен. И, несомненно, он отыщет это в себе самом.

Счастливы затосковавшие так, ибо они — на пороге Свободы. Я ищу таких, проповедую таким. Разве я выбрал бы вас, если бы не услышал вашу тоску?

Но горе тем, кто стремится к миру и свободе, и при этом цепляется за круговерть Времени. Они улыбнуться рождению не раньше, чем их принудят молить о смерти. Они познают полноту не раньше, чем опустошатся. Они уловят голубя мира не раньше, чем тот превратится в ястреба войны прямо в их руках. Чем обширнее им кажутся собственные знания, тем меньше они знают на самом деле. Чем дальше они продвинутся, тем больше им придется отступать. Чем выше подымутся, тем ниже падут.

Им мои слова покажутся неразборчивым и неопределенным бормотанием, чем-то вроде молитвы в сумасшедшем доме, вроде факела, зажженного перед лицом слепца. Они раскроют свой слух к моим словам не раньше, чем затоскуют о Свободе.

Химбал: (Плача) Учитель, ты раскрыл мне не только уши, но и сердце. Прости же вчерашнего слепого и глухого Химбала.

МИРДАД: Сдержи свои слезы, Химбал. Слеза не превратится в глаз, которому доступны горизонты, простирающиеся за пределами царства Пространства и Времени.

Пусть те, что смеются, когда Время щекочет их нежными пальчиками, плачут потом, когда оно же начинает раздирать их кожу своими шипами.

Пусть те, что поют и пляшут в сиянии Юности, ковыляют и жалуются потом на морщинистую Старость.

Пусть веселящиеся в разгар карнавала Времени посыпают себе головы пеплом потом, когда наступят его похороны.

Вы же всегда должны быть спокойны и ясны. Во всем калейдоскопе переменчивости ищите только то, что неизменно.

Ничто во Времени не стоит и слезинки. Ничто не стоит и улыбки. Лицо хохочущее и лицо рыдающее, одинаково искажены и неуместны.

Вы хотите избавиться от соли слез? Избавьтесь тогда от гримасы смеха.

Слезы, когда высыхают, превращаются в смех. Нарочитый смех ведет к слезам.

Не будьте ни сухи в радости, ни обильны в горе. Будьте одинаково безмятежны во всех случаях.

XX. Куда Мы Попадаем после Смерти? О Раскаянии

Мекастер: Учитель, куда мы попадаем после смерти?

МИРДАД: А где ты теперь, Мекастер?

Мекастер: В Гнезде Орла.

МИРДАД: Как ты думаешь, Гнездо Орла достаточно велико, чтобы вместить тебя? Неужели ты думаешь, что Земля — это единственный дом Человека?

Ваши тела, хотя они и ограничены Пространством и Временем, связаны с каждой вещью во всем Пространстве и Времени. Очень многое в вас пришло от Солнца, оно и живет в Солнце. Очень многое пришло от Земли, оно и живет в Земле. То же относится ко всем другим сферам и ко всему окружающему пространству.

Только глупцу пристало думать, что Человек населяет одну лишь Землю, а все остальные мириады тел, кружащиеся в Пространстве, не более чем украшение его жилища, отрада для глаз.

Утренняя Звезда, Млечный Путь, Плеяды — это такие же места обитания Человека, что и Земля. Каждый раз, когда их лучи касаются его глаз, они поднимают его к себе. Каждый раз, когда он проходит под ними, он притягивает их к себе.

Все вещи соединяются в Человеке и присутствуют в нем, а Человек, в свою очередь, присутствует во всем. Вселенная — ни что иное, как единое тело. Соединитесь с ее мельчайшей частью, и вы соединитесь со всем.

И подобно тому, как вы постоянно умираете в течение своей жизни, вы столь же непрерывно живете умерев. Если это происходит не в нынешнем теле, то в теле иной формы. Вы продолжаете жить в теле до тех пор, пока не будете растворены в Боге. То есть, до тех пор, пока, как бы сказать, не преодолеете всякую изменчивость.

Мекастер: Возвращаемся ли мы опять на Землю в ходе всех этих превращений?

МИРДАД: Закон Времени — повторяемость. То, что появилось во Времени однажды, будет появляться вновь и вновь. Интервалы между появлениями, в случае Человека, могут быть длинными или короткими в зависимости от желания и воли каждого.

Если вы выходите из цикла, известного как жизнь, и попадаете в цикл, называемый смертью, и при этом уносите с собой неутолимую жажду пребывания на Земле, и ненасытный голод по связанным с нею ощущениям, то земной магнит вновь притянет вас в свои объятия. Земля будет продолжать питать вас своей грудью, а Время будет продолжать отнимать у вас одну жизнь за другой, одну смерть за другой, до тех пор, пока вы по собственной воле и согласию, раз и навсегда, не оторветесь от ее груди.

Абимар: Распространяется ли власть Земли и на тебя, Учитель? Ведь ты присутствуешь здесь, как один из нас?

МИРДАД: Я пришел, когда захотел, и уйду, когда пожелаю. Я пришел освободить жителей Земли от ее оков.

Мекайон: Я бы хотел навсегда отпасть от земной груди. Как мне достичь этого, Учитель?

МИРДАД: Полюбив Землю и всех ее детей. Если единственным способом твоих взаимоотношений с Землей окажется Любовь, то Земля освободит тебя от всех долгов.

Мекайон: Но Любовь — это же привязанность, а привязанность — оковы.

МИРДАД: Нет, Любовь — это единственный способ освободиться от привязанностей. Если вы любите все, то не привязаны ни к чему.

Земора: Можно ли Любовью избежать прегрешений против Любви и тем самым остановить колесо Времени?

МИРДАД: Этого можно достичь Раскаянием. Проклятья или ругань, слетевшие с вашего языка, будут вынуждены искать иное жилище, когда, вернувшись к вам, обнаружат, что уста ваши защищены благословением любви. Таким образом, Любовь помешает повторному проклятию или ругани.

Похотливый взор будет вынужден искать другие, похотливые же глаза, когда вернется к вам и обнаружит, что ваш взор теперь полнится любовью. Таким образом, Любовь не позволит возобновиться похотливым взорам.

Злобные намерения, вырвавшись из злого сердца, будут вынуждены искать себе прибежища в другом месте, когда, вернувшись к сердцу — своему источнику, обнаружат, что в нем роятся желания, рожденные любовью. Так Любовь воспрепятствует возрождению злых намерений.

Таково Раскаяние.

Время сможет воспроизводить для тебя одну только Любовь, если Любовь станет твоим единственным итогом. Но если что-то единственное повторяется во всем пространстве и времени, то оно становится постоянным наполнением Пространства и Времени, и таким образом оба они аннигилируют.

Химбал: И все же одна мысль продолжает тревожить мне сердце и затуманивать сознание. Учитель, скажи, почему мой отец умер именно такой смертью, а не какой-то иной?

XXI. Святая Всемогущая Воля. Почему Все Происходит так, как Происходит и тогда, когда Происходит

МИРДАД: Как странно, что вы, дети Пространства и Времени, все никак не осознаете, что Время — это всеобщая память, записанная на скрижалях Пространства.

Если даже вы, ограниченные своими чувствами, можете все же вспомнить о чем-то, случившемся между вашим рождением и смертью, то насколько больше помнит Время, которое было задолго до вашего рождения и бесконечно пребудет после вашей смерти?

Говорю вам, Время помнит все. И не только то, о чем живо вспоминаете вы, но и то, по отношению к чему вы оказались совершенно слепы.

Ибо во Времени нет забвения. Не забывается ничто, ни легчайшее движение, ни вздох, ни каприз. Все, что удерживается в памяти Времени, глубоко вписано в вещах Пространства.

Сама земля, по которой вы ступаете, сам воздух, которым вы дышите, сами дома, в которых вы обитаете, с готовностью могут явить вам мельчайшие подробности ваших жизней, в прошлом, в настоящем и в будущем, имей вы силу прочитать и проницательность, понять прочитанное.

Как в жизни, так и в смерти; как на Земле, так и выше, вы никогда не одиноки. Вы постоянно находитесь в окружении вещей и существ, с которыми делитесь своей жизнью и смертью, но вы, одновременно, имеете свою долю и в их жизни, и в их смерти. Вы причастны им, они причастны вам. И как вы ищите их, также они ищут вас.

Человек обладает волей по отношению ко всему, также и каждый предмет имеет волю в отношении Человека. Взаимообмен происходит непрерывно. Память Человека, однако, оказывается плачевно негодным бухгалтером. Но не такова безошибочная память Времени. Оно в самом точном виде сохраняет все подробности взаимоотношений Человека с близкими, а также и со всеми другими существами во Вселенной. Оно принуждает Человека оплачивать все счета в мгновение ока, жизнь за жизнь, смерть за смерть.

Молния никогда не поразит дом, если только тот сам не навлечет ее на себя. Дом ответствен за свое разрушение в той же степени, что и молния.

Бык никогда не забодает человека, если только тот сам не предложит быку сделать это. Воистину, человек в большем ответе за свою кровь, чем бык.

Убитый сам точит кинжал убийцы, и ни один из них не может уклониться от рокового удара.

Ограбленный сам направляет путь грабителя, оба причастны грабежу.

Да, Человек сам накликает на себя беду, а потом жалуется на этого докучного гостя, совершенно позабыв, как, когда и где он написал приглашение и послал его. Но Время — не забывает. Оно в должный срок отвечает на каждое приглашение, и адресом не ошибается. Оно приведет приглашенного к каждому, даже если тот затерялся в массе.

Говорю вам, не возражайте против посещения, каким бы гость ни оказался, чтобы он не отомстил за свою гордость, ущемленную слишком долгим ожиданием. Чтобы он не стал навещать вас намного чаще, чем сам бы того хотел первоначально.

Будьте добры и терпеливы со всеми гостями, что бы ни было написано на их лице, как бы они себя ни вели. Ибо они, воистину, не кто иные, как ваши кредиторы. В особенности больше дайте самому неприятному, чтобы он ушел довольным, пусть он получит даже больше, чем ему причитается по долгу. Если он и вернется к вам еще раз, то уже как друг, а не как кредитор.

Уважьте каждого гостя так, как если бы он сделал вам честь, посетив вас. Тогда вы обретете его доверие, узнаете скрытые мотивы.

Неудачу принимайте так, как если бы она была удачей. Ибо правильно понятая неудача скоро превращается в удачу, а неверно истолкованная удача быстро становится неудачей.

Вы выбираете место и время своих рождений и смертей, их характер, вопреки прихотям своей лживой памяти, зияющей дырами и прорехами.

Якобы мудрые возглашают, что человек ни в малейшей степени не причастен к своему рождению и смерти. Эти ленивцы, что воспринимают Пространство и Время узкими и кривыми глазами, склонны большинство происходящего там, оценивать как случайность. Остерегайтесь их обмана и самомнения, мои Спутники.

Во Времени и Пространстве нет ничего случайного. Буквально все направляется Всемогущей Волей, которая ни в чем не ошибается и ничего не упускает.

Как дождевые капли сливаются в ручеек; как ручейки текут и сливаются в реки, а те отдаются могучим потокам в качестве составных частей; как могучие потоки, в конце концов, вливаются в море; как все моря объединяются в Великом Океане, также проявляется воля каждого отдельного существа. Живого или мертвого. Все эти воли вносят вклад во Всемогущую Волю.

Говорю вам, все обладает волей. Даже такой глухой, бессловесный и безжизненный с виду камень не лишен воли. Иначе, не обладай он волей, и не воздействуй на окружающие вещи, ничто не смогло бы повлиять и на него самого. Его сознание воли и бытия может отличаться от человеческого степенью, но не сущностью.

Насколько велика часть обычного дня, о которой вы можете сказать, что поистине ее осознали? Думаю, что она ничтожна.

Если даже вы, вооруженные мозгом и памятью, имеющие возможность записать свои мысли и переживания, остаетесь бессознательными на протяжении основной части обычного дня своей жизни, то что удивляться, что камень оказывается таким бессознательным в отношении своей жизни и воли?

И подобно тому, как вы живете и движетесь, не осознавая жизни и движения, вы проявляете волю, не осознавая этого. Но Всемогущая Воля осознает все, что вы не осознали, и поступает так же с волей любого существа во Вселенной.

Заново перераспределяясь в каждый момент Времени в каждой точке Пространства в соответствии со своим желанием, Всемогущая Воля возвращает каждому существу и каждому человеку все то, к чему тот направлял свою волю, не больше, но и не меньше, независимо от того, делалось это сознательно или нет. Но люди, не ведая о том, слишком часто бывают напуганы тем, что в таком изобилии валится им на головы из всеобъемлющего мешка Всемогущей Воли. И они в унынии и страхе обвиняют во всем непостоянную Судьбу.

Но непостоянна вовсе не Судьба, о монахи. Ведь Судьба — это только другое название Всемогущей Воли. Именно воля Человека все еще так неустойчива и переменчива, так порывиста и судорожна. Сегодня она бросается на запад, а завтра — на восток. Здесь она утверждает нечто как доброе, а там разоблачает это же самое как злое. Сейчас она воспринимает кого-то, как друга, только чтобы позднее враждовать с ним, как с врагом.

Ваша воля, мои Спутники, больше не должна быть неустойчивой. Знайте, что все ваши взаимоотношения с вещами и людьми определяются тем, что вы хотите от них, а они от вас. И что вы хотите от людей и вещей, определяет то, что они хотят от вас.

Поэтому говорю вам то, что сказал уже раньше: Будьте внимательны и осторожны, даже когда вы дышите, даже когда вы говорите. Будьте осторожны в том, чего желаете, о чем думаете и что делаете. Ибо ваша воля скрыта в каждом вздохе, в каждом слове, в каждом желании, мысли и действии. А что скрыто для вас, всегда доступно для Всемогущей Воли.

Не желайте получить от человека удовлетворения, которое причинит ему боль, дабы это удовлетворение не оказалось для вас болезненней самой боли.

Не желайте также ему такого добра, которое для него обернется злом, дабы вы не пожелали зла самим себе.

Но желайте каждому человеку и каждой вещи того, что они сами любят. Ибо только этим будут подняты ваши завесы, и в сердце вашем расцветет Понимание. Только так ваша воля будет приобщена к чудесной тайне Всемогущей Воли.

До тех пор, пока вы не взрастите сознание каждой вещи, вы не будете в состоянии осознать ее волю, направленную на вас и вашу волю, направленную на нее.

До тех пор, пока вы не стали сознательны относительно своей воли, направленной на все другие вещи, и их воли в вас, вам не познать таинства Всемогущей Воли.

А пока вы не познаете таинства Всемогущей Воли, вы не сможете направить свою волю против нее. Ибо вы наверняка проиграете. Вы из каждой схватки будете выходить напуганными и не иначе, как испив горечь поражения. Вы будете пытаться отомстить, но только для того, чтобы увеличить счет поражениям и переполнить чашу горечи.

Говорю вам, примите Всемогущую Волю, чтобы превратить поражение в победу. Примите, не жалуясь на все то, что в таком изобилии повалится на вас из ее мешка, полного тайн. Примите все с благодарностью, и верьте, что все это справедливо и должным образом распределено Всемогущей Волей. Примите все с намерением понять и оценить его значение.

Поняв однажды скрытые пути собственной воли, вы поймете и Всемогущую Волю.

Примите то, что пока вам неведомо, как помощь в ее познании. А если обидитесь на судьбу, то она так и останется неразрешимой головоломкой.

Пусть ваша воля будет служанкой Всемогущей Воли до тех пор, пока Понимание не превратит Всемогущую Волю в слугу вашей воли.

Так учил я Ноя.

Так учу вас.

XXII. Мирдад освобождает Земору от его Тайны и Говорит о Мужчине и Женщине в Браке, о Целомудрии и о Преодолевшем

МИРДАД: Наронда, ты моя верная память! О чем тебе говорят эти цветы?

Наронда: Ни о чем, что я мог бы расслышать, мой Учитель.

МИРДАД: Я слышал, как они сказали: ”Мы любим Наронду и с радостью дарим ему свои благоуханные души как знак нашей любви”. Наронда, ты мое верное сердце! О чем тебе говорит вода в этом пруду?

Наронда: Ни о чем, что я мог бы расслышать, мой Учитель.

МИРДАД: Я слышал, как она сказала: ”Я люблю Наронду и поэтому утолю жажду и его самого, и цветов, которые он так любит”.

Наронда, мой неусыпный глаз! О чем тебе говорит этот день и все-все вещи, которые он мягко укачивает в своих солнечных объятиях?

Наронда: Ни о чем, что я мог бы расслышать, мой Учитель.

МИРДАД: Я слышу, как он говорит: ”Я люблю Наронду и поэтому буду и его мягко укачивать в своих объятиях вместе со всеми остальными дорогими мне существами”.

При таком обилии любви, не переполнится ли жизнь Наронды всякого рода праздными мечтаниями и размышлениями, которые способны без конца вылупляться в таком гнезде?

Воистину, Человек дорог и любим всей Вселенной. Любая вещь была бы рада побаловать его. И мало тех, кто не отравляется ядом такого баловства, еще меньше тех, кто не кусает рук, что балуют его.

Для тех, кто не поддался отраве, даже змеиный укус все равно, что поцелуй любви. А для отравленных даже поцелуй любви подобен змеиному укусу. Не так ли, Земора?

Наронда: Так говорил Учитель, когда он, Земора и я в солнечное послеполуденное время ухаживали за цветочными грядками в саду Ковчега. Земора все это время пребывал в подавленном настроении, было видно, что он переживает смущение и упадок духа. Вопрос Учителя как бы встряхнул его и застал врасплох.

Земора: Все, что Учитель считает истинным, таким и должно быть.

МИРДАД: А разве в твоем случае это не истинно, Земора? Разве тебя не отравляли бесчисленные поцелуи любви? Разве и теперь не терзает тебя память о любовной отраве?

Земора: (Бросившись к стопам Учителя и заливаясь слезами) О, Учитель! Совершенно напрасно и так по-детски пытаться мне или кому-нибудь другому спрятать от тебя какие-то тайны даже в самых глубоких уголках своего сердца!

МИРДАД: (Поднимая Земору с земли) Совершенно напрасно и так по-детски пытаться спрятать их даже от этих цветов!

Земора: Я знаю, что сердце мое недостаточно чисто, так как прошлой ночью я видел нечистые сны.

Сегодня я хотел бы очистить свое сердце, я хотел бы обнажить его перед тобой, мой Учитель. Перед Нарондой. Перед цветами и червями, что роют землю в их корнях. Мне так хочется облегчить душу от давящей на нее тайны. Пусть этот ветерок донесет ее до каждого создания в мире.

В молодости я любил одну девушку. Она была прекрасней утренней звезды. Ее имя было для моих уст слаще, чем сон для глаз. Я думаю, что когда ты говорил с нами о молитве и потоке крови, я был первым, кто испил исцеляющую суть твоих слов. Ибо любовь Холах, так звали девушку, оставалась правителем моей крови, а я знал, что способна совершить кровь при умелом управлении.

Благодаря любви Холах, моей стала сама вечность. Я носил ее как обручальное кольцо. А Смерть я готов был надеть на себя, как кольчугу. Я чувствовал себя так, как будто только вчера заново родился. Плечи мои упирались в небеса, стопы мои толкали землю, в сердце моем сияли целые созвездия солнц.

Но Холах умерла, и Земора, подобно фениксу, превратился в горсть пепла. И никакой новый феникс не мог уже больше возродиться из этого остывшего и безжизненного пепла. Земора, этот бесстрашный лев, превратился в пугливого зайца. Земора, эта колонна, подпирающая небеса, превратился в груду обломков посреди стоячей лужи.

Я постарался спасти от прежнего Земоры, что возможно, и возложил все свои надежды на Ковчег, пытаясь похоронить себя заживо под сенью его памяти, посвященной Потопу. По-счастью, я появился здесь как раз после того, как один из спутников оставил этот мир. И меня приняли.

В течение пятнадцати лет спутники Ковчега видели и слышали Земору, но никто из них не разглядел и не услышал тайны Земоры. Может быть, древние стены и темные переходы и разузнали что-то, может быть деревья, цветы и птицы в саду разведали нечто. Но наверняка, гораздо больше о Холах тебе, Учитель, рассказали струны моей арфы.

И вот, когда твои слова начали согревать и шевелить пепел, в который превратился Земора, и я уже поверил в близкое его возрождение, Холах посетила мои сны и заново заставила вскипеть мою кровь в мертворожденном экстазе, а потом швырнула меня на неприветливые скалы дневной реальности, меня — выгоревший факел, меня — пригоршню безжизненного пепла.

О, Холах, Холах!

Прости меня, Учитель, я не могу сдержать слез. Ведь плоть так и остается плотью? Бедная моя плоть. Бедный Земора.

МИРДАД: Сожаления сами достойны жалости. У Мирдада их больше нет. Но Мирдад обладает изобилием любви ко всему, даже по отношению к плоти. Но еще больше она к Духу, что принимает зримые формы плоти, только чтобы затем растворить их в собственной бесформенности. Любовь Мирдада поднимет Земору из пепла и превратит его в преодолевшего.

Преодолевший — утверждаю я — это Человек, единый в себе и хозяин себя.

Мужчина, ставший узником из-за любви к женщине, и женщина, ставшая узницей из-за любви к мужчине, одинаково не заслуживают драгоценной короны Свободы. Но мужчина и женщина, ставшие едиными силой Любви, нераздельными, неразличимыми, воистину заслуживают награды.

Не является Любовью любовь, подчиняющая себе Возлюбленного.

Не является Любовью любовь, вскормленная плотью и кровью.

Не является Любовью любовь, которая притягивает мужчину к женщине, а женщину к мужчине только для того, чтобы увеличить количество мужчин и женщин, и тем самым увековечить привязанность к плоти.

Преодолевший — утверждаю я — это Человек-Феникс, который достаточно свободен, чтобы не быть мужчиной, и достаточно возвышен, чтобы не быть женщиной.

Подобно тому, как мужчина и женщина едины в более плотных сферах Жизни, они едины и в более разреженных сферах. А промежуток между ними есть не более чем отрезок вечности, в котором главенствует иллюзия Двойственности. Те, кто не может видеть ни выше, ни ниже, верят, что этот отрезок вечности и есть сама Вечность. Они впали в иллюзию Двойственности так, как если бы она была самим существом, центром Жизни, не ведая, что законом Жизни является Единство.

Двойственность — это сцена для Времени. Поскольку она берет свое начало в Единстве, то и ведет к Единству. Чем скорее вы пересечете эту сцену, тем скорее станете свободными.

И что такое мужчина и женщина, как не единый Человек, не осознающий своего единства, и поэтому рассеченный надвое, и пьющий взахлеб горечь Двойственности, тогда как мог бы устремиться к нектару Единства? Стремясь, он мог бы найти его посредством силы своей воли. Найдя же и завладев им, осознать присущую ему безграничную свободу.

Пускай жеребец подзывает ржанием кобылу; пускай оленуха подзывает оленя. Сама Природа направляет их действия, благословляет и одобряет их, ибо они не осознают никакого предназначения, высшего по сравнению с собственным воспроизводством.

Пусть и мужчина, и женщина, которые пока еще не отдалились достаточно от жеребца и кобылы, от оленухи и оленя, находят друг друга в темном уединении плоти. Пусть они сочетают распущенность спальни с добропорядочностью брака. Пусть радуются силе своих чресл и плодовитости своего лона. Пусть продолжают род. Сама Природа рада оказать им поддержку и быть акушеркой. Сама Природа расстилает им ложе из роз, не забывая и о колючках.

Но устремленные мужчины и женщины должны осознать свое единство даже оставаясь во плоти. Но не с помощью соединения плоти, а посредством Воли к Освобождению от плоти и всех препятствий, которые та чинит на пути к совершенному Единству и Святому Пониманию.

Вам часто приходится слышать, как люди говорят о “человеческой природе” так, как будто бы она является чем-то неумолимым, но хорошо исследованным, точно определенным, и строго ограниченным со всех сторон тем, что они называют Сексом.

Удовлетворять все сексуальные влечения — это в человеческой природе. А обуздать их хаотичные атаки и использовать их как средство преодоления секса, это значит намеренно идти против человеческой природы. Что, в конце концов, приведет к страданиям. Так говорят они. Даже не прислушивайтесь к их лепету.

Человек так велик, его природа так неуловима. Так разнообразны его дарования. Так неисчерпаема энергия. Остерегайтесь тех, кто пытается установить для него границы.

Плоть, однако, взимает с Человека очень тяжкую дань. Но он вынужден ее платить только временно. Да и кто из вас захотел бы пребывать в зависимости вечно? Какой из вассалов не мечтает сбросить ярмо своего господина и освободиться от выплаты дани?

Человек не был рожден вассалом, даже на время взросления. И Человек всегда стремится к свободе от всякой зависимости, какого бы рода она ни была. И Свобода наверняка будет достигнута.

Что такое кровные узы для того, кто хочет преодолеть? Это путы, которые следует разорвать, приложив к тому волю.

Преодолевший ощущает кровную связь с любой кровью. Поэтому он не привязан ни к одной из них.

Пусть тот, кто не стремится, продолжает свой род. Стремящийся имеет другой племя, чтобы его распространять — это племя преодолевших.

Племя преодолевших восходит не из чресл, не из лона. Скорее, оно нисходит из целомудренного сердца, чья кровь направляется неустрашимой волей к преодолению.

Мне известно, что вы и многие подобные вам в мире приняли на себя обет целомудрия. И все же вы еще так далеки от целомудрия, о чем свидетельствует вчерашний сон Земоры.

Не целомудренны те, что надели монашеские рясы и укрылись за толстыми стенами и железными вратами. Многие монахи и монашки развратней самих развратников, несмотря на данный обет, и очень искренний, что их плоть никогда больше не соединится с иной плотью. Целомудренны те, чьи сердца и умы целомудренны, где бы они ни жили, будь то в монастыре или на рыночной площади.

Почитайте Женщину, мои спутники, и обоготворяйте. Но не как мать рода, не как супругу или возлюбленную, но как близнеца и партнера мужчины, что на равных правах делит с ним столь долгий и тяжкий труд, столь длительные страдания, сопутствующие жизни в мире двойственности. Без нее мужчина просто не смог бы пересечь этот отрезок Двойственности. Именно в ней он обнаружит свое единство, именно в нем она обретет свою свободу от Двойственности. Со временем близнецы объединятся в одного, в того, кто является Совершенным Человеком. Преодолевший уже не является ни мужчиной, ни женщиной.

Преодолевший — утверждаю я — это Человек, единый в себе и хозяин себя. И каждый из вас станет преодолевшим, еще до того, как Мирдад уйдет от вас.

Земора: Моему сердцу так мучительно слышать, что ты покинешь нас. Если когда-нибудь наступит день, когда мы будем тебя искать и нигде не отыщем, Земора точно лишит себя дыхания.

МИРДАД: Ты, Земора, можешь пожелать многого, можешь пожелать буквально всего. Но есть одно, чего ты не в силах пожелать. Это положить конец своим желаниям, ибо в них проявляется воля самой Жизни, самой Всемогущей Воли. Ибо Жизнь, являясь Бытием, никогда не пожелает собственного небытия. Также как у небытия нет никакой воли. Нет, Земора, даже Бог не может покончить с тобой.

Также и с моим уходом от вас. Наступит день, когда вы будете искать меня во плоти, и не найдете. Ибо у меня есть дела, которые необходимо делать и в иных местах, помимо этой Земли. Но нигде я не оставляю свою работу недоделанной. Посему, радуйтесь. Ведь Мирдад не покинет вас до тех пор, пока не сделает из вас преодолевших, людей, единых в себе и в совершенстве управляющих собой.

Когда же вы обретете способность управлять собой и Единство, то обнаружите, что Мирдад навсегда поселился в вашем сердце, имя его никогда не потускнеет в вашей памяти.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

XXIII. Мирдад Исцеляет Сим-Симу и Говорит о Глубокой Старости

Наронда: Сим-Сима — это самая старая корова в стаде Ковчега. Она болела уже в течение пяти дней, ничего не ела и не пила. Шамадам послал за мясником, говоря, что выгодней зарезать корову и продать ее мясо и шкуру, чем позволить ей умереть и потерять все.

Как только Учитель услыхал об этом, он стал задумчив, а потом устремился к коровнику и дальше, прямо в стойло Сим-Симы. Семерка последовала за ним.

Сим-Сима страдала и была почти недвижима. Голова ее поникла, глаза были полузакрыты, шерсть встала дыбом и потеряла блеск. Она только едва-едва подергивала ушами, чтобы отогнать надоедливых мух. Ее огромное вымя было пусто и безвольно свисало между бедер, так как Сим-Симе, в виду приближающегося конца ее долгой и плодотворной жизни, было отказано в сладких сердечных муках материнства. Ее тазовые кости торчали как два надгробных камня, создавая мрачное и жалкое впечатление. Ребра и позвонки можно было сосчитать без всякого труда. Ее длинный тонкий хвост, с кисточкой волос на конце, безжизненно свисал вниз.

Учитель приблизился к больной корове и начал поглаживать ее между рогами, между глазами и под подбородком. Временами он проводил рукой по ее спине и животу, разговаривая с ней совершенно так же, как если бы это был человек:

МИРДАД: Где же твоя жвачка, моя добрая Сим-Сима? Или Сим-Сима так много отдала другим, что забыла оставить себе хоть чуть-чуть жвачки? Но у Сим-Симы еще есть так много того, что она может отдать. Ее белоснежное молоко еще и сегодня течет в красной крови наших жил. Ее крепкие телята тянут тяжелые плуги по нашим полям, помогая нам накормить множество голодных ртов. Ее славные телки пополняют наши стада молодняком. Даже ее навоз оборачивается сочными овощами и фруктами на наших столах.

В наших ущельях до сих пор еще звучит эхо доброго и долгого мычания Сим-Симы. Ручьи все еще хранят в себе отражение ее доброго и любящего образа. Наша земля все еще с радостью и гордостью хранит неизгладимые следы ее копыт.

Наша трава так рада накормить Сим-Симу. Нашему солнцу так приятно ласкать ее. Наш ветерок так счастлив разглаживать ее мягкий и блестящий мех. Мирдад так благодарен случаю, что повстречал ее в пустыне Глубокой Старости и может послужить ей проводником к другим пастбищам, к землям под другими солнцами и ветрами.

Многое отдала Сим-Сима, и многое она получила. Но еще больше есть того, что Сим-Сима отдаст и получит.

Мекастер: Сможет ли Сим-Сима понять все слова, что ты хотел бы ей сказать так, как будто ей доступно человеческое понимание?

МИРДАД: Здесь не слова берутся в расчет, добрый Мекастер. Важно то, что вибрирует в словах. А к этому восприимчив даже зверь. А кроме того, я вижу женщину, что смотрит на меня грустными очами Сим-Симы.

Мекастер: Но что толку так разговаривать с постаревшей и умирающей Сим-Симой? Не надеешься ли ты таким образом приостановить разрушительное действие старости и продлить дни Сим-Симы?

МИРДАД: Глубокая Старость — это страшное бремя, как для людей, так и для зверей. А люди еще удваивают ее тяготы своим пренебрежением и бессердечием. Новорожденному ребенку они щедро расточают свою любовь и заботу. А для людей, отягощенных возрастом, они скорее припасли безразличие, чем заботу, неприязнь, чем симпатию. С каким раздражением они смотрят на подростка, также их раздражает и человек, стоящий на краю могилы.

Самые молодые и самые старые одинаково беспомощны. Но беспомощность младенца подразумевает любовную, жертвенную помощь буквально каждого. А вот беспомощность старика может побудить только к неохотной помощи, да и то немногих. Но, воистину, старики заслуживают большей симпатии, чем младенцы.

Если слову приходится долго и громко стучаться, чтобы его восприняло ухо, когда-то чувствительное и внимательное к самому тихому шепоту,

Если когда-то прозрачный взор застилается жуткими пятнами и танцующими тенями,

Если вместо крыльев на ногах вырастают куски свинца, а руки, что формировали жизнь, превращаются в кривые грабли,

Если колени разъезжаются, а голова на шее словно кукла,

Если жернова сточились, да и сама мельница напоминает мрачную пещеру,

Если, вставая боишься упасть, а садясь с болью думаешь, удастся ли встать опять,

Если ешь и пьешь, а сам думаешь, удастся ли еще поесть и попить когда-нибудь, а не пить и не есть означает приближать ненавистную Смерть,

Да, спутники мои, если человек достиг Глубокой Старости, то самое время поддержать любовью его угасающие силы, помочь ему своими руками и ногами, своим слухом и зрением, чтобы он почувствовал, что дорог Жизни в свои преклонные годы ничуть не меньше, чем во времена взросления и юности.

Восемьдесят лет для вечности — не более чем мгновение. И человек, который плодоносил в течение восьмидесяти лет, — далеко не пустяк. Он служил поддержкой всем тем, кто снимал урожай его жизни. А с чьей жизни не снимают урожая буквально все?

Разве вы в этот самый момент не пожинаете урожай с жизни всех мужчин и женщин, когда-либо ступавших по Земле? И что такое ваша речь, как не урожай от их речей? А ваши мысли, разве они не подобны колоскам, собранным с их полей? Сама ваша одежда и жилье, пища и инструменты, законы и традиции, разве не являются одеждой и жильем, пищей и инструментами, законами и традициями тех, кто был и ушел раньше вас?

Вы не пожинаете какую-то одну вещь в какой-то один момент, а буквально все вещи и все время непрерывно. Вы — сеятели и урожай, поле и сборщики, а еще вы те, кто обмолачивает зерно. Если ваш урожай скуден, проверьте, какое зерно вы посеяли в других, а также, какое зерно вы позволили другим посеять в вас. Присмотритесь еще и к сборщику, и к его серпу. А еще — к полю и молотилке.

Старик, с чьей жизни вы сняли урожай и поместили в свой амбар, на самом деле достоин вашей самой внимательной заботы. Если вы будете озлоблены и равнодушны к его годам, которые еще так богаты тем, что можно снять, как урожай, подобный тому, что вы уже сняли и сохранили, и вам еще только предстоит его снять и сохранить, то горек он будет вашему языку. То же и с ослабевшим животным.

Плохо — воспользоваться урожаем, а потом обругать сеятеля и поле.

Будьте добры к людям любой страны и народа, мои спутники. Они — ваша поддержка на пути к Богу. И проявите особую доброту к старикам, дабы ваша черствость не обернулась ядом в пище, и вы никогда бы не смогли достичь своей цели.

Будьте добры к любым животным в любом возрасте. Они, хотя и бессловесные, но очень верные ваши помощники в долгой и трудной подготовке к путешествию. Особенно добры будьте к постаревшим животным, дабы ваше бессердечие не превратило их веру в безверие, а их помощь в препятствия на пути.

Было бы верхом неблагодарности сначала процветать на молоке Сим-Симы, а потом, когда она уже ничего не может дать, приставить к ее горлу мясницкий нож.

Наронда: Только Учитель закончил это говорить, как явился Шамадам в сопровождении мясника. Мясник направился прямо к Сим-Симе. Но не успел он взглянуть на нее, как мы услышали его радостный и насмешливый крик: ”И вы говорите, что эта корова больна и почти умирает? Да она здоровей меня, разве что очень отощала, бедное животное. Дайте ей поесть”.

Велико же было наше изумление, когда мы увидали, что Сим-Сима преспокойно начала жевать свою жвачку. Даже у Шамадама сердце смягчилось, и он распорядился принести Сим-Симе самые вкусные коровьи лакомства. Что Сим-Сима с удовольствием и съела.

XXIV. Законно ли Убивать для Еды?

Когда Шамадам с мясником ушли, Мекайон обратился к Учителю, спросив:

Мекайон: Законно ли убивать для еды, Учитель?

МИРДАД: Питаться Смертью — значит стать пищей для Смерти. Жить, причиняя боль другим, — значит призывать боль к себе. Так гласит Всемогущая Воля. Знай это и выбери свой путь, Мекайон.

Мекайон: Имей я выбор, то выбрал бы жизнь, подобную фениксу, который питается не плотью вещей, а одними запахами.

МИРДАД: Превосходный выбор! Верь, Мекайон, придет день, когда люди смогут жить только за счет ароматов вещей, который есть их дух. Они не будут нуждаться в их плоти и крови. Для стремящегося этот день не так уж далек.

Ибо стремящийся знает, что жизнь во плоти — это всего лишь мост к Жизни без нее.

Стремящийся знает еще, что грубые и ненадежные чувства — это всего лишь смотровые глазки в мир бесконечно тонких и точных чувств.

Стремящемуся известно также, что любую плоть, которую он повредил, ему придется рано или поздно восстановить посредством своей собственной плоти. Любую кость, которую он сломал, ему придется укрепить своими собственными костями. Каждую каплю крови, что он пролил, ему придется восполнить собственной кровью. Таков закон плоти.

Стремящийся хотел бы освободиться от ограничений этого закона. Поэтому он сокращает свои телесные нужды до возможного минимума. Так он сокращает свои долги перед плотью, которые, воистину, есть долги перед Болью и Смертью.

Стремящийся сам сдерживает себя силой своей воли и стремления, тогда как остальные дожидаются, пока кто-то другой не запретит им. Существует множество вещей, которые вполне законны для любого человека, однако, стремящийся сам считает их для себя незаконными.

В то время как люди хватают все больше и больше вещей, чтобы засунуть их в свой мешок или в желудок, стремящийся проходит путь, не имея мешка, а его желудок чист от крови каких-либо существ и от их конвульсий.

То, что желательно обычному человеку, — или он думает, что желательно — только обуза для стремящегося к легчайшему свету духа и сладости понимания.

Из двух человек, смотрящих на одно и то же поле, один оценивает урожай в тоннах и подсчитывает его стоимость в серебре и золоте. Другой же впитывает глазами зелень поля, мысленно целует каждую травинку, братается в душе с каждым корешком и камешком, с каждой кочкой.

Говорю вам, второй — истинный владелец поля, тогда как первый только купил его.

Из двух человек, сидящих в доме, один владелец, а другой гость. Хозяин распространяется о стоимости дома и ухода за ним, о дороговизне обивки, драпировок и мебели. В то время как гость в сердце своем благословляет руки, что добыли и обтесали камень, а потом построили дом; руки, что соткали драпировки и обивку; руки, что обработали древесину и превратили ее в окна и двери, в стулья и столы. И он возвышается в духе, хваля Руку Творца, что повелела всем этим вещам быть.

Говорю вам, постоянный жилец этого дома — гость, а номинальный хозяин — только тягловое животное, что влачит на себе весь дом, но не живет в нем по-настоящему.

Из двух человек, что выпили молока, которое корова приготовила для теленка, один смотрит на теленка с мыслью о его нежной плоти, из которой получится прекрасное мясо, чтобы угостить собравшихся друзей, когда наступит его день рождения. Другой думает о теленке как о своем молочном брате и переполнен любовью к молоденькому животному и его матери.

Говорю вам, второй воистину напитался плотью теленка, а первый только отравился ею.

Да, в желудок попадает множество тех вещей, место которым в сердце.

Множество вещей хранят в мешках или в кладовках, а лучше бы их воспринять зрением или обонянием.

Множество вещей разгрызают зубами, а лучше бы их разгрызть умом.

Телу нужно очень мало, чтобы поддержать себя. Чем меньше вы даете ему, тем больше оно вам возвращает. Чем больше вы будете ему давать, тем меньше оно вернет.

Истинно, вещи, остающиеся вне ваших кладовых и ваших желудков, поддерживают вас гораздо больше, чем делали бы это, попади они вовнутрь.

Но, поскольку вы еще не в состоянии жить одними только запахами вещей, то без опасений берите от щедрого сердца Земли то, в чем нуждаетесь, но не более того, что необходимо. Ибо Земля так заботлива и любяща, что ее сердце всегда раскрыто для ее детей.

А какой еще могла бы быть Земля, и куда бы еще могла она отправиться, чтобы напитать саму себя? Земля должна питать Землю. И она не какая-то бедная хозяйка, стол ее широк и изобилен для всех.

И как Земля приглашает вас за свой стол, ничего не укрывая от вас, так и вы должны пригласить за свой стол Землю, и сказать ей с величайшей любовью и искренностью:

“О, невыразимая мать! Как ты раскрываешь передо мной свое сердце, чтобы я мог удовлетворить с его помощью свои нужды, так и я раскрываю перед тобой мое сердце, чтобы ты удовлетворила им твои нужды”.

Если основной ваш духовный настрой во время еды будет таким, то не важно, что вы едите.

Но если уж ваш духовный настрой действительно стал таким, то вам не мешало бы проявить достаточно мудрости и любви, и не отнимать у Земли ни одного ее создания. В особенности тех, кто пришел пережить радость жизни и боль смерти, тех, кто проявился в этом отрезке Двойственности. Ибо и они продвигаются своим путем к Единству, хотя таким трудным и медленным. Их путь — длиннее вашего. Затормозите их на их пути, и они затормозят вас на вашем.

Абимар: Но если все живое обречено умереть тем или иным способом, то почему я должен скрупулезно следить, не явился ли я причиной смерти какого-нибудь животного?

МИРДАД: Хотя и истинно то, что все живое обречено смерти, но горе тому, кто явился причиной смерти любого живого существа.

Как вы не поручаете мне убить Наронду, так как знаете, что я сильно его люблю, а в моем сердце нет никаких кровавых вожделений, так и Всемогущая Воля не поручит ни одному человеку убить соседа или какое-нибудь животное, за исключением тех случаев, когда увидит в нем подходящий инструмент для убийства.

До тех пор, пока люди будут оставаться такими, какие они есть, среди них не переведется вороватость и склонность к грабежам, ложь и враждебность, жажда убийства и все прочие темные и злые страсти.

Но горе вору и грабителю, горе лжецу и зачинателю войны, и всякому человеку, что вынашивает в своем сердце темные и злые страсти. Ибо они, сами переполненные горем, используются Всемогущей Волей как вестники горя.

Но вы, мои спутники, должны очистить свои сердца от всех темных и злых страстей, чтобы Всемогущая Воля могла в вас найти подходящих посланцев для несения в мир страданий радостной вести об освобождении от страданий. Вести о преодолении. Вести об Освобождении, достигаемом Любовью и Пониманием.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

XXV. День Вина и Подготовка к нему. Накануне Мирдад Исчезает

Наронда: День Вина приближался, и все мы в Ковчеге, включая Учителя, вместе с группами добровольных помощников из окрестных селений день и ночь готовились к этому празднеству. Учитель был так неутомим и щедр в своих усилиях, что даже Шамадам отзывался об этом с видимым удовлетворением.

Огромные погреба Ковчега должны были быть тщательно выметены и вымыты добела. Десятки больших кувшинов и бочек для вина мылись и чистились так, чтобы быть готовыми вместить новое вино. Множество кувшинов и бочек с вином прошлого урожая размещались так, чтобы покупатели могли ознакомиться с их содержимым и попробовать его. Обычай требовал, чтобы в День Вина было продано все вино прошлого года.

Просторные дворы Ковчега были окачены водой и прибраны. Раскинулись сотни навесов и палаток для посетителей, где они могли бы жить и торговать своими товарами целую праздничную неделю.

Огромный винный пресс был приведен в порядок и был готов принять неисчислимое количество виноградных гроздей, которые будут привезены в Ковчег массой арендаторов и добровольных жертвователей на спинах ослов, мулов и верблюдов. Для тех, у кого окажется мало припасов, или вообще не будет еды, готовилось огромное количество съестного, выпекались горы хлеба.

Первоначальный День Вина, в который приносилась благодарственная жертва, с помощью необычайной деловой хватки и проницательности Шамадама превратился в целую неделю ярмарки, куда устремлялись мужчины и женщины всех слоев общества, из ближайших окрестностей и из далека. Толпы посетителей росли с каждым годом. Господа и нищие, земледельцы и ремесленники, искатели счастья и удовольствий, пьяницы и трезвенники, благочестивые странники и нечестивые бродяги, прихожане и гуляки, целые стада тяжело навьюченных животных — таковы были пестрые орды, что нарушали тишину Алтарного Пика дважды в год, в День Вина осенью и в День Ковчега весной.

Ни в том, ни в другом случае, ни один путник не являлся в Ковчег с пустыми руками. Каждый приносил какой-нибудь дар. Подношения случались разные, от кисти винограда или сосновой шишки, до нитки жемчуга или бриллиантового ожерелья. Кроме того, со всех торговых сделок взимался налог в размере десятины.

По обычаю, в первый день празднества Хозяин, сидя на возвышении в большой беседке, увитой виноградными гроздьями, приветствовал и благословлял толпы посетителей, потом он благословлял и принимал их подношения, а затем выпивал с ними первую чашу вина нового урожая. Сначала он сам наполнял свою чашу из огромной тыквы, и передавал тыкву в руки одного из Спутников. Те пускали ее далее по кругу по всей толпе. Как только тыква пустела, Хозяин вновь ее наполнял. Когда чаши у всех оказывались полными, Хозяин призывал поднять их и спеть гимн Святому Вину. Говорят, что еще отец Ной спел его со всей своей семьей, когда впервые испробовал кровь Вина. Пропев гимн, толпа с криками радости опустошала свои чаши, а затем расходилась по сторонам, чтобы заняться торговлей или предаться развлечениям.

Вот гимн Святому Вину:

Слава Святому Вину!

Слава чудесному корню,

Что соком лозу напоил,

Золотом грозди наполнил,

Жажду вином утолил.

Слава Святому Вину!

Мы, что спаслись от Потопа,

Долго по грязи брели.

Наши иссохшие души

Милость в вине обрели.

Слава Святому Вину!

Ты, сотворенный из праха,

Ты, заплутавший во тьме,

Знай, к Искупленью от страха

Путь — в этом божьем ростке.

В Вине, в Вине, в Вине!

Утром, накануне праздника, оказалось, что Учитель куда-то исчез. Невозможно передать словами, как встревожилась Семерка. Были предприняты самые тщательные поиски. С фонарями и факелами они искали Учителя весь день и всю ночь по всему Ковчегу и его окрестностям. Но не было обнаружено никаких следов. Шамадам был так встревожен и активен в поисках, что никому бы и в голову не пришло, что он приложил руку к таинственному исчезновению. И все же, все решили, что Учитель пал жертвой какого-то предательского заговора.

Великий праздник наступил, а участники Семерки онемели от горя и двигались, словно тени. Вот толпа спела гимн и осушила чаши, вот Хозяин спустился с возвышения, как вдруг раздался крик, заглушивший шум и говор огромной толпы: ”Где Мирдад? Хотим видеть и слышать Мирдада!”

Мы узнали голос Рустидиона, который повсюду рассказал о том, что для него сделал и что ему сказал Мирдад. Через мгновение его крики подхватила вся толпа. Требования увидеть Учителя были столь громогласны, что глаза наши наполнились слезами, а горло сжало словно тисками.

Внезапно шум стих и на всю толпу пала тишина. Мы едва могли поверить своим очам, когда увидели Учителя прямо на возвышении. Он стоял и помахивал рукой, призывая к молчанию.

XXVI. Мирдад Обращается к Прибывшим на День Вина и Освобождает Ковчег от Мертвого Груза

МИРДАД: А вот и Мирдад, чей урожай еще не собран и чья кровь еще не выпита.

Тяжко Мирдаду под грузом урожая. Но сборщики, увы, заняты в других местах.

А еще Мирдад задыхается от избытка крови. Но виночерпии и жаждущие спешат напиться другим вином.

Люди плуга, мотыги и секача, я благословляю ваши плуги, мотыги и секачи.

Но что вы вспахивали, рыхлили и подрезали до сегодняшнего дня?

Вспахали ли вы мрачные пустыни своей души, что так густо заросла сорняками? Ведь душа ваша превратилась в настоящие джунгли, где процветают и множатся жуткие звери и отвратительные рептилии.

Выпололи ли вы вредоносные корни, что расползлись в темноте и душат вас, не давая окрепнуть завязям ваших будущих плодов?

А, может быть, вы отсекли те свои ветви, что изъедены многочисленными червями, или завяли, источенные паразитами?

Вы хорошо научились пахать, рыхлить и подрезать свой земной виноградник. Но оставляете в горестном запустении и неухоженности неземной виноградник, который и есть вы сами.

Напрасны будут все ваши усилия, если вы прежде виноградника не позаботитесь о виноградаре!

Люди, чьи руки покрыты мозолями! Благословляю ваши мозоли.

Друзья отвеса и линейки, спутники молота и наковальни, попутчики резца и пилы, до чего вы искусны во всех своих ремеслах!

Вы знаете, как определить высоту и глубину любой вещи. Но вам неведомо, как определить высоту и глубину вас самих.

Вы так ловко придаете желаемую форму любому куску железа, пользуясь молотом и наковальней. Но вы совершенно не знаете, как придать форму человеку молотом Воли и наковальней Понимания. Вы еще не усвоили бесценного примера наковальни, что можно встретить удар и даже не подумать о том, чтобы ударить в ответ.

Вы так талантливы в применении пилы и резца к дереву и камню. Но вы не знаете, как неуклюжему и сучковатому человеку воздать терпением и мягкостью.

Напрасно будет все ваше мастерство, если вы, прежде всего не примените его к мастеру!

Я благословляю потребности и щедрость, товары и торговлю. Но нет от меня благословения прибыли, за которой всегда скрыта потеря.

Когда при наступлении ночи вы подбиваете в тишине итоги дневных трудов, то что вы относите к прибыли, а что к убыткам? Считаете ли вы прибылью деньги, полученные сверх реальной цены? Тогда никчемны были бы все дни вашей торговли, независимо от того, как велика вырученная вами сумма. Потерянными для вас оказались бы все безмерные богатства мира, света и гармонии. Тогда упущены для вас нескончаемые призывы к Свободе; потеряны для вас и сердца людей, что были приготовлены для вас в качестве дара.

Если в людях вам интересны, прежде всего, их кошельки, то как вы найдете путь к их сердцам? А как вы надеетесь найти путь к сердцу Бога, не преодолев пути до сердца людей? А что за жизнь ждет вас вне сердца Бога?

Если даже то, что вам показалось прибылью, на самом деле обернулось потерями, то сколь велики сами потери!

Напрасна будет вся ваша торговля, если только вы не будете засчитывать в доход Любовь и Понимание.

Венценосцы и властители!

Змеей обернется скипетр, если ваши руки будут слишком скоры, чтобы ранить, и слишком медленны, чтобы приложить целебный бальзам. Тогда как в руках, несущих бальзам Любви, он становится скипетром громовержца, поражающим мрак и гибель.

Присмотритесь к своим рукам.

Золотая корона, украшенная алмазами, рубинами и сапфирами, очень обременительна. Она так давит, причиняя боль и страдание, что голова пухнет от стремлений к суетной славе и от жажды власти над людьми. Да, в такой короне, высоко возносимой, скрыта язвительная насмешка над тем, кто ее возносит. Тогда как корона с редчайшими и самыми изысканными украшениями смотрелась бы очень скромно, венчай она голову того, над кем сияет нимб Понимания и победы над собой.

Присмотритесь к своей голове.

Хотите управлять людьми? Тогда вначале научитесь управлять собой.

А как еще можно стать добрым правителем, если только не являясь добрым хозяином самого себя? Может ли подарить Морю мир и тишину волна, которая шипит и клокочет под ударами ветра? Может ли слезливый глаз ободрить слезливое сердце улыбкой благословения? Может ли рука, дрожащая от гнева и ненависти, вести корабль точно по курсу?

Владыки людей на самом деле управляются людьми. А те полны буйства, анархии и хаоса. Подобно морю, они готовы отдаться на волю любого ветра. Подобно морю, они испытывают отливы, а иногда кажется, что прилив так высок, что готов затопить берега. Но в их глубине, как и в морских пучинах, царит вечный покой, они не затрагиваются волнениями, что на поверхности.

Если вы хотите быть истинными правителями людей, то погрузитесь в самые их глубины. Ибо люди — это больше, чем просто бурлящие волны. Но для этого вам сначала надо погрузиться в собственные глубины. Чтобы выполнить это, отложите скипетр и корону, дабы руки могли свободно чувствовать, а голова думать и оценивать без помех.

Напрасно будет все ваше правление, и беззаконными законы, и хаотичными порядки, если только вы не научитесь управлять непокорным человеком в себе, чьим любимым развлечением является скипетр и корона.

Люди Книги и курильниц!

Что сжигаете вы в своих курильницах? О чем читаете в Книге?

Не сжигаете ли вы застывшую янтарную кровь, что вытекает из благоуханного сердца драгоценных деревьев? Но то, что вы продаете и покупаете на рыночной площади, при всей его грошовой цене, может полностью развенчать любого бога.

Уж не думаете ли вы, что запах благовоний может изгнать смрад злобы, ненависти и жадности? Избавить от предательских глаз, лживых языков и похотливых рук? Неверие превратить в веру, а низменную суетность заставит дуть в райские трубы?

Гораздо любезнее вашему Богу был бы запах всего этого, если бы люди предали все это смерти, сожгли бы одно за другим в своих сердцах, а прах развеяли по ветру на все четыре стороны света.

Что сжигаете вы в своих курильницах? Хвалу, умилостивленье и мольбу?

Пусть лучше жадный до похвалы бог останется голодным. Пусть лучше злобного бога разорвет от злости. Пусть лучше жестокосердный бог умрет от собственного бессердечия.

Но Бог не злобен, не жаден до похвал и не жестокосерден. Это вы сами полны злобы, жаждете похвал и бессердечны.

Богу не нужны никакие возжигания благовоний, кроме сожжения вашей злобы, гордости и бессердечия, от которых вы могли бы освободиться и стать всемогущими, как Он Сам. Он хотел бы, чтоб курильницей стало ваше сердце.

О чем читаете вы в Книге?

Вычитываете ли вы там заповеди, чтобы начертать их потом золотом на стенах и куполах храмов? Или живые истины, чтобы запечатлеть их в сердцах?

Вычитываете ли вы учение, которое потом нужно преподавать с кафедры и рьяно отстаивать логическими доводами, ораторскими приемами а, если потребуется, то и деньгами? На крайний случай припасен меч? Или вы читаете о Жизни, которая совсем не является учением, которое нужно преподавать и отстаивать, ибо Она — это Путь, по которому идут с намерением освободиться, как в храме, так и вне него, как ночью, так и днем, в низине и на вершине? И насколько нужно быть безрассудным, чтобы призывать других людей следовать Пути, если сам не продвигаешься к этой цели с надлежащим упорством?

Или вы выискиваете в Книге карты и прейскуранты того, какой участок небес можно купить за ту или иную земную цену?

Обманщики и прихвостни Содома! Вы готовы продать людям все Небеса за их долю земных благ. Вы бы и Землю превратили в геенну, чтобы люди в ужасе разбежались, а вы за это время поскорее окопались бы там поглубже. Почему вы не скупаете у людей их небесной доли и не уступаете им своего земного богатства?

Читай вы Книгу правильно, вы бы научили людей, как саму Землю превратить в небеса. Ибо, у кого небеса в сердце, тому и Земля — небеса. А у кого сердца приземлены, тому и Небеса все равно, что земля.

Раскройте Небеса в людских сердцах тем, что удалите все препятствия между Человеком и его близкими; между Человеком и всем творением; между Человеком и Богом. Но для этого вы сами должны обрести небеса в сердце.

Небеса — это не цветочный питомник, который можно купить или арендовать. Небеса — это состояние бытия, достижимое как на Земле, так и в любом уголке необъятной Вселенной. Почему бы вам не вытянуть шеи и не устремить взоры ввысь?

И Ад — это не пылающая печь, которой можно избежать, побольше молясь и воскуривая благовония. Ад — это состояние сердца, которое испытывается на Земле так же, как на всех этих неизведанных просторах.

Куда вы скроетесь от огня, который пылает прямо в вашем сердце, если только не вырвите себе сердце?

Напрасны поиски Небес, тщетны попытки избегнуть Ада, пока Человек находится во власти собственной тени. Ибо и Небеса, и Ад — это состояния, коренящиеся в Двойственности. Пока Человек не станет един в разуме, един в сердце, един в теле, пока он не отбросит прочь свою тень и не станет един в Воле, он всегда будет опираться одной ногой на Небеса, а другой — на Ад. Что и является Адом само по себе.

Да, это хуже, чем быть в Аду: обладать крыльями света и свинцом на ногах, устремляться вверх в надежде и тонуть в трясине отчаяния, распускать паруса бесстрашной веры и свертывать их в страхе сомнений.

Ни одни небеса не являются небесами, если для кого-то они не будут адом. Никакой ад не является адом, если для кого-то он не будет небесами. И поскольку чей-то ад часто оказывается чьим-то небом, а чье-то небо часто оказывается чьим-то адом, то Небеса и Ад — это не взаимоисключающие состояния, которые нужно терпеть, а сцена, которую нужно пересечь в ходе долгого странствия к Свободе от обоих.

Паломники к Святому Вину!

У Мирдада нет таких небес, чтобы одолжить вам или продать, если вы будете праведными. Нет и ада, чтобы запугивать тех, кто оказался бы злым.

Если только ваша праведность не станет собственными небесами для вас, они расцветут на один только день, а потом завянут.

Если только ваше зло само не устрашит вас, ад поспит денек, а потом вновь расцветет в первый же подходящий момент.

У Мирдада нет ни Небес, ни Ада, чтобы предложить вам. Но есть Святое Понимание, которое способно поднять вас намного выше страхов перед любым адом и роскошью любых небес. Но дар этот вы можете принять не в руки, а только в сердце. Сердце должно быть освобождено от любых случайных прихотей, должно быть сдержанным в желаниях и обрести понимание.

Вы — не чужие на Земле, и Земля вам — не мачеха. Вы — сердце ее самого глубокого сердца. Сам ее хребет — ваш хребет. Она рада нести вас на своей сильной, широкой и надежной спине. Почему же вы с такой настойчивостью стремитесь утащить ее в своих хилых сундуках, и в результате пыхтите, задыхаетесь и стонете?

Вымя Земли обильно медом и молоком. Почему же вы заставляете скисать и то, и другое, хватая от жадности гораздо больше, чем вам нужно?

Мило и чисто лицо Земли. Почему же вы искажаете и уродуете его своей враждой и страхами?

Земля так совершенна и едина. Почему же вы делите ее мечом и границами?

Земля так покорна и непритязательна. Почему же вы так полны претензий и непослушания?

И все же, вы более терпеливы, чем Земля, чем Солнце и все сферы в небесах. Все прейдет, но вы пребудете. Что же вы дрожите, как листья на ветру?

Если уж ничто другое не смогло дать вам почувствовать ваше единство со Вселенной, то одна только Земля должна будет это сделать. И все же Земля — это только зеркало, в котором отражаются ваши тени. Может ли зеркало быть больше того, что оно отражает? Может ли тень, что отбрасывает человек, быть больше самого человека?

Протрите глаза и бодрствуйте. Ибо вы — больше, чем Земля. Ваше предназначение выше, чем просто жить и умирать и готовить обильную пищу для вечно голодной пасти Смерти. Ваше предназначение — стать свободными от проживания и от умирания; стать свободными от Небес и Ада и всех прочих противоположностей, неизбежных для Двойственности. Ваше предназначение — быть плодоносящими виноградными лозами в вечном плодородном винограднике Бога.

Подобно тому, как живой отросток виноградной лозы, закопанный в землю, захороненный, пускает корни и, в конце концов, становится новой независимой лозой, похожей на мать, дающей виноград и сохраняющей с ней связь, так и Человек, живой отросток Божественной Лозы, закопанный в землю своей божественности, становится богом, оставаясь постоянно единым с Богом.

Так должен ли Человек быть захоронен заживо, чтобы он смог пойти к Жизни?

Да, и еще раз да. Если только вы не будете похоронены для двойственности жизни и смерти, вы не взрастете к единству Существования.

Если только вы не будете вскормлены виноградом Любви, в вас не появится вино Понимания.

И если только вы не напьетесь вина Понимания, вас не отрезвит поцелуй Свободы.

Вы не вкушаете Любви, когда поедаете земной виноград. Вы заедаете больший голод, когда пытаетесь притупить меньший.

Вы не пьете Понимания, когда упиваетесь соком земного винограда. Вы глотаете только краткое забвение своей боли, которое пройдет, а боль набросится на вас с удвоенной силой. Вы бежите от скуки собственного Я, чтобы наткнуться на него же за углом.

Виноград, который предлагает вам Мирдад, нельзя посадить во взрыхленную землю, не предназначен он и для брожения. Насытиться им однажды, значит быть сытым навек. Вино, которое он для вас приготовил, слишком крепко для губ, которые боятся сгореть. Но оно очень подходит для сердец, которые хотели бы испить его во имя вечного забвения себя.

Есть ли среди вас люди, жаждущие моего винограда? Пусть они приблизятся со своими корзинами.

Есть ли те, кто жаждет причаститься моей крови? Пусть они поднесут свои чаши.

Ибо тяжек Мирдаду его урожай, душит его изобилие крови.

День Святого Вина был днем самозабвения. Днем опьянения вином Любви и купания в отсветах Понимания. Днем экстаза в ритме взмахов крыльев Свободы. Днем удаления всех преград, когда все соединялись в одно, и каждый со всеми. И вот, во что он превратился теперь?

Он превратился в неделю нездорового самоутверждения, когда одна убогая жадность старается переторговать другую, одно рабство веселится с другим, одно невежество рассуждает с другим.

Сам Ковчег, когда-то бывший чистейшим источником Веры, Любви и Свободы, превратился теперь в огромный винный пресс и чудовищную ярмарку. Он забирает у вас урожай винограда и продает вам же одуряющее вино. Усилия рук ваших он превращает в кандалы для них же. Пот с чела вашего он превращает в горящие угли, в которых калит клеймо для вашего лба.

Далеко, очень далеко отошел Ковчег от предначертанного курса. Но теперь его руль установлен верно. Он хотел бы избавиться от всего лишнего и мертвого груза, чтобы быть в состоянии следовать своему курсу легко и безопасно.

Посему, все дары должны быть возвращены дарителям. Все долги должны быть прощены должникам. Ковчег не знает иного дарителя, кроме Бога. А Бог ни одного человека не считает должником, даже перед самим Собой.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

XXVII. Следует ли возвещать Истину Всем, или только Избранным. Мирдад объясняет свое Исчезновение Накануне Дня Вина и Говорит о Ложной Власти

Наронда: Семерка вновь собралась вокруг Учителя в Гнезде Орла, когда события празднества были еще очень живы в памяти. Пока спутники обменивались впечатлениями того дня, Учитель молчал. Некоторых изумлял всплеск энтузиазма, с которым толпа встретила слова Учителя. Другие отмечали странное, прямо таки непостижимое поведение Шамадама, когда из сокровищницы Ковчега были вынесены десятки долговых расписок и публично уничтожены, когда сотни бочонков и кувшинов с вином были вытащены из подвалов и розданы собравшимся, когда многие ценные подарки были возвращены их дарителям. Ведь он не оказал никакого сопротивления, чего от него ждали очень многие. Он стоял неподвижно, безмолвно взирая на все происходящее, и только из его глаз текли обильные слезы.

Беннон отметил, что хотя толпа и ревела от восторга, ее восторг был вызван не словами Учителя, а тем, что долги были прощены, а дары возвращены. Он даже мягко укорил Учителя в том, что тот тратит слова на толпу, которая не ищет большего счастья в жизни, чем поесть, попить и повеселиться. Он высказал мысль, что истину не следует сообщать всем без разбора, а только немногим избранным. Тогда Учитель прервал молчание и сказал:

МИРДАД: Воздух, что вы выдыхаете, неминуемо окажется в чьей-то груди. И не заботьтесь, в чьей именно. Следите только, чтобы само дыхание было чистым.

Слова ваши будут искать и обязательно найдут чьи-то уши. Не заботьтесь, чьи это будут уши. Следите только, чтобы сами слова были посланцами истинной Свободы.

Ваши невысказанные мысли обязательно побудят чьи-то языки высказаться. Не заботьтесь, чьи это языки будут. Следите только, чтобы сами мысли несли свет любящего Понимания.

Даже не думайте прикладывать какие-то усилия, распространяя истину. Бывает, что зерно годами лежит, захороненное в земле, пока вдруг при наступлении благоприятных условий не начинает бурно прорастать.

Зерно Истины есть в каждом человеке, в каждой вещи. Поэтому ваша работа заключается не в том, чтобы сеять зерна, а в том, чтобы подготавливать благоприятные условия для их прорастания.

В вечности возможно все, поэтому не отчаивайтесь отсутствием свободы в людях, а несите послание освобождения всем, равно как стремящимся, так и не стремящимся. Ибо не стремящийся наверняка обретет устремление, а тот, кто ныне гол, в один прекрасный день расправит перышки на Солнце и устремится на своих крыльях к самым отдаленным и самым недоступным уголкам неба.

Мекастер: Нас очень печалит, что до сего дня, вопреки всем нашим просьбам, Учитель так и не объяснил нам своего таинственного исчезновения накануне Дня Вина. Разве мы не достойны его доверия?

МИРДАД: Кто достоин моей любви, достоин и доверия. Разве доверие, Мекастер, больше Любви? Разве не отдаю я вам всего своего сердца без остатка?

Если я не говорю ничего об этом отвратительном деле, то только потому, что хочу дать Шамадаму время раскаяться. Ведь это он, с помощью двух бродяг, силой захватил меня в этом Гнезде в тот вечер и сбросил в Черную Бездну. Бедный Шамадам! Ему и во сне не могло привидеться, что даже Черная Бездна примет Мирдада в ласковые объятия и даст ему магическую лестницу, чтобы подняться наверх.

Наронда: Услышав такое, все мы были буквально ошарашены и благоговейно смолкли. Никто не решился спросить Учителя, как же ему удалось избавиться от такой погибели без видимого ущерба. Все долго молчали.

Химбал: Но почему же Шамадам так преследует нашего Учителя, когда тот относится к нему с любовью?

МИРДАД: Шамадам преследует не меня, а Шамадама.

Доверьте слепцам хоть какое-то подобие власти, и они выколют глаза всем зрячим, даже тем, кто пытается избавить их от слепоты.

Доверьте рабу управление хоть на день, и он весь мир превратит в мир рабства. И первым, кого он закует в кандалы, будет тот, кто особенно много потрудился, чтобы дать ему свободу.

Любая власть в мире, каков бы ее источник ни был, поддельна. Поэтому-то она звенит шпорами, потрясает мечами, несется пышной кавалькадой, упивается блеском церемоний. Главное, чтобы никто не посмел прямо заглянуть в ее фальшивое сердце. Ее шаткий трон держится только на штыках и копьях. Она прикрывает свою душу, пораженную тщеславием, амулетами, вызывающими ужас, эмблемами, воспевающими смерть, делает все, чтобы случайный любопытный взгляд не смог разглядеть ее позорной нищеты.

Такая власть ослепляет и навлекает проклятье на человека, который к ней стремится. Она желает сохранить себя любой ценой, даже ужасной ценой гибели самого человека, и всех тех, кто его поддерживал, а также и тех, кто ему противостоял.

Из-за своей жажды власти люди пребывают в постоянной суете.

Те, что уже обладают властью, заняты тем, чтобы ее удержать. Те, что еще не достигли власти, постоянно борются, пытаясь выхватить ее из рук, в которых она сейчас находится. И все это время Человека, этого Бога, укутанного в пеленки, топчут ногами и копытами, оставляя его на поле боя незамеченным, непринятым и обделенным любовью.

Схватка столь ужасна, ее участники столь кровожадны, что никто, увы, не смог бы остановиться, чтобы сорвать разукрашенную маску с лица своей возлюбленной, и продемонстрировать всем ее чудовищно-безобразный лик.

Верьте, монахи, что никакая власть не стоит и взмаха ресниц, за исключением власти Святого Понимания, которая — бесценна. Во имя нее никакая жертва не будет слишком большой. Достигните ее однажды, и она пребудет с вами до скончания Времен. Она сообщит вашим словам такую мощь, с которой не сравнится сила никаких армий в мире. Она придаст вашим поступкам такую благотворность, о которой не могут мечтать все власти мира, даже если они соберутся вместе.

Ибо Понимание — свой собственный щит. Любовь — его могучая рука. Оно не тиранит и не преследует, а орошает иссохшие сердца людей подобно росе. Оно благословляет тех, кто его отвергает, ничуть не меньше, чем тех, кто им упивается. Благодаря несомненной внутренней силе, оно не прибегает к внешней силе. Благодаря бесстрашию, оно избегает использовать страх, как средство навязывания себя кому бы то ни было.

Мир так беден, так беден Пониманием. Поэтому-то он и стремится скрыть свою нищету под покровом ложной власти. Ложная власть создает оборонительные и наступательные союзы с ложными силами; обе они опираются на Страх. Страх же и разрушает их обеих.

Разве не было так всегда, что слабые объединяются, дабы защитить свою слабость? Таким образом, мирская власть и мирское насилие идут рядом, рука об руку, погоняемые плетью Страха. Каждый день они платят щедрую дань Невежеству слезами, кровью и войной. А то милостиво взирает на все происходящее и приговаривает: ”Недурно, совсем недурно!”

“Недурно, совсем недурно!” сказал Шамадам сам себе, когда столкнул Мирдада в Бездну. И у него даже в мыслях не было, что толкая туда меня, он столкнул Шамадама, а вовсе не Мирдада. Ибо Бездна не в силах вместить Мирдада. А вот Шамадаму придется долго и тяжко трудиться, чтобы измерить весь мрак этой Бездны и исследовать ее скользкие склоны.

Вся власть в мире — не более чем безделушка. Пусть ею забавляются те, кто еще слишком мал для Понимания. Но вы уже не должны возвышать себя ни над одним человеком. Ибо то, что силой навязано, рано или поздно, силой же и отвергается.

Не ищите власти над жизнями людей; над ними властна одна Всемогущая Воля. Не ищите власти и над вещами, принадлежащими людям, ибо люди зачастую привязаны к вещам ничуть не меньше, чем к самой жизни. Они возненавидят того, кто к ним вмешается, и забьют его своими цепями. Но ищите путей к сердцам людей с помощью Любви и Понимания. Достигнув его однажды, вы сможете гораздо лучше помочь людям избавиться от их цепей.

Ибо Любовь будет направлять вашу руку, а Понимание освещать путь.

XXVIII. Князь Бетара Появляется в Гнезде Орла вместе с Шамадамом. Беседа Князя с Мирдадом о Войне и Мире. Шамадам заманивает Мирдада в Ловушку

Наронда: Как только Учитель закончил говорить, а мы погрузились в обдумывание его слов, снаружи раздались тяжелые шаги и неразборчивая, приглушенная речь. Вдруг появились два огромных солдата, вооруженные до зубов, и заняли позиции по обеим сторонам от входа. Их сабли были наголо и блистали на солнце. Затем появился молодой князь при полных регалиях. За ним робко проследовал Шамадам в сопровождении еще двух солдат.

Князь был одним из самых могучих и прославленных властителей в Молочных Горах. Он на мгновение задержался при входе, внимательно вглядываясь в лица всей собравшейся там компании. Затем, остановив сияющий взгляд своих огромных глаз на Учителе, он низко ему поклонился и сказал:

Князь: Приветствуем тебя, святой человек! Мы пришли выказать уважение великому Мирдаду, чья слава распространилась далеко за пределами этих гор и даже достигла нашей отдаленной столицы.

МИРДАД: Вдалеке слава всегда скачет на колеснице. Дома же она ковыляет на костылях. Чему сам господин является свидетельством. Не доверяйся, князь, капризам славы.

Князь: Все же так сладостна капризная слава, так сладостно слышать свое имя на устах людей.

МИРДАД: Уста людей хранят имя не дольше, чем морской песок сохраняет это имя, написанное на нем. Вода и ветер быстро его сотрут с песка. Стоит чихнуть, и нет уже имени на устах. Если ты не хочешь, чтобы твое имя сдуло с людских уст, то запечатлевай его не там, а вжигай в сердца людей.

Князь: Но сердце человека заперто за семью замками.

МИРДАД: Замков, может быть и много, но ключ — один.

Князь: Есть ли у тебя этот ключ? Я в нем так нуждаюсь.

МИРДАД: У тебя он тоже есть.

Князь: Увы! Ты оцениваешь меня гораздо выше того, что я действительно стою. Я так долго искал ключ к сердцу близкого человека, но так и не смог его отыскать. Он — могущественный князь и затеял идти на меня войной. Я вынужден поднять свою армию на борьбу с ним, несмотря на мои самые мирные намерения. Пусть моя корона и расшитые драгоценностями одежды не введут тебя в заблуждение, Учитель. Я не обрел в них искомого ключа.

МИРДАД: Они скрывают ключ, но сами его не имеют. Они затрудняют твои шаги, связывают руки, отводят взгляд, тем самым, делая бесполезными все твои поиски.

Князь: Что понимает Учитель под этим? Должен ли я отбросить прочь свою корону и драгоценные одежды, чтобы найти ключ к сердцу близкого?

МИРДАД: Держась за них, ты вынужден потерять близкого. Сохранив близкого, ты потеряешь их. А человеку потерять близких, значит потерять себя самого.

Князь: Я бы не стал покупать дружбу своего соседа за такую огромную цену.

МИРДАД: Не хочешь ли ты купить себя за такую ничтожную цену?

Князь: Купить себя? Я не узник, чтобы платить за себя выкуп. Более того, у меня есть хорошо оплачиваемая, хорошо обученная армия, которая способна меня защитить. Сосед не может такой похвастаться.

МИРДАД: Оказаться узником одного человека, невольником одной вещи, одно это является достаточно горьким заточением. Но быть заложником целой армии людей, целого сонма вещей, это настоящее и непрерывное бедствие. Ибо зависеть от чего-то, значит быть невольником этой вещи. Лучше зависеть от одного лишь Бога. Ибо быть невольником Бога, значит быть воистину свободным.

Князь: Должен ли я, в таком случае, отказаться от защиты себя, своей короны, своего трона, своих подданных?

МИРДАД: Ты не должен отказываться от защиты себя.

Князь: Но тогда я должен содержать армию.

МИРДАД: Тогда тебе следует распустить армию.

Князь: Но тогда мой сосед мгновенно проглотит все мое княжество.

МИРДАД: Он может проглотить твое княжество. Но ты не сможешь проглотить ни одного человека. Две тюрьмы сливаются в одну, не оставляя Свободе даже крошечного уголка. Радуйся, если кто-то пытается тебя выгнать из тюрьмы. И не завидуй тому, кто явился в твою тюрьму, только чтобы покончить собой.

Князь: Я отпрыск рода, прославленного на полях сражений. Мы никогда не начинали войн против кого-нибудь. Но если на нас шли войной, мы никогда не разбегались в страхе, мы никогда не покидали поля боя, как только со знаменами, высоко реющими над трупами поверженных врагов. Ты, уважаемый, даешь мне очень плохой совет, если говоришь, что я должен позволить соседу идти своим путем.

МИРДАД: Разве не ты сказал, что жаждешь мира?

Князь: Да, я хотел бы мира.

МИРДАД: Тогда не воюй.

Князь: Но мой сосед навязывает мне войну, я теперь просто должен победить его, чтобы между нами установился мир.

МИРДАД: Ты хотел бы убить соседа, чтобы жить с ним в мире! Вот удивительное зрелище! Нет заслуги в том, чтобы не враждовать с мертвецом. По-настоящему ценно, это жить в мире с живым. Если ты должен обязательно воевать с любым, чьи вкусы или интересы временами не совпадают с твоими, то воюй уж сразу с Богом, ведь это Он создал все вещи такими. Воюй со Вселенной, ибо в ней не счесть вещей, которые не укладываются в твой ум, тревожат сердце, и волей-не-волей противостоят твоей жизни.

Князь: Так что же мне делать, если я хотел бы мира, а мой сосед только и думает о войне?

МИРДАД: Воевать!

Князь: Вот теперь ты говоришь дело!

МИРДАД: Да, воевать! Но не с соседом. Победи сначала все то, что принуждает тебя и соседа враждовать.

Почему твой сосед хочет идти на тебя войной? Уж не потому ли, что твои глаза голубые, а его карие? А может быть потому, что ты видишь во сне ангелов, а он демонов? Или ты любишь его как себя самого, и владеешь своим так, как будто оно принадлежит ему?

Нет, князь, это твои одежды, твой трон, твое богатство, твою славу и все прочие вещи, что тебя поработили, хочет завоевать твой сосед.

Хочешь победить его, не поднимая копья? Тогда отложи поход против него, а сам объяви войну всем этим вещам. Когда ты победишь их, избавив свою душу от их хватки, когда ты швырнешь все это в кучу хлама, случится так, что твой сосед тоже отменит свой поход, вложит меч в ножны и скажет себе: ”Если бы все эти вещи стоили сражения, мой сосед не свалил бы их в кучу хлама”.

Если же твой сосед окажется настолько безумным, что захватит эту кучу хлама, то возрадуйся собственному избавлению от него, но печален будет жребий твоего соседа.

Князь: Но что же тогда с моим достоинством, которое мне гораздо дороже всего достояния?

МИРДАД: Единственное достоинство человека — быть Человеком, живым образом и подобием Бога. Все иные достоинства — унизительны.

Почести, возданные людьми, людьми же легко и оскверняются. Слава, начертанная мечом, мечом же легко и вырубается. Почет, о князь, стоит не больше сломанной стрелы, и уж во всяком случае, меньше, чем капля крови или горючая слеза.

Князь: А свобода, моя и моего народа, разве она не достойна величайшей жертвы?

МИРДАД: Ради Истинной Свободы стоит пожертвовать собой. Никакая армия твоего соседа не сможет ее отнять. Да и твоя собственная армия не в состоянии ни завоевать ее, ни оборонить. И поле боя для нее окажется могилой.

Истинная свобода завоевывается и теряется в сердце.

Ты хочешь воевать? Тогда пойди войной своим сердцем против своего же сердца. Разоружи свое сердце от всех надежд, страхов и тщетных желаний, которые все вместе превращают твой мир в тесный загон, и ты обнаружишь, что он на самом деле шире, чем целая Вселенная. Ты сможешь бродить по этой Вселенной, где пожелаешь, и не останется ничего, что могло бы тебе помешать.

Это — единственная война, которую стоит вести. Вступи в нее, и у тебя не будет больше времени заниматься никакими другими войнами, которые стали бы для тебя отвратительным и непристойным занятием, дьявольской уловкой, направленной на то, чтобы разрушить твой ум, высосать силы, и таким образом принудить тебя проиграть великую войну с самим собой, которая поистине есть святая война. Выиграть ее, значит завоевать бессмертную славу. А победа в любой другой войне — не более чем скрытое поражение. Ужас всех войн, что ведут люди, в том, что и победителя, и побежденного одинаково венчает поражение.

Ты хотел бы мира? Так не ищи его ни в каких мирских уложениях, не стремись выбить его даже на скалах.

Ибо перо, что напишет слово “Мир”, с легкостью может написать и слово “Война”. Резец, гравирующий надпись “Будем жить в мире”, легко вырежет и надпись “Война тебе!”. Более того, и бумага, и скала, и перо, и резец подвержены гнили и ржавчине, моли и плесени, а также всей остальной алхимии превращающихся элементов. Но не таково вневременное сердце Человека, которое — оплот Святого Понимания.

Раз обретенное Понимание означает полную победу и установление Мира в сердце на веки вечные. Понимающее сердце пребывает в мире всегда, даже посреди побоища.

Несведущее сердце двойственно. Двойственное сердце творит двойственный мир. Двойственный мир непрестанно порождает вражду и войны.

Тогда как понимающее сердце — едино. Единое сердце творит единый мир. А единый мир — это мир мира. Ибо для войны нужны двое.

Поэтому я и советую тебе начать войну в своем сердце, чтобы сделать его единым. Наградой за победу будет вечный Мир.

Когда ты, о князь, сможешь на любой камень смотреть, как на трон, а на любую пещеру, как на дворец, тогда само Солнце с радостью станет троном для тебя, а созвездия — дворцами.

Когда любая маргаритка в поле способна будет послужить тебе в качестве медали, а любой червяк — в качестве учителя, тогда сами звезды с радостью украсят твою грудь, а Земля захочет стать для тебя кафедрой проповедника.

Если ты сможешь управлять своим сердцем, то, что за дело тебе будет до того, кто управляет твоим телом? Когда вся Вселенная — твоя, какое тебе дело до того, под чьим контролем находится тот или иной участок дороги на Земле?

Князь: Твои слова звучат так соблазнительно. И все же мне кажется, что война — это закон Природы. Разве даже рыбы в море не находятся в непрерывной войне друг с другом? Разве слабый не становится добычей сильного? А я не хотел бы быть ничьей добычей.

МИРДАД: То, что тебе кажется войной, есть всего лишь способ Природы накормить и распространить себя. Сильный служит пищей для слабого не в меньшей степени, чем слабый для сильного. Да и кто силен, а кто слаб в Природе?

Сильна одна лишь Природа сама. Все остальное находится в беспрекословном ей подчинении и кротко плывет по течению к Смерти.

Только бессмертного можно было бы назвать сильным. И Человек — бессмертен, о князь. Да, Человек более могуществен, чем Природа. Он въедается в ее телесное сердце, только чтобы достичь своего бестелесного сердца. Он и размножается только для того, чтобы поднять себя, наконец, над саморазмножением.

Пусть люди, которые хотели бы оправдать свои нечистые помыслы невинными животными инстинктами, называют себя кабанами, волками, шакалами и прочим тому подобным, но пусть они не смеют унижать благородного имени Человека.

Верь Мирдаду, князь, и пребудь в мире.

Князь: Хозяин сказал мне, что Мирдад очень сведущ в таинствах колдовства. Мне бы хотелось, чтобы ты продемонстрировал свою силу, и я мог ему поверить.

МИРДАД: Если раскрытие Бога в Человеке — колдовство, тогда Мирдад — колдун. Ты хочешь доказательств и проявлений моего колдовства?

Смотри, я сам и есть доказательство и проявление.

А теперь давай, делай то, ради чего пришел.

Князь: Это хорошо, что ты догадался, что у меня есть и прочие заботы, чем только развлекаться, слушая твои басни. Ибо князь Бетара тоже колдун, но только другого рода. И сейчас он продемонстрирует свое искусство.

(Обращается к своим людям) Наденьте цепи и кандалы на руки и ноги этого Бого-Человека, или Человеко-Бога, и давайте покажем ему и всей прочей компании, на что похоже наше колдовство.

Наронда: Как звери на добычу накинулись четыре солдата на Учителя, повалили его и начали быстро защелкивать браслеты на его руках и ногах. Какое-то мгновение Семерка была парализована, не зная, как воспринять то, что творилось прямо перед ними, в шутку это, или всерьез. Мекайон и Земора быстрей остальных разобрались в серьезности зловещей ситуации. Они набросились на солдат как пара разъяренных львов, и повалили бы их, если бы не раздался спокойный и рассудительный голос Учителя.

МИРДАД: Пусть они поиграют своей силой, мой стремительный Мекайон. Пусть идут своим путем, добрый Земора. Эти цепи страшны Мирдаду не больше, чем Черная Бездна. Пусть Шамадам порадуется, подлатав свою власть с помощью князя Бетара. Эти заплатки разорвут их обоих.

Мекайон: Но не можем же мы стоять в стороне, когда нашего Учителя заковывают, как преступника?

МИРДАД: Не надо обо мне беспокоиться. Будьте в Мире. Они и с вами сделают то же самое однажды. Но повредят они не вам, а себе.

Князь: Так будет со всяким проходимцем и шарлатаном, который посмеет нарушить установленный порядок и закон.

Этот святой человек (указывая на Шамадама) — законный глава общины. Его слово должно быть законом для вас. Этот священный Ковчег, чьей щедростью вы наслаждаетесь, находится под моей защитой. Мой неусыпный взор охранит его судьбу, моя могучая рука распростерта над его крышей и землями, мой меч отсечет любую руку, которая попытается причинить ему вред. Пусть об этом знают все и остерегутся.

(Опять своим людям) Выведите этого негодяя. Его опасное учение едва не погубило Ковчег. Оно бы вскоре разрушило и наше княжество и всю землю, если не пресечь его вредное распространение. Пусть он теперь проповедует его мрачным стенам в подземной тюрьме Бетара. Да будет так.

Наронда: Солдаты вывели Учителя наружу. Князь и Шамадам последовали за ними гордые и веселые. Семерка замыкала эту зловещую процессию. Их глаза следили за Учителем, губы были искажены горем, сердца захлебывались от слез.

Шаг Учителя был твердым и уверенным. Голова высоко поднята.

Пройдя несколько шагов, он обернулся к нам и сказал,

МИРДАД: Будьте тверды, поверив Мирдаду. Я не оставлю вас, пока не построю свой Ковчег и не приму вас в свою команду.

Наронда: И долго еще эти слова звучали колоколом в наших ушах, смешиваясь с тяжелым звоном цепей.

XXIX. Шамадам тщетно пытается подчинить себе Спутников. Мирдад чудесным образом возвращается и дарит всем Спутникам, кроме Шамадама, Поцелуй Веры

Наронда: К нам пришла зима, белая, морозная, снежная. Горы, укутанные снегом, стояли безмолвно, и как бы не дыша. Только долины внизу пестрели поблекшими полями, да потоки воды, устремленные к морю, поблескивали серебром то там, то здесь.

Семерку окатывали попеременно волны то надежды, то отчаяния. Мекайон, Мекастер и Земора склонялись к надежде, что Учитель обязательно вернется, как и обещал. Беннон, Химбал и Абимар сомневались в его возвращении. Но все одинаково ощущали кошмарную опустошенность и раздражающую скованность.

Ковчег был холоден, мрачен и неприютен. На его стены опустилось морозное молчание, вопреки всем неутомимым попыткам Шамадама вернуть ему жизнь и тепло. С момента удаления Мирдада Шамадам все время пытался подкупить нас своей добротой. Он предлагал нам лучшую еду и вина. Но еда не насыщала, а вино не бодрило. Он сжигал все больше дров и угля, но огонь не давал тепла. Он был сама любезность и обходительность, но его любезность и обходительность все больше и больше отдаляли нас от него.

Долгое время он вообще не упоминал об Учителе. Наконец, он решил раскрыть свое сердце и сказал,

Шамадам: Если вы думаете, что я не люблю Мирдада, то ошибаетесь. Я, скорее, сочувствую ему от всего сердца.

Мирдад мог бы быть совсем не злым человеком. Но он опасный провидец, а его учение, которое он предложил нашему миру твердых фактов и трезвой практики, крайне ошибочно и непрактично. Он и те, кто за ним следует, идут к трагической развязке, которая случится при первом же их столкновении с грубой реальностью. Уж в этом я совершенно уверен. И я хотел бы уберечь моих спутников от подобной катастрофы.

Может язык у Мирдада и хорошо подвешен, но им владеет юношеское нетерпение, а сердце его слепо, упрямо и нечестиво. Тогда как мое сердце полно истинного страха Божия, а многолетний опыт придает вес и авторитет моим суждениям.

Кто еще кроме меня смог бы так успешно управлять Ковчегом все эти годы и привести его к такому процветанию? Разве не я прожил с вами долгие годы и был вам одновременно и братом, и отцом? Разве не пребывали наши умы в мире, а тела в достатке? Зачем позволять какому-то бродяге разрушать все то, что мы строили так долго, сеять недоверие там, где правило полное взаимное доверие, а вражду там, где властвовал мир?

Это полное безумие, спутники мои, отдавать птицу в руке за десяток птиц на дереве. Мирдад хотел бы разрушить тот самый Ковчег, который так долго давал вам убежище, позволял вам быть вблизи Бога, дарил вам все, о чем только может мечтать смертный, надежно оберегал вас от всей мирской суеты и волнений. А что взамен вам обещал он? Сокрушение сердца и разочарование, нищету с ее бесконечной борьбой за корку хлеба, это и еще худшие вещи он вам обещал.

Он обещал Ковчег в воздухе, в просторном ничто, эту мечту сумасшедшего, детскую фантазию, соблазнительную невозможность. Уж не мудрее ли он, часом, самого отца Ноя, строителя истинного Ковчега? Меня очень сильно ранит мысль, что вы могли придавать хоть какой-то вес его бредовым измышлениям.

Может я и погрешил против Ковчега и его традиций, когда в борьбе с Мирдадом обратился за помощью к сильной руке моего могущественного друга князя Бетара. Но в сердце моем было только ваше благополучие, только оно одно могло бы судить меня за проступок. Я хотел спасти вас и Ковчег еще до того, как станет слишком поздно. И Бог был со мной, я вас спас.

Возрадуйтесь же со мной, спутники, и возблагодарите Господа, который уберег наши грешные глаза от того, чтобы увидели они крушение нашего Ковчега. Я бы первый не смог пережить такого позора.

Но теперь я с новой силой предаюсь служению Богу Ноя и его Ковчегу, служению вам, мои дорогие спутники. Будьте счастливы, как в прежние времена, а мое счастье всецело заключено в вас.

Наронда: Говоря это, Шамадам заплакал, но его слезы были жалки, ибо одиноки. Они не встретили поддержки ни в наших сердцах, ни в наших глазах.

Как-то утром, когда солнечные лучи осветили горы после затяжного периода ненастной погоды, Земора взял арфу и запел.

Земора:

Стынет песня в замерзших устах

Арфы моей,

Лед царит даже в сердца мечтах

Арфы моей.

Где дыханье — тебя отогреть,

Арфа моя?

Где рука, чтоб мечты отпереть,

Арфа моя?

— В мрачных застенках Бетара.

Ветер песни забыл, и не даром,

Ведь услышал там он

Лишь цепей перезвон,

В мрачных застенках Бетара.

Солнца лучик проник сквозь заставы

Чтоб мечту разбудить,

Как бы цепи разбить

В мрачных застенках Бетара.

Что за славный Орел, во все небо размах!

С ним к свободе я шел и забыл слово страх.

Почему же теперь жалкий я сирота,

И царит надо мной днем слепая сова?

Потому что Орел улетел далеко,

Он томится в гнезде под землей глубоко

В мрачных застенках Бетара.

Наронда: И покатилась слеза из глаз Земоры, руки его безвольно повисли, а голова склонилась над арфой. Эта слеза как бы дала сигнал нашему долго сдерживаемому горю, и шлюзы наших глаз разверзлись.

Мекайон вдруг вскочил на ноги и завопил во весь голос: ”Мне душно!” Потом он распахнул двери и выбежал на улицу. Земора, Мекастер и я последовали за ним через весь двор к воротам в большой внешней стене, за которую спутникам было запрещено выходить. Одним мощным рывком Мекайон выдернул тяжелый болт, распахнул ворота и выскочил за них, как тигр из клетки. Остальные трое последовали за Мекайоном.

Солнце припекало и светило так ярко, что его блестки на снегу просто ослепляли. Перед нами повсюду, куда только мог достичь взор, простирались безлесые, покрытые снегом холмы. Казалось, что все залито фантастическими потоками света. Вокруг стояла такая глубокая тишина, что она буквально давила на уши. Только под нашими ногами поскрипывал снег. Воздух, хотя и морозный, так взбодрил наши легкие, что мы чувствовали себя летящими вперед без всяких собственных усилий.

Изменилось настроение даже у Мекайона. Он остановился и воскликнул: ”Как здорово иметь возможность дышать! Всего лишь дышать!” Поистине казалось, что мы впервые ощутили радость свободного дыхания и осознали значение Дыхания.

Мы прошли еще немного, как вдруг Мекастер заметил вдалеке какой-то темный предмет. Некоторые решили, что это одинокий волк. Другие, что это скала, с которой ветер сдул весь снег. Но оказалось, что предмет перемещается прямо в нашу сторону, и мы решили двинуться ему навстречу. Он приближался все больше и больше, и, наконец, постепенно обрел очертания человеческой фигуры. Вдруг Мекайон завопил и ринулся вперед гигантскими скачками: ”Это он! Это он!”

Да, это действительно был он, его грациозная походка, статная выправка, гордо поднятая голова. Легкий ветерок играл в прятки в его развевающихся одеждах, нежно ласкал его длинные черные локоны. На Солнце его лицо слегка загорело и приняло тонкий янтарно-коричневый оттенок. Но темные, мечтательные глаза мерцали, как и прежде, посылая вперед волны доверчивой безмятежности и торжествующей любви. Его ноги, обутые в деревянные сандалии, покраснели от мороза, как будто их поцеловали розы.

Первым до него добежал Мекайон. Он бросился к его ногам, смеясь и рыдая, бормоча, как в опьянении: ”Вот моя душа и вернулась ко мне”.

Остальные трое поступили также. Но Учитель поднял всех, одного за другим, обнял каждого с бесконечной нежностью и сказал,

МИРДАД: Примите поцелуй Веры. С этих пор вы будете засыпать и просыпаться с верой. А Сомнение никогда больше не угнездится на вашем изголовье, никогда не заставит вас колебаться на пути.

Наронда: Те четверо, что оставались в Ковчеге, когда увидели Учителя у дверей, решили, что это призрак, и поначалу очень перепугались. Но когда он поприветствовал каждого, назвав его по имени, когда они услыхали его голос, то распростерлись у его ног. Все, за исключением Шамадама. Тот оставался сидеть, как приклеенный. Учитель произнес те же слова и поступил с каждым из трех так, как он сделал это с нами.

Шамадам потерянно озирался, его всего трясло с ног до головы, лицо стало мертвенно бледным, губы дрожали, пальцы бесцельно теребили пояс. Внезапно он рухнул со своего места и пополз туда, где находился Учитель. Он вцепился руками в ноги Учителя, уткнулся лицом в пол и содрогаясь залепетал: ”Я тоже верю. Я тоже верю”. Учитель поднял его, но не поцеловал, а потом сказал,

МИРДАД: Это Страх толкнул могучее тело Шамадама и заставил его сказать “Я тоже верю”.

Шамадам дрожит и склоняется перед “колдовством”, которое освободило Мирдада из Черной Бездны и подземной тюрьмы Бетара. Шамадам боится возмездия. Пусть его ум будет свободен от таких опасений, пусть он лучше обратит свое сердце к Истинной Вере.

Вера, рожденная на волне Страха, — всего лишь пена, она нарастает и опадает вместе со Страхом. Истинная Вера не цветет нигде, кроме стебля Любви. Ее плодом является Понимание. Если вы боитесь Бога, то уж лучше не верьте в Него.

Шамадам: (Возвращаясь назад, не поднимая глаз от пола) Шамадам стал негодяем и отверженным в своем собственном доме. Позволь мне хотя бы быть твоим слугой сегодня и принести тебе теплой одежды и чего-нибудь поесть. Ведь ты, должно быть, очень замерз и проголодался.

МИРДАД: Я питаюсь пищей, неизвестной поварам, согреваюсь теплом, полученным не от шерстяных одежд или от огня. Ах, если бы Шамадам припас побольше моей пищи и моего тепла, а не простой провизии и топлива.

Смотрите! Зимой само море пришло к горам. И горы рады облачиться в одежды из замерзшего моря. Горы согреваются этой одеждой.

И море так радо до поры лежать тихо и зачарованно в горах, но только до поры. Ибо наступит Весна, и Море, подобно замерзшей змее, разовьет свои кольца, и громко заявит о своей вновь обретенной свободе. И вновь оно потечет от берега к берегу, вновь будет испаряться в воздух, расплываться по небу облаками и проливаться дождем повсюду, где только захочет.

Но есть такие люди, Шамадам, подобные тебе. Их жизнь — вечная зима и непрерывное окоченение. Это те, кто никогда не может воспринять признаков наступления Весны. Смотри! Мирдад — такой признак. Мирдад — предвестник Жизни, а вовсе не похоронный звон. Долго еще ты собираешься оставаться окоченевшим?

Поверь, Шамадам, жизнь, которой живут люди, и смерть, которой они умирают, все это — только окоченение. И я пришел пробудить людей от их сна, позвать их вылезти из своих нор и берлог, приобщиться к свободе бессмертной Жизни. Поверь мне во имя себя самого, не во имя меня.

Наронда: Шамадам стоял безмолвно, не раскрывая рта. Беннон шепотом попросил меня узнать у Учителя, как он ухитрился ускользнуть из подземелий Бетара. Но мой язык все никак не решался задать этот вопрос. Тогда, каким-то непонятным образом, Учитель угадал его сам.

МИРДАД: Тюрьма Бетара больше не тюрьма. Она превратилась в алтарь. Князь Бетара больше не князь. Теперь он такой же стремящийся путник, как и вы.

Даже мрачное подземелье, Беннон, можно превратить в сияющий маяк. Даже надменного князя можно убедить склонить свою корону пред короной самой Истины. Даже громыхание цепей может обернуться небесной музыкой. Ничто не чудо для Святого Понимания, которое и есть единственное чудо.

Наронда: Слова Учителя об обращении князя Бетара подействовали на Шамадама, как удар молнии. К нашему ужасу, его вдруг скрутила такая необычная и такая сильная судорога, что мы всерьез испугались за его жизнь. Судорога закончилась обмороком, и нам пришлось много с ним повозиться, пока удалось привести его в чувство.

XXX. Сон Мекайона, угаданный Учителем

Наронда: Какое-то время, как до возвращения Учителя из Бетара, так и после него, было замечено, что Мекайон чем-то сильно встревожен. Большую часть времени он держался в стороне, говорил мало, ел мало и вообще редко покидал свою келью. Свою тайну он не захотел доверить даже мне. Нас удивляло, что Учитель ничего не говорил и ничего не предпринимал по этому поводу, чтобы облегчить страдания Мекайона, которого он очень любил.

Однажды, когда Мекайон со всеми остальными грелся у жаровни, Учитель начал говорить о Великой Ностальгии.

МИРДАД: Одному человеку однажды приснился сон. Вот что ему привиделось:

Он увидел себя на зеленом берегу широкой и глубокой реки. Она текла совершенно бесшумно. Берег оживляли своим присутствием многие мужчины, женщины и дети всяких возрастов. Среди них были представители многих народов. У всех были обручи разного размера и цвета, которые они катали вверх и вниз по берегу. Все были облачены в яркие, праздничные наряды, радовались и веселились, их гомон заполнял воздух. Толпа текла туда и сюда, взад и вперед, подобно морю.

Один лишь он не был одет по-праздничному, ибо не чувствовал никакого праздника. И у него одного не было обруча, чтобы катать его. И едва только он напрягал свой слух, как убеждался, что не может уловить в этой многоязычной толпе ни одного слова, произнесенного на каком-нибудь понятном диалекте. Едва только он начинал вглядываться, как убеждался, что не может заметить ни одного знакомого человека. Более того, люди, проходя мимо него, бросали в его сторону многозначительные взгляды, как бы говоря, “Что это еще за комическая фигура?”. Тогда он понял, что праздник совсем к нему не относится, что он совершенно чужой здесь. Он почувствовал от этого в сердце острейшую боль.

Вдруг он услышал громкий рев, раздавшийся со стороны верхнего конца берега. Он увидел, как все толпы пали на колени, прикрыли глаза руками и уткнулись головами в землю. Оказалось, что они упали, образовав два ряда, между которым оставалось пустое пространство. Этот узкий, прямой проход тянулся вдоль всего берега. Он один продолжал стоять как раз посреди прохода, не зная, что предпринять и в какую сторону повернуться.

Взглянув туда, откуда раздавался рев, он увидел огромнейшего быка, изрыгающего из пасти языки пламени, и клубы дыма из ноздрей. Бык несся по проходу с молниеносной скоростью. Человек в ужасе смотрел на чудовищного зверя, стремясь куда-нибудь броситься, направо или налево, но никак не мог этого сделать. Ему казалось, что его буквально пригвоздило к земле, и он обречен.

Но, как только бык приблизился настолько, что человек ощутил на себе обжигающее пламя и удушающий дым, что-то подняло его прямо в воздух. Бык остановился внизу, изрыгая вверх еще больше пламени и дыма, но человек поднимался все выше и выше, и хотя продолжал чувствовать жар и удушье, он уже верил, что бык не сможет причинить ему никакого вреда. И он направился через реку.

Взглянув вниз, на зеленый берег, он увидел, что толпа по-прежнему остается коленопреклоненной, а бык начал метать в него уже стрелы, вместо огня и дыма. Он даже мог слышать, как свистят стрелы, проносясь мимо. Некоторые задевали его одежду, но ни одна не повредила его плоти. Наконец, и бык, и толпа, и весь берег скрылись из виду. А человек все летел.

Он пролетал над иссохшими, выжженными солнцем землями, на которых не было видно никаких следов жизни. Наконец, он приземлился на ноги на какой-то высокой, суровой горе, лишенной признаков какой бы то ни было растительности. На ней не было даже ящериц и муравьев. И он почувствовал, что путь его лежит только вверх, на гору.

Но сколько он ни вглядывался, не мог обнаружить подходящей дороги. Одна только едва намеченная тропка, доступная одним лишь козам. По ней он и решил идти.

С огромным трудом он преодолел несколько сотен футов, когда заметил слева от себя, не очень далеко, широкую и гладкую дорогу. Но как только он остановился и решил сойти с тропы, дорога превратилась в человеческий поток. Он был раздвоен. Одна половина с трудом, осмотрительно, поднималась в гору, тогда как другая опрометчиво срывалась и падала вниз. Мужчины и женщины в невообразимом количестве боролись между собой, вцеплялись друг в друга и скатывались вниз. При этом они издавали такие отчаянные вопли и крики, что сердце стыло от ужаса.

Человек какое-то время наблюдал все происходящее, и пришел к выводу, что где-то на горе, по всей вероятности, находится огромный сумасшедший дом, а те люди, что скатываются вниз, это пациенты, сбежавшие из него. И он продолжил свой подъем по извилистой тропке, то падая, то поднимаясь, но неуклонно стремясь все выше и выше.

На некоторой высоте человеческий поток иссяк. Дорога обезлюдела. И вновь человек остался совершенно один в суровых горах, не было никого, кто указал бы направление, ничей голос не мог больше поддержать его решимости, подкрепить быстро угасавшие силы. С ним оставалась только упрямая вера, что его путь лежит вверх, на вершину горы.

Все чаще и чаще он оставлял на камнях следы своей крови. После одного долгого, выматывающего душу подъема, он вдруг наткнулся на участок мягкой земли, лишенной камней. С неописуемым восторгом он разглядывал пучки нежной травки, что росли там и тут. Трава была такой нежной, почва такой мягкой, воздух так ароматен, все так убаюкивало, что он рухнул, как подкошенный, лишившись последних сил. Понемногу расслабившись, он заснул.

Проснулся он оттого, что чья-то рука трясла его, а голос говорил: ”Вставай, вставай! Вершина уже видна. Там тебя дожидается Весна!”

Рука и голос принадлежали прекраснейшей деве, райскому созданию. Одета она была в тунику, сияющую белизной. Она мягко дотронулась до руки человека, и тот вскочил бодрый и освеженный. И человек увидел вершину, он ощутил аромат Весны. Но как только он сделал один единственный шаг на пути к цели, то сразу проснулся.

Мекайон, что бы ты сделал на месте этого человека, проснувшись после такого сна и обнаружив, что лежишь на обычной постели, вокруг тебя четыре обычные стены, но перед взором твоим продолжает светиться облик той девы, а в сердце благоухает свежий весенний аромат?

Мекайон: (В изумлении) Но это я и видел тот сон, это я тот человек. И ту деву видел тоже я. И вершину. Все это тревожит меня до сегодняшнего дня и не дает успокоиться. Я сам себе кажусь незнакомым и непонятным.

Но я видел этот сон вскоре после того, как тебя увели в Бетар. Как же ты смог рассказать о нем в малейших деталях? Что же ты за человек, если даже людские сны для тебя словно раскрытая книга?

О, какая свобода там, на вершине! А как прекрасна дева! Насколько все остальное банально по сравнению с этим. Из-за них меня оставила сама душа. И только в тот день, когда я увидел тебя вернувшимся из Бетара, моя душа вернулась ко мне, и я вновь стал сильным и спокойным. Но с тех пор видения покинули меня. А сейчас меня снова увлекают куда-то от себя самого какие-то невидимые нити.

Спаси меня, мой Великий Спутник. Эти видения обессиливают меня.

МИРДАД: Ты сам не знаешь, о чем просишь, Мекайон. Разве ты хочешь, чтобы тебя спасли от твоего спасителя?

Мекайон: Мне бы хотелось, чтобы меня избавили от этих невыносимых мучений, когда я чувствую себя бездомным в таком уютном и домашнем мире. Я хочу быть там, на вершине, с той девой.

МИРДАД: Возрадуйся, ибо сердце твое охвачено Великой Ностальгией. В ней — неизреченное обетование того, что ты обретешь свою страну и свой дом. И ты будешь на вершине с девой.

Абимар: Молю, расскажи нам больше об этой Ностальгии. По каким признакам могли бы мы ее распознать?

XXXI. Великая Ностальгия

МИРДАД: Великая Ностальгия подобна туману. Изливаясь из сердца, она скрывает его, как туман, что поднимается с моря и суши, и сглаживает, стирает и море, и сушу.

Подобно тому, как туман скрывает от зрения видимую реальность, превращая себя самого в единственную реальность, так и Ностальгия подчиняет себе все чувства сердца, превращая себя саму в главное ощущение. Такая же бесформенная, бесцельная и слепая с виду, как туман, она, опять же подобно туману, просто кишит нерожденными формами, ясно наблюдаема и очень целенаправленна.

Еще Великая Ностальгия подобна лихорадке. Словно лихорадка, которая внедряется в тело, и пока сжигает все яды, буквально высасывает всю его жизненную силу. Ностальгия, рожденная в сердечных муках, ослабляет сердце, пока выжигает все его шлаки и излишества.

А еще Великая Ностальгия подобна вору. Как вор, что тайком крадет поклажу у своей жертвы, оставляя взамен только горькие сожаления, так и Ностальгия украдкой уносит все сердечные тяготы, оставляя сердце еще более безутешным и обремененным оттого, что оно лишилось привычных забот.

Широк и зелен берег, на котором мужчины и женщины поют и танцуют, трудятся и оплакивают свои мимолетные дни. И устрашающ пышущий дымом и пламенем Бык, что связывает им ноги, валит на колени и вбивает им назад в глотку их собственные песни, а слезами заливает их же глаза.

Широк и глубок поток, что отделяет их всех от другого берега. И не переплыть им его, ни на веслах, ни под парусом. Редко, очень редко кто из них отваживается преодолеть его своей мыслью. Но все, почти все, стремятся остаться на своем берегу, где каждый имеет свой обруч или колесо, чтобы без устали его вращать. Это колесо Времени.

Человек, сраженный Великой Ностальгией, не имеет больше такого любимого колеса, чтобы крутить его. Посреди мира, столь плотно занятого и освоенного временем, он один оказывается без дела и никуда не торопится. Он обнаруживает, что гол, неуклюж и заикается, находясь посреди человеческой толпы, где все празднично одеты, ловки и говорливы. Он не может смеяться со смеющимися, или плакать с плачущими. Люди едят и пьют с превеликим удовольствием. Он же ест, не ощущая вкуса, и любое питье у него во рту словно вода.

У всех есть друзья и подружки, или они заняты тем, что ищут себе друзей и подружек. Он же идет один, спит один и мечтает в одиночестве. Другие так одарены мирским умом и остроумием, он один скучен и не мудр. У других есть уютные уголки, которые они называют своим домом, он же — бездомен. У других есть клочок суши, которую они называют своей родиной и громко воспевают ее красоты, и только у него нет такого клочка, чтоб воспевать и называть родиной. Поэтому взор его сердца устремлен к другому берегу.

Кажется, что человек, сраженный Великой Ностальгией, движется как во сне сквозь бодрый и совершенно проснувшийся мир. Его ведет сон или мечта, которую никто из окружающих его не смог бы ни увидеть, ни почувствовать. Поэтому они только и могут, что пожать плечами и посмеяться тихонько в рукав. Но когда является вдруг на сцене бог Страха, этот Бык, пышущий дымом и пламенем, им приходится нюхать пыль, тогда как сновидец и мечтатель, над кем они смеялись, пожимая плечами, взмывает над ними и над быком на крыльях Веры. И уносит его к подножию Суровой Горы.

Бесплодна, жалка, пустынна земля, над которой пролетает сновидец. Но сильны крылья Веры, и человек все летит, летит…

Гора, у подножья которой он приземляется, мрачна и гола настолько, что в жилах стынет кровь. Но неукротимо сердце Веры, и сердце человека продолжает отважно биться.

Камениста, скользка и едва различима тропа, ведущая наверх, на гору. Но уверенны руки, тверда поступь, зорок глаз Веры, и человек начинает восхождение.

По пути он встречает мужчин и женщин, упорно поднимающихся в гору по широкой и гладкой дороге. Это те, кто захвачен Малой Ностальгией, они тоже стремятся к вершине, но их ведет хромой и незрячий проводник. Ибо их проводник — это их вера в то, что может увидеть глаз, может услышать ухо, в то, что может пощупать рука, понюхать нос и попробовать язык. Некоторые из них могут подняться от подошвы горы не выше, чем до уровня лодыжек. Другие добираются до колен. Небольшое количество доходит до уровня бедер, и только очень малая часть до пояса. Но все они, в конце концов, соскальзывают со своим проводником вниз, скатываются с горы, даже не рассмотрев как следует, как сияет величественная вершина.

Разве может глаз увидеть все, что должно видеть, а ухо услышать все, что должно слышать? Разве может рука пощупать все, что следует ощутить, нос учуять, а язык распробовать все, что должно? Только когда Вера, рожденная божественным Пониманием, придет на помощь органам чувств, они начнут поистине ощущать, и превратятся тогда в лестницу, ведущую на вершину.

Органы чувств, не воодушевляемые Верой, — это самые неподходящие проводники. Хотя их дорога и кажется гладкой и широкой, на ней имеется множество скрытых ловушек и провалов. И те, кто избирает ее для подъема на вершину Свободы, либо гибнут в пути, либо срываются и соскальзывают вниз к подошве, опять туда, откуда они начинали свой подъем. Там им приходится долго лечить свои переломанные кости и зияющие раны.

Люди Малой Ностальгии — это те, кто построил мир на основе своих чувств и вскоре обнаружил, что он мал и душен. И они возмечтали о более просторном доме. Но вместо того, чтобы подыскать для него новые материалы и привлечь нового архитектора, они перерывают старые материалы и зовут прежнего архитектора — свои чувства — чтобы спроектировать и выстроить себе новый дом покрупнее. Но как только заканчивается строительство нового дома, они обнаруживают, что он также мал и душен, как и старый. Так они и продолжают без конца разрушать и строить, но никогда не могут построить такой новый дом, чтобы он дал им желаемый комфорт и свободу. Но ведь они и обращаются все время к обманщикам с просьбой спасти от обмана. Они убегают от малого миража только для того, чтобы соблазниться большим, чем напоминают рыбу, которая с раскаленной сковороды прыгает прямо в огонь.

Между людьми Малой и людьми Большой Ностальгии имеются массы тех, кто вообще не испытывает никакой ностальгии. Они довольствуются тем, что выроют себе норку, поживут в ней, размножатся и помрут. Они считают свои норки очень элегантными, просторными и теплыми, они не променяли бы их даже на царский дворец. Они-то, прежде всего и смеются над всеми мечтателями и сновидцами, в особенности над теми, кто выбирает одинокую тропу с едва заметными следами, крутым и трудным подъемом.

Человек Великой Ностальгии, находясь среди своих близких очень напоминает орла, высиженного курами на заднем дворе и помещенного в курятник вместе со всем выводком. Его братья-цыплята и мамаша-курица считают молодого орла своим, думают, что он обладает той же природой и характером, что он живет так же, как они. А он их считает подобными себе, думает, что они спят на улице, укрывшись бездонным небом. Но вскоре он замечает, что является чужаком и становится среди них парией. Его клюют все, даже собственная мать. Но в его крови звучит зов высот, а от вони курятника его просто воротит. Так он страдает в молчании, пока не оперится. А тогда он взмывает в высокое небо и бросает оттуда последний любящий взгляд на родной курятник, на своих братьев-цыплят, на свою мать, что кудахчет и заботится, чтобы ее дети тщательней рылись в отбросах в поисках червей и зерен.

Радуйся, Мекайон. Тебя посетил пророческий сон. Сама Великая Ностальгия превратила тебя в чужака в собственном мире, сделала его слишком маленьким для тебя. Она освободила твое воображение из деспотической хватки органов чувств. И тогда воображение устремило тебя навстречу Вере.

А Вера вознесла тебя высоко над застойным, душным миром и пронесла над высохшей пустыней, и доставила к Суровой Горе, где любая вера должна быть испытана и очищена от последних остатков Сомнения.

Так очищенная Вера победоносно поведет тебя к границам вечно зеленеющей Вершины и передаст там тебя в руки Понимания. Исполнив эту задачу, Вера удалится. Дальше тебя будет направлять Понимание. Твой путь поведет к неизреченной Вершине Свободы, которая есть истинный, безграничный, все включающий в себя дом Бога и Преодолевшего Человека.

Будь стоек в испытаниях, Мекайон. Будьте стойки все. Ради того, чтобы оказаться на той вершине хотя бы на мгновение, стоит претерпеть любую боль. А чтобы пребывать там, на Вершине, всегда, это стоит Вечности.

Химбал: Не можешь ли ты поднять нас к этой своей вершине прямо сейчас, ну хоть на мгновение?

МИРДАД: Не торопись, Химбал, жди своего времени. Ведь там, где я дышу свободно, вы задыхаетесь. Где я шагаю легко, вы спотыкаетесь и хватаете ртом воздух. Положитесь на Веру, и Вера свершит невообразимый подвиг.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

XXXII. О Грехе и о Потере Фигового Листа

МИРДАД: Вы говорили о грехе и хотели бы узнать, как Человек стал грешником.

Вы заявили, и не безосновательно, что если Человек — этот образ и подобие Бога, грешник, то тогда сам Бог должен быть источником Греха. Здесь кроется опасная ловушка, и я не хотел бы, мои спутники, чтобы вы в нее попались. Поэтому я хотел бы удалить ее с вашего пути, дабы и вы могли удалить ее с пути других людей.

В Боге греха нет, разве что назвать грехом то, что Солнце дает свой свет свече. Нет греха и в Человеке, разве что назвать грехом то, что свеча сгорает в Солнце и тем самым сливается с Ним.

Но грешна та свеча, которая отказывается давать свет, а когда к ее фитилю подносится спичка, проклинает и спичку, и руку, что ее поднесла. Грешна и та свеча, которая стыдится сгореть в Солнце, а поэтому отгораживает себя от Солнца.

Человек грешен не своим неподчинением Закону, а скорее тем, что скрывает свое незнание Закона.

Да, грех заключен именно в фиговом листочке.

Разве вы не читали историю падения Человека, столь наивную и немногословную, но такую тонкую и возвышенную для понимания? Разве вы не читали, что Человек, выйдя из сердца Бога, был подобен Богу-младенцу, пассивен, инертен, неспособен к творчеству? Хотя он и обладал всеми божественными атрибутами, подобно всем младенцам, он не мог еще знать о своих бесконечных возможностях и талантах, а еще меньше мог применять их.

Человек в саду Эдема напоминал одинокое зерно, заключенное в прекрасный флакон. Но зерно во флаконе так и осталось бы зерном. Это чудо так никогда не было бы распечатано и не явлено жизни и свету, если бы не было перенесено в почву, соответствующую его натуре, но тем самым его прекрасная кожица была разорвана.

Но для Человека не существовало подходящей почвы, чтобы укорениться в ней и пустить отростки.

Он не мог увидеть отражения своего лица в лице близкого. Его человеческое ухо не могло нигде услышать человеческого голоса. Если он и слышал человеческий голос, то только собственное эхо, но не тот голос, что издает человеческое горло. Его сердце билось в абсолютном одиночестве.

Один, абсолютно один, оказался Человек посреди мира, разбитого на пары и хорошо приспособленного к жизни. Он был чужд даже самому себе. У него не было дела, чтобы им заняться, не было пути, которому он мог бы следовать. Эдем для него оказался тем же самым, что колыбель для ребенка — состоянием пассивного блаженства, хорошо устроенным инкубатором.

Оба дерева — древо познания Добра и Зла и древо Жизни — оказались в пределах его досягаемости. И все же он не хотел даже руки протянуть, чтобы отведать вкуса их плодов. Ибо его вкус и его воля, как и его мышление и желания, как сама его жизнь, были плотно укутаны в нем самом и дожидались того, чтобы их аккуратно, не торопясь, раскутали. Поэтому-то он и породил, прежде всего, из себя то, что могло ему помочь — руку, которая помогла бы ему распутать множество пеленок, в которые он был завернут.

А где еще он мог бы получить помощь, как не от себя самого, ведь он был способен оказать любую помощь благодаря своим многочисленным божественным качествам? И это очень многозначительно.

Ведь Ева — это не новый прах или новое дыхание. Она — тот самый прах, то самое дыхание, что принадлежали Адаму — кость от кости, плоть от плоти. На сцене не появилось никакого нового создания, все тот же единый Адам раздвоился, превратившись в Адама-мужчину и Адама-женщину.

Таким образом, одинокое, нигде не отражавшееся лицо, обрело спутника и зеркало. Имя его, не улавливаемое до этого ни одним человеческим ухом, стало звенеть и раздаваться то тише, то громче в аллеях Эдема. Сердце, чье одинокое биение глохло в одинокой груди, начало осознавать свой пульс и слышать биение сердца спутника в груди спутника.

Таким образом, сталь, которая не могла породить ни одной искры, обрела себе кремень, и искры теперь посыпались дождем. Таким образом, незажженная свеча засветилась теперь сразу с обоих концов.

Эта свеча едина, воск — тот же самый, свет — тот же, хотя и исходит по видимости от противоположных концов. Так зерно из флакона обрело почву, в которой оно могло бы прорасти и развернуть подобно листьям все свои таинства.

Так неосознанно Единство породило из себя Двойственность, чтобы с помощью трения и противостояния Двойственности оно смогло бы осознать свое единство. А в нем осознать также и Человека, истинное подобие и образ Бога. Ибо Бог — Первичное Сознание — проецирует из Себя Слово. А пара — Слово и Сознание — объединяются в Святом Понимании.

Поэтому Двойственность — не наказание, а процесс, коренящийся в природе Единства, и необходимый для расцвета его божественности. Думать иначе — значит думать, как дети! Как это по-детски, верить, будто такой величественный процесс может быть завершен за какие-то шестьдесят или семьдесят лет, или даже за шестьдесят миллионов лет!

Разве это пустяк — стать богом?

Неужели Бог — такой жестокий и мелочный наставник, что, имея в запасе целую вечность, Он мог предоставить Человеку всего какие-то шестьдесят лет, чтобы воссоединить себя, заново обрести Эдем, полностью осознать свою божественность и свое единство с Богом?

Долог путь Двойственности. Глупы те, кто пытаются исчислить его календарем. Даже движением звезд не измерить вечности.

Когда Адам, столь пассивный, инертный и неспособный к творчеству, обрел двойственность, он сразу же стал активным, деятельным, стал способен к творчеству и саморазмножению.

Что же совершил Адам самое первое, как только стал двойственным? Он съел плод с дерева познания Добра и Зла, чтобы весь его мир стал таким же двойственным, как и он сам. Вещи больше не могли оставаться такими, как были, невинными и безразличными. Они распались на два противоположных лагеря, тогда как до того они составляли один.

И разве не был голос змия, который соблазнил Еву отведать плоды Добра и Зла, глубинным голосом активной, но все еще неизведанной Двойственности, стремящейся к тому, чтобы действовать и быть воспринятой?

То, что именно Ева первой услыхала этот голос и подчинилась ему, совсем не удивительно. Ибо Ева была как бы оселком и пробным камнем, инструментом, на котором должны были проявиться скрытые способности ее напарника.

Неужели вы никогда не застывали в очаровании, увидав внутренним взором эту первую Женщину из первой человеческой истории, крадущуюся по Эдему среди деревьев? Ее нервы напряжены до предела, сердце трепещет в груди, как птица в клетке, ее глаза шарят вокруг, в поиске того, на чем можно было бы остановиться и исследовать, рот ее влажен, руки дрожат, когда она дотрагивается до вожделенного плода. Неужели у вас никогда не перехватывало дыхание в тот момент, когда она срывает плод и вонзает зубы в его нежную мякоть, дабы почувствовать на мгновение его сладость, которая сразу же превращается в горечь, никогда уже не оставляющую ни ее саму, ни всех ее потомков?

Неужели вам никогда не хотелось всем сердцем, чтобы Бог появился бы внезапно и предотвратил этот нечестивый и дерзкий поступок Евы прямо в тот момент, когда она уже готова свершить свое безрассудство, а не после него, как об этом рассказывается в истории? А по свершении ее проступка, неужели вам не хотелось, чтобы Адам проявил достаточно мудрости и самостоятельности, чтобы отказаться стать ее соучастником?

Но Бог не вмешался, и Адам не отказался. Ибо Бог не хотел бы иметь свое подобие совсем не похожим на него. Его воля и Его план заключались в том, чтобы Человек прошел длительным путем Двойственности, дабы в нем расцвели его собственный план и его собственная воля, дабы он восстановил затем свое единство с помощью Понимания. Поэтому и Адам, даже если бы и захотел, не мог отказаться от плода, поднесенного ему женой. Ему просто надлежало съесть этот плод, если жена его уже съела, а эти двое являлись единой плотью, и каждый отзывался на действия другого.

Гневался ли и негодовал ли Бог, когда Человек съел плоды Добра и Зла? Он запрещал. Ибо Он знал, что Человек не сможет не съесть их, и Он хотел, чтобы Человек съел их, но Он хотел также, чтобы тот вначале узнал о последствиях такого акта, чтобы у того был запас необходимых жизненных сил, чтобы встретить эти последствия. И у Человека оказался необходимый запас сил. И Человек съел плод. И Человек встретил последствия.

А последствием была Смерть. Ибо Человек, став активно двойственным согласно воле Бога, одновременно умер для пассивного единства. Поэтому и Смерть — это не наказание, а фаза существования в мире Двойственности. Ибо Двойственность имеет такую природу, что все делает двойственным и заставляет все порождать свои тени. Как Адам породил свою тень в Еве, так и оба они породили тень своей жизни, называемую Смертью. Но Адам и Ева, хотя и в сопровождении тени Смерти, продолжают обладать и жизнью без тени в жизни Бога.

В Двойственности неизбежно трение. Это трение порождает иллюзию, будто существуют пары противоположностей, стремящиеся к взаимному уничтожению. Но на самом деле, кажущиеся противоположности дополняют друг друга, удовлетворяют друг друга и рука об руку работают для достижения одного и того же результата — совершенного мира, единства и равновесия Святого Понимания. Иллюзия коренится в чувствах, и будет существовать до тех пор, пока существуют чувства.

Поэтому-то Адам и ответил Богу именно таким образом, когда Бог призвал его уже после того, как глаза его раскрылись: ”Голос Твой услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся”. И еще: ”Жена, которую ты дал мне, она дала мне от дерева, и я ел”.

Но Ева не была кем-то другим, а плоть от плоти Адама, кость от кости его. И все же присмотримся внимательней к этому новорожденному Я Адама, которое после того, как его глаза раскрылись, стало видеть себя как что-то отличающееся от других, оторванное и независимое от Евы, от Бога и от всех творений Бога.

Это Я было иллюзорно. Это была иллюзия, рожденная вновь открытыми глазами личности, отсоединенной от Бога. В нем нет ни субстанции, ни реальности. Оно было рождено для того, чтобы через его смерть Человек мог бы придти к познанию своего истинного Я, которое есть Я Бога. Оно испарится, когда внешний взгляд померкнет, а внутренний взор засияет. И хотя оно препятствует Адаму, оно одновременно весьма интригует его ум и увлекает воображение. Заиметь Я, которое Человек может назвать полностью своим, оказалось для него слишком лестным и соблазнительным, для него, у которого не было сознания никакого Я.

Поэтому Адам соблазнился и увлекся своим иллюзорным Я. И, хотя он стыдился его из-за его явной нереальности, из-за его наготы, все же не захотел порвать с ним. Наоборот, он предался ему всем сердцем и всем новорожденным умом. И он собрал фиговые листья и сделал из них что-то вроде фартучка, чтобы прикрыть свою обнаженную личность, чтобы сохранить ее исключительно для себя, укрыть ее от всепроницающего взгляда Бога.

Так и случилось, что Эдем, это состояние блаженной непорочности, неосознаваемого единства в себе, пал именно от фигового листка, когда Человек надел его на себя. И пролег между ним и Древом Жизни огненный меч.

Человек покинул Эдем через двойные врата Добра и Зла. А войдет в него через единые врата Понимания. Он ушел, повернувшись спиной к Древу Жизни. Вернется же он, обратившись к нему лицом. Он пустился в долгое и многотрудное путешествие, устыдившись своей наготы, прикрыв аккуратно свой срам. Он достигнет конца пути, обнажив свою чистоту, с сердцем, радостным от собственной неприкрытости.

Но это не наступит до тех пор, пока Человек не освободится от Греха самим Грехом. Ибо Грех докажет свою несостоятельность. И в чем же Грех заключается, как не в фартучке из фигового листка?

Да, Грех не является ничем иным. Грех — это барьер, который Человек сам воздвиг между собой и Богом, между своим преходящим Я и Его вечно пребывающим Я.

И поначалу состоящий из подобранных листьев, этот барьер постепенно превратился в настоящий бастион. Ибо, как только Человек отбросил от себя райскую невинность, он только и делал, что в тяжких трудах собирал все больше и больше листьев и шил себе все новые и новые одежды.

Ленивые удовлетворяются тем, что штопают свои одежды лоскутьями, которые выбрасывают их более трудолюбивые соседи. Но каждая заплатка на одеждах Греха — сама есть грех. Ибо она стремится продлить то состояние стыда, который Человек впервые ощутил в раю, это очень острое чувство своей отделенности от Бога.

Делает ли Человек хоть что-нибудь, чтобы преодолеть свой стыд? Увы! Все его усилия — это один позор, нагроможденный на другой, одно облачение, натягиваемое поверх другого.

Что такое наука и искусство Человека, как не фиговые листки?

Его империи, нации, расовая сегрегация, религиозные войны, разве это не культ поклонения фиговому листку?

Все его понятия о том, что такое хорошо, а что такое плохо, его гордость и унижение, его справедливость и бесчестие, его бесчисленные социальные учения и соглашения, разве это не фиговые листки?

Его стремление оценить неоценимое, измерить неизмеримое, ограничить стандартом то, что вообще не поддается стандартизации, что это такое, как не попытка заштопать штопанные-перештопанные подштанники?

Его жажда удовольствий, чреватых болью; стремление к богатству, оборачивающееся нищетой; его жажда главенствовать, подавляя, возвышаться, умаляя; разве все это не является множеством фартучков из фиговых листочков?

В своем неудержимом стремлении прикрыть наготу, Человек на протяжении веков так плотно закутал всего себя, так тесно, что уже не в состоянии разобраться, где кончается одежда, а где начинается кожа. Он уже почти задохнулся. И Человек начинает мечтать, как бы освободиться от своей такой толстой шкуры. В своем ослеплении Человек совершает массу вещей, чтобы только облегчить груз, давящий на него. Не делает он только единственной, поистине необходимой для этого, вещи — никак не отшвырнет весь этот груз вообще. Он мог бы освободиться от всего, налипшего на его кожу, если бы ухватил это покрепче и рванул изо всех сил. Он бы так вновь обнажился, и при этом остался бы полностью одетым.

Время, чтобы обнажиться вновь, приблизилось. Я и пришел, чтобы помочь вам сбросить ваши излишние покровы — ваши фартучки из фиговых листьев — дабы вы потом помогли в этом всем стремящимся в мире. Я только указываю путь. Но каждый должен будет разоблачаться сам, и попытка эта будет болезненной.

Не ждите, что какое-то чудо освободит вас от самих себя. Но не бойтесь и боли, ибо обнаженное Понимание превратит вашу боль в радость вечного экстаза.

И если бы вы тогда столкнулись с собой в обнаженном Понимании, и если Бог позвал бы вас, спросив: ”Где же ты?”, вы не почувствовали бы стыда, вы не испугались бы, и не стали прятаться от Бога. Скорее, вы бы встали спокойно и неколебимо, несвязанные и божественно безмятежные, и ответили Богу:

“Взгляни на нас, Бог, — на наши души, наши существа, на само наше Я. В стыде, страхе и боли прошли мы долгий, тернистый и мучительный путь Добра и Зла, который Ты указал нам на заре Времен. Стопы наши направляла Великая Ностальгия, а Вера укрепляла наши сердца, а теперь Понимание сняло с нас груз, исцелило раны, и вернуло нас назад, к твоему святому присутствию, свободному от Добра и Зла, Жизни и Смерти. Свободному от всех иллюзий Двойственности, свободному от всех Я, за исключением единственного Твоего всепроникающего Я. Мы стоим пред Тобой безо всяких фиговых листков, чтобы прикрыть свою наготу, стоим бесстрашные, просветленные, нам нечего стыдиться. Смотри, мы воссоединились. Смотри, мы преодолели”.

И Бог заключит вас в Свои объятия со всей бесконечной Любовью, и поведет прямо к Его Древу Жизни.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

Наронда: Все это было сказано Учителем около жаровни.

XXXIII. Ночь — Несравненный Певец

Наронда: Как изгнанник стремится вернуться к своему очагу, так и мы стремились попасть поскорее в Орлиное Гнездо, которое оставалось недоступным на протяжении всей долгой зимы из-за ледяных ветров и снежных заносов.

Чтобы, наконец, вновь привести нас в Орлиное Гнездо, Учитель избрал такую весеннюю ночь, когда ее взор был мягок и ярок, ее дыхание было теплым и благоуханным, сердце ее билось быстро и бодро.

Восемь плоских камней, служивших нам сиденьями, так и были расположены полукругом, как мы их оставили, когда Учитель был уведен в Бетар. Было ясно, что никто не наведывался в Орлиное Гнездо с того самого дня.

Каждый из нас занял свое привычное место и все мы стали ждать, когда заговорит Учитель. Но он, казалось, вовсе не хотел раскрывать рта. Вот уже и полная Луна осветила нас, как бы приглашая прорвать завесу неизвестности, окутавшую уста Учителя.

Горные потоки и водопады, прыгающие с камня на камень, полнили ночь своей громкой мелодией. Время от времени нашего слуха достигало то уханье совы, то короткая песня сверчка.

Долго нам пришлось ждать, затаив дыхание, пока, наконец, Учитель не поднял голову, не раскрыл полуприкрытых глаз и не начал говорить следующим образом:

МИРДАД: Мирдад хотел бы, чтобы вы в тиши этой ночи расслышали песнь Ночи. Вслушайтесь в хор Ночи. Ибо, воистину, Ночь — несравненный певец.

Из пещер мрачного прошлого, из воздушных замков будущего, с высот небес и из самого нутра земли изливается голос Ночи и уносится к отдаленнейшим уголкам вселенной. Его могущественные волны бьются вокруг и накатывают на вас. Но чтобы хорошенько его расслышать, необходимо здорово прочистить свои уши.

Все, что суетный День так беззаботно портит, неторопливая Ночь исцеляет своими мимолетными волшебными прикосновениями. Не поэтому ли прячутся звезды и Луна при наступлении сияния Дня? Все, что ни натворит и не напутает День в своей самоуверенности, Ночь придаст этому масштаб и воспоет в экстазе. Даже сны травы вплетаются в хор Ночи.

Под пологом небес

Качая плавно Землю

Звучит в ночи оркестр

Всех сфер над колыбелью,

Где спит малыш-гигант,

Он — царь, хоть и в лохмотьях,

Укутанный инфант,

Бог-молния в полете!

Послушай, как Земля рожает в муках, с кровью,

Холит и растит, и женит, и хоронит;

Как дикий зверь в лесу крадется за добычей,

Но ждет его капкан там, на тропе привычной;

Прокладывают путь слепые корешки;

Полна песнь комаров мистической тоски;

Во сне курлычут птахи свой будущий напев,

Что завтра разольется как серебристый смех;

Любое, посмотри, дыхание на свете

Пьет жадно жизнь свою, но пьет из чаши смерти.

Пусть под покровом Времени скрыт всемогущий Бог,

Бросает вызов древний ему любой листок.

На всех пространствах мира, в пустынях и морях,

В болотах и долинах ведет свой спор Земля.

Ты слышишь, как рыдают все матери Земли?

На бойню провожают своих детей они.

Их сыновья и дочери оружие берут,

И от него же многие впоследствии падут.

Падут, злословя Бога, во всем виня Судьбу,

Но ненависть подделала у них Любовь саму.

Они от страха потные, усердием пьяны,

В ответ удар получат гибельной волны.

Послушай, как ссыхаются пустые животы,

Глазами воспаленными мигают, как кроты,

Вперед гнала надежда, ее настигли вдруг, -

Под пальцами иссохшими лежит распухший труп.

В машине сатанинской не дремлют жернова.

Крушат они твердыни, крушат и города.

О гибели печально колокол звонит,

И памятник забытый в седой пыли лежит.

А вот и справедливый молотит, что есть сил,

В набаты вожделения, аж совесть позабыл.

В Ночи переплетается все, что кричит злодей,

С невинным и бесхитростным лепетом детей,

Смех чистой, милой девушки с продажным сном путан.

А на восторге храброго взрос гнусный хулиган.

В палатке или хижине, в любом конце Земли

Возносит Ночь победы песнь, любимую людьми.

Но Ночь-колдунья ловко смешала меж собой

Победу с колыбельною, побоище с игрой.

И в этом сплаве звонком, возвышенном таком,

Для уха слишком тонком, глубокий слышен тон

Величья неподдельного. И нежен так припев,

Что ангелов с их лютнями затмит та песня всех.

То — песнь Преодолевшего! В сравненье с ней любой

Мотив пустым покажется, любой аккорд — глухой.

Дремлют в объятиях ночи горы, покоя полны.

Медленно тает в пространстве память, покинув холмы.

Словно сомнамбулы в трансе звезды по небу скользят.

В битвах с собою и смертью люди уставшие спят.

Но Всемогущая Воля и Триединство Само

Провозгласят Человека, Преодолевшего все.

Счастлив, услышавший голос.

Счастлив, понявший его.

Счастливы те, что пребывают одиноко в Ночи,

И становятся тихи, глубоки и широки, как Ночь;

На чьих лицах нет тени несправедливости,

Сотворенной ими во тьме;

Чьи глаза не жгут слезы,

Пролитые по их вине их близкими;

Чьи руки не зудят от жадности и желания авантюр;

В чьих ушах нет затычек страстей;

Чьи мысли не отравлены расчетами;

Чьи сердца не превратились в ульи для забот,

Что роятся беспрерывно в каждом мгновении Времени;

Чьи страхи не буравят дыр в их мозгах;

Кто смело может сказать Ночи: ”Раскрой нас ко Дню”,

А Дню сказать: ”Раскрой нас к Ночи”.

Да, трижды счастливы те, кто одинокие в Ночи,

Становятся настроенными, неподвижными и бесконечными,

Как Ночь.

Только им поет Ночь песнь Преодолевшего.

Если бы вы встречали клевету Дня светлым взором и с высоко поднятой головой, то быстро завоевали бы дружбу со стороны Ночи.

Дружите с Ночью. Омойте сердца в крови своей жизни и поместите их в ее сердце. Доверьте свои самые откровенные мечты ее сердцу. Сложите к ее ногам в качестве жертвы любые свои устремления, кроме стремления к свободе Святого Понимания. Тогда вы станете неуязвимы ко всем нападкам Дня. И Ночь явит людям свидетельство о том, что вы, воистину, — преодолевшие.

Хотя суматоха дня и разрывает вас на части,

А беззвездная ночь навевает одно только уныние;

Хотя вы и чувствуете себя затерянными на перепутьях мира,

Где нет ни следов, ни знаков, чтоб указать дорогу;

Все же, если бы вы не боялись так событий и людей,

Если бы не лежала на вас тень сомнений,

Эти дни и ночи, эти люди и события

Явились бы рано или поздно, чтобы кротко попросить

Вас принять на себя командование ими.

Ибо вы обрели доверие Ночи.

А тот, кто обрел доверие Ночи,

Может с легкостью управлять наступающим днем.

Преклоните свое ухо к сердцу Ночи, ибо в нем бьется сердце Преодолевшего.

Если я заплакал, то должен подарить свои слезы каждой мерцающей звезде и каждой частице праха; каждому журчащему ручью и поющему кузнечику; каждой фиалке, дарящей воздуху свою благоуханную душу; каждому порыву ветра; каждой горе и долине; каждому дереву и пучку травы — всему мимолетному покою и всей красоте этой Ночи. Им я должен излить свои слезы в знак извинения за всю людскую неблагодарность и дикое невежество.

Ибо люди, захваченные погоней за Денежкой, служат этой своей госпоже с таким усердием, они так заняты, что не уделят и капли внимания никакому голосу или желанию, помимо ее голоса и желания.

И страшны дела этой госпожи. Она превратила людской дом в бойню, где они одновременно и мясники и скот. И так, опьяненный кровью, человек убивает человека, веря, будто сам он, убийца, является более законным наследником всех богатств убитого, всех щедрот земли и благодеяний небес.

Несчастные простофили! Когда это волк становился овечкой, растерзав другого волка? Когда это змея превращалась в голубку, задушив и сожрав другую змею? Когда это человек, убив другого человека, наследовал его радости, не унаследовав и всех печалей? Когда это одно ухо, заткнув другое, обретало лучшее восприятие гармонии Жизни? Или когда это один глаз, выколов другой, становился более чувствительным к эманациям Прекрасного?

Сможет ли один человек, или даже множество людей исчерпать благословение одного часа света и мира, одного куска хлеба или чаши вина? Земля не дает жизни большему количеству существ, чем сможет прокормить. А небеса не ни навязывают, ни стремятся тайком подкормить своих молодых посланцев.

Лжет тот, кто говорит людям: ”Если хотите почувствовать полноту, то убейте и проглотите того, кого убили”.

Как он собирается процветать на слезах, крови и мучениях людей, которые не смогли добиться процветания и любви на молоке и меде Земли и на благоволении небес?

Лжет тот, кто говорит людям: ”Каждый народ сам за себя”.

Как смогла бы сороконожка продвинуться хоть на сантиметр, если бы каждая ее нога бежала в своем направлении, или мешала бы двигаться другой ноге, или пыталась бы поранить другую? Не является ли человечество такой огромной сороконожкой, ногами которой являются народы?

Лжет тот, кто говорит людям: ”Управлять почетно, быть подчиненным — позорно”.

Разве не идет погонщик все время за ослиным хвостом? Разве не привязан тюремщик к заключенным?

Воистину, осел направляет своего погонщика; а заключенные держат в заключении своего тюремщика.

Лжет тот, кто говорит людям: ”Торопись, тогда успеешь. Только сильный — прав”.

Ибо жизнь — это не забег, где все решают мускулы. Калеки и увечные очень часто достигают цели раньше остальных. Иногда и мышь повергает ниц богатыря.

Лжет тот, кто говорит людям, что ложь можно исправить исключительно другой ложью. Наслоения лжи никогда не породят истины. Присмотритесь к каждой лжи отдельно, и вся она обнаружит свою несостоятельность.

Люди так легко верят умствованиям свих господ. Денежкам и тем, кто их больше нахватал, они почтительно доверяют и готовы удовлетворить самые дикие их капризы. В то время как Ночи, которая поет и говорит об освобождении, и даже о самом Боге, они не только не верят, но даже не обращают на нее внимания. И вас, спутники мои, они заклеймят как самозванцев и помешанных.

Не обижайтесь на людскую неблагодарность и язвительные насмешки. Но работайте с любовью и неисчерпаемым терпением над их спасением от самих себя, от огненных потоков, и от крови, что скоро обрушатся на них.

“В то время люди перестанут резать людей”.

Солнце и звезды, и луна ждут вечно, чтобы увидеть, услышать и понять; письмена Земли ждут разгадки; пространства Космоса ждут первопроходцев; спутанные нити Времен ждут, когда их распутают; благоухание Вселенной ждет, когда им насладятся; подземелья Боли ждут, когда их разрушат; берлога Смерти ждет, чтобы ее разворошили; хлеб Понимания ждет, когда его отведают; а Человек, этот спеленатый Бог, ждет, когда его распеленают.

“В то время люди перестанут грабить людей, а объединят свои усилия и устремятся к единой цели. Задача чудовищно трудна, но сладостна будет победа. По сравнению с ней, все остальное — пустота и скука”.

Да, время наступило. Но только немногие заметят это. Другим же придется ждать следующего зова, следующего рассвета.

XXXIV. О Материнском Яйце

МИРДАД: Мирдад хотел бы, чтобы вы этой ночью медитировали о Материнском Яйце.

Пространство и все, что в нем находится, образует это Яйцо, а Время — его скорлупа. Таково Материнское Яйцо.

Подобно тому, как воздух окутывает Землю, это Яйцо окутано Непрестанно Развивающимся Богом, Макро-Богом, невоплощенной, безграничной и несказанной Жизнью.

А внутри этого Яйца находится Бог Воплощенный, Микро-Бог, обретшая тело, но также неограниченная и несказанная Жизнь.

Материнское Яйцо имеет свои цели, хотя и непостижимые по человеческим меркам. Не будучи само бесконечным, оно ограничено со всех сторон бесконечностью.

Все вещи и существа во вселенной есть ни что иное, как пространственно-временные яйца, заключающие в себе такого же Микро-Бога, но находящегося на разных стадиях развития. Микро-Бог в Человеке имеет уже большее пространственно-временное протяжение, чем в животном. А в животном — большее протяжение, чем в растении, и так далее вниз по ступеням творения.

Неисчислимые яйца, представляющие все вещи и все существа, так расположены в Материнском Яйце, что большие по протяженности содержат в себе те, что следуют непосредственно за ними, включая все промежуточные пространства. И так продолжается вниз, вплоть до мельчайших яиц, которые представляют собой центральные ядра, заключенные в бесконечно малых пространствах и временах.

Яйца внутри яиц, которые сами лежат внутри других яиц, и все это в неподдающемуся человеческому счету количестве, и каждое оплодотворено Богом, — вот что такое вселенная, спутники мои.

И все же я чувствую, что мои слова кажутся вашему разуму слишком сомнительными. Я бы очень хотел привести их в четкий и понятный порядок, когда одно слово зацепляется за другое и все вместе они образуют лестницу, ведущую к совершенному Пониманию. Но вам придется положиться на большее, чем слова или разум, если вы рассчитываете достичь тех глубин, высот и широты, которые Мирдад хочет, чтобы вы достигли.

Слова — в лучшем случае, это проблески, указывающие, где горизонт, но ни в коем случае не являются путем, ведущим к этому горизонту. Ибо они — гораздо ниже, гораздо мельче тех горизонтов. Поэтому, когда я говорю вам о Яйце и яйцах, о Макро-Боге и Микро-Боге, не цепляйтесь за буквы, а следуйте за проблеском. Тогда вы обнаружите, что мои слова станут подобны могучим крыльям для вашего неуверенного понимания.

Посмотрите на всю Природу вокруг себя. Не замечаете ли вы, что она вся построена на принципе яйца? Да, именно в яйце можно найти ключ ко всему творению.

Яйцом является ваша голова, ваше сердце и ваш глаз. Яйцом является каждый плод и зернышко внутри него. Яйцом является любая капля и семя любого живого существа. А бесчисленные небесные тела, что образуют мистические узоры на карте небес, — не являются ли они все яйцами, содержащими квинтэссенцию Жизни — Микро-Бога — на различных стадиях развития? Разве сама Жизнь не появляется постоянно из яйца и не возвращается ли опять в него?

Чудесен и непрерывен процесс творения. Поток Жизни, устремляющийся с поверхности Материнского Яйца вовнутрь и из глубин его центра наружу, к поверхности, течет непрерывно. В процессе своего расширения в пространстве и времени Микро-Бог из центральных ядер переходит от одного яйца к другому, от более низких к более высоким уровням Жизни. Низкие уровни — совсем крошечные, а высокие — весьма протяженные в Пространстве и Времени. Время, требуемое для перехода от яйца одного масштаба к другому, может в одних случаях составлять мгновения, а в других — целые эоны. И будет это происходить до тех пор, пока скорлупа Материнского Яйца не треснет, и Микро-Бог не явится как Макро-Бог.

Таково развитие Жизни, ее рост и прогресс. Оно заключается совсем не в том, о чем любят говорить люди, упоминая о росте и прогрессе. Ибо рост для них — это поглощение массы и возрастание объема. А прогресс — это движение вперед. Тогда как рост — это распространение во все стороны, в Пространстве и Времени, а прогресс — это движение и расширение равно во всех направлениях: вперед и назад, вниз и вверх, а также и в стороны. Предельный рост, поэтому, — это перерастание Пространства. Предельный прогресс — это размыкание Времени. Иными словами, это слияние с Макро-Богом, достижение Его уровня свободы от оков Пространства и Времени, что единственно и заслуживает имени свободы. Это и есть цель, предназначенная Человеку.

Взвесьте эти слова, о монахи. Пусть сама ваша кровь впитает их с жадностью, иначе все ваши усилия освободить себя и других только добавят новые звенья к цепи, что сковывает и вас, и их. Мирдад хотел бы, чтобы вы поняли, дабы смогли помочь понять всем стремящимся.

Мирдад хотел бы, чтобы вы освободились, дабы смогли направить к Свободе пути тех, кто стремится к преодолению и свободе. Поэтому он хотел бы чуть глубже разъяснить принцип яйца, в особенности в тех отношениях, где он затрагивает Человека.

Все уровни существования ниже Человека вложены в групповые яйца. Таким образом, для растений, например, существует так много яиц, сколько существует различных видов растений. Более развитые включают в себя всех менее развитых. То же самое относится к насекомым, рыбам и млекопитающим. Всегда более развитые включают в себя все нижележащие уровни Жизни, вплоть до центральных ядер.

Подобно тому, как желток и белок обычного яйца служит пищей, а также содержит в себе зародыш цыпленка, так и все яйца, включенные в пределы большего яйца, служат питанием и одновременно несут в себе развивающегося Микро-Бога. В каждом последующем яйце Микро-Бог обнаруживает пищу, только слегка отличающуюся от той, что у него была на предыдущей стадии развития.

А теперь о пространственно-временных различиях. Рассеянный и бесформенный в Газе, он становится более сконцентрированным и оформленным в Жидкости. В то время как в минералах он принимает весьма определенную форму, и сохраняет ее длительное время, причем, оставаясь совершенно лишенным всяких признаков Жизни, как она проявляется в высших формах. В Растении он уже обретает форму, способную расти, размножаться и чувствовать. В Животном он ощущает, движется, размножается, обладает памятью и зачатками мышления. Но в Человеке, в добавление ко всему этому, он находит личность, способную к созерцанию, к выражению себя и к творчеству. Понятно, в сравнении с Богом творения Человека — что карточные домики, построенные детьми, в сравнении с величественными храмами или с прославленными крепостями, воздвигнутыми выдающимися архитекторами. Но это все же творчество, никак не меньше.

Каждый человек становится индивидуальным яйцом. Как более развитый, он включает в себя всех менее развитых, плюс яйца животных, растений и так далее, вплоть до центральных ядер. В то время как еще более развитый — Преодолевший — включает в себя всех людей и все, что лежит ниже их.

Размер яйца, включающего какого-то человека, измеряется размахом пространственно-временного горизонта этого человека. Если осознание Времени у одного человека может включать в себя промежуток от рождения до настоящего часа, а горизонт Пространства определяется тем, что видят его глаза, то у другого горизонты могут охватывать незапамятное прошлое и отдаленнейшее будущее, а также расстояния во многие километры за пределами того, что он видит.

Пища, которой все люди поддерживают свое развитие, одна и та же. Но сильно различается их способность поглощения и усвоения. Ибо люди не проклюнулись в одно и то же время из одного яйца. Отсюда и различия в их пространственно-временном охвате, поэтому-то и невозможно найти двух совершенно схожих людей.

Начиная с одной и той же отметки, весьма щедрой для любого человека, один устремляется к блеску и красоте золота, и удовлетворяется этим; другой же стремится к золоту как таковому, и никогда не бывает сыт. Охотник, глядя на косулю, порывается убить ее и съесть. Поэт же, увидев ту же самую косулю, как на крыльях уносится в пространство и время, на крыльях, о которых охотник не может даже мечтать. Мекайон, живущий в том же самом Ковчеге, что и Шамадам, грезит о предельной свободе, о вершине, на которой исчезают оковы Пространства и Времени, в то время как Шамадам вечно занят тем, что стреноживает себя все более длинными и крепкими тросами Пространства и Времени. Воистину, хотя Мекайон и Шамадам соприкасаются локтями, они очень далеки друг от друга. Мекайон включает в себя Шамадама, а Шамадам ни за что не включит в себя Мекайона. Поэтому Мекайон может понять Шамадама, а Шамадам не может понять Мекайона.

Жизнь Преодолевшего соприкасается с жизнью любого человека с любой стороны, ибо она содержит в себе жизни всех людей. Тогда как нет такого человека, чья жизнь могла бы затронуть все стороны жизни Преодолевшего. Для самого простого человека, Преодолевший явится самым простым из всех людей. Для высокоразвитого он явится также высокоразвитым. Но это только отдельные его стороны, которые ни один человек, разве что другой Преодолевший, никогда не сможет ни почувствовать, ни понять. Отсюда его чувство одиночества и бытия в мире, но не от мира сего.

Микро-Бог не желает мириться, ни с какими ограничениями. Он постоянно работает над своим освобождением от ограничений Пространства и Времени, используя разум, далеко превосходящий человеческий. В существах менее развитых человек называет его инстинктом. У обычного человека он называется разумом. У высокоразвитых людей это называется пророческим даром. Он — все это и еще гораздо большее. Это безымянная сила, которую некоторые весьма удачно назвали Духом Святым, а Мирдад называет Духом Святого Понимания.

Первый Сын Человеческий, что пробил скорлупу Времени и пересек поток Пространства, по-праву назван Сыном Бога. Его понимание своей божественности очень точно названо Духом Святым. Но будьте уверены, вы — тоже сыны Божии. И в вас Дух Святой прокладывает свой путь. Работайте всегда с ним, и никогда — против него.

Но до тех пор, пока вы не пробьете скорлупу Времени и не пересечете потока Пространства, да ни один из вас не скажет “Я — Бог”. Говорите лучше “Бог — это Я”. Это сохранит вам трезвость, если только возвышенные и тщетные грезы не станут разъедать ваше сердце и не восстановят вас против работы Духа Святого, что он ведет внутри вас. Ибо большинство людей трудится против работы Духа Святого, и тем самым откладывают свое окончательное освобождение.

Чтобы победить Время, вы должны сражаться со Временем, вооружившись Временем. Чтобы покорить Пространство, вы должны позволить Пространству пожрать само Пространство. Занимать по отношению к ним позицию снисходительного, добренького хозяина, значит оставаться узником обоих и соглашаться быть заложником бесконечных ужимок Добра и Зла.

Те, кто осознал свое предназначение и стремится исполнить его, не станут терять времени, нянькаясь со Временем, не станут тратить шагов, прогуливаясь по Пространству. За время одной короткой жизни они могут успеть развернуть целые эоны и привести к аннигиляции потрясающие пространства. Они не ждут, пока Смерть перенесет их в следующее яйцо. Они верят, что Жизнь поможет им пробить скорлупу многих яиц за один раз.

Для этого вам необходимо избавиться от всего, чем Время и Пространство захотели бы обременить ваше сердце. Чем большим вы владеете, тем больше тех, кто владеет вами. Чем меньшим вы владеете, тем меньше тех, кто владеет вами.

Да, избавьтесь от всего, кроме своей Веры, своей Любви и своего стремления к освобождению посредством Святого Понимания.

XXXV. Проблески на Пути к Богу

МИРДАД: Мирдад хотел бы, чтобы в тишине этой ночи перед вами замерцали бы несколько проблесков на пути к Богу:

Избегайте споров. Истина — это аксиома. Она не нуждается в доказательствах. Что бы ни обосновывалось с помощью доводов и доказательств, рано или поздно оно будет опровергнуто с помощью других доводов и доказательств.

Доказать что-либо, значит опровергнуть противоположное. Доказать противоположное, значит опровергнуть данное. Но у Бога нет противоположности. Как же вы тогда могли бы доказать или опровергнуть Его?

Чтобы быть проводником Истины языку никогда не требуется быть хлестким, ядовитым, вертлявым, как флюгер, ловким, как акробат, или превращаться в сборщика мусора.

Говорите, чтобы высвободить несказанное. Молчите, чтобы выразить себя.

Слова — это корабли, которые прошли многими морями Пространства и побывали во многих портах. Будьте внимательны к тому, чем вы их нагружаете, ибо пробежав весь свой путь, они, в конце концов, сбросят весь свой груз у ваших же ворот.

Какую роль в доме выполняет метла, такую же роль в сердце выполняет самопознание. Подметите в своем сердце как следует.

Хорошо выметенное сердце — это непобедимая крепость.

Чем вы питаете людей и вещи, тем же они питают вас. Так что предоставляйте другим доброкачественную пищу, иначе вас отравят.

Если сомневаетесь в следующем шаге — стойте спокойно.

Что вы не любите, не любит вас. Полюбите это и позвольте ему быть, уберите тем самым препятствие со своего пути.

Самая невыносимая гадость — это решить, что что-то гадко.

Сделайте выбор: Либо владеть всеми вещами, либо не владеть ничем. Никакого среднего пути нет.

Любая заминка — предупреждение. Отнеситесь к предупреждениям внимательно, и заминки превратятся в маяки.

Прямой — брат кривого. Если один ломится напролом, то другой ходит вокруг да около. Будьте терпеливы с кривым.

Терпение — здраво, если опирается на Веру. Если ему не сопутствует Вера, то оно — паралич.

Быть, чувствовать, мыслить, воображать, знать — вот основные стадии жизненных коловращений людей.

Будьте осторожны, даря и получая подарки, даже самые искренние и заслуженные. Что касается лести, то будьте совершенно глухи и немы к ее коварным заверениям.

Вы берете взаймы все, что даете, до тех пор, пока осознаете это как отдачу.

Поистине, вы не можете отдать людям ничего своего. Вы можете отдать им только то, что они на время вам доверили. А свое — и только свое — вы не смогли бы отдать, даже если захотели.

Будьте уравновешены, и тогда вы сможете быть эталоном, с помощью которого люди измерят себя.

Нет ни бедности, ни богатства. Есть только сноровка в обращении с вещами.

По-настоящему беден тот, кто неверно использует то, что имеет. Кто с этим обращается правильно — по-настоящему богат.

Даже засохшая корка хлеба может оказаться богатством превыше всяких ожиданий. Даже подвал, полный золота, может обернуться нищетой, если некому помочь.

Там, где сливаются многие дороги, не сомневайтесь, на какую вступить. Для сердца, ищущего Бога, все пути ведут к Богу.

Относитесь с уважением ко всем проявлениям Жизни. Даже в самом незначительном из них скрыт ключ к наиболее значительному.

Все, что совершает Жизнь — значительно. Да, чудесная, всепроникающая и неподражаемая Жизнь не занимается пустяками.

Появление чего-либо из мастерской Природы обязательно требует Ее любовного внимания и самого кропотливого искусства. Не должно ли оно заслуживать и твоего уважения, как минимум?

Если грызуны и муравьи заслуживают уважения, насколько больше его заслуживают твои близкие?

Не пренебрегайте никем. Лучше подвергнуться презрению со стороны всех, чем пренебречь хотя бы одним человеком.

Ибо пренебречь человеком, значит пренебречь Микро-Богом, который в нем. Пренебречь Микро-Богом в любом человеке, значит пренебречь Им в себе. Как сможет достичь убежища тот, кто пренебрег единственным проводником туда?

Присматривайтесь к тому, что ниже. Вглядывайтесь в то, что выше.

Восходите так высоко, насколько вы снизошли. Иначе вы утеряете равновесие.

Сегодня вы — ученики. Завтра — учителя. Чтобы быть хорошими учителями, оставайтесь хорошими учениками.

Не стремитесь выполоть Зло из мира, ибо даже из сорняков получается хорошее удобрение.

Неуместное рвение часто убивает рьяного.

Одни высокие и красивые деревья еще не лес. Необходим подлесок и лесная подстилка.

Лицемерие можно скрывать долго, но до поры, до времени. Его невозможно ни вечно утаивать, ни выкурить окончательно.

Темные страсти множатся и расползаются в темноте. Если хотите, чтобы они убыли — дозвольте им свободу на свету.

Если вам удалось добиться, что из тысячи лицемеров один стал честным, то это большой успех, но это только ваш успех.

Установите маяк повыше и не бегайте вокруг, призывая людей посмотреть на него. Те, кто нуждается в свете, не нуждаются в приглашении.

Мудрость — груз для отчасти-мудрого и глупость для глупого. Помогите отчасти-мудрому управиться с его грузом, но оставьте в покое глупца. Отчасти-мудрый научит его большему, чем вы.

Вы часто думаете, что ваша дорога непроходима, мрачна и безлюдна. Но проявите волю и отправьтесь в путь. И за каждым поворотом вы обнаружите новых попутчиков.

Нет таких дорог в Пространстве, по которым уже кто-то не прошел. Там, где следов мало и они редки, путь прям и безопасен, хотя местами труден и одинок.

Гиды могут указать путь только тем, кто этого желает, но не могут никого принуждать идти. Помните, вы — гиды.

Чтобы быть хорошим гидом, нужно, чтобы вас хорошо направляли. Положитесь на своего Гида.

Многие будут вас просить: ”Укажи нам путь”. Но редко, очень редко, кто-нибудь попросит: ”Молим тебя, поведи нас по пути”.

На пути к преодолению малое часто больше многого.

Там, где не можете идти — ползите. Где не можете бежать — идите. Где не можете лететь — бегите. Летите там, где вы не можете целую вселенную привести к успокоению внутри себя.

Не раз, не два, и даже не сто раз должны вы поднимать того споткнувшегося, кто устремился за вами по пути. Поднимайте его до тех пор, пока он не перестанет спотыкаться. Помните — и вы когда-то были ребенком.

Благословите свой ум и сердце прощением, чтобы быть в состоянии видеть благословенные сны.

Жизнь — это всегда лихорадочное возбуждение, вид и интенсивность лихорадки зависит от степени одержимости каждого человека. Человек вечно пребывает в опьянении. Благословенны те, кто опьянены Святой Свободой, которая является плодом Святого Понимания.

Человеческая лихорадка переменчива. Одержимость войной может превратиться в одержимость миром. Лихорадочная погоня за богатством сменяется лихорадочной погоней за любовью. Такова алхимия Духа, которую вы призваны изучать и практиковать.

Проповедовать Жизнь мертвым и живым — Смерть. Но тем, кто стремится к преодолению, проповедуйте освобождение от обоих.

Велика дистанция между понятиями “обладать” и “быть во владении”. Вы обладаете тем, что любите. А то, что вы ненавидите, владеет вами. Избегайте того, чтобы вами владели.

Сквозь пустоту Пространства и Времени прокладывают свой курс многие земли, их гораздо больше, чем одна. Ваша — самая молодая из этого семейства, и она — очень страстный ребенок.

Неподвижное движение — что за парадокс! И все же именно так движутся миры в Боге.

Если вы хотите понять, как это разные вещи могут быть равными, посмотрите на пальцы собственной руки.

Случайность — игрушка мудрого. Глупый — игрушка Случая.

Никогда ни на что не жалуйтесь. Пожаловаться на что-то, значит превратить это в бич для себя. Перенести это спокойно, значит покарать. Но понять это — значит превратить в верного слугу.

Часто случается так, что охотник, стремящийся убить, скажем, косулю, промахивается и убивает зайца, о присутствии которого он даже не подозревал. Мудрый охотник скажет в таком случае: ”На самом деле я целил в зайца, а не в косулю. Я добился своего”.

Целься хорошо, и любой результат — хорош.

Что приходит к вам — ваше. Что медлит с приходом, того не стоит и ждать. Пусть оно ждет.

Вы никогда не потеряете цели, если то, во что вы целитесь, само нацелено в вас.

Промахнулись мимо одной цели — значит достигли другой цели. Пусть ваши сердца будут защищены от Разочарования.

Разочарование — это бумажный тигр, выпестованный слабовольным сердцем, который терзает трупы недоношенных надежд.

Сбывшаяся надежда становится матерью множества новорожденных надежд. Если вы не хотите, чтобы ваше сердце превратилось в кладбище, будьте очень осторожны, заключая сердечный союз с Надеждой.

Только одна икринка из ста, что отложила рыба, может достичь заветной мечты. Но все же, остальные девяносто девять — не напрасны. Как расточительна и расчетливо неразборчива Природа. Будьте и вы столь же расточительны и расчетливо неразборчивы, сея семена своего сердца и ума в сердцах и умах людей.

Не ждите награды, ни за какой труд. Ведь труд сам по себе есть награда работнику, любящему свою работу.

Помните о Творящем Слове и о Совершенном Равновесии. Когда вы достигнете этого Равновесия с помощью Святого Понимания, только тогда вы станете преодолевшими, только тогда ваши руки будут трудиться вместе с руками Бога.

Так пусть же мир и покой этой ночи вибрирует в вас до той поры, пока вы не сольете их с миром и покоем Святого Понимания.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

XXXVI. День Ковчега и его Ритуалы. Послание Князя Бетара о Живом Светильнике

Наронда: Со времени возвращения Учителя из Бетара Шамадам держался хмуро и отчужденно. Но по мере приближения Дня Ковчега он становился все более оживленным и воодушевленным, и, наконец, взял на себя руководство всеми многочисленными и сложными приготовлениями, вплоть до мельчайших подробностей.

Подобно Дню Вина День Ковчега превратился в целую неделю оживленных праздников и торговли всевозможными товарами и провизией.

Из всех ритуалов, характерных для этого Дня, самыми важными являются: заклание вола в качестве жертвоприношения; возжигание жертвенного огня, и зажжение от этого огня нового светильника, который должен был заменить собой старый светильник в алтаре. Все это свершалось Хозяином в ходе специального церемониала при участии и поддержке всех присутствующих, а заканчивалось тем, что каждый зажигал свою свечу от нового светильника. Эти свечи в дальнейшем тушились и тщательно хранились как талисманы, защищающие от злых духов. В конце праздника, по обычаю, Хозяин произносил речь.

Паломники на День Ковчега, также как и на День Вина, редко являлись без какого-нибудь дара или подношения. Большинство, однако, приводило волов, баранов, козлов предназначенных, якобы, к тому, чтобы быть добавленными к жертве вола Ковчегу. Но на самом деле они не забивались, а пополняли стадо Ковчега.

Новый светильник обычно дарился каким-нибудь князем или иным владетельным лицом из района Молочных Гор. С некоторых пор подношение таких подарков считалось почетным делом и привилегией, за которую соперничали многие. Был установлен обычай, по которому следующий выбор осуществлялся по жребию при закрытии предыдущего праздника. Князья и прочие владетели рьяно соревновались друг с другом, стремясь, чтобы именно их светильник превзошел все предыдущие по дороговизне, красоте отделки и мастерству изготовителя.

Жребий на этот год был выигран князем Бетара. И все готовились узреть новое сокровище, ибо князь был известен своей щедростью и хорошим отношением к Ковчегу.

Накануне праздника Шамадам собрал всех нас вместе с Учителем в своей келье и произнес буквально следующее, причем, обращаясь больше к Учителю, чем к остальным:

Шамадам: Завтра — священный день, и от всех нас требуется укрепить его святость.

Какие бы у нас ни были расхождения в прошлом, давайте оставим их здесь и сейчас. Не следует принуждать Ковчег сбавить ход в его стремлении вперед. Сам Бог запрещал его останавливать.

Я — Хозяин этого Ковчега. На мне лежат все тяготы руководства. Я отвечаю за прокладку верного курса. Эти тяготы и ответственность дают мне права, которые перейдут к кому-нибудь из вас, когда я умру и покину вас. Как я отвечаю перед моим временем, так и вы будьте ответственны перед своим.

Если я был несправедлив по отношению к Мирдаду, пусть он меня простит.

МИРДАД: Ты не был несправедлив по отношению к Мирдаду. Ты нанес тяжкий урон Шамадаму.

Шамадам: Разве Шамадам не свободен причинять вред Шамадаму?

МИРДАД: Свободен причинять вред? Как неуместны сами эти слова! Ведь если кто-то причинит вред собственному Я, он превращается в раба этого вреда. Если же причинить вред кому-нибудь другому, это значит стать рабом раба. О, как тяжело оценить вес урона.

Шамадам: Но если я буду упорствовать, причиняя вред себе, то, что тебе до этого?

МИРДАД: Может ли больной зуб спрашивать у губ: “Что вам за дело до моей боли, если я собираюсь ее терпеть?”

Шамадам: Ах, позволь мне оставаться самим собой. Отведи от меня свою тяжкую руку и не тирань меня своим острым языком.

Позволь мне прожить остаток своих дней так, как я жил всегда и трудиться, как я делал это раньше. Строй свой ковчег где-нибудь в другом месте, а этот Ковчег оставь в покое. Мир достаточно широк для тебя и меня, для твоего ковчега и моего. Завтра — мой день. Держись в сторонке и позволь мне делать мою работу. Ведь я не вмешиваюсь в ваши дела.

И берегись. Месть Шамадама ужасна, как месть Бога. Берегись. Берегись.

Наронда: Когда мы вышли из кельи Шамадама, Учитель покачал слегка головой и сказал:

МИРДАД: И все же сердце Шамадама остается сердцем Шамадама.

Наронда: Наутро, к великому восторгу Шамадама, все церемонии шли пунктуально и без малейших неуместных инцидентов, вплоть до того момента, когда должен был быть явлен и зажжен новый светильник.

Тут как раз все увидели, что очень высокий и статный человек, облаченный в белые одежды, с трудом пробирается сквозь плотную толпу в направлении к алтарю. В мгновение ока из уст в уста распространился слух, что это личный посланец князя Бетара, несущий новый светильник. И всеми овладело нетерпение бросить взгляд на новую драгоценность.

Шамадам низко поклонился посланцу, так как, подобно всем остальным, был уверен, что тот несет бесценный дар новому году. Но человек прошептал что-то на ухо Шамадаму, достал из кармана пергамент, и, после того, как объяснил собравшимся, что он доставил послание от князя Бетара, которое обязан зачитать всем собравшимся, начал:

“От бывшего князя Бетара всем его соседям по Молочным Горам, собравшимся в этот день в Ковчеге — мир и братская любовь.

Все вы — живые свидетели моей горячей преданности Ковчегу. Поскольку на этот раз честь преподнести Ковчегу новый светильник досталась мне, то я не пожалел ни ума, ни богатства, чтобы мой подарок оказался самым ценным. И мои усилия были достойно вознаграждены. Ибо светильник, который, наконец, удалось создать моему богатству и умению моих мастеров, оказался воистину изумительным.

Но Бог проявил доброту и сдержанность, Он не позволил мне выставить напоказ свою прискорбную нищету. Он привел меня к такому светильнику, чей свет ослепителен и неистощим, чья красота всепроникающа и незапятнанна. Увидав тот светильник, я испытал глубокий стыд оттого, что думал, будто мой светильник — самый ценный. Поэтому теперь я бросил его в кучу мусора.

Теперь я самым убедительным образом хочу предложить вам тот другой, живой светильник, ибо он не был сотворен руками человека. Воспламените свой взор от него, и свои свечи — тоже. Смотрите — он рядом. И имя ему — МИРДАД.

Так будьте же достойны его света”.

Едва посланец промолвил последние слова, как Шамадам, который все время стоял сбоку от него, вдруг исчез подобно призраку. Имя Учителя пронеслось по огромной толпе, как порыв ветра по спокойному лесу. Всем хотелось видеть живой светильник, о котором князь Бетара в своем письме говорил столь возвышенно.

В этот момент все увидели, что Учитель всходит по ступеням алтарного возвышения и обращается лицом к людям. Мгновенно огромная, плотная толпа превратилась как бы в одного человека, внимательного и устремленного. И тогда Учитель заговорил:

XXXVII. Учитель предупреждает Толпы о Потоках Огня и Крови, Указывает Путь Спасения и Снаряжает свой Ковчег

МИРДАД: Что ждете вы от Мирдада? Что он станет золотым разукрашенным светильником у алтаря? Но Мирдад никогда не был золотых дел мастером или ювелиром. Он — маяк и убежище.

Или вы ищите талисман, отводящий злой глаз? Да, у Мирдада есть множество талисманов, но совершенно иного рода.

Или вы ищите света, при котором могли бы безопасно продвигаться, каждый в своем направлении? Но это очень странно! У вас есть свет солнца, луны и звезд, а вы все еще боитесь споткнуться и упасть. Но тогда, может быть, ваши глаза не годятся для того, чтобы направлять вас? А может быть, им недостаточно света? Но кто из вас захотел бы отказаться от глаз? И кто из вас стал бы обвинять солнце в том, что оно скупо светит?

Почему же так получается, что глаза, которые все же уберегают ноги от того, чтобы они спотыкались, позволяют сердцу спотыкаться и кровоточить, пока оно на ощупь и тщетно ищет свой путь?

Почему же так получается, что свет, что слепит глаза, оставляет дух в пустоте и мраке?

Что вы ищите у Мирдада? Если вы жаждете и требуете зрячих сердец и духа, купающегося в свете, то тогда, воистину, ваши требования — не тщетны. Ибо я как раз и занимаюсь духом и сердцем Человека.

Что принесли вы с собой как подношение в это День, который есть день славного преодоления? Не привели ли вы волов, козлов и баранов? До чего же низка цена, которую вы согласны заплатить за освобождение! Или, вернее, как жалко освобождение, которое вы намерены купить.

Нет в том славы для человека, чтобы превзойти козла. И, поистине, есть в том огромное бесчестие для любого человека, когда жизнь бедного козла приносится в жертву в качестве выкупа за его собственную.

Что вы сделали такого, чтобы в этот День приобщиться к духу? Ведь это — День Веры, поднятой как парус. Ведь это — День высшей, всепрощающей Любви.

Да, несомненно, вы подготовили множество ритуалов, и бормочете множество молитв. Но каждое ваше движение сопровождает сомнение, а “Аминь” в конце каждой молитвы произносит ненависть.

Разве вы собрались здесь не для того, чтобы праздновать победу над Потопом? Но как вы можете праздновать победу, которой вы не одерживали? Ибо, укротив собственные бездны, Ной не укрощал ваших. Он только указал вам путь. И смотрите, ваши бездны полны страстей, они готовы опрокинуть ваш корабль. Если вы не укротили собственный потоп, вы не достойны этого Дня.

Каждый из вас является одновременно и потоком, и ковчегом и рулевым. И до тех пор, пока вы не сможете высадиться на свежеомытую и девственную землю, не торопитесь праздновать победу.

Вы хотели бы знать, как это случилось, что Человек переживает потоп в себе самом.

Когда Всемогущая Воля расщепила Адама надвое, чтобы он смог познать себя и осознать свое единство с Единым, тогда он стал мужчиной и женщиной, появились Адам-он и Адам-она. Тогда он оказался затоплен желаниями, которые есть порождения Двойственности. Желания столь бесчисленны, бесконечны в оттенках, так интенсивны, так разнузданны и плодовиты, что и по сей день Человек захлебывается в их волнах. Не успевает одна волна вознести его к головокружительным высотам, как другая бросает его вниз. Дело в том, что его желания также двойственны, как он сам. И хотя две противоположности не более, чем дополнения друг к другу, невежественному кажется, что они непрестанно грызутся и враждуют, ни на мгновение, не желая объявить перемирие.

Таков поток, что окатывает грудь Человека час за часом, год за годом на протяжении всей его долгой и тяжкой двойственной жизни.

Таков поток, чьи струи мощно вырываются из сердца и увлекают вас за собой в своем кружении.

Таков поток, радуга умиротворения которого не украсит ваших небес, пока они не обвенчаются с вашей землей и не станут едины с ней.

С тех самых пор, когда Адам посеял себя в Еве, люди пожинают сплошные вихри и наводнения. Если страсти какого-либо вида начинают перевешивать, то человеческая жизнь выходит из равновесия, и тогда людей засасывает в тот или иной поток, чтобы этот баланс смог восстановиться. Но равновесие на самом деле не восстановится до тех пор, пока люди не научатся замешивать свои желания на Любви, пока не научатся выпекать из них хлеб Святого Понимания.

Потоп, заливший всю Землю во времена Ноя, не был ни первым, ни последним из тех, что известны людям. Он только оказался многоводней других в долгой череде разливов. Но потоки огня и крови, что готовы обрушиться на Землю, наверняка перекроют тот уровень. Вы готовитесь к плаванию или к тому, чтобы потонуть?

Увы! Вы так заняты, добавляя все новый и новый груз. Так заняты, возбуждая кровь удовольствиями, чреватыми болью. Заняты, прокладывая дороги, которые не ведут вас никуда. Заняты, подбирая зернышки на заднем дворе кладовой Жизни, даже не попытавшись заглянуть в ее замочную скважину. Как же вам не пойти на дно, о мои оборванцы?

Вы, рожденные парить в вышине, странствовать в безбрежных просторах, неся вселенную на своих крылах, заточили себя в курятнике удобных верований и соглашений, которые подрезают вам крылья, портят зрение и превращают мускулы в камни. Как же вам преодолеть грядущее наводнение, мои беспризорники?

Вы, образы и подобия Божие, так хорошо и тщательно запятнали и образ, и подобие. Ваша божественная природа будет и впредь казаться карликовой, пока вы не распознаете ее. Свой божественный лик вы замарали грязью, натянули на него множество клоунских масок. Как же вы встретитесь с потоком, который сами же развязали, мои подкидыши?

Если только вы не прислушаетесь к Мирдаду, Земля так навсегда и останется для вас могилой, а Небо — саваном. Тогда как первая предназначена служить вам колыбелью, а второе — троном.

И вновь я говорю вам, вы сами и есть одновременно и поток, и ковчег, и рулевой. Ваши страсти — это поток. Ваше тело — ковчег. Ваша вера — рулевой. И все это проницает ваша воля. А над всем этим парит ваше понимание.

Убедитесь, что ковчег крепок и годится для морского плаванья. Но не тратьте на его строительство всей своей жизни. Ведь тогда у вас не останется времени, чтобы куда-нибудь доплыть, и вы вместе со своим ковчегом сгниете и потонете на том же самом месте. Убедитесь, что ваш капитан компетентен и спокоен. Но превыше всего, научитесь отыскивать источники потоков и тренируйте волю, осушая их один за другим. Тогда наверняка уровень наводнения начнет понижаться и, в конце концов, сойдет на нет.

Выжгите свои страсти до того, как они сожгут вас.

Не смотрите в рот страсти, чтобы распознать, ядовиты или медовы ее уста. Пчела, что собирает нектар с цветов, собирает также и их яд.

Не вглядывайтесь в лицо страсти, миловидно оно или неприглядно. Еве Змеиная морда показалась милей лика Бога.

Не стремитесь упорядочить страсти, чтобы выяснить, какая из них тяжелее. Разве можно сравнивать вес короны и горы? И все же, поистине, корона намного тяжелее горы.

Есть страсти, что сулят небесные радости днем и шипят, жалят и кусают ночью. Есть страсти, что кругленькие веселые толстячки, но они быстро превращаются в скелеты страданий. Есть страсти, приятные на вид, и ведут они себя очень послушно и воспитанно, но вдруг становятся прожорливей волков и предают хуже гиен. Есть страсти, благоухающие словно розы, пока их не тронешь, но распространяющие трупное зловоние, как только их коснешься.

Не просеивайте свои страсти — где хорошие, где плохие. Это — потерянный труд. Хорошие не могут существовать без плохих. А плохие могут пускать корни только на хороших.

Древо Добра и Зла — едино. Един каждый его плод. Вам не отведать вкуса Добра, если вы одновременно не попробуете и Зла.

Соска, из которой вы сосали молоко Жизни, та же самая, из которой капает молоко Смерти. Руки, что укачивали вас в колыбели, те же самые, что будут рыть вам могилу.

Такова природа Двойственности, мои подкидыши. Не будьте настолько глупы и упрямы, чтобы пытаться ее переделать. Не пытайтесь разделить ее надвое так, чтобы себе взять половину получше, а остаток подсунуть другим.

Хотите стать хозяевами Двойственности? Тогда не считайте ее ни плохой, ни хорошей.

Не прокисло ли у вас на губах молоко жизни и смерти? Не время ли освежить свой рот чем-нибудь таким, что ни хорошо, ни плохо, а превосходит их обоих? Не время ли потянуться за плодом, который ни сладок, ни горек, ибо он вырос не на древе Добра и Зла?

Не хотите ли вы освободиться от хватки Двойственности? Тогда вырвите ее древо — древо Добра и Зла — из своего сердца. Да, вырвите его корни и выбросьте ветви, чтобы в вас смогло прорости и укорениться семя Божественной Жизни, семя Святого Понимания, которое превыше всякого добра и зла.

Вы скажете, что послание, услышанное от Мирдада, — безрадостно. Оно, мол, отнимает от нас радость ожидания завтрашнего дня. Оно превращает нас в глухих, незаинтересованных свидетелей окружающей жизни, тогда как нам хотелось бы быть ее азартными участниками. Ибо сладостно уже одно участие в ней, и не важно, как высоки ставки. Сладостно участвовать в увлекательной погоне, и не важно, если добычей окажется какой-нибудь блуждающий огонек.

Так говорите вы в своих сердцах, забыв, что сердца ваши не принадлежат вам с тех самых пор, как добрые и злые страсти захватили управление над ними.

Чтобы стать хозяевами своих сердец, замесите все свои страсти — хорошие и плохие — на одной Любви, чтобы вы смогли запечь их в огне Святого Понимания, в котором все двойственное объединяется в Боге.

Перестаньте тревожить мир, который и так уже слишком растревожен.

Как вы собираетесь добыть чистой воды из колодца, в котором вы предварительно взбаламутили всю грязь? Сможет ли вода успокоиться и очиститься, если вы будете ежеминутно ее перемешивать?

Не стройте никаких планов по успокоению мира, если не хотите, чтобы вас увлек план Смуты.

Не стройте планов любви к миру, наполненному ненавистью, если не хотите, чтобы вас увлек план Ненависти.

Не стройте планов жизни в мире смерти, если не хотите, чтобы вас увлек план Смерти. Мир никогда не расплатиться с вами иной монетой, чем он сам есть, то есть монетой, у которой две стороны.

Но стройте планы достижения своего Божественного Я, которое вполне достижимо в умиротворенном Понимании.

Не требуйте от мира ничего такого, чего вы не потребовали бы от себя. Не требуйте также ни от кого таких вещей, которых они не требуют от вас, и вы с этим согласны.

Так что же это за вещь, если бы ее вам мог предоставить весь мир, которая помогла бы вам пересечь свой поток, высадиться на берег, свободный от боли и смерти, и присоединиться к вечной Любви и миру Понимания? Это богатство, власть, слава? Это авторитет, престиж, уважение? Это увенчанные притязания или осуществленные надежды? Но все это ни что иное, как источник, питающий вашу кровь. Покончите с этим, мои подкидыши, покончите.

Станьте тихими, чтобы быть чистыми.

Станьте чистыми, чтобы быть в состоянии ясно увидеть мир.

Когда вы будете ясно смотреть сквозь мир, то узнаете, насколько он беден и немощен, чтобы дать вам то, что вы ищите, — свободу, жизнь и покой.

Все, что мир в состоянии вам дать, это тело, это ковчег, чтобы переплыть море двойственной жизни. И за него вы не обязаны никакому человеку в мире. Это долг вселенной, подготовить его для вас и поддерживать. Ваша же обязанность, и только ваша, — это содержать его в крепости и аккуратности, чтобы он мог противостоять потоку. Он должен быть также крепок и аккуратен, как Ноев ковчег. Вы должны держать в нем на привязи и контролировать всех своих зверей с таким же искусством, как это делал Ной.

Вера ваша должна быть яркой и полностью проснувшейся, чтобы быть в состоянии служить вам шлемом. Ваше дело, и только ваше, — это чтобы вера во Всемогущую Волю была неколебима, ведь Всемогущая Воля — это ваш гид, который приведет вас к благословенным порталам Эдема.

Ваша забота, и только ваша, — преисполниться неустрашимой волей и направлять руль к преодолению и обретению Древа Жизни Святого Понимания.

Человек предназначен Богу и связан с Ним. Никакая цель, меньшая Его, не заслуживает боли. Что же делать, если путь окажется долгим и повстречается множество бурь и штормов? Так разве чистосердечная и остроглазая Вера не обойдет бурю и не преодолеет шторм?

Не медлите. Ибо время, отданное лени чревато болью. А человек, даже самый занятый, на самом деле ленится.

Все вы — корабелы. Все вы — моряки. Самой вечностью вам назначена задача — плыть безграничным океаном, который и есть вы, чтобы найти в нем безмолвную гармонию существования, чье имя есть — Бог.

У всего должен быть центр, из которого оно исходит, и вокруг которого обращается.

Если жизнь — жизнь Человека — это круг, а искомый Бог — его центр, то любая ваша деятельность должна согласовываться с этим центром, должна быть концентрична ему, в ином случае она — всего лишь безделье, хотя, может быть, и пропитанное кровавым потом.

Так смотрите же! Теперь задача — вести Человека к его предназначению — дело Мирдада! Мирдад снарядил для вас чудесный ковчег, он ладно построен и хорошо управляется. На этом ковчеге нет ни одной червивой перекладины или килевой доски. На нем не будет ни одной вороны, ящерицы или гиены. Маяком нашего ковчега для всех стремящихся к преодолению будет само Святой Понимание. Грузом его будут не винные бочки или невольники, а сердца, исполненные любви ко всему и всем. Мы не возьмем на борт ни земли, ни имущества, ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. На нем будут только души, освободившиеся от всех своих теней и облаченные в свет и свободу Понимания.

Так пусть на борт взойдут те, кто хотел бы разрубить канаты, связывающие их с Землей, те, кто хотел бы объединиться, те, кто стремится к преодолению себя.

Ковчег — готов.

Ветер — попутный.

Море — спокойно.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

Наронда: Когда Учитель смолк, по всей, до того недвижной, толпе прокатилось движение. Казалось, что люди стояли, затаив дыхание на протяжении всей речи Учителя.

Перед тем, как сойти с алтарного возвышения, Учитель подозвал Семерых и, с их помощью и в сопровождении арфы, начал петь гимн Нового Ковчега. Толпа подхватила мелодию, и подобно могучей волне к самым небесам понесся припев:

Сам Бог — капитан, так плыви мой Ковчег!

Здесь заканчивается та часть Книги, которую мне позволено сообщить миру. Ибо для остального час еще не настал.

М.Н.

Content

МИХАИЛ НАИМИ
КНИГА МИРДАДА
МАЯК И УБЕЖИЩЕ

Об авторе

ИСТОРИЯ КНИГИ

Привязанный Аббат

Кремневый Откос

Хранитель Книги

КНИГА

I. Мирдад Раскрывает Себя и Говорит о Завесах и Печатях

II. О Творящем Слове. Я — Источник и Центр Всех Вещей

III. Святое Триединство и Совершенное Равновесие

IV. Человек — это Спеленатый Бог

V. Сито и Плавильный Котел. Слово Бога и Человека

VI. О Хозяине и Слуге. Спутники высказывают Мнения о Мирдаде

VII. Мекайон и Наронда Ведут Ночной Разговор с Мирдадом, Который Намекает о Грядущем Потопе и Приказывает Им Быть Готовыми

VIII. Семерка отыскивает Мирдада в Орлином Гнезде, где Он предостерегает их от действий во тьме

IX. Путь к Жизни без Боли. Спутники хотели бы Знать, не таился ли Мирдад в Ковчеге

X. Суд и Судный День

XI. Закон Божий — Любовь. Мирдад провидит Размолвку между Двумя Спутниками, Посылает за Арфой и Поет Гимн Нового Ковчега

XII. О Творящем Безмолвии. Речь — в Лучшем Случае — Искренняя Ложь

XIII. О Молитве

XIV. Беседа Двух Архангелов и Беседа Двух Архидемонов при Вневременном Рождении Человека

XV. Шамадам пытается Изгнать Мирдада из Ковчега. Учитель говорит об Оскорблении и о том, что Значит Быть Оскорбленным, а также о том, из Чего Состоит Мир Святого Понимания

XVI. О Кредиторах и Должниках. Что такое Деньги? Рустидион Освобождается от Долга Ковчегу

XVII. Шамадам в Борьбе с Мирдадом Прибегает к Взятке

XVIII. Мирдад провидит смерть Отца Химбала, и какие события этому сопутствовали. Он говорит о Смерти. Время — величайший Фокусник. Колесо Времени, его Обод и его Ось

XIX. Логика и Вера. Самоотрицание и Самоутверждение. Как ухватить Колесо Времени. Стоны и Смех

XX. Куда Мы Попадаем после Смерти? О Раскаянии

XXI. Святая Всемогущая Воля. Почему Все Происходит так, как Происходит и тогда, когда Происходит

XXII. Мирдад освобождает Земору от его Тайны и Говорит о Мужчине и Женщине в Браке, о Целомудрии и о Преодолевшем

XXIII. Мирдад Исцеляет Сим-Симу и Говорит о Глубокой Старости

XXIV. Законно ли Убивать для Еды?

XXV. День Вина и Подготовка к нему. Накануне Мирдад Исчезает

XXVI. Мирдад Обращается к Прибывшим на День Вина и Освобождает Ковчег от Мертвого Груза

XXVII. Следует ли возвещать Истину Всем, или только Избранным. Мирдад объясняет свое Исчезновение Накануне Дня Вина и Говорит о Ложной Власти

XXVIII. Князь Бетара Появляется в Гнезде Орла вместе с Шамадамом. Беседа Князя с Мирдадом о Войне и Мире. Шамадам заманивает Мирдада в Ловушку

XXIX. Шамадам тщетно пытается подчинить себе Спутников. Мирдад чудесным образом возвращается и дарит всем Спутникам, кроме Шамадама, Поцелуй Веры

XXX. Сон Мекайона, угаданный Учителем

XXXI. Великая Ностальгия

XXXII. О Грехе и о Потере Фигового Листа

XXXIII. Ночь — Несравненный Певец

XXXIV. О Материнском Яйце

XXXV. Проблески на Пути к Богу

XXXVI. День Ковчега и его Ритуалы. Послание Князя Бетара о Живом Светильнике

XXXVII. Учитель предупреждает Толпы о Потоках Огня и Крови, Указывает Путь Спасения и Снаряжает свой Ковчег