Ротбард Мюррей

Этика свободы

Предисловие Г.-Г. Хоппе к книге М. Ротбарда «Этика Свободы»

Перевод с английского В. В. Зеленова

Под редакцией А.В.Куряева

В эпоху интеллектуальной сверхспециализации Мюррей Ротбард проявил себя как создатель грандиозной системы. Ротбард, экономист по профессии, создал систему социальной и политической философии, краеугольными камнями которой стали экономика и этика. На протяжении столетий экономика и этика (политическая философия) все более расходились от своего первоначального истока, образуя обособленные и, кажется, не связанные между собой интеллектуальные сферы. Экономическая теория была ценностно нейтральной «позитивной» наукой, а этика (если ее вообще можно было считать наукой) оставалась наукой нормативной. Результатом такого разделения стал тот факт, что концепция собственности стала исчезать — чем дальше, тем это было заметнее — из поля зрения обеих дисциплин. Экономистам вопросы собственности казались слишком нормативными, а с точки зрения политических философов проблема собственности выглядела чересчур экономически приземленной. Уникальным вкладом Ротбарда является переоткрытие им собственности и прав собственности в качестве общей основы и для экономической теории, и для политической философии, а также сделанная им систематизированная реконструкция и концептуальная интеграция современной маржиналистской экономической теории и политической философии естественного права в единую моральную науку: либертарианство.

Следуя своему высокочтимому учителю и наставнику Людвигу фон Мизесу, а также учителям Мизеса Ойгену фон Бём-Баверку и Карлу Менгеру и интеллектуальной традиции, уходящей корнями к поздним испанским схоластам и далее, Ротбард строит здание экономической теории, исходя из простого и непреложного факта и опыта (одной-единственной неспоримой аксиомы): человек действует, то есть люди неизменно пытаются достичь наиболее ценные, с их точки зрения, цели с помощью редких средств. Экономическая теория, если добавить к ней несколько эмпирических допущений (например, о том, что труд обладает отрицательной полезностью), вся может быть дедуцирована из этого неоспоримого начального пункта, тем самым возводя свои положения в ранг аподиктических, точных, априорно истинных эмпирических законов и утверждая экономику в качестве логики действия (праксиологии). Свой первый magnum opus «Человек, экономика и государство» («Man, Economy, and State»)[1] Ротбард построил по образцу монументальной книги Мизеса «Человеческая деятельность»[2]. Здесь Ротбард разработал весь корпус экономической теории — от теории полезности и закона предельной полезности до теории денег и теории экономических циклов — в соответствии с логикой праксиологии, подвергая все варианты количественно-эмпирической и математической экономики критическому анализу и логическому опровержению, а также устранил отдельные непоследовательности, еще остававшиеся в системе Мизеса (такие как его теория монопольных цен и теория государства, а также государственное производство безопасности). Ротбард первым всесторонне показал, что чистая рыночная экономика, или анархизм, базирующийся на частной собственности, всегда и необходимо оптимизирует социальную полезность. В следующей книге «Власть и рынок» («Power and Market»)[3] Ротбард еще детальнее проработал типологию и проанализировал экономические последствия всех возможных форм вмешательства государства в деятельность рынка. Тем временем «Man, Economy, and State» (включая «Власть и рынок» в качестве 3-го тома) стала современной классикой и почитается наряду с «Человеческой деятельностью» Мизеса одним из высших достижений австрийской экономической школы.

Вторым столпом системы Ротбарда является этика, или точнее политическая философия. Строго отделенная от экономической теории, она столь же прочно укоренена в деятельной природе человека. Вместе они образуют единую систему рационалистической социальной философии. Впервые опубликованная в 1982 г., книга «Этика свободы» стала вторым magnum opus Ротбарда. В ней он объясняет единство экономической теории и этики посредством общей для них концепции собственности. Основываясь на понятии собственности, в сочетании с некоторыми общими эмпирическими (биологическими и физическими) наблюдениями и допущениями, Ротбард дедуцирует весь корпус либертарианского права — от права присвоения до договорного права и норм, касающихся наказаний.

Даже в лучших работах по экономиеской теории, включая «Человеческую деятельность» Мизеса, концепции прав собственности не уделялось должного внимания; такое положение сохранялось вплоть до яркого появления на интеллектуальной сцене Ротбарда и его книги «Man, Economy, and State». Однако, как отмечал Ротбард, такие привычные экономические понятия, как прямой и косвенный обмен, рынки и рыночные цены, а также агрессия, вмешательство, преступление и мошенничество, невозможно определить или понять без предварительной разработки теории собственности. Подобно тому, как невозможно вывести знакомые экономические теоремы, касающиеся этих явлений, без подразумеваемого понятия собственности и прав собственности. Определение и теория собственности должны предшествовать определению и выводу всех других экономических понятий и теорем[4].

В то время, когда Ротбард восстанавливал понятие собственности в правах центральной концепции экономической науки, другие экономисты, прежде всего Рональд Коуз, Гарольд Демсец и Армен Алчиан, тоже начали переносить профессиональное внимание на собственность и права собственности. Однако резонанс и уроки, извлеченные из одновременного переоткрытия идеи собственности Ротбардом, с одной стороны, и Коузом, Демсецом и Алчианом — с другой, были принципиально различны.

Последние упомянутые нами авторы, как и остальные представители влиятельной чикагской школы экономики и права, как правило не слишком интересуются вопросами философии вообще и политической философии в частности. Они целиком и полностью приняли главную позитивистскую догму о невозможности рациональной этики. Этика не является и не может быть наукой, а экономическая теория является и может быть наукой, только в том случае и в той мере, в какой она представляет собой «позитивную» экономическую теорию. Соответственно повторное открытие важности идеи собственности для экономического анализа может означать только необходимость очистить термин собственность от всех нормативных коннотаций, которыми он оброс в ходе в повседненном «ненаучном» обиходе. До тех пор пока существует редкость благ и, следовательно, до тех пор пока сохраняется возможность межличностных конфликтов, всякому обществу, необходим набор четко определенных прав собственности. Однако не существует абсолютного и универсального, правильного или неправильного способа определять или создавать тот или иной паттерн распределения прав собственности; точно так же как не существует абсолютных прав или абсолютных преступлений; есть лишь альтернативные системы распределения прав собственности, описывающие различные действия как правильные или неправильные. В отсутствие абсолютных этических критериев выбор между альтернативными системами распределения прав собственности будет производиться, а в случаях возникновения межличностных конфликтов должен производиться, судьями государственного суда на основе утилитаристских соображений и расчетов; т.е. права собственности будут устанавливаться и переустанавливаться так, чтобы денежная ценность произведенной продукции была максимальной, и во всех случаях конфликтных требований разрешать их должен государственный суд.

Глубоко интересуясь философией и историей идей и хорошо разбираясь в них, Ротбард сразу же распознал в таком подходе очередную разновидность все того же векового внутренне противоречивого этического релятивизма. Сами заявления о том, что этические вопросы находятся вне царства науки, что права собственности будут распределяться в соответствии с утилитарным подсчетом издержек—выгод, а делать это должны государственныее судья, уже предполагают определенную этику. Это этика этатизма, проявляющаяся в одной из двух или в обеих формах: либо все сводится к сохранению статус-кво, каким бы оно ни было, на основании того, что длительно существующие правила, нормы, законы, учреждения, и т.д., должны быть эффективными, поскольку в противном случае от них бы уже отказались; либо сводится к предложению, чтобы конфликты разрешались, а права собственности распределялись государственными судьями на основании утилитарных расчетов.

Ротбард не спорит с тем, что исторически права собственности распределялись по-разному, а также с тем, что те различные пути, которыми эти права распределялись и перераспределялись, приводили к совершенно разным экономическим последствиям. Фактически его книга «Власть и рынок» содержит, вероятно, наиболее всесторонний экономический анализ альтернативных вариантов упорядочивания прав собственности. Не оспаривает он также саму возможность и важность денежного расчета и оценки в денежном выражении альтернативных вариантов упорядочивания прав собственности. И в самом деле, будучи откровенным критиком социализма и специалистом в области денежного обращения, может ли он спорить? Против чего действительно выступал Ротбард, так это против логически необоснованного принятия Коузом и чикагской традицией права и экономики позитивистской догмы о невозможности рациональной этики (и косвенно — против их этатизма) и их нежелания рассмотреть саму возможность того, что понятие собственности могло бы фактически стать органично (ineradicably) нормативным понятием, способным служить концептуальной основой для систематической реинтеграции свободной от ценностных суждений экономической теории и нормативной этики.

Очень немногое из того, что публикуется в современных работах по политической философии, Ротбард мог бы привлечь в поддержку своего аргумента. Вследствие господства позитивистского кредо, этика и политическая философия уже давно не числятся среди «наук» и попросту вырождаются в анализ семантики нормативных концепций и дискурсов. А когда благодаря Джону Ролзу и его книге «Теория справедливости» («Theory of Justice»)[5] политическая философия, наконец, возродилась в начале 1970-х годов, в ней блистательно отсутствовало признание редкости благ, как фундаментального условия жизни человека, признание частной собственности и прав частной собственности в качестве механизма, координирующего действия индивидуумов, обусловленные редкостью благ. Ни «собственность», ни «редкость» не значились в обширном предметном указателе к книге Ролза, в то время как «равенству» было посвящено несколько десятков ссылок.

Фактически Ролз, которого философская общественность возвела в ранг главного специалиста по этике современности, может служить самым ярким примером незаинтересованности в том главном, чего должна добиваться человеческая этика: в ответе на вопрос о том, что мне позволено сделать здесь и сейчас с учетом того, что пока я жив и бордствую я не могу не действовать, и учитывая то, что блага или средства, которые я могу использовать, всегда редки, а также то, что могут возникать межличностные конфликты из-за различного понимания того, как должны использоваться эти блага. Вместо того чтобы пытаться ответить на этот вопрос, Ролз озаботился совершенно иным: какие правила должны быть одобрены в качестве «справедливых» или «честных» «партиями, находящимися за вуалью неведения»? Очевидно, что ответ на это вопрос решающим образом зависит от «изначальной позиции» этих «партий, находящихся за вуалью неведения». И тем, каким образом была определена эта ситуация.

Согласно Ролзу, за вуалью неведения «никто не знает ни своего места в обществе, ни своей классовой позиции, не знает своего социального статуса; он не ведает своей доли при распределении природных достоинств и способностей, ума, силы и т.п. Зато считается само собой разумеющимся, что людям известны основные факты о человеческом обществе. Им также понятны политические хитросплетения и принципы экономической теории; им известны основы общественной организации и законы человеческой психологии».[6]

Надо полагать, что редкость благ, тоже входит в число общих фактов общества и экономической теории, однако, на партии Ролза, которым предположительно должно было быть известно о редкости, она, странным образом, не оказывает никакого влияния на их действия. При конструировании Ролзом «начальных условий» (original position), никак не признается тот факт, что уже на этом этапе, как можно было бы предположить, должна присутствовать редкость. Даже рассуждая о том, что находится за вуалью неведения, необходимо было бы учесть соображения редкости — по крайней мере в отношении физического тела человека и занимаемого им пространства, т.е. труда и земли. И прежде чем начинать любые этические построения, просто для того, чтобы они имели смысл, мы должны сделать изначальные предположения о частной или исключительной собственности на наши тела и на то пространство, которое они занимают. В противоположность этим общим фактам человеческой природы моральные «партии» Ролза не ограничены редкостью ни в каком виде, а потому их трудно назвать людьми, это скорее привидения или бестелесные сомнамбулы. Этим существам, заключает Ролз, не остается ничего иного, как «признать, что первым принципом справедливости будет требование равного распределения (всех ресурсов). И в самом деле, этот принцип настолько очевиден, что мы могли бы ожидать, что он сразу же был бы выдвинут каждым»[7]. Совершенно верно, если по замыслу автора «моральные партии» — это не живые люди, а некие бестелесные сущности, то тогда понятие частной собственности действительно кажется странным. Как с очаровательной откровенностью отметил Ролз, он просто «определил начальные условия таким образом, чтобы получился желаемый результат»[8]. Воображаемые партии Ролза не имели ничего общего с живыми людьми, это были эпистемологические сомнамбулы; соответственно и его социалистически-эгалитарную теорию справедливости нельзя квалифицировать как человеческую этику — это нечто совершенно иное.

Если и можно найти что-то полезное — в современной политической философии вообще или у Ролза в частности — так это признание старого принципа универсальности, выраженного в так называемом Золотом правиле, известном также как кантовский категорический императив: все правила, которые претендуют на роль справедливых, должны быть общими правилами, применимыми и действительными для всех без исключения.

Ротбард искал поддержки в вопросе о возможности обоснования рациональной этики и реинтеграции этики и экономики, основанной на понятии частной собственности, и нашел ее в работах поздних схоластиков и их последователей, таких как Гуго Гроций, Пуфендорф и Локк. Опираясь на их работы, в «Этике Свободы» Ротбард дает следующий ответ на вопрос об оправданности того, что я делаю здесь и сейчас: каждый является собственником своего собственного тела, так же как и тех даров природы, которые он задействует с помощью своего тела прежде, чем это сделает кто-либо другой; эта собственность подразумевает право человека использовать эти ресурсы в той мере, пока — вследствие этого использования — не изменятся физическая целостность чьей-либо собственности или не ограничивается чей-либо контроль над принадлежащей ему собственностью без его согласия. В частности, если благо было впервые найдено или присвоено посредством «смешивания с чьим-то трудом» (по выражению Локка), то тогда во владение им можно вступить только посредством добровольной (договорной) передачи титула собственности от прежнего владельца к последующему. Эти права абсолютны. Любое их нарушение является преступным в соответствии с принципами строгой ответственности и пропорциональности наказания и подлежит законному преследованию со стороны жертвы этого нарушения или его представителя.

Основываясь на тех же источниках, Ротбард предложил следующее исчерпывающее доказательство истинности этих правил: если некто А не является владельцем своего физического тела и всех изначально присвоенных им произведенных или приобретенных благ, тогда возможны лишь два варианта. Либо другой человек В должен считаться владельцем самого А и всех благ, присвоенных, произведенных или приобретенных этим А, либо обе стороны — А и В — должны считаться равными совладельцами и тел, и благ.

В первом случае, A был бы рабом B и подвергался бы эксплуатации. В владел бы самим А и всеми благами, изначально присвоенными, произведенными и приобретенными А, но А не владел бы В и теми благами, которые изначально были присвоены, произведены и приобретены В. В соответствии с этим правилом, возникают два класса людей — эксплуататоры (В) и эксплуатируемые (А) — к которым должны были бы применяться разные «законы». Следовательно, это правило не проходит «тест на универсальность» и с самого начала отвергается в качестве потенциального кандидата на то, чтобы называться человеческой этикой, поскольку для того, чтобы правило претендовало на то, чтобы стать «законом», оно должно быть универсально—равно—действительно для всех.

Во втором случае всеобщего со-владения [всех всеми] требование равных прав для всех с очевидностью выполняется. Однако такая альтернатива страдает другим фатальным недостатком, поскольку любая человеческая деятельность требует использования редких благ (по меньшей мере своего тела и пространства, в котором оно находится). Пока все блага являются коллективной собственностью всех, никто не мог бы ничего сделать — в любое время и в любом месте, — пока не получит от другого совладельца предварительного разрешения на то, что он хотел бы сделать. А как можно дать такое разрешение, если человек даже не являетесь единственным владельцем своего тела (и голосовых связок)? Если бы пришлось следовать правилам полной коллективной собственности, человечество тотчас бы вымерло. Чем бы это ни было, но это не может быть человеческой этикой.

Таким образом, у нас остаются изначальные принцип самопринадлежности и прицип «первый пользователь—первый владелец», т.е. первоначального присвоения, или гомстеда. Они удовлетворяют тесту на универсальность — поскольку относятся в равной степени ко всем людям — и в то же время позволяют человечеству выжить. Они и только они поэтому являются не гипотетическими, но абсолютными этическими правилами и правами человека.

Ротбард, конечно же, не утверждал, что эти фундаментальные принципы справедливого поведения или надлежащего действия явились чем-то новым или были открыты им самим. Обладая энциклопедическими знаниями, охватывавшими почти весь спектр наук о человеке, он знал — по крайней мере в отношении общественных наук, — что нет ничего нового под солнцем. В частности, в области этики и экономической теории, этих краеугольных камней ротбардовской системы, где оперируют негипотетическими истинами, следует ожидать, что большая часть нашего знания состоит из «старых», давно понятых вещей. Открытия новых негипотетических истин, если таковые вообще возможны, по-видимому, должны быть редкими интеллектуальными событиями, и чем они новее, тем большее недоверие должны вызывать. Следует ожидать, что бóльшая часть негипотетических истин уже открыта и давно изучена, и что каждому следующему поколению их нужно всего лишь открывать для себя и изучать. Кроме того, следует ожидать, что научный прогресс этики и экономической теории, как и в других дисциплинах, имеющих дело с негипотетическими суждениями и отношениями, таких как философия, логика и математика, будет крайне медленным и трудоемким. Опасность не в том, что новое поколение интеллектуалов не сможет добавить ничего нового или лучшего к запасу знания, унаследованного от прошлого, скорее наоборот, опасность в том, что существующее знание будет усвоено не полностью, а это, в свою очередь, повлечет за собой повторение старых ошибок.

Соответственно Ротбард рассматривал свою роль как экономиста и политического философа прежде всего в контексте защиты и охраны старых, унаследованных истин, а его притязания на оригинальность, так же как и у Мизеса, были предельно скромными. Как и у Мизеса, его достижением было то, что он придерживался уже давно установленных положений, вновь и вновь напоминая о них, и исправляя при этом некоторые ошибки в контексте более совершенного интеллектуального знания. Ротбард хорошо понимал, что уже одно это, в сущности, являлось редчайшим и максимально возможным интеллектуальным достижением. Поскольку, как заметил однажды Мизес по поводу экономической теории, хотя в равной степени это относится и к этике, «одновременно на свете живет не больше двух десятков человек, чей вклад в экономику был сколько-нибудь существенным»[9]. Ротбард относился как раз к числу тех редких людей, которые сумели внести свой вклад и в этику, и в экономическую науку.

Один из примеров этого вклада являет собой «Этика Cвободы». Все элементы и принципы этики частной собственности Ротбарда — каждое понятие, аналитический инструмент и логическая процедура — традиционны и общеизвестны. Даже неискушенные люди и дети интуитивно принимают моральную законность принципа самопринадлежности и первичного присвоения. Действительно, список признанных интеллектуальных предшественников Ротбарда уходит своими корнями далеко в прошлое. И все-таки трудно найти кого-то, кто формулировал бы свою теорию с большей непринужденностью и ясностью, чем Ротбард. Еще важнее то, что — благодаря обостренному пониманию методологии, обусловленному его близким знакомством с праксиологией и аксиоматико-дедуктивным методом, — Ротбард был в большей степени, чем кто-либо до него способен вывести более строгое доказательство интуитивных моральных максим самопринадлежности и первоначального присвоения, как конечных этических принципов или «аксиом», и разработать более систематическую, всеобъемлющую и последовательную этическую доктрину или правовой кодекс. Следовательно, «Этика Cвободы» являет собой очередное приближение к desideratum рационалистической философии — обеспечения человечества такой этикой, которую, как того требовал еще Гуго Гроций более 300 лет назад, «не сможет изменить или упразднить даже воля всемогущего существа», и которая «сохраняла бы свою объективную действительность даже в том случае, когда бы мы предположили почти невероятное — что Бога нет или что он не принимает никакого участия в людских делах».

Когда в 1982 г. «Этика Свободы» впервые увидела свет, поначалу она не привлекла значительного интереса в академических кругах. Такому пренебрежению способствовали два фактора. Во-первых, из теории Ротбарда следовали анархические выводы, а во-вторых, его аргумент о том, что институт правления — государство — несовместим с фундаментальными принципами справедливости. Согласно определению Ротбарда, «государство — это организация, которая характеризуется одним из двух следующих свойств (а в действительности, практически всегда — и тем и другим свойством): а) оно приобретает свой доход за счет физического принуждения (налогообложение); и б) оно обладает обязательной монополией на применение силы и окончательной властью принятия решений на данной территории. Обе эти сферы деятельности Государства не отделимы от преступной агрессии и неизбежно приводят к нарушению прав частной собственности своих подданных (включая право на самопринадлежность). Поскольку первое — узаконивает воровство и доводит его масштаб до общегосударственного уровня; тогда как второе запрещает свободную конкуренцию защиты и органов, принимающих решения; в пределах данной территории — запрещается свободная покупка и продажа охранных и юридических услуг» (с. 172—173).

«А без справедливости, — заключает Ротбард, повторяя мысль св. Августина, высказанную много ранее, — государство есть просто банда грабителей».

Конечно же, анархизм Ротбарда был совершенно иного свойства, нежели тот, который его учитель и наставник отвергал как безнадежно наивный. «Анархисты», писал Мизес «утверждают, что общественный строй, в котором никто не наслаждается привилегиями за счет своих сограждан, может существовать без какого бы то ни было принуждения и принуждения для предотвращения действия, вредного для общества... Анархисты упускают из виду тот бесспорный факт, что некоторые люди или слишком ограничены или слишком слабы, чтобы приспособиться спонтанно к условиям общественной жизни.... Анархическое общество зависело бы от милости любого индивидуума. Общество не может существовать, если большинство не готово удержать меньшинство — заявлением или угрозой насильственного действия — от разрушения общественного строя»[10].

Действительно, Ротбард всецело соглашался с Мизесом, что без обращения к принуждению существование общества подвергалось бы опасности, и что за правилами поведения, следование которым необходимо во имя мирного сотрудничества между людьми, должна стоять угроза применения силы, поскольку целостность общественного здания не должна постоянно зависеть от милости любого из членов общества. Нужно иметь возможность заставить человека, который не уважает жизнь, здоровье, личную свободу или частную собственность других согласиться с правилами жизни в обществе[11].

Вдохновленный работами американских теоретиков анархизма XIX столетия, в частности, Лисандера Спунера и Бенджамина Такера, а также бельгийского экономиста Густаве де Молинари, анархизм Ротбарда основывался на принятом без доказательств понимании того, что всегда будут существовать убийцы, воры, головорезы и мошенники и т.д. и что жизнь в обществе была бы невозможной, если бы они не наказывались путем применения физической силы. Отражением этого реализма (антиутопизма) — анархизма, основанного на частной собственности, стало то обстоятельство, что Ротбард, в отличие от большинства современных политических философов, считал проблему наказания вопросом первостепенной важности. Для него право частной собственности и право на физическую защиту были неразделимы. Никто не может считаться собственником чего бы то ни было, если ему не позволено защищать свою собственность посредством применения физической силы против возможного вторжения и захватчиков. «Будет ли, — спрашивает Ротбард, — позволено кому-либо «взять закон в свои руки»? Будет ли позволено жертве или другу жертвы лично свершить правосудие над преступником?» И отвечает: «Конечно, да. Поскольку право на наказание есть следствие права жертвы на самооборону» (с. 90) Следовательно, вопрос не в том существуют ли зло и агрессия, а в том, как бороться с ним справедливо и эффективно; к выводам, которые определяют его как анархиста, Ротбард приходит в решении только этого вопроса.

Ответом классического либерализма, от американской Декларации независимости до Мизеса, была передача жизненно необходимой задачи по защите жизни, свободы и собственности в исключительное ведение государства. Ротбарда такой вывод не удовлетворил как non sequitur (если государство определяется по его праву собирать налоги и принимать окончательные решения [территориальная монополия юрисдикции]). Владение, основанное на частной собственности, будь оно результатом первоначального присвоения, производства или обмена между предыдущим и последующим собственниками, подразумевает право собственника на исключительную юрисдикцию в отношении его собственности. В сущности, в этом и заключается цель частной собственности — установить физически обособленные сферы исключительной юрисдикции (чтобы избежать возможных конфликтов по поводу использования редких ресурсов). Ни один частный собственник не уступит право верховной юрисдикции в отношении своей собственностью и ее физической защиты кому-то другому, если только он не продал или как-то иначе не передал свою собственность (а в этом случае уже кто-то другой становится обладателем верховной юрисдикции). Таким образом, пока нечто не выброшено (за ненадобностью), предполагается, что его владелец сохраняет эти права. Что касается взаимоотношений с другими людьми, то каждый владелец собственности может и далее использовать преимущества разделения труда и искать лучшей и более совершенной защиты своих непреложных прав через сотрудничество с другими владельцами и их собственностью. Всякий владелец собственности может покупать, продавать, или заключать любую иную сделку с кем-либо по поводу дополнительной защиты собственности, а также товаров и услуг, связанных с безопасностью. Однако каждый собственник может также в одностороннем порядке в любое время прервать такое сотрудничество или пересмотреть соответствующие пункты соглашения. Следовательно, чтобы удовлетворить спрос частных собственников на защиту и безопасность, допустимо и возможно, что появятся специализированные фирмы или агентства, обеспечивающие защиту, страхование и услуги по арбитражу за плату, на которую клиенты добровольно согласятся или не согласятся. Недопустимо, однако, для любой такой фирмы или агентства — заставлять кого-либо обращаться в поисках защиты именно к ней (в него) или препятствовать обращаться в другие агентства, также предоставляющие услуги по защите; т.е. ни одно агентство не должно финансироваться из налогов или освобождаться от конкуренции («свободный вход»).

В отличие от этого территориальная монополия на защиту и юрисдикцию — государство — с самого начала опирается на недопустимый акт экспроприации, и это позволяет монополисту и его лицензированным агентам снова прибегать к экспроприации (налогообложению). Это подразумевает, что каждому владельцу собственности запрещено прекращать сотрудничество с его предполагаемым защитником и никто, кроме монополиста, не может осуществить окончательную юрисдикцию в отношении его (владельца) собственности. Практически все (кроме монополиста) утратили свое право на физическую защиту против возможной агрессии со стороны государства и, таким образом, оказались беззащитными в отношении действий своего предполагаемого защитника. Следовательно, цена правосудия и защиты будет непрерывно повышаться, а качество правосудия и защиты будет непрерывно снижаться. Защитное агентство, финансируемое из налогов, — это противоречие в терминах (захватчик-защитник [invasive protector]) — и, если ему позволить, оно будет стремиться к увеличению налогов и уменьшению объема защиты. Аналогично, существование судебной монополии приведет к устойчивому ухудшению правосудия. Поскольку, если обращаться за правосудием можно только к государству и к его судам и судьям, то правосудие будет постоянно искажаться в пользу того же государства, пока сама идея непреложных законов человеческого поведения, в конечном счете, не исчезнет и не будет заменена идеей закона, как положительного, созданного государством законодательства.

Основываясь на этом анализе, Ротбард считал, что решение фундаментальной человеческой проблемы защиты в стиле классического либерализма — с позиций минимального государства — ночного сторожа или «конституционно ограниченного государства» — идея наивная и безнадежно невразумительная. Каждое минимальное государство имеет врожденное устремление стать максимальным государством; получив однажды разрешение собирать какие-либо налоги, даже самые мелкие и неважно на какие цели, агентство естественным образом будет стремиться использовать свой текущий налоговый доход для сбора еще бóльших будущих налогов для той же самой и/или иной цели. Точно так же, как только агентство станет обладателем любой судебной монополии, оно станет следовать естественной тенденции использовать это привилегированное положение для дальнейшего расширения диапазона своей юрисдикции. В конце концов, конституции — это государственные конституции, и какие бы ограничения они не содержали, то, что конституционно и то, что не является конституционным, будет определять государственный суд и государственные судьи. Следовательно, нет никакого иного возможного способа ограничить государственную власть, кроме как устранить государство целиком и полностью, создав свободный рынок средств защиты и услуг безопасности в соответствии со справедливостью и экономической наукой.

Естественно, анархизм Ротбарда в целом показался угрозой для всех этатистов, а правый характер его анархизма, т.е. то, что он был основан на частной собственности, в частности, не мог не оскорбить лучших чувств социалистов всех оттенков. Однако его анархических выводов недостаточно, чтобы объяснить прохладное отношение к «Этике свободы» со стороны академических кругов. Вслед за первым гандикапом Ротбарда возник еще более серьезный. Ротбард не только сделал неортодоксальные умозаключения, хуже того, он пришел к ним, используя «досовременные» интеллектуальные средства. Вместо того чтобы предполагать, выдвигать гипотезы, размышлять, решать головоломки, Ротбард предложил аксиоматико-дедуктивные аргументы и доказательства. В эпоху демократического эгалитаризма и этического релятивизма это означало совершить самый страшный академический грех, т.е. проявить интеллектуальный абсолютизм, экстремизм и нетерпимость.

Важность этого второго — методологического — фактора иллюстрируется тем приемом, который был оказан «Этике свободы» Ротбарда, с одной стороны, и книге Роберта Нозика «Анархия, государство и утопия»[12] — с другой. Книга Нозика появилась в 1974 г., через три года после издания книги Ролза «Теория справедливости». Практически сразу Нозик обрел международную известность, и на сегодняшний день «Анархия, государство и утопия» котируется в академических кругах, возможно, на втором месте рейтинга вслед за книгой Ролза. И в оличие от социалиста Ролза, Нозик был либертарианцем. Фактически же на Нозика очень сильно повлиял Ротбард. Он был знаком с ранними работами Ротбарда «Человек, экономика и государство», «Власть и рынок», «К новой свободе»[13] и в разделе «благодарности» своей книги отметил, что «именно наша продолжительная беседа с Мюрреем Ротбардом, состоявшаяся около шести лет назад, пробудила мой интерес к теории индивидуалистического анархизма». Безусловно, заключения, к которым пришел Нозик, были менее радикальными, чем выводы, предложенные Ротбардом. Вместо того чтобы прийти к анархическим выводам, Нозик «главные выводы относительно государства состоят в том, что оправдано существование только минимального государства, функции которого ограничены узкими рамками — защита от насилия, воровства, мошенничества, обеспечение соблюдения договоров и т.п.; что любое государство с более обширными полномочиями нарушает право человека на личную свободу от принуждения к тем или иным действиям и поэтому не имеет оправдания; и что минимальное государство является одновременно и вдохновляющим, и справедливым (right)»[14].

Тем не менее утверждение о том, что «государство не должно использовать аппарат принуждения ради того, чтобы заставить одних граждан помогать другим, и… государство не должно запрещать какие-либо виды действий людей ради их блага или их защиты»[15], даже с учетом сделанных им (не радикальных) выводов, помещает Нозика вне мейнстрима политической философии. Почему же тогда громадный академический успех либертарианской книги Нозика «Анархия, государство и утопия» столь резко контрастирует с длительным пренебрежением, выказываемым либертарианской же книге Ротбарда «Этика Свободы»? Ответ таков: метод и стиль.

Прежде всего Ротбард являет собой образец систематического мышления. Он начинает с рассмотрения самой элементарной человеческой ситуации — проблемы этики Робинзона Крузо, а затем, скрупулезно обосновывая и доказывая каждый шаг и аргумент, двигается в сторону все более сложных и запутанных ситуаций и проблем. Кроме того, его стиль характеризуется абсолютной ясностью изложения. В отличие от этого стиль изложения Нозика труднопонимаемый и неясный, а как мыслителя его отличают свойственные современным философам несистематичность, ассоциативность и даже импрессионистичность. Нозик был откровенен относительно своего метода. Он работал, по его собственному признанию, в том стиле, «в каком пишутся многие современные философские работы по эпистемологии или метафизике: предлагаются детально проработанные аргументы, для опровержения утверждений используются вымышленные контрпримеры, приводятся неожиданные тезисы, головоломки, абстрактные структурные условия непротиворечивости, предложения построить другую теорию, объясняющую определенный набор частных случаев, парадоксальные выводы и т.п… Одно из расхожих представлений о том, как нужно писать философские книги, выглядит следующим образом: автор должен тщательно продумать все детали сообщаемой концепции и все связанные с ней проблемы, затем оттачивает, шлифует текст и предъявляет миру завершенное, тщательно отделанное и элегантное целое. я не согласен с этим. Как бы то ни было, я верю, что в нашей живой интеллектуальной жизни есть место и потребность в менее завершенных работах, содержащих наряду с главной линией аргументации также недоговоренности, догадки, открытые вопросы и проблемы, намеки, побочные соображения. Есть место для иных слов о предмете, кроме последних»[16].

Таким образом, Нозик и Ротбард методологически полярно противоположны. Но тогда почему несистематизированные этические «исследования» Нозика имеют гораздо бóльший резонанс в академических кругах, чем систематический этический трактат Ротбарда, особенно с учетом того, что сделанные ими выводы, как выяснилось, во многом совпадают? Нозик был близок к ответу на этот вопрос, когда выражал надежду на то, что его метод «пробудит интеллектуальный интерес и душевное волнение»[17]. Но это в лучшем случае лишь половина ответа, поскольку «Этика Свободы» Ротбарда тоже чрезвычайно интересная и захватывающая книга, полной примеров, кейсов и сценариев во всем спектре — от повседневного опыта до экстремальных ситуаций выживания (ситауций «спасательной шлюпки»), приправленная множеством нестандартных выводов, но прежде всего тем, что в ней предлагаются решения, а не просто спекуляции по поводу различных проблем и загадок.

Метод Нозика лучше подходит для пробуждения весьма специфического интереса и волнения. «Этика Свободы» Ротбарда содержит по существу один последовательно и систематически выведенный и проработанный аргумент и потому требует от читателя продолжительной концентрации и внимания. Однако книга Ротбарда способна настолько взволновать своего читателя, что тот не успокоится, пока не дочитает ее до конца. Интерес же, пробуждаемый книгой «Анархия, государство и утопия», совсем другого свойства. Книга представляет собой набор из десятков разнородных или несвязанных друг с другом аргументов, догадок, загадок, контрпримеров, экспериментов, парадоксов, неожиданных поворотов, интеллектуальных вспышек и прочей философской кутерьмы, и потому она не требует от читателя продолжительной концентрации и внимания. Но в то же время, вероятно, лишь немногие читатели ощутят потребность прочесть книгу Нозика целиком — с начала до конца. Наоборот, для книги Нозика характерно, что она читается периодически и несистематически — по частям. Интерес, возбуждаемый Нозиком, интенсивный, короткий и мимолетный; а успех «Анархии, государства и утопии» объясняется тем, что во все времена, особенно при демократическом устройстве, всегда превалируют интеллектуалы с высокими временными предпочтениями, ищущие острых ощущений, а не терпеливые и дисциплинированные мыслители[18].

Несмотря на неполиткорректность выводов Нозика, его либертарианство было с уважением воспринято академическими кругами и вызвало бесчисленные отклики и комментарии, поскольку оно было методологически необязывающим; т.е. Нозик не претендовал на то, что его либертарианские умозаключения что-то доказывают. И даже если кто-то считает, что этика является и должна быть в высшей степени практическим интеллектуальным предметом, сам Нозик не претендует на то, что его этические «исследования» имеют какое-то практическое значение. Они и замышлялись как не более чем завораживающая, увлекательная или наводящая на размышления интеллектуальная игра. А в таком виде либертарианство не представляет никакой опасности в большинстве своем социал-демократическому интеллектуальному классу. Несистематический метод Нозика — философский плюрализм — позволяет ему оставаться «терпимым» по отношению к интеллектуальному истеблишменту (невзирая на сделанные им выводы, направленные против истеблишмента). Он не настаивает на том, что его либертарианские выводы правильны, а, к примеру, социалистические доводы ложны, и соответственно немедленно требуется предпринять практические действия (т.е. безотлагательно отменить социал-демократическое государств всеобщего благосостояния, включая всю систему финансируемых из налогов государственных образования и науки ). Наоборот, все либертарианство Нозика — это, как это и было заявлено, не более чем «интересные мысли». Он и не помышлял причинить хоть какой-то урон идеям его социалистических оппонентов. Он лишь хотел вбросить интересную идею в нескончаемые демократические интеллектуальные дебаты, а все реальное, материальное и физическое пусть остается неизменным, и каждый может продолжать жить и мыслить как прежде.

После публикации книги «Анархия, государство и утопия», Нозик предпринял дельнейшие шаги, направленные на то, чтобы еще сильнее укрепить репутацию «толерантного» человека. Он никогда не отвечал на бесчисленные комментарии и на критику своей книги, включая критику Ротбарда, который в настоящей книге отведена глава 29. Это подтверждает то, что он относится к своему «необязывающему методу» серьезно, поскольку зачем же, в самом деле, отвечать на чью-то критику, если ты сам в первую очередь не уверен в правильности собственных представлений? Более того, в своей следующей книге «Философские объяснения» («Philosophical Explanations») Нозик устранил последние еще остававшиеся сомнения относительно приписываемой ему не экстремистской терпимости. Он не просто подтвердил свою приверженность необязывающей методологии, он пошел дальше: «Не ищите здесь нокаутирующего аргумента о том, что с нокаутирующими аргументами что-то не так, поскольку нокаутирующий аргумент прекращает всякую аргументацию. Его недостаточно, чтобы склонить вас к какому-то выводу, недостаточно даже для того, чтобы уменьшить общий объем представляемых доводов. Я не вправе не то что предъявлять нокаутирующий аргумент, я даже намека не имею права сделать на то, что он у меня есть»[19].

Далее Нозика занесло так, что он дошел до утверждения о том, что использование нокаутирующих аргументов даже представляет собой насилие и, следовательно, морально оскорбителен: «Терминология философского искусства имеет оттенок принуждения: наилучшими и мощными аргументами являются те, которые нокаутируют, аргументы склоняют вас к какому-то выводу, если вы верите в посылку, то вы должны или просто обязаны верить и в вывод, некоторые аргументы бьют не сильно и т.д. Философская аргументация есть попытка заставить другого поверить во что-то независимо от того, желает тот другой этого или нет. Успешный философский аргумент, сильный аргумент, принуждает другого человека поверить… Почему философы так склонны заставлять других поверить во что-то? Разве можно считать достойным такое отношение к людям? Полагаю, таким способом людей не улучшить… Я придерживаюсь той точки зрения, что философская аргументация, попытка заставить поверить во что-либо, вне зависимости от того, желает другой в это верить или нет, не является достойным способом обращения с людьми; она также не соответствует тому изначальному побуждению, с которым приступают к изучению философии или, начиная работать в этой области. Таким изначальным побуждением является желание разгадать загадку, любопытство, желание понять, а не добиться единообразия убеждений. Большинство людей не желают становиться «мыслеполицейскими». Цель философского объяснения вместо философского доказательства — не только морально более приемлема, она лучше согласуется с мотивацией людей, занимающихся философией. Это изменило бы то, как люди подходят к философии; на макроуровне… мы ушли бы от создания философской башни; а на микроуровне менялись бы понятия о том, какие философские «ходы» — на разных этапах — легитимные, а какие нет»[20].

Дав такое неожиданное определение систематическому аксиоматико-дедуктивному стилю рассуждения, назвав его «принуждением», Нозик тем самым вырвал последний зуб у своего либертарианства. Если даже попытка доказательства (или демонстрации) этической недопустимости и несправедливости демократического социализма признаются «плохим» поведением, тогда либертарианство по существу оказывается обезоруженым, а существующий порядок и его академические телохранители становятся интеллектуально непобедимыми. Как смеет кто-то быть не таким милым к другим, как Нозик? Неудивительно, что антилибертариански настроенный интеллектуальный истеблишмент в ответ столь же нежно и бережно отнесся к такому либертарианству, возведя Нозика в ранг главного философа либертарианства[21].

Совсем иного свойства интерес, вызываемый либертарианством Ротбарда и «Этикой свободы», и оказываемое ими влияние: медленно, но неуклонно возрастающее, устойчивое, они проникают и воздействуют на академическую среду извне (вместо того чтобы быть подхваченой этой средой и транслироваться «вниз» — с вершин башни из слоновой кости в направлении неакадемической публики).

Ротбард, как быстро убедится каждый читатель нижеследующего трактата, был прототипом «принуждающего философа» (согласно тому странному определению принуждения, которое дал Нозик). Он требовал и представлял доказательства и точные и полные ответы, а не предварительные объяснения, догадки или открытые вопросы. Относительно «Анархии, государства и утопии» Нозик писал, что «некоторые возможно думают, что истины, касающиеся этики и политической философии, слишком серьезны и важны, чтобы добывать их столь «дешевыми» средствами[22]. Именно так считал Ротбард. Поскольку, пока человек жив, он не может не действовать, он должен использовать редкие блага и потому постоянно вынужден осуществлять выбор между правильным и неправильным поведением. Основной вопрос этики — что здесь и сейчас правомерно мне можно делать и чего нельзя — является поэтому самой важной, неустранимой и насущной интеллектуальной проблемой, стоящей перед человеком. Где и когда бы ни действовал человек, он всегда должен быть в состоянии определить и отличить мгновенно и недвусмысленно правильное от неправильного. Таким образом, чтобы отработать свой хлеб, этика должна быть — праксеологически — «принуждающей», поскольку только доказательства и нокаутирующие аргументы могут дать ответы со всей требуемой определенностью. Человек не может временно приостановить свою деятельность, следовательно, умозрительные гипотезы и открытые вопросы просто не соответствуют уровню задачи человеческой этики.

«Принудительный» философский стиль Ротбарда — его настойчивость в том, что этика должна быть аксиоматико-дедуктивной системой, этикой more geometrico[Букв.: доказанной геометрическим способом (лат.). Ср. название трактата Б. Спинозы: «Этика, доказанная в геометрическом порядке».], — конечно же, не был чем-то новым или необычным. Как уже отмечалось, такой взгляд Ротбарда на природу этики полностью соответствовал традиции рациональной философии. Его взгляды отражали основные идеи христианского рационализма и Просвещения. И при этом Ротбард не претендовал на то, что его этика свободна от ошибок. В соответствии с традициями рациональной философии он просто настаивал на том, что аксиоматико-дедуктивные аргументы можно критиковать и, быть может, опровергнуть лишь аргументами, которые имеют такой же логический статус (подобно требованию того, что — не настаивая на непогрешимости логиков и математиков — логические или математические доказательства могут опровергаться лишь с помощью других логических или математических аргументов).

Однако в эпоху демократического социализма такие старомодные требования — при попытке совмещения их с этикой, разумеется, а особенно, если эта этика оказывается либертарианской, — академической публикой обычно отклоняются и отвергаются с порога. В отличие от «модернового» Нозика, Ротбард был убежден в том, что он доказал, что либертарианство — анархия, основанная на частной собственности, — нравственно обоснованно и правильно, а все этатисты и социалисты попросту ошибаются. Соответственно он выступал за немедленные и постоянные действия. «Либертарианство, — писал Ротбард, — «есть философия, нуждающаяся в политике… Либертарианец должен страстно добиваться правосудия, эта страсть возникает из его рационального понимания того, чего требует естественное правосудие, и направляется им. Правосудие не есть функция обычной утилитарности, оно должно быть побуждающей силой, если мы хотим свободы;… (а) это означает, что либертарианец должен быть «аболиционистом», то есть он должен желать достижения цели обретения свободы и как можно скорее… (Он) должен быть аболиционистом, который мгновенно отражает, если может, любые поползновения на свободу» (с. 258—259).

Неудивительно, что класс интеллектуалов, субсидируемый налогами, и особенно академический истеблишмент, видели в Ротбарде лишь экстремиста, которого лучше всего игнорировать и исключить из академической дискуссии[23].

Вначале «недоброе» и «нетерпимое» либертариантсво Ротбарда получило признание среди неакадемической публики: среди людей свободных профессий, бизнесменов и других образованных людей самых разных занятий. Если «благородное» либертарианство Нозика никогда не распространялось дальше академических кругов, то Ротбард и его «экстремистское» либертарианство стали источником и ядром идеологического движения. Ротбард стал творцом современного американского либертарианства — радикального отпрыска классического либерализма, — которое за последние почти три десятилетия выросло из горстки единомышленников в настоящее политическое и интеллектуальное движение. Естественно, в ходе своего развития и трансформаций Ротбард и его либертарианство не оставались неизменными и неоспоримыми, в карьере Ротбарда также были взлеты и падения, связанные со сближением с теми или иными организациями и отдалением от них. И все-таки, вплоть до самой смерти, он оставался без сомнения самой уважаемой и авторитетной личностью среди всех участников либертарианского движения, а его рационалистическое, аксиоматико-дедуктивное, праксиологическое или «австрийское» либертарианство по сей день является точкой отсчета, относительно которой определяется и позиционируется все и всё в либертарианстве.

То, что оказалось неприемлемым для академической среды — старомодный аксиоматико-дедуктивный метод рассуждений и системостроительство Ротбарда — по-прежнему находило отклик у многих людей. Тогда как современные академические ученые, свободные от необходимости практического обоснования своей деятельности, имеют возможность участвовать в несистематических и открытых «диалогах», людям, занятыми практическими делами, особенно успешным людям, необходимо действовать и мыслить систематически и методически, и такие люди — планирующие и думающие о будущем, имея низкие временные предпочтения, — вряд ли будут удовлетворены чем-то, кроме методичных и систематизированных ответов на возникающие у них практические вопросы, касающиеся морали.

И как раз у этих успешных и независимо мыслящих людей откровенный политический радикализм Ротбарда не вызвал никакого отторжения. Исконная американская традиция радикального либертарианства, пусть и в ослабленном виде, еще живет среди образованных людей. По сути дела, американская революция черпала вдохновение в радикальных либертарианских идеях Локка. Декларация независимости и, в частности, ее автор Томас Джефферсон, также отражали и выражали тот же рационалистический дух Просвещения и даже еще более раннюю традицию естественного права, характеризующую также и Ротбарда и его политическую философию: «Мы считаем самоочевидными истины: что все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью. Что для обеспечения этих прав люди создают правительства, справедливая власть которых основывается на согласии управляемых. Что, если какой-либо государственный строй нарушает эти права, то народ вправе изменить его или упразднить и установить новый строй, основанный на таких принципах и организующий управление в таких формах, которые должны наилучшим образом обеспечить безопасность и благоденствие народа. Благоразумие, конечно, требует, чтобы давно сложившиеся формы правления не сменялись вследствие маловажных и преходящих причин, так как опыт прошлого показывает, что люди скорее склонны терпеть зло, пока оно еще переносимо, чем пользоваться своим правом упразднения привычных форм жизни. Но когда длинный ряд злоупотреблений и насилий, неизменно преследующих одну и ту же цель, обнаруживает стремление подчинить народ абсолютному деспотизму, то право и долг народа свергнуть такое правительство и создать новые гарантии обеспечения своей будущей безопасности».

Помимо того, что Ротбард писал теоретические работы как экономист и политический философ, он также был замечательным историком. В своей четырехтомной истории колониальной Америки «Conceived in Liberty»[24] он очень подробно показывает, что в ранней Америке доминировали либертарианские настроения. И во многих своих эссе, посвященных критическим эпизодам истории Соединенных Штатов, он вновь и вновь отмечает непреходящую важность исконного американского духа либертарианства. Безусловно, изначальная волна радикального либертарианства, вылившаяся в американскую революцию и провозглашение Декларации независимости, впоследствии отступала все дальше и дальше: с победой федералистов над антифедералистами и переходом от изначальной конфедерации к унии, с фактической отменой Авраамом Линкольном Конституции Союза (унии) и — как результат — распад сепаратистской Конфедерации южан, с началом прогрессизма, с рузвельтовским Новым курсом, с Великим обществом Линдона Джонсона и далее в том же духе с участием президентов Никсона, Картера, Рейгана, Буша и Клинтона. Но даже после стольких поражений, традиция радикального индивидуалистического либертарианства не выветрилась из американского общественного сознания. В духе Джефферсона и джефферсоновской традиции Ротбард обратился к все еще многочисленному, хотя и малоактивному слою оппозиционеров и не ангажированных интеллектуалов; и почти в одиночку, благодаря ясности изложения, логической строгости, систематичности, всеобъемлющему подходу и страстности, добился того, что настроения этих приободренных им людей стали более радикальными и вылились в объединенное политико-философское движение.

Именно по причине «внешних» событий — возникновения и становления либертарианского движения и той центральной роли, которую играл в нем Ротбард, — но с существенным запозданием, академической среда не могла уже далее игнорировать «Этику свободы». Неудивительно однако, что даже и теперь общая реакция была прохладной. Безусловно, число весьма почтительных академических работ, посвященных политической философии Ротбарда, постоянно росло[25], а междисциплинарный научный журнал «Journal of Libertarian Studies», основаный Ротбардом в 1977 г., редактором которого он оставался до самой своей смерти, — обрел внушительное число сторонников. Но в целом академическая реакция на Ротбарда и на его либертарианство проявлялась в диапазоне от не- или недопонимания, до возмущенного отторжения или даже прямой враждебности.

Частично это объяснялось, конечно же, тем, что Ротбард без малейшего стеснения пользовался языком естественного права. Это язык Декларации независимости; тот же язык естественного права сохранился до сего дня в христианстве, в частности, в католицизме, и им также оперирует определенная часть современных философов[26]. Однако для большинства современных ученых разговор об «естественных правах» — это, по выражению Иеремии Бентама, не более чем «ходульная чепуха». А если по существу, то естественные права попросту несовместимы с абсолютной властью государства, и они не слишком хорошо согласуются с демократией или социализмом. Соответственно в ходе продолжающейся последние 100 лет трансформации Западного мира от аристократической или монархической системы к системе современной массовой демократии, учение о естественном праве последовательно удалялось из официально одобренной программы философского образования и заменялось современными позитивистскими доктринами. Столкнувшись с в значительной степени незнакомым языком, многие философы, даже исполненные самых благих намерений, были просто удивлены и раздражены работой Ротбарда. Более того, Ротбард даже переоценил степень своего согласия с классической теорией естественного права и в недостаточной степени акцентировал свой собственный заметный вклад в развитие праксиологического метода Мизеса применительно к этике и тем самым усугубил уже имевшуюся проблему. Типичной и в то же время показательной была реакция, например, Питера Макклелланда. В главе «Защита рынка: замешательство правых» своей книги по экономической справедливости, он пишет: «Одним из признанных интеллектуальных лидеров современных либертарианцев, группы, которая по американским стандартам находится на крайнем правом фланге, является Мюррей Ротбард. Его взгляды интересны для целей нашего обсуждения по двум причинам. Во-первых, он выстраивает тщательно продуманную защиту механизма рыночного распределения доходов, не зависящего от оценки достоинств их получателей. Во-вторых, эта защита исходит из небольшого числа посылок и приводит к заключениям, которые предполагаются универсальными и применимыми в любой ситуации, где на кону стоит справедливость экономической системы. И в таком качестве представляет собой классический пример того, как не следует рассуждать об экономической справедливости. Подход Ротбарда не считается с ключевым положениям, приведенным в предыдущих главах: при рассмотрении проблем экономической справедливости мы исходим из множественности ценностей, которые следует уважать; эти ценности могут вступать и вступают в конфликт друг с другом; при возникновении конфликта необходимо прийти к компромиссу по поводу конкурирующих ценностей; общие правила достижения подобных компромиссов сформулирвать трудно; поэтому суждения относительно экономической справедливости трудно сделать независимыми от контекста ситуации, в которой данные суждения должны быть сделаны. Или, проще говоря, принимая решения по поводу экономической справедливости в конкретной ситуации, мы обычно не полагаемся на какие-то универсальные правила, точно определяющие «правильный» или «справедливый» выбор»[27].

В целом, Макклелланд находит аргументы Ротбарда «несколько странными» — «взгляды Фомы Аквинского минус теология» — и затем полностью их отклоняет на том основании, что «большинству американцев многие положения [Ротбарда] покажутся либо крайностью, либо упрощением, либо и тем и другим одновременно, а аргументы по большей части покажутся скорее любопытными, нежели убедительными. Лучшее свидетельство тому — та незначительная роль, которую играет Либертарианская партия в американской политике… [«Редукция» Ротбардом моральных дилемм к одному или нескольким базовым принципам] уже само по себе вызывает возражения, поскольку достигается это за счет игнорирования чего-то важного или по крайней мере чего-то важного для подавляющего большинства американцев»[28]

Сразу же по прочтении этого текста возникают некоторые возражения и вопросы, среди которых не последнее место занимает тот поистине странный факт, что наш автор, по-видимому, считает, что эмпирические факты, вроде того, что немногие верят в р, имеют какое-то отношение к вопросу об истинности, действительности или обснованности р. Стал бы он также возражать против математических или логических доказательств на том основании, что большинство людей не способны их понять? Кроме того, если «при возникновении конфликта необходимо прийти к компромиссу по поводу конкурирующих ценностей», то ключевой вопрос заключается в том, кто будет решать, как должен выглядеть компромисс. Конфликтующие ценности обязательно вовлекут несовместимые, т.е. взаимоисключающие, точки зрения по меньшей мере двух действующих лиц относительно использования неких редких ресурсов. Очевидно, что вопрос о том, в чем должен состоять компромисс, может решить либо одна сторона конфликта, либо другая, но не обе (ведь их ценности несовместимы). Но как можно отдать предпочтение одной стороне, а не другой, если у вас нет теории собственности? И если нельзя положиться «на универсальные правила, точно определяющие «правильный» или «справедливый» выбор» и все зависит он «контекста ситуации», то как с точки зрения нашего критика возможно для кого-либо знать ex ante, до того, как он предпринял некое действие, можно ли считать его справедливым. Или он считает, что справедливость определяется только ex post? Как такая теория справедливости может называться человеческой этикой?

Однако все эти соображения можно оставить в стороне, поскольку самая большая ошибка в критических построениях Макклелланда — и соответственно уникальный вклад Ротбарда в этику — возникает на предыдущем этапе логического рассуждения, когда Макклелланд утверждает, что «редукционизм» Ротбарда, т.е. его аксиоматико-дедуктивный метод, «не считается» с наличием «множественности ценностей, которые следует уважать».

Макклелланд не объясняет, почему должно быть именно так. Впрочем, он бы и не смог, даже если бы попытался. Прежде всего, Ротбард, конечно не мог не знать о множественности противоречивых ценностей. Действительно, трудно себе представить кого-либо, кто не знает об этом. Однако это наблюдение служит всего лишь отправным пунктом этики и рассуждений о морали. Если нет конфликтующих ценностей, то тогда, по определению, все действия будут идеально гармонировать друг с другом. Каждый человек всегда будет действовать только так, как, по мнению всех остальных, он и должен действовать. В таком мире предустановленной гармонии всех интересов не будет потребности в этике, и никакой этики не возникнет. Наличие конфликтующих ценностей, таким образом, не представляет никакой проблемы для этики Ротбарда (или для любой другой этики — в этом отношении). Скорее, этот факт сам по себе относится к совокупности того, что мы считаем само собой разумеющимся, а этика предлагает нам решение этой универсальной и вечной человеческой дилеммы. Далее, если конфликт возник, и если он вообще может быть разрешен, тогда такое решение может быть найдено только «редукционистскими» методами, т.е. через подведение специфических случаев или конфликтных ситуаций подобщие и абстрактные правила или принципы. Взгляды Ротбарда в этом отношении не слишком отличаются от взглядов других политических философов: этика, если она вообще возможна, должна быть и не может быть никакой иной, кроме как «редукционистской».

Предположим в порядке дискусии, что до этого пункта никаких разногласий не возникает, и тогда упрек Маклелланда означает только одно: даже если следовать стратегии редукционизма, то невозможно прийти к единому принципу (или к единому набору внутренне непротиворечивых принципов), который бы охватывал и позволял найти решение для всех конфликтов. Иными словами, даже если некоторые разногласия могут быть решены посредством обращения ко все более общим и абстрактным правилам и принципам, (многие) другие разногласия будут оставаться неразрешимыми, поскольку — согласно эмпирическим фактам — даже на уровне абстрактных правил и принципов, разногласия сохраняются и неизбежно приводят к непоследовательностям и несовместимостям (а это, в свою очередь, приводит к определенного рода моральному скептицизму). Такая цепочка рассуждений весьма характерна для целой группы политических философов самой разной направленности (включая Ролза), которые, не соглашаясь между собой в вопросе о том, какая часть конфликтов может или не может быть разрешена таким путем, едины в том, что этические принципы есть результат (продукт) соглашения или контракта.

Именно в этом и заключается фундаментальная ошибка, и именно здесь проявляется уникальный вклад Ротбарда в этику. Этика как обоснование принципа самопринадлежности и первоначального присвоения очевидно не зависит и не обусловливается соглашением или контрактом; а то обстоятельство, что участники дискуссий по вопросам морали способны или не способны прийти к соглашению или к заключению контракта, никак не влияет на требование универсальности, связанное с либертарианством Ротбарда. Этика — это логико-праксилогическое допущение, в кантианской терминологии die Bedingung der Moeglichkeit, а не результат соглашения или контракта. Принципы самопринадлежности и первоначального присвоения включают в себя возможность несогласия и не заключения контракта. В ходе возникающей и движимой всеобщим опытом конфликтов дискуссии и аргументации по вопросам морали можно восстановить, объяснить и сформулировать принципы самопринадлежности и первоначального присвоения, но их валидность никоим образом не зависит от того, происходило ли всё так на самом деле, а если происходило, то могут или не могут данные формулировки получить всеобщее одобрение.

Оригинальным вкладом Ротбарда в теорию традиционного естественного права является его интерпретация принципов самопринадлежности и первоначального присвоения в качестве праксиологической предпосылки (die Bedingung der Moeglichkeit) аргументации; а также его признание того, что если что-то признано валидным — в первую очередь для того, чтобы сделать возможной аргументацию (спор) — то оно не может быть в свою очередь аргументационно оспорено без того, чтобы не возникло внутреннего противоречия[29].

В книге «Этика свободы» содержится, к сожалению, короткая, но очень важная фраза, в которой Ротбард объясняет: «…суждение возвышается до статуса аксиомы, когда можно показать, что тот, кто отрицает его, опирается на это суждение в ходе воображаемого опровержения. Так , всякий, кто участвует в какой бы то ни было дискуссии, включая дискуссию о ценностях, на основании самого этого участия является живым и подтверждает факт существования жизни. Поскольку если он действительно является противником жизни, то он не должен принимать никакого участия в подобной дискуссии; несомненно, он не должен предпринимать никаких действий, чтобы вообще остаться в живых. Следовательно, воображаемый противник жизни в действительности подтверждает факт ее существования в самом процессе дискуссии, а, следовательно, сохранение и содействие жизни поднимается до статуса неоспоримой аксиомы» (с. 32—33).

Непосредственным следствием возведения (на основе такого понимания) принципов самопринадлежности и первоначального присвоения в ранг этических аксиом стал отказ Ротбарда от признания «прав животных» как абсурда. Животные не способны к участию в обмене суждениями (propositional exchange) с людьми. Действительно, именно эта неспособность определяет их как неразумных (non-rational) животных и категориально отличает их от людей, как от животных разумных (rational). Не способные общаться и лишенные разума (rationality), животные по природе своей, не способны к осознанию каких-либо прав и обладанию ими. Ротбард отмечает: «Грубое понимание справедливости содержится в распространенном саркастическом заявлении: «Мы признаем права животных тогда, когда они попросят о них». Тот факт, что животные, очевидно, не могут попросить предоставить им права, есть часть их природы, и это отчасти объясняет, почему животные не равны людям и не могут обладать правами, которыми обладают люди» (с. 156). Животные являются объектами присвоения и контроля со стороны людей, а не полноправными моральными агентами. Таким образом, Ротбард подтвердил библейское заявление о том, что человеку дано владычествовать[Быт 1, 26. — Прим. перев.] над всякой живой тварью в море, на земле и в небе.

Поскольку успех Ротбарда в деле создания и оформления политико-философского движения не был обусловлен одобрением академической среды, постольку и запоздалые и в основном негативные отклики лишь в малой степени могли как-то повлиять на все более растущее признание авторитета Ротбарда как публичного философа. Наоборот. Сам ход исторических событий — впечатляющий крах «великого социалистического эксперимента» в Советском Союзе и Восточной Европе в 1989—1991 гг. и все более очевидный кризис западного государства благосостояния — способствовали все более широкому распространению фундаментальных либертарианских воззрений. Никто, кроме его учителя Мизеса, не выставил более точного счета социализму и социал-демократии по части экономической неэффективности, чем Ротбард, и никто с такой же ясностью не указал на моральную опасность и извращения, создаваемые социализмом и социал-демократией.

Обеспечив наглядное эмпирическое подтверждение правоты Ротбарда и его теории, события в Восточной Европе и экономический и моральный кризис западных государств — стагнация и падение реальных доходов населения, ошеломляющий государственный долг, надвигающийся крах системы социального страхования, распад семей и социальная дезинтеграция, растущее озлобление, моральное вырождение и преступность — повергли в замешательство и привели к интеллектуальному краху социал-демократический академический истеблишмент[30]. В такой ситуации влияние либертарианства и самого Ротбарда могло только расти и получать все большее признание. К середине 1990-х годов роль Ротбарда, как своего рода духовного наставника растущего и все более «угрожающего» революционного либертарианского движения была признана даже общенациональными СМИ[31].

Неприятие Ротбарда академической средой не оказывало заметного влияния ни на него самого, ни на дальнейшее развитие либертарианской теории. «Этика свободы» была опубликована, когда Ротбард находился в низшей точке своей карьеры. Будучи одним из основателей Института Катона, Ротбард под давлением главного спонсора был вынужден уйти в силу своего излишнего «экстремизма» и «непримиримости». Невзирая на такие неблагоприятные внешние обстоятельства и без какой-либо институциональной поддержки, книга быстро утвердилась как самая авторитетная и всесторонняя работа по теории либертарианства. После того, как книга была издана в США, она была переведена на французский, испанский, итальянский и немецкий языки, все более утверждаясь как вечная классика политической философии. По иронии судьбы 1982 г. стал также годом основания Института Людвига фон Мизеса, академическим руководителем которого Ротбард оставался до самой своей смерти. Одновременно Ротбард занял новое академическое положение в Университете Невада в Лас-Вегасе, — это были годы его наивысшего профессионального успеха.

После первой публикации «Этики свободы» и вплоть до своей кончины в 1995г., Ротбард работал над созданием всесторонней и всеохватывающей истории экономико-политической мысли. Два массивных тома незаконченного трехтомного проекта были изданы посмертно, в 1995 г., под названием «Экономическая мысль до Адама Смита и классической экономической теории»[32]. Основываясь на своих прежних теоретических работах — концептуальные рамки задавались австрийской теорией свободного рынка и политической философией либертарианства —в этих томах Ротбард создал широкую историческую картину возникновения экономических и политико-философских идей от античной Греции до почти конца XIX в., а также показал, какое влияние оказывали идеи на экономическую и политическую действительность. Чистая и абстрактная австрийская и либертарианская теория сопровождается историческими примерами и иллюстрациями, и в то же время интеллектуальная и политическая история — представляется как предмет, поддающийся систематическому познанию, методически и тематически единый и интегрированный. Ротбард охватывает панорамным взглядом всю историю Западной цивилизации, открывает новые перспективы, дает множество новых неожиданных и даже поразительных интерпретаций и оценок. История предстает перед читателем как постоянная борьба между истиной и ложью, добром (справедливостью) и злом: как калейдоскоп значительных и не очень интеллектуальных и политических фигур; как череда экономических и политических прорывов и прогресса, а также действий растяп и злодеев, ошибок и извращений, приводивших к упадку; а цивилизационные спады и подъемы человеческой истории объясняются как результат взаимодействия правильных и ложных идей, как результат распространения идеологий и того влияния, которое они оказывают на общественное сознание. Дополнив экономическую и политическую теорию историей, Ротбард снабдил австро-либертарианское движение широкой исторической перспективой, социологическим пониманием и стратегическим видением, углубив и расширив популярность либертарианства и его социологическую базу.

Однако в период работы над историей экономической и политической мысли Ротбард постоянно возвращался и к политической теории. В ответ на рост движения за охрану окружающей среды, на глаза превращающееся в движение против людей и за животных, Ротбард написал брошюру «Закон, права собственности и загрязнение воздуха»[33], в которой дал дальнейшие разъяснения понятий физического вторжения, гражданского правонарушения (деликта), причинной обусловленности, риска, бремени доказательства и ответственности. А десятилетие спустя в ответ на подъем национализма и сепаратизма, последовавшего вслед за крахом Советской империи, и рост американского мультикультурализма и принудительной «недискриминации», в статье «Нация по согласию: анализ национального государства»[34], он углубил либертарианские взгляды по проблемам наций, границ, иммиграции, сецессии. В предисловии к французскому изданию «Этики Cвободы» он сделал небольшой обзор современных работ по либертарианской теории — помимо работы Нозика это утилитаристское и контрактное либертарианство, а также минархизм, основанный на естественном праве, — и отверг их все, в силу их крайней путанности и непоследовательности. В ежемесячнике «Свободный рынок» («Free Market»), издаваемом Институтом Мизеса, он давал экономический и политический анализ текущих событий, начиная с 1982 г. и вплоть до 1995 г. Плюс ко всему в 1989 г. он основал ежемесячный «Rothbard-Rockwell Report», ставший главной трибуной для выступлений Ротбарда с комментариями по вопросам политики, социологии, культуры и религии; в десятках написанных им статей либертарианские принципы применялись ко всему спектру человеческой деятельности и опыта — от вопросов войны и наказания преступников до вопросов приватизации космоса и океана, шантажа, компенсационной дискриминации, усыновления и т.д.

Однако ни одна из этих более поздних работ не вызвала ни таких системных изменений в сфере принципов, ни отдаленных следствий, как «Этика Свободы». В них анализировались различные новые аспекты проблемы, ставились акценты, но основы уже содержались в его более раннем трактате. В отличе от Нозика Ротбард не менял своей позиции по ключевым вопросам. Действительно, бросая ретроспективный взгляд на всю его карьеру, можно сказать, что с конца 1950-х годов, когда он впервые пришел к тому, что впоследствии стало ротбардианской системой, и до самого конца, Ротбард не допускал колебаний по фундаментальным вопросам экономической и политической теории. Тем не менее, вследствие продолжительной и интенсивной работы в области экономической и политической мысли, в его более поздних работах стало очевидным смещение тематического акцента, и больше всего это заметно в тех нескольких сотнях статей, которые он написал в последние годы своей жизни. Помимо экономических и политических проблем Ротбард все более сосредотачивал свое внимание и подчеркивал важность культуры как социологической предпосылки либертарианства.

Либертарианство в том виде, как оно разрабатывается в «Этике свободы», представляет собой политическую философию, не больше и не меньше. Оно дает нам ответ на вопрос о том, какие действия правомерны, и им, следовательно, недопустимо препятствовать на законных основаниях с помощью физической силы, а какие действия неправомерны и потому могут повлечь за собой наказание. Однако ничего не говорится относительно следующего вопроса о том, должны ли все правомерные действия быть одинаково допустимы или они могут повлечь за собой тот или иной вид наказания ниже порога физического насилия — общественное осуждение, остракизм, исключение и изгнание.

Даже с учетом ограниченности области приложения «Этика Свободы» несет отчетливый аромат старомодности и представляет либертарианство как очень консервативную доктрину. Самым очевидным указанием на это служит уже отмечавшийся нами акцент на том, что наказание есть необходимое дополнение к собственности. Если говорить более определенно, то Ротбард представил современное строгое обоснование традиционному принципу пропорциональности наказания, содержащееся в lex talionis[ Закон равного возмездия (лат.). — Прим. ред.] — око за око или, как он уточнил, два ока за око. Он отвергал теорию наказания как сдерживания и реабилитации, ввиду ее несовместимости с правом частной собственности, а вместо этого защищал идею прав жертв и реституции (компенсации) и/или идею возмездия, как существенную для справедливости; он приводил свои аргументы в пользу таких старомодных институтов, как принудительный труд, узаконенное рабство для признанных виновным преступников, выступал за долговые тюрьмы; его исследования причинности и ответственности, бремени доказывания и надлежащего предположения о риске — неизменно демонстрировали приверженность консервативным моральным представлениям о строгой индивидуальной ответственности и подотчетности.

Однако несмотря на всё это и на присущий Ротбарду культурный консерватизм, либертарианское движение, с самого своего зарождения в конце 1960-х годов и образования либертарианской партии в 1971 г., привлекало очень многих представителей левой контр-культуры, число которых сильно выросло на волне протеста против войны во Вьетнаме. Разве нелегитимность государства и аксиома неагрессивности не подразумевают, что каждому предоставляется свобода выбирать свой собственный неагрессивный стиль жизни, каким бы он ни был?

Во многих поздних своих работах, где уделялось особое внимание вопросам культуры, Ротбарда ставил задачу скорректировать эту тенденцию и показать ошибочность левой идеи мульти- и контркультурного либертарианства, т.е. попытки интерпретировать либертарианство как вседозволенность. Как эмпирически, так и нормативно идея о том, что либертарианство могло или должно быть объединено с эгалитарным мультикультурализмом, ложна. Социологически эти два понятия несовместимы. Либертарианство может быть и должно быть объединено исключительно с традиционной Западной буржуазной культурой; это старомодный идеал основанного на семейных ценностях иерархически структурированного общества, основанного на добровольном признании рангов по шкале общественного авторитета.

Эмпирически, как неустанно объяснял Ротбард, лево-либертарианцы не понимали, что восстановление прав частной собственности и экономики laissez faire подразумевает резкое и радикальное увеличение социальной «дискриминации». Частная собственность означает право исключать. Современное социал-демократическое государство всеобщего благосостояния все в больше и болььше лишает владельцев частной собственности их права исключать.

Либертарианское общество, напротив, полностью восстановит права собственников на исключение, и потому будет глубоко неэгалитарным. Разумеется, частная собственность также подразумевает право владельца включать, открывать и облегчать доступ к собственности. И на каждого владельца частной собственности также воздействует экономический стимул включения (в отличие от исключения), если он рассчитывает на рост ценности своей собственности.

Тем самым самая трудная для принятия консерваторами глава «Этики свободы» «Дети и права» предстает перед нами в ином свете. В этой главе Ротбард выступает в защиту «абсолютного права матери на ее собственное тело и, следовательно, права на совершение аборта». Он отклоняет аргумент «права на жизнь» не на том основании, что эмбрион — это не жизнь (в действительности, здесь он соглашается с позицией католиков о том, что с момента оплодотворения яйцеклетки — это человеческая жизнь), а на основании того, что нет такого универсального понятия «право на жизнь», а вот исключительно универсальное «право жить независимой и отдельной жизнью» вполне возможно и может надлежащим образом существовать (и что эмбрион, определенно будучи человеческой жизнью, вплоть до момента рождения, ведет не независимое, а говоря биологическим языком «паразитическое» существование, и потому не вправе предъявлять каких-то законных требований к матери). Далее, после рождения ребенка, мать ( или — с ее согласия — оба родителя), «обладает правом опекунства над ее детьми, правом ограниченным только незаконным проявлением агрессии по отношению к их личности, и их абсолютным правом сбежать или покинуть дом в любой момент. У родителей должно быть право продавать свои права опекунства над детьми любому, кто пожелает их купить по любой взаимно согласованной цене» (с.140). А пока дети не покинули дом, родители «не имеют права совершать агрессивных действий по отношению к детям, но также и у родителей не должно быть юридических обязательств кормить, одевать, или обучать своих детей, так как такие обязательства повлекли бы за собой принудительные действия по отношению к родителю и лишали бы родителей их прав. Родитель поэтому не может убивать и не калечить своего ребенка… но родитель должен иметь законное право не кормить своего ребенка, то есть позволить ему умереть» (с. 100).

Чтобы избежать каких бы то ни было недоразумений, в следующем предложении Ротбард напоминает читателю, что его трактат ограничен исключительно областью политической философии и отмечает, что «руководствуется ли родитель моралью, чтобы поддерживать жизнь ребенка, или существует возможность законного принуждения к тому — это совершенно отдельный вопрос». Однако невзирая на все достоинства и общий смысл «Этики свободы», подобные заявления использовались в консервативных кругах в попытке предотвратить либертарианское проникновение и радикализацию современного американского консерватизма. Конечно, консервативная политическая теория — это противоречие в терминах. Консерватизм по сути означает отсутствие или даже отклонение любой абстрактной теории и любого логического аргумента. Не удивительно, что Ротбарда не особенно впечатляли консервативные критики, такие как, например, Рассел Кирк, «теоретическая» работа которого, как считал Ротбард, лишена аналитической точности и строгости аргументации. Поэтому Ротбард не видел никаких оснований для того, чтобы отказываться от своих выводов. До самой смерти он непоколебимо стоял на тех же позициях по проблеме аборта и оставления детей без заботы, настаивая на абсолютной законности (правомерности) права матери на аборт и права позволить своим детям умереть. По сути дела, ведь если бы женщины не имели таких прав и их действия преследовались бы как уголовно наказуемые, тогда такие преступления следовало бы квалифицировать как убийство. Должен ли аборт соответственно караться высшей мерой наказания и следует ли казнить матерей, совершивших аборт? Но кто, кроме самой матери, может заявить о правах ее эмбриона или ребенка и считаться таким образом законной жертвой ее действий? Кто может предъявить ей смертельное обвинение? Определенно, не государство. Для консерватора, в частности, любое государственное вмешательство в автономию семей должно быть предано анафеме. Так кто же, если таковой найдется?

И все же, хотя Ротбард неизменно придерживался сделанных им выводов относительно прав родителей и детей, в его последних работах возросшее значение морально-культурного аспекта и исключающего аспекта прав частной собственности поместили эти выводы в более широкий — типично консервативный — социальный контекст. Так например, выступая за право женщин на аборт, Ротбард тем не менее резко выступил против решения Верховного Суда США в деле «Ро против Уэйд» (Roe v. Wade), признававшим такое право. Так он действовал не потому, что решение суда, относительно законности аборта, было неверным, а на том принципиальном основании, что этот вопрос не входит в юрисдикцию Верховного суда, поскольку приняв такое решение, суд способствовал систематической централизации государственной власти.

Право на аборт не подразумевает права на его совершение где угодно. Фактически нет ничего предосудительного в том, чтобы частные собственники и ассоциации преследовали и наказывали подпольных акушеров любым способом, не прибегая к мерам физического воздействия. Каждый владелец домашнего хозяйства и собственности свободен запретить аборт на его собственной территории и может вступить в ограничительное соглашение с другими владельцами с той же целью. Кроме того, каждый собственник и каждая ассоциация собственников могут свободно увольнять или не нанимать или отказаться участвовать в любой сделке с подпольным акушером. Тогда в самом деле может возникнуть ситуация, когда будет невозможно найти ни одного цивилизованного места, и для совершения аборта женщина будет вынуждена скрыться в «глухом переулке». Такая ситуация не только не будет предосудительной, она окажет положительное моральное воздействие на рост издержек безответственного сексуального поведения и поможет снизить число абортов. В противоположность этому, решение Верховного Суда не только незаконно, поскольку расширяет область его (т.е. федерального центра) юрисдикции за счет юрисдикции штатов и местных органов власти и в конечном счете за счет законных прав каждого собственника; оно также аморально, поскольку оправдывает аборт и делает его более доступным.

Либертарианцы, как подчеркивал Ротбард в связи с этим, должны быть принципиальными противниками, как и традиционные консерваторы (но не социал-демократы, нео-консерваторы и левые-либертарианцы) любых и всяческих попыток централизации государственной власти, даже если и особенно тогда, когда такая централизация оправдывается разумными доводами (такими как необходимость легализации абортов или необходимость отмены налогов). Было бы антилибертарианством, например, обратиться в ООН для того, чтобы она приказала разрушить монополию такси в городе Хьюстон, или обратиться к правительству США, чтобы оно приказало штату Юта отменить требования по государственной сертификации учителей, поскольку поступая так, мы бы незаконно признавали бы юрисдикцию этих государственных учреждений над собственностью, которой они не обладают (но которой обладают другие) — не только Хьюстон или Юта, но всякий город мира и каждый штат в США. И хотя каждый штат, малый или большой, нарушает права частных собственников, и соответствено должен вызывать опасения и с ним нужно бороться, но большие централизованные государства нарушают права гораздо большего числа людей и опасаться их нужно еще сильнее. Централизованные государства не появляются ab ovo[С самого начала (лат.). — Прим. перев.], а являются результатом процесса исключающей конкуренции среди первоначально многочисленных независимых маленьких местных государств. Централизованные государства и в конечном счете мировое государство есть результат успешной экспансии и концентрации государственной власти, т.е. зла, и его соответственно следует считать крайне опасным.

Следовательно, либертарианец в качестве меньшего из зол всегда должен делать выбор в пользу местной, а не центральной власти и всегда должен пытаться исправить несправедливость на том уровне и в том месте, где она возникает, а не апеллировать к более высокому (более централизованному) уровню правительства с тем, чтобы исправить местную несправедливость.

Фактически, делая все больший акцент на культурном консерватизме, как социологической предпосылке либертарианства, Ротбард в течение последнего десятилетия своей жизни сумел фундаментально переориентировать либертарианское движение. Символом этой смены курса стал выход Ротбарда в 1989 г. из либертарианской партии. Акция Ротбарда, вопреки утверждениям, делавшимся тогда некоторыми видными лево-либертарианцами, не означала разрыва с либертарианством или изменения той роли путеводной звезды либертарианского движения, в которой он выступал. Скорее, она знаменовала собой начало систематической идеологической перестройки для того, чтобы либертарианство проложило себе дорогу в американскую «глубинку» и породило в ней быстрорастущее и радикальное народное движение среди «средних американцев», испытывающих отвращение к военно-социальному этатизму (welfare-warfare statism) и социальному распаду, порождаемому и продвигаемому федеральной политикой. Антифедеральный сдвиг в американской политике перед самым окончанием холодной войны был первым безошибочным признаком того, что консервативно-либертарианское массовое движение, замышлявшееся Ротбардом и предвиденное им, набирает силу[35].

В теоретическом плане, учение о свободе, созданию которого Ротбард посвятил всю свою жизнь, наконец становится основополагающим теоретическим зданием для современных последователей старого классически-либерального движения — движения, оказавшего первоначальное влияние на разработку базовых положений либертарианства. Сегодня это движение действительно приобрело международный размах, оно объединяет тысячи интеллектуалов и профессиональных ученых по всему миру, многие из которых воспринимают объемистые труды Ротбарда, созданные им на протяжении жизни, как идеал и образец принципиального политического и экономического мышления[36].

После его смерти, его репутация лидера политической теории либертарианства и австрийской экономической школы становится все более и более очевидной и даже бесспорной как для сторонников, так и для критиков. И новое издание основополагающей «Этики Свободы» еще больше способствует упрочению этого положения.

Университет Штата Невада

Январь 1998 г.

Комментарии

1) Murray N. Rothbard, Man, Economy and State (Princeton, N.J.: D. Van Nospand, 1962).

2) Ludwig von Mises, Human Action (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1949).

3) Murray N. Rothbard, Power and Market, 2nd ed. (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977).

4) Смотри Rothbard, Man, Economy, and State, ch. 2, esp. pp. 78-80.

5) John Rawls, A Theory of justice (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971).

6) Ibid. p. 137.

7) Ibid, pp. 150—151.

8) Ibid, p. 141.

9) Mises, Human Action, p. 873.

10) Ibid., p. 149.

11) Ludwig von Mises, Liberalism (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1978) p. 37.

12) Robert Nozick, Anarchy, State, and Utopia (New York: Basic Books, 1974).

13) Murray N. Rothbard, For A New Liberty, rev. ed. (New York: Macmillan, 1978).

14) Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. ix.

15) Ibid.

16) Ibid., pp. x—xii, emphasis added.

17) Ibid., p. x.

18) В следующей своей книге «Philosophical Explanations» (Oxford: Oxford University Press, 1981) Нозик подтверждает такую оценку. Он пишет: «Я тоже стремлюсь написать нечитабельную книгу: актуальные мысли, будоражащие и волнующие, откровения, преобразующие и преобразуемые; книгу, которую было бы невозможно прочитать за один присест — от начала до конца, книгу, которая, возможно даже, вынуждает прекратить чтение. Я не создал пока такую книгу, даже еще не приступал. Однако я писал и думал, осознавая это и надеясь, что моя работа будет согрета светом этой книги… (Читателю) ничего не навязывается. Он потихоньку движется и по ходу изложения обдумывает свои мысли и мысли автора. Читатель размышляет вместе с автором и двигается дальше только тогда, когда он к этому готов; затем он останавливается. Возможно, чуть позже, обдумав все хорошенько или прочитав вторично, он двинется дальше.... Я не требую от своих читателей предельной внимательности; вместо этого я забочусь о тех , кто читают так же, как это делаю я, кто ищет нечто поучительное, полезное, ищет то, что можно преобразовать в своих собственных целях… В этой книге даются объяснения, которые носят очень предварительный характер; я не только не прошу, чтобы вы считали их правильными, я полагаю, неважно также, чтобы я сам считал их правильными. Однако я верю в то, и надеюсь, что вы со мной согласитесь, что предлагаемые объяснения уже проливают некий свет и сами по себе достойны рассмотрения в не меньшей степени, чем те идеи, которым они оппонируют; а также в то, что процесс поиска и выработки объяснений, будучи открытым для новых возможностей, новых поворотов, свободного исследования, сам по себе приводит в восторг. С чем можно сравнить то удовольствие, которое доставляет нам новая идея или новая загадка?Можно вспомнить сексуальный опыт, конечно, очень непохожий, со своей собственной игривостью и возможностями, со своей сосредоточенной свободой, глубиной и резкостью удовольствия и его тонкой формы — экстаза. А что такое возбуждение ума и его чувственность? А оргазм? Чем бы это ни было, оно, к сожалению, напугает и оскорбит умственных пуритан (интересно есть ли общий корень у этих двух видов пуританства?), даже если это расширит кругозор остальныъх и принесет им радость» (с. 1, 7, 8, 24).

19) Ibid., p. 5.

20) Ibid., pp. 4, 5, 13.

21) В полном соответствии с его не методичным стилем мышления философские интересы Нозика дрейфуют от одного предмета к другому. В «Философских объяснениях» он уже признавался: «Я обнаружил (и не только в ходе временной последовательности) множество разных философий — соблазнительных и привлекательных, убедительных и внушительных, заманчивых и замечательных» (с. 20). В рамках философии Нозика либертарианской этике не отводится никакой особой роли, не говоря уже о главной. Это лишь один из множества любопытный предметов, который берется в качестве объекта «исследования» или бросается, в зависимости от того, чего требует любопытство. Когда спустя всего несколько лет после публикации той самой книги, которая сделала его знаменитым, делалось все более очевидным, что Нозик практически отошел даже от своего «мягкого и пушистого» варианта либертарианства, это не стало большим сюрпризом. И когда он, наконец, открыто признал (в своей книге нео-буддистских размышлений о смысле жизни «The Examined Life»), что он более не либертарианец и что он обратился в социал-демократа коммунитарианского толка, он по-прежнему не считал себя обязанным рассказывать о причинах перемены своих взглядов и объяснять в чем состояла ошибочность его прежних этических воззрений.

22) Ibid., p. x.

23) Существует интересная параллель между отношением философского истеблишмента к паре Ротбард—Нозик и отношением экономического истеблишмента к паре Мизес—Хайек. Притом что выводы Мизеса значительно радикальнее выводов Хайека, и те и другие были одинаково «неполиткорректными» и опирались на «свободный рынок». На основании схожести этих выводов оба — и Мизес, и Хайек — считались представителями австрийской экономической школы. Хотя методы, с помощью которых эти выводы были сделаны, фундаментально различались. Мизес был философом-рационалистом: систематическим, строгим, доказывающим и демонстрирующим, обладал ясным писательским стилем. По сравнению с ним Хайек был философским скептиком: несистематичным, методологически эклектичным, пробующим и ошибающимся, писательский стиль его был далек от ясности. Соответственно и отношение к Хайеку со стороны академической среды было гораздо более дружеским, чем к Мизесу. Но опять-таки: более сильным и продолжительным оказалось влияние именно до-модернового «австрийского экстремиста» Мизеса, а не модернового «умеренного австрийца» Хайека, и именно работа первого привела к созданию идеологического движения.

24) Murray N. Rothbard, Conceived in Liberty (New York: Arlington House, 1975).

25) См., напр.: Norman P. Barry, On Classical Liberalism and Libertarianism (London: Macmillan, 1986).

26) См.:, напр.: Leo Strauss, Natural Right and History (Chicago: University of Chicago Press, 1970); также см.: Veatch, Human Rights: Fact or Fancy? (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1985).

27) Peter D. McClelland, The American Search for Economic Justice (Oxford: Basil Blackwell, 1990), p. 74.

28) Ibid., pp. 75, 76, 80—81.

29) Об этом и о дальнейших философских исследованиях логики аксиоматико-дедуктивного доказательства и о направлениях рассуждений об этике (и экономике), поборником которых был Ротбард, см. в частности книгу Г.Г.Хоппе «Экономика и этика частной собственности». The Economics and Ethics of Private Property (Boston: Kluwer Academic Publishers, 1993); а также «Новые рационалистические направления в либертарианской теории прав» N. Stephan Kinsella, "New Rationalist Directions in Libertarian Rights Theory," Journal of Libertarian Studies 12, no. 2 (1996).

30) Например, нобелевский лауреат, экономист левокейнсианского направления и автор самого популярного учебника по «Economics» П. Самюэльсон, вплоть до 1989 г. характеризовал СССР как в значительной степени благородный и успешный эксперимент!

31) Так, после правой «республиканской революции» свершившейся во время выборов в конгресс в 1994 г., «Вашингтон Пост» назвала Ротбарда центральной интеллектуальной фигурой этого события. И понимая, что это будет, вероятно, его последнее выступление в печати, Ротбард воспользовался этой возможностью для того, чтобы обличить республиканца Ньюта Гиндрича, только что избранного спикером палаты представителей, как антилибертарианца и сторонника государства всеобщего благосостояния.

32) (Brookfield, Vt.: Edward Elgar, 1995).

33) Cato Journal (Spring 1982): 55—99.

34) Journal of Libertarian Studies 11, no. 1 (Fall 1994). Научные политические статьи, опубликованные в последний год его жизни: “Bureaucracy and the Civil Service in the United States,” Journal of Libertarian Studies 11, no. 2 (Summer 1995): 3—75; “Origin of the Welfare State in America,” Journal of Libertarian Studies 12, no. 2 (Fall 1996): 193—230; “Egalitarianism and the Elites,” Review of Austrian Economics 8, no. 2: 39—60; “The End of Socialism and the Calculation Debate Revisited,” Review of Austrian Economics 2: 51—76.

35) Исторический момент для научной традиции Ротбарда, возможно, наконец настал, и его политическое движение безусловно на подходе. Ротбард всегда был оптимистом, опирающимся факт человеческой рациональности и все более развитие мизесианско-ротбардианского положения о том, что невозможно нарушать моральные и экономические законы, не платя за это определенную цену, и что одно нарушение, в соответствии с «логикой» действий государства, будет вызывать дальнейшие нарушения до тех пор, пока цена не станет наподъемной. Так этическое и экономическое разрушительное воздействие социализма наконец завершилось впечатляющим крахом. Аналогично, в США и во всем Западном мире, почти после 100 лет социал-демократического государства всеобщего благосостояния моральный и экономический «резервный фонд», унаследованный от прошлого, заметно истощился, что привело к моральному и экономическому застою, падению уровня жизни и распаду социума, а также к повсеместному кризису доверия к центральному правительству, как к структуре, организующей общество. В этой ситуации очевидного морального и экономического банкротства социализма и социал-демократии, когда беспрецедентно остро ощущается потребность в объяснении происходящего и выработки принципиальной альтернативы, можно с уверенность сказать, что «Этика Свободы» Ротбарда не только утвердится в качестве классики, но приобретет еще большее значение.

36) Journal des Economistes et des Etudes Humanines 6, no. 2 (March 1995); Murray N. Rothbard: In Memoriam (Auburn, Ala.: Ludwig von Mises Institute, 1995).

Часть I. Введение. Естественный закон

Глава 1. Естественный закон и разум

Среди интеллектуалов, считающих себя «приверженцами науки» (scientific), словосочетание «природа человека» способно произвести такой же эффект, как красная тряпка на быка. «У человека нет никакой природы!» – вот сегодня общий боевой клич; и типичное для нынешних политических философов мнение выразил несколько лет назад накануне конференции Американской ассоциации политических наук выдающийся политолог-теоретик, заявив, что «природа человека» является сугубо теологическим концептом, который следует удалять из любой научной дискуссии.

В споре о природе человека, а также о более широком и противоречивом понятии «естественный закон» обе стороны многократно провозглашали, что естественный закон и теология неразрывно связаны между собой. В результате, многие приверженцы естественного закона серьезно ослабляли свою позицию, допуская, что только рациональные, философские методы не способны установить подобный закон – чтобы раскрыть данное понятие, необходима теологическая вера. Со своей стороны, противники естественного закона радостно с этим соглашались; поскольку вера в сверхъестественное считается необходимой для приверженности естественному закону, этот последний концепт следует изгнать из научного, секуляристского дискурса и поместить в таинственную сферу богословских трудов. В итоге, идея естественного закона, основанного на разуме и рациональном исследовании, была почти полностью утрачена.

Таким образом, сторонник рационально установленного естественного закона должен противостоять враждебности обоих лагерей: и группы, усматривающей в этой позиции антагонизм по отношению к религии, и другой группы, подозревающей, что Бог и мистицизм проникают через заднюю дверь. Обращаясь к первой группе, следует сказать, что они воспроизводят крайнюю августинианскую позицию, согласно которой вера, а не разум является единственным легитимным средством для постижения природы человека и свойственных ему целей. Одним словом, в рамках этой традиции фидеизма теология полностью заменила философию. Томистская традиция, напротив, утверждала в точности противоположное: отстаивалась независимость философии от теологии и провозглашалась способность человеческого разума постигать и обнаруживать законы, физические и этические, естественного порядка. Если вера в систематический порядок естественных законов, доступных для открытия с помощью человеческого разума, сама по себе является антирелигиозной, тогда антирелигиозными также были св. Фома и поздние схоластики вместе с набожным протестантским юристом Гуго Гроцием. Утверждение о существовании порядка естественных законов, иначе говоря, оставляет открытой проблему, связанную с тем, создал Бог этот порядок или нет; и признание способности человеческого разума обнаружить естественный порядок оставляет открытым вопрос, дан этот разум человеку Богом или нет. Принятие порядка естественных законов, доступных для открытия с помощью разума, само по себе не является ни про-, ни антирелигиозным.

Поскольку для многих современных людей такая позиция является непривычной, давайте рассмотрим томистскую позицию немного подробнее. Утверждение абсолютной независимости естественного закона от вопроса о существовании Бога скорее неявно подразумевалось св. Фомой, чем было явно им сформулировано; однако наряду со многими другими скрытыми намеками томизма оно было открыто высказано Суаресом и другими выдающимися испанскими схоластиками в конце XVI века. Иезуит Суарес указал, что многие схоластики занимали такую позицию: естественный закон этики, закон, определяющий добро и зло для человека, не зависит от воли Бога. Более того, некоторые схоластики заходили настолько далеко, что утверждали: даже если бы Бог не существовал, или не пользовался Своим разумом, или неверно судил о вещах, но если при этом в человеке присутствуют веления правильного разума, который руководит им, тогда природа закона была бы такой же, как ныне.

Или, как заявляет современный философ-томист:

«Если вообще слово "естественный" что-то означает, то оно относится к природе человека, а при использовании со словом «закон» «естественный» должно относиться к упорядочиванию, которое обнаруживается в склонностях человеческой природы – и ни к чему иному. Следовательно, если взять это понятие как таковое, то нет ничего религиозного или теологического в "Естественном Законе" Аквината».

Голландский протестант, юрист Гуго Гроций заявил в своей труде De Iure Belli ac Pacis (1625):

«Утверждаемое нами имело бы некоторую степень обоснованности, даже если бы мы должны были допустить то, что невозможно принять без крайне греховного суждения, согласно которому Бога не существует».

И вновь:

«Хотя власть Бога безгранична, тем не менее можно утверждать, что существуют определенные вещи, на которые эта власть не распространяется. . . . Даже Бог не может сделать так, чтобы дважды два перестало быть четыре, и точно также даже Он не может сделать так, чтобы по сути злое перестало быть злым».

Д'Энтреве (D'Entr?ves) делает вывод, что:

«Определение [Гроцием] естественного закона не содержит ничего революционного. Когда он утверждает, что естественный закон означает именно тот набор правил, который Человек способен обнаружить с помощью собственного разума, он всего лишь заново формулирует предложенное схоластиками понятие о рациональных основаниях этики. В самом деле, его цель скорее состоит в том, чтобы восстановить это понятие, поколебленное крайним августинианством некоторых направлений протестантской мысли. Когда он заявляет, что эти правила обоснованы сами по себе, вне зависимости от того факта, что Бог изъявил такую волю, то он воспроизводит утверждение, которое уже делалось некоторыми схоластиками».

Д'Энтреве добавляет:

Цель Гроция «заключалась в том, чтобы сконструировать систему законов, которые прозвучали бы убедительно в тот период, когда теологические споры постепенно утрачивали такую способность».

Гроций и его последователи-юристы: Пуфендорф, Бурламаки и Ваттель – продолжали разрабатывать этот независимый набор естественных законов полностью в секуляристском контексте, в соответствие со своими частными интересами, которые, в противоположность схоластикам, не были преимущественно теологическими. В самом деле, даже рационалисты восемнадцатого века – во многих отношениях убежденные противники схоластиков – в самой основе своего рационализма подверглись глубокому влиянию схоластической традиции.

Таким образом, недвусмысленно заявим: согласно томистской традиции, естественный закон являлся и этическим, и физическим; причем орудием, с помощью которого человек постигал подобный закон, был разум, а не вера, или интуиция, или благодать, откровение либо что-то еще. В современной атмосфере жесткого противопоставления естественного закона и разума – особенно на фоне иррациональных настроений «консервативной» мысли – к такому суждению невозможно обращаться чересчур часто. Следовательно, Св. Фома Аквинский, по словам знаменитого историка философии отца Коплстона, «подчеркивал место и функцию разума для морального поведения. Он [Аквинат] разделял взгляды Аристотеля, согласно которым именно обладание разумом отличало человека от животных», причем именно разум «позволяет ему действовать обдуманно, учитывая осознанно поставленную цель, и поднимает его над уровнем сугубо инстинктивного поведения».

Следовательно, Аквинат признавал, что человек всегда действует целенаправленно, однако шел дальше этого суждения и доказывал, что цели также могут постигаться разумом в качестве объективно хороших либо плохих для человека. Тогда у Аквината, говоря словами Коплстона, «остается место для понятия "правильного разума" – разума, направляющего человеческие действия к достижению цели, хорошей для человека». Моральное поведение, следовательно, является поведением в соответствие с правильным разумом: «Если утверждается, что моральное поведение является рациональным поведением, то это означает следующее – поведение в соответствие с правильным разумом, то есть разумом, постигающим цель, хорошую для человека, и предписывающим средства для достижения этой цели».

Таким образом, согласно философии естественного закона, разум не обречен – как это понимается в современной пост-юмовской философии – быть всего лишь рабом страстей, вынужденным заниматься перебором средств для достижения произвольно выбранных целей.

Дело в том, что сами цели выбираются с помощью разума; и «правильный разум» предписывает человеку надлежащие цели, а также средства их достижения. Для сторонника томизма либо теоретика естественного закона, всеобщий моральный закон для человека является частным случаем в системе естественного закона, который правит всеми сущностями в мире, каждая из которых обладает своей природой и своими целями. «Для него моральный закон... является частным случаем всеобщих принципов, согласно которым все конечные вещи движутся к своим целям, реализуя собственные возможности». И теперь мы переходим к существенному различию между неодушевленными либо даже живыми существами, кроме человека, с одной стороны, и самим человеком, с другой: первые вынуждены действовать в соответствие с целями, предписанными собственной природой, тогда как человек, «рациональное животное», обладает разумом для обнаружения таких целей и свободной волей для выбора.

Какая доктрина, естественный закон либо его критика, должна считаться подлинно рациональной, было исчерпывающе и не без иронии представлено покойным Лео Строузом (Straws), в ходе сокрушительной критики ценностного релятивизма в политической теории профессора Арнольда Брехта.

«Дело в том, что, в противоположность естественному закону, позитивистская социальная наука... характеризуется игнорированием разума либо борьбой против разума...

Согласно позитивистской интерпретации релятивизма, которая преобладает в сегодняшней социальной науке, ... разум может сообщить нам, какие средства соответствуют каким целям; при этом он не может сказать нам, какие достижимые цели следует предпочесть иным достижимым целям. Разум не может указывать нам, что мы должны выбирать достижимые цели; если кто-либо "предпочитает желать невозможного", разум может сообщить ему, что он действует иррационально, однако не может указывать ему, что он должен действовать рационально или что действовать иррационально означает действовать плохо либо бесчестно. Если рациональное поведение сводится к выбору правильных средств для достижения правильной цели, то релятивизм по сути учит, что рациональное поведение невозможно».

И наконец, уникальное место разума в рамках философии естественного закона было подтверждено современным философом-томистом, покойным отцом Джоном Тухи (Toohey). Тухи определяет подлинную философию так : «Философия – в том смысле, в каком употребляется это слово, когда схоластика противопоставляется другим типам философии, – является попыткой человеческого разума, без чьей-либо помощи, дать фундаментальное объяснение природы вещей».

Глава 2. Естественный закон как наука

На самом деле, удивительно, что большинство современных философов должны презрительно фыркать, услышав сам термин «природа», поскольку он означает вторжение мистицизма и сверхъестественного. Яблоко, если его отпустить, упадет на землю; это мы все наблюдаем и признаем соответствующим природе яблока (а также мира в целом). Два атома водорода, соединяясь с одним атомом кислорода, образуют одну молекулу воды – поведение, в точности определяемое природой водорода, кислорода и воды. В подобных наблюдениях нет ничего таинственного или мистического. Тогда зачем цепляться к понятию «природа»? Фактически, мир состоит из несметного количества наблюдаемых вещей, или сущностей. Вне всякого сомнения, это наблюдаемый факт. Поскольку мир не состоит из единственной гомогенной вещи или сущности как таковой, то, следовательно, каждая из этих различных вещей обладает отличительными атрибутами, поскольку в противном случае все они были бы одной вещью. Однако если A, B, C, etc., имеют различные атрибуты, из этого немедленно следует, что они обладают различной природой. Также из этого следует, что когда эти разнообразные вещи сталкиваются и взаимодействуют, то возникает конкретный, ограниченный и определенный результат. Иначе говоря, конкретные, ограниченные причины вызывают конкретные, ограниченные следствия. Наблюдаемое поведение каждой из этих сущностей соответствует закону ее природы, а этот закон определяет, что произойдет в результате взаимодействия. Комплекс, который мы можем выстроить на основе этих законов, может быть обозначен как структура естественного закона. И что же в этом «мистического»?

Если ограничиться областью физических законов, то данное понятие будет отличаться от современной позитивисткой терминологии только при переходе к высоким уровням философского рассуждения; однако при использовании по отношению к человеку это понятие становится гораздо более противоречивым. И все же, если оно вообще применимо и камни с розами обладают каждый особой природой, то неужели человек является единственной сущностью, единственным существом, которое лишено такой природы? И если на самом деле человек обладает природой, то почему она не может быть доступна для рационального наблюдения и рефлексии? Если все вещи имеют свою природу, тогда, разумеется, природа человека открыта для изучения; и нынешний ожесточенный отказ от понятия «природа человека» является произвольным и принятым a priori.

Одно популярное и легковесное критическое замечание противников естественного закона звучит так: кто должен устанавливать так называемые истины относительно человека? Ответ состоит не в том, кто, а в том, что: разум человека. Разум человека является объективным, то есть его могут применять все люди для получения истин о мире. Спрашивать, в чем состоит природа человека, значит напрашиваться на такой ответ: идите, изучите и обрящете! Ситуация похожа на то, как если бы некий человек утверждал, что природа меди доступна для рационального исследования, а критик требовал от него немедленного «доказательства» в виде мгновенного объяснения всех законов, которые были открыты для меди.

Другое популярное обвинение состоит в том, что теоретики естественного закона расходятся во мнениях и, следовательно, все теории естественного закона должны быть отвергнуты. Данное обвинение является особенно бестактным, когда оно раздается, как это часто бывает, из лагеря экономистов-утилитаристов. Дело в том, что экономика славится как весьма противоречивая наука – однако мало кто предлагает на этом основании отбросить все экономические теории, списав их со счетов. Более того, расхождение во мнениях не является оправданием для отбрасывания всех позиций в данном споре; именно наделенная ответственностью личность использует свой разум для изучения разнообразных противоречивых мнений и определения собственной позиции. Такая личность не заявит a priori: «чума на оба ваши дома!». Наличие человеческого разума не означает, что ошибка невозможна. Даже такие «твердые» науки, как физика и химия, делали свои ошибки и вовлекались в свои жаркие споры. Никто из людей не является всеведущим или непогрешимым – кстати говоря, в этом закон человеческой природы.

Этика, основанная на естественном законе, предписывает, что для всех живых существ «добродетель» (goodness) заключается в осуществлении наилучшего для существа данного типа; следовательно, добродетель является относительной и зависит от природы изучаемого существа.

Итак, профессор Кропси (Cropsey) пишет:

"Классическая доктрина [естественного закона] состоит в том, что каждая вещь является превосходной в той степени, в какой она способна делать вещи, для которых ее отдельные представители естественно приспособлены. . . . Почему естественное является хорошим? . . . [Так как] не существует способа или причины помешать нам различать между бесполезными и пригодными к эксплуатации животными, например; и . . . самый эмпирический и . . . рациональный стандарт для пригодности к эксплуатации, или пределы функционирования вещи, заданы ее природой. Мы не полагаем, что слоны хорошие, потому что они естественные; либо потому что природа является морально хорошей – что бы это ни значило. Мы полагаем, что конкретный слон является хорошим в свете того, что природа слона позволяет слонам делать и какими быть".

В случае человека, этика, основанная на естественном законе, устанавливает, что добродетель или порочность может определяться через осуществление либо препятствование наилучшему для природы человека.

Таким образом, естественный закон определяет, что является лучшим для человека – какие цели должен ставить перед собой человек, чтобы они лучше всего гармонировали с ним и наилучшим образом содействовали осуществлению его природы. В содержательном смысле, следовательно, естественный закон предлагает «науку счастья», устанавливая пути, которые приведут к подлинному счастью. В противоположность этому, праксиология либо экономика – наряду с философией утилитаризма, с которой такая наука тесно связана, – интерпретирует счастье в сугубо формальном смысле как осуществление тех целей, которые людям довелось, по какой бы то ни было причине, поместить высоко на своей шкале ценностей. Выполнение этих целей дает человеку «полезность» или «удовлетворение» или «счастье». Ценность в смысле оценки или полезности является полностью субъективной и определяется каждый индивидом. Такая процедура является совершенно правомерной для формальной науки праксиологии или для экономической теории, однако необязательна за пределами такой науки. Дело в том, что в рамках этики, основанной на естественном законе, цели в различной степени оказываются для человека хорошими или плохими; ценность здесь является объективной – она определяется естественным законом человеческого бытия, и здесь «счастье» для человека понимается в разумном, содержательном смысле.

Как формулирует отец Кинили (Kenealy):

"Данная философия устанавливает, что действительно имеется объективный моральный порядок в пределах досягаемости для человеческого интеллекта, причем человеческие общества осознанно ограничивают себя и подчиняются этому порядку и от него же зависит покой и счастье индивидуальной, национальной и международной жизни".

А знаменитый английский юрист, сэр Уильям Блэкстоун так подытожил представления о естественном законе и его взаимосвязи с человеческим счастьем:

"Именно в этом заключается основание того, что мы называем этикой, или естественным законом . . . демонстрация того, что то или иное действие способствует подлинному счастью человека и, следовательно, становится весьма обоснованным заключение о том, что осуществление этого действия является частью закона природы; или, с другой стороны, что то или иное действие разрушает подлинное счастье человека и, следовательно, закон природы запрещает данное действие".

Не обращаясь к терминологии естественного закона, психолог Леонард Кармайкл указал, как объективная, абсолютная этика может быть установлена для человека с опорой на научные методы, которые применяются в биологическом и психологическом исследовании: поскольку человек обладает неизменным и весьма древним, генетически обусловленным анатомическим, физиологическим и психологическим строением, имеется основание верить, что по крайней мере некоторые «ценности», которые он признает в качестве хорошего или плохого, были обнаружены или возникли, когда человеческие существа уже на протяжении тысячелетий жили вместе во множестве обществ. Имеется ли какое-либо основание предполагать, что эти ценности, некогда установленные и проверенные, могли бы не рассматриваться как в целом непреложные и неизменные? Например, беспричинное убийство одним взрослым человеком другого – только ради личного развлечения того человека, который совершает убийство, – после того как оно признано неправомерным на всеобщем уровне, скорее всего будет всегда признаваться таковым. Подобное убийство имеет неблагоприятные индивидуальные и социальные последствия. Или возьмем более умеренный пример из эстетики – скорее всего, человек всегда будет признавать особое соотношение между двумя дополнительными цветами, поскольку рожден с особым образом устроенными, человеческими глазами.

Популярное философское возражение против этики, основанной на естественном законе, состоит в том, что она смешивает, или отождествляет, реализм факта и ценность. Для целей нашей краткой дискуссии будет достаточно реплики Джона Уилда (Wild):

"В ответ мы можем указать на то, что их представление [основанное на естественном законе] отождествляет ценность не с существованием, а скорее с осуществлением наклонностей, обусловленных структурой существующего субъекта. Более того, эта доктрина отождествляет зло не с не-существованием, а скорее с неким способом существования, при котором естественные наклонности оказываются подорванными и не могут реализоваться. . . . . Молодое растение, чьи листья вянут из-за недостатка света, не является несуществующим. Оно существует, но в нездоровой или полной лишений форме. Испорченный человек не является несуществующим. Он существует, однако его естественная мощь остается частично нереализованной. . . . . Данное метафизическое возражение основано на популярном допущении, что существование являются полностью законченным или завершенным . . . . [Однако] хорошим является именно осуществление бытия".

Указав на то, что этика – как для человека, так и для любого другого существа, – устанавливается с помощью изучения верифицируемых существующих наклонностей, характерных для данного существа, Уилд задает вопрос, ключевой для всех не-теологических этик: «почему подобные принципы должны восприниматься как обязательные для меня?» Каким образом подобные универсальные наклонности человеческой природы встраиваются в субъективную ценностную шкалу данной личности? Дело в том, что фактические потребности, которые находятся в основе всей схемы, являются общими для человека. Ценности, которые основаны на них, становятся универсальными. Следовательно, если я не допускаю ошибки в своем тенденциозном анализе человеческой природы и если я понимаю себя, то я должен быть воплощением определенной наклонности и должен чувствовать ее субъективно как некий императивный призыв к действию.

Современные философы предполагают, что именно Давид Юм является тем философом, который успешно опроверг теорию естественного закона. «Опровержение» Юма было двусторонним: обоснование так называемой дихотомии «факт-ценность», чтобы устранить таким образом выведение ценности из факта, и его (Юма) представление о том, что разум является рабом страстей и не может быть ничем другим. Иначе говоря, в противоположность позиции на основе естественного закона, согласно которой разум человека может обнаружить надлежащие цели, чтобы человек им следовал, Юм утверждал, что только эмоции могут в конечном итоге установить цели человека, а роль разума сводится к должности технического ассистента и прислужника эмоций. (В этом современные ученые, занимающиеся социальными науками, со времен Макса Вебера являются последователями Юма.) Согласно такому представлению, эмоции людей рассматриваются как первичные и как нечто данное, не поддающееся анализу.

Однако профессор Хессельберг (Hesselberg) показал, что Юм, в ходе собственных рассуждений, был вынужден повторно ввести концепцию естественного закона в свою социальную философию и, прежде всего, в свою теорию справедливости, таким образом подтверждая остроту Этьена Жильсона: «Естественный закон всегда хоронит своих гробовщиков». Дело в том, что Юм, говоря словами Хессельберга, «признавал и принимал, что социальный . . . порядок является обязательной предпосылкой человеческого благополучия и счастья: причем это утверждения представляет собой суждение о факте». Следовательно, социальный порядок должен поддерживаться человеком. Хессельберг продолжает:

"Однако социальный порядок остается недостижимым, до тех пор пока человек не способен постичь, что собой представляет этот порядок и в чем состоят его преимущества, а также постичь те нормы поведения, которые необходимы для установления и сохранения такого порядка, прежде всего уважение к личности другого человека и к принадлежащему ему по праву имуществу, что составляет основу справедливости. . . . Однако справедливость представляет собой результат деятельности разума, а не страстей. При этом справедливость является необходимой опорой для социального порядка; и социальный порядок необходим для человеческого благополучия и счастья. Если все это верно, то нормы справедливости должны контролировать и регулировать страсти, а не наоборот".

Хессельберг заключает, что «таким образом, первоначальный тезис Юма о “первичности страстей” оказывается, по-видимому, полностью непригодным для его социальной и политической теории, и . . . он вынужден повторно ввести разум как когнитивно-нормативный фактор в человеческих социальных отношениях».

В самом деле, рассуждая о справедливости и значимости прав частной собственности, Юм был вынужден написать, что разум способен установить такого рода социальную этику:

«природа обеспечивает средство исцеления в виде рассудительности и понимания для того, что является беспорядочным и неудобным в аффектах» – иначе говоря, разум может оказаться высшим по отношению к страстям.

Мы увидели из наших рассуждений, что доктрина естественного закона – представление о том, что объективная этика может быть установлена с помощью разума, – в современном мире должна противостоять двум могущественным группам противников, причем обе жаждут опорочить мощь человеческого разума, способного принимать решения о назначении человека. Такими противниками являются фидеисты, которые убеждены в том, что этика может быть только дарована человеку с помощью сверхъестественного откровения, а также скептики, которые убеждены в том, что человек должен строить свою этику на основе произвольных прихотей либо эмоций. Мы можем подвести итог, обратившись к резким, но проницательным суждениям профессора Гранта

"относительно странного современного союза между теми, кто сомневается в способности человеческого разума во имя скептицизма (возможно, научного по происхождению), и теми, кто уничижает эту способность во имя религии откровения. Требуется всего лишь изучить размышления Оккама, чтобы понять, насколько древним является этот союз. Поскольку в текстах Оккама можно увидеть, как философский номинализм, неспособный справиться с проблемой практической достоверности, разрешает ее с помощью произвольной гипотезы откровения. Воля, обособленная от интеллекта (как это должно быть в номинализме) может добиваться достоверности только с помощью подобной произвольной гипотезы. . . .

С исторической точки зрения интересен тот факт, что две эти антирационалистические традиции – одна либерально-скептическая и другая, сторонников протестантского откровения, – должны были первоначально исходить из двух. . . противоположных представлений о человеке. Протестантская зависимость от откровения возникает из огромного пессимизма по отношению к человеческой природе. . . . Легко усваиваемые либеральные ценности берут начало из великого оптимизма. Тем не менее . . . , разве не является доминирующей традицией Северной Америки протестантизм, который был преобразован с помощью прагматической технологии и либеральных устремлени?"

Глава 3. Естественный закон versus позитивный закон

Если, таким образом, естественный закон обнаруживается разумом на основе «фундаментальных наклонностей человеческой природы… абсолютных, неизменных и обладающих всеобщей достоверностью для любого времени и места», то из этого следует, что естественный закон обеспечивает объективный набор этических норм, с помощью которого можно оценивать человеческие действия в любое время и в любом месте. В сущности, естественный закон представляет собой глубочайшим образом «радикальную» этику, поскольку он выставляет существующее статус-кво, которое может грубо нарушать естественный закон, перед беспощадным и непреклонным светом разума. В сфере политики или деятельности Государства, естественный закон предоставляет человеку набор норм, который вполне может оказаться радикальной критикой по отношению к существующему позитивному закону, установленному Государством. В этом месте рассуждений нам только требуется подчеркнуть, что само существование естественного закона, обнаруживаемого с помощью разума, потенциально является мощной угрозой для статус-кво и постоянным укором для царства слепого, выполняемого по традиции обычая либо произвольной воли государственного аппарата.

Фактически, правовые принципы любого общества могут быть установлены тремя альтернативными способами: (a) в результате следования обычаю данного племени или сообщества; (b) через подчинение произвольной, формируемой ad hoc воле тех, кто правит аппаратом Государства; либо (c) через использование разума человека для обнаружения естественного закона – иначе говоря, с помощью рабской преданности обычаю, с помощью произвольной прихоти либо через использование человеческого разума. В сущности, это единственные возможные способы установления позитивного закона. Здесь мы можем просто заявить, что последний метод является, безусловно, самым подходящим для человека, в соответствие с его наиболее благородной и полной человечностью, и потенциально самым «революционным» по отношению к любому заданному статус-кво.

В нашем столетии, пренебрежение и высмеивание самого существования естественного закона ограничило предлагаемое людьми оправдание правовых структур до пунктов (a) или (b), либо некоторой смеси первого и второго. Это остается верным даже по отношению к тем, кто пытается следовать политике индивидуальной свободы. Поэтому встречаются такие либертарианцы, которые станут попросту и некритично принимать обычный закон, невзирая на его многочисленные антилибертарианские изъяны. Другие, подобно Генри Хэзлитту (Hazlitt), отбросят все конституционные ограничения для деятельности правительства и будут опираться исключительно на волю большинства, выраженную через представительство. По-видимому, ни одна из этих групп не понимает концепцию, согласно которой структура рационального естественного закона должна применяться как ориентир для формирования и реформирования какого бы то ни было существующего позитивного закона.

Тогда как теория естественного закона зачастую ошибочно используется для защиты политического статус-кво, ее радикальные и «революционные» следствия были блестяще поняты великим католическим и либертарианским историком, лордом Актоном. Актон отчетливо осознавал, что главным изъяном концепции естественного закона, принятой в античной политической философии, а также ее более поздними последователями, было следующее: определить политику и мораль, а затем поместить высшего социального и морального субъекта в Государство. Начиная с Платона и Аристотеля, провозглашенное верховенство Государства опиралось на их представление о том, что «нравственность отличается от религии, а политика от морали; и при этом в религии, нравственности и политике имеется только один законодатель и одна власть».

Актон добавил, что стоики разрабатывали правильные, не обусловленные Государством (non-State) принципы для политической философии, основанной на естественном законе, а затем в период Нового времени к этим принципам вернулись Гроций и его последователи. «С этого момента стало возможным превратить политику в дело принципа и сознания». Реакцией Государства на эти теоретические разработки стал ужас:

Когда Кумберланд и Пуфендорф раскрыли подлинную значимость учения [Гроция], каждый прочно установленный орган власти, каждый преуспевающий деловой человек оказались охвачены ужасом. . . . Было объявлено о том, что все люди, узнавшие, что политическая наука является делом сознания, а не могущества или выгодности, должны расценивать своих противников как людей без принципов.

Актон отчетливо осознавал, что любой набор объективных моральных принципов, укорененных в природе человека, должен неизбежно войти в противоречие с обычаем и позитивным законом. Для Актона подобный неразрешимый конфликт являлся существенным атрибутом классического либерализма: «Либерализм стремится к тому, что должно быть, независимо от того, что есть». Как пишет Химмельфарб (Himmelfarb) о философии Актона:

Прошлое лишалось всяческого авторитета, за исключением тех случаев, когда оно соответствовало нравственности. Принимать всерьез эту либеральную теорию истории, отдавать первенство «тому, что должно быть» над «тем, что есть» означало, как он признавал, почти что совершать «перманентную революцию».

Так что, для Актона индивид, вооруженный моральными принципами на основе естественного закона, в результате оказывается на твердой позиции, стоя на которой он подвергает критике существующие режимы и институты, выставляет их перед мощным и беспощадным светом разума. Даже гораздо меньше ориентированный на политику Джон Уилд (Wild) недвусмысленно охарактеризовал неотъемлемо радикальную природу теории естественного закона:

философия естественного закона защищает рациональный статус отдельного индивида и его право критиковать словом и делом любой существующий институт или социальную структуру с точки зрения универсальных моральных принципов, которые можно постичь только с помощью индивидуального интеллекта.

Если сама идея естественного закона является по сути «радикальной» и глубоко критической по отношению к существующим политическим институтам, тогда как же получилось, что естественный закон начали зачастую классифицировать как «консервативный»? Профессор Партемос (Parthemos) считает, что естественный закон является «консервативным», поскольку его принципы универсальны, неизменны и непреложны и, следовательно, представляют собой «абсолютные» принципы справедливости. Совершенно верно – однако с какой стати неизменность принципов означает «консерватизм»? Напротив, тот факт, что теоретики естественного закона выводят из самой природы человека неизменную структуру закона, который не зависит от времени и места или от привычки, либо авторитета, либо групповых норм, превращает этот закон в могущественную силу для радикального изменения. Единственным исключением могли бы стать крайне редкие случаи, когда позитивный закон случайно совпадает во всех аспектах с естественным законом, открытым с помощью человеческого разума.

Глава 4. Естественный закон и естественные права

Как мы уже указывали, главным недостатком теории естественного закона – от Платона и Аристотеля до томистов и далее вплоть до Лео Штрауса и его сегодняшних сторонников – является приверженность позиции государственника (statist), а не индивидуалиста. Эти «классические» теории естественного закона полагают ареной хороших и добродетельных действий Государство, а индивидов рассматривают как всецело подчиненных действиям Государства. Таким образом, исходя из правильного суждения Аристотеля о том, что человек является «социальным животным» и что его природа лучше всего подходит для социальной кооперации, сторонники классической позиции затем неправомерно переходили к почти полному отождествлению «общества» и «Государства» и, следовательно, к принятию Государства как основной арены добродетельного действия. Напротив, это были именно левеллеры и в особенности Джон Локк в Англии XVII столетия, кто преобразовали классический естественный закон и превратили его в теорию, основанную на методологическом и, следовательно, политическом индивидуализме. Из локковского подчеркивания особой роли индивида как субъекта действия, как существа, которое размышляет, ощущает, делает выбор и действует, проистекала его концепция естественного закона в политике как установления естественных прав каждого индивида. Так что именно локковская индивидуалистическая традиция в дальнейшем оказала глубокое влияние на американских революционеров и на господствующую традицию либертарианской политической мысли в революционной, новой нации. Именно на эту традицию либертарианства естественных прав пытается опираться данное сочинение.

Прославленный труд Локка «Второй трактат о человеческом правлении» является, разумеется, одной из первых систематических разработок либертарианской, индивидуалистической теории естественных прав. В самом деле, сходство между взглядам Локка и теорией, представленной ниже, становится очевидным из следующего пассажа:

…каждый человек обладает некоторой собственностью, заключающейся в его собственной личности, на которую никто, кроме него самого, не имеет никаких прав. Мы можем сказать, что труд его тела и работа его рук по самому строгому счету принадлежат ему. Что бы тогда человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью. Так как он выводит этот предмет из того состояния общего владения, в которое его поместила природа, то благодаря своему труду он присоединяет к нему что-то такое, что исключает общее право других людей...

Тот, кто питается желудями, подобранными под дубом, или яблоками, сорванными с деревьев в лесу, несомненно, сделал их своей собственностью. Никто не может отрицать, что эта еда принадлежит ему. Я спрашиваю, когда они начали быть его? когда он их переварил? или когда ел? или когда варил? или когда принес их домой? или когда он их подобрал? И совершенно ясно, что если они не стали ему принадлежать в тот момент, когда он их собрал, то уже не смогут принадлежать ему благодаря чему бы то ни было. Его труд создал различие между ними и общим; он прибавил к ним нечто сверх того, что природа, общая мать всего, сотворила, и, таким образом, они стали его частным правом. И разве кто-нибудь сможет сказать, что он не имел права на эти желуди или яблоки, которые он таким образом присвоил, поскольку он не имел согласия всего человечества на то, чтобы сделать их своими?.. Если бы подобное согласие было необходимо, то человек умер бы с голоду, несмотря на то изобилие, которое дал ему бог. Мы видим в случаях общего владения, остающегося таким по договору, что именно изъятие части того, что является общим, и извлечение его из состояния, в котором его оставила природа, кладут начало собственности, без которой все общее не приносит пользы.

Нас не должно удивлять, что теория естественных прав Локка, как показали историки политической мысли, переполнена противоречиями и несоответствиями. В конце концов, первопроходцы в любой дисциплине, в любой науке обречены страдать от несоответствий и лакун, которые будут исправлены теми, кто придет следом за ними. Расхождения с Локком в настоящем сочинении удивительны только для тех, кто погряз в незадачливом современном методе, который практически полностью исключает конструктивную политическую философию ради сугубо антикварного интереса к старинным текстам. Фактически, либертарианская теория естественных прав продолжала разрабатываться и уточняться после Локка, достигая наивысшего уровня в XIX веке, в трудах Герберта Спенсера и Лизандра Спунера (Spooner).

Множество пост-локковских и пост-левеллеровских теоретиков естественных прав отчетливо выразили свои взгляды о том, что эти права проистекают из природы человека и мира вокруг него. Возьмем в качестве примера несколько ярких формулировок: немецко-американский теоретик XIX века Френсис Либер (Lieber), в своем раннем и более либертарианском трактате писал: «Закон природы или естественный закон . . . является таким законом, корпусом прав, которые мы выводим из самого существенного в природу человека». А вот знаменитый американский унитарианский проповедник Уильям Эллери Чэннинг (Channing): «Все люди обладают одной и той же рациональной природой, одной и той же мощью сознания, и все в равной мере предназначены для бесконечного совершенствования этих божественных способностей и для счастья, которое следует обрести в их добродетельном применении». А вот Теодор Вулси (Woolsey), один из последних систематических теоретиков естественных прав в Америке XIX века: естественные права являются такими, «которыми, с помощью честной дедукции из нынешних физических, моральных, социальных, религиозных характеристик человека, он должен быть наделен . . . ради осуществления целей, к которым его призывает его природа».

Если, как мы увидели, естественный закон является по сути революционной теорией, тогда тем более это верно для индивидуалистического, основанного на естественных правах ответвления данной теории. Как это сформулировал американский теоретик естественных прав Элиша П. Херлбат (Hurlbut):

Законы должны просто провозглашать и устанавливать естественные права и естественные нарушения прав, а . . . все, что несущественно для законов природы, должно оставаться за пределами человеческого законодательства . . . и узаконенная тирания неизбежно возникает, как только появляется отклонение от этого простого принципа.

Ярким примером революционного использования естественных прав является, конечно, Американская революция, которая опиралась на радикально революционное развитие локковской теории на протяжении XVIII века. Знаменитые слова Декларации независимости, как разъяснял сам Джефферсон, не провозглашали ничего нового, а просто представляли собой блестяще написанную квинтэссенцию тех взглядов, которых придерживались тогдашние американцы:

Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью [более популярной триадой в то время была «Жизнь, Свобода и Собственность»]. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее.

Особенно впечатляет пылкая проза великого аболициониста Уильяма Ллойда Гаррисона, применявшего теорию естественных прав на революционный лад для решения проблемы рабства:

Право наслаждаться свободой является неотчуждаемым. . . . Каждый человек имеет право на свое тело – на результаты своего труда – на защиту со стороны закона. . . . Значит, все эти ныне действующие законы, допускающие право на рабовладение, оказываются, тем самым, перед Богом, всего лишь пустым звуком . . . и, следовательно, эти законы должны быть немедленно упразднены.

Мы будем повсюду в данной книге говорить о «правах», в особенности о правах индивидов на собственную личность и на материальные объекты. Однако как мы определяем «права»? «Право» было убедительно и недвусмысленно определено профессором Садовски (Sadowsky):

Когда мы утверждаем, что некто имеет право делать определенные вещи, мы подразумеваем это и только это – было бы безнравственно для другого, в одиночку или с кем-либо, препятствовать ему делать это, с помощью физической силы либо угрозы применения силы. Мы не подразумеваем, что любое распоряжение человеком своей собственностью в установленных выше пределах является с необходимостью нравственным.

Определение Садовски подчеркивает важнейшее различение, которое мы будем делать на протяжении всей книги, – между правом человека, с одной стороны, и нравственностью либо безнравственностью осуществления им такого права, с другой. Мы будем настаивать на том, что человек имеет право делать все что ему угодно со своей личностью; это его право – не испытывать вмешательства и не подвергаться насилию с целью воспрепятствовать ему в осуществлении такого права. Но то, какими могут быть нравственные либо безнравственные способы осуществления такого права, относится к личной этике, а не к политической философии – последняя занимается только вопросами прав и правомерного либо неправомерного применения физического насилия в человеческих отношениях. Значимость данного важнейшего различения трудно переоценить. Или, как это сжато и выразительно сформулировал Элиша Херлбат: «Осуществление способности [индивида] является ее единственным употреблением. Способ ее осуществления – это одно; здесь затрагивается вопрос нравственности. Право на ее осуществление – это другое дело».

Глава 5. Задача политической философии

Замысел данной книги состоит не в том, чтобы пространно излагать либо отстаивать философию естественного закона или разрабатывать этику, основанную на естественном законе и предназначенную для личной нравственности человека. Замысел заключается в изложении социальной этики свободы, то есть в разработке той подсистемы естественного закона, которая раскрывает понятие естественных прав и, таким образом, относится к должной сфере «политики», то есть, к насилию и ненасилию как способам межличностных отношений. Иначе говоря, в разработке политической философии свободы.

С нашей точки зрения, главной задачей «политической науки» или, более точно, «политической философии» является возведение стройной системы естественного закона, относящейся к политической арене. Более чем очевидно, что эта задача почти полностью игнорировалась в XX веке. Политическая наука либо занималась позитивистским и сциентистским «конструированием моделей», в бесплодной попытке имитировать методологию и содержания естественных наук, либо предавалась сугубо эмпирическому собиранию фактов. Современный ученый-политолог убежден в том, что он может уклониться от необходимости моральных аргументов и что он может помочь формированию публичной политики, не будучи приверженцем какой-либо этической позиции. И все же, как только кто-либо выдвигает любое политическое предложение, каким бы узким или ограниченным оно ни было, приходится волей-неволей обращаться к этической аргументации – основательной либо сомнительной. Различие между ученым-политологом и политическим философом состоит в том, что моральные доводы «ученого» остаются скрытыми и неявными, и, следовательно, не подвергаются детальному рассмотрению, и, таким образом, с большей вероятностью оказываются сомнительными. Более того, избегание явных этических аргументов приводит ученых-политологов к принятию одного, всеобъемлющего и неявного ценностного аргумента-что (judgment-that) в пользу политического статус-кво, поскольку оно сумело утвердиться в данном обществе. Как минимум, нехватка систематической политической этики не позволяет ученому-политологу убедить хоть кого-нибудь в ценности какого-либо изменения статус-кво.

Более того, при этом сегодняшние политические философы ограничили себя, также в стиле Wertfrei (Прим. перев.: свободный от ценности), антикварными описаниями и толкованиями взглядов других, давно ушедших от нас политических философов. Поступая так, они избегают главной задачи политической философии, говоря словами Томаса Торсона (Thorson): «философское обоснование ценностных позиций, релевантных для политики».

Таким образом, для оправдания публичной политики должна быть разработана система социальной или политической этики. В прежние столетия именно в этом состояла главная задача политической философии. Однако в современном мире политическая теория, под невнятным именем «науки», отбросила этическую философию, а сама стала непригодной в качестве руководства для любознательного гражданина. И каждая из социальных наук, и все области философии приняли единую направленность – отказ от метода, основанного на естественном законе. Так давайте избавимся от пугал в виде Wertfreiheit (Прим. перев.: свобода от ценности), позитивизма, сциентизма. Отвергая императивные требования произвольного статус-кво, давайте отчеканим – даже если это покажется банальным клише – стандарт естественного закона и естественных прав, на который сможет полагаться мудрый и честный человек. В особенности, давайте приложим усилия для обоснования политической философии свободы и должной сферы закона, прав собственности и Государства.

Часть II. Теория Свободы

Глава 1. Социальная философия Крузо

Одной из наиболее часто высмеиваемых конструкций классической экономической теории является «экономика Крузо», анализ ситуации изолированного человека лицом к лицу с природой. И все же, эта вроде бы «нереалистическая» модель, как я пытался показать в другой работе, имеет очень важные и даже незаменимые приложения. Она служит для того, чтобы противопоставить человека природе и достичь отчетливого понимания, с самого начала абстрагируясь от межличностных отношений. В дальнейшем, этот анализ ситуации человек / природа может быть расширен и применен к «реальному миру». Введение «Пятницы» либо одного или больше других персонажей, после анализа строгой робинзоновской изоляции, служит тогда для того, чтобы показать, как добавление других персонажей влияет на ход рассуждений. Эти выводы могут тогда применяться и для современного мира. Таким образом, абстрактный анализ взаимодействия нескольких индивидов на острове обеспечивает отличное восприятие фундаментальных истин для межличностных отношений, истин, которые остаются скрытыми, если мы настаиваем на том, что сначала следует рассматривать современный мир целиком и как нечто единое.

Если экономика Крузо может обеспечить и на самом деле создает непреложную основу для всей структуры экономики и праксеологии – широкий, формальный анализ человеческой деятельности, – тогда сходный метод должен быть в состоянии сделать то же самое для социальной философии, для анализа фундаментальных истин о человеке vis-à-vis с природой того мира, в котором он родился, а также с миром других людей. В особенности, данный метод может весьма способствовать разрешению таких проблем политической философии, как природа и роль свободы собственности, а также насилие.

Давайте рассмотрим Крузо, который высадился на острове и, чтобы упростить ситуацию, имеет приобретенную амнезию. С какими неотвратимыми фактами столкнется Крузо? С одной стороны, он обнаружит себя, наряду с первичным фактом собственного сознания и собственного тела. Он обнаружит, во-вторых, природный мир вокруг себя, данную природой среду обитания и ресурсы, которые экономисты обобщают с помощью термина «земля». Он также обнаруживает, что, в очевидном контрасте с животными, он не обладает каким-либо внутренним инстинктивным знанием, которое направляло бы его на правильные пути для удовлетворения его потребностей и желаний. Фактически, он начинает свою жизнь в этом мире, не зная буквально ничего; любое знание должно быть им усвоено. Он начинает узнавать, что имеет многочисленные стремления, цели, которые он желает достигнуть, причем многие из них он должен осуществить для поддержания своей жизни: еда, жилище, одежда и т.п. После удовлетворения базовых потребностей, он обнаруживает более «продвинутые» желания, которые можно использовать как цели. Чтобы удовлетворить все эти желания, которые он оценивает в зависимости от относительной значимости для себя, Крузо должен также узнать о том, как осуществлять их; он должен, иначе говоря, приобрести «технологические знания», или «рецепты».

Таким образом, Крузо имеет многочисленные желания, которые он пытается удовлетворить, цели, которые он старается осуществить. Некоторые из этих целей могут быть достигнуты с минимальными затратами с его стороны; если остров устроен соответствующим образом, то он, возможно, сумеет собирать съедобные грибы в ближайшем лесу. В подобных случаях, «потребление» им товара или услуги может быть достигнуто быстро, почти мгновенно. Однако практически для всех своих потребностей Крузо обнаруживает, что природный мир не удовлетворяет их немедленно и мгновенно; иначе говоря, это не Райский сад. Чтобы осуществить свои цели, он должен – настолько быстро и производительно, насколько сможет, – взять данные природой ресурсы и преобразовать их в полезные объекты, а также придать им нужную форму и поместить в самом полезном для себя месте – так, чтобы он мог удовлетворить свои желания.

Иначе говоря, он должен (a) выбрать свои цели; (b) узнать, как можно осуществить их, используя данные природой ресурсы; и затем (c) приложить свою трудовую энергию для преобразования этих ресурсов и придания им более полезной формы и места пребывания: то есть, превратить их сначала в «средства производства» и, наконец, в «средства потребления», которые он может непосредственно потребить. Таким образом, Крузо может сделать себе, на основе данных природой, сырых материалов, топор (средство производства), с помощью которого рубят деревья, чтобы построить хижину (средство потребления). Или он может сделать сеть (средство производства), с помощью которой поймать рыбу (средство потребления). В каждом случае, он применяет усвоенное им технологическое знание ради того, чтобы приложить свои трудовые усилия для преобразования земли в средства производства и, в конечном итоге, в средства потребления. Процесс преобразования ресурсов земли составляет его «производство». Иначе говоря, Крузо должен производить, прежде чем он сможет потребить, причем так, чтобы он действительно мог это потребить. И в ходе процесса производства, или преобразования, человек придает иные формы и изменяет данное природой окружение ради собственных целей, вместо того чтобы, подобно животному, полностью зависеть от такого окружения.

И, таким образом, человек, не имея внутреннего, инстинктивного, автоматически приобретенного знания своих правильных целей либо способов, которыми они могут быть осуществлены, должен изучать их, а чтобы изучать их, он должен применять свои способности наблюдения, абстрагирования, мышления: иначе говоря, свой разум. Разум является орудием человеческого познания и самого выживания человека; применение собственного разума, приобретение знания о том, что является наилучшим для него и как этого добиться, является уникальным, свойственным только для человека методом существования и достижения целей. И в этом заключается уникальная природа человека; человек, как указывал Аристотель, является рациональным животным или, если быть более точным, рациональным существом. При помощи своего разума, конкретный человек наблюдает как факты и способы функционирования внешнего мира, так и факты собственного сознания, в том числе свои эмоции: иначе говоря, он применяет и экстраспекцию (extraspection), и интроспекцию.

Крузо, как мы уже сказали, узнает о своих целях и о том, как их достигать. Однако что конкретно делает его познавательная способность, его разум, в процессе получения такого знания? Он узнает о том, как вещи работают в мире, то есть природу различных конкретных предметов и классов предметов, которые человек обнаруживает в их существовании; иначе говоря, он изучает естественные законы, характерные для способа поведения вещей в мире. Он узнает, что стрела, которой выстрелили из лука, может поразить оленя и что сетью можно наловить множество рыбы. Далее, он узнает о собственной природе, о видах событий и действий, которые сделают его счастливым или несчастным; иначе говоря, он узнает о целях, которые ему обязательно следует достигать, и о тех, которые он должен избегать.

Этот процесс, этот метод, необходимый для выживания и процветания человека на земле, часто высмеивался как излишне либо исключительно «материалистический». Однако должно быть очевидным, что все происходящее в ходе этой деятельности, свойственной природе человека, является синтезом «духа» и материи; ум человека, используя усвоенные им идеи, направляет энергию человека на преобразование и изменение формы материи такими способами, чтобы поддержать и улучшить его желания и его жизнь. Позади каждого «произведенного» блага, позади каждого осуществленного человеком преобразования природных ресурсов, находится идея, направляющая усилия человека, находится проявление человеческого духа.

Конкретный человек, изучая с помощью интроспекции факт собственного сознания, также обнаруживает первичный и естественный факт свободы: своей свободы выбирать, своей свободы использовать либо не использовать свой разум применительно к любому данному предмету. Иначе говоря, естественный факт «свободной воли». Он также обнаруживает естественный факт руководства своего ума над телом и его действиями: то есть, естественную собственность на самого себя.

Крузо, таким образом, владеет своим телом; его ум свободен принять любые цели, какие пожелает, и упражнять свой разум, чтобы обнаружить, какие цели он должен выбрать, а также узнать рецепты использования подручных средств для достижения этих целей Действительно, сам факт, что знание, необходимое для выживания и прогресса человека, не является врожденно данным ему либо обусловленным внешними событиями, сам факт, что он должен использовать свой ум для получения этого знания, показывает, что он по природе свободен применять либо не применять этот разум – то есть, что он имеет свободную волю. Конечно, нет ничего outré (Прим. Перев.: преувеличенного) или мистического в том факте, что человек отличается от камней, растений или даже животных, и что все перечисленное выше представляет собой ключевые отличия между ними. Ключевые и уникальные факты относительно человека и способов, в соответствии с которыми он должен жить, чтобы выжить, – его сознание, его свободная воля и свободный выбор, способность его разума, необходимость для него в изучении естественных законов внешнего мира и самого себя, его собственность на самого себя, необходимость для него «производить» с помощью преобразования материи в доступные для потребления формы, – все это свернуто в том, что представляет собой природа человека, и каким образом человек может выживать и процветать. Предположим теперь, что Крузо сталкивается с выбором – собрать либо ягоды, либо немного грибов для еды, и он решает в пользу грибов с приятным вкусом, когда внезапно появляется некогда потерпевший кораблекрушение местный житель, подбегает к Крузо и кричит: «Не делай этого! Грибы ядовитые». Нет ничего мистического в том, что в дальнейшем Крузо переходит на ягоды. Что же здесь произошло? Оба опирались на предположение настолько сильное, что оно осталось неявным, предположение о том, что яд является плохим, плохим для здоровья и даже для выживания человеческого организма – иначе говоря, плохим для сохранения и качества человеческой жизни. В этом молчаливом соглашение относительно ценности жизни и здоровья для человека и порочности боли и смерти, они оба, вне всякого сомнения, подошли к наиболее фундаментальным принципам этики, которая основана на реальности и на естественных законах человеческого организма.

Если бы Крузо съел грибы, не изучив их ядовитого воздействия, то его решение было бы неверным – возможно, трагической ошибкой, основанной на факте, что человек отнюдь не обречен автоматически принимать все время верные решения. Отсюда следует отсутствие всеведения и подверженность ошибкам. Если бы Крузо, с другой стороны, знал об этом яде и все равно съел бы грибы – возможно, ради «прихода» или из-за сильного временного предпочтения, то его решение было бы объективно аморальным, то есть действием, осознанно направленным против его жизни и здоровья. Конечно, можно спросить, почему жизнь должна быть объективной предельной ценностью, почему человеку следует делать выбор в пользу жизни (ее продолжительности и качества). В ответ, мы можем заметить, что это утверждение возвышается до статуса аксиомы, когда может быть показано, что тот, кто отрицает это, сам использует такое утверждение в ходе предполагаемого опровержения. В самом деле, любой человек, участвующий в какой-либо дискуссии, в том числе по поводу ценностей, является, ввиду такого участия, живым и утверждающим жизнь. Поскольку если бы он на самом деле был против жизни, то он не потрудился бы участвовать в подобной дискуссии, и, действительно, он не потрудился бы продолжать жить. Следовательно, предполагаемый противник жизни на самом деле утверждает ее в самом процессе дискуссии и, следовательно, сохранение и поддержание чьей-либо жизни приобретает статус неопровержимой аксиомы.

Мы уже видели, что Крузо, подобно любому человеку, имеет свободу воли, свободу выбирать ход своей жизни и свои действия. Некоторые критики выдвинули обвинения, что эта свобода является иллюзорной, поскольку человек ограничен естественными законами. Это, однако, представляет собой неверное толкование – один из многих примеров постоянного смешивания свободы и мощи и перехода от одного к другому. Человек свободен принимать ценности и выбирать свои действия; однако все это не означает, что он может нарушать естественные законы безнаказанно – что он может, например, перепрыгнуть океан одним скачком. Иначе говоря, когда мы утверждаем, что «человек “не свободен” перепрыгнуть океан», то на самом деле мы обсуждаем не отсутствие свободы, но отсутствие мощи для пересечения океана, определяемой законами его природы и природы мира. Свобода Крузо принимать идеи и выбирать цели является нерушимой и неотчуждаемой; с другой стороны, человек, не будучи ни всемогущим, ни всеведущим, всегда обнаруживает, что его мощь ограничена и он не может делать все вещи, которые хотел бы делать. Иначе говоря, это его мощь с необходимостью ограничена естественными законами, а не его свобода воли. Выразим то же самое иначе: является очевидным абсурдом определять «свободу» какого-либо существа как его способность совершить действие, невозможное для его природы!

Если свойственная человеку свобода воли в сфере принятия идей и ценностей является неотчуждаемой, то его свобода действия – его свобода привести эти идеи в исполнение в мире находится не в такой благоприятной ситуации. Уточним еще раз, мы говорим не об ограничениях мощи человека, свойственных законам его собственной природы и природы других существ. Сейчас мы говори о воздействии на сферу его действий со стороны других людей – однако здесь мы немного забегаем вперед по отношению к Робинзону Крузо и нашему рассуждению. Теперь достаточно сказать, что, в смысле социальной свободы – свободы в виде отсутствия посягательств со стороны других людей, – Крузо абсолютно свободен, однако мир более чем одного человека требует нашего дальнейшего изучения.

Поскольку в данной книге мы заинтересованы в социальной и политической философии, а не в философии в узком смысле, мы будем рассматривать термин «свобода» в социальном или межличностном смысле, а не в смысле свободы воли.

Давайте теперь вернемся к нашему анализу осуществляемого Крузо, целенаправленного преобразования данных природой ресурсов, с помощью понимания естественных законов. Крузо находит нетронутую, неиспользуемую землю на острове; землю, никем не используемую и не контролируемую, и, следовательно, ничейную собственность. Обнаруживая ресурсы земли, изучая, как их использовать, и, особенно, действительно придавая им более полезную форму, Крузо, согласно знаменитой фразе Джона Локка, «смешивает свой труд с почвой». Делая так, оставляя отпечаток своей личности и энергии на земле, он естественным путем превращает землю и ее плоды в свою собственность. Следовательно, изолированный человек имеет в собственности то, что он использует и преобразует; таким образом, в его случае не возникает проблемы в том, что должно быть собственностью A и что собственностью B. Собственностью любого человека является ipso facto (Прим. перев.: в силу самого факта) то, что он производит, то есть, что он преобразует и делает полезным с помощью собственных усилий. Его собственность на землю и на средства производства распространяется при переходе от одной стадии производства на другую до тех пор, пока Крузо не получает в собственность средства потребления, которые он произвел, и наконец они исчезают, поскольку он их потребляет.

Пока индивид остается изолированным, не возникает проблемы относительно того, как далеко распространяется его собственность – его владение; поскольку он является рациональным существом со свободой воли, эта собственность распространяется на его тело и далее на материальные блага, которые он преобразует своим трудом. Предположим, что Крузо высадился не на маленьком острове, а на новом и нетронутом континенте, и что, стоя на берегу, он заявил «права владения» всем новым континентом в результате приоритета своего открытия. Это суждение было бы совершенно пустой похвальбой до тех пор, пока никто другой не прибыл бы на этот континент. Поскольку естественный факт заключается в том, что его подлинная собственность – его реальный контроль над материальными благами – распространялся бы только до тех пор, пока его реальная трудовая мощь вовлекала бы эти блага в производство. Его подлинное владение не могло бы распространиться за пределы досягаемости для его мощи. Сходным образом, было бы пустым и бессмысленным для Крузо возвещать, что он «реально» не владеет чем-либо или всем из того, что он произвел (возможно, этот Крузо оказывается романтическим оппонентом самого понятия собственности), поскольку фактически использование и тем самым владение уже имело место. Крузо, согласно естественному факту, владеет самим собой и продолжением себя в материальном мире, ни больше и ни меньше.

Глава 2. Межличностные отношения: добровольный обмен

Теперь настало время включить еще одного человека в нашу робинзоновскую идиллию – расширить наш анализ и рассмотреть межличностные отношения. Проблемой для нашего анализа является не просто большее количество людей – в конце концов, мы можем просто постулировать мир с миллионом Крузо на миллионе изолированных островов, и нам не потребуется ни на йоту расширять наш анализ. Проблема состоит в том, чтобы проанализировать взаимодействие этих людей. Пятница, например, может поселиться в другой части острова и вступить в контакт с Крузо либо он может поселиться на изолированном острове, а затем построить лодку и добраться до другого острова.

Экономика обнаружила великую истину относительно естественного закона человеческого взаимодействия: не только производство является существенным для процветания и выживания человека, но и обмен также. Иначе говоря, Крузо, на своем острове, или на его части, может ловить рыбу, тогда как Пятница, на своей части, может выращивать пшеницу, вместо того чтобы пытаться обоим производить оба предмета потребления. Обменивая часть рыбы Крузо на часть пшеницы Пятницы, два человека могут значительно увеличить количество и рыбы, и хлеба, которыми она оба могут обладать. Значительный выигрыш для обоих становится возможным благодаря двум первичным фактам природы – естественным законам, – на которых основана вся экономическая теория: (a) огромное разнообразие умений и интересов у отдельных индивидов и (b) разнообразие природных ресурсов в географических почвенных зонах. Если бы все люди были наделены одинаковыми умениями и одинаково заинтересованы во всех вещах и если бы все регионы земли были однородными со всеми остальными, то не было бы возможности для обмена. Однако в мире, каков он есть, возможность для специализации ради наилучшего использования земли и людей позволяет обменам преумножаться в огромном масштабе и чрезвычайно, повышая производительность и уровень жизни (удовлетворение желаний) для всех, кто участвует в обмене.

Если кто-либо желает осознать, сколь многим мы обязаны процессам обмена, пусть он рассмотрит, что произошло бы в современном мире, если бы всем людям внезапно запретили обменивать что-либо с кем-то другим. Каждый человек будет вынужден сам производить для себя все блага и услуги. Полный хаос, всеобщий голод для подавляющего большинства человеческой расы и возврат к примитивному существованию для уцелевшей горстки людей можно легко вообразить.

Еще один примечательный факт относительно человеческого действия заключается в том, что A и B могут специализироваться и обмениваться ради взаимной пользы, даже если один из них превосходит другого в обоих видах производства. Таким образом, предположим, что Крузо превосходит Пятницу по производству рыбы и пшеницы. По-прежнему для Крузо выгоднее сосредоточиться на том, с чем он справляется относительно наилучшим образом. Если, например, он гораздо лучший рыбак, чем Пятница, но только ненамного лучший фермер, то он может приобрести больше обоих продуктов, сосредоточившись на рыбалке, а затем обменивая свою продукцию на пшеницу Пятницы. Или, обращаясь к примеру из экономики с развитым обменом, для врача окупится, если он наймет секретаря для набора текстов, оформления и т.д. (даже если он лучше справляется с такого рода работой), чтобы освободить себе время для намного более продуктивной работы. Такое прозрение относительно преимуществ обмена, представленное Давидом Рикардо в его Законе Сравнительного Преимущества, подразумевает, что, на свободном рынке добровольных обменов, «сильный» не пожирает либо сокрушает «слабого», в противоположность распространенным предубеждениям о природе экономики свободного рынка. Напротив, именно на свободном рынке «слабые» пользуются преимуществами производительности, поскольку для «сильного» выгодно обмениваться с ними.

Процесс обмена позволяет человеку возвыситься от примитивной изоляции к цивилизации: этот процесс невиданно расширяет его возможности и рынок для его изделий; этот процесс позволяет ему инвестировать в машины и другие «средства производства высшего порядка»; этот процесс формирует структуры обмена – свободный рынок, – что позволяет ему рассчитывать экономически выгоды и издержки для очень сложных методов и комплексов производства.

Однако экономисты слишком часто, обсуждая решающее значение и триумфы свободного рынка, забывают о том, что именно подвергается обмену. Дело в том, что не просто яблоки обмениваются на масло либо золото на лошадей. На самом деле обмениваются не предметы потребления сами по себе, а права собственности на них. Когда Смит обменивает мешок яблок на фунт масла Джонса, на самом деле он передает свои права собственности на яблоки в обмен на права собственности на масло – vice versa (перев. с лат.: туда и обратно). Теперь именно Смит, а не Джонс полностью распоряжается маслом, именно Смит может съесть его либо нет по своей воле; Джонс теперь ничего не может сказать по поводу распоряжения им, а взамен является абсолютным владельцем яблок.

Возвращаясь теперь к Крузо и Пятнице, предположим, что больше людей, C, D, E . . . , присоединились к Крузо и Пятнице на острове. Каждый специализируется на собственной продукции; постепенно появляется один особый продукт – благодаря таким качествам, как высокая ценность, постоянный спрос, легкая делимость на части, – в качестве средства обмена. Дело в том, что обнаруживается следующее: использование такого средства невиданно расширяет масштаб обменов и те желания, которые можно удовлетворить на рынке. Таким образом, писатель или преподаватель экономики будут настойчиво привлекаться к обмену своих преподавательских или писательских услуг на буханки хлеба, детали для радио, костюм и т.д. . Принимаемое всеми средство обмена является неизбежным для любой обширной сети обмена и, следовательно, для любой цивилизованной экономики.

Такое всеми принимаемое средство обмена определяется как деньги. Повсеместно было обнаружено, что, на свободном рынке, лучшим предметом для использования в качестве денег оказались драгоценные металлы – золото и серебро. Теперь цепочка обмена выглядит так: A, владея своим телом и своим трудом, находит землю, преобразует ее, производит рыбу, а затем становится ее собственником; B сходным образом использует свой труд для производства пшеницы, а затем становится ее собственником. Потом C обменивает золото на другие услуги, скажем, на рыбу A. A использует золото для обмена на пшеницу B и т.п. . Иначе говоря, золото «начинает обращаться», то есть собственность на него передается от индивида к индивиду, по мере того как оно используется в качестве всеобщего средства обмена. В каждом случае, участники обмена передают права собственности и, в каждом случае, права собственности приобретаются двумя и только двумя способами: (a) с помощью поиска и преобразования ресурсов («производство») и (b) с помощью обмена продукта одного человека на продукт какого-то другого человека – включая средство обмена, или такой предмет как «деньги». И очевидно, что метод (b) логически сводится к методу (a), поскольку единственным способом, которым индивид может получить что-либо в обмен, является уступка своей продукции. Иначе говоря, имеется только один путь к собственности на блага: производство-и-обмен. Если Смит отдает продукт в обмен на продукт Джонса, который Джонс также приобрел при предыдущем обмене, тогда кто-то, – либо индивид, у которого Джонс купил продукт, либо еще кто-то дальше по цепочке, – должен был быть первоначальным открывателем-и-преобразователем этого ресурса.

Значит, человек может приобрести «богатство» – совокупность полезных средств производства или предметов потребления – либо сам «производя» их, либо продавая их в обмен производителю другого продукта. Процесс обмена логически сводится к первоначальному производству. Такое производство является процессом, в котором человек «смешивает свой труд с землей» – обнаруживая и преобразуя земельные ресурсы или, в таких случаях как преподаватель или писатель, с помощью производства и продажи своих трудовых услуг напрямую. Сформулируем по-другому: следовательно, все производство средств производства в конечном итоге сводится либо к трудовым услугам, либо к поиску новой и нетронутой земли и вовлечению ее в производство с помощью трудовой энергии.

Также человек может приобрести богатство добровольно другим путем – с помощью подарков. Так Крузо, наткнувшись на Пятницу на противоположном конце острова, может дать ему немного пищи. В таком случае, даритель получает не иное отчуждаемое благо или услугу от другой стороны, а психологическое удовлетворение о того, что сделал что-то для получателя блага. В случае подарка также процесс приобретения сводится к производству и обмену – и снова, в конечном итоге, к самому производству, поскольку подарку должно предшествовать производство, если не напрямую, как в данном случае, то где-либо дальше в цепочке.

До сих пор мы анализировали обменный процесс для множества обменов потребительскими благами. Теперь мы должны завершить нашу картину реального мира, анализируя обмены внутри самой структуры производства. Дело в том, что обмены в развитой экономики являются не только «горизонтальными» (потребительскими товарами), но и «вертикальными»: они происходят по нисходящей линии от первоначальных преобразований земли, далее через разнообразные типы средств производства и, наконец, ведут к конечному состоянию потребления.

Давайте рассмотрим простую вертикальную структуру, которая формируется в экономике обмена. Смит преобразует земельные ресурсы и изготовляет топор; вместо того, чтобы использовать топор для создания другого продукта, Смит, как специалист по экономике с обширным обменом, продает свой топор за золото (деньги). Смит, производитель топора, передает свое право собственности Джонсу, в обмен на определенное количество золота Джонса – точное количество золота определяется добровольно двумя сторонами. Джонс теперь берет топор и рубит деревья, а затем продает древесину Джонсону за золото; Джонсон, в свою очередь, продает древесину Роббинсу, подрядчику, за золото, а Роббинс, в свою очередь, строит дом в обмен на золото клиента, Бентона. (Должно быть очевидным, что эта вертикальная сеть обмена не может существовать без использования монетарного средства для обменов.)

Чтобы завершить нашу картину рыночной экономики, давайте предположим, что Джонс срубил свои деревья, но должен сплавить бревна вниз по реке, чтобы передать их Джонсону; тогда Джонс продает древесину иному посреднику, Полку, которые нанимает трудовые услуги X, Y и Z для транспортировки бревен Джонсону. Что здесь произошло, и почему использование труда X, Y и Z для преобразования и транспортировки бревен в более полезное место не дает им прав собственности на бревна?

Произошло вот что: Полк передает некоторое количество золота X и Y, и Z, в обмен на то, что они продают ему свои трудовые услуги по транспортировке бревен. Полк не продавал бревна этим людям за деньги; наоборот, он «продал» им деньги в обмен на приложение их трудовых услуг к его бревнам. Иначе говоря, Полк, возможно, купил бревна у Джонса за 40 унций золота, а затем заплатил X, Y и Z по 20 унций золота каждому за транспортировку бревен. В итоге, Полк получил прибыль в размере 10 унций золота в ходе всей сделки. X, Y и Z, если бы они того пожелали, могли сами приобрести бревна у Джонса за 40 унций, а затем сами сплавить бревна по реке, продать их Джонсону за 110 и положить в карман дополнительные 10 унций. Почему же они этого не сделали? Потому что (a) они не имели капитала; иначе говоря, они не сберегали требуемое количество денег, сокращая ранее свое потребление в достаточной степени, в пределах своего дохода, чтобы накопить 40 унций; и/или они хотели денежную выплату в тот период, когда работали, и не желали ждать несколько месяцев, которые ушли бы на то, чтобы сплавить и продать бревна; и/или (c) они не желали нести бремя риска, если вдруг бревна вовсе не удалось бы продать за 110 унций. Таким образом, неотъемлемая и крайне важная функция Полка, капиталиста в нашем примере рыночной экономики, состоит в том, чтобы спасти работников от необходимости перестроить свое потребление и, таким образом, от сбережения самими капитала и от ожидания оплаты, пока продукт будет (надеемся) продан, с прибылью, дальше в цепочке производства. Следовательно, капиталист, вовсе не лишая как-либо работника его законной собственности на продукт, делает возможным оплату работнику значительно раньше продажи продукта. Более того, капиталист, обладая способностями специалиста по прогнозам или предпринимателя, спасает работника от риска, что продукцию, возможно, не удастся продать с выгодой либо капиталист даже понести убытки.

Тогда капиталист является человеком, который потрудился, сберег часть своего труда (то есть, перестроил свое потребление) и через ряд добровольных контрактов (a) приобрел права собственности на средства производства и (b) заплатил работникам за их трудовые услуги по преобразованию данных средств производства в блага, более близкие к финальной стадии – потреблению. Отметим еще раз, что никто не мешает самим работникам сберегать, приобретать средства производства у их владельцев, а затем работать на основе собственных средств производства, продавать в конечном итоге продукт и получать прибыли. Фактически, капиталисты приносят огромную пользу своим работникам, делая возможной всю сложную вертикальную сеть обменов современной экономики. Дело в том, что они сберегают деньги, необходимые для приобретения средств производства и оплаты работникам до продажи продукции, ради того, чтобы «производить» деньги дальше.

Таким образом, на каждом шаге этого пути человек производит – прилагая свой труд к материальным благам. Если это благо ранее не использовалось и не было в чьей-либо собственности, тогда его труд автоматически ставит это благо под его контроль, делает его «собственностью». Если благо уже стало чьей-либо собственностью, тогда собственник может либо продать это благо (средство производства) нашему работнику за деньги, после чего его труд будет прилагаться к этому благу; либо предыдущий собственник может приобрести трудовые услуги за деньги, чтобы произвести новое благо, а затем продать следующему покупателю. Этот процесс также сводится к первоначальному производству на основе неиспользуемых ресурсов и к труду, поскольку капиталист – предыдущий собственник в нашем примере – в конечном итоге извлекает свою собственность из: первоначального производства; свободного обмена; и сбережения денег. Таким образом, вся собственность на свободном рынке сводится, в конечном счете, к: (a) собственности каждого человека на свою личность и свой труд; (b) собственности каждого человека на землю, которую он обнаружил неиспользуемой и преобразовал своим трудом; и (c) обмену продуктами этого смешивания (a) и (b) на подобным же образом произведенную продукцию других индивидов на рынке.

Тот же самый закон остается верным для всей собственности, на рынке, на такой предмет, как деньги. Как мы уже видели, деньги либо (1) произведены с помощью чьего-либо собственного труда, преобразовавшего первоначальные ресурсы (например, рудное золото); либо (2) приобретены с помощью продажи чьего-либо собственного продукта – либо с помощью продажи благ, ранее приобретенных за счет вырученного от собственного продукта – в обмен на золото, принадлежащее кому-либо другому. Вновь, в точности как (c) из предыдущего абзаца логически сводится к производству в (a) и (b), осуществленному до обмена, – также и здесь (2) в конечном итоге логически сводится к (1).

Таким образом, в свободном обществе, которое мы описываем, вся собственность в конечном итоге сводится к естественно данной каждому человеку собственности на самого себя и на земельные ресурсы, которые человек преобразует и вовлекает в производство. Свободный рынок является обществом с добровольными и, следовательно, взаимовыгодными обменами титулами собственности между специализированными производителями. Часто выдвигались обвинения в том, что эта рыночная экономика основана на порочной доктрине, согласно которой труд «трактуется как товар». Однако естественный факт состоит в том, что трудовая услуга и в самом деле является товаром, поскольку, как в случае материальной собственности, чья-либо трудовая услуга может быть отчуждена и обменена на другие блага и услуги. Трудовая услуга индивида отчуждаема, но его воля – нет. Более того, самое счастливое обстоятельство для человечества заключается в том, что это именно так; поскольку данная отчуждаемость означает (1) что учитель, либо врач, либо кто-то еще может продать свои трудовые услуги; и (2) что рабочие могут продавать свои трудовые услуги, преобразую блага для капиталистов за деньги. Если бы это невозможно было делать, то структура капитала, необходимая для цивилизации, не могла бы создаваться и чьи-либо жизненно важные трудовые услуги не могли быть приобретены другими людьми.

Различие между отчуждаемой трудовой услугой человека и его неотчуждаемой волей можно объяснить более подробно: человек может отчуждать свою трудовую услугу, но не может продать капитализированную будущую ценность данной услуги. Иначе говоря, он не может, по природе, продать себя в рабство и быть вынужденным к такой продаже – поскольку это означало бы, что ему пришлось бы в обмен отказаться от будущей воли по отношению к собственной личности. Иначе говоря, человек может естественно применять свой труд в настоящий момент для выгоды кого-то другого, но не может передать себя, даже если бы желал этого, в качестве постоянного средства производства для другого человека. Дело в том, что он не может избавиться от собственной воли, которая может измениться в будущем, через несколько лет, и разрушить нынешнее соглашение. Понятие «добровольное рабство» на самом деле является противоречивым, поскольку пока работник остается полностью подчиненным воле своего господина добровольно, он все еще не является рабом, поскольку его подчинение добровольное; тогда как, если позже он изменит свое мнение и господин принудительно обратит его в рабство, то рабство не будет добровольным. Однако подробнее обсудим принуждение позже.

Общество, которое мы описываем в этом разделе – общество со свободным и добровольным обменом – может быть названо «свободным обществом», или обществом «чистой свободы». Значительная часть данной книги будет посвящена разработке следствий подобной системы. Термин «свободный рынок», хотя и верно обозначает крайне важную сеть свободных и добровольных обменов, является недостаточным, если выйти за пределами в узком смысле экономического или праксеологического. Дело в том, что жизненно важно осознать следующее: свободный рынок представляет собой обмены титулами собственности и, следовательно, свободный рынок с необходимостью встроен в более широкое свободное общество – с определенной структурой прав собственности и титулов собственности. Мы описывали свободное общество как такое общество, в котором титулы собственности основаны на фундаментальных естественных фактах для человека: собственности каждого индивида – посредством своего эго – на собственную личность и собственный труд и его собственности на земельные ресурсы, которые он находит и преобразует. Естественная отчуждаемость материальной собственности наряду с трудовой услугой человека делает возможной сеть свободных обменов титулами собственности.

Режим чистой свободы – либертарианское общество – может быть описан как общество, в котором никакие титулы собственности не «распределяются», в котором, иначе говоря, собственность ни одного человека на свою личность не ставится под сомнение, не нарушается и не подвергается вмешательству со стороны кого-либо еще. Однако это означает, что абсолютной свободой, в социальном смысле, может пользоваться не только изолированный Крузо, но любой человек в любом обществе, независимо от того, насколько оно сложное или развитое. Дело в том, что каждый человек обладает абсолютной свободой – чистой свободой, – если, подобно Крузо, его «естественно» присвоенная собственность (на свою личность и на материальные блага) является свободной от посягательства либо пренебрежения со стороны другого человека. И, разумеется, находясь в обществе со свободными обменами, каждый человек может обладать абсолютной свободой не в крузоподобной изоляции, а в условиях цивилизации, гармонии, коммуникабельности и гораздо большей продуктивности посредством обменов собственностью с другими людьми. Тогда абсолютная свобода не должна утрачиваться, как цена, которую мы должны уплатить за появление цивилизации; люди рождаются свободными и никогда не сталкиваются с необходимостью быть в цепях. Человек может добиться вольности и изобилия, свободы и цивилизации.

Эта истина будет сокрыта, если мы станем настаивать на путанице между «вольностью» или «свободой» и мощью. Мы уже видели абсурдность утверждения о том, что человек не имеет свободы воли, потому что не обладает мощью, чтобы нарушить законы своей природы – потому что не может перепрыгнуть океан за один прыжок. Столь же абсурдно утверждать, что человек не является «подлинно» свободным в свободном обществе, потому что в таком обществе ни один человек не «свободен» совершить агрессию против другого человека или захватить его собственность. Здесь, вновь, критик по сути имеет дело не со свободой, а с мощью; в свободном обществе ни одному человеку не будет позволено (или никто не позволит самому себе) захватывать собственность другого. Это означало бы, что мощь его действий будет ограничена; так же, как мощь человека всегда ограничена его природой; это не означало бы какого-либо урезания свободы. Дело в том, что если мы определим свободу, вновь, как отсутствие вмешательства со стороны другого человека в личность каждого человека или в его собственность, тогда можно будет наконец проститься с фатальным смешением свободы и мощи. Тогда мы ясно увидим, что так называемая «свобода воровать или нападать» – иначе говоря, совершать агрессию – является вовсе не состоянием свободы, поскольку это допускало бы, что кто-либо, жертва нападения, будет лишен права на личность и собственность – иначе говоря, его свобода будет нарушена. Тогда мощь каждого человека необходимым образом ограничена фактами человеческого существования, природой человека и его мира; однако это является одной из великолепных особенностей человеческого существования, что каждый индивид может быть абсолютно свободным, даже в мире со сложными взаимодействиями и обменом. По-прежнему остается верным, что мощь любого человека действовать и делать и потреблять гораздо больше в таком мире со сложным взаимодействием, чем она может быть в примитивном обществе или обществе Крузо.

Жизненно важный момент: если мы стремимся разработать этику для человека (в нашем случае, раздел этики, относящийся к насилию), тогда, чтобы стать обоснованной этикой, эта теория должна оставаться верной для всех людей, где бы они ни находились во времени или в пространстве. Это является одним из замечательных свойств естественного закона – его применимость ко всем людям, независимо от времени или места. Таким образом, этический естественный закон занимает свое место наравне с физическими, или «научными» естественными законами. Однако общество свободы является единственным обществом, в котором одно и то же фундаментальное правило может применяться к каждому человеку, независимо от времени или места. Здесь действует один из способов, с помощью которых разум может предпочесть одну теорию естественного закона конкурирующей теории – в точности, как разум может выбирать между различными экономическими или иными конкурирующими теориями. Таким образом, если кто-либо заявляет, что семейства Гогенцоллернов или Бурбонов имеют «естественное право» управлять всем остальными, то учение такого рода легко опровергнуть, просто указывая на тот факт, что здесь не имеется единообразной этики для каждого индивида: ранг кого-либо в этическом порядке зависит от случайного обстоятельства – является он Гогенцоллерном или нет. Сходным образом, если кто-либо утверждает, что каждый человек имеет «естественное право» на трехразовое сытное питание в день, то совершенно очевидно, что перед нами ошибочная теория естественного закона или естественных прав; дело в том, что имеются бесчисленные времена и места, где физически невозможно обеспечить трехразовое сытное питание в день для всех или даже для большинства населения. Следовательно, это не может быть установлено в качестве своего рода «естественного права». С другой стороны, рассмотрим всеобщий статус для этики свободы и естественное право на личность и собственность, которое следует из такой этики. Дело в том, что индивид, в любое время и в любом месте, может быть охвачен фундаментальными правилами: собственность кого-либо на самого себя, собственность на ранее не используемые ресурсы, которые кто-либо может присвоить и преобразовать; и собственность на все титулы, извлеченные из этой первоначальной собственности – с помощью либо добровольных обменов, либо добровольных подарков. Эти правила – которые мы можем назвать «правилами естественной собственности» – можно легко применять и защищать подобную собственность, независимо от времени или места, и независимо от экономических достижений общества. Невозможно для любой иной социальной системы быть принятым в качестве всеобщего естественного закона; поскольку если существует какое-либо правило о принуждении одного индивида или группы по отношению к другим (и все правила с примесью подобной гегемонии), тогда невозможно применить одинаковое правило для всех; только лишенный правителя (rulerless), чисто либертарианский мир может выполнить требования естественных прав и естественного закона или, что более важно, может соответствовать условиям всеобщей этики для всего человечества.

Глава 3. Межличностные отношения: собственность и агрессия

До сих пор мы обсуждали свободное общество, общество мирной кооперации и добровольных межличностных отношений. Тем не менее, существует иной, противоположный тип межличностных отношений: применение агрессивного насилия одним человеком против другого. Вот что подразумевает такое агрессивное насилие – один человек захватывает собственность другого человека без согласия жертвы. Такой захват может быть направлен на собственность человека на свою личность (в случае телесного повреждения) либо на его собственность на материальные блага (как при грабеже или нарушении прав владения). В любом случае, агрессор навязывает свою волю по отношению к естественной собственности другого – он лишает другого человека свободы действия и полной реализации естественной собственности на самого себя.

Давайте ненадолго отложим выводимый как следствие, но более сложный случай материального имущества и сосредоточимся на правах собственности человека на свое тело. Здесь имеется две альтернативы: либо мы можем установить правило, что каждому человеку должна дозволяться (то есть, он имеет на это право) полная собственность на свое тело либо мы можем постановить, что он может и не иметь такой полной собственности. Если он имеет, то перед нами либертарианский естественный закон для свободного общества, как это изложено выше. А если не имеет, если такой человек не наделен стопроцентной собственностью на самого себя, то что из этого следует? Из этого следует одно из двух условий: (1) «коммунистическое», в виде Всеобщей и Равной Собственностью наряду с Другими либо (2) Частная Собственность Одной Группы по отношению к Другой – система правления одного класса по отношению к другому. Таковы единственные логические альтернативы для ситуации стопроцентной собственности на самого себя для всех.

Давайте рассмотрим альтернативу (2); здесь одна личность или группа личностей, G, наделена собственностью не только на самих себя, но и на остаток общества, R. Однако, помимо многих других проблем и затруднений с системой такого типа, мы здесь не можем обосновать всеобщую, или основанную на естественном законе этику для человеческой расы. Мы можем только обосновать частную и произвольную этику, наподобие мнения о том, что Гогенцоллерны по природе наделены правлением над не-Гогенцоллернами. В самом деле, этика, которая устанавливает, что Класс G наделен правлением над Классом R, подразумевает, что последний, R, включает недочеловеческие существа и они не имеют права разделять, подобно полноценным людям, права собственности на самих себя, которыми обладают G, – однако это, разумеется, нарушает изначальное предположение о том, что мы разрабатываем этику для человеческих существ как таковых.

Что тогда с альтернативой (1)? Это мнение, согласно которому, при рассмотрении индивидов A, B, C . . ., ни один человек не наделен стопроцентной собственностью на свою личность. Наоборот, равная часть собственности на тело A должна перейти к B, C . . ., и то же самое должно быть истинным для любого из остальных индивидов. Такое мнение, по крайней мере, обладает тем преимуществом, что действительно является универсальным правилом, которое применимо к любой личности в обществе, однако оно сталкивается со многими другими трудностями.

Прежде всего, на практике, если в общество входит не крайне малое количество человек, эта альтернатива должна разрушиться и свестись к альтернативе (2), частному правлению некоторых над другими. Дело в том, что физически невозможно для каждого непрерывно вести учет по отношению к любому другому, и таким образом реализовать свою равную долю частной собственности по отношению к любому другому человеку. Тогда, на практике, данный концепт всеобщей и равной собственности на другого является утопическим и невозможным, а контроль и, следовательно, собственность на других с необходимостью становится специализированной деятельностью правящего класса. Следовательно, ни одно общество, которое не имеет полной собственности на самого себя для каждого человека, не может обладать всеобщей этикой. Хотя бы по этой причине, стопроцентная собственность на самого себя для каждого человека является единственной жизнеспособной политической этикой для человечества.

Однако предположим, ради продолжения спора, что эта Утопия может осуществиться. Что тогда? Прежде всего, разумеется, является абсурдным утверждать, что ни один человек не наделен собственностью на самого себя, и все же утверждать, что каждый из этих людей наделен собственностью на часть от всех остальных людей! И более того, была бы наша Утопия желательной? Можем ли мы представить себе мир, в котором ни один человек полностью не свободен совершить любое действие без предварительного одобрения со стороны всех остальных в обществе? Очевидно, что ни один человек не был бы способен делать что-либо, и человеческая раса быстро бы вымерла. Однако если мир с нулевой или почти нулевой собственностью на самого себя выносит смертный приговор человеческой расе, то и любые шаги в этом направлении также нарушают закон относительно того, что является наилучшим для человека и его жизни на земле. И, как мы видели выше, любая этика, согласно которой одна группа получает полную собственность над другой, нарушает самое элементарное правило для любой этики: она должна применяться к любому человеку. Ни одна частная этика ничуть не лучше, – хотя они и могут казаться гораздо более правдоподобными, – чем теория вся-власть-Гогенцоллернам.

Напротив, общество с абсолютной собственностью на самого себя для всех опирается на первичный факт естественной собственности на самого себя для каждого человека, а также на факт, что каждый человек может жить и процветать, только если он реализует свою естественную свободу выбора, принимает ценности, постигает, как осуществлять их etc. Будучи человеком, он должен использовать свой ум для принятия целей и средств; если кто-либо осуществляет агрессию против него, чтобы изменить его свободно избранный путь, то это подрывает его природу; это подрывает способ, согласно которому он должен функционировать. Иначе говоря, агрессор пускает в ход насилие, чтобы пресечь естественный путь свободно принятых человеком идей и ценностей и чтобы пресечь его действия, основанные на таких ценностях.

Мы не можем полностью объяснить естественные законы собственности и насилия, не расширив нашу дискуссию, чтобы охватить материальное имущество. Дело в том, что люди не блаженные духи; они являются существами, которые могут выживать, только присваивая и преображая материальные объекты. Давайте вернемся на наш остров, с Крузо и Пятницей. Крузо, вначале изолированный, использовал свою свободную волю и собственность на самого себя, чтобы узнать о своих желаниях и ценностях и о том, как удовлетворять их, преобразуя данные природой ресурсы посредством «смешивания» их со своим трудом. Таким образом, он производит и создает собственность. Теперь предположим, что Пятница проживает в другой части этого острова. Он сопоставляет два возможных пути для действия: он может, как Крузо, стать производителем, преобразовать неиспользуемую землю с помощью своего труда и, скорее всего, обменять свою продукцию на продукцию другого человека. Иначе говоря, он может включиться в производство и обмен, в такое же создание собственности. Либо он может принять решения в пользу другого пути: он может поберечь себя от усилий по производству и обмену, а просто миновать это и с помощью насилия захватить плоды труда Крузо. Он может совершить агрессию против производителя.

Если Пятница выбирает путь труда и производства, тогда он в соответствие с естественным фактом, как в случае с Крузо, станет собственником участка земли, который расчищает и использует, а также плодов своего труда. Однако, как мы отмечали выше, предположим, что Крузо решает присвоить себе больше естественной доли собственности и заявляет, что – просто благодаря тому, что он первым высадился на острове, – он «реально» становится собственником всего острова, даже вопреки тому, что ранее он не пользовался им. Если он поступит так, тогда он начинает, с нашей точки зрения, незаконно расширять свои притязания на собственность за пределы границ, очерченных согласно естественному закону для поселенца, а если он использует это притязание, стремясь силой изгнать Пятницу, тогда он незаконно осуществляет агрессию против личности и собственности второго поселенца.

Некоторые теоретики утверждали – демонстрируя то, что мы могли бы назвать «комплекс Колумба», – что первооткрыватель нового, ничейного острова или континента может по праву стать собственником всей территории, просто заявив свои притязания. (В таком случае, Колумб, если он на самом деле высадился на американском континенте – и если бы там не жили индейцы, – мог бы по праву установить свою «частную» собственность надо всем континентом.) Однако, в соответствие с естественным фактом, поскольку Колумб был бы на самом деле способен использовать, «смешивать свой труд» с небольшой частью континента, то остаток по праву продолжает оставаться ничейным до тех пор, пока не прибудут следующие поселенцы и не присвоят свою по праву собственность на части континента.

Давайте отвлечемся от Крузо и Пятницы и разберем вопрос со скульптором, который только что создал скульптурное произведение, преобразуя глину и другие материалы (и давайте пока отложим вопрос о правах собственности на глину и инструменты). Вопрос теперь звучит так: кто должен по праву стать собственников этого произведения искусства, которое появилось после обработки скульптором? Вновь, как в случае с собственностью на тела людей, здесь имеется только три логические возможности: (1) скульптор, «создатель» произведения искусства, должен иметь права собственности на свое создание; (2) другой человек или группа людей имеют права на это творение, то есть, право экспроприировать его силой без согласия скульптора; (3) «коммунистическое» решение – каждый индивид в мире имеет равное, долевое право и разделяет собственность на скульптуру.

Скажем прямо, найдется очень мало людей, которые будут отрицать вопиющую несправедливость, если некая группа или мировое сообщество присвоит собственность на скульптуру. Дело в том, что скульптор на самом деле «создал» произведение искусства – конечно, не в том смысле, что он создал материал, а в том, что он создал это произведение, преобразуя данный природой материал (глину) в другую форму в соответствие с собственными идеями и с помощью своей энергии и труда. Разумеется, если каждый человек имеет право владеть собственным телом и если он должен использовать и трансформировать материальные природные объекты для того, чтобы выжить, то он имеет право владеть той продукцией, которую изготовил, с помощью своей энергии и усилий, и превратил в подлинное продолжение его личности. Это верно для случая скульптора, который поместил отпечаток собственной личности на необработанный материал, «смешивая свой труд» с глиной. Однако если скульптор сделал это, тогда в точности то же делает каждый производитель, который «вселяет» или смешивает свой труд с природными объектами.

Любая группа людей, которая экспроприировала произведение скульптора, была бы, очевидно, агрессивной и паразитической – она извлекала бы выгоды за счет экспроприированного. Как согласилось бы большинство людей, они явно нарушали бы право скульптора на свою продукцию – продолжение его личности. И это было бы истинным независимо от того, группа или «мировая коммуна» осуществила экспроприацию, за исключением случая наподобие коммунальной собственности на личности. (На практике такая экспроприация должна была бы осуществляться группой людей во имя «мирового сообщества».) Однако, как мы указывали, если скульптор имеет право на свой продукт, или преобразованные природные материалы, тогда такое же право имеют и остальные производители. Это верно и для людей, которые извлекли глину из земли и продали скульптору, и для людей, которые произвели инструменты, с помощью которых он работал с глиной. Дело в том, что эти люди тоже являлись производителями; они тоже смешивали свои идеи и технологические познания с данной природой землей, чтобы получить обладающий ценностью продукт. Они также смешивали свой труд и энергию с землей. И, значит, они тоже наделены правами собственности на блага, которые произвели.

Если каждый человек имеет право собственности на свою личность и, тем самым, на свой труд, и если в продолжение себя он владеет любой собственностью, которую он «создал» либо извлек из прежде не используемого и ничейного участка природы, тогда кто же имеет право владеть либо контролировать саму землю? Иначе говоря, если собиратель имеет право собственности на желуди и ягоды, которые он нашел, или фермер на урожай пшеницы, то кто имеет право собственности на землю, на которой происходила их деятельность? И снова, оправдание собственности на землю является тем же самым, что и для любой другой собственности. Дело в том, что ни один человек на самом деле никогда не «создает» материал: в сущности, он берет данный природой материал и преобразует его с помощью своих идей и трудовой энергии. Однако именно это, в точности, и делает первопроходец – поселенец, – когда он расчищает и использует прежде не используемую, нетронутую землю и превращает ее в частную собственность. Поселенец – точно как скульптор либо рудокоп – преобразует данную природой почву с помощью своего труда и личности. Поселенец является «производителем» в той же степени, что и остальные, и, следовательно, является столь же легитимным владельцев своей собственности. Как в случае со скульптором, трудно принять моральность каких-то других групп, экспроприирующих продукцию и труд поселена. (И, как в других случаях, решение «мирового коммуниста» на практике сводится к правящей группе.) Более того, сторонники аграрного обобществления (land communalists), которые заявляют о том, что все население мира на самом деле сообща владеет землей, восстают против природного факта, заключающегося в том, что до поселенца в действительности никто не использовал и не контролировал, а следовательно, и не владел землей. Первопроходец, или поселенец, является тем человеком, кто первым вводит лишенные ценности, неиспользуемые природные объекты в производство и использование.

Кроме того, для человека имеется только два пути для приобретения собственность и богатство: производство либо насильственная экспроприация. Или, как тонко сформулировал выдающийся немецкий социолог Франц Оппенгеймер, имеется только два способа приобретения богатства. Первым является метод производства, который обычно сопровождается добровольным обменом подобными продуктами: именно это Оппенгеймер назвал экономическим способом. Вторым методом является односторонний захват продукции другого: экспроприация собственности другого человека с помощью насилия. Этот хищнический метод получения богатства Оппенгеймер метко обозначил как политический способ.

Поэтому человек, который захватывает собственность другого, живет в глубоком противоречии со своей человеческой природой. Дело в том, что, как мы видели, человек может жить и процветать только с помощью производства и обмена продуктами. С другой стороны, агрессор является вовсе не производителем, а хищником; он живет, паразитируя на труде и продукции других. Следовательно, вместо жизни в соответствие с человеческой природой, агрессор является паразитом, который кормится исключительно за счет эксплуатации труда и энергии других людей. Здесь налицо полное нарушение всеобщей этики любого типа, поскольку человек, очевидно, не может жить как паразит; паразиты должны найти не-паразитов, производителей, чтобы прокормиться. Паразит не только не способен внести вклад в полную совокупность благ и услуг общества, он полностью зависит от производства в теле своего носителя. И, кроме того, любое увеличение принудительного паразитизма уменьшает ipso facto количество и уровень производства производителей до тех пор, пока, наконец, если производители вымирают, то и паразиты быстро следуют за ними.

Таким образом, паразитизм не может быть всеобщей этикой и, фактически, рост паразитизма подрывает и сокращает производство, с помощью которого выживают и носитель, и паразит. Принудительная эксплуатация, или паразитизм, разрушает процессы производства для всех в обществе. Всеми способами, которые только можно представить, паразитическое хищничество и грабеж подрывают не только природу жертвы, чьи личность и продукция подвергаются насилию, но также природу самого агрессора, который отказался от естественного пути производства – использования своего ума для преобразования природы и обмена с другими производителями – ради пути паразитической экспроприации работы и продукции остальных. В самом глубоком смысле, агрессор разрушает самого себя наряду с несчастной жертвой. Это остается так же безусловно верно для сложного современного общества, как для Крузо и Пятницы на их острове.

Глава 4. Собственность и преступность

Мы можем определить любого, кто совершает агрессию против личности или собственности, произведенной другим человеком, как преступника. Преступником является любой, кто пускает в ход насилие против другого человека или его собственности: любой, кто использует принудительные «политические средства» для приобретения благ и услуг.

Теперь, однако, возникают крайне важные проблемы; мы действительно оказались в самой сердцевине проблематики свободы, собственности и насилия в обществе. Ключевой вопрос (причем, к сожалению, один из тех, которыми почти полностью пренебрегли теоретики либертарианства) может быть проиллюстрирован с помощью следующих примеров:

Предположим, что мы прогуливаемся по улице и видим, как некий человек, A, хватает B за запястье и срывает наручные часы B. Не подлежит сомнению, что A здесь покушается на личность, и на собственность B. Можем ли мы просто на основании этой сцены сделать вывод, что A является преступным агрессором, а B – его невинной жертвой?

Разумеется, нет – поскольку мы не знаем только на основе нашего наблюдения, является ли A и вправду вором, или A попросту забирает собственные часы у B, который раньше украл их у A. Иначе говоря, хотя часы, несомненно, являлись собственностью B до момента нападения A, мы не знаем, являлся A легитимным собственником когда-то раньше или нет, а так же был ли он ограблен B. Следовательно, пока мы не знаем, кто именно из этих двух человек является легитимным или законным владельцем указанной собственности. Мы можем найти ответ только с помощью изучения конкретных сведений по данному случаю, то есть с помощью «исторического» исследования».

Таким образом, мы не можем просто утверждать, что великим аксиоматическим моральным правилом либертарианского общества является защита прав собственности, и точка. Дело в том, что преступник не имеет никакого естественного права на удержание собственности, которую он украл; агрессор не имеет права притязать на любую собственность, которую он приобрел с помощью агрессии. Следовательно, мы должны видоизменить или, скорее, прояснить фундаментальное правило либертарианского общества и заявить, что никто не имеет права осуществлять агрессию по отношению к легитимной или законной собственности другого человека.

Иначе говоря, мы не можем просто говорить о защите «прав собственности» или о «частной собственности» per se (Примеч. пер.: как таковой). Дело в том, что если мы поступим так, нам грозит серьезная опасность оказаться защитниками «права собственности» преступника-агрессора – фактически, с точки зрения логики мы бы были должны сделать это. Следовательно, мы можем говорить только о законной собственности, или легитимной собственности, или, возможно, «естественной собственности». И это означает, что, в конкретных случаях, мы должны решить, является ли данный единичный акт насилия агрессивным или оборонительным: например, является ли это случаем ограбления жертвы преступником или жертва пытается вернуть назад свою собственность.

Еще одно крайне важное последствие для такого взгляда на мир состоит в том, что можно отвергнуть утилитаристский способ рассмотрения прав собственности, а значит, и свободного рынка. Дело в том, что утилитарист, не имеющий концепции – не говоря уже о теории – справедливости, должен отступить и прибегнуть к прагматическому, ad hoc (Примеч. пер.: подходящему к данному случаю) мнению о том, что все титулы (Примеч. ред.: юридическое, документальное основание права) на частную собственность, существующие на тот момент в любое время или в любом месте, должны рассматриваться как обоснованные и пониматься как заслуживающие защиты от посягательства. Именно таким способом, по сути, экономисты-утилитаристы – специалисты по свободному рынку – неизменно трактуют вопрос о правах собственности. Заметим, однако, что утилитарист сумел протащить в свою аргументацию непроверенное этическое суждение: все блага, которые «сейчас» (в то время и в том месте, где ведется спор) рассматриваются как частная собственность, должны быть приняты и защищаемы в качестве таковой. На практике, это означает, что все титулы частной собственности, выданные любым существующим правительством (которое повсюду захватило монополию на определение титулов собственности), должны быть приняты как таковые. Такого рода этика слепа ко всем дискуссиям о справедливости и, если довести ее до логического завершения, должна также защищать любого преступника с той его собственностью, которую ему удалось экспроприировать. Мы приходим к выводу, что утилитарист, который попросту восхваляет свободный рынок на основе всех существующих титулов собственности, заблуждается и является этическим нигилистом.

Однако я убежден, что реальным мотором для социальных и политических изменений в наше время стало моральное возмущение, вытекающее из ложной теории прибавочной стоимости: капиталисты украли законную собственность рабочих и, следовательно, существующие титулы на накопленный капитал являются незаконными. Если принять эту гипотезу, то дальнейший побудительный мотив и для марксизма, и для анархосиндикализма, последует совершенно логично. Из осознания того, что выглядит чудовищной несправедливостью, вытекает призыв «экспроприировать экспроприаторов» и, в обоих названных случаях, призыв к некоторой форме «возврата» собственности и контроля над ней со стороны рабочих. Такие аргументы не могут быть успешно парированы с помощью максим экономистов-утилитаристов либо философов-утилитаристов. Успех возможен только с помощью честного и решительного обращения к моральной проблеме, к проблеме справедливости или несправедливости различных притязаний на собственность.

Аналогичным образом, марксистские взгляды не могут быть опровергнуты с помощью утилитарных восхвалений достоинств «социального мира». Социальный мир сам по себе – это замечательно, однако подлинный мир, по сути, основан на тихом, безопасном обладании легитимной собственностью для любого человека, а если социальная система основана на чудовищно несправедливых титулах собственности, тогда отсутствие посягательства на них является не миром, а расширением и упрочением постоянной агрессии. Опять же, марксисты не могут быть опровергнуты, если указывать пальцем на использование ими насильственных методов ниспровержения. Разумеется, это последовательное убеждение – хоть я его и не разделяю – что насилие не должно быть когда-либо использовано кем-либо против кого-то другого: даже жертвой против преступника. Однако моральная позиция в духе Толстого и Ганди здесь не является релевантной. Дело в том, что спорным вопросом является следующее: имеет или не имеет жертва моральное право применить насилие для защиты своей личности или собственности от преступного нападения либо для возврата собственности от преступника. Толстовец может допустить, что жертва имеет такое право, однако может попытаться убедить ее не использовать данное право во имя более высокой морали. Однако это заставляет нас отступить от нашей дискуссии и приводит к более широкому исследованию этической философии. Я мог бы только здесь добавить, что любой такой тотальный противник насилия должен тогда быть последовательным и настаивать, чтобы ни одного преступника не наказывали с помощью насильственных методов. А это подразумевает, давайте отметим, не только отказ от высшей меры наказания, но и от любого наказания, и, в самом деле, от всех методов защиты с помощью насилия, которые могут, предположительно, нанести повреждения агрессору. Иначе говоря, используя это ужасающее клише, к которому у нас еще будет случай вернуться, толстовец должен не использовать силу, чтобы помешать изнасиловать собственную сестру.

Смысл здесь заключается в том, что только толстовцы склонны возражать против насильственного разгрома мощной преступной группы; дело в том, что всякий, кто не является толстовцем, предпочитает использовать силу и насилие для защиты против преступной агрессии и для наказания за эту агрессию. Такой человек, следовательно, должен почитать нравственность, если не мудрость, применения силы для разгрома мощной преступности. Если это верно, то мы вынуждены немедленно вернуться к действительно важному вопросу: кто является преступником и, следовательно, кто является агрессором? Или, другими словами, против кого становится легитимным использование насилия? И если мы признаем, что капиталистическая собственность является морально нелегитимной, тогда мы не можем отрицать право рабочих применить любое насилие, которое окажется необходимым, чтобы захватить собственность, точно так же, как A, в нашем примере выше, действовал бы в своем праве, силой возвращая свои часы, если ранее B их украл.

Единственное подлинное опровержение марксистской аргументации в пользу революции, следовательно, состоит в том, что собственность капиталистов является законной, а не беззаконной, и что, следовательно, ее захват рабочими или кем-либо еще сам по себе был бы незаконным и преступным. Однако это означает, что мы должны перейти к вопросу о справедливости притязаний на собственность, а это, в свою очередь, означает, что мы не можем, с небрежной легкостью, отделаться попыткой опровергнуть революционные притязания с помощью произвольного набрасывания покрова «справедливости» на всяческие и всевозможные существующие титулы собственности. Подобное деяние вряд ли убедит людей, верящих в то, что их либо других людей жестоко угнетают и постоянно подвергают агрессии. Однако это также означает, что мы должны быть готовы обнаружить в мире такие случаи, когда насильственная экспроприация существующих титулов собственности будет морально оправданной, поскольку эти титулы сами по себе являются незаконными и преступными. Давайте снова используем наглядный пример, чтобы прояснить наш тезис. Используя отличный метод Людвига фон Мизеса для абстрагирования от эмоционализма, рассмотрим гипотетическую страну, «Руританию».

Предположим, что Руританией правит король, который грубо нарушил права личностей - регламентировал, а, в конце концов, и захватил их собственность. В Руритании появляется либертарианское движение, которое убеждает большинство населения в том, что преступная система должна быть заменена подлинно либертарианским обществом, в котором права каждого человека на его личность, а также полученную и созданную собственность полностью уважаются. Король, предполагая, что восстание ждет немедленный успех, теперь применяет хитроумную стратагему. Он провозглашает, что его правительство низложено, однако перед самым отречением он по своему произволу выделяет всю обрабатываемую землю своего королевства в качестве «собственности» для себя и своих родственников. Затем он приходит к либертарианцам - бунтовщикам и говорит: «отлично, я исполнил ваше желание и отрекся от правления; больше не будет насильственного вмешательства в частную собственность. Однако я сам и мои одиннадцать родственников владеют каждый по одной двенадцатой Руритании, а если вы каким-либо образом нарушите нашу собственность, то вы посягнете на священность самого фундаментального принципа, который вы исповедуете: нерушимость частной собственности. Следовательно, хотя мы не будем больше взимать “налоги”, вы должны обеспечить каждому из нас право взимать любые “рентные” платежи, которые мы можем пожелать получить от наших “арендаторов”, или право распоряжаться жизнями людей, которые предпочтут жить в “нашем” владении, как мы сочтем наилучшим. Таким образом, налоги будут полностью заменены “частными рентными” платежами!».

Посмотрим, каким должен быть ответ либертарианцев - бунтовщиков на этот дерзкий вызов. Если они являются последовательными утилитаристами, то должны подчиниться такой уловке и обречь себя на жизнь при режиме ничуть не менее деспотическом, чем тот, с которым они боролись до сих пор. Возможно, на самом деле, и более деспотическом, поскольку теперь король и его родственники могут присвоить себе сам либертарианский принцип абсолютного права частной собственности, абсолютность, на которую они, возможно, раньше не решались претендовать.

Должно быть понятно: чтобы либертарианцы опровергли эту стратагему, они должны разработать теорию законной собственности versus (против) незаконной; они не могут оставаться утилитаристами. Тогда они сказали бы королю: «Мы сожалеем, но мы признаем только те притязания на частную собственность, которые являются законными – те, которые вытекают из фундаментального естественного права индивида на самого себя и на собственность, которую он либо преобразовал с помощью своей энергии либо получил добровольно или унаследовал от подобного преобразователя. Иначе говоря, мы не признаем право кого-либо на любую конкретную часть собственности на основе его или чьего-либо другого произвольного и голословного заявления о том, что это его собственное. Не может быть никакого естественного морального права, вытекающего из произвольного заявления человека о том, что какая-либо собственность принадлежит ему. Следовательно, мы заявляем о праве экспроприировать эту «частную» собственность у тебя и твоих родственников и вернуть эту собственность индивидуальным собственникам, против которых ты совершил агрессию, реализуя твои нелигимные притязания».

Один королларий, который следует из этой дискуссии, имеет огромное значение для теории свободы. Он состоит в том, что, в самом глубоком смысле, вся собственность является «частной». Дело в том, что вся собственность принадлежит, то есть контролируется некоторыми конкретными личностями или группами личностей. Если B украл часы у A, тогда часы являлись частной «собственностью» B – находилась под его контролем и de facto в его владении – до тех пор, пока ему позволялось распоряжаться и пользоваться ими. Следовательно, находились ли часы в руках A или B, они были под частным контролем – в некоторых случаях, легитимно-частным, в других преступно-частным, но, тем не менее, частным.

Как мы увидим ниже, то же самое остается верным для индивидов, которые организуются в группу любого типа. Таким образом, когда они формировали правительство, король и его родственники контролировали – а, следовательно, по крайней мере, частично, «владели» – собственностью личностей, против которых они осуществляли агрессию. Когда они выделили землю в виде «частной» собственности каждого из них, то они вновь совместно вступили во владение страной, хотя формально и делали это разными способами. Форма частной собственности отличается в двух этих случаях, но не сущность. Таким образом, ключевой вопрос для общества состоит не в том, как столь многие полагают, является ли собственность частной или правительственной, но, скорее, являются ли неизбежно «частные» собственники легитимными собственниками либо преступными. В конечном итоге, дело в том, что не существует такой реальной целостности под названием «правительство»; существуют только люди, которые организуются в группы, называемые «правительствами» и действующие в «правительственном» стиле. Следовательно, вся собственность всегда является «частной»; единственный и ключевой вопрос состоит в том, должна ли она находиться в руках преступников или законных и легитимных владельцев. На самом деле, для либертарианцев существует только одна причина противостоять формированию правительственной собственности или призывать к ее разделу: понимание того, что властители в правительстве являются незаконными и преступными владельцами подобной собственности.

Иначе говоря, утилитарист – сторонник принципа laissez-faire, не может просто выступать против «правительственной» собственности и защищать частную; поскольку проблема с правительственной собственностью состоит не столько в том, что она правительственная (а как насчет «частных» преступников наподобие нашего вора, укравшего часы?), сколько в том, что она является нелигитимной, незаконной и преступной – как в случае нашего руританского короля. А поскольку «частные» преступники также подвергаются осуждению, то мы видим, что социальный вопрос о собственности в конечном итоге не может быть понят в терминах утилитаризма как либо частная собственность, либо правительственная. Он должен быть понят в терминах справедливости или несправедливости: легитимные владельцы собственности vs. нелегитимные, преступные захватчики подобной собственности, независимо от того, называются ли эти захватчики «частными» или «общественными». Возможно, либертарианец теперь начинает беспокоиться. Он может сказать: «допустим, вы в принципе правы в том, что титулы собственности должны обосновываться с помощью справедливости и что ни преступнику не должно быть позволено оставить у себя украденные часы, ни королю и его родственникам «их» страну, но как вы сможете применить ваш принцип на практике? Не вызовет ли это хаотическое расследование по поводу титула собственности всех и каждого и, к тому же, какой критерий вы можете установить для справедливости этих титулов?».

Ответ состоит в том, что, как мы объяснили выше, верен следующий критерий: Право каждого индивида владеть своей личностью и собственностью, которую он обнаружил и преобразовал и, следовательно, «создал», а также собственностью, которую он приобрел либо как подарки, либо через добровольный обмен с другими подобными преобразователями, или «производителями». Это верно, что существующая собственность должна быть тщательно проверена, однако решение этой проблемы оказывается намного более простым, чем кажется по самому вопросу. Нужно всегда помнить о фундаментальном принципе: все ресурсы, все блага, в состоянии вне-собственности принадлежат по праву первой личности, которая обнаружит их и преобразует в полезное благо (принцип «поселенца»). Мы уже видели выше для случая неиспользуемой земли и природных ресурсов: первый, кто обнаружит их и смешает с ними свой труд, чтобы владеть и использовать их, «производит» их и становится для них легитимным владельцем собственности. Теперь, предположим, что г-н Джонс имеет часы; если мы не можем явно показать, что Джонс или его предки по отношению к титулу собственности на часы были преступниками, то мы должны сказать, что тем самым Джонс владеет и использует их, что он является на самом деле легитимным и законным владельцем этой собственности.

Или, чтобы представить этот случай в ином свете: если мы не знаем о том, что титул Джонса на некую конкретную собственность приобретен преступным путем, тогда мы можем принять, что эта собственность была, по крайней мере, на некоторый момент, в состоянии вне-собственности (поскольку мы не уверены относительно первоначального титула) и, следовательно, что правомерный титул собственности сразу же возвращается к Джонсу как «первому» (то есть, нынешнему) владельцу и пользователю. Иначе говоря, там, где мы не уверены насчет титула, но не можем явно идентифицировать его как преступный по происхождению, титул правомерно и легитимно возвращается к его нынешнему владельцу.

Предположим теперь, однако, что титул собственности явно идентифицирован как преступный, означает ли это с необходимостью, что нынешний владелец должен с ним расстаться? Нет, необязательно. Дело в том, что это зависит от двух условий: (a) являются ли жертва (владелец собственности, против которого первоначально была совершена агрессия) или его наследники явно опознаваемыми и можно ли их сейчас найти; либо (b) является или нет нынешний владелец сам преступником, который украл эту собственность. Предположим, например, что Джонс владеет часами, и мы можем явно показать, что титул Джонса по происхождению преступный, потому что либо (1) его предок украл; либо (2) потому что он или его предок приобрели часы у вора (здесь не имеет значения, умышленно или неумышленно). Теперь, если мы можем явно опознать и найти жертву либо ее наследника, тогда ясно, что титул Джонса на часы является полностью недействительным и что они должны быть немедленно возвращены их подлинному и легитимному собственнику. Таким образом, если Джонс наследует либо приобретает часы у человека, который украл их у Смита, и если Смит либо наследник его имущества может быть найден, то титул на часы правомерно и немедленно возвращается назад Смиту либо его потомкам, без компенсации нынешнему владельцу «титула», приобретенного преступным путем. Таким образом, если нынешний титул на собственность является преступным по происхождению и если жертва или ее наследник может быть найдена, то титул должен быть немедленно возвращен настоящим владельцам.

Предложим, однако, что условие (a) не выполнено: иначе говоря, мы знаем, что титул Джонса является преступным, однако не можем сейчас найти жертву или ее нынешнего наследника. Кто теперь является легитимным и морально оправданным владельцем собственности? Ответ на этот вопрос теперь зависит от того, является ли сам Джонс преступником, является ли Джонс тем человеком, который украл часы. Если Джонс являлся вором, то совершенно ясно, что ему нельзя позволить удерживать их, поскольку преступнику нельзя позволять сохранить награду за преступление; и он утрачивает часы и, возможно, кроме того претерпевает иные наказания. В таком случае, кто получает часы? Применяя нашу либертарианскую теорию собственности, часы теперь – после того как для случая Джонса признано состояние вне-собственности, должны стать легитимной собственностью первой личности, которая станет «поселенцем» по отношению к ним – возьмет их и использует, и, следовательно, преобразует их из неиспользуемого состояния вне-собственности в полезное состояние собственности. Первая личность, которая сделает это, станет тем самым легитимным, морально оправданным и законным собственником.

Предположим, однако, что Джонс не является преступником, не является тем человеком, который украл часы, однако он унаследовал или добросовестно приобрел их у вора. И, предположим, разумеется, что ни жертва, ни его наследники не могут быть найдены. В таком случае, исчезновение жертвы означает, что эта украденная собственность правомерно переходит в состояние вне-собственности. Однако мы видели, что любое благо в состоянии вне-собственности, без какого-либо легитимного владельца титула на нее, возвращается в состояние легитимной собственности для первой личности, которая обнаружит и использует его, присвоит этот ныне никому не принадлежащий ресурс ради использования человеком. Однако этой «первой» личностью, конечно, является Джонс, который уже с самого начала использует это благо. Следовательно, мы приходим к следующему выводу: даже, несмотря на то, что собственность первоначально была украдена, при условии, что жертва или ее наследники не могут быть найдены, и если нынешний владелец не является именно тем преступником, который украл эту собственность, то титул на данную собственность принадлежит правомерно, законно и этично нынешнему владельцу.

Подведем итоги, для любой собственности, на которую в настоящий момент заявляют притязания и используют ее: (a) если мы знаем явно, что у нынешнего титула не было преступного происхождения, тогда, безусловно, нынешний титул является легитимным, законным и обоснованным; (b) если мы не знаем, имел ли нынешний титул какое-либо преступное происхождение, однако не можем обнаружить и обратного, тогда гипотетически «никому не принадлежащая» собственность возвращается немедленно и законно к ее нынешнему владельцу; (c) если мы знаем, что титул по происхождению преступный, но не можем найти жертву или ее наследников, тогда (cl) если нынешний держатель титула не являлся преступным агрессором по отношению к этой собственности, то она возвращается к нему законно, как первому владельцу гипотетически никому не принадлежащей собственности. Однако (c2) если нынешний держатель титула сам является преступником или одним из тех преступников, которые украли данную собственность, тогда, безусловно, он правомерно должен ее лишиться, а затем она возвращается к первому человеку, который выводит ее из состояния вне-собственности и присваивает ее ради использования. И наконец, (d) если нынешний титул является результатом преступления и жертва или ее наследники могут быть найдены, тогда титул собственности немедленно возвращается к таковым, без компенсации преступнику или другим держателям незаконного титула.

Можно возразить, что держатель или держатели незаконного титула (в случаях, когда они сами не являются преступными агрессорами) должны получить право на собственность, которую они добавили к собственности, которая не была их на законном основании; или, по крайней мере, получить компенсацию за подобные дополнения. В ответ укажем на то, что критерий должен зависеть от того, отделимо добавление от первоначальной спорной собственности. Предположим, например, что Браун крадет автомобиль у Блека, и что Браун продает этот автомобиль Робинсону. Тогда, с нашей точки зрения, автомобиль должен быть немедленно возвращен подлинному владельцу, Блеку, без компенсации Робинсону. То, что он является жертвой ограбления, не должно налагать на Блека обязательств по возмещению ущерба кому-либо еще. Конечно, Робинсон предъявляет легитимную жалобу против укравшего автомобиль Брауна и должен быть способен предъявить иск Брауну с требованием относительно возмещения или ущерба на основе этого мошеннического контракта, который Браун навязал ему (претендуя на то, что этот автомобиль на самом деле является собственностью Брауна, предназначенной на продажу). Однако предположим, что Робинсон, в период владения этим автомобилем, добавил новое автомобильное радио; поскольку радио отделимо от автомобиля, Робинсон должен быть способен извлечь радио до возвращения автомобиля Блеку, поскольку оно легитимно принадлежит ему. С другой стороны, если дополнение не является отделимым, а составляет неотъемлемую часть данной собственности (например, отремонтированный двигатель), то Робинсон не должен требовать какого-либо возмещения или собственности у Блека (хотя, возможно, он может сделать это, подавая иск на Брауна). Сходным образом, если Браун украл участок земли у Блека и продал его Робинсону, то критерием снова должна быть отделимость любых дополнений, которые Робинсон добавил к этой собственности. Если, например, Робинсон возвел какие-то здания на этой собственности, то он должен быть в состоянии переместить здания или снести их перед передачей земли ее первоначальному владельцу, Блеку.

Наш пример с украденным автомобилем позволяет нам сразу же увидеть несправедливость нынешнего юридического понятия «обращающийся инструмент» (negotiable instrument). Согласно нынешнему законодательству, украденный автомобиль действительно будет возвращен первоначальному владельцу, без обязательства со стороны владельца компенсировать ущерб нынешнему держателю незаконного титула. Однако Государство определило некоторые блага как «обращающиеся инструменты» (например, долларовые банкноты), для которых непреступный получатель или покупатель теперь считается собственником, причем его нельзя заставить вернуть их жертве. Особая законодательная норма также превратила владельцев ломбарда в аналогичный привилегированный класс; так что если Браун украдет пишущую машинку у Блека, а затем заложит ее у Робинсона, то владельца ломбарда могут и не заставить вернуть пишущую машинку ее законному владельцу, Блеку.

Для некоторых читателей, наша доктрина может показаться жесткой по отношению к добросовестным получателям благ, если эти блага, как позднее выяснится, оказываются украденными и приобретенными незаконно. Однако мы должны помнить, что, в ситуации с приобретением земли, расследование по поводу титула является общепринятой практикой, наряду со страхованием титула на случай подобных проблем. В либертарианском обществе бизнес в сфере расследования по поводу титула и страхование титула станут более распространенными, и будут использоваться в более широких областях для защиты прав законной и частной собственности.

Таким образом, мы видим, что хорошо разработанная либертарианская теория не присоединяется ни к утилитаристам, которые предлагают произвольное и всеобщее этическое благословение для каждого нынешнего титула собственности, а также не ввергает вопрос о моральности существующих титулов в полную неопределенность и хаос. Напротив, исходя из фундаментальной аксиомы о естественном праве каждого человека на собственность на него самого и на никому не принадлежащие ресурсы, которые он находит и преобразует с целью использования, либертарианская теория дедуктивно выводит абсолютную моральность и справедливость всех нынешних титулов собственности за исключением тех случаев, когда происхождение нынешних титулов является преступным, и (1) жертва или ее наследники могут быть опознаны и найдены, либо (2) жертва не может быть найдена, однако нынешний держатель титула является упомянутым преступником. В первом случае, собственность возвращается на основе обычного права жертве или ее наследникам; в последнем, она становится собственностью первого человека, который ее присвоит и изменит ее состояние вне-собственности.

Таким образом, мы имеем теорию прав собственности: каждый человек имеет абсолютное право владеть собственным телом и неиспользуемыми земельными ресурсами, которые он находит и преобразует. Он также имеет право передавать подобную материальную собственность (хотя он не может отчуждать контроль над своей личностью и волей) и обменивать ее на сходным образом полученную собственность других людей. Следовательно, все легитимные права собственности вытекают из собственности каждого человека на его собственную личность, а также из принципа «поселенца» для никому не принадлежащей собственности, которая правомерно принадлежит своему первому владельцу.

Мы также имеем теорию преступности: преступником является тот, кто совершает агрессию по отношению к подобной собственности. Любые преступные титулы собственности должны быть признаны недействительными и возвращены жертве или ее наследникам; если подобные жертвы не могут быть найдены и если сам нынешний владелец не является преступником, то собственность законно возвращается нынешнему владельцу на основе принципа «поселенца».

Давайте теперь посмотрим, как эта теория собственности может быть приложена к различным категориям собственности. Простейшим случаем, конечно, является собственность на личность. Фундаментальная аксиома либертарианской теории состоит в том, что каждая личность должна быть собственником по отношению к самой себе и что никто не имеет права нарушать подобную собственность на самого себя. Из этого немедленно следует полная недопустимость собственности на другую личность. Одним знаменитым примером такого рода собственности является институт рабства. Например, до 1865 года, рабство было титулом «частной собственности» на многих личностей в Соединенных Штатах. Наличие подобного частного титула не делает его легитимным; наоборот, он представляет собой постоянную агрессию, постоянную преступность, господ (и тех, кто помогает принудительно реализовать их титулы) по отношению к их рабам. Дело в том, что здесь жертвы оказались сразу же и явно опознаваемыми, а господин каждый день совершал агрессию против своих рабов. Мы должны также указать на то, что, в нашем гипотетическом случае короля Руритании, утилитаризм не обеспечивает какой-либо твердой основы для отмены «права собственности» господина на своих рабов.

Когда рабство было общепринятой практикой, разгоралось много споров о том, должен ли (и в каком размере) получать господин денежную компенсацию за потерю своих рабов, если бы рабство было запрещено. Этот спор был невероятно абсурдным. В самом деле, что именно мы делаем, когда распознаем вора и возвращаем украденные часы: компенсируем ему потерю часов или наказываем его? Конечно, порабощение самой личности и ее жизни является намного более гнусным преступлением, чем кража часов, и отнестись к этому нужно соответственно. Как едко прокомментировал классик британского либерализма Бенджамин Пирсон: «было сделано предложение о компенсации владельцам рабов, а он подумал, что это рабы должны получить компенсацию». И очевидно, что подобная компенсация может законно поступить только за счет средств от самих владельцев рабов, а не от простых налогоплательщиков.

Следует подчеркнуть, что для проблемы рабства, для решения вопроса о том, должно оно быть немедленно запрещено или нет, являются нерелевантными проблемы социального распада, внезапного обеднения владельцев рабов или расцвета культуры Юга, не говоря уже о вопросе – интересном, конечно, по другим причинам, – являлось ли рабство полезным для состояния почвы и для экономического роста на Юге или исчезло бы на протяжении одного или двух поколений. Для либертарианца, для личности, верящей в справедливость, единственным аргументом оставалась чудовищная несправедливость и постоянная агрессия рабства и, следовательно, необходимость запрета этого института настолько быстро, насколько это возможно было осуществить.

Глава 5. Проблема: кража земли

Особенно важным приложением нашей теории титулов собственности является случай земельной собственности. Прежде всего, земля является фиксированной лимитированной частью земной поверхности и, следовательно, земельное владение осуществляется почти на постоянной основе. Историческое изучение земельных титулов, тем самым, должно было бы забираться в прошлое гораздо дальше, чем при рассмотрении других, менее долговечных благ. Однако с этим действительно связана серьезная проблема, поскольку, как мы видели, там, где жертвы затеряны в далекой древности, земля по праву принадлежит любому не-преступнику, который сейчас ею владеет. Предположим, например, что Генри Джонс I украл участок земли у законного владельца, Джеймса Смита. Каков нынешний статус для титула нынешнего обладателя, Генри Джонса X? Или для человека, который, возможно, является нынешним владельцем, приобретя землю у Генри Джонса X? Если Смит и его потомки затеряны в далекой древности, тогда титул на землю по праву и законно принадлежит нынешнему Джонсу (или человеку, который купил у него участок), согласно непосредственному приложению нашей теории титулов собственности.

Вторая проблема, которая к тому же резко отделяет землю от другой собственности, состоит в том, что само существование средств производства, предметов потребления или такого предмета, как деньги, является по меньшей мере prima facie (Примеч. пер.: при отсутствие доказательств противного) демонстрацией того, что данные блага были использованы и преобразованы, что человеческий труд был смешан с природными ресурсами для того, чтобы их произвести. Дело в том, что средства производства, предметы потребления и деньги не существуют в природе сами по себе; они должны быть созданы в результате изменения с помощью человеческого труда заданных природой условий. Однако любой участок земли, который дан по природе, возможно, никогда не был использован и преобразован; и, следовательно, любой существующий титул собственности на никогда не использованную землю должен был бы рассматриваться как недействительный. Дело в том, что мы уже видели следующее: титул на не принадлежащий никому ресурс (такой как земля) появляется правомерно только при затратах труда на преобразование этого ресурса ради использования. Таким образом, если какая-либо земля никогда не подвергалась преобразованию, то никто не может предъявлять законные притязания на собственность.

Предположим, например, что г-н Грин законно владеет определенным количеством акров земли, и при этом северо-западный участок никогда не был преобразован из естественного состояния Грином либо кем-то еще. Либертарианская теория примет как морально обоснованное его притязание на остальную часть участка – при условии, как требуется по теории, что отсутствует поддающаяся опознанию жертва (либо что Грин сам не украл эту землю). Однако либертарианская теория должна признать неубедительными его притязания на северо-западный участок. Теперь, до тех пор пока не появится какой-либо «поселенец», который осуществит первоначальное преобразование этого северо-западного участка, никакой реальной трудности не возникает; возможно, притязания Брауна являются неубедительными, однако они также представляет собой всего лишь бессмысленное пустословие. Он еще не является преступным агрессором по отношению к кому-либо другому. Однако если появится иной человек, который на самом деле преобразует землю, и если Грин силой лишит его этой собственности (или наймет других для этого), то Грин в этот момент становится преступным агрессором по отношению к земле, которая на справедливых основаниях являлась собственностью другого. То же самое было бы верным, если бы Грин использовал насилие, чтобы помешать другому поселенцу взяться за эту никогда не использовавшуюся землю и преобразовать ее, чтобы пользоваться ею.

Таким образом, если вернуться к нашей «модели» с Крузо, то Крузо, высадившись на большом острове, возможно, громко возвестит лесам и долам о своей «собственности» на весь остров. Однако, согласно естественному факту, он является собственником только той части, на которой он поселится и которую преобразует, чтобы пользоваться ею. Или, как отмечено выше, Крузо может быть одиноким Колумбом, высадившимся на только что открытый континент. Но до тех пор, пока ни один человек не появится на сцене, притязания Крузо остаются в высшей степени пустым сотрясением воздуха и фантазией, не имеющей основания в естественном факте. Однако стоит пришельцу – Пятнице – появиться на сцене и начать преобразование неиспользуемой земли, и тогда любое принудительное выполнение недействительных притязаний Крузо стало бы составлять преступную агрессию против пришельца и нарушение законных прав последнего.

Отметим следующее: мы не утверждаем, что, ради того чтобы собственность на землю был обоснована, ею нужно постоянно пользоваться. Единственное требование состоит в том, что земля должна быть введена в использование и, таким образом, стать собственностью того, кто смешал свой труд с ней, кто поместил отпечаток своей личной энергии на эту землю. И, после такого использования, остается не больше причин запрещать земле оставаться пустующей, чем лишать кого-либо собственности из-за хранения его часов в ящике письменного стола.

Следовательно, одной формой недействительного земельного титула является любое притязание на землю, которая никогда не была введена в использование. Тогда принудительное осуществление подобного притязания по отношению к тому, кто использует ее первым, становится актом агрессии по отношению к законному праву собственности. На практике, и это следует отметить, не так уж сложно отличить землю в ее естественном, нетронутом состоянии от земли, которая в какой-то момент была преобразована человеком ради использования. Рука человека так или иначе будет ощущаться.

Однако еще одной проблемой, которая иногда возникает по поводу обоснованности земельных титулов, является вопрос о «враждебном владении» (владении вопреки притязаниям другого лица). Давайте предположим, что некий человек, Грин, нашел участок земли, который, очевидно, никому не принадлежит – вероятно, там нет забора и не происходит никакого вторжения в чужие помещения. Грин полагает, что эта земля никому не принадлежит; он начинает обрабатывать землю, использует ее на протяжении некоторого времени, а затем первоначальный владелец земли появляется на сцене и приказывает Грину выселяться. Кто прав? Обычное право для враждебного владения произвольно устанавливает временной промежуток в 20 лет, после которого человек, вторгшийся на чужую территорию, несмотря на свою агрессию по отношению к собственности другого, получает абсолютную собственность на эту землю. Однако наша либертарианская теория утверждает, что человеку необходимо только один раз преобразовать землю, чтобы получить ее в частную собственность. Следовательно, если Грин находит землю, которая каким-либо образом несет отпечаток прежнего использования человеком, то именно на Грина возложена ответственность за то, чтобы признать – земля уже является собственностью кого-то. И любое вторжение на его землю, без дальнейшего изучения ситуации, должно осуществляться ценой риска, что поселенец окажется агрессором. Конечно, это возможно, что земля, ранее находившаяся в собственности, теперь заброшена; однако поселенец не должен беззаботно рассчитывать на то, что земля, которая, очевидно, была преобразована человеком, никому больше не принадлежит. Он должен предпринять определенные шаги, чтобы обнаружить, действительно ли его новый титул на землю является неоспоримым, что, как мы видели, фактически осуществляется в рамках бизнеса по поиску титулов. С другой стороны, если Грин находит землю, которая, очевидно, никогда не была преобразована кем-либо, он может переселиться на этот участок немедленно и безнаказанно, поскольку в либертарианском обществе никто не может иметь обоснованного титула на землю, которая никогда не подвергалась преобразованию.

В современном мире, когда большая часть земельных участков уже введена в эксплуатацию, признание земельных титулов недействительными из-за того, что они никогда не использовались, вряд ли стало бы распространенным явлением. Более важным в наши дни было бы признание недействительным земельного титула из-за продолжающегося захвата земельной собственности агрессорами. Мы уже обсудили случай предков Джонса, захвативших участок земли у семьи Смита, причем Джонс использует эту землю и владеет ею в настоящее время. Однако предположим, что столетия назад Смит вспахивал почву и, следовательно, законно владел этой землей; а потом появился тот самый Джонс и поселился рядом со Смитом, притязая с применением насилия на титул по отношению к земле Смита и вымогая платеж, или «ренту», от Смита за привилегию по-прежнему вспахивать эту землю. Предположим, что теперь, спустя столетия, потомки Смита (или, если на то пошло, представители других, не родственных семей) вспахивают эту землю, тогда как потомки Джонса или те, кто унаследовал их притязания, по-прежнему продолжают взимать дань с нынешних земледельцев. Кому принадлежит подлинное право собственности в подобном случае? Должна быть очевидно, что здесь, как в случае с рабством, мы имеем случай продолжающейся агрессии против подлинных собственников – подлинных владельцев – этой земли, земледельцев, или крестьян, со стороны незаконного собственника, человека, чьи первоначальные и нынешние притязания на землю и ее плоды возникли на основе принуждения и насилия. В точности как первый Джонс был постоянным агрессором против первого Смита, так же и нынешние крестьяне претерпевают агрессию со стороны современного держателя земельного титула, некогда полученного от Джонса. В этом случае, который мы можем назвать «феодализмом» или «земельной монополией», феодальные землевладельцы или монополисты не выдвигают законных притязаний на собственность. Нынешние «арендаторы», или крестьяне, должны быть абсолютными собственниками своих владений и, как в случае с рабством, земельные титулы должны быть переданы крестьянам, без компенсации монополистам-землевладельцам.

Отметим, что «феодализм», как мы его определили, не ограничивается случаем, когда крестьянин также принуждается с помощью насилия не покидать землю сеньора, чтобы она оставалась обрабатываемой (грубо говоря, институт крепостничества). Также феодализм не ограничивается случаями, когда дополнительные меры в виде насилия применяются для того, чтобы укреплять и поддерживать феодальные землевладения (наподобие предотвращения Государством с помощью насилия любых попыток со стороны землевладельца раздробить свою землю на более мелкие владения с помощью продажи либо по завещанию). Все, что «феодализм», в нашем понимании, требует, так это захвата с помощью насилия земельной собственности у ее подлинных владельцев, преобразователей земли, и сохранение такого рода взаимоотношений на протяжении ряда лет. Тогда феодальная земельная рента является точным эквивалентом выплаты производителями постоянной ежегодной дани для их эксплуататоров-завоевателей. Феодальная земельная рента, следовательно, является формой постоянной дани. Отметим также, что крестьяне, о которых идет речь, необязательно должны быть потомками первоначальных жертв. Дело в том, что, поскольку агрессия продолжается ровно столько, сколько остается в силе отношение феодальной агрессии, нынешние крестьяне являются современными жертвами и нынешними законными владельцами этой собственности. Иначе говоря, в случае с феодальной землей, или земельной монополией, оба наши условия приводят к недействительным нынешним титулам собственности: Оказывается, что не только первоначальный, но и современный земельный титул является преступным, и современных жертв очень легко опознать.

Наш представленный выше гипотетический случай Короля Руритании и его родственников является одним из примеров средства, с помощью которого феодализм может зародиться в одной из земледельческих областей. После предпринятого королем действия, он и его родственники стали феодальными землевладельцами своих лимитированных частей Руритании, причем каждый взимал принудительную дань с жителей в форме феодальной «ренты».

Конечно, мы не намеревались внушить, что любая земельная рента является незаконной, а также формой постоянной дани. Наоборот, нет никакой причины, в либертарианском обществе, почему индивид, преобразовавший землю, не может затем сдать ее в аренду или продать кому-то другому; в самом деле, именно это и случается. Теперь, следовательно, можем ли мы провести различие между феодальной рентой и законной рентой, между феодальной арендой и законной арендой? Вновь, мы прилагаем наши правила для решения по поводу обоснованности титулов собственности: мы стремимся понять, является ли происхождение земельного титула преступным и, в данном случае, продолжается ли до сих пор агрессия по отношению к производителям на этой земле, крестьянам. Если мы знаем, что эти условия выполнены, то нет никакой проблемы, поскольку опознание и агрессора, и жертвы проводится совершенно недвусмысленно. Однако если мы не знаем, имеются ли эти условия, то тогда (применяем наше правило), не сумев явно опознать преступника, мы приходим к выводу, что земельный титул и взимание ренты являются справедливыми и законными, а не феодальными. На практике, поскольку в феодальной ситуации преступность является и древней, и постоянной, а крестьяне-жертвы легко опознаваемы, то феодализм является одной из самых легких для распознавания форм.

Глава 6. Монополия на землю, прошлое и настоящее

Итак, существует два типа этически недействительных земельных титула: «феодализм», при котором осуществляется постоянная агрессия со стороны держателя титула на землю по отношению к крестьянам, участвующим в преобразовании почвы; и захват земли, когда произвольные притязания на нетронутую землю используются для того, чтобы не допустить первичных преобразователей на эту землю. Мы можем назвать обе эти агрессии «земельной монополией» – не в том смысле, что некая личность или группа владеет всей землей в обществе, а в том смысле, что в обоих случаях устанавливаются произвольные привилегии в сфере земельной собственности, входя в противоречие с либертарианским принципом не-собственности на землю, за исключением настоящих преобразователей, их наследников и правопреемников.

Земельная монополия намного больше распространена в современном мире, чем верит большинство людей – в особенности, большинство американцев. В развивающемся мире, особенно в Азии, на Ближнем Востоке и в Латинской Америке, феодальное землевладение является ключевой социальной и экономической проблемой – вместе с квази-крепостническими поборами на крестьянские «души». Действительно, среди стран мира как раз Соединенные Штаты являются одной из немногих, практически свободных от феодализма, благодаря счастливой случайности своего исторического развития. Поскольку они избежали самого феодализма, американцам сложно воспринимать всю проблему серьезно. Это в особенности верно для американских экономистов – сторонников принципа laissez-faire, которые склонны сводить свои рекомендации для отсталых стран к проповедям о добродетелях свободного рынка. Однако эти проповеди, естественно, не встречают отклика, поскольку «свободный рынок» для американских консерваторов с очевидностью не подразумевает конец феодализма и земельной монополии, а также переход титула на эти земли, без компенсации, к крестьянам. И, тем не менее, поскольку сельское хозяйство всегда и преимущественно является наиболее важной отраслью в развивающихся странах, то подлинный свободный рынок, подлинно либертарианское общество, которое привержено справедливости и правам собственности, может быть создано только через прекращение незаконных феодальных притязаний на собственность. Однако экономисты-утилитаристы, которые не опираются на какую-либо теорию для прав собственности, могут только прибегнуть к защите status quo – в каком бы виде оно не сложилось: в данном случае, к несчастью, status quo в виде феодального подавления справедливости и какого-либо подлинного свободного рынка по отношению к земле или сельскому хозяйству. Такое игнорирование земельной проблемы означает, что американцы и граждане развивающихся стран говорят на двух совершенно разных языках, и что ни одна сторона не может прийти к понимаю позиции другой.

Американские консерваторы, в особенности, увещевают отсталые страны по поводу доблестей и значимости частных иностранных инвестиций из развитых стран и по поводу создания благоприятного климата для таких инвестиций, свободных от покушения со стороны правительства. Все это в высшей степени справедливо, однако, зачастую вновь оказывается нереальным для людей из развивающихся стран, поскольку консерваторам никак не удается провести различие между легитимными, основанными на свободном рынке иностранными инвестициями в противоположность инвестициям, которые основаны на монопольных концессиях и больших земельных пожалованиях со стороны развивающихся государств. В той мере, в какой иностранные инвестиции основаны на земельной монополии и агрессии против крестьянства, в той самой мере иностранные капиталисты перенимают некоторые качества феодальных землевладельцев, и с этими капиталистами следует обращаться соответствующим образом.

Трогательное выражение этих истин было дано в форме обращения к американскому народу знаменитого мексиканского интеллектуала левых взглядов Карлоса Фуэнтеса:

«У вас были четыре столетия непрерывного развития в рамках капиталистической структуры. У нас было четыре столетия отставания в рамках феодальной структуры… Ваши принципы восходят к капиталистической революции… Вы начали с нуля, не подверженное влияниям общество, полностью соответствующее современным временам, без какого-либо феодального балласта. Напротив, мы были основаны как ответвление приходящего в упадок феодального порядка Средних веков; мы унаследовали их устаревшие структуры, впитали их пороки и превратили их в институты нашей внешней периферии для революции в современном мире… Мы перешли от… рабства к латифундии [огромные просторы земли под контролем единственного землевладельца], к отрицанию политических, экономических или культурных прав для масс, к некой таможне, не допускающей современные идеи… Вы должны понять, что драма Латинской Америки возникает из-за сопротивления тех самых феодальных структур на протяжении четырех столетий нищеты и стагнации, тогда как вы были в самом центре промышленной революции и строили либеральную демократию».

Нам не нужно далеко искать примеры земельной агрессии и монополии в современном мире; «имя им легион». Мы можем упомянуть один пример, который не слишком отличается от нашего гипотетического короля Руритании: «Шаху принадлежит свыше половины обрабатываемых земель в Иране, эта земля была некогда захвачена его отцом. Ему принадлежит до 10000 деревень. Пока что этот великий реформатор продал 2 свои деревни». Типичным примером иностранных инвестиций наряду с земельной агрессией является североамериканская горнодобывающая компании в Перу, Cerro de Pasco Corporation. Cerro de Pasco, легитимно приобретя землю у религиозного учреждения полвека назад, в 1953 году начала вторгаться и захватывать земли соседних крестьян-индейцев. Индейцы из деревни Ранкас (Rancas) отказались покинуть свою землю, и были уничтожены крестьянами, которым заплатила компания; индейцы из Ерус Якан (Yerus Yacan) пытались опротестовать действия компании в суде, а люди компании сожгли пастбища и уничтожили крестьянские хижины. Когда индейцы вернули свою землю с помощью массовой ненасильственной акции, правительство Перу, по требованию Cerro de Pasco и местных владельцев поместий, отправила войска, чтобы изгонять, избивать и даже убивать безоружных индейцев.

И что же, тогда, представляет собой наше мнение по поводу инвестиций в богатые нефтью земли, а это одна из основных форм иностранных инвестиций в развивающихся странах в сегодняшнем мире? Главная ошибка, допущенная в большинстве аналитических работ, состоит в том, что нужно предлагать либо сплошное одобрение, либо сплошное осуждение, поскольку ответ зависит от законности титула собственности, установленного в каждом конкретном случае. Если, например, нефтяная компания, иностранная или отечественная, выдвигает притязание на нефтеносный район, который открывает и ведет бурение, тогда это законная частная собственность, основанная на принципе «поселенца», и является несправедливым со стороны правительства развивающей страны облагать налогом или регулировать деятельность компанию. Если же правительство настаивает на своих притязаниях на собственность, на саму эту землю и только сдает нефть в аренду компании, тогда (как мы увидим ниже, при обсуждении роли правительства), притязание правительства является нелегитимным и недействительным, а компания, в роли поселенца, становится правомерным собственником и перестает быть только арендатором нефтеносной земли.

С другой стороны, существуют случаи, когда нефтяная компания использует правительство развивающейся страны, чтобы обеспечить себе, еще до буровых работ, монопольную концессию на всю нефть в обширной земельной области, тем самым соглашаясь на использование силы для вытеснения всех конкурирующих производителей нефти, которые могли бы вести поиски нефти и буровые работы в этой области. В таком случае, как в случае с произвольным использованием Крузо силы ради вытеснения Пятницы, первая нефтяная компания нелегитимно прибегает к помощи правительства, чтобы стать земельным-и-нефтяным монополистом. С точки зрения этики, любая новая компания, которая появляется на сцене, чтобы обнаруживать и бурить нефть, является законным владельцем своей, занятой на основе «поселения» нефтеносной области. A fortiori (прим. ред.: тем более), конечно, наш нефтяной концессионер, который также использует Государство для изгнания крестьян с их земли силой, – как было сделано, например, Creole Oil Co. в Венесуэле, – является соучастником правительства в агрессии последнего по отношению к правомерной собственности крестьян.

Мы можем теперь увидеть серьезный изъян в нынешних программах «земельной реформы» в развивающихся странах. (Эти программы, как правило, подразумевают незначительную передачу менее плодородной земли от помещиков к крестьянам, наряду с полной компенсацией для помещиков, которая зачастую финансируется за счет самих крестьян через государственную помощь.) Если титул землевладельца является законным, тогда любая земельная реформа, производимая на подобной земле, является незаконной и преступной конфискацией его собственности; однако, с другой стороны, если титул является незаконным, тогда эта реформа становится мелочной и не добирается до существа вопроса. Дело в том, что тогда единственно правомерным решением становится немедленное упразднение данного титула и передача его крестьянам, разумеется, без какой-либо компенсации агрессорам, которые обманом захватили контроль над землей. Таким образом, земельная проблема для развивающихся стран может быть разрешена только при использовании принципов справедливости, которые мы установили; и подобное применение требует детального и масштабного эмпирического изучения нынешних титулов на землю.

В последние годы, среди американских консерваторов получила распространение доктрина, согласно которой феодализм, вовсе не являясь угнетением и эксплуатацией, фактически был бастионом свободы. Верно, что феодализм, как указывают эти консерваторы, не являлся таким злом, как система «восточного деспотизма», но это примерно все равно, что утверждать: тюремное заключение не насколько суровое наказание, как смертная казнь. Различие между феодализмом и восточным деспотизмом на самом деле заключалось в степени, а не в типе; произвольная власть над землей и над личностями на этой земле была, в первом случае, разделена по географическим сегментам; в последнем случае, земля, как правило, концентрировалась в руках одного имперского верховного владыки, хозяйничавшего на территории всей страны, с помощью бюрократического персонала. Эти системы власти и подавления сходны по типу; восточный деспот является единственным феодальным верховным владыкой, сосредотачивающим в своих руках соответствующую власть. Одна система является вариантом другой, и наоборот; ни одна, ни в каком смысле, не является либертарианской. Так что нет никакого основания предполагать, что общество должно выбирать между одним либо другим – что существуют только эти две альтернативы.

Все исторические размышления по данной теме были направлены по совершенно ошибочному пути немецкими историками-государственниками (statist) конца девятнадцатого века – такими авторами, как Шмоллер, Бюхер, Эренберг и Зомбарт. Эти историки постулировали жесткую дихотомию и неизбежный конфликт между феодализмом, с одной стороны, и абсолютной монархией, или сильным Государством, с другой. Они постулировали, что капиталистическое развитие требовало абсолютной монархии и сильного Государства для того, чтобы сокрушить местные феодальные и созданные гильдиями ограничения. В поддержку этой дихотомии – капитализм плюс сильное централизованное Государство vs. феодализм – к ним присоединились, исходя из своей специфической точки зрения, марксисты, не проводившие особого различия между «буржуазией», которая воспользовалась поддержкой Государства, и буржуазией, которая действовала на свободном рынке. Теперь некоторые современные консерваторы заимствовали эту старую дихотомию, только перевернули все с ног на голову. Феодализм и сильное централизованное государство по-прежнему рассматриваются как ключевые полярные антагонисты, за тем исключением, что феодализм, с такой точки зрения, понимается как благая альтернатива.

Ошибка здесь заключается в самой дихотомии. На самом деле, сильное государство и феодализм не были антиподами; первое было логическим результатом последнего, когда абсолютный монарх правил как сверхфеодальный верховный владыка. Сильное государство, когда оно возникало в Европе, не приступало к устранению феодальных ограничений на торговлю; наоборот, оно еще добавило собственные централизованные ограничения и неподъемные налоги поверх феодальной структуры. Французская революция, направленная против тогдашнего олицетворения сильного государства в Европе, была нацелена на уничтожение как феодализма с его местными ограничениями, так и против ограничений и высоких налогов, налагаемых центральным правительством. Подлинная дихотомия включала свободу на одной стороне versus феодальных сеньоров и абсолютного монарха, на другой. Более того, свободный рынок и капитализм процветали лучше всего именно в тех странах, где и феодализм, и централизованная правительственная власть были относительно самыми слабыми: итальянские города-государства, а также Голландия и Англия в семнадцатом веке.

То, что Северная Америка почти полностью избежала пагубного влияния феодального землевладения и земельной монополии, произошло не из-за отсутствия желающих попытаться. Многие английские колонии предпринимали серьезные попытки установить феодальное правление, особенно там, где колонии представляли из себя компании, созданные на основе декрета, либо частные предприятия, как Нью-Йорк, Мэриленд и оба штата Каролина. Попытка провалилась, потому что Нью-Йорк был обширной и нетронутой земельной областью, и, следовательно, многочисленные получатели монополии и феодальных земельных пожалований – причем многие из них были огромными по размеру – могли извлекать из них прибыль, только побуждая поселенцев приезжать в Нью-Йорк и селиться на принадлежащем этим получателям участке. Здесь не было, как в Старом Свете, уже имеющихся поселенцев на относительно перенаселенной земле, которых можно было легко эксплуатировать. Вместо этого, землевладельцы, вынужденные поощрять переселение, и, стремящиеся к быстрому получению прибыли, неизбежно разделяли и продавали поселенцам по частям свою землю. Это было неудачным стечением обстоятельств, конечно, что с помощью произвольных притязаний и правительственных пожалований, титулы на землю были розданы до поселения. В результате, поселенцы были вынуждены уплатить за то, что должно было быть свободной землей. Но после того как земля была приобретена поселенцем, эта несправедливость исчезала, и земельный титул переходил к правомерному держателю – самому поселенцу. Таким образом, наличие огромных пространств нетронутой земли, наряду со стремлением получателей земельных пожалований к быстрым прибылям, привело повсюду к счастливому исчезновению феодализма и земельной монополии и установлению в Северной Америке подлинно либертарианской земельной системы. Некоторые владельцы колоний пытались собирать особые налоги на землю с поселенцев – последний рудимент феодальных повинностей – однако поселенцы, как правило, отказывались платить либо считать эту землю еще чьей-либо, а не своей. Во всех случаях, владельцы колоний сдавались и прекращали попытки собирать эти налоги, еще до того, как их грамоты были конфискованы Британской короной. Только в одном, незначительном случае существовала феодальная собственность на землю (помимо жизненно важного случая рабства и больших плантаций на Юге) в британских колониях: в графствах долины реки Гудзон, в штате Нью-Йорк, где получатели значительных пожалований все еще отказывались продавать участки земли поселенцам, а сдавали их в аренду. В результате, растущее сопротивление и даже открытые военные действия были развернуты фермерами (которые также были известны как «крестьяне») против их феодальных землевладельцев. Кульминацией этого сопротивления стали «Антирентные» войны 1840-х годов, когда в конечном итоге особые налоги были отменены законодательным органом штата, и последний рудимент феодализма за пределами Юга, наконец, исчез.

Важным исключением для этой аграрной идиллии, конечно, было процветание системы рабства в южных штатах. Только принудительный рабский труд позволил обширной плантационной системе по выращиванию основных земледельческих культур процветать на Юге. Без возможности владеть другими и принуждать их к труду, большие плантации – и, вероятно, значительная часть культуры табака, а затем хлопка, – не распространились бы на Юге.

Мы указали выше, что имелось только одно моральное решение для проблемы рабства: немедленная и безусловная отмена, без какой-либо компенсации рабовладельцам. На самом деле, любая компенсация должна была направляться в противоположную сторону – для возмещения ущерба угнетенным рабам за весь период их рабства. Жизненно важной частью такой необходимой компенсации стало бы пожалование плантационных земель не рабовладельцам, которые едва ли обладали действительным титулом на какую-либо собственность, но самим рабам, чей труд, согласно нашему принципу «поселения», смешивался с почвой для развития плантаций. Иначе говоря, как минимум, элементарная либертарианская справедливость требовала не только немедленного освобождения рабов, но также немедленной передачи рабам, вновь, без какой-либо компенсации для господ, плантационных земель, на которых они работали и проливали свой пот. Так случилось, что победоносный Север сделал такую же ошибку – хотя «ошибка» это слишком мягкое название для акта, который привел к сохранению незаконной и угнетающей социальной системы, – которую совершил царь Александр, когда он освобождал крепостных в России в 1861 году: тела угнетенных были освобождены, однако собственность, на которой они работали и которой, безусловно, заслуживали владеть, оставалась в руках их бывших угнетателей. Используя экономическую мощь, которая оставалась в их руках, бывшие помещики вскоре снова осознали себя почти что господами по отношению к тем, кто теперь оказались свободными арендаторами или сельскохозяйственными рабочими. Крепостные и рабы узнали вкус свободы, однако были жестоко лишены ее плодов.

Глава 7. Самозащита

Если любой человек имеет абсолютное право на свою законно приобретенную собственность, то из этого следует, что он имеет право сохранять эту собственность – защищать ее с помощью насилия против насильственного посягательства. Абсолютные пацифисты, которые также отстаивают свои убеждения по поводу прав собственности – такие, как м-р Роберт Лефевр (Robert LeFevre), – впадают в неизбежное внутреннее противоречие: дело в том, что если человек владеет собственностью и все же отрицается право на то, чтобы защищать ее от нападения, тогда очевидно, что отрицается очень важный аспект владения собственностью. Утверждать, что кто-либо имеет абсолютное право на определенную собственность, однако, лишен права защищать ее от нападения или посягательства, также означает утверждать, что у него нет полного права на эту собственность.

Более того, если каждый человек имеет право защищать свою личность и собственность от нападения, тогда он должен также иметь право нанимать других людей или принимать их помощь, чтобы осуществить такую защиту: он может нанимать или принимать защитников точно так же, как он может нанимать или принимать добровольные услуги садовников для своего газона.

Насколько широким является право человека на самозащиту своей личности и собственности? Фундаментальный ответ должен быть таким: до того предела, когда он начинает посягать на права собственности кого-либо другого. Поскольку, в таком случае, его «защита» будет на самом деле представлять собой преступное посягательство на законную собственность какого-либо другого человека, а последний сможет правомерно защищать себя против такого посягательства.

Из этого следует, что оборонительное насилие может использоваться только против фактического посягательства или явной угрозы по отношению к собственности личности – и не может использоваться против любого ненасильственного «вреда», который может быть причинен доходу личности либо ценности собственности. Таким образом, предположим, что A, B, C, D . . . и т.д. решают, по какой-либо причине, бойкотировать продажи товаров фабрики или магазина Смита. Они организуют пикет, раздают листовки и произносят речи – все ненасильственным образом, – призывая всех бойкотировать Смита. Смит может лишиться значительного дохода, и, вполне возможно, что они делают все это по незначительным или даже аморальным причинам; однако остается фактом, что организация такого бойкота остается совершенно в рамках их прав, а если бы Смит попытался применить насилие для ликвидации такой деятельности по бойкотированию, то он стал бы преступным посягателем на их собственность.

Оборонительное насилие, следовательно, должно быть ограничено сопротивлением против агрессивных действий по отношению к личности или собственности. Однако подобное посягательство может включать два дополнительных аспекта для фактической физической агрессии: устрашение, или прямая угроза физического насилия; и мошенничество, которое включает присвоение собственности кого-то другого.

Таким образом, предположим, что кто-то приближается к вам на улице, выхватывает пистолет и требует ваш кошелек. Возможно, он не покушался на вас физически во время этого столкновения, однако, он изъял у вас деньги на основе прямой, неприкрытой угрозы застрелить вас, если вы не подчинитесь его требованиям. Он использовал угрозу совершить посягательство, чтобы добиться вашего повиновения своим требованиям, а это эквивалентно самому посягательству.

Однако важно настаивать на том, что угроза агрессии должна быть ощутимой, непосредственной и прямой; иначе говоря, что она должна составлять единое целое с началом явного действия. Любой отдаленный либо непрямой критерий – любой «риск» или «угроза» – является просто оправданием для агрессивного действия со стороны предполагаемого «обороняющегося» по отношению к мнимой «угрозе». Например, одним из основных аргументов для запрещения алкоголя в 1920-е годы было то, что употребление алкоголя увеличивает вероятность совершения (неустановленными) людьми различных преступлений; следовательно, запрещение отстаивалось как «оборонительный» акт в защиту личности и собственности. Фактически, конечно, это было грубое нарушение прав личности и собственности, права продавать, покупать и потреблять алкогольные напитки. Сходным образом, можно было бы утверждать, что (a) нежелание потреблять витамины делает людей более раздражительными, что (b) такое нежелание, тем самым, повышает вероятность преступлений и что, следовательно, (c) следует каждого заставить ежедневно принимать требуемое количество витаминов. Если уж мы обращаемся к «угрозам» личности и собственности, которые являются неопределенными и относятся к будущему – то есть, не являются открытыми и непосредственными, тогда все виды тирании становятся простительными. Единственным способом защиты от подобного деспотизма становится установление критерия для воспринимаемого посягательства как отчетливого, непосредственного и открытого. Таким образом, в неизбежном случае неопределенных или неявных действий, мы должны отступить назад и потребовать, чтобы угроза посягательства была прямой и непосредственной, то есть, тем самым, позволить людям делать то, что они, возможно, делают. Иначе говоря, бремя доказательства того, что агрессия на самом деле началась, должно быть возложено на личность, которая применяет оборонительное насилие.

Мошенничество как скрытое воровство связано с правом на свободу контрактов, которая, в свою очередь, следует из прав частной собственности. Таким образом, предположим, что Смит и Джонс соглашаются по контракту обменять титулы собственности: Смит заплатит 1000 долларов в обмен на автомобиль Джонса. Если Смит присвоит автомобиль и откажется передать тысячу долларов Джонсу, тогда Смит, в сущности, украдет тысячу долларов; Смит является агрессором по отношению к тысяче долларов, которая теперь правомерно принадлежат Джонсу. Таким образом, отказ придерживаться контракта такого типа эквивалентен воровству и, следовательно, физическому присвоению собственности другого, столь же «насильственному», как посягательство или простой грабеж без вооруженного нападения.

Мошенническая фальсификация эквивалентна скрытому воровству. Если Смит платит тысячу долларов и получает от Джонса не оговоренную модель автомобиля, а более старую и дешевую машину, тогда это также является скрытым воровством: здесь снова собственность кого-либо была присвоена по контракту, без того, чтобы ему была передана собственность, о которой договаривались.

Однако мы не должны угодить в ловушку, утверждая, что все контракты, независимо от их природы, должны подлежать исполнению (то есть, что насилие может правомерно применяться для их принудительного осуществления). Единственная причина того, что упомянутые выше контракты подлежат исполнению, состоит в том, что нарушения подобных контрактов подразумевает скрытое воровство собственности. Те контракты, которые не подразумевают скрытое воровство, не должны подлежать исполнению в либертарианском обществе. Предположим, например, что A и B составили соглашение, «контракт», заключить брак в течение шести месяцев; или что A обещает следующее: в шестимесячный срок, A даст B определенную сумму денег. Если A нарушает эти соглашения, то, возможно, он подлежит моральной ответственности, однако он не украл скрытым образом собственность другой личности и, следовательно, такой контракт не может быть исполнен принудительно. Применить насилие с целью принудить A выполнить подобные контракты будет столь же преступным нарушением прав A, как это произошло бы, если бы Смит решил применить насилие против людей, которые бойкотировали его магазин. Таким образом, простые обещания не являются контрактами, которые правомерно исполняются принудительно, поскольку их нарушение не означает посягательства на собственность или скрытого воровства.

Долговые контракты правомерно исполняются принудительно не потому, что наличествует обещание, а потому, что собственность кредитора присваивается без его согласия – то есть, крадется, – если долг не уплачен. Таким образом, если Браун одалживает Грину тысячу долларов в этом году при условии предоставления тысячи ста долларов на будущий год и Грин отказывается уплатить эти 1100 долларов, тогда правильный вывод состоит в том, что Грин присвоил собственность Брауна на 1000 долларов, которую Грин отказывается передать – в сущности, крадет. Этот правовой способ интерпретации долга – утверждение, что кредитор имеет собственность в виде долга – должен применяться ко всем долговым контрактам.

Таким образом, это не прерогатива закона – в сущности, правил и институций, с помощью которых личность и собственность защищаются посредством насилия – делать людей моральными с помощью законного насилия. Это не подходящее применение для закона – делать людей правдивыми или способными сдерживать обещания. Назначение законного насилия состоит именно в том, чтобы защищать личности и их собственность от насильственных нападений, от посягательства и присвоения их собственности без их согласия. Утверждать нечто большее – утверждать, например, что простые обещания должны исполняться принудительно, – означает делать неоправданный фетиш из «контрактов», забывая о том, почему некоторые из них являются принудительно выполняемыми: ради защиты законных прав собственности.

Тогда оборонительное насилие ограничивается ситуацией насильственного посягательства – фактического, подразумеваемого либо посредством прямой и открытой угрозы. Однако, учитывая этот принцип, насколько широким является право на оборонительное насилие? С одной стороны, было бы очевидно абсурдным и преступно агрессивным выстрелить в мужчину на другой стороне улицы потому, что его сердитый вид показался вам предвестником посягательства. Угроза должны быть немедленной и открытой, мы можем сказать, «очевидной и реальной» – критерий, который хорошо подходит не для ограничений свободы речи (безусловно, недопустимых, если мы рассматриваем такую свободу как составную часть прав личности и собственности), но для права осуществить принудительное действие против предполагаемого неизбежного посягателя.

Во-вторых, мы можем спросить: должны ли мы согласиться с теми либертарианцами, которые заявляют, что лавочник имеет право убить парнишку в качестве наказания за украденный кусок его жевательной резинки? Позиция, которую мы могли бы назвать «максималистской», раскрывается следующим образом: украв жевательную резинку, этот сорванец поставил себя вне закона. Он демонстрирует своим действием, что он не придерживается или не признает правильную теорию прав собственности. Следовательно, он утрачивает все свои права, а лавочник вправе убить этого паренька в качестве возмездия.

Я полагаю, что данная позиция страдает абсурдным отсутствием пропорции. Сосредоточившись на праве лавочника на его жевательную резинку, она полностью игнорирует иное, весьма драгоценное право собственности: право каждого человека – в том числе этого уличного сорванцы – на самого себя. На основе чего должны мы утверждать, что небольшое посягательство на собственность другого влечет за собой расплату в виде полной утраты собственности на самого себя? Я предлагаю еще одно фундаментальное правило относительно преступления: преступник, или посягатель, утрачивает собственное право в той же степени, в какой он лишает другого человека его права. Если человек лишает другого человека части собственности на самого себя или на ее продолжения в виде материальной собственности, тогда именно в такой же степени он утрачивает собственные права. Из этого принципа немедленно следует теория пропорциональности в виде наилучшего наказания, которая подытожена в давнем изречении: «пусть наказание соответствует преступлению».

Мы приходим к выводу, что лавочник, стреляя в совершившего проступок паренька, выходит за пределы пропорциональной утраты прав, когда стремится ранить или убить преступника; такое превышение предела самообороны само по себе является посягательством на право собственности на собственную личность для вора, укравшего жевательную резинку. Фактически, лавочник становится гораздо более значительным преступником, поскольку он убил или ранил свою жертву – а это гораздо более серьезное посягательство на права другого, чем первоначальная магазинная кража.

Должно ли это быть незаконным, можем мы дальше спросить, «подстрекать к мятежу»? Предположим, что Грин призывает толпу: «Иди! Поджигай! Грабь! Убивай!», и толпа начинает делать именно это, а сам Грин не принимает никакого участия в дальнейших преступных действиях. Поскольку любой человек свободен принять или не принять любой способ действий, по своему желанию, то мы не можем сказать, что каким-то образом Грин заставляет членов этой толпы совершать их преступные действия; мы не можем сделать его, из-за таких призывов, полностью ответственным за их преступления. Следовательно, «призыв к мятежу» является всего лишь простым осуществлением права человека высказываться, не будучи тем самым обвиняемым в преступлении. С другой стороны, очевидно, что если бы Грин оказался вовлеченным в некий план или заговор с другими для совершения различных преступлений, а затем Грин сказал бы им начинать, то тогда он был бы вовлечен в эти преступления точно так же, как остальные – и даже больше, если он был главным вдохновителем, который возглавлял преступную банду. Это различие кажется тонким, однако на практике оно является совершенно отчетливым – существует гигантское различие между главой преступной банды и оратором, выступающим стоя на ящике во время мятежа; первый подлежит правомерному обвинению не только за «подстрекательство».

Далее из наших рассуждение про оборону должно быть ясно, что любой человек имеет абсолютное право носить оружие – как для самозащиты, так и для иной законной цели. Преступлением является не ношение оружия, а использование его ради угроз либо фактического посягательства. Занятно, между прочим, что законы особо запрещают спрятанное оружие, тогда как именно доступное и не спрятанное оружие может использоваться для запугивания.

В любом преступлении, в любом нарушении прав, от самого мелкого нарушения контракта и до убийства, всегда участвуют две стороны (или две группы, для каждой из сторон): жертва (истец) и предполагаемый преступник (ответчик). Цель любого юридического процесса состоит в том, чтобы выяснить, прилагая все наши усилия, кто является либо не является преступником в данном случае. В целом, эти юридические правила определяют наиболее широко применяемые средства для установления того, кто может быть преступниками. Однако у либертарианца имеется одно важнейшее предостережение по поводу этих процедур: сила не может использоваться против не-преступников. Дело в том, что любая физическая сила, примененная против не-преступника, является нарушением прав этой невинной личности и, следовательно, сама по себе становится преступной и недопустимой. Возьмем, например, полицейскую практику избиения и пыток подозреваемых – или, по крайней мере, перехвата их разговоров. Люди, которые возражают против таких практик, неизменно обвиняются консерваторами в том, что «нянчатся с преступниками». Однако вся суть дела состоит в том, что мы не знаем, являются ли они преступниками или нет, и до признания виновными по суду, они не должны считаться преступниками и должны пользоваться всеми правами невинных: используя слова из популярной фразы, «они невиновны, пока их вина не доказана». (Единственным исключением может быть жертва, осуществляющая самозащиту на месте против агрессора, поскольку она знает, что преступник ворвался в ее дом.) Тогда «нянчится с преступниками» означает, в действительности, убеждаться в том, что полиция не нарушает преступно права собственности на самого себя для тех, кто считается невинным, но кого полицейские подозревают в совершении преступления. В таком случае, «нянька» и сторонник ограничений для полиции оказывается гораздо более подлинным защитником прав собственности, чем консерватор.

Мы можем смягчить эти рассуждения в одном важном смысле: полиция может использовать подобные принудительные методы, при условии, что подозреваемый оказывается виновным, и при условии, что сама полиция рассматривается как преступная, если вина подозреваемого не доказана. Дело в следующем: в подобном случае, правило неприменения силы против не-преступников по-прежнему действовало бы. Предположим, например, что полиция избивает и пытает подозреваемого в убийстве, чтобы найти информацию (не для того, чтобы вынудить признание, поскольку очевидно, что признание под принуждением никогда не может оцениваться как достоверное). Если окажется, что подозреваемый виновен, тогда полиция должна быть оправдана, поскольку полицейские причинили преступнику только часть того, что он заслуживает в качестве возмездия; он уже утратил права в значительно большей степени. Однако если подозреваемый не осужден, тогда это означает, что полиция избивала и пытала невинного человека и что полицейские, в свою очередь, должны быть отданы под суд за преступное деяние. Иначе говоря, в любом случае, к полиции следует относиться точно таким же образом, как ко всем остальным; в либертарианском мире любой человек обладает равной свободой, равными правами в соответствие с либертарианским законом. Не может быть особых привилегий, особых лицензий на совершение преступления. Это означает, что полиция, в либертарианском обществе, должна рисковать как любой другой; если полицейские совершат акт посягательства против кого-либо, то будет лучше, если этот некто заслуживает такого отношения, в противном случае они окажутся преступниками.

В качестве короллария: полиции никогда не должно дозволяться совершать посягательство, которое хуже – или превышает пропорциональное – по сравнению с расследуемым преступлением. Таким образом, полиции никогда не должно дозволяться избивать и пытать кого-либо, обвиненного в мелкой краже, поскольку избиение намного превышает пропорциональное нарушение прав человека, по сравнению с кражей, даже если этот человек и вправду является вором.

Должна быть ясно, что ни один человек, пытаясь осуществить свое право на самозащиту, не может принуждать кого-либо другого защищать себя. Дело в том, что это будет означать следующее: сам обороняющийся стал бы преступным посягателем на права других. Таким образом, если A совершает агрессию против B, то B не может использовать силу, чтобы заставить C вместе с ним защищать его, поскольку тогда B стал бы точно таким же преступным агрессором по отношению к C. Это сразу же отрицает повинность защищать, поскольку такая повинность порабощает человека и вынуждает его сражаться ради выгоды кого-то другого. Это также отрицает такую глубоко укоренившуюся часть нашей системы правосудия, как принудительные свидетельские показания. Ни один человек не должен иметь право принуждать кого-либо высказываться по любому предмету. Всем известное запрещение принудительно свидетельствовать против самого себя – это правильно, однако данная норма должна быть расширена и до отстаивания права не изобличать кого-либо другого либо вообще ничего не говорить. Свобода слова становится бессмысленной без выводимой из нее свободы хранить молчание.

Если сила не может применяться против не-преступника, тогда нынешняя система принудительной обязанность быть присяжным также должна быть отменена. Повинность является формой рабства, и то же самое верно для принудительной обязанности быть присяжным. Именно потому, что быть присяжным является такой важной службой, эта служба не должна выполняться обозленными рабами. И как может любое общество само быть «либертарианским», если оно опирается на основание в виде рабства присяжных? При нынешней системе, суды порабощают присяжных, поскольку они платят поденную зарплату настолько ниже рыночных расценок, что неизбежная нехватка труда присяжных должна компенсироваться с помощью принуждения. Проблема почти та же самая, что с набором в армию, когда армия платит гораздо меньше рыночной заплаты рядовым и не может заполучить то количество людей, которое военные хотели бы на такую зарплату, и тогда они прибегают к повинности, чтобы заполнить этот разрыв. Пусть суды платят рыночную зарплату присяжным, и найдется достаточное количество людей

Если не может быть повинности по отношению к присяжным или свидетелям, тогда либертарианский правовой порядок должен будет исключить само понятие принудительной повестки для вызова в суд. Конечно, можно добиваться появления свидетелей. Однако данный принцип добровольности следует прилагать и к ответчикам, поскольку они еще не осуждены за преступление. В либертарианском обществе истец уведомил бы ответчика, что последний обвиняется в совершении преступления и что ведется судебный процесс над ответчиком. Ответчика просто пригласили бы явиться. На него не возлагалась бы обязанность явиться. Если бы он выбрал отказ от защиты, тогда судебный процесс состоялся бы в его отсутствие, что, конечно, означало бы, что шансы ответчика сильно снизились бы. Повинность могла бы применяться по отношению к ответчику только после его окончательного осуждения. Сходным образом, ответчика нельзя удерживать в тюрьме до его осуждения, иначе, наподобие случая с полицейским принуждением, тюремщик должен готовиться к осуждению за похищение человека, если окажется, что ответчик невиновен.

Глава 8. Наказание и соразмерность [1]

Немногие аспекты либертарианской политической теории находятся в менее удовлетворительном состоянии, нежели теория наказания [2]. Обычно либертарианцы довольствовались тем, что отстаивали или развивали постулат, что никто не должен причинять вред другому человеку или его собственности. Какие же санкции можно наложить на такого нарушителя, почти совсем не рассматривалось. Мы выдвинули точку зрения - принцип «соразмерности» - что преступник теряет свои права в той степени, в какой сам лишает прав другого. Теперь нам необходимо тщательно продумать, какие последствия может иметь такая трактовка соразмерности наказания.

В первую очередь, должно быть ясно, что принцип соразмерности определяет наибольшее, а не обязательное, наказание для преступника. В либертарианском обществе существуют, как мы сказали, только две стороны в споре или процессе на суде: жертва (истец), и предполагаемый преступник (ответчик). Именно истец выдвигает обвинения на суде против обидчика. В либертарианском мире не будет преступлений против неопределенного «общества», и поэтому не будет такого субъекта как "прокурор округа", который выбирает обвинение, а затем выдвигает это обвинение против предполагаемого преступника. Правило соразмерности говорит нам, какое наказание истец в праве требовать от осужденного обидчика, и не более того; оно определяет максимальную границу наказания, которое можно наложить, прежде чем наказывающий сам станет преступным нарушителем.

Таким образом, совершенно ясно, что по либертарианскому закону применение высшей меры наказания должно быть строго ограничено таким преступлением как убийство. Ибо преступник только тогда теряет право на жизнь, когда первым лишает свою жертву такого же права. Было бы недопустимым, чтобы торговец, у которого украли жевательную резинку, казнил осужденного за жевательную резинку вора. Если же он все же казнит его, то такой торговец станет не заслуживающим оправдания убийцей, который должен быть представлен перед судом наследниками или правопреемниками вора.

Однако, по либертарианскому закону, истец или его наследник не должен принуждаться к исполнению этого максимального наказания. Если, к примеру, истец или его наследник, по какой-либо причине, не счел полезной высшую меру наказания, то он мог добровольно простить жертву от части или от всего наказания. Если бы он был толстовец, и выступал против наказания вообще, то он мог просто простить преступника и все. Или – и это имеет долгую и почтенную традицию в западном праве – пострадавший или его наследник мог позволить преступнику купить свое освобождение от части или от всего наказания. Таким образом, если соразмерность позволяла пострадавшему отправить преступника на 10 лет в тюрьму, то преступник мог, по желанию пострадавшего, заплатить ему, для сокращения или отмены такого приговора. Принцип соразмерности только указывает верхнюю границу наказания – поскольку она говорит нам, какое наказание пострадавший вправе наложить.

Проблема может возникнуть в случае убийства – вследствие того, что наследники жертвы могут не проявить должного усердия для наказания убийцы, или вовсе позволить ему купить прощение. Эта проблема может быть решена самими людьми, путем явного выражения своей воли по поводу того, какое наказание должно быть применено к их возможным убийцам. Сторонник жесткого воздаяния, так же как и толстовец - противник всякого насилия - смогут точно выразить свои пожелания по этому поводу. Потенциальная жертва, конечно же, сможет завещать компании, страхующей от преступлений, услугами которой пользуется жертва, право применить это наказание к потенциальному убийце.

Если, таким образом, соразмерность устанавливает верхнюю границу наказания, как мы должны определить саму соразмерность. Первым пунктом мы должны сделать упор на том, что наказание не должно быть выплатой долга «обществу», а является выплатой долга исключительно жертве. И конечно, начальная часть этого долга – это возмещение. Можно четко пояснить его на примере кражи. Если А украл у Б $15000, то первой частью наказания, которую Б имеет право наложить на А – это возврат этих $15000 в руки Б (плюс ущерб, юридические и полицейские издержки и упущенную прибыль). Представьте, что, как в большинстве случаев и бывает, Б уже потратил деньги. В таком случае первым шагом корректного либертарианского наказания будет принуждение вора к работе и передача дохода жертве до тех пор, пока доход не покроет сумму возмещения. Преступник, в идеале, попадает в справедливое рабство к своей жертве и остается в этом состоянии до тех пор, пока не возместит потери пострадавшей стороне [3].

Мы должны заметить, что упор на наказание возмещением диаметрально противоположен нынешней практике наказания. То, что происходит сегодня просто абсурдно: А крадет $15000 у Б. Правительство выслеживает, ловит и осуждает А, все за счет Б, как одного из множества налогоплательщиков, задействованных в этом процессе. Затем правительство вместо того, чтобы принудить А возместить убытки Б или принудительно работать до возмещения ущерба, заставляет Б, жертву, платить налоги для содержания преступника в тюрьме в течение десяти или двадцати лет. Где здесь справедливость? Жертва не только теряет свои деньги, но и выплачивает дополнительные средства за вызывающую сомнения поимку, обвинение и последующее содержание преступника, а преступник, хотя и порабощен, но не для справедливой цели возмещения потерь жертве.

Идея первичности возмещения жертве имеет множество прецедентов в законе; более того, это древний принцип, которому позволили зачахнуть в процессе расширения и монополизации государством институтов правосудия. В средневековой Ирландии, к примеру, король не был главой государства, а скорее страхователем от преступлений: если кто-либо совершал преступление, то первым, что делал король, была выплата "страхового" возмещения жертве, а уже затем приступал к принуждению преступника к выплате возмещения королю (выплаты жертве страховой компанией полностью унаследованы из идеи такого возмещения). Во многих частях колониальной Америки, которые были слишком бедны для того, чтобы позволить себе сомнительную роскошь содержания тюрем, преступник препровождался судом к его жертве для принудительных работ на нее до выплаты «долга». Это не означает, что тюрьмы исчезнут в либертарианском обществе, но они, несомненно, разительно изменятся в связи с тем, что их основной целью станет принуждение преступников к выплате возмещения их жертвам [4].

Фактически, в Средние Века возмещение жертве было доминирующей концепцией наказания; только с ростом власти государства правительственные чиновники все больше завладевали процессом возмещения ущерба, конфискуя все большую долю имущества преступника в свою пользу и оставляя все меньше и меньше несчастной жертве. И по мере смещения акцентов с возмещения ущерба жертве, с компенсации ущерба преступником, в сторону наказания преступлений совершенных предположительно «против государства», наказание, осуществляемое государством, становилось все более строгим. Как писал криминалист начала двадцатого столетия Уильям Толлок:

«В основном из-за жадности феодальных баронов и средневековых церковных властей права жертвы преступления постепенно ущемлялись и, в конце концов, в большой степени были присвоены этими властями, которые требовали двойного возмещения с агрессора, лишая его собственности в свою пользу, а не в пользу его жертвы, а затем заточая его в темницу, подвергая пыткам, сажая на кол или казня через повешение. Но исходная жертва преступления при этом практически игнорировалась».

Или, как подытожил профессор Шефер: «По мере монополизации государством института правосудия, собственно наказание все больше отрывалось от прав пострадавшего».

Но возмещение ущерба, будучи первым соображением в наказании, не может служить достаточным критерием. К примеру, если один человек словесно оскорбляет другого, а кража имущества отсутствует, объективно не существует возможности осуществить возврат собственности. В древнем законодательстве нередко встречались установленные таблицы денежного возмещения, которое преступник должен выплатить пострадавшему за различные преступления: столько-то за оскорбление, столько-то за увечье и т.д. Но такие таблицы, очевидно, полностью произвольны и не связаны с природой самого преступления. Мы должны здесь вернуться к тому, что критерий должен быть таким: потеря преступником своих прав в той же степени, в которой он посягнул на чужие.

Но как мы можем определить природу степени посягательства? Вернемся к краже $15000. Даже здесь простой возврат этих $15000 едва ли достаточен для покрытия ущерба от преступления (даже если мы прибавим сюда повреждения, издержки, потерянную прибыль и т.д.). Простая угроза потери преступником денег в сумме украденных, очевидно, не удержит его от аналогичного преступления в будущем (хотя мы увидим ниже, что устрашение само по себе – неверный критерий для определения размеров наказания). Если же мы говорим, что преступник должен быть поражен в правах в той же степени, в какой посягнул на права чужие, то из этого следует, что он должен не только вернуть украденные $15000, но и выплатить жертве еще $15000 (или аналогичную по стоимость собственность) потому, что должен потерять в правах столько же, сколько потеряла жертва. В случае кражи мы говорим, что преступник должен выплатить двойную стоимость украденного: одну стоимость в рамках возмещения потерь пострадавшего, и вторую в качестве поражения в правах на столько же, на сколько были нарушены права другого субъекта [5].

Но и сейчас мы не закончили с выработкой границ поражения преступника в правах. Так как А не просто украл у Б $15000, которые могут быть возвращены в качестве адекватного наказания. Кроме этого он вверг Б в состояние страха и неопределенности, неопределенности в той степени, в которой он потерял собственность. И с учетом этого даже уже наложенные на А штрафы все равно оставили его в состоянии лучшем, чем его жертву. Поэтому для достижения соразмерности наказания мы должны наложить кроме двойного возмещения еще и компенсацию за моральные аспекты состояния страха и неопределенности.

Точно определить размер этой компенсации вряд ли возможно, но это не освобождает любую рациональную систему наказания – включая и ту, которая будет действовать в либертарианском обществе – от поиска наилучшего возможного ее решения.

В случае с телесными повреждениями, где даже нельзя применить возмещение, мы можем вновь вернуться к критерию соразмерного наказания: если А избил Б, то Б имеет право избить А (или поручить это своим официальным представителям) даже в большей степени.

Естественно здесь может вступить в дело принцип компромиссного решения, которое позволило бы преступнику выплатить деньги вместо наказания, но только в качестве добровольного соглашения с истцом. К примеру, предположите, что А сильно избил Б. Б теперь имеет право избить А также или немного сильнее, или нанять кого-либо или какую-либо организацию для того, чтобы она сделала это за него (в либертарианском обществе это могли бы быть приставы, нанятые частными конкурирующими судами). Но А, конечно, может попытаться заплатить Б за его право избить агрессора.

Пострадавший, таким образом имеет право применить наказание в тех же размерах, что определены исходным преступлением, но он также вправе и принять деньги взамен применения наказания или простить, полностью или частично своего обидчика. Принцип соразмерного наказания устанавливает права пострадавшего – разрешенную максимальную границу наказания, но только пострадавший определяет, какое наказание будет реально применено в рамках этого права. Как пишет профессор Армстронг:

«Должна присутствовать пропорция между тяжестью преступления и наказания. Она устанавливает верхний предел наказания, предполагая то, что надлежит. … Правосудие дает необходимую власть [в нашем случае жертве] – право наказать агрессором до определенного предела, но не обязывает их применять предельное наказание. Похожим образом я, одолжив человеку деньги, я имею право получить их обратно на оговоренных условиях, но если я откажусь от их получения, я не сделаю ничего противоправного. Я не могу потребовать больше оговоренного, но я свободен требовать меньше или не требовать ничего вовсе». [7]

Или как утверждает профессор МакКлоски: «Мы не поступаем несправедливо, если, движимые милосердием, применяем меньшее наказание, чем определено правосудием, но превышение пределов наказания будет вопиющей несправедливостью.» [8]

Многие люди, выступая против либертарианской системы законов, смущены такой проблемой: должно ли дозволять кому-либо «брать закон в свои руки»? Можно ли разрешать жертве или ее другу самостоятельно вершить правосудие над преступником? Ответ, конечно же, будет «да», так как все права на наказание происходят от права жертвы на самооборону. В либертарианском обществе свободного рынка, жертва, возможно, сочтет более удобным поручить эту задачу полиции и судебным агентствам [9]. Представьте, к примеру, что Хетфилд1 убил МакКоя1. МакКой затем решает разыскать и казнить Хетфилда1 самостоятельно. Это отлично, но за той оговоркой, что как и в случае с вмешательством полиции, обсужденном в ранее, МакКой2 может быть привлечен Хетфилдом2 к суду частным судебным агентством за убийство. Если суд признает, что Хетфилд1 был действительно убийцей, то при обсуждаемой нами схеме МакКой2 не будет наказан, получив публичное подтверждение совершенному правосудию. Но если выяснится, что обвинение в убийстве в адрес Хетфилда1 не подтверждается, если какой-то другой Хетфилд или вовсе неизвестный совершил это преступление, то МакКой2, как и в случае полицейского вмешательства, не может рассчитывать на иммунитет – он становится убийцей, подлежащим казни по приказу разгневанных наследников Хетфилда1. Следовательно, как полиция в либертарианском обществе должна избегать нарушения прав по подозрению, кроме случаев, когда она полностью убеждена в виновности подозреваемого и готова рискнуть своей жизнью за эту убежденность, так и люди, желающие «взять закон в свои руки», должны быть столь же уверены в своих действиях. Более того, если Хетфилд1 только избил МакКоя1, и затем МакКой за это его убивает, то это также приведет к наказанию МакКоя за убийство. Таким образом, почти универсальным способом станет передача исполнения правосудия судам, чьи решения базируются на доказательствах, процедуре дознания и т.д., сходных с теми, которые применяются сейчас; в таком случае решения будут приняты обществом как честные и наилучшие, которые могут быть достигнуты. [10]

Должно быть очевидно, что наша теория соразмерного наказания, гласящая, что люди должны быть наказаны поражением в правах в тех рамках, в которых посягнули на права других – это по сути карательная теория наказания, теория воздаяния, теория «зуб (или два) за зуб». [11] Кара вообще имеет дурную репутацию среди философов, которые обычно быстро отвергают данную концепцию как “примитивную” или “варварскую” и далее вдаются в длинную дискуссию о двух основных теориях наказания: теории устрашения и теории исправления. Но простое отрицание концепции только на основании того, что она “варварская” едва ли убедительно. Ведь в конечном счете тогда может получиться, что “варвары” использовали концепции, более совершенные, чем современные люди.

Профессор Х.Л.А. Харт описывает “грубейшую форму” соразмерности, подобную той, которую мы здесь защищаем (т.н. lex talionis – «око за око»), как

«мнение, что то, что совершил преступник должно быть совершено по отношению к нему и, хотя размышления о воздаянии примитивны, как это обычно и бывает, эта идея превосходит все: убийца должен быть убит, хулиган должен быть выпорот». [12]

Но обозвав концепцию “примитивной” вряд ли можно ее опровергнуть и сам Харт признает, что эта “грубая” форма наказания несет в себе меньше трудностей, чем более “рафинированные” версии соразмерности в рамках тезиса воздаяния. Вся его хоть сколько-нибудь осмысленная критика, которая, как он считает опровергает наш принцип, ограничивается цитатой из Блэкстоуна:

«Существует очень много преступлений, которые могут быть наказаны в рамках этого тезиса, где наказание не было бы очевидно абсурдным и злодейским. Кражу нельзя покарать кражей, клевету – клеветой, подлог – подлогом, прелюбодеяние – прелюбодеянием».

Но и эта критика едва ли обоснованна. Кража и подлог являются ограблением, а грабитель, несомненно может быть подвергнут наказанию в виде возмещения прямого ущерба и поражения в правах, соразмерного нанесенному жертве – концептуальной проблемы здесь нет. Прелюбодеяние с либертарианской точки зрения – вообще не преступление, и, как мы покажем ниже, диффамация - тоже [13].

Давайте теперь обратимся к двум основным современным теориям и посмотрим, удовлетворяют ли они нашему критерию справедливости, как несомненно удовлетворяет теория воздаяния [14]. Принцип устрашения продвигается утилитаристами в рамках их агрессивного отрицания принципов справедливости и естественного закона и призывов заменить их сомнительными метафизическими принципами жесткой практичности. Практической целью наказания затем провозглашается предотвращение последующих преступлений, как самим преступником, так и другими членами общества. Но критерий устрашения предлагает схемы наказания, которые почти каждый сочтет вопиюще несправедливыми. К примеру, если за преступление не предусмотрено никакого наказания вообще, множество людей будут совершать мелкие кражи, например, красть фрукты с прилавков. С другой стороны, большинство людей имеют более сильные внутренние ограничения на совершение, например, убийства, чем на мелкую кражу и значительно менее склонны совершать более тяжкие преступления. Таким образом, если целью наказания является предотвращение преступлений, то за магазинные кражи следует назначить значительно большее наказание, чем за убийство. Такая система входит в конфликт с этическими стандартами большинства людей. В результате, с критерием устрашения мы получим самые страшные наказания за мелкое воровство – за кражу жевательной резинки - в то время как за убийство преступник может получить наказание в виде нескольких месяцев тюрьмы.

Классической критикой принципа устрашения является и то, что если бы устрашение было единственным критерием, то наиболее эффективным для полиции или судов было бы казнить человека, невинность которого знают только они, но который на публике обвинен в преступлении. То, что человек невинен, естественно, должно держаться в тайне и тогда с точки зрения устрашения это даст такой же эффект как и казнь виновного. И, конечно, такая политика тоже жестоко нарушает принципы справедливости, исповедуемые большинством людей. Тот факт, что большинство людей считает такие схемы наказания гротескными, несмотря на их полное соответствие критерию устрашения, показывает, что люди заинтересованы в чем-то более важном, чем устрашение. Главный недостаток схемы обнажает то, во что может вылиться ее применение – масштабное устрашение, убийство невинных людей – и это, очевидно, противоречит нашим обычным представлениям о справедливости. Вместо наказания, соответствующего преступлению, шкала наказаний оказывается противоположной тяжести преступления или вообще наказывает невинного вместо виноватого. Таким образом, принцип устрашения предполагает явное нарушение интуитивного понимания того, что справедливость подразумевает некое соответствие наказания преступника тяжести его преступления, а также наказания только преступника и никого больше.

Наиболее современный, предположительно «высокогуманный» критерий наказания – это «исправление» преступника. Старинное правосудие, приводится аргумент, было сосредоточено на наказании преступника, возмещении ущерба и запугивании с целью предотвращения новых преступлений, новое же должно перестроить и исправить преступника. Но при дальнейшем рассмотрении, «гуманный» принцип исправления ведет не только к произвольной и тяжелой несправедливости, но и дает вершителям правосудия ненормальную и произвольную власть решать судьбы людей. Представьте себе, что Смит, серийный маньяк-убийца, а Джонс украл с прилавка фрукты. Вместо того чтобы наказывать их пропорционально преступлениям, наказания теперь сделаны неопределенными и окончатся после их предположительно успешного «исправления». Но это дает право решать судьбу заключенного произвольной группе «исправителей». Это будет означать, что вместо равенства перед законом – минимального критерия справедливости при котором за равные преступления следует одинаковое наказание – один из преступников, совершивших одинаковое преступление, может выйти на волю уже через несколько недель (если быстро «исправился»), а другой может оставаться в заключении бесконечно. Так, в нашем случае со Смитом и Джонсом, предположите, что массовый убийца Смит, по решению комиссии «экспертов» быстро исправился. Его выпускают на волю через три недели под аплодисменты предположительно успешных реабилитаторов. В то же время, Джонс, мелкий воришка, остается якобы неисправимым, как минимум в глазах экспертной комиссии. По логике принципа исправления он должен оставаться в заключении неопределенное время, возможно до конца жизни, так как не внимает влиянию своих «гуманных» учителей, несмотря на то, что его преступление крайне незначительно.

Так выразил свое отношение к принципу «исправления» К.Г. Армстронг:

«Логическая схема наказания состоит в применении к каждому преступнику исправительного лечения до тех пор, пока тот не изменится по мнению экспертов достаточно для того, чтобы считать его исправившимся. По этой теории, мера наказания получается неопределенной – возможно «определяется предпочтениями психолога» - и здесь исчезает всякая база для определения пределов наказания. «Вы украли кусок хлеба? Отлично, мы будем исправлять вас, даже если это займет весь остаток вашей жизни.» С момента признания виновным преступник теряет все права человека. … Это не та форма гуманности, за которую я выступаю».

Никто не описал несправедливую и тираническую сущность «гуманной» теории «наказания через исправление» так ярко, как это сделал К.С. Льюис. Замечая, что «исправители» называют предлагаемые ими действия «лечением» или «терапией», Льюис добавляет:

«Но не обманывайтесь наименованием. Быть насильно изолированным от своего дома, от друзей; потерять свободу; вынести все вмешательства в свою личность, которые только смогли выдумать психотерапевты … знать, что этот процесс не закончится до тех пор, пока тюремщики не сочтут, что они преуспели, или пока не удастся стать достаточно хитрым, чтобы их обмануть – кто станет говорить, что это не называется наказанием? Очевидно, что этот процесс включает большинство элементов, которых боятся в наказании – стыд, изгнание, неволя и многие потерянные годы. Только буйно помешанный может оправдать это; но это буйное помешательство теперь владеет гуманистической теорией».

Льюис продолжает, демонстрируя исключительно жесткую тиранию, которая наступит, если «гуманисты» смогут навязать свое «исправление» и «лечение» народу:

«Из всех тираний, тирания применяемая «для их собственного блага» - наиболее жестокая. Уж лучше жить под пятой баронов-грабителей, чем при правлении всесильных назойливых моралистов. Жестокость барона-грабителя может иногда снижаться, его жадность иногда удовлетворяется; но те, кто пытают нас для нашего собственного блага, будут пытать нас бесконечно до тех пор, пока не получат подтверждения собственным убеждениям. Желая скорее попасть на небеса, они скорее делают адом землю. Доброта обернется причинением невыносимой боли. Быть «излеченным» против воли и излеченным от состояний, которые мы не можем обозначить как болезнь, значит стать в один ряд с теми, кто не достиг стадии разумности или никогда ее не достигнет; стать таким же, как младенцы, имбецилы или домашние животные. Но быть наказанным, и возможно строго потому, что мы заслужили этого, потому что мы «должны были лучше знать» - это тот уровень наказания, который может применить к человеку только бог».

Более того, Льюис указывает, что правители всегда могут использовать концепт «болезни» для подавления любых действий, который они объявят «преступлениями» и таким образом установить тоталитарное правление во имя Терапии:

«Из того, что преступление и болезнь считаются эквивалентными, следует, что любое состояние разума, которое наши правители объявят «болезнью», будет считаться преступлением и подлежит принудительному лечению. Бесполезно будет оправдываться, что состояния разума, которые не нравятся правительству не обязательно ведут к моральной деградации и не всегда требуют лишения свободы. Ибо наши правители не будут использовать концепцию преступления и наказания, а вместо нее – болезни и лечения. … Если даже лечение болезненно, если оно пожизненно, даже если оно смертельно – это будет лишь поводом для легкого сожаления – ведь намерения были чисто терапевтическими. Ведь в медицине существуют болезненные операции и даже операции, приведшие к смерти пациента – так и здесь. Но из-за того, что это лишь «лечение», его могут критиковать только друзья-эксперты, да и то с технической точки зрения – и никогда с человеческой или точки зрения справедливости».

Так, мы видим, что модный «исправительный» подход как минимум столь же гротескный и куда более произвольный, чем принцип устрашения. Принцип воздаяния остается нашей единственной справедливой и жизнеспособной теорией наказания и равное наказание за одинаковые преступления для этой теории фундаментально. «Варварские» методы остаются справедливыми, в то время как «современные» и «гуманные» на поверку оказываются гротескными пародиями на правосудие.

Примечания:

1. Этот раздел представлен в основном в том же самом виде, что и в Murray N. Rothbard, "Punishment and Proportionality," in Assessing the Criminal: Restitution, Retribution, and the Legal Process, R. Barnett and J. Hagel, eds. (Cambridge, Mass.: Ballinger Publishing, 1977), pp. 259-70.

2. Нужно отметить, что в любом законодательстве, не только либертарианском, необходимо выработать некую теорию наказания, так как существующие, по меньше мере, столь же неудовлетворительны, как и теория наказания в либертарианстве.

3. Интересно, что единственным исключением из запрета принудительной службы Тринадцатой Поправкой к Конституции США является «порабощение» преступников: «В Соединенных Штатах или любых местах, находящихся под юрисдикцией не могут существовать любые формы рабства или принудительной службы, за исключением случаев применения их для наказания надлежащим образом осужденных преступников.»

4. О принципах возмещения или «компромиссного соглашения» (откупа преступника от жертвы) см. Stephen Schafer, Restitution to Victims of Crime (Chicago: Quadrangle Books, 1960).

5. Этот принцип либертарианского двойного наказания был точно назван профессором Уолтером Блоком как «два зуба за один зуб»

6. Я признателен профессору Роберту Нозику из Гарвардского Университета за указание мне на данную проблему.

7. K.G. Armstrong, "The Retibutivist Hits Back," Mind (1961), reprinted in Stanley E. Grupp, ed., Theories of Punishment (Bloomington: Indiana University Press, 1971), pp. 35-36.

8. Мы должны добавить, что «мы» здесь означает жертву конкретного преступления. H. J. McCloskey, "A Non-Utilitarian Approach to Punishment," Inquiry (1965), reprinted in Gertrude Ezorsky, ed., Philosophical Perspectives on Punishment (Albany: State University of New York Press, 1972), p. 132.

9. По нашему мнению либертарианская система несовместима с монопольными государственными защитными агентствами, такими как полиция и суды, которые должны стать частными и конкурирующими. Так как наш трактат относится к этике, мы не можем здесь обсуждать то, как именно такие «анархо-капиталистические» полиция и суды будут работать на практике. Обсуждение этого вопроса см. в Murray N. Rothbard, For a New Liberty, rev. ed. (New York: Macmillan, 1978), pp. 215-41.

10. Все это напоминает блестящую и остроумнейшую систему наказания для правительственных бюрократов, разработанную великим либертарианцем Х.Л.Менкеном. В своей книге Crestomathy (New York: Alfred A. Knopf, 1949), pp. 386-87, утверждал, что каждый гражданин,

заметив действиях чиновника признаки нарушения может немедленно покарать его на месте и тем способом, который считает подходящим – и в случае, если это наказание включает физический вред, большое жюри или коронер должны ограничиться только вопросом, заслужил ли чиновник это наказание. Иными словами, я предлагаю, постановить, что для гражданина больше по умолчанию не является злом нанести вред чиновнику: избить его, отстегать плетью, обмануть, порезать, наставить синяков, искалечить, отдубасить палкой или дубинкой, содрать с него шкуру или даже линчевать. Наказуемым злом это становится в той степени, в какой наказание выходит за рамки провинности чиновника. Размер превышения, если таковое было, может быть корректно установлен судом присяжных, которым у нас устанавливаются иные обвинения. Высеченный судья, конгрессмен или другой чиновник, будучи выписанными из больницы, или наследники чиновника, если он погиб – предстают перед большим жюри и представляет свою жалобу, и если она признается оправданной, собирается суд присяжных и доказательства предоставляются ему. Если суд признает, что чиновник заслуживал примененного к нему наказания, то гражданину, применившему наказание, воздается почет. Если же, напротив, суд выясняет, что наказание вышло за рамки преступления, то гражданин может быть наказан физически, искалечен, убит, и т.д. - в той степени, в какой наказание, примененное к чиновнику, превзошло его реальную вину.

11. Воздаяние было интересно названо «духовным воздаянием» у Schafer, Restitution to Victims of Crime, pp. 120-21. Также см. защиту высшей меры наказания для убийства от Роберта Гарингера, "Punishment as Language," Ethics (October 1960): 4748:

Абсолютное насилии требует абсолютного наказания; и мы должны признать, что в наше время смертная казнь – это единственный символ абсолютного наказания. Что еще может выразить ненормальность убийства в терминах, доступных тому отморозку, для которого убийство является возможным вариантом. Очевидно, что меньшее наказание будет соответствовать меньшему преступлению (курсив – Гарингера).

О наказании в общем как отрицании посягательств на права см., cf. also F.H. Bradley, Ethical Studies, 2nd ed. (Oxford: Oxford University Press,1927), reprinted in Ezorsky, ed., Philosophical Perspectives on Punishment, pp. 109-10:

Почему … я заслужил наказание? Потому что был виновен. Я поступил «неправильно» … отрицание «права» - это принятие бесправия. … Разрушительная сила чувства вины … хороша сама по себе; и это не потому, что простое отрицание хорошо, но потому, что отрицание бесправия это принятие прав. … Наказание – это отрицание нарушений путем принятия права.

Мощный аргумент в пользу теории воздаяния можно найти у Herbert Morris, On Guilt and Innocence (Berkeley: University of California Press, 1976), pp. 31-58.

12. Пример попытки сконструировать кодекс законов, воплощающий соразмерное наказание за преступления и возмещение жертве – см. Thomas Jefferson, "A Bill for Proportioning Crimes and Punishments" in The Writings of Thomas Jefferson, A. Lipscomb and A. Bergh, eds. (Washington, D.C.: Thomas Jefferson Memorial Assn., 1904), vol. 1, pp. 218-39.

13. H.L.A. Hart, Punishment and Responsibility (New York: Oxford University Press, 1968), p. 161.

14. Так, словарь Вебстера определяет «воздаяние» как «получение награды или наказания в соответствии с заслугами индивида».

Глава 9. Дети и права

На данный момент мы установили право собственности индивида на него самого и на свободную землю, которую он занимает и трансформирует в собственность своим трудом и выяснили, что из этих двух принципов мы можем дедуктивно вывести структуру прав собственности на любые блага. Эти права включают и те блага, которые индивид получает посредством обмена или в качестве добровольного дара или наследства.

Тем не менее, остается открытым сложный вопрос детей. Право собственности на себя установлено для взрослых - естественных владельцев себя, которые могут и должны использовать свой разум для принятия решений. С другой стороны, здравый смысл подсказывает, что новорожденный ребенок не является естественным владельцем себя, а только потенциальным владельцем. [1] Но это вызывает сложную проблему: когда и каким способом, растущий ребенок получает естественное право на свободу и владение собственным телом? Постепенно или все сразу? В каком возрасте? И каким критерием мы должны руководствоваться для этого получения прав?

Во-первых, следует обсудить вопрос внутриутробного бытия ребенка. Каковы права собственности родителей или матери на плод? Сразу следует заметить, что консервативная католическая позиция обычно отвергается слишком неаккуратно. Эта позиция гласит, что плод – это живой человек и, соответственно, аборт является убийством и должен преследоваться, так же как и любое другое убийство. Обычно просто отвечают, что начало жизни человека – это его рождение и с этого момента он приобретает естественные права, включая право не быть убитым; до рождения же ребенок не может считаться живым человеком. Но католики отвечают, что плод также живет и, безусловно, является потенциальным человеком, а затем сводят вопрос к общей точке зрения, что новорожденный не может быть подвергнут агрессии, так как это потенциальный взрослый. Хотя рождение действительно является надлежащей точкой отсчета, обычная формулировка превращает рождение в произвольную линию раздела и не имеет достаточных оснований в теории собственности на себя.

Надлежащие основания при анализе абортов лежат в абсолютном праве каждого человека на себя самого. Это означает, что каждая женщина имеет абсолютное право на ее собственное тело и все, что в нем содержится. Такое право включает и плод. Большинство плодов появляются в утробе матери благодаря ее желанию и собственному добровольному согласию. Но как только мать решает, что она не хочет больше нахождения плода внутри, он становится паразитическим «захватчиком» ее тела и мать имеет полное право изгнать его из своей собственности. Аборт в таком случае должен рассматриваться не как «убийство» живого человека, а как изгнание нежелательного захватчика из ее тела. [2] Следовательно, любые законы, ограничивающие или наказывающие аборты, нарушают права матерей.

Встречается аргументация, исходящая из утверждения о том, что если мать изначально согласилась на зачатие, то она тем самым заключила «контракт» с плодом и не может его нарушить путем аборта. Эта доктрина, тем не менее, имеет множество проблем. Во-первых, как мы увидим ниже, простое обещание – это не обязывающий контракт: контракт может быть обязывающим, только если его нарушение подразумевает имплицитную кражу, а такие соображения здесь, очевидно, применить нельзя. Во-вторых, здесь очевидно не может быть контракта, так как плод (оплодотворенная яйцеклетка?) вряд ли может быть признанной добровольной и разумной стороной контракта. И, в-третьих, как мы уже видели раньше, ключевым пунктом либертарианской теории является неприкосновенность воли и, следовательно, строгий запрет принуждения к контракту. Даже если бы и был здесь какой-либо «контракт», он не может быть обязывающим, так как воля матери неприкосновенна, и она не может быть законно принуждена к вынашиванию и воспитанию ребенка помимо своей воли.

Другой аргумент противников абортов состоит в том, что плод - это живое человеческое существо и, следовательно, имеет все человеческие права. Отлично, давайте для целей данной дискуссии предположим, что плод – человеческое существо, или, шире, потенциальный человек – поэтому имеет все человеческие права. Но в таком случае мы можем спросить, какому человеку разрешено насильственно паразитировать в теле человека, этого не желающего? Очевидно, что рожденные люди не имеют такого права и, с тем большим основанием, не может его иметь и плод.

Противники абортов формулируют предыдущий аргумент в терминах права плода «на жизнь», каковым обладает рожденный человек. Мы не используем в данном труде эту концепцию из-за ее чрезмерной амбициозности, а также потому, что все надлежащие права, которые предполагают ее защитники, включены в концепцию «права собственности на себя» - права индивида на свободу от агрессии. Даже профессор Джудит Томпсон, которая в своем обсуждении вопроса абортов пытается некорректно совмещать концепции «права на жизнь» и права человека на собственное тело, наглядно демонстрирует трудности и ошибки этой доктрины:

«В соответствии с некоторыми точками зрения право на жизнь включает получение индивидом некоторого минимума, необходимого для поддержания жизни. Но предположите, что упомянутый минимум это то, на что он не имеет никакого права? Если я смертельно больна единственное, что спасет мою жизнь – это прикосновение прохладной руки Генри Фонда к моему горячему лбу. Было бы крайне приятно, если бы он прилетел с Западного побережья и сделал это для меня. … Но я не могу иметь никаких претензий к окружающим, если он этого не сделает».

Термин «право на жизнь» нельзя интерпретировать как обязывающее требование от кого-либо действий, направленных на поддержание этой жизни. В нашей терминологии это требование было бы недопустимым нарушением права собственности на себя другого индивида. Или как убедительно высказывает это профессор Томсон, «право на жизнь не гарантирует никому ни права использовать тело другого индивида – даже если оно необходимо для поддержания самого существования». [3]

Предположим теперь, что ребенок рожден. Что из этого следует? Во-первых, мы должны заметить, что родители – или мать как единственный точно установленный и очевидный родитель – становятся его владельцами. Ни в каком смысле новорожденный не может быть действующим собственником себя самого. Следовательно, мать, или другая сторона или стороны могут быть собственниками ребенка, но с той оговоркой, что третья сторона должна доказать свое право «собственности» на ребенка и тем самым право изъять его у естественного или «поселенческого» владельца – его матери. Таким образом, мать – это естественный и полноправный владелец ребенка и любые попытки изъять ребенка будут нарушением ее прав собственности.

Но, конечно, мать и родители не могут получить абсолютное право собственности на ребенка просто потому, что это привело бы к забавному состоянию дел, когда пятидесятилетний взрослый был бы собственностью своего семидесятилетнего родителя. Таким образом, родительское право собственности должно быть ограничено во времени. Но оно также должно быть ограничено и по содержанию, так как либертарианцы, которые верят в собственность на себя, выглядели бы гротескно, защищая право родителя убить или пытать своего ребенка.

Мы, следовательно, утверждаем, даже что с момента рождения родительское право собственности не абсолютно, а имеет содержание опекунства или защиты. Каждый ребенок с момента рождения, т.е. с момента, когда он покинул материнскую утробу, обладает правом собственности на себя в силу того факта, что он является отдельной сущностью и потенциальным взрослым. Следовательно, агрессия в форме избиения, пыток, убийства и т.д. будет нарушением прав ребенка. С другой стороны, сама концепция «права» это «ограничительная» концепция, определяющая действия индивида, с которыми другие люди не могут примириться. Никто, таким образом, не может иметь права принудить другого к совершению положительных действий, так как это будет нарушением прав индивида или его прав собственности. Таким образом, мы можем сказать, что человек имеет право собственности как право на свободу его собственности от посягательств, но не можем сказать, что он имеет право на «пособие на жизнь», так как это будет означать, что кто-то принужден предоставлять ему такое пособие, что, в свою очередь, означает нарушение прав собственности принуждаемых. В частности, заметим, из этого следует, что никто не может быть законно обременен обязательством делать что-либо для другого, так как это нарушает основополагающие права; единственным законным обязательством любого индивида является соблюдение чужих прав.

В применении нашей теории к родителям и детям, это значит, что родители не имеют права проявлять агрессию к детям, но также и то, что родитель не имеет законного обязательства одевать, кормить или давать образование ребенку, так как такие обязательства включают принудительные позитивные действия родителя и лишают его естественных прав. Таким образом, родитель не имеет прав избивать или убивать своего ребенка и понесет за это законную ответственность. Но родитель при должен иметь законное право не кормить ребенка или поддерживать его жизнь, т.е. позволить ему умереть. [4] Закон, таким образом, не может надлежащим образом принудить родителя поддерживать жизнь ребенка. [5] (Еще раз повторимся, вопрос о том, имеет ли родитель моральное – а не законное – обязательство поддерживать ребенка живым это совершенно отдельный вопрос). Это правило позволяет нам решить такой дискуссионный вопрос: имеет ли родитель право позволить умереть ребенку, имеющему врожденные нарушения (к примеру, не кормя его)? [6] Ответ, естественно, положительный и следует из более широкого права родителя позволить умереть любому своему ребенку (с нарушениями или без). (Впрочем, как мы увидим ниже, существование в либертарианском обществе открытого рынка детей сведет такие «неприглядности» к минимуму.)

Наша теория также позволяет нам решить вопрос доктора Кеннета Эделина из городской больницы Бостона, который был осужден в 1975 за убийство за то, что позволил плоду умереть (естественно по желанию матери) после проведения аборта. Если родители имеют законное право позволить ребенку умереть, что с тем большим основанием они имеют это право в отношении плода, извлеченного из утробы. Аналогично, можно предполагать, что если когда-либо дети будут донашиваться вне утробы матери в специальных устройствах, то родителям безусловно принадлежит право «выдернуть вилку» или, что тоже самое, отказаться платить за дальнейшую работу устройства.

Давайте проверим на прочность основания доктрины о том, что родители должны иметь законную обязанность поддержания жизни детей. Аргумент в пользу этого состоит из двух частей: во-первых, то, что создание родителями ребенка было их свободным и целенаправленным действием, а во-вторых, что ребенок является временно беспомощным и не имеет права собственности на себя. [7] Обсуждая первый аргумент – беспомощность – мы можем сразу заметить, что будет философской ошибкой в случае если А нуждается в чем-то накладывать на Б принудительные обязательства удовлетворить эти нужды. Во-первых, при этом нарушаются права Б. Во-вторых, если беспомощный ребенок накладывает на кого-то обязательства, то почему это обязательно должны быть его родители, а не другие люди? Что с этим могут поделать родители? Ответ, содержится, конечно же, в том, что родители являются создателями ребенка, но это ведет нас ко второму аргументу – аргументу от создания.

Обсуждение этого аргумента немедленно исключает все обязательства матери по поддержанию жизни ребенка, зачатого в результате изнасилования, так как это зачатие не было добровольным. Также исключаются всякие обязательства приемных родителей или опекунов, которые и вовсе не принимали участия в создании ребенка.

Более того, если создание влечет возникновение обязательств поддержания жизни ребенка, то почему оно прекращается когда ребенок становится взрослым? Как утверждает Эверс:

«Родители остаются создателями ребенка всегда, так почему бы им не содержать его вечно? Да, ребенок более не беспомощен, но беспомощность (как указывалось выше) сама по себе не является причиной для обязательства. Так если создание является основанием для возникновения обязательства и это условие сохраняется, то почему бы не сохраняться и обязательству»? [8]

А в случае, если в будущем ученые научатся создавать человеческую жизнь в лаборатории? Ученый в таком случае становится «создателем». Должен ли он также иметь законодательное обязательство содержать ребенка? А если ребенок имеет дефекты, болен или почти не обладает человеческими качествами; должен ли ученый и здесь нести законное обязательство по его содержанию? И если так, то как много ресурсов – его времени, денег, капитального оборудования он должен по закону в это инвестировать? На каком месте заканчиваются его обязательства, и по какому критерию это определять?

Вопрос количества ресурсов впрямую касается и натуральных родителей. Как указывает Эверс:

«Давайте рассмотрим случай, когда ребенок бедных родителей тяжело заболевает. Заболевание настолько серьезно, что затраты родителей на лечение в рамках поддержания жизни ребенка настолько значительны, что родители вынуждены голодать. Должны ли родители иметь … обязательство снижать качество своей жизни до полного истощения для оказания помощи ребенку»? [9]

И если нет, мы должны добавить, до какой степени должны простираться обязательства родителей? И каким критерием следует руководствоваться? Эверс продолжает:

«Кто-то может доказывать, что родители должны обеспечивать только средние минимальные потребности ребенка (кров, одежду, питание) в достаточной степени для того, чтобы поддерживать его жизнь. Но если он собирается занимать позицию, основанную на обязательстве, то это станет нелогичным – ввиду существования множества человеческих качеств и характеристик – укладывать обязательства в прокрустово ложе минимальной достаточности». [10]

Общеизвестный аргумент утверждает, что добровольный акт родителей создает «контракт», по которому родители обязуются содержать ребенка. Но это: а) также включает сомнительный контракт с плодом, запрещающий аборт и б) испытывает те же проблемы, которым подвержена контрактная теория, проанализированная выше.

И, наконец, как замечает Эверс, предположим, что человек добровольно спасает ребенка из пожара, в котором погибли родители ребенка. Если смотреть на вещи прагматично, то этот человек дал ребенку жизнь; обязан ли он с данного момента содержать ребенка? Вам не кажется, что это «принудительное рабство, наложенное на спасителя?». [11] Почему же тогда такое бремя должны нести натуральные родители?

Таким образом, мать с рождением ребенка становится для него «доверительным собственником», законно обязанным не проявлять агрессию по отношению его личности, так как ребенок обладает потенциалом для превращения в собственника себя. Исходя из этого, ребенок, пока он живет в доме он должен обязательно подпадать под юрисдикцию своих родителей, так как проживает на их собственности. Безусловно, что родители могут устанавливать правила использования их жилища и проживания на их собственности для всех лиц (независимо от того, являются ли они их детьми).

Но когда же в таком случае эта родительская юрисдикция над детьми должна закончиться? Очевидно, что любой установленный возраст (21, 18 или еще какой-либо) будет полностью произволен. Ключ к решению данной проблемы лежит в правах собственности родителей на их жилище. Так как ребенок получает все права собственности на себя как только сможет продемонстрировать их в действительности – когда он покидает или «убегает» из родительского дома. Независимо от возраста мы должны предоставить ребенку абсолютное право сбежать из дома и найти приемных родителей, которые готовы добровольно усыновить его, или попытаться существовать самостоятельно. Родители могут пытаться убедить ребенка вернуться, но с их стороны будет недопустимым порабощением или агрессией по отношению к его праву собственности на себя использовать принуждение для его возвращения домой. Абсолютное право ухода из дома это решающее выражение его права собственности на себя, независимо от возраста.

Таким образом, если родитель владеет ребенком (с учетом ограничений агрессии и права на уход из дома), то он может также передать права собственности кому-либо другому. Он может отдать ребенка на усыновление или он моет продать права на ребенка путем заключения добровольного контракта. Вкратце, мы должны принять тот факт, что в совершенно свободном обществе будет развит свободный рынок детей. На первый взгляд, это звучит ужасно и негуманно. Но более глубокое рассмотрение раскрывает подлинный гуманизм данного рынка. Потому что мы должны осознать, что пока правительство запрещает торговлю детьми за деньги, родители могут только отдать детей в лицензированное агентство по усыновлению бесплатно. [12] Это значит, что сейчас мы тоже имеем рынок детей, но на нем правительство навязало нам контроль цен (нулевая цена) и отдало рынок на откуп небольшому числу привилегированных и, следовательно, монополистских агентств. Результат типичен для рынков, на которых правительство вводит принудительный контроль цен ниже цены свободного рынка – неестественное «сокращение» предложения блага. Спрос на новорожденных и детей обычно больше, чем предложение и мы каждый день наблюдаем трагедии взрослых, лишенных возможности усыновить ребенка из-за чрезмерно дотошных и тиранических агентств по усыновлению. Фактически, мы обнаруживаем большой неудовлетворенный спрос со стороны взрослых и пар на детей вместе с огромным числом нежеланных детей, не получающих должной заботы или даже терпящих от родителей жестокое обращение. Разрешение свободного рынка устранит этот дисбаланс и позволит детям перемещаться от родителей, которые не желают ребенка или не заботятся о нем к приемным родителям, которые испытывают глубокое желание иметь ребенка. Все вовлеченные стороны: натуральные родители, ребенок и приемные родители, приобретающие ребенка, выиграют при такой организации общества. [13]

В свободном обществе, таким образом, мать будет иметь абсолютное право на ее собственное тело и следовательно, на проведение аборта; и будет иметь право «доверительной собственности» на своих детей – право ограниченное запретом агрессии и свободой ребенка покинуть дом в любое время. Родители смогут продавать такие права доверительной собственности любому, кто пожелает купить их по согласованной сторонами цене.

Необходимо заметить, что нынешнее состояние законов о детях в США во многих положениях почти противоположно либертарианской модели. В нынешней ситуации права, как родителей, так и детей систематически нарушаются государством. [14]

Во-первых, права родителей. По существующим законам, дети могут быть отобраны у родителей другими взрослыми (обычно государством) на различных основаниях. Два из них – жестокое обращение и добровольный отказ – приемлемы, так как в первом случае наблюдается агрессия против ребенка, а последний подразумевает добровольный отказ. Однако следует отметить два момента: а) что до недавнего времени родители были защищены судебными решениями от обычной ответственности за физическую агрессию по отношению к их детям – к счастью, теперь ситуация исправлена; [15] и б) хотя «синдрому избитого ребенка» было дано широкое публичное освещение, оценки показывают, что только 5 процентов случаев «жестокого обращения с детьми» включают физическую агрессию родителей. [16]

Другие два основания для лишения родительских прав, оба проходящие по широкой рубрике «невыполнение обязательств перед ребенком» безусловно нарушают права родителей. Это: невозможность обеспечения родителями «надлежащего» питания, жилища, медицинского обслуживания или образования; и невозможность обеспечить детям «соответствующего окружения». Следует понимать, что обе категории, а особенно, последняя достаточно размыты для того, чтобы обеспечить государству отбор у родителей практически любого ребенка, так как именно государство определяет что есть «надлежащие» и «соответствующее». Заметим, между тем, что столь же размыты и стандарты, позволяющие государству отбирать у родителей детей, чье «оптимальное развитие» не обеспечивается родителями, или где этого требуют «наилучшие интересы» детей (опять-таки определяемые государством). Несколько недавних дел помогут нам увидеть, как широко государство применяет власть лишения родительских прав. В 1950 году в деле Уотсон, государство сочло, что мать ущемляет интересы троих детей на основании того факта, что она «недееспособна вследствие своего эмоционального состояния, умственных кондиций и ее крайне глубоких религиозных чувств, граничащих с фанатизмом». В своем решении преисполненном тоталитарного подтекста, суд сделал упор на сомнительном обязательстве родителей растить детей соответствующими и приспособленными к «условиям и нормам общества в котором они живут». [17] В 1954 года в деле Хантер v. Пауэрс вновь нарушил религиозную свободу, равно как и права родителей, отобрав ребенка у родителя на том основании, что родитель был слишком привержен нетрадиционной религии, и что ребенку следует учиться и играть, а не штудировать религиозную литературу. Годом позже в деле Блэка суд Юты отобрал детей у восьми родителей на основании того, что родители не смогли объяснить детям аморальности полигамии. [18]

Не только религия, но и персональная мораль диктуется государством. В 1962 году пять детей были отобраны у матери судом на основании того, что мать «часто встречалась с лицами мужского пола в апартаментах». В других случаях суды устанавливали "неправильное обращение" и отбирали ребенка из-за того, что родители часто ссорились или из-за того, что чувство незащищенности предположительно вредило «наилучшим интересам» ребенка

В недавнем решении судья Вудсайд из Верховного суда Пенсильвании проницательно предупредил об огромном принудительном потенциале критерия «наилучших интересов»:

«Суд не должен отнимать опеку над ребенком у его родителей только на том основании, что государство или его агентства могут найти ему лучший дом. Если «лучший дом» был бы единственным критерием, то чиновники государства благосостояния могли бы отобрать детей у более бедной половины родителей, дома которых считались бы менее привлекательными и передать их другой – более богатой - половине населения, чьи дома были бы признаны более привлекательными. Расширяя далее этот принцип мы обнаружим, что семья, обладающая наилучшим домом может забрать ребенка у любых родителей». [19]

Права детей нарушаются государством более часто и систематически, чем права родителей. Законы об обязательном посещении школы, принятые в США с начала века, принуждают детей посещать общественные школы или частные, но официально лицензированные государством. [20] Предположительно «гуманные» законы о детском труде насильственно удаляют детей с рынка труда, давая таким образом привилегии их взрослым конкурентам. Насильно отлученные от работы и заработка на жизнь и загнанные в школы, к которым не испытывают любви или не имеют достаточных способностей, дети часто становятся прогульщиками, а государство наказывает их путем перевода в исправительные учреждения – «корректирующие» школы, где дети в результате попадают в заключение за такие действия или бездействие, которые бы никогда не были признаны преступлением, если бы были совершены взрослыми.

И действительно, существует оценка по которой от четверти до половины «молодежных правонарушений», наказываемых государством не были бы признаны преступлениями, если бы были совершены взрослыми (т.е. агрессией против человека или собственности). [21] «Преступлениями» этих детей было использование свободы теми способами, которые не нравятся правителям государства: «неисправимость» прогулов, побеги из дома. В связи с сексуальными отношениями, что особенно относится к девочкам, многие наказываются за «аморальные», а не преступные действия. Процент девочек, заключенных в тюрьму за аморальность («непослушание», сексуальные отношения), а не за реальные преступления колеблется от 50 до 80 процентов. [22]

С момента решения Верховного Суда США по делу Голт, адвокатам несовершеннолетних, по крайней мере, в теории, были предоставлены элементарные процессуальные права, аналогичные взрослым (право внесения специальных запросов, право рекомендации, право перекрестного запроса свидетелей), но эти права давались только в случаях, когда дети обвинялись в уголовных преступлениях. Как пишет Беатрис Левидов о решениях по делу Голт и подобным:

«не применимы к судебным решениям, кроме тех, в которых обвинение, предъявляемое несовершеннолетнему относилось бы к нарушениям уголовного закона, если бы предъявлялось взрослому. Поэтому гарантии, данные делами Кент, Голт и Виншип не защищают процессуальные права детей, которые страдают зависимостями, беспризорничают, нуждаются в надзоре, прогуливают, убегают из дома или обвиняются в других проступках, которые являются таковыми только по отношению к несовершеннолетним: курение, пьянство, поздние возвращения домой и т.д.»[23]

Как результат, несовершеннолетние обычно лишены таких элементарных процессуальных прав, полагающихся взрослым, как право внесения залога, право ведения протокола, право апелляции, право на суд присяжных, презумпция невиновности и право отклонения показаний с чужих слов. Как написал Роско Паунд, «полномочия Звездной палаты – это пустяки по сравнению с правами наших судов по делам несовершеннолетних». Иногда неортодоксальные судьи выдвигают острую критику этой системы. Так, судья Майкл Масманно постановил в Пенсильванском деле 1954 года:

«Четкие конституционные и законные гарантии, такие как защита от свидетельствования против себя, запрещение показаний с чужих слов и доносов, так ревностно защищаемые во всех судах, от Алабамы до Вайоминга, выбрасываются на мусорку в Пенсильвании, когда речь идет о суде над несовершеннолетним юношей или девушкой».[24]

Двигаясь далее, мы обнаруживаем, что кодексы законом о несовершеннолетних наполнены размытыми формулировками, которые допускают почти неограниченные возможности суда и заключения за различные формы «аморальности», «постоянных прогулов», «закоренелого непослушания», «неисправимости», «неуправляемости», «моральной развращенности», «опасности впадения в моральную развращенность», «аморальное поведение» и даже связи с «аморальными» лицами.[25]

Более того, тирания неопределенного наказания (см. главу о наказании выше) по отношению к несовершеннолетним приводит к тому, что несовершеннолетние часто получают большие сроки, чем получили бы взрослые за аналогичные преступления. Кроме того, в современном правосудии для несовершеннолетних правилом является назначение заключения до достижения совершеннолетия. Далее, в некоторых штатах недавно было принято разделение несовершеннолетних нарушителей на две категории: реальные преступники (называемые «правонарушителями») и другие «аморальные» несовершеннолетние, которые называются «лицами, требующими надзора» или ЛТН. После чего выяснилось, что ЛТН получают более длительные сроки наказания, чем реальные несовершеннолетние преступники! Как пишет в недавнем исследовании Пол Лерман:

«Разброс сроков содержания в исправительных учреждениях лиц мужского пола был от 2 до 28 месяцев для несовершеннолетних правонарушителей и от 4 до 48 для ЛТН; медианное значение – 9 месяцев для правонарушителей и 13 месяцев для ЛТН; среднее значение – 10.7 месяцев для правонарушителей и 16.3 для ЛТН. …

Указанные сроки не включают периоды задержания и стадию предварительных корректирующих мероприятий, предшествующих помещению в исправительное учреждение. Анализ последних цифр по задержанию во всех пяти районах Нью-Йорка, выявил следующие закономерности: 1) ЛТН обоих полов задерживаются с гораздо большей вероятностью, чем правонарушители (54 против 31 процента); и 2) будучи задержанными ЛТН со вдвое большей вероятностью задерживаются более чем на 30 дней, чем обычные правонарушители (50 против 25 процентов)».[26]

И опять, это чаще несовершеннолетние женского пола, которые караются за «аморальные» правонарушения. В последнем исследовании по Гавайям, к примеру, было обнаружено, что девочки, задержанные за побег из дома обычно проводят задержанными две недели до рассмотрения дела, в то время как юноши, задержанные за реальные преступления - лишь несколько дней; и что около 70 процентов девушек, содержащихся в государственных исправительных школах, были заключены туда за нарушения морали, в то время, как среди юношей этот показатель составляет лишь 13 процентов.[27]

Текущее правовое состояние, при котором ребенок не имеет практически никаких прав, было язвительно проанализировано судьей Верховного Суда Эйбом Фортасом в его решении по делу Голта:

«Идея преступления и наказания была отброшена. Ребенка следует «лечить» и «реабилитировать» и процедуры, проводимые с момента задержания и во время содержания под стражей, должны быть «клиническими», а не карательными.

Эта ситуация была достигнута безо всякой оглядки на концептуальные и конституционные соображения, лишь тем, что государство действует как parens patriae (государство как родитель). Это латинское выражение весьма помогает тем, кто желает исключить подростков из обычной конституционной процедуры; но ее содержание мутно, а релевантность исторических примеров сомнительна.

… Право государства, в качестве parens patriae отвергать процессуальные права, доступные более старшим гражданам, исходит из предположения, что ребенок, в отличие от взрослого, имеет право «не на свободу, а на опеку». … Если родители ребенка не могут эффективно выполнять задачи воспитания ребенка - т.е. если ребенок – «правонарушитель» - государство может вмешаться. Поступая так, оно не нарушает никаких прав ребенка, а просто предоставляет ему «опеку», которой он заслуживает. На этом основании, если рассматривается не «уголовный» случай (для которого действуют нормы, ограничивающие государство), а «гражданский» - государство стремится лишить личность ее свободы». [28]

Можно добавить, что именование действий «гражданскими» или «опекунскими» не делает заключение под стражу более приятным или менее длительным для жертв «лечения» или «реабилитации». Криминалист Фредерик Хаулет резко критиковал систему судов для несовершеннолетних и поставил проблему в более широкий либертарианский контекст. Он пишет о:

«отрицание основных прав индивидов – прав объединяться с теми, с кем они хотят и совершать добровольные действия, которые при этом не наносят вреда никому кроме них самих. Алкоголики, которыми забиты наши суды должны иметь право пить, ... проститутка и ее клиент не должны отвечать перед законом за действия, произведенные по взаимному согласию. Дурно ведущий себя ребенок имеет фундаментальное право быть ребенком и если он не совершил действий, за которые был бы наказан, будучи взрослым, почему мы должны обращаться за помощью к суду? ... До того, как бросаться «помогать» или лечить лицо, не подпадающее под действие системы правосудия, не должно ли общество сначала обсудить альтернативный вариант невмешательства? Не должно ли оно понять, что права ребенка, как гражданина, в первую очередь включают право на невмешательство и свободу от принудительного лечения со стороны власти»? [29]

Крайне показательное судебное решение по защите прав детей было принято в 1870 году в Иллинойсе, многими годами раньше, чем с наступлением века Прогресса утвердились нынешние воззрения, подразумевающие государственный деспотизм в системе правосудия по делам несовершеннолетних. В решении по делу О'Коннелл v. Тернер, судья Торнтон провозгласил:

«Принцип абсорбции ребенка государством и полного его подчинению государственному деспотизму абсолютно неприемлем в современном цивилизованном мире. …

Эти законы выступают за тюремное заключение ребенка, они затягивают его содержание под стражей и единственным «билетом на свободу» может стать бесконтрольное усмотрение комиссии его тюремщиков, которое может позволить ему дышать воздухом свободы и испытать человеческие устремления, контактируя с внешним миром. … Заключение может продолжаться от одного до 15 лет, в зависимости от возраста ребенка. Амнистия ему недоступна, так как не совершено никакого преступления. Право habeas corpus, право на свободу не имеют никакого значения против суверенной власти государства как parens patriae, определившей заключение без возврата. Такое ограничение естественной свободы – это тирания и насилие. Если без совершения преступления, обвинения в преступлении дети в государстве изолируются ради «общественного блага», то такому обществу лучше вернуться к исходным элементам и посмотреть, где же свободное правление совершило ошибку…

Недееспособность наших детей не делает из них рабов или преступников. … Можем ли мы сделать детей ответственными за преступление или гражданское правонарушение, наложить на них тяжелые ограничения и наконец лишить их свободы, если преступление не доказано? [Как гласит Билль о Правах Иллинойса, следуя за Декларацией о Правах и Декларацией Независимости] «все люди равны, свободны и имеют врожденные неотъемлемые права – на свою жизнь, свободу и стремление к счастью». Эти фразы не ограничены, они широки и всеобъемлющи, они выражают великую правду, что "все люди", все народы, везде, имеют врожденное и неотъемлемое право на свободу. Можем ли мы сказать нашим детям, что они не должны наслаждаться этим правом – правом не зависящим от людских законов и норм. … Даже преступники не могут быть обвинены и осуждены без соблюдения надлежащих процессуальных норм».[30]

Примечания:

1. Джон Локк, в своем Two Treatises on Government, стр. 322, излагает это следующим образом: дети, я убежден, не рождаются в этом полном равенстве (права на их естественную свободу), хотя и рождены для этого. Их родители имеют некоторого рода право и суверенитет над ними, когда они появляются на свет и некоторое время после этого, но этот суверенитет – временный. Границы этого права подобны пеленкам в которые они завернуты и поддерживаются в слабости их детства. Возраст и смысл их роста ослабляют пеленки и со временем те полностью спадают, оставляя человека на его полное свободное распоряжение.

2. Что мы должны установить здесь – это не моральность аборта (которая может наличествовать или нет не других основаниях), а его законность, т.е. абсолютное право матери на проведение аборта. В данной книге мы обсуждаем права человека делать или не делать что-либо, а не их обязанности это делать. Так, мы будем доказывать, что каждый человек вправе купить и употребить Кока-Колу у добровольного продавца, но никак не то, что индивид должен или не должен совершить такую покупку.

3. Judith Jarvis Thornson, "A Defense of Abortion," Philosophy and Public Aflairs (Fall 1971): 55-56.

4. По поводу различий между активной и пассивной эвтаназией, см. Philippa R. Foot, Virtues and Vices (Berkeley: University of California Press, 1978), pp. 50ff.

5. Сравните взгляды индивидуалистического анархического теоретика Бенджамина Р. Такера: "При равной свободе как только [ребенок] обретает индивидуальность и независимость, он получает иммунитет от нападений или вмешательств, но не более. Если родитель не поддерживает его, то он не вправе обязывать еще кого-то поддерживать его." Benjamin R. Tucker, Instead of a Book (New York: B.R. Tucker, 1893), p. 144.

6. Исходная программа Общества Эвтаназии включает право родителей позволить погибнуть дефективным детям. Также среди повитух и акушеров являлось общепринятой и растущей практикой допущение смерти дефективных детей при родах путем простого непроведения действий, направленных на их выживание. See John A. Robertson, "Involuntary Euthanasia of Defective Newborns: A Legal Analysis," Stanford Law Review (January 1975): 214-15.

7. Аргументы этого и следующего абзацев в значительной степени опираются на работу Williamson M. Evers, "Political Theory and the Legal Rights of Children," (unpublished manuscript), pp. 13-17. Also see Evers, "The Law of Omissions and Neglect of Children," Journal of Libertarian Studies 2 (Winter 1978): 1-10.

8. Evers, "Political Theory," p. 17.

9. Там же, p. 16.

10. Там же, pp. 16-17.

11. Там же, pp. 15-16.

12. Сейчас также возможно проведение «независимого перемещения» детей от одних родителей к другим, но они могут проводиться только с одобрения суда и такие перемещения официально не поощряются. Так в Петиции Гольдмана Верховный суд запретил еврейской паре усыновление близнецов, рожденных в христианской вере, несмотря на то, что естественные родители были полностью на это согласны. Основанием отказа стало то, что государственные нормы запрещают усыновление детей другой веры. См. Lawrence List, "A Child and a Wall: A Study of 'Religious Protectionr Laws," Bufialo Law Review (1963-64): 29; cited in Evers, "Political Theory," pp. 17-18.

13. Несколько лет назад чиновники Нью-Йорка с гордостью сообщили, что они разрушили «сеть нелегальной поставки детей». Детей импортировали из Греции предприимчивые торговцы и продавали их заинтересованным родителям в Нью-Йорке. Никто кажется так и не осознал, что все стороны, вовлеченные в эту предположительно варварскую сделку только выигрывали: страдающие от бедности греческие родители получали деньги, а также удовлетворение от знания того, что их ребенок будет расти в значительно лучших условиях, новые родители получали желанного ребенка, дети переводились в куда более благоприятные условия. И торговцы зарабатывали деньги как посредники. Все были в выигрыше, кто проиграл?

14. По поводу текущего состояния законов о несовершеннолетних в отношении с либертарианской моделью я обязан Evers, "Political Theory," в различных местах.

15. Защита была изначально дана суда Миссисипи решением 1891 года по делу Hezulett v. Ragsdale. Недавно, тем не менее, суда вернули детям полные права в отношении защиты от физических воздействий. См. Lawrence S. Allen, "Parent and Child-Tort Liability of Parent to Unemancipated Child," Case Western Reserve Law Review (November 1967): 139; Dennis L. Bekerneyer, "A Child's Rights Against His Parent: Evolution of the Parental Immunity Doctrine," University of Illinois Law Forum (Winter 1967): 806-7; and Kenneth D. McCloskey, "Parental Liability to a Minor Child for Injuries Caused by Excessive Punishment," Hustings Law Journal (February 1960): 335-40.

16. См доклад для Cook County in Patrick T. Murphy, Our Kindly Parent-the State (New York: Viking Press, 1974), pp. 153-54.

17. Сравните с заявлением Сэнфорда Катца, известного специалиста по «ненадлежащему обращению с детьми»: «ненадлежащее обращение с детьми подразумевает поведение родителей, обычно рассматриваемое в терминах пассивности, которое приводит к невозможности удовлетворения потребностей ребенка в соответствии со стандартами, принятыми в обществе на данный момент». Sanford Katz, When Parents Fail (Boston: Beacon Press, 1971), p. 22. О ссорах родителей и деле Уотсона, см. Michael F. Sullivan, "Child Neglect: The Environmental Aspects," Ohio State Law Journal (1968): 89-90,152-53.

18. See Sullivan, "Child Neglect," p. 90.

19. Процитировано в Richard S. Levine, "Caveat Parens: A Demystification of the Child Protection System," University of Pittsburgh Law Review (Fall 1973): 32. Еще более странной и тоталитарной является концепция «права ребенка на желанность». Кроме требования очевидно невозможного - насильственного пробуждения эмоций и чувств в ком-либо эмоции, этот критерий дает третьим сторонам, обычно, государству, право определять, когда «желанность» существует, а когда нет, и отбирать детей у родителей на основании этого едва ли определимого критерия. Так Хиллари Родхэм из Фонда защиты детей, бросает вызов данному критерию: «Как «право на желанность» может быть определено и применено? … Неизбежно широкие и размытые критерии могут увеличить риск нанесения законом ущерба, а также потребовать от государства широкого дискреционного правосудия по поводу качества детской жизни.» Hillary Rodham, "Children Under the Law," Harvard Educational Review (1973): 496.

20. Об обязательном образовании в США см. William F. Rickenbacker, ed., The Twelve-Year Sentence (LaSalle, Ill.: Open Court, 1974).

21. См. William H. Sheridan, "Juveniles Who Commit Noncriminal Acts: Why Treat in a Correctional System?" Federal Probation (March 1967): 27. Also see Murphy, Our Kindly Parent, p. 104.

22. В дополнение к Sheridan, "Juveniles Who Commit Noncriminal Acts," p. 27, см. Paul Lerman, "Child Convicts," Transaction (July-August 1971): 35; Meda Chesney-Lind, "Juvenile Delinquency: The Sexualization of Female Crime," Psychology Today (July 1974): 45; Colonel F. Betz, "Minor's Rights to Consent to an Abortion," Santa Clara Lawyer (Spring 1971): 469-78; Ellen M. McNamara, "The Minor's Right to Abortion and the Requirement of Parental Consent," Virginia Law Review (February 1974): 30532; and Sol Rubin, "Children as Victims of Institutionalization," Child Welfare (January 1972): 9.

23. Beatrice Levidow, "Overdue Process for Juveniles: For the Retroactive Restoration of Constitutional Rights," Howard Law Journal (1972): 413.

24. Процитировано в J. Douglas Irmen, "Children's Liberation-Reforming Juvenile Justice," University of finsas Law Review (1972-73): 181-83. Also see Mark J. Green, "The Law of the Young," in B. Wasserstein and M. Green, eds., With Justice for Some (Boston: Beacon Press, 1970), p. 33; Sanford J. Fox, Cases and Material on Modem Juvenile Justice (St. Paul, Minn.: West, 1972), p. 68.

25. См особое мнение судьи Cadena в деле 1969 года в Техасе E.S.G. v. State, in Fox, Cases and Material on Modem Juvenile Justice, pp. 296-98. Also see Lawrence J. Wolk, "Juvenile Court Statutes-Are They Void for Vagueness?" New York University Review of Law and Social Change (Winter 1974): 53; Irmen, "Children's Liberation," pp. 181-83; and Lawrence R. Sidman, "The Massachusetts Stubborn Child Law: Law and Order in the Home," Family Law Quarterly (Spring 1972): 40-45.

26. Lerman, "Child Convicts," p. 38. Also see Nora Klapmuts, "Children's Rights: The Legal Rights of Minors in Conflict with Law or Social Custom," Crime and Delinquency Literature (September 1972): 471.

27. Meda Chesney-Lind, "Juvenile Delinquency," p. 46.

28. Fox, Cases and Material on Modern Juvenile Justice, p. 14.

29. Frederick W. Howlett, "Is the YSB All it's Cracked Up to Be?" Crime and Delinquency (October 1973): 489-91. В своей великолепной книге «Спасители детей» Энтони Платт указывает на то, что реформа законов о делах несовершеннолетних – и система исправительных школ появилась в начале двадцатого столетия, и была специально разработана для введения деспотической системы "коррекции" "аморальности" детей нации в массированном масштабе. Так, Плат в своей книге (Chicago: University of Chicago Press, 1970), pp. 99-100, пишет, что «спасатели детей»

были наиболее активны и успешны в распространении государственного контроля за всеми формами активности подростков, которые ранее не контролировались или контролировались неформально.

… «Спасители детей» были карателями в широком смысле слова – теми, кто верил, что социальный прогресс зависит от эффективного применения закона, строго надзора за досугом детей и регулированием незаконных удовольствий. Их усилия были направлены на «спасение» детей от учреждений и ситуаций (театры, дискотеки, салуны и т.д.), которые подрывали их «зависимость». Движение спасителей детей также использовало лозунг защиты детей в борьбе с «девиантными» учреждениями: дети, якобы могут быть защищены от секса и алкоголя путем уничтожения борделей и салунов.

См. там же., pp. 54,6748,140. Для ознакомления с ранними проявлениями «спасения детей», parens patriae и заключением под стражу детей за прогулы см. J. Lawrence Schultz, "The Cycle of Juvenile Court History," Crime and Delinquency (October 1973): 468; and Katz, When Parents Fail, p. 188.

30. 55 Ill. 280 (1870), reprinted in Robert H. Bremner, ed., Children and Youth in America (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1970-74), vol. 2, pp. 485-87. И действительно, «спасатели детей» были обеспокоены этим решением, видный их представитель Фредерик Вайнс выразился по его поводу: «крайне опасное. Оно исходит из чрезмерной чувствительности по отношению к личной свободе.» См. Platt, The Child Savers, p. 106.

Глава 10. "Права человека" как права собственности.

Либералы обычно резервируют концепцию «прав» для таких «прав человека» как свобода слова, в то же время, отрицая концепцию права частной собственности. [1] Однако концепция «прав» только и имеет смысл как концепция прав частной собственности. Потому что не существует прав человека, которые бы не были правами собственности, а права человека теряют свою абсолютность и прозрачность, становятся расплывчатыми и уязвимыми, если права частной собственности не являются стандартом.

Во-первых, есть два смысла, в которых права собственности идентичны правам человека: первый – что права собственности могут относиться только к человеческим существам; и второй – что право человека на собственное тело, его персональную свободу есть право собственности, так же как и «право человека». Но что более существенно для нашей дискуссии, права человека, если их определять не в терминах прав собственности, становятся смутными и противоречивыми, что заставляет либералов ослаблять эти права в пользу «социальной политики» или «общественного блага». Как я писал в другой работе:

«Возьмем, например, «право человека» на свободу слова. Она предполагает, что любой человек может говорить все что хочет. Но забывается вопрос: где? Где он имеет это право? Очевидно, что он не имеет права на чужой собственности, на которую вторгся. То есть, он имеет это право только на своей собственности или на чужой, чей владелец разрешил ему это, в качестве дара или договора аренды. Фактически, такой вещи как отдельное право на «свободу слова» не существует; есть только право собственности: право делать все, что человек хочет на своей собственности или заключение добровольных соглашений с другими собственниками». [2]

Вкратце, индивид не имеет «права свободы слова»; право, которое он действительно имеет – это право нанять зал и обращаться к людям, которые пришли в это помещение. Он не имеет права на «свободу печати», право, которое он действительно имеет – это право написать и опубликовать памфлет, а также продавать этот памфлет тем, кто желает его купить (или раздавать бесплатно тем, кто желает его взять). Таким образом, все, что он имеет в этом случае – это права собственности, включая право добровольного контракта и передачи части или всех этих прав. Не существует отдельного «права свободы слова» или свободы прессы, больших, чем права собственности, которые индивид имеет в каждом из этих случаев.

Более того, построение анализа в терминах «права свободы слова» вместо прав собственности приводит к курьезам и ослаблению самой концепции прав. Наиболее известен пример возражения, приведенный судьей Холмсом о том, что никто не имеет права кричать «Пожар!» в переполненном театре и, следовательно, право свободы слова не может быть абсолютным, но должно быть ограничено и ослаблено соображениями «общественной политики». [3] Но если мы проанализируем проблему в терминах прав собственности, то увидим, что никакого ослабления и ограничения абсолютности прав не требуется. [4]

Рассуждая логически, кричавший - или посетитель театра или его владелец. Если он владелец, то он в первую очередь нарушает право посетителей на спокойный просмотр представления, за который они заплатили деньги. Если он один из зрителей, то он нарушает и права зрителей на просмотр представления и владельца театра, вследствие того, что нарушает правила поведения в театре. Так как эти правила (условия посещения) наверняка включают запрет нарушения тишины и срыва представления. В обоих случаях он может быть наказан как нарушитель прав собственности. Следовательно, если мы концентрируемся на правах собственности, мы видим, что пример Холмса не требует закона для ослабления абсолютной природы прав.

И действительно, судья Хьюго Блэк, известный «абсолютист» в вопросе «свободы слова» прояснил это в своей острой критике примера Холмса о «крике «пожар» в театре», критике, которая базируется на правах частной собственности. Блэк утверждает:

«Я пошел с вами в театр сегодня вечером. Если мне придет в голову встать вместе с вами посреди представления и начать ходить по залу, то независимо от того, говорим мы что-либо или нет, мы будем арестованы. Никто и не утверждал, что Первая Поправка дает людям право идти куда угодно и делать что угодно. С покупкой театрального билета они не получили права выступать там с речами. В нашей стране действует система прав частной собственности, также защищенная Конституцией. У нас действует система прав собственности, согласно которой человек не имеет права идти куда угодно и делать что угодно. К примеру, мне станет дурно, если кто-либо ворвется ко мне в дом и станет утверждать, что имеет на это конституционное право потому, что он хочет произнести речь против Верховного Суда. Я признаю свободу людей выступать против Верховного Суда, но я не хочу, чтобы они делали это у меня дома.

Афоризм о крике «пожар» в театре просто чудесен. Но вам необязательно кричать «пожар» чтобы быть арестованным. Если человек создает в театре беспорядок, его должны задержать не из-за того, что именно он кричит, а потому что он кричит. Его должны арестовать не из-за взглядов, которые он имеет, а потому что здесь никто не хочет слышать от него каких-либо взглядов. Таков мой ответ: не из-за того, что именно он кричит, а просто, потому что он кричит». [5]

Несколько лет назад французский политический теоретик Бертран де Жувенель также призывал к ограничению свободы слова и свободы собраний на основе того, что он назвал «проблемой председателя – проблемой распределения времени в зале заседаний, перед микрофоном на радио или печатного места в газете, или любом ресурсе, где писатели или ораторы считают, что имеют право реализовать свою свободу слова». [6] Что проглядел Жувенель – так это наше решение «проблемы председателя» - ее формулировку в терминах прав частной собственности, а не в терминах свободы слова или собраний.

В первую очередь, мы можем заметить, что в каждом примере, приведенном Жувенелем – люди, посещающие собрание, человек, пишущий в колонку писем или редакторскую колонку или человек, желающий выступать на радио, требуемый ресурс – время на радио или место в газете – предлагается свободно, считается бесплатным. Мы, экономисты, называем это «проблемой рационирования». Ценный, редкий ресурс должен быть распределен: будь то время на подиуме, время перед микрофоном или место в газете. Но так как использование этого ресурса бесплатно, спрос на данный ресурс значительно превысит предложение и породит «дефицит» ресурса, требующий его дополнительного выпуска. Как и во всех случаях дефицита и очереди, порожденных низкими или отсутствующими ценами, неудовлетворенные потребители остаются с чувством фрустрации и возмущения из-за того, что не получили ресурса, которого, как им казалось, они заслуживали.

Редкий ресурс, если он не распределяется ценовым механизмом, должен распределяться его собственником каким-либо другим способом. Следует заметить, что случаи де Жувенеля могли бы распределяться ценовой системой, если бы так делал их собственник. Председатель мог бы провести аукцион на право выступать на трибуне и затем предоставлять место тем, кто предложил наивысшую цену; продюсер на радио мог бы сделать то же среди участников дискуссии в радио передаче (по аналогии с тем, как продюсеры продают время своим спонсорам). В таком случае не было бы никакого дефицита и чувств нарушенных обещаний (обещаний «равного доступа» публики к колонке, трибуне или микрофону).

Но, даже оставив за рамками вопрос цен, нужно отметить более глубокую проблему, вовлеченную в обсуждение – то, что ресурс по какому-либо критерию должен во всех случаях распределяется его владельцем. Владелец радиостанции или программы (или его агент) сдает внаем или отдает бесплатно время на радио так, как он того пожелает; владелец газеты или его агент – редактор – распределяет место под письма читателей так, как он сам решит; «владелец» собрания и его назначенный агент – председатель – распределяет место на трибуне так, как он считает нужным.

Тот факт, что собственность – это единственный распределитель дает нам решение Жувенелевой «проблемы председателя». Так как гражданин, пишущий письмо в газету – не ее владелец, следовательно, он не имеет права, но только запрашивает газетное место, и исключительное право удовлетворить или не удовлетворить этот запрос принадлежит владельцу. Человек, который просится на трибуну не имеет права говорить, но только запрашивает у владельца или его представителя – председателя - такое право и председатель вправе по-своему решить этот вопрос. Наше решение состоит в том, чтобы придать новую форму правам «свободы слова» или «свободы собраний» вместо использования запутанной и, как показывает пример де Жувенеля, нерабочей концепции некоего «равного права» на время или пространство. Мы должны фокусироваться на правах собственности. Только тогда когда «свобода слова» трактуется как обычное подразделение права собственности, оно становится действительным, операциональным и абсолютным.

Это можно проиллюстрировать на предложенном де Жувенелем «правом на разговор». Де Жувенель говорит, что существует «значение, в котором право на свободу слова может быть применено любым и каждым; это право на разговор» - право говорить с каждым встречным и убеждать и затем собрать этих людей в зале и таким образом «учредить собственную конгрегацию». Здесь де Жувенель предлагает правильное решение, но не обосновывает его. Ибо он на самом деле говорит о том, что «свобода слова» действительна только в смысле права говорить с людьми и убеждать их, нанять зал и обращаться к людям, которые захотят его посетить, и т.д. Но такой смысл права на свободу слова фактически является частью общего права собственности человека (естественно, с учетом права других людей не слушать речи, если он того не хочет, т.е. права не слушать). Собственность включает право индивида на свою собственность и право проводит добровольные сделки и обмены с владельцами другой собственности. Предложенный де Жувенелем персонаж, который нанимает зал и обращается к своей конгрегации, реализует не расплывчатое «право на свободу слова», но часть своего права собственности. Де Жувенель почти понимает это когда обсуждает случай двух людей "Первого" и "Второго".

«Первый … своим трудом и лишениями собрал собственную конгрегацию. Второй, посторонний, приходит на собрание и требует слова перед этой аудиторией на основании права свободы слова. Должен ли Первый предоставить ему слово? Я сомневаюсь. Он может ответить Второму: «Я собрал эту аудиторию. Иди и сделай так же»».

Очень точно. Первый владеет этим собранием; он нанял зал, он созвал собрание и установил его порядок; и тот, кому не нравится этот порядок, волен покинуть или не посещать его. Первый имеет право собственности на это собрание, которое позволяет ему говорить то, что он хочет; Второй не имеет здесь никакого права и соответственно, права выступать на собрании.

В целом, случаи, где кажется, что права следует ослабить, возникают там, где собственность не определена точно, где права собственности размыты. Многие проблемы со «свободой слова», к примеру, возникают на принадлежащих правительству улицах: к примеру, должно ли правительство разрешать политический митинг, если он застопорит уличное движение или замусорит улицы листовками? Но все проблемы, которые, как кажется, требуют ограничения абсолютной свободы слова, на самом деле являются проблемами определения прав собственности. Улицами обычно владеет правительство, и правительство в данном случае является «председателем». И поэтому правительство, как и любой другой собственник, стоит перед проблемой распределения редких ресурсов. Политическое собрание, скажем, заблокирует уличное движение; таким образом, решение правительства сводится не столько к праву на свободу слова, сколько к проблеме распределения уличного пространства его собственником.

Следует заметить, что проблема вообще бы не возникла, если бы улицы находились в собственности частных лиц - как это было бы в либертарианском обществе. Тогда улицы, как и любая другая частная собственность, могли бы сдаваться в аренду или предоставляться бесплатно одной группой индивидов другой группе или группам для проведения собраний. В полностью либертарианском обществе индивид имел бы не больше «прав» использовать чьи-то улицы, чем «прав» использовать чей-либо зал заседаний; в обоих случаях единственным его правом было бы право использовать свои деньги для аренды ресурса, если на это согласится владелец. Конечно, из-за того, что улицы продолжают быть правительственной собственностью, проблема остается неразрешимой потому что все другие права собственности, включая право на свободу слова, свободу собраний, свободу распространения листовок и т.д. будут ограничены и затруднены вечной необходимостью использовать улицы, находящиеся в собственности правительства, которые правительство может решить закрыть или ограничить их использование другим путем. Если правительство разрешит митинг, оно ограничит движение; если оно запретит митинг чтобы обеспечить движение, оно заблокирует свободу доступа к правительственным улицам. Что бы оно не выбрало, права части налогоплательщиков будут ущемлены.

Другое место, где права собственности плохо определены и, соответственно, где конфликты неразрешимы – это правительственные собрания (и их «председатели»). Мы показали, что в том случае, когда группа людей нанимает зал и назначает председателя, право собственности определено и Первый имеет свои права. Но что насчет правительственных собраний? Кто ими владеет? Никто этого точно не знает и поэтому не существует удовлетворительного пути, не являющегося произвольным, решить, кто будет выступать, а кто – нет, что должно быть решено, а что – нет. Обычно правительственное собрание само формирует свои правила, но что если эти правила не соответствуют пожеланиям большинства граждан? Удовлетворительного решения этого вопроса не существует, потому что не присутствует явно выраженное право собственности. Иными словами, в случае с радиопрограммой или газетой, очевидно, что читатель, пишущий письмо или участник дискуссии - это просители и издатель или продюсер – владельцы, которые могут принять решение. Но в случае правительственного собрания мы не знаем, кто может быть владельцем. Человек, который требует слова на городском митинге утверждает, что является частичным владельцем, хотя он не установил никакого права собственности через покупку, наследование или открытие, как это сделали собственники в других областях.

Возвращаясь к улицам, есть другая проблема, которая бы легко разрешилась в либертарианском обществе, где вся собственность является частной и права собственности четко определены. В нынешнем обществе, к примеру, существует непрекращающийся конфликт между налогоплательщиками, которые хотят иметь доступ к улицам, находящимся в собственности правительства, и жителями микрорайонов, которые считают, что появление и сбор людей на улицах «нежелательны». В Нью-Йорке, к примеру, сейчас наблюдается истерические выступления жителей различных микрорайонов против открытия бистро МакДональдс рядом с ними, и во многих случаях они смогли использовать местные власти, чтобы добиться своего. Здесь очевидно нарушение прав компании МакДональдс на собственность, которую она законно приобрела. Но резиденты имеют свою точку зрения: беспорядок и привлечение «нежелательных» людей, которые будут «привлечены» МакДональдсом и будут собираться около входа – на улице. Резиденты на самом деле жалуются не на собственность МакДональдса, а на то, что они считают плохим использованием правительственных улиц. Они обжалуют «права человека» на свободное перемещение по улицам, принадлежащим правительству. Но как налогоплательщики и граждане, эти «нежелательные» лица тоже имеют право гулять по улицам и, конечно же, они могли бы где-то собираться, если бы захотели и без привлечения МакДональдса. В либертарианском обществе, однако, где все улицы были бы частными, весь конфликт решился бы без нарушения чьих-либо прав собственности, так как владельцы улиц имели бы право решать, кто должен, а кто не должен иметь на них доступ, и могли бы изгнать «нежелательных», если бы захотели.

Конечно, те владельцы улиц, которые бы решили не допускать «нежелательных» должны были бы заплатить за это: во-первых, издержки на полицию, во-вторых, издержки торговцев, которые потеряли бы доход из-за снижения потока покупателей. Несомненно, в либертарианском обществе это бы привело к широкой сети улиц с разнообразным доступом, одни улицы (и микрорайоны) были бы общедоступными, другие имели бы различные степени ограничения доступа.

Подобным образом частная собственность на все улицы решила бы проблему “прав человека” на свободу иммиграции. Нет сомнений в том факте, что текущие иммиграционные барьеры ограничивают не столько “право человека” на иммиграцию, сколько право собственников сдавать или продавать собственность иммигрантам. Не было бы никакой проблемы с правами человека при иммиграции, если бы был прямо задан вопрос: чью собственность кто-то имеет право попирать? Если “Первый” желает мигрировать из какой-либо другой страны в США, мы не можем абстрактно утверждать, что он не имеет абсолютного права иммигрировать в данную область; но владельцы собственности, которые не хотят его видеть на своей собственности, вполне могут. С другой стороны, могут найтись, и несомненно найдутся, другие собственники, которые получат шанс продать или сдать собственность «Первому», а текущие законы ограничивают их права собственности, запрещая делать это.

Либертарианское общество решит весь “иммиграционный вопрос” в рамках абсолютных прав собственности. Люди имеют право перемещаться по своей собственности и землям, которые собственники сдали им в аренду или продали. В свободном обществе они, в первую очередь, будут иметь право перемещаться только по тем улицам, собственники которых разрешили им это, а затем купить или арендовать дома у собственников, желающих этого. Как и в случае с движением по улицам, несомненно, возникнут разнообразные и изменяющиеся сети доступа мигрантов.

Примечания:

1. Особенно сильный и внутренне противоречивый пример дает нам профессор Петер Зингер, который в явном виде призывает к защите прав персональной свободы, но в экономических вопросах и вопросах собственности скатывается к утилитаризму. Peter Singer, "The Right to Be Rich or Poor," New York Review of Books (6 March 1975).

2. Murray N. Rothbard, Power and Market, 2nd ed. (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977), pp. 238-39.

3. Об изречении Холмса, см. Murray N. Rothbard, For A New Liberty, rev. ed. (New York: MacMillan, 1978), pp. 43-44; and Rothbard, Power and Market, pp. 239-40. Уничижительную критику незаслуженной репутации Холмса как либертарианца, см. H.L. Mencken, A Mencken Chrestomathy (New York: Alfred A. Knopf, 1947), pp. 258-64.

4. Более того, точка зрения о том, что крик “пожар” вызовет панику является детерминистским и представляет собой еще одну версию ошибки «призыв к бунту», обсужденной выше. У людей в театре достаточно информации, чтобы трезво оценить обстановку. Если бы это было не так, то почему бы правдивому крику «пожар!» при реальном пожаре не быть также преступлением, ведь он тоже может вызвать панику? Нарушение, содержащееся в ложном крике «пожар!» состоит в том, что он нарушает права собственности других людей способом, который мы обсудим ниже. Я признателен доктору Дэвиду Гордону за это замечание.

5. Irving Dillard, ed., One Man's Stand for Freedom (New York: Alfred A. Knopf, 1963) pp. 489-91.

6. Bertrand de Jouvenel, "The Chairman's Problem," American Political Science Review (June 1961): 305-32; Основная часть данной критики взглядов де Жувенеля выходила на итальянском языке в Murray N. Rothbard, "Bertrand de Jouvenel e i diritti di proprietii," Biblioteca della Liberta, no. 2 (1966): 41-45.

Глава 11. Знание, правда и ложь

Наша теория прав собственности может быть использована для того, чтобы разобраться с запутанным узлом комплексных проблем, поднятых вокруг вопросов знания, лжи и правды и распространения этих знаний. Имеет ли Смит право (и опять же, напомним, речь идет о праве, а не моральности или эстетичности реализации этого права) напечатать и распространять утверждение, что “Джонс – лжец” или “Джонс – осужденный преступник”, или “Джонс – педераст”? Здесь существует три логических возможности: (а) что утверждение относительно Джонса – правда; (б) что это ложь и Смит знает, что это ложь; или (в) как чаще всего и бывает, что истинность или ложность утверждения находится в неопределенной области и ее нельзя точно выяснить (т.е. например, в указанном случае то, является ли кто-либо “лжецом” зависит от того, как много и насколько намеренно индивид говорил; в связи с этим осуждение его как “лжеца” - это область, в которой индивидуальные суждения будут существенно различаться).

Представим себе, что утверждение Смита определенно истинно. Очевидно в таком случае, что Смит имеет безусловное право печатать и распространять утверждение, так как в его праве собственности делать это. Естественно, что в праве собственности Джонса, в свою очередь, попытаться опровергнуть утверждение. Однако нынешние законы о клевете признают действия Смита незаконными, если они предприняты “злонамеренно”, даже если информация правдива. Но ведь очевидно, что законность или незаконность действия должна зависеть не от намерений действовавшего, а только от объективной природы действия. Если действие объективно не направлено на агрессию, то оно должно быть признано законным независимо от благожелательных или, напротив, злонамеренных мотивов действовавшего (хотя последнее, несомненно, может повлиять на оценку моральности действия). И это утверждение избавляет нас от объективных трудностей в определении индивидуальных субъективных мотивов каждого действия.

Тем не менее, может быть выдвинуто суждение о том, что Смит не имеет права печатать такие утверждения потому, что Джонс имеет “право на частную жизнь” (его “право человека”), которое не имеет права нарушать Смит. Но существует ли такое право на частную жизнь? Как оно может существовать? Как может существовать право силой запретить Смиту распространять знание, которым он владеет? Конечно же, такого права не может быть. Смит владеет своим телом и имеет право собственности на знание внутри собственной головы, включая его знание о Джонсе. И, следовательно, он имеет производное право печатать и распространять это знание. Как и в случае с “правом человека” на свободу слова, не существует права, как “право на частную жизнь”, кроме права на защиту собственности от вторжения. Единственное право на “частную жизнь” - это право защиты своей собственности от других. Иными словами, никто не имеет права взламывать дом другого человека или прослушивать чужие телефонные разговоры. Прослушивание телефонных разговоров определенно является преступлением, но не из-за нарушения неопределенного и запутанного “права на частную жизнь”, а из-за нарушения прав собственности лица, которое прослушивают.

В настоящее время суды делают различие между “публичными лицами”, которые не могут ссылаться на “право на частную жизнь” при упоминании в масс-медиа и “частными лицами”, в отношении которых такое право подразумевается. Очевидно, что такое различение ошибочно. Для либертарианца каждый имеет одинаковые права на свою личность и блага, которые он находит, наследует или покупает – а какое-либо отличие в правах прав собственности одной группы относительно другой, напротив, считается нелегитимным. Если бы существовало некое “право на частную жизнь”, то простое широкое упоминание в прессе (т.е. предыдущая потеря “права”) едва ли привело бы к полному лишению такого права. Нет, единственным правильным курсом будет заявить, что никто не имеет этого иллюзорного “права на частную жизнь” или права не упоминаться в прессе; но что каждый имеет право на защиту своей собственности от вторжения. Никто не может иметь прав собственности на знание в голове другого человека.

В последние годы дела связанные с документами Пентагона и Уотергейтским делом вывели на первый план такие частные вопросы, как «привилегии» журналистов и «право публики на знание». Должен ли, к примеру, журналист иметь право «защиты источников информации» в суде? Многие люди утверждают, что журналисты имеют такое право, базируя свою точку зрения на: (а) специальных «привилегиях» конфиденциальности, предположительно относящихся к журналистам, юристам, врачам, священникам и психоаналитикам; и/или на (б) «право публики на знание» и, соответственно, на необходимость распространения максимально возможного знания через прессу. Однако оба эти аргумента очевидно ложны. Что касается второго, то ни один индивид или группа (и, следовательно "публика") не имеет права знать что-либо. Они не имеют прав на знание, которое имеют другие люди и которое они отказываются распространять. Если человек имеет абсолютные права на распространение своих знаний, то он имеет производное право и не распространять это знание. Не существует «права публики на знание», существует лишь право знающего распространять или не распространять свое знание. Так же и ни одна профессия, будь то журналисты или врачи, не может требовать специальных прав конфиденциальности, которых ни у кого более нет. Права на свободу и собственность должны быть универсальными.

Решение проблемы источников информации журналиста, на самом деле лежит в праве лица обладающего информацией – любого лица – сохранять молчание, не распространять свое знание, если оно само того не желает. Поэтому не только журналисты и врачи, но каждый должен иметь право защищать свои источники информации или сохранять молчание – в суде или где-либо еще. И это, конечно же, дополнение нашей жесткой критики обязательной явки в суд по повестке. Никто не должен принуждаться к свидетельству, не только против себя (согласно Первой Поправке), но и против или за кого-либо другого. Обязательное свидетельство само по себе – главное зло во всей этой проблеме.

Есть, однако, исключение из права использования и распространения знания, которым владеет человек: а именно, если собственность на это знание была ему дана кем-либо как условная, а не абсолютная. Так, представим себе, что Браун разрешает Грину войти в свой дом и показывает ему свое изобретение, которое держит в секрете, но показывает только при условии, что тот сохранит информацию в тайне. В таком случае Браун дал Грину не абсолютное право на знание о своем изобретении, а только условное - право распространения информации об изобретении Браун оставил за собой. Если Грин все равно разгласит информацию, то нарушит зарезервированные Брауном за собой права на распространение информации и, следовательно, может быть признан вором.

Нарушение прав изобретателя (в обычном праве) эквивалентно нарушению контракта и краже собственности. Предположим, Браун изобретает улучшенную мышеловку и продает ее широкой публике, но ставит на каждую мышеловку клеймо «изобретение Брауна». В таком случае он продает не полное право собственности на мышеловку, а право делать все что угодно с мышеловкой, кроме изготовления и продажи мышеловок идентичной конструкции. Право продажи мышеловок Брауна на неограниченный срок зарезервировано за Брауном. Таким образом, если покупатель мышеловки Грин зайдет дальше и станет продавать идентичные мышеловки, то он нарушит свой контракт, а также право собственности Брауна и теперь подлежит наказанию как вор. Таким образом, наша теория прав собственности включает контрактную защиту прав изобретателя.

Частое замечание звучит так: хорошо, пусть для Грина преступно производить и продавать мышеловку Брауна; но давайте предположим, что кто-то еще, Блэк, кто не заключал контракта с Брауном, случайно видит у Грина мышеловку и затем начинает производить и продавать ее копии? За что он может быть наказан? Ответ состоит в том, что, как и в нашей критике торгуемых инструментов, никто не может получить большего титула собственности на что-либо, чем было продано или передано иным способом. Грин не владел полным правом собственности на свою мышеловку согласно контракту с Брауном – по этому контракту он не владел правом изготовления ее копий. Следовательно, и права Блэка на владение идеями в его голове, не могут быть большими, чем права Грина и поэтому он тоже станет нарушителем прав собственности Брауна, даже если сам и не заключал прямого контракта.

Конечно же, могут проявиться некоторые трудности в реальном применении Брауном права собственности. А именно в том, что во всех случаях предполагаемой кражи или другого преступления, ответчик считается невиновным, пока не доказано обратное. Брауну будет необходимо доказать, что Блэк (в случае с Грином это не представляет трудности) имел доступ к мышеловке Брауна и не изобрел аналогичную конструкцию самостоятельно и независимо. По самой природе вещей, уникальность и принадлежность конкретному уму одних продуктов (книг, картин и т.д.) проще доказать, чем других (например, тех же мышеловок) [критику подхода Ротбарда читайте в работе Стефана Кинселлы «Против интеллектуальной собственности»: http://libertynews.ru/node/176. Прим. ред.]. [1]

Мы установили, что Смит имеет абсолютное право распространять знание о Джонсе (мы все еще предполагаем, что знание истинно) и имеет производное право хранить молчание о своем знании, то с тем большим основанием он, конечно же, имеет право прийти к Джонсу и взимать плату в обмен на свое молчание. Иными словами, Смит имеет право “шантажировать” Джонса. Как и во всех случаях добровольного обмена, обе стороны выигрывают от сделки: Смит получает деньги, а Джонс приобретает молчание Смита относительно той информации, которую не желал бы делать достоянием публики. Право на шантаж напрямую дедуктивно выводится из общего права собственности индивида на себя и свое знание и из его права распространять или не распространять это знание. Как может быть отвергнуто право на шантаж? [2]

Более того, как язвительно заметил профессор Уолтер Блок: исходя из утилитаристских позиций следствием запрещения шантажа (т.е. запрещения Смиту продавать Джонсу свое молчание) будет мотивация Смита к распространению этого знания – так как он насильственно лишен права извлечь пользу из своего молчания. Результатом станет рост распространения компрометирующей информации, при этом Джонс при запрете шантажа окажется в худшем положении, чем при его разрешении.

Блок пишет:

«Что такое по своей сути шантаж? Шантаж это предложение сделки; это предложение продать что-либо, обычно молчание, за другое благо, обычно деньги. Если предложение принимается, то шантажист сохраняет молчание, а шантажируемый уплачивает оговоренное количество денег. Если сделка отвергается, то шантажист может реализовать свое право на свободу слова и, возможно, опубликовать свой секрет...

Единственная разница между сплетником или трепачом и шантажистом состоит в том, что шантажист удержится от разглашения – за свою цену. В этом смысле трепач или сплетник куда хуже, чем шантажист, потому что шантажист хотя бы дает вам возможность добиться его молчания. Сплетник или трепач просто-напросто выболтают этот секрет. Для лица, желающего сохранить секрет куда лучше, если им завладевает шантажист. В случае с шантажистом есть шанс сохранить тайну, в случае трепача или сплетника - все потеряно. Если секретом завладел шантажист, индивид может выиграть, или, в худшем случае, не проиграть. Если цена, запрошенная шантажистом за молчание, меньше ценности секрета, владелец тайны заплатит и выберет меньшее из двух зол. Он выиграет разницу между ценностью секрета и ценой, уплаченной шантажисту. И только в том случае, если шантажист запрашивает больше, чем стоит секрет, информация публикуется. Но и в этом случае лицу, пытавшемуся сохранить тайну, не становится хуже по отношению к случаю, когда тайна попала в руки заядлого сплетника, который разгласил ее просто так. ... И, конечно сложно оценить ущерб, который понесет в результате разглашения информации сам шантажист, но он как минимум попадет в положение сравнимое со статусом сплетника, к которому всегда относятся с легким презрением». [3]

Есть и другие, хотя и менее важные проблемы, связанные с запрещением контрактов о шантаже. Представим, например, что вместо Смита приходящего к Джонсу с предложением о молчании, сам Джонс, каким-то образом узнав, что Смиту стала известна его тайна и о его намерении опубликовать ее, приходит к Смиту с предложением купить его молчание? Должен ли такой контракт считаться незаконным? И если да, то почему? Но если предложение Джонса считается законным, а предложение Смита – нет, то будет ли для Смита незаконным в описанном нами случае отвергнуть предложение Джонса и затем запросить больше денег за молчание? И далее, будет ли для Смита незаконным тайно дать Джонсу знать, что Смит имеет информацию и позволить Джонсу самому сделать предложение? Как в этом случае простое информирование Джонса может быть нелегальным? Не может ли оно быть истолковано как простая любезность по отношению к Джонсу? Проблемы все больше запутываются и поддержка незаконности шантажа - особенно для либертарианцев, которые уважают права собственности – становится менее основательной.

Очевидно, что если Смит и Джонс заключают контракт о шантаже и Смит затем нарушает его, все равно разглашая информацию, то Смит украл собственность Джонса (его деньги) и может преследоваться как любой другой вор, посягнувший на чужую собственность путем нарушения контракта. Но никаких особенностей в этом плане контракт шантажа не имеет.

Поэтому при обсуждении законов свободного общества, либертарианец должен рассматривать людей, действующих на общем фоне абсолютных прав собственности и условий мира, окружающего их в заданный момент. В любой сделке, любом контракте, который они заключают, они верят в то, что их состояние после совершения обмена окажется лучше, чем было до него. Следовательно, все контракты являются «производительными», их заключение принесет выгоду, по крайней мере, в будущем. И, конечно же, все эти добровольные контракты в свободном обществе законны и не запрещены. [4]

Мы, таким образом, подтвердили законность (право) Смита распространять знание о Джонсе, умалчивать об этом знании или заключать контракты о продаже своего молчания. Мы до сих пор также предполагали, что это знание истинно. Предположим теперь, что информация ложна и Смит знает, что она ложна («наихудший» случай). Имеет ли Смит право распространять ложную информацию о Джонсе? Иными словами, будут ли «клевета» и «злословие» незаконными в свободном обществе?

И еще раз спросим – почему? Смит имеет права собственности на идеи и мнения в собственной голове; он также имеет право публиковать и распространять все что угодно. Он имеет право говорить, что Джонс «вор», даже если знает, что это не так, и печатать и продавать это утверждение. Противоположная точка зрения, которая составляет основу нынешних взглядов на клевету и злословие (особенно распространение ложных сведений) считает их незаконными. Она основана на мнении, что индивид имеет «право собственности» на свою репутацию и ложные утверждения Смита наносят ей ущерб и что поэтому клевета Смита – это посягательство на частную собственность Джонса и должно считаться незаконным. И вновь, при тщательном анализе эта точка зрения оказывается ошибочной. Так как каждый, как мы установили, владеет своим телом; он имеет права на свою собственную голову и мысли в ней. Но так как каждый имеет право собственности на свой разум, он не может, следовательно, владеть разумом других. «Репутация» Джонса не является ни физическим объектом, ни чем-то, содержащимся внутри его. «Репутация» - это просто функция субъективных отношений и убеждений относительно человека, содержащаяся в разуме других людей. Но именно потому, что отношение и убеждения находятся в разуме других, Джонс не может иметь ни права собственности на них, ни инструментов их контроля.

Действительно, рассмотрим следствия теории прав собственности на «репутацию». Представьте себе, что Браун производит свою мышеловку, а затем Робинсон выходит на рынок с изобретенным им лучшим вариантом. «Репутация» Брауна как производителя наилучших мышеловок теперь определенно пострадает, так как потребители сменят предпочтения и покупки, отныне приобретая мышеловки Робинсона. Теперь, не можем ли мы утверждать, основываясь на принципах теории собственности на "репутацию", что Робинсон нанес вред репутации Брауна и не следует ли нам теперь объявить его конкурентные действия незаконным? Если нет, то почему нет? Или, например, будет ли незаконным для Робинсона говорить в своей рекламе, что его мышеловка лучше? [5] На самом же деле субъективное отношение и идеи потребителей будут колебаться постоянно и Браун не сможет стабилизировать их насильственным путем; более того, это будет аморальным и агрессивным действием по отношению к праву каждого человека пробовать новое. Агрессивным и преступным будет как ограничивать конкуренцию на этом основании, так и объявлять незаконным распространение ложной информации (клеветы) о ком-либо или его продукте.

Мы с готовностью признаем серьезную аморальность распространения клеветы о другом человеке. Но, тем не менее, мы должны признать и законное право каждого делать это. Рассматривая эту ситуацию прагматично, можно легко обнаружить, что она позитивна и для тех, о ком распространяется клевета. В текущих условиях запрета клеветы, средний человек имеет склонность верить любым распространяемым порочащим слухам о людях или предметах - так как «иначе их бы судили за клевету». Эта ситуация дискриминирует бедные слои населения, так как у них гораздо меньше возможностей и желания подавать на клеветников в суд. Поэтому репутация бедных слоев населения сейчас, при запрете клеветы, страдает в среднем больше, чем, если бы клевета была разрешена. Так как в либертарианском обществе все будут знать, что распространение ложных слухов разрешено, публика будет с куда большим скептицизмом относиться к порочащим историям, требовать больших доказательств и верить им куда меньше, чем теперь.

Более того, нынешняя система дискриминирует более бедных и другим способом - их собственная свобода слова ограничена, так как они со значительно меньшей вероятностью станут распространять правдивые, но порочащие сведения о богатых, опасаясь дорогостоящих судебных разбирательств. Таким образом, запрет клеветы ущемляет права людей, ограниченных в средствах даже двумя способами: делая их более легкой жертвой клеветы и ограничивая их собственную возможность распространения информации о богатых.

И, наконец, коль скоро мы убедились, что каждый имеет право распространять даже ложные слухи о любом другом человеке, то с тем большим основанием он, конечно же, имеет право распространять информацию, о которой достоверно не известно, ложна она или истинна.

Примечания.

1. О важных законных и философских различиях между патентами и авторскими правами см. Murray N. Rothbard, Man, Economy, and State (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1962), vol. 2, pp. 652-60. Also see Murray N. Rothbard, Power and Market (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977), pp. 71-75. О примерах независимого аналогичного изобретения, см. S. Colum Gilfillan, The Sociology of Invention (Chicago: Follett Press, 1935), p. 75.

2. Когда я впервые кратко обрисовал право на шантаж в Man, Economy, and State, vol. 1, p. 443, n. 49, я встретил целый вал неконструктивной критики от тех, кто по-видимому подумал, что я доказываю моральность шантажа. И вновь должен напомнить им о том, что они просто не могут провести границу между законностью права и моральностью или эстетичностью применения этого права.

3. Walter Block, "The Blackmailer as Hero," Libertarian Forum (December 1972): 3. См также версию в Block, Defending the Undefendable (New York: Fleet Press, 1976), pp. 53-54.

4. Критику аргументов профессора Роберта Нозика за запрещение (или ограничение) шантажа см. ниже на стр. 248-50.

5. Или возьмем другой пример. Предположим, что Робинсон публикует выпуск экспертного инвестиционного бюллетеня, где высказывает мнение о том, что акции некоей корпорации ненадежны и вероятно упадут. Как результат этого мнения акции упали в цене. Мнение Робинсона нанесло «ущерб репутации» этой корпорации и «вред» держателям ее акций из-за падения их в цене и падения доверия инвесторов на рынке. Должен ли Робинсон быть наказан? Или еще пример. А написал книгу; Б пишет ее обзор в котором плохо о ней отзывается, результатом чего становится «вред» репутации А и падение продаж книги и, соответственно, доходов А. Должны ли все отрицательные отзывы о книгах считаться незаконными? Но таковы логические следствия теории права собственности на «репутацию». Я признателен за пример с фондовым рынком Вильямсону М. Эверсу.

Глава 12. Взяточничество

Как и шантаж, взяточничество постоянно получает негативную оценку в прессе и молчаливо подразумевается, что взяточничество должно быть признано незаконным. Но обязательно ли это истинно? Давайте рассмотрим типичную сделку со взяткой. Предположим, что Блэк желает продать материалы компании XYZ. Чтобы получить контракт, он дает взятку Грину, агенту компании по закупкам. Сложно сказать, что не соответствует либертарианскому закону в действиях Блэка. Фактически путем выплаты отката Грину он просто продал материалы компании XYZ по более низкой цене. Блэк был бы просто счастлив предложить материалы по этой сниженной цене напрямую компании, но факт состоит в том, что он в этом случае не продал бы их, так как служащие компании XYZ не купили бы у него эти материалы. Но Блэк никак не несет ответственности за внутренние дела компании XYZ. По его мнению, он просто снизил цену для этой компании и таким образом получил контракт.

Незаконным здесь является только поведение Грина, получателя взятки, потому что его контракт с работодателем неявно подразумевает, что он обязан закупать для компании материалы на наилучших возможных условиях для компании. Вместо этого он нарушил контракт с компанией XYZ, действуя как их агент ненадлежащим образом: во-первых, потому, что за откат он стал работать с поставщиком, с которым бы иначе не стал сотрудничать, и, во-вторых, потому что заплатил более высокую цену, чем мог на сумму отката. В обоих случаях Грин нарушил контракт и посягнул на собственность своих работодателей.

В случае со взяткой, следовательно, взяткодатель не нарушает никаких законов, но значительные нарушения допускает взяткополучатель. В рамках закона, таким образом, должно существовать право давать взятки, но не брать их. Наказываться должен только получатель взятки. Либералы же, напротив, склоняются к тому, что взяткодатель является в большей степени больше ответственным, так как «развращает» взяткополучателя. Таким образом, они отвергают свободу воли и ответственность индивида за свои поступки.

Давайте теперь используем нашу теорию для рассмотрения проблемы подкупа, которая постоянно возникает на радиостанциях, которые проигрывают популярную музыку. В типичном скандале этого рода звукозаписывающая компания подкупает диск-жокея для того, чтобы он ставил в эфир Запись А. Предполагается, что иначе диск-жокей не стал бы ее ставить или ставил бы ее меньше; таким образом, Запись А проигрывается чаще за счет Записей Б, В, Г и т.д., которые бы в отсутствие взятки – т.е. если бы диск-жокей ставил музыку в только соответствии со своим вкусом и/или вкусами аудитории - проигрывались бы чаще. Конечно же, в моральном смысле диск-жокей предает интересы публики, верящей в его искренность. Вера оказывается ложной. Но публика не имеет прав собственности на радиопрограмму и поэтому не имеет законного права жаловаться. Они получают программу бесплатно. Интересы других звукозаписывающих компаний – производителей Записей Б, В, Г и др. - также ущемляются, так как их продукция не проигрывается так часто как могла бы. Но и они тоже не имеют прав собственности на радиопрограмму и не могут указывать диск-жокею, что ставить в эфир.

Так чьи же права нарушаются, когда диск-жокей берет взятку? Так же как и в случае с подкупленным агентом по закупкам, диск-жокей нарушает свои контрактные обязательства перед работодателем, будь то владелец станции или заказчик программы - обязательства проигрывать записи, которые больше всего соответствуют его вкусу и/или вкусу публики. Таким образом, диск-жокей нарушает права владельца станции или заказчика программы. Еще раз повторим – нарушение совершает диск-жокей, принимающий взятку, а не звукозаписывающая компания и наказания заслуживает только диск-жокей, а не звукозаписывающая компания

Более того, если звукозаписывающая компания подкупает напрямую владельца радиостанции или заказчика программы – то не будет вообще никакого нарушения чьих-либо прав и вопрос о незаконности не возникнет вовсе. Конечно публика может почувствовать себя обманутой, если правда выйдет наружу, и может сменить свои предпочтения, перейдя к прослушиванию другой радиостанции или программы.

А что же в случае косвенной рекламы, когда один заказчик платит за программу, а другая компания подкупает продюсера, чтобы тот вставил в программу ее продукт? И вновь, нарушаются права собственности заказчика, который оплачивает эфирное время и должен в таком случае иметь все рекламные права на программу. И нарушителем его прав является не компания, которая платит взятку, а продюсер, который нарушает контракт со спонсором, принимая взятку.

Глава 13. Бойкот

Бойкот - это попытка убедить других людей не иметь дела с конкретной фирмой или индивидом – как в социальных отношениях, так и в плане отказа от приобретения продукции фирмы. Морально цели бойкота могут оцениваться как абсурдные, предосудительные, но могут быть и похвальными или нейтральными. К примеру, может быть предпринята попытка убедить людей не покупать виноград, производимый компаниями, не сотрудничающими с профсоюзом, а покупать только тот, чьи производители с профсоюзом сотрудничают. С нашей точки зрения, наиболее важной особенностью бойкота является то, что это полностью добровольный акт по убеждению, и, следовательно, он является полностью законным и разрешенным инструментом действия. И вновь, как и в случае с клеветой, бойкот может уменьшить число покупателей фирмы и таким образом уменьшить ее ценность; но этот акт остается полностью законным выражением свободы слова и прав собственности. Наше желание считать бойкот справедливым или нет, зависит от наших моральных установок и нашего отношения к его конкретным целям. Но сам по себе бойкот законен. Если мы считаем конкретный бойкот морально недопустимым, то в праве каждого организовать контрбойкот, чтобы переубедить потребителей бойкотировать самих организаторов и/или участников исходного бойкота. Все это является частью процессов распространения информации и мнений в рамках структуры прав частной собственности.

Более того, «вторичный» бойкот также законен, несмотря на запрет его текущим трудовым законодательством. Во вторичном бойкоте профсоюзы пытаются убедить потребителей не покупать продукцию фирм, которые с ними не сотрудничают (объектов первичного бойкота). И вновь, в свободном обществе должно быть их правом предпринять такую попытку убеждения, так же как правом их оппонентов является призыв к контрбойкоту. Аналогично, Лига за Нравственность может попытаться организовать бойкот порнографического кино, но и ее оппоненты могут сами призвать бойкотировать участников бойкота Лиги.

Важной особенностью бойкота является то, что бойкот – это инструмент, который могут использовать люди или группа людей, которые желают предпринять действия против тех, кто совершает действия, считающиеся законными, но представляющимися этим людям аморальными. Таким образом, против порнографии, клеветы, фирм, не сотрудничающих с профсоюзами, или еще чего-то, что будет законным в свободном обществе, у тех, кто считает данную деятельность морально неприемлемой, будет право организовать бойкот. В либертарианском обществе будет законной любая деятельность, не нарушающая прав собственности (будь то собственность на себя или материальные объекты), и это включает как права бойкота против такой деятельности, так и право контрбойкота против бойкотирующих. Суть в том, что для противостояния действиям или лицам, которые кто-либо считает аморальными, отнюдь не обязательно требуется насильственное вмешательство; есть еще и варианты, основанные на добровольном действии и убеждении – такие как бойкот.

Является ли пикетирование, как более агрессивная форма бойкота, законным в свободном обществе – более комплексный вопрос. Очевидно, что массовый пикет, который блокирует вход или выход из здания, будет преступным и насильственным действием по отношению к правам собственности, как будут таковыми и сидячие забастовки, которые подразумевают насильственное вторжение на частную собственность других людей. Насильственным будет и пикетирование, при котором демонстранты угрожают насилием тем, кто пересечет линию пикета – классический случай устрашения угрозой насилия. Но даже «мирное пикетирование» - это сложный вопрос, так как для него все равно используются улицы, принадлежащие правительству. И также как и в случае собрания или уличной демонстрации, правительство не может сделать выбор, который не был бы произвольным, между правами налогоплательщиков на использование улицы для демонстрации своих взглядов, и правами владельца здания или использованием улицы для передвижения. Вновь заметим, что правительство принципиально не может разрешить данный конфликт интересов в явном виде. Если бы, с другой стороны, улицы, прилежащие к пикетируемому зданию находились бы в частном владении, то их владельцы имели бы абсолютное право решать вопрос, может ли улица быть использована для пикета, таким образом, каким владельцы считают нужным. [1]

В свою очередь, в свободном обществе были бы законными такие инструменты воздействия уже со стороны работодателя, как «черный список». До закона Норриса-ЛаГардиа в 1931 году для работодателя считалось законным уволить организаторов профсоюза среди работников и включать их в черные списки эти списки распространять другим работодателем. Также до принятия указанного закона Норриса-ЛаГардиа легальным было и «желтое обязательство» - трудовой контракт, включающий обязательство работника не вступать в профсоюз и дающий работодателю право уволить работника, если он нарушает данный пункт.

Примечания:

1. См. Murray N. Rothbard, For a New Liberty, rev. ed. (New York: Macmillan, 1978), pp. 96-97.

Глава 14. Права собственности и теория контракта

Право собственности включает право заключения контрактов по поводу этой собственности: ее передачи или обмена на титулы собственности другого индивида. К сожалению, многие либертарианцы, сторонники права заключать контракты, возводят контракт в ранг абсолюта и вследствие этого считают, что любой добровольно заключенный контракт в свободном обществе должен быть защищен законом. Их ошибка состоит в том, что они не осознают: право заключать контракты – это прямое производное от права собственности и, следовательно, только те контракты должны защищаться законом (т.е. нарушение которых карается по закону), нарушение которых одной из сторон подразумевает кражу собственности другой стороны. Контракт защищается законом только в случае, если его неисполнение подразумевает имплицитную кражу собственности. Но это истинно только в том случае, если мы признаем, что законно защищаемые контракты существуют только в том случае, когда титул собственности уже передан и вследствие этого невозможность исполнения контракта означает, что собственность другой стороны удерживается нарушителем контракта без согласия этой стороны (имплицитная кража). Поэтому правильная либертарианская теория защищенного законом контракта была определена как теория контракта на основе "передачи титулов". [1]

Давайте проиллюстрируем данную точку зрения. Представим себе, что Смит и Джонс заключают контракт, по которому Смит в настоящее время дает Джонсу $1000 в обмен на долговую расписку, по которой тот соглашается выплатить Смиту $1100 ровно через год. Это типичный долговой контракт. Его смысл в том, что Смит передал титул собственности на $1000 в обмен на согласие Джонса передать титул собственности на $1100 Смиту через год, начиная с момента заключения сделки. Представим теперь, что по прошествии года Джонс отказывается платить. Почему по либертарианскому закону Джонс должен быть принужден к выплате? Существующий сейчас закон (который мы подробнее разберем ниже) подразумевает в широком смысле, что Джонс должен заплатить $1100 потому, что он «обещал» заплатить и это обещание создает у Смита «ожидание» получения денег.

Наша точка зрения здесь состоит в том, что простые обещания – это не передача титула собственности; что хотя может быть моральным держать свои обещания, в либертарианской системе функцией закона (т.е. легализованного насилия) не является защита морали (в данном случае, выполнения обещаний). Наша точка зрения состоит в том, что Джонс должен заплатить Смиту $1100 потому, что он уже ранее согласился передать титул собственности и невыплата означает, что Джонс является вором, так как он незаконно удерживает титул собственности, принадлежащий Смиту. Иными словами, Исходная передача $1000 Смитом была не безусловной, а условной, и условием этой передачи было то, что Джонс должен выплатить $1100 через год и, следовательно, отказ платить будет имплицитной кражей собственности, принадлежащей Смиту по закону.

Давайте посмотрим с другой стороны, следствия преобладающей ныне теории контракта на основе «обещаний» или «ожиданий». Представим, что А обещает сочетаться браком с Б; Б начинает работу над планом бракосочетания, несет издержки на подготовку церемонии. В последнюю минуту А меняет свое решение, таким образом, нарушая подразумеваемый «контракт». Какова будет роль агентства, осуществляющего применение закона в либертарианском обществе? Логически, приверженец теории «обещания» должен думать следующим образом: А добровольно обещал Б сочетаться браком и создал у Б ожидание бракосочетания; таким образом, контракт должен быть выполнен. А следует принудить сочетаться браком с Б.

Насколько нам известно, никто не доводил логических рассуждений до этих следствий теории ожидания. Принудительное бракосочетание, очевидно, недалеко ушло от насильственного рабства, и ни один теоретик, не говоря уж о либертарианце, не заходил в логических размышлениях так далеко. Очевидно, свобода и принудительное рабство категорически несовместимы, более того, прямо противоположны. Но почему нет, если считать что все обещания должны быть законно защищаемыми контрактами?

Более мягкая форма законной защиты брачных обещаний, тем не менее, применяется, и более того, защищается, нашей легальной системой. Прецедент «нарушения данного слова», обязывает нарушителя обещания компенсировать другой стороне ущерб, выплачивать издержки, понесенные ввиду сложившихся ожиданий. Но даже когда эта практика не доходит до обязательного рабства, она не является допустимой в силу того, что обещания и ожидания не содержат никакой собственности; это лишь субъективные состояния разума, которые не включают передачу титула собственности и, соответственно, никакой возможности имплицитной кражи. Поэтому они не должны защищаться законом, и в последние годы прецеденты «нарушения обещания» как минимум частично потеряли силу в судах. Здесь важно заметить, что хотя защита обещаний вряд ли покажется либертарианцу столь же вопиющей, как и принуждение к обязательной службе в армии, эти вещи исходят из одной и той же неверной предпосылки.

Давайте более подробно разберем точку зрения о том, что простые обещания и ожидания не должны защищаться законом. Основная причина – в том, что единственный допустимый случай передачи титула собственности в свободном обществе - это случай, когда собственность может быть, по природным свойствам или по природе человека, отчуждена. Вся физическая собственность индивида отчуждаема, т.е. собственность и контроль над ней реально может быть передан другому лицу. Я могу отдать или продать другому человеку свои ботинки, свою машину, свой дом, свои деньги и т.д. Но существуют вещи, которые по природным свойствам или по природе человека, неотчуждаемы, даже добровольно. В частности, человек не может передать другому свою волю, и в частности, контроль над своим разумом и телом. Каждый человек контролирует свое тело и разум. Каждый человек контролирует свою волю и личность если хотите, он «заклинен» в своей неотъемлемой и неотчуждаемой собственности. А коль скоро, воля и контроль над собственной личностью неотчуждаемы, таковыми же являются и права на этот контроль. Это и есть основание знаменитого положения Декларации Независимости о том, что естественные права человека неотчуждаемы; что они не могут быть уступлены, даже если индивид желает их уступить.

Или как указывает Вильямсон Эверс, философские основания прав человека

«исходят из того факта, что каждый человек является собственником своей воли. Понимание прав как прав собственности и свободы контракта базируется на абсолютном праве собственности на себя и свою волю. Использование производных прав для уничтожения их основания философски неверно». [2]

Отсюда следует и невозможность защиты рабского контракта в либертарианской теории. Представьте, что Смит заключает с «Джонс корпорейшн» следующий контракт: Смит весь остаток своей жизни будет выполнять все приказы, безо всяких условий, которые пожелает издать «Джонс корпорейшн». Сейчас в либертарианской теории нет ничего, что запрещало бы Смиту заключить такой контракт и ничего, что запрещало бы ему впоследствии без ограничений выполнять любые приказы «Джонс корпорейшн». Проблема начинается, когда впоследствии Смит меняет свое решение и желает уйти. Может ли он быть принужден к выполнению своего добровольного обещания? Наша точка зрения – и, к счастью, она поддерживается нынешними законами – что обещание Смита не было состоятельным контрактом и не может быть законно защищено. В соглашении Смита не было передано титула собственности, потому что контроль Смита над его телом и волей неотчуждаем. Так как этот контроль не может быть отчужден, соглашение не было действительным контрактом и поэтому не может быть защищено законом. Соглашение Смита было простым обещанием, выполнение которого может быть обязательным морально, но не может быть обязательным легально.

Фактически, законная защита обещаний породит не меньше принудительного рабства, чем обсужденных выше принудительных браков. Но не должен ли Смит быть принужден законом к выплате компенсации в пользу «Джонс корпорейшн», сопоставимой с ожидаемыми выгодами от его пожизненной службы «Джонс корпорейшн»? И вновь ответ будет отрицательным. Смит не является имплицитным вором, он не удерживает незаконно никакой собственности «Джонс корпорейшн», так как титул собственности на его тело и личность всегда оставался за ним.

Что же относительно обманутых ожиданий «Джонс корпорейшн»? Ответ должен быт таким же, как и в случае с обманутым женихом или невестой. Жизнь всегда непредсказуема, всегда рискованна. Кто-то лучше, а кто-то хуже предсказывает ее повороты, т.е. действия людей и мировые события. Потенциальный жених или невеста, или «Джонс корпорейшн» в данном случае приняли риск, и если их ожидания обмануты, значит, они оказались в данном случае худшими предсказателями и в будущем станут лучше думать перед тем как связываться со Смитом или нарушителями брачных обещаний.

Если защищаться законом могут только контракты, в которых передаются титулы прав собственности, а не простые обещания или ожидания, а применяются сейчас прямо противоположные теории контракта, то встает важный вопрос из реальной жизни: должны ли призывники-дезертиры из армии быть полностью освобождены от ответственности? Либертарианцы, считая, что обязательная военная служба – это принудительное рабство, без сомнений оправдают дезертиров. Но что насчет военнослужащих, завербовавшихся в армию добровольно (и оставляя в стороне вопрос тех, кто записался в армию добровольно только чтобы избежать принудительного призыва)? Сторонник теории «обещания» должен строго защищать как наказание, так и принудительный возврат дезертира в армию. Теоретик, придерживающийся теории передачи титулов, напротив, будет доказывать, что каждый человек имеет неотчуждаемое право на контроль собственного тела и воли, так как такой контроль является природным фактом. И, следовательно, доказывать, что вербовка является простым обещанием, которое не может быть защищено законом, так как каждый человек каждый человек имеет право изменить решение относительно управления своим телом и волей в любое время. Так, кажущиеся минимальными различия в теориях контракта могут вести к жизненно важным различиям в общественной политике.

В современной Америке, ситуация с вооруженными силами является ярким исключением из общей практики – в остальном каждый имеет право покинуть свою работу независимо от ранее данного «обещания» или заключенного контракта. [3] К сожалению, при этом суды, отказываясь принуждать работника к конкретной работе (а попросту говоря, отказываясь порабощать его), запрещают ему выполнять подобную работу у другого работодателя на срок исходного соглашения. Если кто-то подписал контракт на работу инженером в компании ARAMCO на пять лет и затем покидает работу, то суд запрещает ему выполнять аналогичную работу у другого работодателя на остаток этих пяти лет. Очевидно, что от такого ограничения остается лишь один шаг до прямого насильственного порабощения и что такие ограничения должны быть категорически недопустимы в свободном обществе.

Так что же, работодатели не имеют никаких средств воздействия на таких переменчивых работников? Конечно имеют. Они могут, если желают, заключить добровольное соглашение о «черном списке» нелояльных работников и отказаться нанимать их. В свободном обществе это находится полностью в рамках их прав; но не в их правах насильственно препятствовать ушедшему работнику добровольно наниматься к кому-либо другому. Допустимо и еще одно средство воздействия. Представим, что Смит, когда заключал свое соглашение на добровольное пожизненное рабство, он получил взамен оплату в $1000000 в оплату будущих услуг. Очевидно, что «Джонс корпорейшн» передало титул собственности на $1000000 не безусловно, а условно с условием его последующей пожизненной службы. Смит имеет абсолютное право изменить свое решение, но при этом он теряет право удерживать $1000000. Если он поступает так, то он крадет собственность «Джонс корпорейшн» и, соответственно, должен вернуть $1000000 плюс проценты. Так как титул собственности на $1000000 был и остается отчуждаемым.

Давайте рассмотрим случай, кажущийся более сложным. Представим себе, что известный актер соглашается появиться в конкретном театре в заданное время. По какой-то причине он не появляется. Должен ли он быть принужден появиться в эту или другую определенную дату? Конечно нет, так как это было бы принудительным порабощением. Должен ли он быть принужден, как минимум, компенсировать владельцам театра расходы на рекламу и иные расходы, предпринятые в связи с ожиданием его присутствия? И вновь нет, так как соглашение было простым обещанием, касающимся его неотчуждаемой воли, и это решение он может изменить в любой момент. Иными словами, пока киноактер не получил никакой собственности владельцев театра, он не совершает у них (или кого-либо еще) никакой кражи, и, поэтому, не может быть принужден к выплате ущерба. Владельцы театра действительно могли строить планы и инвестировать в них в ожидании, что актер появится, но это их собственный риск. Владельцы театра не могли ожидать, что актера можно будет принудить к оплате их плохого прогнозирования и выбора ненадежного партнера. Владельцы заплатят за свою ошибку излишнего доверия актеру. Держать обещания может считаться более моральным, чем их нарушать, но любое насильственное принуждение к моральному поведению не должно выходить за рамки наказания кражи или нападения, иначе оно само становится вмешательством в права собственности, которое недопустимо в либертарианском обществе.

И вновь, если актер получил авансовый платеж от владельцев театра, то его удержание денег при невыполнении условий контракта будет имплицитной кражей собственности владельцев театра и актер может быть принужден вернуть деньги.

Специально для утилитаристов, которые шокированы следствиями данной доктрины, заметим, что многие, если не все указанные проблемы могут быть легко сняты в либертарианском обществе, если с обещающего будет запрошена гарантия исполнения контракта в пользу получателя услуг по исходному соглашению. Иными словами, если владельцы театра хотят застраховаться от риска непоявления актера, они могут отказаться подписывать контракт без сопровождающей его гарантии. В этом случае актер в рамках соглашения о его грядущем появлении соглашается выплатить владельцам театра определенную сумму в случае если не появится там в оговоренное время. Так как деньги, безусловно, отчуждаемы, такой контракт будет удовлетворять нашему критерию передачи титулов собственности и будет действительным и защищаемым контрактом. Так актер может подписать следующую гарантию: «Если я не появлюсь в театре X в такую-то дату и такое-то время, то я обязуюсь до такой-то даты выплатить владельцам театра такую-то сумму». Нарушение гарантии будет имплицитной кражей собственности владельцев театра. Если же владельцам театра не удается получить гарантию исполнения как часть соглашения, то они должны быть готовы к последствиям возможного его невыполнения.

Как заметил в своей важной статье А.В.Б Симпсон, гарантии исполнения контракта в Средние века были правилом не только для сделок по персональным услугам, но и для всех остальных контрактов, включая продажу земли и денежные займы. [4] Такие гарантии исполнения эволюционировали на рынке в добровольные штрафы или штрафные санкции, по которым участник контракта обязывал себя заплатить обычно сумму, вдвое превышающую сумму вовлеченную в контракт в случае невыплаты долга или неисполнения контракта к согласованной дате. Добровольное внесение в контракт штрафных санкций служило для него мотиватором выполнения контракта. Так, если А согласился продать Б участок земли за оговоренную цену, каждый из них должен обязать себя выплатить оговоренную сумму, обычно двойную цену контракта в случае невозможности его исполнения. В случае денежного долга, называемого «обычная денежная гарантия», некто, занявший $1000 соглашается заплатить $2000 в случае, если не сможет заплатить $1000 к указанной в соглашении дате. (Или, более строго, обязательство выплатить $2000 является условным относительно выплаты должником $1000 к указанной дате. Отсюда и термин «условные штрафные санкции».) В описанном выше контракте о персональной услуге, представим, что непоявление актера приведет к убыткам театра в $10000; в этом случае актер должен подписать гарантию исполнения контракта на $20000 в случае своего непоявления. В таком контракте владелец театра защищен и не присутствует никакого ненадлежащего принуждения к выполнению простых обещаний. (Очевидно, что оговоренные штрафные санкции не обязательно должны составлять удвоенную вовлеченную сумму – они могут составлять любую оговоренную сторонами сумму. Двойное возмещение было традиционным в Средние века и раннее Новое время в Европе.)

В рамках своей статьи Симпсон пересматривает ортодоксальный исторический взгляд на развитие современного контрактного права: взгляд на возмещение убытков как на защиту простого обещания, хотя и с оговоркой, что она была необходима для создания рабочей системы защиты контрактов при установлении базовых прав собственности в системе обычного права. Симпсон же показывает, что развитие в Англии концепции возмещения убытков в шестнадцатом и семнадцатом столетиях не было результатом внезапно возникшего внимания к нуждам бизнеса, а просто заменой быстро исчезающему институту штрафных неустоек, который верой и правдой служил бизнесу в течение многих столетий. Также Симпсон указывает, что инструмент гарантий исполнения показал себя как достаточно гибкий инструмент для обслуживания как простых, так и сложных контрактов и соглашений. Гарантии исполнения была достаточно формальной для защиты от мошенничества и в то же время, очень простой в исполнении и защите, удобной для коммерческих транзакций. Более того, за столетия использования кредиторы почти не обращались в суды за «возмещением издержек» (приказами о «вызове в суд по иску о нарушении договора за печатью»), так как «издержки» заранее фиксировались в самом исходном контракте. Как пишет Симпсон:

«с точки зрения кредитора контракты, в которых штрафные санкции фиксируются заранее, весьма притягательны, особенно, если альтернативой является определение ущерба судом». [5]

Но почему исчезли гарантии исполнения? Потому что суды начали отказывать в защите таких обязательств. По какой-то причине, возможно из ложно понятой «гуманности» или из более низменных побуждений, например, получения специальных привилегий, суды начали ставить палки в колеса жесткого применения закона в области защиты полного исполнения контрактных обязательств. Так как гарантия исполнения значила, что «при любой задержке исполнения контракта к выплате следует вся неустойка». [6]

Поначалу, в елизаветинские времена, Высокий канцлерский суд начал вмешиваться освобождением от ответственности должника (лица принявшего обязательство) в случаях «крайних трудностей». В начале семнадцатого столетия это послабление распространилось на все случаи неудач должника, а также на случаи, когда он выполнил обязательства с небольшой задержкой – в этом случае он обязывался к выплате цены контракта плюс то, что суд считал «надлежащим ущербом» - таким образом, снижая должнику размер ранее согласованных штрафных санкций. Вмешательство продолжилось и в последующие годы до тех пор, пока в 1660-1670х годах канцлерские суды просто не объявили любые штрафные санкции незаконными в любых контрактах, требуя от лица несущего обязательства выплаты цены контракта плюс неустойку, рассчитанную через ставку процента, плюс «надлежащий ущерб», определяемый собственно судом – обычно жюри. Это правило было быстро подхвачено мировыми судами в 1670е и затем формализовано и узаконено на рубеже восемнадцатого столетия. Естественно, вследствие отказа судов защищать их, институт штрафных санкций быстро отмер.

Крайне неудачное подавление института гарантий исполнения было результатом применения ошибочной теории защиты контракта, которую привнесли в первую очередь суды, а именно: что целью защиты контракта является компенсация кредитору (или лицу, владеющему обязательством) до исходного состояния, т.е. до состояния, в котором он находился до заключения контракта. [7] В более ранние века суды считали, что «компенсация» состоит в защите гарантии исполнения и штрафных санкций; но затем легко изменили свое мнение и решили, что назначенный судом «ущерб» будет достаточным, тем самым, смягчая «суровость» добровольно назначенных штрафных санкций. Однако теория защиты контракта ничего общего не имеет с «компенсацией»; ее цель всегда должна состоять в том, чтобы защитить права собственности и предотвратить имплицитную кражу путем нарушения контракта, по которому передаются титулы прав собственности. Защита титулов собственности – только она является целью бизнеса защитных агентств. Симпсон проницательно пишет о

«тяготении двух идей. С одной стороны, мы имеем идею о том, что настоящей функцией институтов контрактного права является, насколько возможно, защита выполнения контракта [т.е. защита штрафных санкций]. С другой – у нас есть идея о том, что достаточной функцией закона является возмещение потерь, возникших вследствие неисполнения контрактов».

Последний подход накладывает тяжелые ограничения на энтузиазм, с которым люди подходят к требованиям исполнения контракта; более того, в контрактах на персональные услуги (как, например, в случае с нашим актером) «праву расторжения контракта» приписывается положительная ценность, так как нарушающая сторона принуждается к выплате компенсации. [8]

Как насчет договоров дарения? Должны ли они защищаться законом? И вновь, ответ зависит от того, было ли дано простое обещание или произошла реальная передача титулов собственности. Очевидно, если А говорит Б, «настоящим я дарую тебе $10000», то переход титула собственности присутствует и контракт защитим; А после этого не может требовать назад свои деньги. С другой стороны, если А говорит «я обещаю передать тебе $10000 в течение года», то это простое обещание, то что в римском праве называлось nudum pactum (соглашение без исковой силы), и соответственно такой контракт не может защищаться. [9] Получатель может только надеяться на то, что даритель исполнит свое обещание. Если же с другой стороны, А говорит Б, «я настоящим обязуюсь передать тебе $10000 в течение года», то это декларация будущей передачи и она должна защищаться.

Специально заметим, что речь идет не об игре слов, как может показаться в отдельных описанных случаях. Так как на повестке дня всегда стоит важный вопрос: идет ли речь о передаче титула на отчуждаемую собственность или дается простое обещаниею В первом и последнем случае соглашение может быть защищено потому что удержание переданной собственности является кражей, во втором – это простое обещание, которое не подразумевает перехода титулов собственности, является только морально обязывающим, но не легально обязывающим. Гоббс не играл словами, когда совершенно верно писал:

«Только слов о будущем, содержащих простое обещание [nudum pactum] недостаточно для того, чтобы сделать дарение или подобное действие обязывающим. Так как если они относятся к будущему, как, например, слова «завтра я дам», они лишь знак того, что я еще не отдал и таким образом мои права еще не переданы, а остаются за мной до тех пор, пока я не отдам их каким-то другим действием. Но если мои слова относятся к настоящему времени, или прошлому, например «я даю», или «я дал, тебе доставят это завтра», то мое завтрашнее право уже передано сегодня. … Здесь существует огромная разница в значении слов … между «я хочу, чтобы это стало твоим завтра» и «я дам это тебе завтра»: потому что в первом случае «я хочу» означает нынешнюю волю, в последнем – «я дам» означает обещание будущего действия. Поэтому в первом случае слова в настоящее время передают будущее право, а во втором – относятся к будущему действию и не передают ничего». [10]

Давайте теперь приложим две противоборствующие теории к чистому соглашению о дарении, а не к обмену. Дед обещает внуку оплатить обучение в колледже; после года или двух обучения дед, из-за ухудшения положения своего бизнеса или по какой-то причине, решает отменить свое обещание. На основании обещания внук понес определенные издержки на развитие своей карьеры в колледже и последующей переподготовке к работе по другой профессии. Должен ли внук иметь право принудить деда к выполнению обещания в судебном порядке?

В нашей теории, внук не имеет прав ни на какую собственность деда, так как дед сохраняет права на свои деньги. Голое простое обещание не передает никаких титулов собственности и не должно порождать никаких субъективных ожиданий у потенциально одаряемого. Издержки, понесенные внуком, относятся только к его собственному предпринимательскому риску. С другой стороны, конечно, если дед передал титул собственности, то деньги будут уже собственностью внука, и он может защищать свое право в суде. Так было бы, если бы дед написал: «Я настоящим передаю тебе (внуку) $8000» или «Я настоящим передаю тебе $2000 в следующие даты 1 сентября 1975, 1 сентября 1976 и т.д.».

С другой стороны в модели контракта, основанной на «ожиданиях», есть два возможных варианта: либо внук имеет законное право требовать от деда оплаты колледжа на основании простого обещания, либо имеет законное право требовать возмещения издержек, которые внук понес в ожидании того, что обещание будет исполнено. [11]

Представим, однако, что исходное обещание деда было не просто обещанием, а условным обменом: например, что дед согласился оплатить полное обучение внука при условии, что внук будет еженедельно отчитываться о ходе обучения. В этом случае, в соответствии с нашей теорией передачи титулов, дед заключил сделку условной передачи титулов: обмен передачи титула на выполнение внуком некоторых действий. Если внук фактически выполнял и продолжает выполнять эти действия, то оплата обучения принадлежит ему на праве собственности, и он имеет право требовать ее с деда. [12]

С предлагаемой нами теорией будет ли мошенник ответствен перед законом? Да, потому что обманом здесь является невыполнение проведенной сделки по передаче собственности и, следовательно, нарушение контракта будет имплицитной кражей. Если, например, А продает Б пакет в котором по словам А находится радиоприемник, а на поверку там оказывается просто кусок металла, то Б взял у А деньги, но не выполнил условий договора – поставку радиоприемника. Таким образом, А украл собственность Б. То же относится и к гарантиям относительно какого-либо продукта. Если, к примеру, продавец утверждает, что упаковка содержит 5 унций продукта, а реально она столько не содержит, то продавец взял деньги и не выполнил условий контракта, фактически он украл деньги покупателя. Еще раз повторим, гарантии относительно продукта будут законно защищаться не потому, что они являются «обещаниями», а потому, что они описывают одно из условий согласованного сторонами контракта. Если предмет не соответствует заранее оговоренным требованиям, то имеет место мошенничество и, следовательно, имплицитная кража. [13]

Будут ли в либертарианском обществе возможны законы о банкротстве? Очевидно, нет, потому что законы о банкротстве подразумевают отмену добровольно принятых должником обязательств и, следовательно, ущемляют права кредиторов. Должник, отказывающийся выплачивать долг, крадет собственность кредитора. Если должник может заплатить, но скрывает собственность, то его акт воровства отягощен еще и мошенничеством. Но даже если должник реально не может заплатить, то он от этого не исчезает факт кражи собственности кредитора. Функцией закона в таком случае должно быть обеспечение обязательств, например, конфискация будущих доходов должника в пользу его кредиторов в погашение долга, процентов по долгу и ущерба. Законы о банкротстве, отменяющие долги вопреки правам собственности кредитора фактически подтверждают право красть у кредитора. В прошлом к обанкротившемуся должнику относились как к вору и принуждали платить по долгам по мере появления дохода. Несомненно, такое наказание как тюремное заключение далеко выходило за рамки пропорционального воздаяния и поэтому было чрезмерным, но, по крайней мере, старые законы назначали ответственным, того, кто им реально являлся: принуждая должника к выполнению контрактных обязательств и возврату собственности, которую он задолжал, кредитору – ее владельцу. Один историк американских законов о банкротстве, хотя и был сам их сторонником, признавал, что они попирают права собственности кредиторов:

«Если бы законы о банкротстве были основаны на законных правах индивидов, то не было бы никаких гарантий, что должникам не пришлось бы выплачивать свои долги пожизненно, а после их смерти это продолжили бы правопреемники. … Кредитор имеет права, которые не должны нарушаться даже если причиной банкротства стали несчастья. Его требования – часть его собственности». [14]

В защиту законов о банкротстве экономист утилитаристского толка мог бы ответить, что коль скоро эти законы действуют, кредитор знает, что может случиться с его правами и учитывает этот дополнительный риск путем установления более высокой процентной ставки и, следовательно, действие законов о банкротстве не должно рассматриваться как ущемление прав собственности кредиторов. Это правда, что кредитор заранее знает о существовании таких законов и что он запрашивает более высокую ставку чтобы компенсировать риск. А вот их «следовательно», тем не менее, совсем отсюда не следует. Безотносительно предварительного знания и предупреждения, законы о банкротстве все равно нарушают и экспроприируют права собственности кредиторов. На рынке случаются любые ситуации, в которых потенциальные жертвы могли бы сманеврировать так, чтобы минимизировать ущерб от узаконенной кражи. Но кража не становится легитимной из-за того, что ее можно было избежать.

Более того, этот утилитаристский аргумент можно использовать и в отношении таких преступлений как ограбление и кража со взломом. Вместо предъявления обвинений в ограблениях магазинов в некоторых районах города мы можем заявить (как утилитаристы) следующее: ведь владельцы при открытии магазинов заранее знали, что может произойти ограбление. До открытия они знали, что в этих районах повышенный уровень преступности и поэтому могли соответственно принять меры по страхованию или изменению способов ведения торговли. Не следует ли из этого, что ограбление магазинов не должно наказываться или даже считаться преступным? [15]

Иными словами, преступления и покушения на собственность остаются преступлениями. Почему прозорливые владельцы собственности, которые предприняли меры по ее защите от возможного покушения должны лишаться законной защиты их справедливой собственности? Почему должна наказываться предусмотрительность?

Проблему несостоятельности должников можно решать и другим способом: кредитор, видя добросовестные попытки должника расплатиться, может добровольно простить ему долг, полностью или частично. Важно заметить, что в либертарианской системе, защищающей права собственности, кредитор может простить должнику только принадлежащие ему долги, может подарить должнику только свои требования. Ситуации, в которой большинство кредиторов может принудить меньшинство «простить» долги, просто невозможна.

Добровольное прощение долга может произойти после признания несостоятельности, а может быть, и оговорено заранее в исходном кредитном контракте. В таком случае А может одолжить Б $1000 сейчас в обмен на возврат $1000 через год, а в контракте оговорить условия при которых долг полностью или частично списывается. Очевидно, что А назначит по такому контракту увеличенную процентную ставку в компенсацию дополнительного риска невыплаты. Однако наиболее важным в этих законных ситуациях прощения долгов здесь является то, что списание было добровольно согласовано индивидуальным кредитором, в исходном соглашении или постфактум.

Добровольное прощение долгов имеет философский смысл дара кредитора должнику. Довольно странно, что в то время как сторонники теории контракта как передачи титулов собственности рассматривают такой дар как вполне законное и действительное соглашение по передаче титулов собственности на деньги от кредитора к должнику, современная доктрина подвергает сомнению допустимость такого соглашения по освобождению от контрактных обязательств. Однако в нынешней теории обязывающий контракт рассматривается как обещание, обменянное на «вознаграждение» и в случае прощения долгов кредитор якобы не получает «вознаграждения». Но теория «передачи титулов» не испытывает с этим никаких проблем: «Действие кредитора по отказу от требований по отношению к должнику это тривиальный акт передачи титулов собственности. В любом случае это действие является просто выражением смягчения позиции владельца права требования». [16]

И другое важное положение: в нашей модели передачи титулов индивид должен иметь возможность продавать не только полные титулы собственности, но и их части, резервируя часть прав за собой или другими лицами, которым он эти части продает или передает. Так мы видели, что права авторов в обычном праве определены через то, что автор или издатель продает не полный пучок прав на произведение, а только его часть – за исключением права перепродажи. Аналогичным образом, действительными и законными будут ограничительные положения в договоре о передаче любой собственности, к примеру, если девелопер продает землю и все права на строительство, за исключением права строить дом больше указанной в договоре высоты или отличного от описанного в договоре дизайна. Единственная оговорка состоит в том, что в любой момент должен существовать владелец или владельцы всех прав на заданную собственность. В случае с ограничительными условиями, к примеру, должны существовать некие владельцы зарезервированного права на строительство более высокого здания; если не сам девелопер, то кто-то кто получил или купил такое право. Если владельца такого права нет, и оно является свободным, то владелец строительства может застолбить его по «поселенческому праву» и затем продолжить строительство до большей высоты. Иными словами, оговорки и другие ограничения не могут просто «сопровождать собственность» вечно, ограничивая желания всех ныне живущих владельцев этой собственности.

Такая оговорка исключает майорат как защищаемое право. В рамках майората владелец собственности может передавать собственность в наследство сыновьям и внукам, но с оговоркой, что никакой будущий владелец не сможет продавать землю вне рамок семьи (типичный случай феодализма). Это означает, что живущие владельцы не могут продавать собственность, их держит мертвая рука прошлого. Но все права на любую собственность должны находиться в руках живущих, существующих людей. Сохранение земли в собственности семьи может быть моральным требованием к потомкам, но оно не может иметь законной силы. Права собственности могут принадлежать и приносить пользу только живущим.

Есть как минимум один случай, в котором модель «обещаний и ожиданий» ведет к неразрешимому внутреннему противоречию, которое требует либо приоритета части теории касающейся «обещаниям», либо приоритета «ожиданиям». Это легальная проблема «продажа прекращает аренду». Так, представим, что Смит владеет участком земли; он отдает его в аренду Джонсу на пять лет. Затем случается так, что Смит продает землю Робинсону. Связан ли Робинсон условиями аренды земли Джонсу или он имеет право выселить его немедленно? В теории обещания, только Смит давал обещания по аренде земли; Робинсон не давал такого обещания и поэтому не отвечает за сделку аренды. В теории ожиданий сделка аренды породила у Джонса ожидания того, что земля будет в его пользовании следующие пять лет. Таким образом, со стороны «обещаний» продажа прерывает аренду, а со стороны «ожиданий» - нет. Теория передачи титулов собственности, однако, не испытывает такой проблемы. В нашей модели Джонс, арендатор, получил право использования земли на пять лет и владеет им весь период действия контракта. Поэтому Робинсон не может прервать аренду (исключая, естественно, такие условия прекращения аренды, которые заранее включены в контракт).

Есть одно жизненно важное политическое следствие теории передачи титулов, которого не имеет теория обещаний и ожиданий. Очевидно, что теория передачи титулов немедленно отвергает все варианты теории «социального договора» как оправдание существования государства. Оставляя в стороне исторический аспект проблемы – отсутствие свидетельств того, что такой контракт когда-либо заключался – должно быть очевидно, что Гоббсова уступка всех прав человека или Локкова уступка права на самозащиту, или любая другая вариация уступки, была простым обещанием, относящимся к будущему поведению (будущей воле) и не подразумевала никакой передачи отчуждаемой собственности. И конечно, обещания предков не могут связывать следующие поколения кроме тех, которые непосредственно давали обещание. [17]

Нынешняя система законов воплощает нечеткую смесь обоих подходов – как передачи титулов, так и ожиданий-обещаний. Как следствие влияния прагматизма и позитивизма в законотворчестве 19-20 веков, преобладает подход обещаний-ожиданий. Либертарианская теория естественных прав и прав собственности должна, таким образом, восстановить контрактное право на надлежащем базисе теории передачи титулов. [18]

Примечания:

1. В Williamson M. Evers, "Toward A Reformulation of the Law of Contracts," Journal of Libertarian Studies 1 (Winter 1977): 3-13. Я обязан этим разделом книги указанной великолепной работе, особенно за критику современных и прошлых законов и теорий защищаемого контракта.

2. Evers, "Law of Contracts," p. 7. Руссо остро возражал против действительности рабского контракта:

Когда человек отторгает свободу, он отторгает свою человеческую сущность, свои права и даже моральное право считаться человеческим существом. За такое отречение невозможно заплатить никакую цену. Она несовместима с природой человека и отказ человека от свободы воли означает лишение его всех моральных ограничений. Соглашение, которое дает одной стороне абсолютную власть, а другую обязывает безоглядно подчиняться – пусто и бессмысленно. Не очевидно ли, что там где мы можем требовать всего мы не обязаны ничего давать взамен? Должно быть очевидно, что там где нет взаимных обязательств, нет обмена обязанностями, там действия подчиненного не могут иметь моральных ценностей! Как может подразумеваться, что мой раб имеет против меня какие-либо «права», если все что он имеет является моей собственностью? Его права – это мои права и абсурдно говорить о том, что он может делать что-то, что было бы для меня невыгодно.

Или иными словами, если человек продает себя в рабство, то его хозяин получает абсолютные права и после этого может управлять всеми его средствами, включая и те, которые были получены им от «продажи» себя в рабство. Jean-Jacques Rousseau, The Social Contract, bk. 1, chap. 4, in E. Barker, ed., Social Contract (New York: Oxford University Press, 1948), p. 175.

3. О важности собственности на себя и свободы воли для формирования базы современной юридической доктрины, запрещающей принуждение к выполнению трудовых контрактов, см. John Norton Pomeroy, Jr., и John C. Mann, A Treatise on the Specific Performances of Contracts, 3rd ed. (Albany, N.Y.: Banks, 1926), sec. 310, p. 683.

4. A.W.B. Simpson, "The Penal Bond With Conditional Defeasance," Law Quarterly Review (July 1966): 392-422.

5. Там же, стр. 415.

6. Там же, стр. 411.

7. Расширенную критику принципа компенсации см. стр. 203-6, 238-51 ниже, особенно критику Роберта Нозика Anarchy, State, and Utopia.

8. Симпсон продолжает до точки зрения о том, что хотя законное применение частных санкций, согласованных сторонами до «устрашения стороны, на которую они накладываются» сейчас исчезло, государство и суды сами используют эту технологию и потому стремятся монополизировать эти методы, например в требовании залога при освобождении на поруки или наказания кого-либо за неуважение к суду. Simpson, "Penal Bond," p. 420. Отличие, естественно, состоит в том, что государственные наказания односторонни и обязательны, а не добровольно согласованы сторонами. Все это говорит не о том, что средневековые суды были совершенны; к примеру, они отказывались защищать любые долговые контракты с процентами как проявления «греха ростовщичества».

9. Римский легальный принцип состоял в том, что «голые обещания» (nudum pactum) не могут быть объектом законной защиты: Ex nudo pacto non oritur actio. О nudum pactum, см. John W. Salmond, Jurisprudence, 2nd ed. (London: Stevens and Haynes, 1907), p. 318; Pherozeshah N. Daruvala, The Doctrine of Consideration (Calcutta: Butterworth, 1914), p. 98; and Frederick Pollock, Principles of Contract, 12th ed., P. Winfield, ed. (London: Stevens and Sons, 1946), pp. 119-20.

10. Thomas Hobbes, Leviathan, pt. 1, chap. 14 [выделено Гоббсом].

11. Настоящее состояние контрактного права в этой области очень размыто. Хотя до недавнего времени требования обещанных средств на обучение не было действительным, сейчас возможно требование возмещения убытков понесенных в ожидании завершения обучения. См. Merton Ferson, The Rational Basis of Contracts (Brooklyn: Foundation Press, 1949), pp. 26-27; and Grant Gilmore, The Death of Contract (Columbus: Ohio State University Press, 1974), pp. 59ff.

12. См. Evers, "Law of Contracts," pp. 56. С другой стороны, как указано выше внук не может принуждаться к выполнению этих действий, если изменит решение, так как это было бы принудительным рабством. Однако в данном случае уже он должен будет возвратить деньги деду.

13. В старом законодательстве обман и нарушение гарантий относительно приобретателя движимого имущества считался нарушением (в нашем понимании кражей. James Barr Arnes, "The History of Assumpsit," Harvard Law Review 2, no. 1 (15 April 1888): 8. Противоположная точка зрения с позиций теории обещания см. Roscoe Pound, Jurisprudence (St. Paul, Minn.: West, 1959), pp. 111,200; and Oliver Wendell Holmes, Jr., The Common Law, Howe ed., (Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1963), p. 216.

14. F. Regis Noel, "A History of the Bankruptcy Clause of the Constitution of the United States of America" (Washington: doctoral dissertation, Catholic University of America, 1920), pp. 187,191. Ноэл продолжает доказывать, что права кредитора должны быть независимо ни от чего отвергнуты на основе «общественной политики», «общего блага» или «верховных прав общества». Цит. по Lawrence H. White, "Bankruptcy and Risk" (not published), p. 13.

15. Я признателен за этот пример доктору Уолтеру Блоку.

16. Ferson, The Rational Basis of Contracts, p. 159. Об абсурдности следствий текущей теории контракта в вопросе допустимости добровольного прощения см. Gilmore, fie Death of Contract, p. 33.

17. Как пишет Руссо: «Даже если человек мог бы отчуждать себя, он не может отчуждать своих детей. Они рождены свободными, их свобода принадлежит им и никто кроме них не имеет права отказаться от нее … так как отчуждение чужой свободы – это нарушение естественного порядка и злоупотребление правами родителей.» Rousseau in Barker, ed., Social Contract, pp. 174-75. И четырьмя десятилетиями раньше Руссо в начале 1720х английский писатели-либертарианцы Джон Тренчард и Томас Гордон, в своих «Письмах Катона», сильно повлиявших на формирование мнения американских колоний писали:

Все люди рождены свободными; свобода – это дар, который мы получаем от самого Бога; они не могут отчуждать ее, хотя и могут потерять ее из-за преступления. Ни один человек … не может … отдать жизнь, веру или собственность своих потомков, которые будут рождены свободными, каким был рожден и он сам, и они не могут быть связаны его безнравственными и мелочными сделками.

Cato’s Letters, no. 59, in D. L. Jacobson, ed., The English Libertarian Heritage (Indianapolis, Ind.: Bobbs-Merrill, 1965), p. 108.

18. Текущее требование защиты «вознаграждения» за обещание – это философски несостоятельная попытка внесения принципов теории передачи титулов в … [текст утерян]

Глава 15. Ситуация спасательной шлюпки

Часто утверждается, что существование экстремальных ситуаций “спасательной шлюпки” опровергает любую теорию абсолютных прав собственности или даже любую теорию права собственности на себя вообще. Утверждается, что поскольку любая теория индивидуальных прав не работает или работает неудовлетворительно в таких (к счастью, редких) ситуациях, то не может быть вообще никакой концепции нерушимых прав вообще. В типичной ситуации “спасательной шлюпки” существует, скажем, восемь мест в шлюпке, отплывающей от тонущего судна и более чем восемь людей, желающих спастись. Кто в таком случае будет решать, кто из них должен умереть, а кто спастись? И что случится с правом собственности на себя или, как его иногда формулируют, “правом на жизнь”. (“Право на жизнь” - это порочный термин, так как может так случиться, что логические следствия “права на жизнь” А может справедливо включать вмешательство в жизнь и собственность других людей, например, “право на жизнь” Б. Право собственности на себя А и Б легко избегают таких затруднений.)

Во-первых, экстремальная ситуация вряд ли является достойным тестом теории прав, а также и любой моральной теории. Проблемы моральной теории в таких сложных ситуациях не отменяют ее нормального функционирования в обычных условиях. В любой сфере моральной теории мы стараемся сформулировать этику для человека, исходя из его природы и природы мира – и это значит, что речь идет о нормальной природе, нормального течения жизни, а не для редких и экстремальных ситуаций. Именно к этому случаю подходит мудрая юридическая максима: “сложные дела порождают плохой закон”. Мы стараемся сформулировать этику для обычной жизни человека в обычном мире; мы, в конечном счете, не интересуемся формулировкой этики для ситуаций, которые редки, экстремальны и в обычных условиях не наблюдаются. [1]

Давайте рассмотрим пример, иллюстрирующий эту позицию, не относящийся к сфере прав собственности или прав в целом, а лежащий в сфере обычных этических ценностей. Большинство людей не станут отрицать принципа “для родителя этично спасти своего тонущего ребенка”. Но затем наши шлюпочные скептики поднимутся и бросят нам перчатку: “Ага, но представьте, что двое ваших детей тонут, а спасти вы можете только одного. Какого вы выберете? И не обесценивает ли тот факт, что вы вынуждены позволить одному из детей умереть, общего принципа о том, что следует спасать своих тонущих детей?” Я сомневаюсь, что исследователи этики станут отрицать общую моральную ценность спасения своих детей только на том основании, что этот принцип не может быть в полной мере применен в такой экстремальной “шлюпочной” ситуации. Так почему место экстремальных случаев в теории прав должно быть другим?

В ситуации спасательной шлюпки мы, видимо, имеем случай “войны всех против всех” и на первый взгляд не представляется возможным применить теорию собственности на себя или прав собственности в целом. Однако в описанном примере причина лежит в том, что права собственности на данный момент плохо определены. Потому что жизненно важный вопрос здесь таков: а кто владелец лодки? Если владелец лодки или его представитель (например, капитан судна) погиб в крушении и не оставил после себя внятных правил определения очередности посадки в лодку на случай крушения, [2] то шлюпка – по крайней мере временно – может считаться покинутой, а значит, бесхозной. В данный момент вступают в силу наши правила относительно ничейной собственности: а именно, что бесхозные ресурсы становятся собственностью того, кто их первый занял. Иными словами, первые восемь людей, достигших шлюпки и будут ее пользователями и надлежащими “владельцами”. Каждый, кто пытается сбросить их с лодки, совершает акт агрессии, нарушая собственность “поселенца”, которого он пытается вытеснить. После возвращения на берег он может преследоваться за нарушение прав собственности (а возможно и за убийство того, кого выбросил из шлюпки).

Должен ли этот принцип занятия мест спровоцировать давку за места в лодке? Возможно; но следует заметить, что она не должна перерастать в драку, так как любое использование насилия в отношении другого для того, чтобы помешать его занятию собственности – это преступное действие по отношению к нему и агрессия не может использоваться для установления права поселения (так же как и в случае с поселением на участке земли).

Тем, кто считает, что принцип первого поселения неоправданно груб, мы можем ответить, что: (а) что мы уже находимся в неприемлемо жесткой и к счастью, редкой ситуации, где ни одно решение не окажется, в конечном счете, гуманным и удобным; и (б) что любой другой принцип размещения будет действительно неприемлем. Восславленный веками принцип “дети и женщины вперед” очевидно морально неприемлем, так как невозможно обосновать, почему мужчины имеют меньшие права собственности на себя, чем женщины и дети. То же относится и к принципу, что “выдающиеся умы” имеют приоритет над “средними”; даже отвлекаясь от неудобного вопроса кто будет принимать решение относительно определения этих умов и по какому критерию, этот принцип предполагает, что “выдающиеся” умы имеют право на жизнь за счет “средних”, а это нарушает любую концепцию равных прав и делает вообще любую человеческую этику невозможной. [3]

Значительно прощу ситуация со спасательной шлюпкой становится в случае, если владелец или его представители выжили или установили правила размещения в лодке. Потому что в таком случае право распределения мест в шлюпке принадлежит ее владельцу. Он может выбрать любой критерий: первый пришел – первый сел, женщины и дети вперед или любой другой. И хотя мы можем быть не согласны с моральностью выбранного критерия, мы должны признать, что владелец имеет право распределять места так, как он того желает. И вновь, любое силовое неприятие его решения, как например сталкивание людей с выделенных им мест, как минимум является актом агрессии за который агрессор может быть отвергнут сразу же и за который агрессор в дальнейшем может быть подвергнут наказанию. Таким образом, теория прав собственности является наиболее удовлетворительной – или, как минимум, наименее неудовлетворительной – и в трагическом случае со спасательной шлюпкой.

И даже еще более ужесточенный пример “случая со шлюпкой” - в котором не встает вопрос о чьей-либо первичной собственности на лодку – случается когда (цитируя пример, упомянутый профессором Эриком Маком) два потерпевших кораблекрушение сражаются за обломок корабля, который может вынести только одного. Можно ли даже здесь применить концепцию прав собственности? Да, так как наш принцип первого поселения вновь вступает в игру: так как первый, кто достиг обломка является его “владельцем” в данном случае, а второй, кто пытается его столкнуть – нарушителем его прав собственности и, возможно еще и подсудным за убийство. И вновь, конкуренты не должны использовать силу для того, чтобы помешать друг другу достичь обломка, так как это будет актом физической агрессии против его личности. [4]

Также против нашей теории может быть выдвинуто следующее возражение: что теория прав собственности или собственности на себя выводится из ситуаций жизни и процветания человека в мире и что в экстремальных ситуациях, где человек встречает выбор между спасением себя и нарушением прав собственности владельца шлюпки (или в предыдущем примере - приобретателя шлюпки по принципу поселения), смешно ожидать от него жертвы собственной жизни в пользу абстрактных принципов прав собственности. Из-за этих соображений многие либертарианцы, которые в остальном придерживаются концепции прав собственности, сильно ослабляют свою позицию за счет принятия «контекстуалистского» аргумента о том, что в ситуации выбора между жизнью и агрессией против чьей-либо собственности или даже жизни, морально совершить такую агрессию и что в такой ситуации права собственности перестают существовать. Ошибка либертарианцев-контекстуалистов состоит в том, что они ошибочно смешивают вопрос моральности действия индивида в такой трагической ситуации и совершенно отдельный вопрос о том, является ли насильственное занятие места на лодке или обломке корабля нарушением прав собственности другого человека. Так как мы, конструируя теорию свободы и собственности, т.е. «политической» этики, не касаемся вопросов индивидуальных моральных принципов. Мы не касаемся вопроса, морально или аморально для индивида лгать, быть хорошим гражданином, развивать свои способности, быть добрым или подлым по отношению к соседям. Мы в нашей дискуссии имеем дело только с такими вопросами «политической этики», как надлежащая роль насилия, сферы действия прав или определений преступных и агрессивных действий. Морально или аморально для "Смита" - лица, которому владелец лодки отказал в предоставлении места на обломке корабля или шлюпке – силой выбросить кого-либо в воду, и не должен ли он вместо этого героически умереть - это не наш вопрос и вообще не вопрос любой политической этики. [5]

Решающим нашим аргументом, даже если либертарианец-контекстуалист скажет, что в таких трагических условиях Смит должен выбросить кого-то другого в воду и занять его место чтобы спасти свою собственную жизнь, станет то, что при этом Смит все равно совершает агрессию по отношению к правам собственности и возможно жизни того, кого он лишил законного места в лодке. Поэтому даже если утверждается, что Смит вынужден был силой занять место в лодке чтобы спасти свою жизнь, он все равно в нашем понимании остается преступным агрессором и заслуживает судебного преследования за покушение на собственность и возможно жизнь. После осуждения правом владельца выброшенного из лодки или его наследников будет простить Смита, извинить его поведение в силу критических и необычных обстоятельств; но их правом будет и не прощать его и применить всю мощь закона для его наказания. И еще раз напомним, когда мы в нашей теории говорим о правах индивида в каждом конкретном случае, независимо от того, принимает ли он добровольное решение - реализовывать эти права или нет. С нашей точки зрения владелец собственности или его потомки в случае его гибели будут иметь права преследовать агрессора и применить к нему надлежащее наказание. Ошибка контекстуалистов состоит в смешении соображений индивидуальной, персональной морали (что должен делать Смит?) с вопросами его прав в данном случае. Право собственности, таким образом, остается абсолютным и в таких экстремальных, трагических случаях, как пример со спасательной шлюпкой.

Более того, подвергнувшись агрессии со стороны Смита, Джонс, владелец лодки или обломка, кроме права впоследствии наказать Смита, имеет право немедленно применить против него силу, чтобы удалить с незаконно занятого места немедленно. Независимо от того, морально ли для Смита попытаться использовать силу для спасения своей жизни, Джонс или его наемный телохранитель имеют безусловное право применить силу против агрессора. [6]

Суммируя применение нашей теории к экстремальным ситуациям: если человек применяет агрессию против другого человека или его собственности чтобы спасти свою собственную жизнь, его действия могут быть или не быть моральными. Но это не тот вопрос, который мы обсуждаем в данной работе. Независимо от того являются ли его действия моральными или аморальными по какому-то критерию, он все равно остается преступным агрессором, нарушающим права собственности другого индивида, и жертва действует в своем праве, если отражает агрессию силой и впоследствии преследует агрессора по суду за его преступление.

Примечания:

1. Прагматическая точка зрения, связанная со случаем спасательной шлюпки состоит в том, что, как мы знаем из экономической науки, режим защиты прав собственности и свобода рынка приведут к тому, что будет наблюдаться минимальное количество таких ситуаций - минимум случаев, в которых более одного человека вынуждены сражаться за редкий ресурс с целью выживания. Свободный рынок, экономика, основанная на правах собственности повышают стандарт жизни для всех участвующих в ней и расширяют возможности их выбора - тем самым сочетая свободу и изобилие и снижает до ничтожных величин вероятность возникновения таких экстремальных ситуаций. Но такие утилитаристские аргументы, как мы должны понимать не полностью отвечают на вопросы о правах и справедливости. Язвительный протест против использования преувеличенно экстремальных примеров в моральной философии см. G.E.M. Anscombe, "Does Oxford Moral Philosophy Corrupt the Youth?" The Listener (14 February 1957): 267.

2. Но если он заранее предусмотрел такие правила – его решение должно действовать. Я обязан этим замечанием Вильямсону Эверсу.

3. В 1884 году британский суд отверг аргумент «необходимости» при рассмотрении убийства и каннибализма мальчика спасшимися вместе с ним взрослыми. Судья, Лорд Колридж спросил:

«Кто может судить такой тип необходимости? Какой мерой мерить сравнительную ценность жизней? По силе интеллекта? Очевидно, что принцип оставляет эту меру на совести того, кто выигрывает от определения необходимости, которая оправдает его осознанное решение забрать чужую жизнь для спасения своей».

The Queen v. Dudley and Stephens, 14 Q.B.D. 273 (1884), quoted in John A. Robertson, "Involuntary Euthanasia of Defective Newborns: A Legal Analysis," Stanford Law Revim (January 1975): 241. С другой стороны, в предыдущем деле в 1842, United States v. Holmes, суд предпочел оправдать убийство людей в спасательной шлюпке, при условии того, что жертвы были выбраны «честной процедурой, например жребием». Почему слепой случай должен считаться «честным» не было адекватно объяснено. 26 F. Cas. 360 (No. 15,383) (C.C.E.D. Pa. 1842). See ibid., pp. 240-41,243n. Интересная, но незавершенная дискуссия на основе этих двух случаев см. Lon L. Fuller, "The Case of the Speluncean Explorers," Haruard Law Review (February 1949): 616-45.

4. Критику контекстуализма выраженного Маком в данном примере см. ниже. Cf. Eric Mack, "Individualism, Rights, and the Open Society," in Tibor Machan, ed., The Libertarian Alternative (Chicago: Nelson-Hall, 1974), pp. 29-31.

5. Более того, пример Эрика Мака даже не показывает обязательности конфликта между правами собственности и моральными принципами. Конфликт в его примере происходит между правами собственности и голосом самосохранения или собственных индивидуальных интересов. Но последние доминирует в моральных принципах тех кто исповедует моральный эгоизм, как, несомненно, профессор Мак, но ведь эгоизм – это не единственная возможная моральная теория.

6. Профессор Герберт Моррис придерживается сходного взгляда на права. Говоря о концепции прав в целом, а не об экстремальных ситуациях спасательной шлюпки, Моррис защищает идею, что права должны быть абсолютными, а не иметь характер опровержимой презумпции; в тех случаях, когда может с точки зрения индивида считаться моральным нарушение чьих-либо прав, следует всегда делать упор на то, что права, тем не менее, будут нарушены и это нарушение впоследствии будет основанием для наказания. См. Herbert Morris, "Persons and Punishment," The Monist (October 1968): 475-501, esp. pp. 497ff.

Глава 16. Права "Животных"

В последнее время становится все более модным расширять понятие прав, включая туда не только человека, но и животных, а затем утверждать, что поскольку животные обладают всеми правами человека, то, следовательно, недопустимо – то есть, ни один человек не имеет такого права, – убивать или поедать животных.

Разумеется, такая позиция сталкивается с множеством затруднений, в том числе при выработке некоего критерия по поводу того, какие животные или живые существа входят в сферу действия прав, а какие остаются за пределами этой сферы. (Далеко не все теоретики, например, готовы заходить так далеко, как Альберт Швейцер, и отрицать за кем-либо право раздавить таракана. А если бы теорию еще расширить, включая не только живые существа, наделенные сознанием, но все живые существа, такие как бактерии либо растения, то человеческой расе оставалось бы только быстро вымереть.)

Однако фундаментальный изъян теории прав животных является более глубоким и всеобъемлющим. Так как утверждается, что права человека понимаются не просто как эмотивные; индивиды обладают правами не потому, что мы «ощущаем», что они должны обладать, а благодаря рациональному постижению природы человека и Вселенной. Иначе можно сказать, человек обладает правами, потому что это естественные права. Они укоренены в самой природе человека: в способности отдельного человека делать осознанный выбор, в необходимости для человека использовать свой ум и энергию для реализации целей и ценностей, для изучения окружающего мира, для осуществления своих задач ради выживания и процветания, в его способности и потребности вступать в коммуникацию и взаимодействовать с другими человеческими существами и участвовать в разделении труда. Короче говоря, человек является рациональным и социальным животным. Никакое другое животное или живое существо не обладает способностью рационально рассуждать, делать сознательный выбор, подвергать преобразованию окружающую среду ради собственного процветания либо сознательно сотрудничать в рамках общества и разделения труда.

Таким образом, хотя естественные права, как мы подчеркивали, являются абсолютными, имеется один аспект, в котором они являются относительными: они относятся к биологическому виду человек. Основанная на правах этика, предназначенная для человечества, означает именно это: для всех людей, независимо от расы, вероисповедания, цвета кожи или пола, но только для биологического вида человек. Библейское повествование уловило самую суть, утверждая, что человеку было «дано» – или, с точки зрения естественного закона мы можем сказать «человек имеет» – господство над всеми живыми существами на Земле. Естественный закон с необходимостью является видоспецифическим.

Более того, можно понять, что концепция этики, зависящей от вида (species ethic), является частью природы мира, если рассмотреть действия других биологических видов в природе. Не только ради шутки укажем на то, что животные, в конце концов, не соблюдают «права» других животных; таково условие существования мира и всех естественных организмов, что они выживают, поедая другие живые существа. Межвидовое выживание зависит от зубов и когтей. Разумеется, было бы абсурдом утверждать, что волк является «злым», потому что он существует за счет пожирания и «агрессивности против» ягнят, цыплят и т.д. Волк не является злым существом, которое «осуществляет агрессию против» других живых существ; он просто подчиняется естественному закону собственного выживания. То же самое верно и для человека. Столь же абсурдно утверждать, что люди «осуществляют агрессию против» коров и волков, как утверждать, что волки «осуществляют агрессию против» овец. Далее, если волк нападет на человека и человек его убьет, то было бы абсурдом утверждать, что волк является «злым агрессором» или что волк был «наказан» за свое «преступление». Тем не менее подобные суждения стали бы следствием распространения этики, основанной на естественных правах, на животных. Любую концепцию прав, преступности, агрессии можно применять только к действиям одного человека или группы людей против других человеческих существ.

Как насчет «марсианской» проблемы? Если мы когда-нибудь обнаружим существа с других планет и вступим в контакт, то можно ли утверждать, что они обладают правами человеческих существ? Это будет зависеть от их природы. Если бы наши гипотетические «марсиане» оказались похожими на человеческие существа – сознательными, рациональными, способными вступать в коммуникацию с нами и участвовать в разделении труда, тогда, вероятно, они тоже обладали бы правами, которые распространяются только на людей-«землян».

Однако допустим, с другой стороны, что марсиане к тому же наделены характеристиками и природой легендарного вампира и могут существовать только питаясь человеческой кровью. В таком случае, независимо от их интеллекта, марсиане стали бы нашими смертельными врагами и мы не могли бы полагать, что они наделены человеческими правами. Смертельные враги, опять же, не потому что они является злобными агрессорами, а из-за нужд и требований своей природы, которые неизбежно входят в противоречие с нашими.

Действительно, имеется суровая справедливость в популярной остроте: «мы признаем права животных, как только они обратятся с прошением об этом». Тот факт, что животные, очевидно, не могут обратиться с прошением по поводу своих «прав», является частью их природы и частью доводов относительно того, почему они, несомненно, не равноценны человеческим существам и не обладают такими же правами. А если поступит возражение, что младенцы также не могут обратиться с прошением, то ответ, разумеется, состоит в том, что младенцы в будущем станут взрослыми людьми, тогда как животным это, очевидно, не суждено.

Часть III. Государство против Свободы

Глава 1. Природа государства

На данный момент мы разработали теорию свободы и прав собственности, а также в общих чертах наметили свод законов, который будет необходим для защиты этих прав. А что же касательно правительства, государства? Какова его надлежащая роль, если таковая вообще имеется? Большинство людей, включая немалую долю политических теоретиков полагают, что если индивид признаёт важность, даже жизненную необходимость некоторых видов деятельности нынешнего государства, например, обеспечение работы законов, то это человек в силу данного факта признаёт и необходимость самого государства. Государство и в самом деле исполняет много важных и необходимых функций: от обеспечения работы закона до снабжения полицейскими и пожарными, строительства и поддержания в порядке улиц, доставки почты. Но это ни в коем случае не доказывает, что только государство может выполнять подобные функции, или что на самом деле оно выполняет их достаточно качественно.

Предположим, например, что существует множество конкурирующих магазинов, продающих дыни, в определенном округе. Один из дилеров, занимающихся дынями, Смит, пользуется принудительными методами для того, чтобы сжить конкурентов с округа. Он, таким образом, применил насилие, путем принуждения создав монополию по продаже дынь на данной территории. Значит ли это, что использование Смитом методов принуждения для создания и содержания монополии было необходимо для снабжения округа дынями? Разумеется, нет, так как то, что существовали конкуренты или потенциальные соперники, и привело к тому, что Смит использовал принуждение или его угрозу; более того, экономистами доказано, что Смит, как нечестный монополист, будет склонен предлагать плохие и неэффективные услуги. Будучи защищенным от конкуренции с помощью примененной силы, Смит может позволить себе предоставлять слишком дорогие и/или ненужные услуги, в то время как потребители лишены возможности выбора альтернативных услуг . К тому же если и соберется группа людей, чтобы выступить за отмену нечестной монополии Смита, будет очень мало протестующих, у которых хватит смелости обвинить монополиста в желании лишить потребителей вожделенных дынь.

Так вот, государство – это и есть наш гипотетический Смит – только гигантского и всеобъемлющего масштаба. На протяжении всей истории группы людей, называющих себя «правительство» или «государство» пытались – обычно успешно – принудительно получить монополии управления экономикой и обществом. В частности, государство присвоило себе в принудительном порядке монополию на полицию и военные службы, обеспечение законом, принятие решений судебными органами, монетный двор и власть создания денег, неиспользуемую землю и ресурсы («всеобщее достояние»), улицы и главные линии связи, реки и прибрежные воды, а также на средства доставки почты.

Контроль над землей и транспортом долгое время был отличным методом гарантии полного контроля над обществом; во многих странах магистрали поначалу были средствами, позволяющими правительству легко и просто передвигать войска по всей стране. Контроль над денежным запасом – способ гарантировать государству легкий и быстрый доход. Государство добивается того, что никаким частным конкурентам не позволено захватить присвоенную им монополию на создание денег (т.е. создание их из ничего). Монополия на почтовые службы долгое время была для государства удобным способом следить за возможной непослушной его власти и подрывной оппозицией. В большинстве исторических эпох государство также строго контролировало религию, обычно скрепляя комфортный, взаимовыгодный союз с государственной церковью: государство предоставляло священникам власть и богатство, а церковь взамен убеждала население, что обязанность повиноваться Кесарю провозглашена Богом . Но сейчас, когда религия потеряла большую часть своей убедительной силы в обществе, государство часто желает бросить религию и сконцентрироваться на подобных союзах с более мирскими мыслящими слоями общества. В любом случае, государство стремится к контролю за рычагами пропаганды, позволяющей убеждать поданных повиноваться или даже возвеличивать своих правителей.

Но главная монополия государства – это контроль над использованием насилия в полиции и вооруженных службах, а также судах – по отношению к ключевому моменту - последнему слову в прениях сторон по поводу преступлений и договоров. Контроль над полицией и армией особенно важен для усиления и страховки всех остальных государственных властей, включая самую важную – власть извлекать государственный доход принудительно.

Есть еще одна решающе важная ветвь власти, присущая государственному аппарату. Все другие личности и группы в обществе (за исключением отдельно взятых преступников, таких, как воры и грабители банков) приобретают свой доход на основе добровольных контрактов: или продавая товары и услуги потребителям, или посредством акта дарения (т.е. членство в клубе или ассоциации, завещание наследства, получение наследства). Только государство добывает свой доход посредством насилия, угрожая ужасными взысканиями, если доход не появляется. Такое насилие известно как налогообложение, хотя в менее развитые времена его называли данью. Налогообложение – это попросту чистое воровство, и воровство это - поразительных масштабов, с которыми ни один преступник и не сравнится. Это принудительное изъятие собственности жителей или поданных государства.

Поучительным упражнением для читателя-скептика будет попытка создать определение налогообложения, которое не включает в обязательном порядке и воровство. Как грабитель, государство требует деньги, буквально приставив дуло к виску, и если налогоплательщик отказывается платить, его имущество забирают силой; в случае если он будет противостоять этому грабежу, он будет арестован или убит, если продолжит оказывать сопротивление. Защитники государства и вправду берутся утверждать, что налогообложение на самом деле «добровольно». Поучительное опровержение этой точки зрения можно получить, поразмыслив, что было бы, если правительство отменило налогообложение и ограничилось бы прошениями добровольных пожертвований. Кто-нибудь действительно верит, что что-то подобное нынешним огромных доходам государства будет продолжать литься в казну? Скорее всего даже те теоретики, кто провозглашает, что наказание никогда не удержит действия отказались бы от этой точки зрения. Великий экономист Йозеф Шумпетер был прав, когда язвительно написал, что «теория, которая рассматривает налоги как аналоги картежных долгов или покупки услуг, скажем, врача, только доказывает, как далеко ушла эта часть социальных наук от научного склада ума».

Экономисты недавно стали утверждать, что налогообложение действительно добровольно, так как это метод, позволяющий каждому убедиться, что остальные платят за единогласно желанный проект. Предположим, например, что все в данном округе хотят, чтобы правительство построило дамбу, но если А и В добровольно сделали пожертвования для проекта, то они не могут быть уверены, что С и D не увильнут от этой ответственности. Потому что все индивиды, A, B, C, D и т.д., каждый из которых хочет пожертвовать денег на строительство дамбы, согласны принуждать друг друга к налогообложению. Следовательно, налог – не настоящее насилие. Однако в этой доктрине довольно много изъянов.

Первый – внутреннее противоречие между добровольностью и принуждением. Насилие по принципу «все против всех» значит не то же, что так называемое «добровольное» насилие. Во-вторых, даже если мы допустим на мгновение, что каждый индивид желал пожертвовать деньги на дамбу, нет никаких шансов убедиться, что налог, взятый с каждого, был не больше, чем индивид заплатил бы добровольно, даже если все остальные люди деньги пожертвовали. Правительство может взимать $1000 с Джонса, даже если он хотел бы платить не более $500. Главное как раз в том, что налогообложение именно потому и принудительное, что нельзя убедиться (что автоматически делается на свободном рынке), что сумма, внесенная индивидом, является такой, какую он на самом деле был готов бы заплатить. В свободном обществе потребитель, который добровольно покупает телевизор за $200, демонстрирует своим актом свободного выбора, что телевизор для него стоит больше, чем 200 долларов, от которых он отказывается. Говоря кратко, он показывает, что $200 – это добровольный платеж. Или, например, оплачивая клубные годовые взносы в $200 в свободном обществе член клуба показывает, что он считает ценность выгод от членства в клубе составляет по крайне мере $200. Но в случае с налогообложением подчинение индивида угрозе насилия не показывает добровольного предпочтения, каких бы мнимых выгод он ни получил.

В-третьих, аргумент доказывает слишком много. Поставка любой услуги, не только дамбы, может быть расширена за счет налогового финансирования. Допустим, например, что католическая церковь была учреждена в стране посредством налогообложения. Церковь, несомненно, была бы больше, чем если бы финансировалась только добровольными пожертвованиями, но можно ли дальше спорить о том, что такой институт действительно доброволен только потому, что все хотят заставить окружающих платить церкви, чтобы убедиться, что никто не увиливает от этой «обязанности»?

И, в-четвертых, эта теория просто мистична. Если последовать этому софизму – даже тогда как кто-либо может знать, что все действительно платят налоги добровольно? Сколько людей выступает против дамб как таковых, возьмем к примеру «зеленых» - участников движения в защиту окружающей среды. Заметим также, что в обществе растет число людей с либертарианскими взглядами, которые выступают против налогов как таковых. Является ли их платеж на самом деле добровольным? Будет ли принудительный платеж налогов католической церкви протестантами и атеистами тоже добровольным? Фактически, существование хотя бы одного либертарианца или анархиста в стране будет само по себе достаточно, чтобы разрушить довод «добровольности» налогообложения.

Так же утверждают, что при демократическом правительстве голосование делает правительство и все его учреждения «действительно» добровольными. Опять же существует много заблуждений на этот счет. Во-первых, даже если большинство людей в явном виде подтвердили все и каждый отдельно взятый акт правительства, это попросту будет групповой тиранией, а не добровольным актом, который совершает каждый индивид в стране. Убийство есть убийство, воровство есть воровство, будет ли это насилие применено одним индивидом по отношению к другому или группой, или даже большинством людей на данной территории. Факт, что большинство может поддержать или посмотреть сквозь пальцы на воровство не отменяет криминальной сути действия или критической несправедливости. В противном случае, мы сможем сказать, что, например, что все евреи, убитые демократически избранным нацистским правительством, были не убиты, а лишь «добровольно совершили суицид». Разумеется, это гротеск, но это лишь логически непротиворечивое применение доктрины «демократия равно добровольность». Во-вторых, в республике, в отличие от прямой демократии, люди голосуют не за конкретные меры, а за «представителей» по широкому кругу вопросов, которые затем в течение какого-то фиксированного времени будут реализовывать его волю. Конечно, ни в каком легальном смысле «представители» таковыми не являются. В свободном обществе принципал нанимает своих агентов или представителей индивидуально и может их уволить по своему желанию. Как писал великий политический теоретик анархизма и конституционный юрист, Лизандер Спунер писал:

"Они [выбранные правительственные чиновники] не являются нам ни слугами, ни агентами, ни поверенными, ни уполномоченными… так как мы не берем себя ответственность за их действия. Если человек мой слуга, агент или поверенный, я в обязательном порядке беру на себя ответственность за все его действия, совершенные в пределах доверенной ему мною власти. Если я доверил ему, как своему агенту, абсолютные полномочия, или вообще любую власть над людьми или собственностью, отличной от своей, я посредством этого беру на себя ответственность за весь вред, который может быть причинен им другим людям пока он действует в пределах данных ему полномочий. Но ни один индивид, которому (или собственности которого) актами Конгресса нанесен вред, не может прийти к индивидуальным избирателям и заставить нести ответственность за акты их так называемых агентов или уполномоченных. Этот факт показывает, что все эти псевдо-агенты народа, да и вообще кого бы то ни было, на самом деле ничьими агентами не являются".

К тому же, даже в его собственных терминах, голосование вряд ли может соответствовать мажоритарному правилу добровольного подтверждения полномочий правительства. В США, например, менее чем 40% дееспособных голосующих в принципе озабочено голосованием. Из них 21% могут проголосовать за одного кандидата, а 19% за другого. 21% едва ли соответствует даже правилу большинства, не говоря уже о добровольности делегирования полномочий правительству. (В каком-то смысле, наплевав на демократию и голосование, «большинство» всегда поддерживает любое ныне существующее правительство, что будет рассмотрено ниже). И наконец - как же так – налоги взимаются со всех и каждого, несмотря на то, голосуют ли они или нет, или, в частности, голосовал ли он за победившего кандидата? Как могут и отказ от голосования, и голосование за проигравшего указывать на какое-либо согласие с действиями избранного правительства? Таким образом голосование не дает никакого добровольного разрешения голосующих на действия правительства. Как колко заметил Спунер:

"На самом деле, в случае с индивидами, их фактическое голосование не должно восприниматься как доказательство согласия. … Напротив, нужно понимать, что без собственного на то согласия, человек обнаруживает себя окруженным правительством, которому не может противостоять; правительством, которое заставляет его платить деньги за навязанные услуги и препятствует использованию многих его естественных прав под угрозой тяжелых наказаний. Он также видит, что другие люди навязывают ему эту тиранию используя голосование. Далее он видит, что если он использует голосование сам, он получает шанс спасти себя от тирании окружающих, подвергая их своей собственной. Говоря короче, он обнаруживает себя, без своего на то согласия, в том положении, что если он использует голосование, он может стать правителем, а если не использует – должен стать рабом. И никаких иных альтернатив, кроме этих двух. В целях самозащиты он пробует первый вариант. Его случай является аналогом тому, в котором человек, вовлечен в сражение, где он должен или убивать других, или быть убитым самому. Чтобы спасти свою жизнь в схватке, он уничтожает жизни противников, хотя битву выбирал не он. Не раздумывая о бюллетене, который является простой заменой пуле, его собственному шансу самосохранения, человек использует бюллетень, чтобы этот выбор был одним из тех, который он совершил самостоятельно и добровольно. Так он добровольно декларирует свои естественные права, как ставку против тех, остальных, которую он может проиграть или выиграть силой большинства голосов…"

Несомненно, даже самые несчастные люди, находясь под гнетом деспотичного правительства, если бы им позволили использовать голосование, использовали бы его, если бы смогли увидеть хоть какой-нибудь шанс на то, что их условия улучшатся. Поэтому это не был бы легитимный выбор самого правительства, которое угнетает их, а было бы нечто, что они добровольно создали или даже предложили создать.

Если, в таком случае, налогообложение насильственно, и поэтому неотделимо от воровства, то следует, что государство, которое существует за счет налогообложения, является огромной криминальной организацией, намного более внушительной и удачливой, чем любая «частная» мафия в истории. Более того, оно будет считаться преступным не только согласно теории преступления и прав собственности, как изложено в этой книге, но даже согласно всеобщему пониманию человеческого рода, всегда считавшего воровство преступлением. Как мы видели выше, немецкий социолог 19 столетия Франц Оппенгеймер кратко и точно изложил суть дела, когда отметил, что существует два и только два пути достижения богатства в обществе:

- производство и добровольный обмен с другими – метод свободного рынка

- жесткое изъятие ценностей, произведенных другими.

Последний – метод принуждения и воровства. Первый приносит выгоду всем вовлеченным сторонам, последний же выгоден паразитирующей воровской группе или классу и нарушает права обворованных.

Оппенгеймер отличал первый способ приобретения богатства - «экономические методы» от второго, который язвительно называл «политическими методами». Оппенгеймер затем блистательно продолжил и дал определение государству как «организации политических методов».

Нигде более суть государства как криминальной организации не было изложено так сильно и ярко, как в этом отрывке Лизандера Спунера:

"Теория нашей Конституции и вправду состоит в том, что все налоги платятся добровольно; наше правительство – взаимная страховая компания, в которую люди входят добровольно…

Но эта теория нашего правительства целиком и полностью отличается от практики. Практика заключается в том, что правительство, как разбойник с большой дороги говорит человеку: «Деньги или жизнь». И многие, если не все, налоги платятся под угрозой этого насилия.

Правительство на самом деле не подстерегает человека в пустынном месте, не напрыгивает на него с придорожной полосы и, держа пистолет около его виска, не продолжает «чистить» его карманы. Но грабеж остается грабежом - и в этом случае он значительно трусливее и позорнее.

Бандит берет ответственность за опасность и преступность своего деяния исключительно на себя. Он не делает вид, что имеет законное право на ваши деньги, или намеревается использовать их для вашей собственной выгоды. Он не делает вид, что является кем-то иным, кроме вора. Ему не хватает наглости заявить, что он всего лишь «защитник», и что он берет деньги людей против их воли, для «защиты» увлеченных путешественников, которые думают, что способны защитить себя и не ценят его особенной системы защиты. Он слишком прост для подобных изысков. Кроме того, забрав ваши деньги, он оставляет вас как есть. Он не настаивает на том, чтобы преследовать вас на дороге против вашей воли, принимая на себя роль вашего полноправного владыки в счет «защиты», предоставляемой вам. Он не продолжит «защищать» вас, приказывая вам поклониться и прислуживать ему, требуя у вас сделать что-то или запрещая что-то делать, забирая у вас больше денег, когда у него появляется нужда или удовольствие это сделать. И не убьет вас, объявив бунтарем, предателем, врагом родины, если вы оспорите его власть или будете противостоять его постоянным требованиям. Он джентльмен, он не может быть обвинен в подобных обманах, оскорблениях и злодеяниях. Короче говоря, он, вдобавок к тому, что ограбил вас, не пытается оставить вас в дураках или сделать своим рабом. "

Поучительно было бы поинтересоваться, почему государство, в отличие от бандита, всегда неизменно окружает себя идеологий легитимности, почему оно должно оправдывать всю ложь, показанную Спунером. Причина в том, что бандит не является видимым, постоянным, легальным или легитимным членом общества (оставляя в стороне членов банды с высоким статусом). Он всегда в бегах от своих жертв и от государства. Но государство, в отличие от банды грабителей, не считается криминальной организацией. Наоборот, его слуги всегда удерживали позиции высочайшего статуса в обществе. Это статус, который позволяет государству сосать кровь из своих жертв, в то же время убеждая большинство их поддерживать себя, или, по крайне мере, подчиняя их этому эксплуататорскому процессу. Фактически, это и есть основная функция идеологов и союзников государства – объяснить народу, что император на самом деле отлично одет. Вкратце идеологи должны объяснить, что в то время как воровство одного или более людей плохо и преступно, если государство вовлечено в подобные акты, это не воровство, а законный и даже священный акт, называемый «налогообложение». Идеологи должны объяснить, что убийство одним или более людьми плохо и должно быть наказано, но если государство убивает, то это не убийство, а возвышенный акт, называемый «война» или «подавление внутренней подрывной деятельности». Они должны объяснить, что похищение и рабство – это плохо и должно быть объявлено вне закона, если совершено отдельно взятыми индивидами или группами, а если государство совершает подобные акты, то это не похищение и рабство, а «повинность» - необходимый акт для всеобщего блага и даже моральный долг. Функция государственных идеологов – соткать фальшивый набор императорской одежды, убедить народ в грандиозном двойном стандарте: когда государство совершает ужаснейшее преступление, оно на самом деле этого не делает, оно делает что-то, что необходимо, честно, очень важно и даже – в прошлом – было велено Богом. Успех государственных идеологов былых времен является, наверное, самой большой загадкой в истории человечества.

Идеология всегда была жизненно необходима для существования государства, о чем свидетельствует систематическое использование идеологии в древних восточных империях. Специфическое содержание идеологии, конечно, изменилось с течением времени в соответствии с изменяющимися условиями и культурами. В восточных деспотиях император часто поддерживался церковью, и обожествлялся. В наше же светское время, аргументом служит «народное благоденствие» и «всеобщее благосостояние». Но целью всегда было одно и тоже: убедить народ в том, что то, что государство делает, не является, как кто-нибудь может подумать, преступлением гигантского масштаба, а есть что-то необходимое и важное, что должно поддерживаться и чему следует подчиняться.

Причина, по которой идеология столь важна государству – это то, что государство всегда, по сути, базируется на поддержке большинства. Эта поддержка необходима, будь государство «демократией», диктатурой или абсолютной монархией. Поддержка основывается на готовности большинства (повторимся, не каждого индивида) уживаться с системой: платить налоги, идти без жалоб на государственные войны, подчиняться государственным правилам и декретам. Такая поддержка может и не быть активным энтузиазмом, чтобы быть эффективной - она бывает и пассивной. Но поддержка должна быть. Если бы основная масса людей была бы действительно убеждена в незаконности государства, была бы убеждена в том, что государство - не более и не менее чем просто огромная бандитская группировка, тогда бы государство в скором времени рухнуло, имея не больше прав на существование, чем любая другая мафиозная организация.

Следовательно, вот в чем необходимость найма государством идеологов, и вот в чем необходимость государственного союза с придворными интеллектуалами которые бы придумывали оправдания для государственного правления.

Первый теоретик нового времени, который увидел, что все государства базируются на мнении большинства, был либертарианский писатель 16 столетия, француз Этьен де ля Ботье. В своем труде “Discours Volunta y Servitude” де ля Ботье отметил, что государство-тиран всегда является меньшинством населения, и по этой причине его продолжающееся деспотическое правление должно в глазах эксплуатируемого большинства базироваться на его легитимности, на том, что в последствии будет названо «созданием предложения». Две сотни лет спустя, Дэвид Хамтоу, далекий от либертарианских взглядов, изложил похожие соображения. Контраргумент о том, что меньшинство может перманентно заставлять подчиняться враждебное ему большинство, используя современное оружие, игнорирует тот факт, что эти средства могут удерживаться большинством и что вооруженные силы меньшинства могут переметнуться в ряды противников. Следовательно, постоянная необходимость в убедительной идеологии всегда создавала для государства потребность привлечения на свою сторону интеллектуалов и лидеров мнений. В былые времена интеллектуалами неизменно были священники, и, следовательно, как мы отметили, имело место союз между церковью и государством, троном и алтарем. В наши дни «научные» и «свободные от ценностных суждений» экономисты и «адепты национальной безопасности», выделяясь из других, выполняют идентичную идеологическую функцию в пользу государственной власти.

Особенно важно в современном мире то, что государство отобрало у официальной церкви осуществление контроля за образованием и формированием таким образом умов подданных. Вдобавок к влиянию на университеты посредством всевозможных финансовых субсидий и напрямую через государственные университеты, государство контролирует образование на более низких уровнях через общеобразовательные учреждения, через требования лицензий для частных школ и через обязательное посещение. Добавьте к этому фактически полный контроль над радио и телевидением посредством прямого государственного права собственности, как в большинстве стран, или как в США – посредством национализации воздушного пространства и права федеральной комиссии лицензировать станции для использования тех или иных частот и каналов.

Таким образом, государство по своей природе должно нарушать общепринятые моральные нормы, которых большинство людей строго придерживаются. Это большинство согласно с несправедливостью и преступностью убийства и воровства. Обычаи, правила и законы всех обществ осуждают эти действия. Тогда государство всегда находится в уязвимой позиции, несмотря на кажущуюся многолетнюю мощь. Что весьма нужно сделать – так это просветить народ о сущности государства, чтобы люди увидели, что государство обычно нарушает общепринятые нормы о воровстве и убийстве, что государство - очевидный нарушитель общепринятых моральных и уголовных норм.

Мы четко увидели, зачем государству интеллектуалы, но почему интеллектуалам нужно государство? Просто потому, потому, что интеллектуалы, чьи услуги не всегда востребованы потребителями, могут найти более безопасный «рынок» для своих способностей в лице государства. Государство может обеспечить их властью, статусом и богатством, которое они обычно не могут добыть при добровольном обмене. Веками многие (хотя, конечно, не все) интеллектуалы стремились к власти, реализацию идеала Платона – «короля-философа». Возьмем, например, яростный протест известного ученого-марксиста, профессора Нидэма, против критики Карлом Виттфогелем союза государства и интеллектуалов в восточных деспотиях: «Цивилизация, которую профессор Виттфогель так яростно атакует, была одной из тех, которые превращали поэтов и ученых в официальных деятелей». Нидэм добавляет, что «удачливые [китайские] императоры обслуживались во все времена большим штатом глубоко гуманных и некорыстных ученых» . Вероятно, для профессора Нидэма этого достаточно, чтобы оправдать ужасный деспотизм древнего Востока.

Но нам не нужно отходить так далеко, на восток, или даже так далеко, как объявленная в 19 веке цель профессоров Берлинского университета сформировать из себя «интеллектуальную охрану Дома Гогенцоллернов». В современной Америке у нас есть выдающийся политолог, профессор Ричард Ньюштадт, приветствующий президента как «единственного символа нации». Есть также адепт национальной безопасности Таунсенд Хупс, который пишет, что «в нашей системе люди должны смотреть только на президента чтобы определить наши внешнеполитические проблемы и национальные программы, а также жертвы, требуемые для ее эффективного проведения». И в ответ у нас есть Ричард Никсон, который накануне своих выборов в президенты так и определил свою роль: «он [президент], должен ясно выражать национальные идеи, определять цели страны и исполнять ее волю». Никсоновская концепция роли президента поразительно похожа цитату из книги Эрнста Хубера, написанной в Германии в 1930 годы «Конституционный закон Великого немецкого Рейха». Хубер написал, что глава государства «устанавливает великие цели, которые должны быть достигнуты, и составляет планы по применению всех сил нации для достижения общих целей…. Он дает национальной жизни ее настоящую цель и ценность» .

Таким образом, государство – принудительная криминальная организация, которая существует за счет крупномасштабной регулируемой системы налогообложения-воровства, и которая справляется с этим за счет достижения поддержки большинства (опять-таки, не всех и каждого) посредством союза с группой интеллектуалов - лидеров мнений которых награждает долей силы и богатства. Но есть и другой важный аспект государства, который нужно учесть. Существует утверждение в пользу государства, который сейчас становится все более очевиден: так называемое имплицитное утверждение, что государственный аппарат реально и по праву владеет территорией, на которой провозглашает юрисдикцию. Государство, говоря короче, присваивает себе монополию на власть окончательного принятия решений на данной территории – большей или меньшей - зависит от исторических условий, и монополию на то, как будет возможно защититься от других государств. Если государство законно владеет территорией, тогда оно вправе устанавливать правила для всех, кто претендует на то, чтобы жить на этой территории. Государство может законно захватить или контролировать частную собственность, так как владеет землей на которой она расположена. Когда государство разрешает подданным покидать территорию, оно действует также как любой другой собственник, устанавливает правила для тех, кто проживает на его собственности они. (Это кажется все, что приводится в оправдание грубого лозунга «Америка, люби ее или покидай ее!», так же как и ненормального внимания, обычно уделяемого праву эмигрировать из страны .) Попросту говоря, эта теория делает государство, как короля в средневековье, феодальным владельцем, который, по крайней мере, теоретически владеет всей землей в своем владении. Проблема в том, что новые бесхозные ресурсы – будь то нетронутые земли или озера – неизменно провозглашаются собственностью государства (его «общественным владением») как выражение этой скрытой теории.

Но нашей теории поселения выделенной выше, хватает, чтобы уничтожить все претензии государственного аппарата. По какому праву члены государственной мафии провозглашают собственность над всей территорией этого государства? Довольно плохо, что они захватили контроль над окончательным принятием решений в этой области; какой критерий в принципе может давать им право владения этой территории?

Государство также может быть определено как организация, которая обладает одной или обеими (практически всегда обеими) из следующих характеристик:

-оно приобретает свой доход посредством физического принуждения (налогообложения)

-оно достигает принудительной монополии на силу и окончательное принятие решений на данной территории.

Обе эти непременных условия деятельности государства в обязательном порядке создают криминальную агрессию и воровство заслуженных прав на частную собственность и ее субъекты (включая владение). Первые основывают и учреждают крупномасштабное воровство, в то время как вторые запрещают свободное соревнование органов защиты и органов, ответственных за принятие решений наравне с запретом на данной территории добровольной покупки и продажи судебных и адвокатских услуг. Следовательно, справедлива живая критика государства либеральным теоретиком Альбертом Джеем Ноком: «Государство провозглашает и практикует монополию преступления» на данной территории. «Оно запрещает частное убийство, но само организует убийство колоссального масштаба. Оно наказывает частное воровство, но само бессовестно прибирает к рукам все, что хочет, будь то собственность гражданина или пришельца».

Необходимо специально подчеркнуть, что государство не просто использует насилие, чтобы получить собственный доход, нанять пропагандистов, чтобы упрочить свою силу и приписать себе и усилить принудительную монополию на предоставление таких необходимых услуг, как защита полиции, пожаротушение, транспорт и почта. Государство делает много разных вещей, ни одна из которых по своей сути не служит потребителю. Оно использует монополию силы, чтобы достичь, как об этом пишет Нок, «монополии преступления» - контролировать, регулировать и принуждать своих несчастных подданных. Часто оно прокладывает себе путь, контролируя этику и практически ежедневную жизнь подданных. Государство использует свой насильственный доход не просто для монополизации и снабжения народа своими неэффективными услугами, но также чтобы построить собственную силу на расходах эксплуатируемых и встревоженных подданных; чтобы перераспределить доход и богатство с народа на себя и своих союзников, и чтобы контролировать, командовать и принуждать жителей своей территории. В настоящем свободном обществе, в обществе, где права человека и собственности развиты, государство прекратит свое существование. Мириады его захватнических и агрессивных действий, его крупные кражи прав человека и собственности в противном случае исчезнут. В то же время, услуги, которые ему не удавалось предоставить, будут выставлены на суд открытой конкуренции за добровольные платежи частных потребителей.

По этой причине явно обнаружится гротескность типичного консерваторского призыва правительства усилить консервативную охрану «нравственности» (например, посредством объявления вне закона якобы аморальной порнографии). Помимо других веских аргументов против принудительной охраны нравственности (как например, того, что ни одно действие, совершенное по принуждению, не может считаться «моральным»), по-настоящему смешно доверять функцию «охранника» народной нравственности наиболее видной преступной (и, как следствие, наиболее аморальной) группировке в обществе - государству.

Глава 2. Внутренние противоречия государства

Основным камнем преткновения в дискуссиях на тему необходимости правительства является тот факт, что все такие дискуссии проходят в контексте многовекового существования государства и государственного управления – управления, к которому уже привычен народ. Нестыковка двух фактов в известном лозунге «смерть и налоги» показывает, что народ подчинился существованию государства, как злому, но неотвратимому закону природы, не имеющему альтернативы. Сила привычки, как основа государственного правления, была замечена только в 16 веке в трудах де ля Ботье. Но, логически, чтобы исключить влияние привычки, мы должны не просто сравнить существующее государство с неизвестным состоянием, а начать с социальной «нулевой точки», с логической абстракции о «естественном состоянии» и сравнить соответствующие аргументы за учреждение государства с теми, которые говорят в пользу свободного общества.

Предположим, например, что множество людей неожиданно прибывает на Землю и должны выбрать, на основе каких социальных установлений им теперь жить. Один или несколько людей приводит следующие доводы (типичные для государства): «Если каждому из нас будет позволено оставаться свободным во всех аспектах, а особенно если каждому из нас будет дозволено хранить оружие и иметь право самозащиты, то все мы будем воевать все против всех и общество погибнет. Поэтому давайте опустим оружие, и передадим все наши права на принятие решений, определение и реализацию наших прав семье Джонс. Семья Джонс будет нас охранять от наших хищнических инстинктов, будет хранить мир в обществе и осуществлять правосудие». Вероятно ли, что кто-либо (кроме собственно семьи Джонс) хотя бы на секунду усомнится в абсурдности этого плана? Выкрика «а кто будет охранять нас от семьи Джонса, особенно когда у нас отберут оружие?» будет достаточно, чтобы этот план провалился. И тем не менее, именно такому плану мы слепо следуем, правда с оговоркой, что это правление «семьи Джонса» из-за своей длительности приобрело в наших глазах некое подобие легитимности. Использование логической модели «естественного состояния» помогает нам отбросить путы привычки и реально рассмотреть государство, и заметить, что король-то на самом деле голый.

Фактически, если трезво и логически взглянуть на теорию «ограниченного правительства», мы сможем увидеть, какой химерой она на самом деле является и какую нереалистичную и алогичную «Утопии» она предлагает. Во-первых, нет никаких причин предполагать, что принудительная монополия на жестокость, однажды полученная «семьей Джонс» или любым другим правителем государства, останется «ограниченной» по отношению к человеку и собственности. И конечно же, ни одно правительство в истории не оставалось «ограниченным» долго. И есть веские причины предполагать, что ни одно никогда и не останется. Во-первых, с того момента как злокачественный принцип принуждения – полученный путем принуждения доход и принудительная монополия на жестокость – упрочен и узаконен в самом сердце общества, есть все причины для того, чтобы в будущем этот прецедент был расширен. В частности, правители государства имеют экономический интерес в том, чтобы работать на подобное расширение. Чем больше принудительные силы государства распространятся за лимиты предлагаемые теоретиками laissez-faire, тем более мощную власть и большие деньги получит привилегированный класс, управляющий государственным аппаратом. Следовательно, правящий класс, желая увеличить свою власть и богатство, будет расширять государственную власть, и при этом будет сталкиваться только с незначительной оппозицией. Пользуясь легитимностью они и их союзники среди интеллектуалов будут расширять свое влияние, пользуясь отсутствием у свободного рынка механизмов сопротивления правительственной монополии на насилие и принятие решений. Одним из лучших свойств рынка является то, что на свободном рынке рост богатства одного или группы людей способствует общей выгоде. Но в политической сфере, сфере государственной, приумножение дохода и богатства может происходить только паразитически и накапливаться в государстве и у его правителей за счет остального общества.

Защитники «ограниченного» правительства часто поддерживают идеал равноудаленного правительства, воздерживающегося от выбора позиций или их сравнения, беспристрастного «судьи», выносящего решение между противоборствующими фракциями в обществе. Однако, почему правительство должно так делать? Получив неограниченную власть, государство и его правители будут действовать так, чтобы максимизировать свою власть и богатство, и, следовательно, государство будет неумолимо расширяться за пределы предполагаемых ограничений. Ключевой момент в том, что в Утопии об ограниченном государстве и принципе laissez-faire, не предусмотрено механизмов, для того, чтобы удерживать государство ограниченным. Кровавая история государств показала, что любая сила, единожды данная или приобретенная, будет использована, а затем ею злоупотребят. Власть развращает, как мудро заметил либертарианец Лорд Актон.

К тому же, кроме отсутствия институциональных механизмов для удержания в рамках защиты прав «ограниченного» правителя, который принимает окончательные решения и держит в своих руках власть, идея идеального, нейтрального или беспристрастного государства имеет серьезное внутреннее противоречие. Так как не может быть такой вещи, как «нейтральный» налог, система налогообложения не может быть нейтральной к рынку. Как остро заметил Джон С. Калхоун в начале 19 века: «само существование налогообложения отрицает любую возможность такого нейтралитета».

При любом уровне налогообложения, минимум того, что случится – это то, в обществе создадутся два враждебных класса: «правящие» классы, которые получают прибыль и живут за счет налогообложения, и «управляемые» классы, которые эти налоги платят. Говоря короче, конфликтующие классы чистых налогоплательщиков и чистых потребителей налогов. Как минимум, правительственные бюрократы обязательно будут потребителями налогов, остальные потребители налогов будут теми группами или отдельно взятыми людьми, кто будет субсидирован неизбежными расходами правительства. Как выразился Калхоун:

Служащие и контрагенты правительства составляют ту часть общества, которая всецело является получателем дохода с налогов. Какая бы сумма ни бралась из общества в форме налогов, она, если не будет потеряна, перейдет к ним в форме расходов и выплат. Эти два фактора – выплаты и налогообложение – и составляют налоговый оборот правительства. Они – корреляты. То, что первые изымают из общества как налоги, возвращается части общества, являющейся получателями этих расходов. Но из того, что получатели составляют только часть общества, следует, что, если совместить эти две части налогового оборота вместе, то они должны быть неравномерно распределены между налогоплательщиками и получателями их налогов. И никак иначе – иначе то, что отбиралось у каждого индивида под видом налогов, тут же возвращалось ему через доход, который сделал бы этот процесс бесполезным и абсурдным…

Тогда неизбежный результат неравного налогового процесса правительства – разделение общества на два больших класса: один состоит из тех, кто на самом деле платит налоги и, конечно, всецело несет бремя поддержки правительства; а другой состоит из тех, кто получает свои доходы через расходы правительства, и кто, фактически, поддерживается государством. Или, короче говоря, налогоплательщиков и получателей налогов.

Но результатом этого является постановка этих классов в антагонистические позиции по отношению к налоговому обороту, и всему политическому курсу связанному с этим. Чем больше налоги и расходы, тем больше выручка одного и больше потери другого, и наоборот… Тогда эффект от каждого такого увеличения– обогатить и усилить один класс, и обеднить и ослабить другой.

Калхоун приходит к выводу, что Конституция будет не в состоянии удерживать правительство ограниченным. Монополией окончательного принятия решения обладает Верховный Суд, выбранный тем же правительством, а раз так – текущие политические интересы всегда будут покровительствовать свободной интерпретации формулировок Конституции, служащей для расширения власти правительства над гражданским населением. И, со временем, эти интересы неумолимо будут иметь тенденцию превалировать над меньшинством, которое будет безуспешно бороться за «строгую» интерпретацию, ограничивающую государственную власть.

Но в концепции ограниченного правительства laissez-faire есть и другие пагубные ошибки и несогласованности . Во-первых, философами, придерживающимися концепции ограниченного правительства и другими политическими философами, что государство необходимо для создания и развития закона. Но это исторически неверно. Большая часть законов - и особенно большая доля либертарианских по духу частей законов - появились не благодаря государству, а благодаря негосударственным образованиям: племенные традиции, судьи и суды по общему праву, торговое право в коммерческих судах или военно-морское право в трибуналах, принятое самими моряками. В случае конкурирующих судей по общему праву так же, как и вождей племен, судьи были вовлечены не в создание закона, а поиск закона в существующих и общепринятых принципах, и затем применением этого закона в специальных случаях или к технологическим или институциональным условиям. Аналогичны были и принципы частного римского права. Более того, в древней Ирландии - обществе, существующем тысячу лет до завоевания Кромвелем, «не было и следа права, управляемого государством»; конкурирующие школы профессиональных юристов интерпретировали и использовали общую основу обычного права, применение которого обеспечивалось конкурирующими и поддерживаемыми на добровольной основе туата (tuatha) или страховыми агентствами. Кроме того, эти общепринятые правила не были случайными или произвольными, но происходили из естественного закона, поддающегося человеческому познанию.

Но вдобавок к исторической неподтверждаемости представления о том, что государство необходимо для развития закона, Рэнди Барнетт блистательно указал на то, что государство по своей природе не может подчиняться своим собственным правовым нормам. Но если государство не может подчиняться своим собственным правовым нормам, то оно обязательно внутренне противоречиво и неполно как изготовитель закона. В толковании и критике оригинальной работы Лона Л. Фуллера «Нравственность закона», Барнетт отмечает, что профессор Фуллер видит в ныне распространенных воззрениях юридического позитивизма постоянную ошибку: «предположение, что закон должен рассматриваться как… исключительный проект власти, берущий начало в правительстве и налагающий себя на гражданина». Фуллер обращает внимание на то, что закон не просто «вертикален» - как команда от государства его гражданам, но также и «горизонтален» - как произведение самих людей, применяющих его друг к другу. Фуллер указывает на международный закон, племенной закон, частные правила и др., как очевидные примеры подобного «взаимного» и негосударственного закона. Фуллер видит происхождение ошибки позитивиста в отказе признать главный принцип надлежащего закона, то есть то, что законодатель должен сам подчиняться собственным правилам, которые он утверждает для граждан, или, словами Фуллера, «выпущенный закон сам по себе предполагает обязательство властей соблюдать свои собственные правила при взаимодействии со своими подданными».

Но Барнетт правильно замечает, что Фуллер серьезно ошибается, не используя свой принцип в полной мере: ограничивая этот принцип «правилами, по которым принимаются законы» вместо того, чтобы приложить его к сущности самих законов. Ошибка в том, что, не доведя свой принцип до логического завершения, Фуллер не смог увидеть того, что государство, как законодатель внутренне противоречиво. Как излагает Барнетт:

Фуллеру не удалась его попытка, потому что он не последовал собственному принципу до конца. Если бы последовал, он бы увидел, что государственная юридическая система не согласуется с принципом официального соответствия собственным правилам. Из-за того, что позитивисты замечают то, что государство преступает собственные законы, они могут в определенном смысле верно заключить, что закон, принятый государством, не обычен.

Впрочем, Барнетт добавляет, что если принцип Фуллера продвинулся бы до утверждения, что «законодатель должен подчиняться сущности собственных законов», тогда бы он заметил, «что государство по свой природе должно преступать это обязательство».

Барнетт правильно указывает на то, что две основные уникальные особенности государства это его власть взимать налоги – получать свой доход посредством принуждения и, следовательно, ограбления – и препятствовать свои подданным нанимать другое агентство по защите (принудительная монополия на защиту). Но делая так, государство преступает свои собственные законы, принятые им для его же подданных. Как объясняет Барнетт:

Например, государство говорит, что граждане не могут силой брать что-либо у других и также брать то, что принадлежит другому против его воли. И в то же время государство со своей властью налогообложения «легитимно» делает именно это… Более примечательно, государство говорит, что один индивид может использовать силу против другого только для самозащиты, т.е. только как защиту против того, кто применил насилие. Преступить право на самозащиту значило бы нарушить права других, покушаться на их правовые обязательства. И все же государство своей провозглашенной монополией насильно навязывает свою юрисдикцию тем, кто мог ничего плохого и не сделать. Делая так, оно преступает права своих граждан - того, чем оно управляет - и делает то, что на словах запрещает делать гражданам.

Государство, короче говоря, может красть, чего не могут делать его подданные, и может применять силу первым против своих подданных, в то же время не давая им такого же права. Это то, что замечают позитивисты, когда говорят, что закон (имея в виду тот закон, что установило государство) – это односторонний вертикальный процесс. Это то, что противоречит любому требованию настоящей взаимности.

Барнетт приходит к заключению, что последовательно интерпретируемый, принцип Фуллера значит, что в настоящей, надлежащей юридической системе законодатель должен «следовать всем ее правилам, будь они процессуальные или материально-правовые». Следовательно, «в той степени, в какой она не делает этого и не может этого делать, юридическая система находится вне закона и ее действия незаконны. Поэтому и государство как таковое – незаконно».

Другое внутреннее противоречие теории правительства laissez-faire вновь связано с налогообложением. Если правительство должно быть ограничено «защитой» человека и собственности, а налогообложение должно быть «лимитировано» для оказания только этой услуги, то как тогда правительству решить, сколько защиты оказать и сколько налогов взимать? Вопреки теории об ограниченном правительстве «защита» не более коллективна, чем лампочка или любой другой товар или услуга в обществе. Предположим, например, что мы можем выдвинуть встречную теорию, о том, что услуги правительства должны быть «ограничены» снабжением бесплатной одеждой всех его граждан. Но это едва ли было бы жизнеспособное ограничение, не говоря уж об остальных ошибках в теории. Сколько производить вещей и по какой цене? Должны ли все быть обеспечены оригинальными вещами Balenciaga, к примеру? И кто должен решать, сколько и какого качества одежду должен получать каждый человек? На самом деле, «защита» может подразумевать все что угодно - от одного полисмена до целой страны, в которой каждый гражданин снабжен вооруженным охранником и танком – предложение, которое очень быстро обанкротило бы общество. Но кто должен решать о количестве защиты, если очевидно, что каждый человек будет лучше защищен от воровства и нападения, если будет снабжен вооруженным охранником, не так ли? На свободном рынке решения о том, какое количество и качество любого товара и услуги должно поставляться человеку, принимаются посредством добровольных покупок каждым индивидом. Но по какому критерию можно определить оптимальность, когда решение принято правительством? Ответа в принципе не существует, и такие правительственные решения могут быть абсолютно произвольными.

Во-вторых, тщетно искать в работах теоретиков laissez-faire убедительную теорию налогообложения: не только о том, сколько налогов будет взиматься, но также кого заставят платить. Общепринятая теория о «возможности уплаты», например, является, как указал, либертарианец Фрэнк Ходоров, философией бандита с большой дороги - отнять у жертвы столько, сколько грабитель сможет унести с собой – что вряд ли можно принять как убедительную социальную философию, и она, естественно, принципиально отличается от системы оплаты услуг на свободном рынке. Если всех заставить платить за каждый товар и услугу пропорционально его доходу, не будет никакой системы цен, и ни одна рыночная система не сможет работать. (Дэвида Рокфеллера, например, могли бы заставить платить по миллиону долларов за буханку хлеба).

В-третьих, ни один теоретик доктрины laissez-faire никогда не предусматривал в теории размеры государства: если государство имеет принудительную монополию на силу на данной территории, насколько большой должна быть эта площадь? Эти теоретики не уделили должного внимания к факту, что мир всегда жил в «интернациональной анархии» без единого правительства или принудительной монополии на принятие решений между разными странами. И до сих пор интернациональные отношения между рядовыми гражданами различных стран в общем-то функционировали весьма благополучно, несмотря на отсутствие единого правительства. Таким образом, спор о договорных обязательствах или гражданском правонарушении между гражданином Северной Дакоты и Манитобы обычно обсуждаются довольно гладко, чаще всего истец подает в суд или предоставляет обвинения в своем суде, а суд другой страны признает результат. Войны и конфликты обычно чаще происходят между правительствами, нежели между рядовыми гражданами различных стран.

Но можно задать более серьезный вопрос: признает ли сторонник доктрины laissez-faire право региона страны отделиться от страны? Законно ли для Западной Руритании отделяться от Руритании? Если нет, то почему? А если да, то тогда каким может быть логическое завершение разделения стан? Не может ли отсоединиться маленький район, затем город и часть этого города, затем жилищный массив, наконец, определенный индивид? Признание какого-либо права на отделение при отсутствии его логического завершения, ограничивающего право на индивидуальное отделение, которое логически ограничивает анархизм, приведет к тому, что индивиды смогут отделяться от государства и нанимать свои собственные защитные агентства, а государство разрушится.

Наконец, есть внутреннее критическое противоречие в критерии laissez-faire: ограничение правительства только защитой человека и собственности. Если для правительства законно взимать налоги, почему бы не взимать их с подданных для предоставления других товаров и услуг, могущих быть полезными потребителю; почему, например, правительство не построит новые сталелитейные заводы, не обеспечит туфлями, дамбами, почтовыми услугами и т.д.? Каждый из этих товаров и услуг полезен для потребителей. Если сторонник подхода laissez-faire не одобряет того, что правительство строит сталелитейные заводы или обувные фабрики и предоставляет их потребителям (или бесплатно, или на продажу), из-за того, что при постройке этих заводов было задействовано принудительное налогообложение, тогда, конечно же, такое же отрицание может быть высказано правительственной полиции и судебным органам. Правительство будет с точки зрения приверженцев laissez-faire действовать не более аморально, чем обеспечивая жилищные условия или сталь вместе с защитой полиции.

Правительство ограниченное только защитой не может быть обосновано даже в рамках идеала laissez-faire, не говоря уж о других точках зрения. Справедливо, что идеал laissez-faire может быть задействован, чтобы предотвратить такую «второстепенную» принудительную деятельность правительства (т.е. насилия вне базового принуждения при налогообложении), как например, контроль за ценами или объявление порнографии вне закона. Сейчас «ограничения» правительства и вправду стали предельно растянутыми и растягиваются все дальше, что может завершиться полным коллективизмом, когда государство и только государство обеспечивает своих граждан товарами и услугами.

Глава 3. Моральный статус отношения к государству.

Итак, если государство – это громадный механизм узаконенных преступления и агрессии, «организация политических методов» для обогащения, тогда это означает, что государство является криминальное организацией, и, следовательно, его нравственный статус радикально отличается от статуса простых частных собственников, которых мы обсуждали в этой главе. Все это значит, что нравственный статус контрактов с государством, обещаний ему и посредством него, также радикально различаются. Например, это означает, что никто морально не обязан подчиняться государству (кроме случаев, когда государство защищает право частной собственности против агрессии). Как преступная организация с доходами и имуществом, полученными от преступного налогообложения, государство не может обладать никакой справедливой собственностью. Это значит, что неуплата налогов государству не может быть несправедливой или безнравственной, как и присвоение себе имущества государства (которое находится в руках агрессоров), как и отказ подчиняться приказам государства или расторгать контракты с государством (так как несоблюдение контракта с преступниками не аморально). Фактически, с точки зрения верной политической философии, например «красть» у государства - значит отобрать собственность из рук преступников, что значит, в смысле «поселенческой» собственности, что вместо поселения на неиспользованной земле, индивид устраняет собственность из криминальной ячейки общества, что, в свою очередь, является благим делом.

Частично исключение можно сделать, когда государство абсолютно очевидно украло собственность определенного человека. Предположим, например, что государство конфискует драгоценности, принадлежащие Брауну. Если Грин затем украдет драгоценности у государства, он, с точки зрения либертарианской теории, не совершит преступления. Тем не менее, драгоценности не будут ему принадлежать и Браун будет оправдан в случае использования силы для изъятия драгоценностей у Грина. В большинстве случаев, конфискации государства, проходящие в форме налогообложения, смешаны в единый котел и невозможно указать для собственности определенного владельца. Кто, например, действительно обладает дамбой TVA или зданием почты? Во всех этих случаях воровство Грина или его поселение на государственных землях будет законным и не преступным, и пожалует титул поселенческой собственности Грину.

В таком случае и лгать государству становится моральным. Так как никто морально не обязан честно отвечать грабителю, когда он спрашивает, есть ли в чьем-то доме ценные вещи, то никто не обязан честно отвечать и на подобные вопросы, задаваемые государством, когда, например, оно увеличивает налоги.

Все это, разумеется, не значит, что мы должны рекомендовать или требовать гражданского неповиновения, неуплаты налогов, лжи или воровства у государства, так как это наверняка будет неблагоразумно, учитывая репрессивный аппарат государства. Но те действия, о которых мы говорим, - справедливы и морально допустимы. Отношения с государством, в таком случае, становятся совершенно благоразумными и прагматическими суждениями индивидов, которые должны относиться к государству, как к врагу с преобладающей в настоящее время властью.

Многие либертарианцы приходят в замешательство от такого отношения к государству, даже когда они признают общую аморальность или преступность государственных действий и вторжений. Таким образом, появляется вопрос о дефолте, или, в более широком смысле, отказе от государственного долга. Многие либертарианцы утверждают, что правительство, по сути, обязано оплачивать свои долги, и, следовательно, дефолта и отказов можно избежать. Здесь проблема в том, что эти либертарианцы проводят аналогию с самым правильным тезисом о том, что частные индивиды или учреждения должны сохранять контракты и платить их долги. Но правительство само денег не имеет, и оплата его долга означает, что налогоплательщики и дальше будут принуждены выплачивать доход владельцам долговых бумаг. Такое принуждение никогда не будет законным с точки зрения либертарианской теории. Не только повышенное налогообложение означает повышенное принуждение и агрессию против частной собственности, но кажущийся вначале невинным держатель государственных облигаций предстает в невыгодном свете, когда мы полагаем, что покупка правительственной облигации попросту делает инвестицию в будущую добычу от награбленных налогов. Как инвестор в будущее воровство, держатель государственных облигаций предстает совсем не в том свете, в котором обычно воспринимался.

Другой вопрос, который будет представлен с иной точки зрения, - проблема расторжения контрактов с государством. Выше мы объяснили нашу точку зрения на то, что контракты на применение силы, являются контрактами о передаче титулов, а не обещаний, то, следовательно, в свободном обществе было бы законным уйти из армии несмотря на подписание добровольного контракта на длительный срок службы. Но независимо от того, какой теории о контракте мы придерживаемся, на свободном рынке такие суждения подходят только для частных армий. Так как союзники государства являются преступными агрессорами – как по их действиями, так и по способам получения дохода – было бы вполне законно покинуть государственную армию в любое время, несмотря на сроки службы. Совершить это - абсолютное индивидуальное право, хотя опять же, является ли такое действие благоразумным или нет – совсем другой случай.

Рассмотрим в этом свете вопрос о взяточничестве правительственных властей. Выше мы увидели, что в свободном обществе или на свободном рынке взяточник действует законно, так как фактически обманывает (например, нанимателя) тот, кто дает взятку и, следовательно, он и заслуживает наказания. А что же о взяточничестве в правительственных властях? Здесь нужно разделить понятия «агрессивное» и «защитное» взяточничество. Первое должно считаться незаконным и агрессивным, тогда как последнее – честным и законным. Рассмотрим типичную «агрессивную взятку»: мафиози дает взятку полиции, чтобы не допускать другого, конкурирующего управляющего казино на данную территорию. Мафиози в этом случае инициатор и соучастник правительственной агрессии против своих конкурентов. С другой стороны, «защитная взятка» имеет совершенно другой нравственный статус. В этом случае Робинзон, например, увидев, что казино нарушают закон на данной территории, дает взятку полиции, чтобы те позволили и его казино работать – идеальный легитимный ответ на создавшуюся ситуацию.

Защитное взяточничество фактически выступает по всему миру как важная социальная функция. Во многих странах бизнес нельзя вести без взятки, как смазочного материала, таким образом, вредных и разрушительных урегулирований и взысканий можно будет избежать. Тогда «продажная власть» - не обязательно плохая. По сравнению с «неподкупным правительством», чьи власти очень строго исполняют жесткие законы, «продажное», по крайней мере допускает частичное прохождение добровольных сделок и действий в обществе. Конечно, ни в каком общем случае ни регулирующие нормы, ни запреты, ни произвол чиновников не оправданы, так как в идеале они вообще не должны существовать.

В некоторых областях радикальное различие между частными лицами и правительственными властями подтверждено законом. Так, частное «право конфиденциальности» или право хранить молчание, не должно относиться и не относится к правительственным органам, чьи документы и деятельность должны быть открыты для публичного ознакомления и оценки. Существует два демократических аргумента для отказа от конфиденциальности в отношении правительственных чиновников, которые, пусть и не строго либертарианские, в том виде в котором существуют, а именно: 1) то, что в демократическом обществе только общество может решать что-либо по поводу общественных дел и голосовать за чиновников, только если они полностью компетентны в государственной деятельности, и 2) так как налогоплательщики оплачивают счета за правительство, они должны иметь право знать, что делает правительство. Либертарианский аргумент добавит, что если правительство является организацией-агрессором против прав своих горожан, то полная открытость его действий является по крайне мере одним правом, которого подданные могут добиться от государства, и которое они смогут использовать, чтобы противостоять ему или свести на нет государственную власть.

Другая область, где закон делает различие между частными гражданами и общественными властями – это законы о диффамации. Выше мы отстаивали точку зрения о том, что законы о диффамации нелегитимны. Но даже имея как данность законы против диффамации, важно видеть разницу между клеветой на частного гражданина и клеветой на правительственные власти или агентства. К XIX веку мы, к счастью, избавились от пагубных законов об «оскорблении власти», которые использовались как дубинка, чтобы подавлять почти любую критику правительства. В настоящее время действие законов о диффамации, к счастью, ослаблено не только собственно к правительству, но и по отношению к политикам и правительственным чиновникам.

Многие анархисты-либертарианцы заявляют, что голосовать или участвовать в политических действиях – безнравственно. Аргумент подразумевает, что, участвуя таким образом в государственной деятельности, либертарианец дает свое согласие на существование государственного аппарата. Но нравственное решение должно быть свободным, а государство поместило индивидов в несвободное окружение и общую матрицу принуждения. К сожалению государство существует и люди вынуждены начинать с этой матрицы, чтобы попытаться изменить жизненные условия. Как указал Лисандер Спунер, в среде государственного принуждения голосование не подразумевает добровольное согласие. И в самом деле, если государство позволяет нам периодически выбирать правителей, пусть и ограниченно выбирать, отнюдь не следует считать безнравственной попытку извлечь пользу из этой возможности смягчить государственную власть или избавиться от нее вовсе.

Государство – не просто часть общества. Основная цель данной части книги и состоит в том, чтобы продемонстрировать, что государство не является (как предпочитает думать большинство экономистов-утилитаристов сторонников свободного рынка) законным социальным институтом, хотя и неуклюжим и неэффективным в большей части своих действий. А напротив – показать, что государство, по сути, является незаконным учреждением организованной агрессии, организованного и регулируемого преступления против своих граждан и их собственности. Едва ли необходимое обществу, это глубоко антиобщественное учреждение паразитирует на продуктивной деятельности частных граждан. В нравственном отношении оно должно быть рассмотрено как незаконное и существующее вне обычной законной либертарианской системы (такой, как намечена в части 11 выше), которое разграничивает и страхует права и заслуженную собственность частных граждан. Таким образом, с точки зрения справедливости и морали, государство не может иметь собственности вовсе, не может требовать послушания, но не может применять силу при заключении контрактов с ним, и, в самом деле, вовсе не должно существовать.

Общая защита государства придерживается мнения, что человек – «общественное животное», что он должен жить в обществе, и что индивидуалисты и либертарианцы верят в существование «атомистических индивидов», на которых не влияют и которые не связаны с другими людьми. Но ни один либертарианец никогда не считал людей за изолированные атомы, наоборот, все либертарианцы признавали необходимость и огромные преимущества жизни в обществе и участия в общественном разделении труда. Серьезная ошибка non sequitur, допущенная защитниками государства, включая классических аристотелевских и томистских философов, состоит в неоправданном прыжке от необходимости общества к необходимости государства . Наоборот, как мы обозначили, государство – антиобщественный инструмент, наносящий вред добровольному обмену, индивидуальному творческому потенциалу и разделению труда. «Общество» - удобное название добровольных взаимоотношений людей в мирном обмене и на рынке. Здесь мы можем сослаться на четкое различие, которое делает Альберт Джей Нок между «социальной мощью» - результатом добровольного обмена в экономике и в цивилизации, и «государственной властью» - принудительным вмешательством и эксплуатацией этих результатов. Таким образом, Нок показал, что история человека – в основном соперничество между государственной властью и социальной, между полезными плодами мирного и добровольного производства и творческого потенциала с одной стороны, и вредной паразитической болезнью государственной власти над добровольным и продуктивном процессом. Все общественные услуги, которые обычно рассматривающие как оправдания существования государства – от чеканки монет до развития закона и защиты полицией прав человека и собственности – могут быть и были в истории обеспечены частными лицами куда более эффективно и, конечно, куда более морально. Государство ни в каком смысле не востребовано природой человека; обратное тоже верно.

Глава 4. Об отношениях между государствами

Подразумевается, что каждое государство имеет монополию на определенной территории, размер которых варьирует в соответствии с историческими условиями. Внешняя политика или международные отношения могут быть определены как взаимоотношение между любым государством А и другими государствами, B, C, D, а также жителями, живущими в этих государствах. В идеальном высоконравственном мире, ни одно государство не существовало бы, и, следовательно, никакой внешней политики также существовать не может. Однако, допуская существование государств, будут ли существовать те моральные принципы, на которые либертарианизм может указать как на критерий внешней политики? Ответ, в целом будет аналогичным, так как либертарианский моральный критерий приветствует такую «внутреннюю политику» государств, при которой достигается максимально возможное уменьшение уровня принуждения, практикуемого государствами над индивидами.

Прежде чем рассматривать внешнюю политику государств, давайте на минуту вернемся к чисто либертарианскому миру без государства, где индивиды и их наемные частные защитные учреждения строго ограничивают использование принуждения и защищают индивида или его собственность от насилия. Предположим, что в таком мире Джонс считает, что он или его собственности подвергаются агрессии со стороны Смита. Для Джонса законно, как мы уже видели, оказать сопротивление этому вторжению с помощью применения силы. Но сейчас мы должны спросить: а в правах ли Джонса применять агрессивное насилие по отношению к третьим лицам в рамках законной защиты от Смита? Очевидно, что ответ должен быть отрицательным. Правило, запрещающее насилие по отношению к индивидам или собственности невинных людей, абсолютно - и его придерживаются независимо от субъективных мотивов агрессии. Неправильно и преступно попирать собственность или индивида, даже если вы Робин Гуд, или голодаете, или защищаете кого-либо от нападения третьего лица. Мы можем понять и сочувствовать мотивам во многих таких случаях и экстремальных ситуациях. Мы (или, лучше, жертва и ее преемники) можем смягчить наказание, если преступнику его назначат на суде, но мы не можем избежать приговора, так как эта агрессия является преступным актом, в котором жертва имела полное право применять насилие по мере необходимости. Говоря короче, А нападает на В, потому что С угрожает или нападает на А. Мы можем найти вину С в этом эпизоде, но мы квалифицируем А как агрессора, так как был совершен преступный акт, который В имел полное право жестко отразить.

Говоря более конкретно – то если Джонс считает, что его собственность украл Смит, Джонс имеет право оказать ему сопротивление и попытаться его поймать, но Джонс не имеет права оказывать сопротивление посредством бомбардировки здания и убийства невинных людей, или ловить его, давая пулеметную очередь по толпе невинных людей. Если он это сделает, то он в равной мере (или даже более чем) такой же преступный агрессор, как и Смит.

Того же критерия мы бы придерживались, если бы для применения силы у Смита и Джонса были наняты люди, то есть если бы разразилась «война» между Смитом и его приспешниками и Джонсом и его охранниками. Если Смит и группа его приспешников выступит против Джонса, а Джонс и его охранники оттеснят банду Смита, то мы можем одобрить Джонса, и, как и другие люди, заинтересованные в отражении агрессии, можем внести личный или материальный вклад в дело Джонса. Но Джонс и его люди больше не имеют права, как и Смит, выступать против кого-либо еще в ходе их «праведной войны», красть собственность других людей, чтобы финансировать преследование, призывать других в свои ряды, используя насильственные методы или убивать других в ходе борьбы с вооруженными силами Смита. Если Джонс и его люди сделают что-либо из вышеперечисленного, они становятся преступниками в той же мере, что и Смит, и тоже подлежат всем санкциями, положенным за преступления. Фактически, если преступлением Смита было воровство, а Джонс должен использовать насильственный призыв, чтобы поймать его, или убивать невинных людей, преследуя его, то Джонс становится большим преступником, чем Смит, так как такие преступления, как порабощение и убийство намного хуже, чем воровство.

Предположим, что Джонс в ходе «праведной войны» против разрушительных действий Смита, должен убить невинных людей, и что он должен в свою защиту заявить, что он просто действовал согласно лозунгу «дайте мне свободу или дайте им смерть». Абсурдность этой «защиты» должна быть очевидна, так как дело не в том, что Джонс рисковал жизнью ради самозащиты в борьбе со Смитом, дело в том, что он хотел убивать невинных людей в погоне за окончательной победой. Джонс и вправду действовал согласно абсолютно непростительному лозунгу «дайте мне свободу или дайте им смерть», далеко не самому благородному боевому призыву.

В таком случае война, даже оборонительная война, честна только тогда, когда применение насилия относится только к преступникам. Мы сами можем судить, сколько войн или конфликтов в истории удовлетворяли подобным критериям.

Всегда поддерживалось мнение, особенно консерваторами, что развитие ужасающего современного оружия массового поражения (ядерного оружия, ракет, биологического оружия) – является только отличие уровня, нежели вида более простого оружия ранних времен. Конечно, один из ответов на это – это то, что когда уровнем является количество человеческих жизней, разница действительно велика. Но либертарианское замечание состоит в том, что в то время как лучник и его стрела, или даже винтовка, могут быть направлено, если понадобится, на отдельно взятых преступников, современно ядерное оружие не может. В этом состоит главное отличие в виде. Разумеется, лучник и стрела могут быть использованы в агрессивных целях, но также они могут быть направлены исключительно на агрессоров. Ядерное же оружие, даже «традиционные» бомбы, не могут. Эти виды оружия ipso facto являются механизмами неуправляемого массового поражения. (Единственным исключением может быть очень редкий случай, когда много людей, которые все были преступниками, живут на определенной обширной территории). Поэтому мы должны заключить, что использование ядерного или ему подобного оружия, или угрозы его применения является преступлением против человечества, которому нет оправдания. [1]

Вот почему старое клише больше не предполагает, что не оружие, а желание использовать его является весомым в оценке дел войны и мира. Характеристика именно современного оружия – это то, что оно не может быть использовано выборочно, не может быть использовано на либертарианский манер. Поэтому сам факт его существования должен быть осужден, и ядерное разоружение становится полезным само по себе. И в самом деле, во всех аспектах свободы это разоружение приобретает высшую политическую пользу, которую можно придумать в современном мире. Коль скоро убийство является более гнусным преступлением против человека, чем воровство, то массовое убийство (убийство распространенное до такой степени, что угрожает человеческой цивилизации и непосредственно выживанию), является наихудшим преступлением, которое человек мог бы совершить. И это преступление сейчас очень даже возможно. Или либертарианцы собираются только возмущаться ценовыми контролями или подоходным налогом, пожимая плечами или даже защищая массовое убийство?

Если ядерная война абсолютно незаконна даже для индивидов, защищающих себя от нападения преступников, что уж до ядерной или «традиционной» войны между государствами! Позвольте теперь включить в наше рассуждение государства. Так как каждое государство присваивает себе монополию на насилие на некоторой территории, пока его ограблениям и вымогательствам не сопротивляются, на территории существует так называемый «мир», так как принуждение продолжается односторонне, управляется государством, применяется им к людям. Открытый конфликт на данной территории разражается только в случае «революций», в которых люди сопротивляются использованию государством силы против них. И мирный случай, когда государству не сопротивляются, и случай с открытой революцией могут быть обозначены как «вертикальное насилие» - принуждением государством его народа или наоборот.

В существующем мире каждая территория управляется государственной организацией: есть множество государств, распространенных по миру, каждое с монополией на принуждение на своей территории. Ни одно государство не имеет монополию на принуждение по всему миру, и между государствами существует состояние «анархии». [2] И таким образом, исключая революции, которые происходят в единичных случаях, открытое насилие и двусторонний конфликт в мире происходит между двумя или более государствами, что называется «международной войной» или «горизонтальным насилием».

Теперь отметим критически важные отличия войны между государствами с одной стороны, и революциями против государства, а также конфликтами между частными лицами с другой. В революции конфликт локализован в пределах одной территории: и ставленники государства, и революционеры населяют одну и ту же территорию. Война между государствами, с другой стороны, происходит между двумя группами, каждая из которых имеет монополию на своей собственной территории, то есть война идет между жителями разных территорий. Из этой разницы следуют следующие важные следствия:

1) В межгосударственной войне возможностей использования современного оружия массового поражения гораздо больше. Если распространение вооружения в межтерриториальном конфликте станет слишком большим, каждая сторона взорвет себя оружием, направленным на другую сторону. Ни группа революционеров, ни государство, сражающееся с революцией, например, не может использовать ядерное оружие против неприятеля. Но с другой стороны, когда воюющие стороны живут на разных территориях, вероятность использования современного вооружения становится огромной, и пойти в ход может весь арсенал массового разрушения.

Второе, логически вытекающее, последствие (2) – революционеры могут определить свои цели и ограничить насилие исключительно врагами государства, избегая, таким образом, выступлений против невинных людей. Определение конкретных врагов куда менее возможно в межгосударственной войне. Реальность такова, что даже со старым оружием, не говоря уж о современном оружии, никакого четкого определения не может быть.

Далее, (3) так как любое государства может мобилизовать всех людей и все ресурсы на своей территории, другое государства вынуждено считать всех граждан этого государства своими врагами, по крайней мере, на время войны, и обращаться с ними соответственно. Таким образом, все последствия межтерриториальной войны делают неизбежным то, что межгосударственная война агрессивно ударит по невинному гражданскому населению обеих сторон. Эта неизбежность становится абсолютной из-за современного оружия массового поражения.

Если один отличительный атрибут межгосударственной войны есть ее межтерриториальность, то другой происходит от факта, что каждое государство живет за счет налогообложения своих подданных. Поэтому любая война против другого государства влечет за собой повышение и расширение налогообложения – агрессию по отношению к своему народу. Конфликты между частными лицами могут, и обычно добровольно ведутся и оплачиваются участвующими сторонами. Революции могут, и часто добровольно финансируются и поддерживаются народом. Но государственные войны могут вестись только при помощи агрессии по отношению к налогоплательщику.

Поэтому все государственные войны влекут за собой повышение агрессии по отношению к налогоплательщикам, и почти все государственные войны (все, при современных методах ведения военных действий) влекут за собой максимум агрессии (убийств) по отношению к невинному гражданскому населению, управляемому вражеским государством. С другой стороны, революции часто финансируются добровольно, и могут направлять свою жестокость на государственных правителей, а частные конфликты могут ограничить их жестокость до использования на конкретных преступниках. Поэтому мы должны заключить, что в то время как некоторые революции и некоторые частные конфликты могут быть законными, государственные войны всегда должны быть осуждены.

Некоторые либертарианцы могут возразить: «В то время как мы слишком сетуем на использование налогообложения для войны и государственной монополии на услуги защиты, мы должны признать, что эти условия существуют, и пока они существуют, мы обязаны поддерживать государство в оборонительных войнах». В свете рассмотренного выше, ответ должен быть следующим: «Да, государства существуют, и пока они существуют, либертарианское отношение к государству должно, на самом деле, сказать: «Хорошо, вы существуете, но пока вы существуете, по крайней мере ограничьте свою деятельность территорией, которую вы монополизируете». Говоря короче, либертарианец заинтересован в сокращении, насколько возможно, масштабов государственной агрессии по отношению к частным лицам, «иностранным» или «домашним». Единственный путь для этого - в международных отношениях – это давление людей каждой страны на их собственное государство с целью распределить деятельность по монополизируемой территории, а не нападать на другие государства-монополисты, особенно на людей, управляемых другими государствами. Вкратце, цель либертарианца состоит в том, чтобы ограничить любое существующее государство в агрессии по отношению к индивиду или собственности настолько, насколько возможно. А это значит полное предотвращение войны. Люди каждого государства должны оказать давление на «их» соответствующие государства, чтобы те не нападали друг на друга, и, если назревает конфликт, договориться о перемирии или объявить перемирие так быстро, как это физически возможно.

Далее предположим, что мы имеем ту редкость - необычно четкий случай, в котором государство фактически пробует защитить собственность одного из ее граждан. Гражданин государства А путешествует или вкладывает деньги в стране В, а затем государство В нападает на него или конфискует его собственность.

Разумеется, наш либертарианский критик может наконец заявить, что это явный случай, когда государство А должно угрожать или начать войну против государства В для того, чтобы защитить собственность «его» гражданина. Так, согласно аргументу, государство взяло на себя монополию на защиту своих граждан, оно в таком случае обязалось идти на войну от лица любого гражданина, и либертарианцы должны поддержать эту войну, как справедливую.

Но опять же, каждое государства имеет монополию на принуждение, и, следовательно, на защиту, только на своей территории. Оно не имеет такой монополии – фактически не имеет власти вообще – на любой другой территории. Поэтому, если житель страны А переедет или вложит капитал в страну В, либертарианец может поспорить и сказать, что он таким образом принимает риски общения с государственным монополистом страны В, и будет аморально и преступно для государства А увеличивать налоги с людей в стране А и убивать невиновных людей в стране В, защищая собственность путешественника или инвестора. [3]

Следует также указать, что не существует защиты от ядерного оружия (кроме нынешней «защиты» - угрозы «взаимного гарантированного уничтожения»), поэтому государство не может выполнить любую функцию международной защиты, пока существует такое оружие.

Тогда либертарианская цель, несмотря на специфические случаи каждого конфликта, - оказать давление на государства, чтобы оно не начинало войн против других государств, а если война разразится, то оказать давление, чтобы был запрошен мир, прекращен огонь, разработано соглашение о мире – все настолько быстро, насколько это физически возможно. Эта цель, то есть идеал, что ни одно государство не нападет на территорию другого, то, что сейчас называется «мирное сосуществование» государств, кстати, поддерживалась в старом международном законе 18 и 19 веков.

Однако предположим, что несмотря на либертарианскую оппозицию, война началась, и воюющие государства не собираются договариваться о мире. Какова тогда будет либертарианская позиция? Ясно, что уменьшить возможности нападения против невинных гражданских жителей в максимально возможной степени. Старое международное право имело два превосходных установления, направленных на эту цель: «законы войны», и «законы нейтралитета» или «нейтральные права». Законы нейтралитета были созданы для того, чтобы сохранить любую начавшуюся войну строго ограниченной для самих воюющих государств, без нападений на другие государства, а в особенности на людей других наций. Следовательно, важность таких важных, а сейчас забытых американских принципов, как «свободы морей» или строгих ограничений прав воюющих государств и подавление нейтральной торговли с вражеской страной. Вкратце, либертарианская позиция – побудить воюющие государства полностью соблюдать права нейтральных граждан.

По их мнению, «законы войны» были созданы для того, чтобы как можно больше ограничить нарушение воюющими государствами прав гражданского населения соответствующих воюющих стран. Как пишет британский юрист Ф.Дж.П. Виель:

«Фундаментальный принцип этого кодекса было то, что военные действия между цивилизованными людьми должны быть ограничены вооруженными силами, фактически в ней занятыми… Это провело различия между воюющими и невоюющими, устанавливая, что единственное дело воюющих – воевать друг с другом, и, следовательно, невоюющие должны быть исключены из театра военных действий». [4]

Осуждая все войны, независимо от мотива, либертарианец знает, что могут существовать различные степени вины государств в конкурентной войне. Но его важнейшим мнением является порицание участия в войне любого государства. Следовательно, его стратегия – оказание давления на все государства, чтобы они не начинали войн и не участвовали в войнах, остановка уже начатых войн, и для любой продолжающейся войны - уменьшение масштабов ущерба, наносимого гражданскому населению, будь оно своим или вражеским.

Один вывод либертарианской стратегии мирного сосуществования и ненападения между государствами – строгое воздержание от любой иностранной помощи, помощи от одного государства другому. Любая помощь, оказанная государством А государству В (1) повышает налогообложение людей страны А, и (2) усугубляет подавление государством В его собственных подданных.

Рассмотрим теперь, как либертарианская теория обращает к проблеме империализма, который может расцениваться как агрессия государства А по отношению к людям страны В и последующего сохранения этого правления. Это правило может быть распространено в стране В, прямо или косвенно через марионеточное правительство. Революция людей в В против имперского правления А (или за или против подданного В), разумеется, законна, при условии опять же, что революционный огонь будет направлен только против правителей. Консерваторы – и даже некоторые либертарианцы - часто поддерживали то, что западный империализм над неразвитыми странами должен поддерживаться как более надежное средство защиты прав собственности, чем любое местное правительство. Но во-первых, суждение, следующее из статус кво, является чисто теоретическим, тогда как притеснение людей существующим имперским правлением в стране В – реально и преступно. Во-вторых, этот анализ пренебрегает ущербом от империализма, который несут западные налогоплательщики, которые несут расходы и обременены платой за захватнические войны, а затем и платой за поддержание имперской бюрократии. Даже только на последнем основании либертарианец должен осудить империализм. [5]

Означает ли оппозиция всей межгосударственной войне, что либертарианец никогда не поощрит изменение географических границ, что он выступает за замораживание несправедливых территориальных режимов? Конечно, нет. Предположим, например, что гипотетическое государства Уолдавия напало на Руританию и захватило западную часть страны. Жители западной Руритании теперь желают воссоединятся с собратьями (возможно потому, что они желают по-прежнему использовать их родной язык). Как этого достичь? Есть, конечно, путь мирных переговоров между властями, но предположим, что империалисты Уолдавии непреклонны. Или либертарианцы Уолдавии могут оказать давление на их государство, чтобы оставить завоеванные земли во имя справедливости. Но допустим, что это тоже не происходит. Что тогда? Мы все еще должны поддерживать незаконность установки государства Руритания на войну с Уолдавией. Законными методами географического изменения являются: (1) революционные восстания угнетенных жителей западной Руритании, и (2) помощь частных групп жителей Руритании (или помощь от союзников Руритании в других странах) западным повстанцам – в форме оснащения и/или волонтеров.

И, наконец, мы должны сослаться на внутреннюю тиранию, которая является неизбежным сопровождением межгосударственной войны, тиранию, которая обычно задерживается надолго и после войны. Рэндольф Борн осознал, что «война – это здоровье государства». [6] В войне государство приходит в себя: возвышается во власти, в численности, гордости, в абсолютном доминировании над экономикой и обществом. Главный миф, позволяющий государству греть руки на войне – это байка о том, что война – это защита государством его подданных. Факты говорят прямо противоположное. Если война – здоровье государства, она так же его наибольшая опасность. Государство может «умереть» только будучи пораженным, в войне или революции. Поэтому в войне государство отчаянно мобилизует людей для борьбы с другим государством, под предлогом, что они борются за свое государство. Общество становится милитаризированным и этатистским, становится стадом, стремящимся убить предполагаемого противника, выкорчевывая и подавляя все несогласие с официальной позицией сторонников войны, радостно предавая правду ради воображаемых интересов общества. Общество становится вооруженным лагерем, с ценностями и моралью, как выразился Альберт Джей Нок, «армии на марше». [7]

Сноски:

1. Более четкое изложение законности разделения между воющими сторонами и невоюющими, см. G.E.M. Anscombe, Mr. Truman's Degree (Oxford: privately printed, 1956). Брошюра посвящена протесту против назначения почетной докторской степени Президенту Трумэну Оксфордским университетом.

2. Любопытно и непоследовательно, что консервативные защитники «ограниченного правительства» считают абсурдным любое предложение исключения монополии на принуждение на данной территории, которое бы оставило частных лиц без правителя, и в то же время настаивают на том, чтобы в международном праве единого правителя, улаживающего споры между государствами не должно быть.

3. Существует другое мнение, которое больше подходит к «домашней» защите на государственной территории: чем хуже государство может защитить жителей своей территории от атак негосударственных преступников, тем больше шансов на то, что его жители поймут неэффективность государственных действий, и обратятся к негосударственным методам защиты. Поэтому неудача государства в защите может иметь поучительную ценность для людей.

4. F.J.P. Veale, Advance to Barbarism (Appleton, Wisc.: C.C. Nelson, 1953), p. 58.

5. Можно выделить еще два практических момента касательно западного империализма. Во-первых, права собственности почитались только европейцами, коренное население часто считало, что их лучшие земли были украдены империалистами, а их труд насильственно использовали в работе на шахтах или на землях, полученных за счет этого воровства. Во-вторых, существует миф о том, что «дипломатия канонерок» начала двадцатого века была все же защитой прав собственности западных инвесторов в отсталых странах. Но исключая нашу критику о выходе за пределы государством монополизированной территории, в общем-то, не учитывается, что часть действий «канонерок» была направлена не на защиту частных инвестиций, а на защиту прав западных владельцев облигаций местного правительства. Западные власти принудили местные правительства увеличить налогообложение их собственных подданных, чтобы расплатиться с иностранными владельцами облигаций. Это никак нельзя назвать действием по защите частной собственности – скорее наоборот.

6. Randolph Bourne, War and the Intellectuals, C. Resek, ed. (New York: Harper and Row, 1964), p. 69.

7. Более раннюю версию этого мнения можно найти в Murray N. Rothbard, "War, Peace, and the State," in Egalitarianism as a Revolt Against Nature, and Other Essays (Washington, D.C.: Libertarian Review Press, 1974), pp. 70-80.

Часть IV. Современные альтернативные теории свободы

Представив свою теорию свободы и прав собственности и обсудив роль государства в отношении свободы, в этой части мы обратимся к обсуждению и критике нескольких ведущих альтернативных теорий свободы, существующих на данный момент и внесенных сторонниками свободного рынка или классической либеральной традиции. Несмотря на иные достоинства данных теорий, мы покажем, что они дают ошибочное и неадекватное основание для систематической теории свободы и прав индивида.

Глава 1. Утилитаристская экономика свободного рынка

A. Введение: социальная философия утилитаризма

Экономика приобрела статус отдельной самостоятельной научной дисциплины в девятнадцатом столетии и с тех пор ее развитие, к сожалению, проходит при доминировании утилитаризма в философском основании. Социальная философия экономистов, вне зависимости от того, были ли они сторонниками доктрины laissez-faire в девятнадцатом столетии или этатизма в двадцатом, почти безальтернативно опиралась на утилитаристские взгляды. Даже сейчас дискуссии по экономической политике проходит в контексте сравнения «социальных издержек» и «социальных выгод».

Мы не можем в данной книге ввязываться в критику утилитаризма как этической теории. [1] Здесь нас больше интересует анализ конкретных попыток использовать утилитаристскую этику для формирования жизнеспособного основания для идеологии либертарианства или laissez-faire. Наши краткие критические обзоры, таким образом, будут сконцентрированы на утилитаризме в той степени, в которой он был использован как основание для либертарианской или квазилибертарианской политической философии. [2]

Вкратце, утилитаристская философия считает, что «хорошей» политикой является та, которая обеспечивает «максимальное удовлетворение потребностей максимального числа»: в ней каждый индивид считается за единицу, а «удовлетворением потребностей» считается удовлетворение полностью субъективных желаний индивидов в обществе. Утилитаристы, и в частности экономисты (см. ниже), считают, что их подход «научен» и «свободен от ценностей», и что их доктрина предположительно позволяет им избежать ценностных суждений вследствие того, что они предположительно не вносят в рассуждение своих ценностей, а вместо этого рекомендуют ориентироваться на максимальное удовлетворение потребностей и пожеланий населения.

Но эта доктрина едва ли научна и, конечно же, не свободна от ценностей. К примеру, почему «максимального числа»? Почему считается более этичным следовать пожеланиям большинства против пожеланий меньшинства? Чего такого хорошего в «максимальном числе»? [3] Представим себе, что большинство в обществе ненавидит рыжеволосых и весьма желает их всех убить. И представьте, что рыжеволосых на данный момент очень мало. Должны ли мы сказать, что «хорошо» для подавляющего большинства будет убить всех рыжеволосых? И если нет, то почему нет? Таким образом, утилитаризм, как минимум, не может назвать причину для свободы и политики laissez-faire. Как с сарказмом утверждает Феликс Адлер, утилитаристы

«считают достижение наибольшего счастья большинством социальной целью, хотя и затрудняются объяснить, почему счастье большинства должно считаться обоснованной целью для тех, кто принадлежит к меньшинству». [4]

Во-вторых, каково обоснование того, что каждый индивид считается за единицу? Почему не применяется какая-либо другая система весов? Это также является недоказанным и, следовательно, ненаучным утверждением сторонников утилитаризма.

В-третьих, почему «хорошее» - это только удовлетворение субъективных эмоциональных желаний каждого человека? Почему бы не ввести некие объективные показатели этих желаний? Действительно, утилитаризм имплицитно подразумевает, что данные субъективные желания – это абсолютные потребности, которые социальный технолог обязан пытаться удовлетворять. Но опыт, очевидно, показывает, что индивидуальные желания не абсолютны и не стабильны. Они не закрыты от внешней аргументации, рациональной или нет; собственный опыт и другие индивиды могут переубедить и переубеждают людей изменить их ценности. Как такое могло бы происходить, если бы индивидуальные желания были чистой данностью и не могли меняться под влиянием других людей? Но если мы признаем, что индивидуальные ценности не абсолютны и могут меняться под влиянием моральных аргументов, тогда получится, что существуют межчеловеческие моральные принципы, которые можно доказать и которые влияют на других людей.

Довольно странно, что утилитаристы, полагая, с одной стороны, что мораль и добро чисто субъективны, они, с другой стороны, считают, что эти субъективные желания могут складываться, вычитаться и взвешиваться у разных индивидов в обществе. Это предполагает, что индивидуальные выгоды и издержки могут складываться, вычитаться и измеряться, составляя таким образом «чистые социальные выгоды» или «издержки», давая утилитаристам способ оценки той или иной социальной политики. [5] Современная «экономика благосостояния» особенно далеко зашла в оценках (даже количественных, претендующих на точность) «социальных издержек» и «социальных выгод». Но эти экономисты забывают сообщить нам, что применяемые моральные принципы субъективны, что издержки и выгоды безусловно субъективны: индивидуальные полезности субъективны и являются ординалистскими, вследствие чего категорически неверно складывать или взвешивать их для получения каких-либо «социальных» издержек или выгод.

B. Принципы единогласия и компенсации

Экономисты утилитаристской направленности даже в больше степени, чем их коллеги от философии, склонны делать «научные» и «свободные от ценностей» заявления относительно общественной политики. И, тем не менее, сколько экономистов рискнут делать политические заявления, если будут считать, что этика и чисто субъективна и произвольна? Данный раздел исследует то, какими путями утилитаристские экономисты пытаются обосновать свободный рынок, при этом воздерживаясь от принятия этической позиции.[6]

Одной из важных позиций утилитаризма является принцип единогласия, основанный на критерии «Парето-оптимальности», который утверждает, что политика является «хорошей», если вследствие этой политики хотя бы один индивид «выиграл» (в терминах удовлетворения потребностей) при условии, что ни один «не проиграл». Жесткая версия Парето-оптимальности включает единогласие: что каждый индивид одобряет некоторое правительственное действие, если верит, что выиграет от него или, как минимум не проиграет. В последние годы на принципе единогласия как фундаменте экономики свободного рынка и свободы контрактов настаивает профессор Джеймс Бьюкенен. Принцип единогласия весьма притягателен для «свободных от ценностных суждений» экономистов, которые желают принимать политические решения – куда более притягателен, чем принцип простого большинства; безусловно, экономисту значительно проще защищать политику, если каждый одобряет ее. Хотя принцип единогласия может на первый взгляд показаться весьма привлекательным для либертарианцев, он содержит смертельную и неустранимую ошибку: она состоит в том, что на самом деле положительность свободы экономики и контрактов или положительность одобренных единогласно изменений текущей ситуации зависит только от текущей ситуации и качества самих решений. Ни Парето-оптимальность, ни ее вариация в виде принципа единогласия, ничего не могут сказать о самом текущем статус-кво, а концентрируются только на изменениях от текущей ситуации, или нулевой точки. [7] Требование единогласного одобрения (хотя и не только оно), неминуемо замораживает текущее статус-кво. Если нынешняя ситуация несправедлива или подавляет свободу, то принцип единогласия скорее станет непреодолимым барьером на пути к свободе и справедливости, чем поможет их достичь. Экономисты, которые доказывают, что принцип единогласия дает свободный от ценностных суждений подход к свободе, на самом деле выносят огромное и несправедливое ценностное суждение в пользу замораживания нынешнего статус-кво.

Широко принимаемый вариант Парето-оптимальности – «принцип компенсации» содержит все недостатки жесткого принципа единогласия, при этом добавляя множество своих собственных. Принцип компенсации доказывает, что общественная политика «хороша», если выигравшие от такой политики остаются в выигрыше при условии компенсации издержек проигравшим. Поэтому считается, что хотя при начале такой политики и имеются проигравшие, они перестанут быть проигравшими после компенсации. Но принцип компенсации предполагает, что сложение и вычитание полезностей разных людей в принципе возможно и поэтому можно измерить издержки и выгоды; он также предполагает, что можно точно оценить выгоды и издержки каждого индивида. Но из экономики нам известно, что «полезность» и соответственно, ее приросты и потери, являются чисто субъективными и сторонний наблюдатель не может ее измерить и даже оценить. Приросты и потери полезности, таким образом, не могут суммироваться, измеряться или взвешиваться друг относительно друга. Еще меньше возможностей точно определить точные компенсации. Обычным предложением экономистов для измерения психологических потерь является оценка их по денежной цене актива. Так, например, если железная дорога наносит задымлением вред земле фермера, то базой для оценки размера ущерба, по мнению компенсационистов, должна быть рыночная цена земли. Но это не учитывает, что фермер может, к примеру, иметь психологическую привязанность к данной земле, которая для него стоит гораздо больше рыночной цены земли. И более того, наличие и степень этой привязанности невозможно объективно оценить. Спрашивать фермера бесполезно, так как он может сказать, к примеру, что его привязанность стоит значительно больше рыночной цены земли; при этом, однако, никто не может гарантировать, что он не лжет. Правительство или другой внешний наблюдатель не имеют возможности выяснить истину. [8] В развитие темы, наличие в обществе хотя бы одного воинствующего анархиста, чье психологическое неприятие государства настолько сильно, что его психологические потери от существования и деятельности правительства не могут быть компенсированы, само по себе достаточно, чтобы похоронить принцип компенсации в отношении любого правительственного действия. Хотя бы один такой анархист обязательно найдется.

Парадоксальный, и нетипичный случай ошибки и несправедливой приверженности к сохранению статус-кво на основе принципа компенсации произошел в британском парламенте в начале девятнадцатого столетия при обсуждении отмены рабства. Ранние поклонники принципа компенсации утверждали, что в случае отмены рабства рабовладельцы потеряют свои инвестиции в рабов. На что Бенджамин Пирсон, выходец из либертарианской Манчестерской школы, воскликнул: «а я-то считал, что компенсация должна быть выплачена рабам!». [9] Точно! Вот вам отличный пример того, что при защите некоей общественной политики необходимо иметь какую-либо этическую систему, какую-либо концепцию справедливости. Те из нас, чья этика подразумевает несправедливость и преступность порабощения будут всегда против идеи компенсации рабовладельцам и будут скорее рассуждать в терминах компенсации рабовладельцами рабам за годы угнетения. А вот «экономист свободный от ценностных суждений», опираясь на принципы единогласия и компенсации, напротив, имплицитно подсовывает нам свое ошибочное и произвольное ценностное суждение в пользу несправедливого статус-кво.

В своих метких возражениях на критику принципа единогласия профессор Бьюкенен признает, что

«Я защищаю статус-кво … не потому, что мне оно нравится, совсем нет. … Но моя защита статус-кво исходит из моего нежелания и даже невозможности обсуждать изменения, имеющие природу, отличную от контрактной. … Я, конечно, могу изложить свои собственные соображения. … Но, по-моему, это будет пустой тратой времени.»

К сожалению, Бьюкенен, считая свои этические взгляды лишь одними из чисто субъективных и произвольных «соображений», не хочет распространить произвольность и субъективность на основания своей защиты статус-кво. Бьюкенен признает, что его процедура,

«позволяет мне сделать ограниченный шаг в сторону ценностных суждений или гипотез, а именно предположить, что с изменениями потенциально будут согласны все. Парето-эффективные изменения, которые должны, конечно, включать компенсации. Критерием моей схемы является соглашение».

Но где оправдание этого «ограниченного шага»? Чего такого хорошего в соглашении относительно изменений относительно потенциально несправедливого статус-кво? Не является ли для Бьюкенена этот ограниченный шаг также произвольным «соображением»? И если мы хотим двигаться в направлении такого неоправданного ограничения, почему бы не двинуться дальше к вопросу обсуждения самого статус-кво?

Бьюкенен продолжает доказывать, что:

«Наша задача на самом деле … состоит в том, чтобы изыскать, определить, изобрести схемы, которые могут быть приняты единогласно или квази-единогласно и предложить их. [Что вообще такое квази-единогласие?] Поскольку индивиды не могут найти согласия по очень широкому спектру вопросов, эти схемы составили бы очень узкое множество и из этого вам может показаться, что возможны лишь очень малые изменения и поэтому статус-кво защищается косвенно. Однако текущее статус-кво не имеет никаких особых прав на существование, оно просто есть. Момент на котором я всегда делаю ударение, это то, что мы начинаем именно с этой точки, а не с любой другой». [10]

Здесь он обращается к известному изречению Лорда Актона: «Либерализм стремится к тому, как должно быть, независимо от того, что есть сейчас». [11] Критик Бьюкенена, хотя и не является либертарианцем или либеральным сторонником свободного рынка, законно имеет здесь последнее слово: «Я, конечно, не могу полностью отрицать поиск контактных решений; но я думаю, что их нельзя спроектировать в вакууме, который позволяет нынешним властным структурам оставаться неограниченными и неконтролируемыми».

C. Людвиг фон Мизес и «свободный от ценностных суждений» принцип Laissez Faire [13]

Обратимся теперь к позиции Людвига фон Мизеса по поводу праксиологии в целом, ценностных суждений и оценки общественной политики. Случай Мизеса особенно интересен, так как он был из всех экономистов двадцатого столетия наиболее бескомпромиссным и последовательным сторонником принципа laissez faire и, одновременно, наиболее жестким и бескомпромиссным защитником экономики без ценностных суждений и оппонентом любой объективной этики. Как он пытался совместить эти две позиции? [14]

Мизес предлагал два отдельных и очень различных решения этой проблемы. Первый путь - это вариант принципа единогласия. По существу этот вариант утверждает, что экономист сам по себе не может выносить оценку правительственной политике. Если, однако, предлагаемая политика ведет к следствиям, выявляемым праксиологией, которые сторонники этой политики считают плохими, то экономист, свободный от ценностных суждений, имеет право назвать такую политику «плохой». Так, Мизес пишет:

«Экономист исследует, может ли мера А привести к результату P, для достижения которого она рекомендована и обнаруживает, что она приводит не к P, а к результату G, который даже защитники меры А считают нежелательным. Если экономист, опираясь на результат своего исследования утверждает, что мера А – плохая, то он не выносит ценностного суждения. Он просто говорит о том, что с точки зрения достижения цели P мера А неприемлема».[15]>

И вновь:

«Экономика не говорит, что … правительственное вмешательство даже в цену только одного блага … нечестно, плохо или неосуществимо. Она говорит, что такое вмешательство делает ситуацию хуже при оценке с точки зрения самого правительства и тех, кто поддерживает его вмешательство». [16]

Это, конечно, весьма остроумная попытка разрешить использование терминов "хороший" и "плохой" без вынесения ценностного суждения; экономист в таком случае становится чистым праксиологистом, техником, указывающим своим слушателям и читателям, что они сами сочтут политику «плохой», если он раскроет все ее следствия. Но при всем ее остроумии попытка полностью провалилась. Откуда Мизес знает, что считают желательным сторонники конкретного политического решения? Откуда он может узнать об их ценностных шкалах в данный момент и в момент проявления последствий политического решения? Одним из величайших вкладов праксиологических экономистов в науку и состоит в том, что экономисты осознали, что они не знают ничего о ценностных шкалах других индивидов, кроме случаев, когда предпочтения и ценности продемонстрированы в конкретных действиях индивида.

Сам Мизес упирает на то, что:

«индивид не должен забывать, что шкалы ценностей или потребностей проявляют себя только в реальных действиях. Эти шкалы не существуют отдельно от фактического поведения индивидов. Единственный источник, из которого мы черпаем знание об этих шкалах - это наблюдение за человеческой деятельностью. Каждое действие всегда находится в полном соответствии со шкалой ценностей или потребностей, потому что эти шкалы - ничто иное, как инструмент интерпретации человеческих действий». [17]

Исходя из собственного анализа Мизеса – откуда экономист может знать истинные мотивы защиты того или иного политического решения или то, как люди отнесутся к его последствиям?

Поэтому Мизес, как экономист может доказать, что контроль за ценами (в его примере) приведет к непредвиденному следствию – дефициту потребительских благ. Но откуда Мизесу знать, что создание дефицита не есть истинная цель сторонников ценового регулирования? Они могут, к примеру, оказаться социалистами и видеть в контроле за ценами шаг к полному коллективизму. Они могут оказаться эгалитаристами, которые желают дефицита для того, чтобы богатые не могли потратить свои деньги и купить больше товаров, чем бедные. Они могут быть нигилистами, для которых дефицит сам по себе является ценностью. Другие могут принадлежать к бесчисленному легиону интеллектуалов, которые вечно жалуются на «излишнее богатство» нашего общества, или на огромные «растраты» энергии; все они могли бы желать дефицита товаров. Третьи могли бы выступать за регулирование цен, даже узнав о его последствиях в виде дефицита, так как они или их политические союзники получат хорошо оплачиваемую работу в бюрократических органах ценового регулирования. Все эти возможности существуют и ни одна из них не совместима с предположением Мизеса как экономиста, свободного от ценностных суждений, что все сторонники ценового регулирования или другой государственной интервенционистской меры, откажутся от ее защиты, когда экономист покажет, что мера плохая. Фактически, коль скоро Мизес допускает, что если хотя бы один из сторонников ценового регулирования станет его поддерживать по любой причине даже ознакомившись с его последствиями, то Мизес как праксиолог и экономист не сможет более называть меру «плохой», «хорошей» или даже «соответствующей» или «несоответствующей» без введения в политические заявления ценностных суждений, которые сам считал недопустимыми в науке о человеческой деятельности. [18] И тогда он станет для всех защитников конкретного политического решения не техническим комментатором, а сам встанет на одну из сторон в конфликте ценностей.

Более того, у защитников «несоответствующих» политических решений есть другая фундаментальная причина оставаться при своем мнении, даже узнав о праксиологической цепи последствий. Праксиология может однозначно показать, что любая правительственная политика приведет к следствиям, которые большинству людей как минимум покажутся отвратительными; однако (и это жизненно важно), наступление большинства этих последствий требует времени; некоторых – очень длительного времени. Ни один экономист не сделал больше чем Людвиг фон Мизес для разъяснения универсальности временных предпочтений в человеческой деятельности - праксиологического закона, гласящего, что любой человек предпочтет получить фиксированное удовлетворение потребностей раньше, а не позже. И, естественно, Мизес, как ученый, свободный от ценностных суждений, никогда не станет критиковать уровень временных предпочтений, говоря, к примеру, что у А, он «слишком высок», а у Б «слишком низок». Но в таком случае, как насчет живущих в обществе людей с высоким уровнем временных предпочтений, которые возразят праксиологу: «быть может, этот высокий налог или субсидия и приведут к проеданию капитала; быть может, контроль цен ведет к дефициту, но мне все равно. Имея высокий уровень временных предпочтений я больше ценю субсидии в краткосрочном периоде, или краткосрочное удовлетворение от покупки товаров по низким ценам, чем возможные будущие лишения от последствий этих мер». И Мизес, как ученый, свободный от ценностных суждений и оппонент любых концепций объективной этики, не сможет сказать, что они неправы. Доказать преимущества долгосрочного планирования над краткосрочным без отрицания ценностей людей с высоким уровнем временных предпочтений невозможно; невозможно и убедительно сделать это без отказа от его собственной концепции субъективной этики.

В этой связи одним из базовых аргументов Мизеса в пользу свободного рынка является то, что он обеспечивает «гармонию правильно понимаемых интересов всех членов общества». Из его обсуждения, очевидно, что он не просто имеет в виду «интересы» после ознакомления с праксиологическими следствиями рыночной деятельности или правительственного вмешательства. Он также и в особенности имеет в виду «долгосрочные» интересы, как Мизес сам утверждает: «Вместо "правильно понимаемых" интересов можем сказать "интересы в долгосрочном периоде"». [19] Но как же быть с людьми, имеющими высокие временные предпочтения, которые предпочитают руководствоваться краткосрочными интересами? Почему долгосрочные интересы считаются «лучшими», почему «правильное понимание» обязательно должно быть долгосрочным? [20] Мы, таким образом, видим, что попытка Мизеса защитить принцип laissez-faire, оставаясь при этом свободным от ценностных суждений, на основании предположения о том, что защитники правительственного вмешательства откажутся от своих позиций, узнав о негативных его последствиях, полностью провалилась.

Существует и другой путь, значительно отличный от первого, которым Мизес пытается примирить свою защиту принципа laissez-faire с абсолютной свободой ученого от ценностных суждений. Этот путь состоит в том, чтобы занять позицию значительно более совместимую с праксиологией: признать, что экономист в качестве экономиста может только прослеживать причинно-следственные связи, и не должен участвовать в ценностных обсуждениях или защищать те или иные политические решения. Идя этим путем, Мизес признает, что ученый-экономист не имеет права защищать свободу рынка, но затем добавляет, что как гражданин он имеет это право. Как гражданин, Мизес теперь предлагает систему ценностей, но этого недостаточно, так как он пойман в дилемму. Как праксиолог он знает, что в качестве ученого-экономиста он не должен выносить ценностных суждений или защищать ту или иную политику; он не может позволить себе вносить и защищать произвольные ценностные суждения. И тогда, как утилитарист (а Мизес, как и большинство экономистов, безусловно, является утилитаристом в этике, хотя при этом является кантианцем в эпистемологии), он вносит только одно узкое ценностное суждение: что он стремится к удовлетворению целей наибольшего числа людей (к счастью, в этой формулировке Мизес не подразумевает, что знает цели каждого).

Как Мизес объясняет, в своем втором варианте:

«Либерализм [т.е. laissez-faire либерализм] – это политическая доктрина. ... Как политическая доктрина (в отличие от экономической науки) он не нейтрален по отношению к ценностям и конечным результатам деятельности. Он предполагает, что все люди или, по крайней мере, большинство людей намереваются достигнуть каких-либо конкретных целей. Он дает им информацию о средствах, подходящих для реализации их планов. Лидеры либерального учения четко понимают тот факт, что их утверждения пригодны только для тех людей, которые привержены своим ценностным принципам. Праксиология и, следовательно, экономика используют термины «счастье» и «избавление от дискомфорта» в чисто формальном смысле, либерализм придает этим терминам конкретные значения. Он предполагает, что люди предпочитают жизнь смерти, здоровье болезни, … процветание бедности. Либерализм учит людей как действовать в соответствии с этими ценностями». [21]

В этом варианте Мизес успешно избежал внутреннего противоречия между действиями свободного от ценностных суждений праксиолога и защитой принципов laissez-faire. Утверждая в этом варианте, что ученый-экономист не может участвовать в политических дискуссиях, он предстает гражданином, желающим выносить ценностные суждения. Но он не желает просто защищать ценностные суждения ad hoc [применительно к конкретному случаю – прим. перев.]. По-видимому, он чувствует, что оценивающий интеллектуал должен представить некую этическую систему для оправдания таких ценностных суждений. Но будучи утилитаристской, система Мизеса нежизнеспособна. Даже в качестве оценивающего либерала, сторонника laissez-faire, он выносит только одно ценностное суждение о том, что он присоединяется к большинству людей, в их желании мира, процветания и изобилия. Будучи противником объективной этики и чувствуя себя неудобно при вынесении ценностных суждений даже в качестве гражданина, он стремится ограничиться минимально возможной степенью таких суждений. Согласно его утилитаристской позиции, его ценностным суждением является желательность удовлетворения субъективных потребностей максимально возможного числа людей.

Здесь можно привести несколько критических замечаний по этой позиции. В первую очередь, хотя праксиология действительно может продемонстрировать, что принцип laissez faire ведет к гармонии, процветанию и изобилию, в то время как правительственное вмешательство ведет к конфликтам и обнищанию, [22] и вполне вероятно, что большинство людей ценят первое выше, чем второе, неверно утверждение о том, что это все их цели и ценности. Столь выдающемуся исследователю порядковых шкал ценности и убывающей предельной полезности следовало бы уделить больше внимания таким конкурирующим целям и ценностям. К примеру, многие люди, руководствуясь завистью или ошибочной теорией справедливости, могут предпочесть большее равенство доходов, чем предлагает свободный рынок. Многие люди, к примеру, вышеупомянутые интеллектуалы могут предпочесть меньшее изобилие, чтобы снизить, предполагаемое «излишнее» богатство. Другие, как мы упоминали ранее, предпочли бы разграбить капитал богатых в краткосрочном периоде, даже осознавая вредные эффекты этих действий в долгосрочном, из-за того, что у них высокий уровень временных предпочтений. Вероятно, очень немногие из этих людей захотят довести правительственное вмешательство до точки тотального обнищания и разрушения – хотя и это может случиться. Но коалиция упомянутых людей легко может выступить за некоторое снижение благосостояния и процветания в пользу своих ценностей. Они легко могут решить, что стоит пожертвовать толикой богатства и производительности в пользу возможности удовлетворения зависти, жажды власти или страсти к подчинению или, к примеру, трепету «национального единения», которыми они могли бы насладиться из-за (предположительно короткого) экономического кризиса.

Что может ответить Мизес большинству публики, которая учитывает все праксиологические последствия, но все равно в той или иной степени остается этатистами потому, что это позволяет им достичь каких-то альтернативных целей? Как утилитарист он не может примириться с этической природой их выбранных целей, так как в качестве утилитариста он ограничил себя только одним ценностным суждением о том, что он поддерживает достижение субъективных целей максимальным числом людей. Единственный ответ, который мог бы в выбранных рамках дать Мизес – это то, что правительственное вмешательство имеет свойство накапливаться, что экономика может двигаться только к свободному рынку или к полному социализму, который, как показывает праксиология, приносит хаос и обнищание, как минимум для индустриального общества. Но и это тоже не полностью удовлетворительный ответ. Хотя многие или даже большинство программ правительственного вмешательства действительно накапливаются, этим свойством обладают не все программы. Более того, накопление негативных факторов происходит достаточно медленно, что позволяет большинству игнорировать их за счет временных предпочтений, даже зная все последствия. И что дальше?

Мизес попытался использовать накопительный аргумент для ответа на возражение о том, что население предпочитает эгалитарные меры, даже зная, что они будут обеспечиваться за счет потери ими части богатства. Комментарий Мизеса состоял в том, что «резервный фонд» в Европе уже почти исчерпан и любые уравнительные меры теперь будут идти непосредственно за счет кошельков масс через увеличение налогообложения. Он предполагал, что когда это станет явным, массы перестанут поддерживать интервенционистские меры. [23] Но, во-первых, этот аргумент не работает для предыдущих эгалитарных мер. Во-вторых, даже если массы были бы убеждены, не существует неопровержимых доказательств; массы в прошлом определенно поддерживали и предположительно будут поддерживать в будущем эгалитарные и другие государственные меры несмотря на то, что им известны последствия в виде снижения их собственных доходов.

Так Дин Раппард заметил в своей хорошо продуманной критике позиции Мизеса:

«К примеру, выберет ли британский избиратель конфискационное налогообложение высоких доходов, в надежде, что ему что-либо от этого перепадет или потому что это снижает раздражающее его социальное неравенство? И в целом разве редко стремление к равенству в современных демократиях перевешивает желание улучшить материальное положение всех»?

На примере собственной страны, Швейцарии, Дин Раппард показал, что городское коммерческое и промышленное большинство населения постоянно и часто общим голосованием одобряет меры по субсидированию меньшинства фермеров в целенаправленных попытках затормозить индустриализацию за счет снижения собственных доходов.

Раппард замечает, что городское большинство делает это не в «абсурдном убеждении, что оно, таким образом, увеличивает свой доход». Напротив,

«довольно целенаправленно и открыто политические партии жертвуют немедленным ростом материального благосостояния своих членов с целью предотвратить или хотя бы замедлить полную индустриализацию страны. Более сельскохозяйственная, хотя и более бедная Швейцария – это на сегодня доминирующее желание швейцарского народа». [24]

Здесь важно то, что Мизес не только как праксиолог, но даже и как либерал-утилитарист не может ни слова возразить против таких государственных мер, так как большинство народа учитывает праксиологические следствия и готово их претерпеть для достижения целей, отличных от благосостояния и процветания.

Более того, существуют виды правительственного вмешательства, которые не имеют малый или не имеют вовсе накопительного эффекта и которые могут даже оказывать очень малое влияние на снижение производительности или благосостояния. Давайте вновь предположим - и это предположение с учетом исторических фактов не будет слишком притянутым за уши – что подавляющее большинство в обществе ненавидит рыжеволосых. Предположим также, что рыжеволосых в обществе очень мало. Большинство решает, что очень желает казни всех рыжих. Вот, пожалуйста. Казнь рыжих имеет высокую ценность для подавляющего большинства в обществе; рыжих немного, поэтому значительного снижения производительности не произойдет. Как Мизес теперь может опровергнуть эту политику, как праксиолог или как либерал-утилитарист? Я утверждаю, что никак.

Мизес делает еще одну попытку утвердить свою позицию, но еще менее успешную. Критикуя аргументы сторонников правительственного вмешательства, основанные на равенстве и других моральных соображениях, он отрицает их как «эмоциональные высказывания». После еще одного подтверждения, что «праксиология и экономисты … нейтральны по отношению к любым моральным заповедям» и заявляя, что «тот факт, что подавляющее большинство людей предпочитает большее количество материальных благ меньшему - это историческая данность и ей нет места в экономической теории», он делает вывод, настаивая на том, что «те, кто не согласны с выводами экономической теории должны оспаривать их аргументировано, а не … обращаясь к произвольным, предположительным этическим стандартам». [25]

Но я утверждаю, что это неверно, так как Мизес должен признать, что никто не может принять решение относительно любой политики без вынесения этического или ценностного суждения. Но если это так, и поскольку Мизес считает все ценностные суждения и этические стандарты произвольными, как он может денонсировать эти конкретные этические суждения как «произвольные»? Далее, едва ли корректно для Мизеса отрицать эти суждения как «эмоциональные», так как для него, как для утилитариста, разум не может быть источником этических принципов, и которые, следовательно, устанавливаются только субъективными эмоциями. Бессмысленно Мизесу и требовать от своих критиков «разумной аргументации», так как он сам отрицает, что разумная аргументация может использоваться для создания этических ценностей. Более того, человек, чьи этические принципы приводят его к поддержке свободного рынка, также будет отвергнут Мизесом как равно «произвольный» и «эмоциональный», даже если тот учитывал законы праксиологии перед принятием этического решения. И, как мы видели выше, большинство людей стремится, во всяком случае, в некоторой степени, к целям, более возвышенным, нежели их собственное материальное благосостояние.

Итак, хотя праксиологическая теория чрезвычайно полезна в обеспечении информации и знаний для формирования экономической политики, самой по себе ее не может быть достаточно для вынесения экономистом ценностных суждений или защиты любой общественной политики. Более конкретно, ни праксиологической экономики, ни либерального утилитаризма Мизеса не достаточно для доказательства принципа laissez faire и экономики свободного рынка. Для этого доказательства необходимо выйти за пределы экономики и утилитаризма и установить объективную этику, которая утверждает приоритетную ценность свободы и морально осуждает все формы этатизма, от эгалитаризма, до «казни всех рыжих», а также и жажду власти и удовлетворение зависти. Для полного утверждения свободы, ученый не должен быть методологическим рабом любой цели, которая может понравиться большинству публики.

Примечания:

1. Для ознакомления с основами критики утилитаризма в контексте альтернативы этики основанной на естественном законе см. Wild, Pluto's Modern Enemies and the Theory of Natural Law (Chicago: University of Chicago Press, 1953); Henry B. Veatch, For An Ontology of Morals: A Critique of Contempora y Ethical Theo y (Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1971). На тему неадекватности утилитаризма в качестве либертарианской политической философии см. Herbert Spencer, Social Statics (New York: Robert Schalkenbach Foundation, 1970) pp. 3-16.

2. Предшествующую критику утилитаристских подходов в данной работе см. стр. 11-13 выше.

3. А что если больше счастья в терминах утилитаристов может быть приобретено путем следования желаниям меньшинства? Дискуссию по этой проблеме см. Peter Geach, The Virtues (Cambridge: Cambridge Univeristy Press, 1977), pp. 91ff.

4. Felix Adler, "The Relation of Ethics to Social Science," in H.J. Rogers, ed., Congress of Arts and Science (Boston: Houghton Mifflin, 1906), vol. 7, p. 673.

5. Более того, некоторые предпочтения, к примеру, чьи-либо потребности наблюдать страдания невинных, представляются объективно аморальными. Однако утилитаристы должны утверждать, что их также следует количественно учитывать наряду с наиболее безобидными и альтруистическими предпочтениями. Я обязан данным замечанием д-ру Дэвиду Гордону.

6. Расширенный анализ отношений между экономикой, ценностными суждениями и правительственной политикой см. Murray N. Rothbard, "Praxeology, Value Judgments, and Public Policy," in E. Dolan, ed., The Foundations of Modem Austrian Economics (Kansas City: Sheed and Ward, 1976), pp. 89-111.

7. Принцип единогласия, как будет показано ниже, не может удержать экономиста и от принятия его собственных ценностных суждений, таким образом, разрушая его «свободу от ценностей»; так как, даже просто разделяя общие ценности, он уже выносит ценностное суждение.

8. Индивиды демонстрируют части своих шкал полезности, когда производят свободные рыночные обмены, но правительственные действия, конечно же, не являются рыночными явлениями. Дальнейший анализ этого вопроса см. у Walter Block, "Coase and Demsetz on Private Property Rights," Journal of Libertarian Studies 1 (Spring 1977): 111-15. Дополнительно по поводу концепции демонстрируемых предпочтений против теории общественной полезности см. Rothbard, "Praxeology, Value Judgments, and Public Policy"; и Murray N. Rothbard, Toward A Reconstruction of Utility and Welfare Economics (New York: Center for Libertarian Studies, 1977).

9. William D. Grampp, The Manchester School of Economics (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1969), p. 59. See above, p. 60. См. также Murray N. Rothbard, "Value Implications of Economic Theory," The American Economist (Spring 1973): 38-39.

10. James M. Buchanan, in Buchanan and Warren J. Samuels, "On Some Fundamental Issues in Political Economy: An Exchange of Correspondence," Journal of Economic Issues (March 1975): 27f.

11. Gertrude Himmelfarb, Lord Acton (Chicago: University of Chicago Press, 1962), p. 204.

12. Samuels, in Buchanan and Samuels, "Some Fundamental Issues," p. 37.

13. Этот раздел адаптирован из моей работы "Praxeology, Value Judgments, and Public Policy."

14. Постановку данного вопроса см. у William E. Rappard "On ReadingVon Mises," in M. Sennholz, ed., On Freedom and Free Enterprise (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1956), pp. 17-33.

15. Ludwig von Mises, Human Action (New Haven, Conn.: Yale University Press 1949)' p. 879.

16. Там же., стр. 758. Курсив оригинала.

17. Там же, стр. 95.

18. Сам Мизес признает, что правительство или политическая партия может при защите политических решений руководствоваться «демагогическими», т.е. скрытыми и невысказанными соображениями. Там же., стр. 104n.

19. Там же., стр. 670 и 670n.

20. Критику мнения о том, что удовлетворение текущих желаний в ущерб долгосрочным интересам иррационально см. Derek Parfit, "Personal Identity," Philosophical Review 80 (January 1971): 26.

21. Mises, Human Action, pp. 153-54.

22. См. Murray N. Rothbard, Power and Market, 2nd ed. (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977), pp. 262-66.

23. Так, см. Mises, Human Action, pp. 851ff.

24. Rappard, "On Reading von Mises," pp. 32-33.

25. Ludwig von Mises, "Epistemological Relativism in the Sciences of Human Action," in H. Schoeck and J.W. Wiggins, eds., Relativism and fhe Study of Man (Princeton, N.J.: D. van Nostrand, 1961), p. 133.

Глава 2. Исайя Берлин об отрицательной свободе

Одна из наиболее известных и влиятельных сегодняшних трактовок свободы разработана сэром Исайей Берлином. В своей работе «Две концепции свободы» Берлин поддерживает концепцию «отрицательной» свободы - свободы как отсутствия внешнего вмешательства в сферу действий индивида – против «положительной» свободы, которая ссылается не на свободу как таковую, а на эффективную власть или господство индивида над самим собой или своим окружением. На первый взгляд концепция отрицательной свободы Берлина кажется аналогичной тезисам данной книги: что свобода есть отсутствие физического насильственного влияния или вмешательства в индивидуальную личность и собственность. К сожалению, размытость идей Берлина привела к ошибкам и отсутствию систематического и верного либертарианского подхода.

Одну из заблуждений и ошибок Берлин сам распознал в более поздних статьях и последующей редакции своей работы. В оригинальной версии книги он писал, что «Я обычно считаюсь свободным до той степени, до которой моя активность не пересекается с активностью других людей. Политическая свобода в этом смысле - это просто область, в которой человек может делать все, что он хочет». [1] Или как Берлин позднее формулировал это: «В исходной версии «Двух концепций свободы» я говорил о свободе, как отсутствии препятствий к удовлетворению желаний человека». [2] Но как он позднее осознал, эта формулировка обладает одной гибельной проблемой – что человек может считаться «свободным» в той пропорции, в какой подавлены (к примеру, внешним воздействием) его желания и потребности. Как Берлин пишет в своем корректирующем эссе:

«Если степени свободы являются функцией удовлетворения желаний, то я могу увеличить свободу как удовлетворяя желания, так и отказываясь от них; я мог бы сделать людей (включая себя) свободными, ставя их в такие условия, в которых они теряли бы исходные желания, которые я решил не удовлетворять». [3]

В более поздней (1969) версии Берлин вычеркнул ошибочный пассаж, заменив исходную фразу, приведенную выше на: «Политическая свобода в этом смысле – это просто область, в которой человек может действовать без препятствий со стороны других». [4] Но гибельные проблемы остались и в позднем подходе Берлина, так как Берлин теперь объясняет, что под свободой он имеет в виду «отсутствие препятствий для возможных вариантов выбора и действий», препятствий, которые появляются там в результате «изменяемых человеческих порядков». [5] Но, как замечает профессор Пэрент, от этого уже недалеко до смешения «свободы» с «возможностью» и скатывания от собственной концепции отрицательной свободы Берлина к замещению ее логически неверной концепцией "положительной свободы". Так, указывает Пэрент, предположим X отказывается нанять Y потому, что тот рыжеволосый, а X не нравятся рыжеволосые; X, несомненно, ограничивает границы возможностей Y, но едва ли можно утверждать, что он нарушает «свободу» Y. [6] И, конечно, Пэрент продолжает указывать на повторяющееся смешение поздней версии понимания свободы Берлина с возможностью; так, Берлин пишет, что «свобода, о которой я говорю – это возможность действия» (xlii) и связывает рост свободы с «максимизацией возможностей» (xlviii). Как указывает Пэрент: «Термины "свобода" и "возможность" имеют различные значения; некто, к примеру, может испытывать недостаток возможностей на покупку билета на концерт по множеству причин (к примеру, он слишком сильно занят), однако он при этом в полном смысле достаточно "свободен" для того, чтобы купить этот билет». [7]

Таким образом, фундаментальной ошибкой Берлина оказалась неспособность определить отрицательную свободу как отсутствие физического вмешательства в личность и собственность индивида, в принадлежащие ему по справедливости права собственности, определенные в широком смысле. Не придя к этому определению, Берлин запутался и закончил фактическим отказом от концепции отрицательной свободы, которую пытался защитить и волей-неволей перебрался в лагерь сторонников «положительной» свободы. Более того, Берлин, загнанный в угол критиками и обремененный поддержкой принципа laissez-faire, перешел к фанатичным и внутренне противоречивым нападкам на этот принцип, как на нечто, угрожающее отрицательной свободе. К примеру, Берлин пишет, что “пороки неограниченного принципа laissez faire ... ведут к грубым нарушениям “отрицательной” свободы ... включая свободу самовыражению и объединения”. Помня, что принцип laissez faire по определению означает полную свободу личности и собственности, включая, конечно, свободу самовыражения и свободу объединения, как подмножество прав собственности, мы видим, что уж тут воззрения Берлина полностью абсурдны. И продолжая свои измышления Берлин пишет о

«гибели личной свободы за время правления неограниченного экономического индивидуализма – об условиях существования угнетенного большинства, особенно в городах, чьи дети истощались в шахтах и на фабриках в то время, как их родители жили в бедности, страдали от болезней и невежества – о ситуации, в которой разговор об удовлетворении потребностей бедных и их законных правах ... стал просто гнусной насмешкой». [8]

Неудивительно, что Берлин продолжал нападать на таких последовательных либертарианцев, сторонников чистой доктрины laissez faire, как Кобден и Спенсер вместе с запутавшимися и противоречивыми классическими либералами Миллем и де Токвилем.

Инвективы Берлина отягощены гибельными базовыми проблемами. Одна из них – полное игнорирование современных историков Промышленной Революции, таких как Эштон, Хайек, Хатт и Хартвелл, показавших, что новое индустриальное общество скорее уменьшило бедность и истощение трудящихся, включая трудящихся детей, чем наоборот. [9] Но на концептуальном, теоретическом уровне также остались гибельные проблемы. Во-первых, абсурдно и внутренне противоречиво доказывать, что принцип laissez-faire или экономический индивидуализм попирают индивидуальную свободу. Во-вторых, Берлин начинает в явном виде критиковать верную концепцию “отрицательной” свободы, опираясь на теории “положительной” власти и благосостояния. Берлин достигает высот (или глубин) своего подхода, когда он нападает на отрицательную свободу непосредственно за то, что она

«используется для того ... чтобы дать власть сильным, грубым и беспринципным против человечных и слабых... Свобода для волков всегда означает смерть для овец. Кровавая история экономического индивидуализма и неограниченной капиталистической конкуренции ... сегодня не нуждается в преувеличениях». [10]

Критическая ошибка Берлина состоит в постоянном смешении свободы и экономики свободного рынка с их полной противоположностью – насилием и агрессией. Обратите внимание на постоянное использование терминов “вооружение”, “жестокость”, “волки и овцы” и “кровавый” - всех терминов, применимых только к насилию и агрессии в том виде, в котором они обычно используются государством. И затем он связывает эту агрессию с ее противоположностью – мирным и добровольным процессом свободного обмена в рыночной экономике. Напротив, неограниченный экономический индивидуализм всегда вел к мирному и гармоничному обмену, который вел к выгодам в особенности для “слабых” и “овец”. И ведь это именно те “овцы”, которые не смогли бы выжить в дебрях государственного управления экономикой. Именно они получили наибольшие выгоды от свободной конкурентной экономики. Даже поверхностное знакомство с экономической наукой и, в частности, с законом сравнительных преимуществ Рикардо, привело бы сэра Исайю к этому верному пониманию. [11]

Примечания:

1. Isaiah Berlin, Two Concepts of Liberty (Oxford: Oxford University Press, 1958), p. 7.

2. Isaiah Berlin, "Introduction," Four Essays on Liberty (Oxford: Oxford University Press, 1969), p. xxxviii.

3. Там же., p. xxxviii. Также см. William A. Parent, "Some Recent Work on the Concept of Liberty," American Philosophical Quarterly (July 1974): 149-53. Профессор Пэрент добавляет к своей критике то, что Берлин игнорирует случаи, когда люди действуют не так, как «на самом деле» желают, в связи с чем Берлин должен признать, что в его трактовке свобода человека не ограничивается, если тому запрещают делать что-то, что тот «не любит». Трактовку Берлина, тем не менее, можно исправить, если мы интерпретируем «желание» или «потребность» в формальном смысле как свободно выбранную индивидом цель, а не в смысле чего-то, что ему гедонистически или эмоционально «нравится». Там же., pp. 150-52.

4. Berlin, Four Essays on Liberty, p. 122.

5. Там же, pp. xxxix-xl.

6. Более того, если даже запретить X отказ в найме Y на основании цвета волос, тогда препятствие на основе «изменяемых человеческих порядков» появится теперь перед Х. С учетом пересмотренного Берлином определения свободы, удаление препятствий не может увеличить свободу - оно может только дать одним людям преимущества за счет других. Я обязан этим замечанием доктору Дэвиду Гордону.

7. Parent, "Some Recent Work," pp. 152-53.

8. Berlin, Four Essays on Liberty, pp. xlv-xlvi

9. Смотрите F.A. Hayek, ed., Capitalism and the Historians (Chicago: University of Chicago Press, 1954); and R.M. Hartwell, The lndustrial Revolution and Economic Growth (London: Methuen, 1971).

10. Berlin, Four Essays on Liberty, p. xlv.

11. См. также Murray N. Rothbard, "Back to the Jungle?" in Power and Market, 2nd ed. (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977), pp. 226-28.

Глава 3. Ф.А. Хайек и понятие принуждения [1]

В монументальной работе «Конституция свободы» Ф.А. Хайек пытается создать систематическую политическую философию на основании индивидуальной свободы. [2] Он очень хорошо начинает, определяя свободу как отсутствие принуждения, поддерживая, таким образом, теорию «отрицательной свободы» более основательно, чем это делает Исайя Берлин. К сожалению, ужасная и фундаментальная ошибка вкрадывается в систему Хайека, когда тот начинает определять принуждение. Вместо определения принуждения так, как это сделано в нашей работе, как агрессивного использования физического насилия или его угрозы против другого лица или его (законно приобретенной) собственности, Хайек определяет принуждение куда более размыто и наивно: к примеру, как «управление окружением или жизненными обстоятельствами индивида так, чтобы во избежание большего зла он был вынужден действовать не в соответствии со своими исходными планами, а по плану, служащему целям другого»; и вновь: «Принуждение имеет место, когда действия одного индивида направляются на службу чужой воле, не на его собственные, а на чужие цели». [3]

Принуждение в определении Хайека, безусловно, включает агрессивное использование физического насилия, но его определение, к сожалению, также включает и мирные неагрессивные действия. Так, Хайек утверждает, что «угроза применения силы или насилия – это наиболее важная форма принуждения. Но она не синонимична понятию принуждения, так как угроза насилия – не единственная форма применения принуждения». [4]

Каковы же тогда другие, ненасильственные «формы», в которых Хайек считает возможным принуждение? Одна из таких чисто добровольных форм взаимодействия это взаимодействие с «ворчливым мужем» или «сварливой женой», которые могут сделать жизнь другого человека «невыносимой, если не будут удовлетворяться все их желания». Здесь Хайек признает, что было бы абсурдным объявлять незаконными дурное настроение или сварливость, но делает это на том ошибочном основании, что это повлечет «еще большее принуждение». Но «принуждение» на самом деле не имеет количественного выражения; действительно, как можем мы сравнить разные «степени» принуждения, особенно, если они подразумевают сравнение между разными людьми? Разве не очевидно фундаментальное качественное различие, различие в виде, между сварливостью жены и использованием аппарата физического насилия для того, чтобы объявить незаконной или ограничить эту сварливость? Очевидно, что фундаментальная проблема Хайека в том, что он использует термин «принуждение» в качестве собирательного и включает в него не только физическое насилие, но также и добровольные, ненасильственные и неагрессивные действия, такие как придирки жены. Правильный ответ состоит, конечно же, в том, что жена или муж всегда свободны покинуть агрессивного партнера, а оставаться вместе – это ее или его добровольный выбор. Сварливость может быть морально или эстетически неудобной, но едва ли она является принуждением в смысле, аналогичном использованию физического насилия.

Смешение двух разных типов действия может привести к путанице. Но не только к путанице, но и к внутренним противоречиям, так как Хайек включает в понятие «принуждение» не только агрессивное физическое насилие, т.е. принуждение к действию или обмену, но также и некоторые формы мирного и добровольного отказа от совершения обмена. Очевидно, что свобода совершения обмена необходимо включает и аналогичную свободу воздержаться от обмена. Однако Хайек подвергает сомнению некоторые формы мирного отказа совершать обмен как «принудительные», таким образом, объединяя их с принудительными обменами. В частности, Хайек утверждает, что

«существуют, несомненно, случаи, когда условия найма на работу создают возможности для настоящего насилия. В периоды сильной безработицы угроза увольнения может быть использована для принуждения к выполнению работ, которые изначально не были предусмотрены контрактом. Или, например, в условиях шахтерского поселка начальник может беспрепятственно и произвольно тиранить сотрудника, к которому питает неприязнь». [5]

Однако, увольнение – это просто отказ капиталиста-работодателя производить дальнейший обмен с одним или более людьми. Работодатель может отказаться от такого обмена по многим причинам, а критерий по-которому Хайек использует термин «произвольный» чисто субъективен. Почему одна причина более «произвольна», чем другая? Если Хайек имеет в виду, что причины, не связанные с максимизацией денежного дохода «произвольны», то он игнорирует понимание Австрийской школой того, что люди, даже в бизнесе, действуют так, чтобы максимизировать свои психологические, а не денежные выигрыши и что такие психологические выигрыши могут включать любые виды ценности, ни один из видов которой не более «произволен», чем другие. Далее, Хайек, похоже, подразумевает, что работники имеют некое «право» на продолжение работы, «право», которое входит в явное противоречие с правом собственности работодателя на его собственные деньги. Хайек признает, что увольнение обычно не является «принуждением»; почему тогда делается исключение для условий «сильной безработицы» (которая в любом случае не является результатом деятельности работодателя) или шахтерского поселка? Повторим, шахтеры добровольно переехали в шахтерский поселок и вольны покинуть его в любой момент.

Хайек совершает аналогичную ошибку, когда обсуждает отказ «монополиста» (единственного владельца ресурса) от обмена. Он признает, что «если … я сильно захочу, чтобы известный художник нарисовал мой портрет, а он потребует очень большую сумму (или откажется вовсе), то будет абсурдом говорить, что я подвергнут принуждению». Однако он применяет понятие принуждения к примеру, в котором монополист владеет единственным источником воды в оазисе. Представьте себе, говорит он, что люди «поселились здесь в предположении, что вода будет всегда доступна по разумной цене», а затем все остальные источники иссякли и у людей не остается иного выбора, кроме того, чтобы «выполнять все требования и прихоти владельца источника только чтобы остаться в живых: это будет очевидный случай принуждения» [6] так как обсуждаемая услуга или благо «критичны для [их] выживания». Но, так как владелец источника не предпринимал агрессивных действий, не отравлял остальные источники, он едва ли является «принуждающим» владельцем; да, он поставляет жизненно необходимый товар и должен иметь право отказаться от обмена или запросить максимальную цену, которую могут заплатить покупатели. Ситуация сложилась неудачно для покупателей, как это бывает и во многих других жизненных ситуациях, но поставщик особенно редкого и жизненно необходимого товара едва ли является «принуждающим» в случаях, если отказывается продавать его или назначает высокую цену, которую готовы платить покупатели. Оба действия находятся в рамках его прав свободного человека и владельца справедливо приобретенной собственности. Владелец оазиса отвечает только за свое существование, действия и собственность; он не несет ответственности за существование пустыни или за тот факт, что остальные источники иссохли. [7]

Давайте рассмотрим другую ситуацию. Представьте, что в городе только один врач и случается эпидемия. Только он может спасти жизни множества сограждан – действие, несомненно, критичное для их выживания. Подвергает ли он их «насилию» если (а) отказывается что-либо делать или покидает город; или (б) назначает очень высокую цену за свои услуги? Безусловно, нет. Ничего несправедливого нет в том, что человек назначает цену за услуги, которую покупатели готовы оплачивать. Он также имеет безусловное право отказаться что-либо делать. Хотя он, возможно, может критиковаться с моральных или эстетических позиций, он, как собственник самого себя имеет все права отказаться лечить или лечить за высокую цену; говорить, что он занимается «принуждением» - значит утверждать, что для пациентов или их представителей не является насилием силовое принуждение врача к лечению: иными словами оправдание его порабощения. Но порабощение или принудительный труд должны быть признаны насилием в любом значении этого термина.

Все это подчеркивает гибельную внутренне противоречивую природу включения чьего-то мирного отказа производить обмен в ту же рубрику «принуждения», что и насильственную деятельность или вынуждение к обмену.

Как я писал в другой своей работе:

«Хорошо известный пример «частного принуждения» это расплывчатое, но зловеще звучащее понятие «экономической власти». Любимая иллюстрация применения такой «власти» это случай с уволенным рабочим. …

Давайте внимательно рассмотрим эту ситуацию. Что конкретно сделал работодатель? Он отказался продолжать обмен, который работник предпочел бы продолжить. Конкретно, А, работодатель, отказался продать некоторую сумму денег работнику Б за его трудовые услуги. Б желает продолжить обмен, А – нет. Такой принцип можно применить ко всем обменам в экономике на всем протяжении ее существования. ...

«Экономическая власть», таким образом, это просто производное от свободы, право отказаться от совершения обмена. Каждый человек обладает этим правом. Каждый человек обладает аналогичным правом совершать только предпочтительные для него обмены.

Теперь должно стать очевидным, что «полуэтатист», который признает негативность насилия, но добавляет, что насилие государства иногда необходимо для противодействия «частному принуждению через применение экономической власти» попадает в ловушку неразрешимого противоречия. А отказывается производить обмен с Б. Что мы должны сказать и что должно делать правительство если Б, размахивая оружием, принуждает А совершить обмен? Это ключевой вопрос. Есть только две позиции, которые мы можем занять по этому вопросу: что Б совершает насилие и должен быть сразу же остановлен, или что действия Б полностью оправданы, так как он «противодействует внутренне присущему насилию» экономической власти, примененной А. Должно ли защитное агентство защищать А, или оно должно осознанно отказаться от этого, возможно помогая Б (или выполняя работу, порученную ему Б). Третьего не дано!

Б применяет насилие – это не обсуждается. В терминах обеих доктрин (либертарианской и «экономической власти»), это насилие является агрессивным и потому несправедливым или защитным и потому справедливым. Если мы принимаем аргумент «экономической власти», мы должны выбрать последнюю позицию, если мы его отвергаем, то мы должны принять первую. Если мы выбираем концепцию «экономической власти», мы должны применять насилие для противодействия любому отказу от обмена; если мы отрицаем ее, то мы должны применять насилие для предотвращения любых насильственных препятствий обмену. Нет никакой возможности избежать этого выбора. Или – или. «Полуэтатист» не может логически обосновать «многие формы несправедливого экономического принуждения». Он должен выбрать что-то одно и занять соответствующую позицию. Иными словами, он должен сказать, что нелегальна только одна форма насилия – явное агрессивное нападение – или он должен считать единственной нелегальной формой насилия отказ от обмена». [8]

Объявление незаконным отказа от работы, безусловно, ведет к обществу всеобщего рабства. Давайте обсудим другой пример, который Хайек легко признает свободным от принуждения: «Если организатор светских вечеринок приглашает меня только при том условии, что я буду соблюдать установленные организатором нормы поведения и дресс-код ... то это, несомненно, не будет являться принуждением». [9] Но, как показал профессор Хэмови, это случай может быть легко признан «принуждением» по критериям самого Хайека. Так как,

«легко может оказаться, что я публичное лицо и мое непоявление на этой вечеринке сильно повредит моему социальному статусу. А мой смокинг находится в химчистке и будет готов только через неделю ... а вечеринка назначена на завтра. При таких условиях нельзя ли утверждать, что действия хозяйки вечера, установившей форму одежды как цену доступа на вечеринку, являются принудительными, поскольку это явно требует затрат на сохранение более ценимой мной вещи – своего социального престижа».

Более того, Хэмови указывает, что если хозяйка вечера потребует, чтобы я в качестве цены за приглашение «вымыл все столовое серебро и китайский фарфор для вечеринки», Хайек на основе своих же собственных критериев еще более четко признает такой контракт «принудительным». [10]

Пытаясь отразить проницательные критические замечания Хэмови, Хайек позже добавил, что «для определения принуждения также необходимо, чтобы действия принуждающего поставили принуждаемого в положение, которое тот считает худшим, чем то, в котором он бы находился до совершения действия». [11] Но, как показывает Хэмови в своем ответе, это не избавляет Хайека от непоследовательности в отказе признать «принудительным» условное приглашение на вечеринку. Так как

«ранее описанный случай, судя по всему, также удовлетворяет этому условию. Поскольку гипотетическая хозяйка вечера своим приглашением расширила спектр возможных для меня альтернатив, общая ситуация (которая включает и мою неспособность удовлетворить формальным условиям приглашения и мою последующую фрустрацию) с моей точки зрения стала хуже, чем ситуация до приглашения и безусловно хуже, чем до того, как гипотетическая хозяйка вечера решила провести вечеринку в это конкретное время». [12]

Таким образом, Хайек и мы все однозначно связаны выбором из двух вариантов: либо строго свести понятие «принуждения» к вмешательству в чужую личность или собственность путем использования или угрозы физического насилия; либо полностью отбросить понятие «принуждения» и определить «свободу» не как «отсутствие принуждения», а как «отсутствие агрессивного физического насилия или его угрозы». Хайек, конечно же, признает, что «принуждение может быть определено так, что оно становится всепроникающим и неизбежным явлением». [13] К сожалению, его ошибка умеренности, не позволяющая ему свести понятие принуждения строго к агрессивному насилию, подрывает всю его систему политической философии. Он не может спасти свою систему и попытками количественного различения между «мягким» и «более жестким» принуждением.

Другая фундаментальная ошибка системы Хайека состоит не только в определении принуждения за пределами сферы физического насилия, но и в неспособности провести различие между «агрессивным» и «защитным» принуждением или насилием. Существует огромное различие в типе между агрессивным насильственным нападением или кражей с одной стороны, и использование насилия для защиты себя или своей собственности от такой агрессии. Агрессивное насилие преступно и несправедливо; применение защитного насилия, безусловно, является надлежащим и справедливым; первое вторгается в права индивида и его собственность; второе – защищает от такого вторжения. Однако Хайек вновь не сумел распознать это принципиальное качественное различие. Для него существуют только относительные степени или количества «принуждения». Так, Хайек утверждает, что «принуждения нельзя полностью избежать, потому что единственный путь предотвратить его – это угроза принуждения». [14] Из этого он продолжает нагромождать ошибки, добавляя, что «свободное общество разрешает эту проблему, делегировав монополию на насилие государству и пытаясь ограничить полномочия государства случаями защиты граждан от принуждения со стороны частных лиц». [15] Однако мы здесь не сравниваем различные степени не разграниченного сонма действий, которые мы называем «принуждением» (даже если мы понимаем под принуждением только «физическое насилие»). Мы можем избежать агрессивного принуждения через приобретение услуг защитных агентств, которые уполномочены применять защитное насилие. Мы не беспомощны перед «принуждением», если мы определяем его только как агрессивное принуждение (или, если мы вовсе отказываемся от термина «принуждение» и просто проводим разграничение между агрессивным и защитным насилием).

Вторая из приведенных в предыдущем абзаце цитат Хайека умножает его ошибку многократно. Во-первых, во всех известных исторических случаях «свободные общества» не «делегировали» какую-либо монополию на насилие государству. Добровольный «общественный договор» никогда не существовал. Во всех исторических случаях государство захватывало эту монополию с помощью агрессивного насилия и завоеваний. И далее государство владело монополией не столько на «принуждение», сколько на агрессивное (и защитное) насилие и эта монополия устанавливалась и поддерживалась с помощью использования двух конкретных форм агрессивного насилия: налогообложения для обеспечения государственного дохода и обязательного объявления незаконными конкурирующих защитных агентств на территории государства. Следовательно, поскольку свобода требует прекращения агрессивного насилия в обществе (обеспечивая защитное насилие против потенциальных агрессоров), государство не является и не может являться защитником свободы. Поскольку государство существует за счет постоянной эксплуатации двух видов агрессивного насилия против свободы и собственности индивидов, которую, оно, как предполагается, защищает. Государство несправедливо по качественным признакам и не может быть оправдано.

Таким образом, аргументация Хайека в пользу существования государства, использования им налогообложения и других мер агрессивного насилия базируется на его неоправданном разрушении границы между агрессивным и защитным насилием и его представления всех насильственных действий как разных степеней одного понятия «принуждения». Но и это еще не все. Потому что работая над своей защитой государства и его деятельности, Хайек не только расширил понятие принуждения за пределы физического насилия; он также неоправданно сузил это понятие, исключив некоторые формы агрессивного физического насилия. Чтобы «ограничить» государственное принуждение (и тем самым оправдать действия государства в рамках этих ограничений), Хайек доказывает, что принуждение минимально или вовсе отсутствует, если поддерживаемые насилием эдикты не являются частными и произвольными, а облечены в форму общих, универсальных правил, заранее известных всем («диктатура закона»). Так, Хайек утверждает, что

«Принуждение, которое все же должно использовать правительство ... сводится к минимуму и становится максимально безвредным, если ограничивается известными всем общими правилами, так что в большинстве случаев индивид никогда не будет подвергнут принуждению, если сам не поставит себя в такое положение, в котором он сам будет знать, что должен подвергнуться принуждению. Даже там, где принуждение неизбежно, оно избавляется от большинства самых вредных эффектов, если будет заключено в рамки и ограничено предсказуемыми пределами, или, как минимум, не будет зависеть от произвола других индивидов. Не будучи персонифицированным и завися только от общих абстрактных правил, чье влияние на конкретных индивидов не предвиделось во время их создания, даже принудительные акции правительства становятся данностью, на которой индивид может базировать свои собственные планы». [16]

Критерий определения предположительно “непринудительных”, но при этом насильственных действий сформулирован плохо.

«Если предполагается, что я заранее знаю о том, что если я поведу себя определенным образом, то я подвергнусь принуждению, а также предполагается, что я могу избежать этого поведения, и в таком случае принуждению не подвергнусь. По меньшей мере, в той степени, в которой правила применения принуждения не направлены на меня лично, а сформулированы так, чтобы применяться в равной мере ко всем людям в аналогичных обстоятельствах, они не отличаются от любых других естественных препятствий, которые влияют на мои планы». [17]

Но как проницательно замечает профессор Хэмови:

«Из этого следует, что если мистер Х предупреждает меня, что убьет меня, если я куплю что-либо у мистера Y, и если товары, которые продает мистер Y также продаются у других (например, у мистера Х), такие действия со стороны мистера Х не являются принуждающими!»

Поскольку приобретения товаров у мистера Y “можно избежать”. Хэмови продолжает:

«Возможности избежать действия по данному критерию достаточно для того, чтобы рассматривать ситуацию как теоретически идентичную той, в которой угрозы не было вовсе. Сторона, которой угрожают, остается не менее свободной, чем до угрозы, если она может избежать действий, которые приводят к реализации угрозы. В соответствии с логикой данного аргумента “принуждение угрозой” - это не акт принуждения. Так, если я знаю, что на меня нападут хулиганы, если я пойду в определенный район и если я могу избежать посещения этого района, то на меня никогда не нападут хулиганы. ... Поэтому я должен относиться к хулиганскому району ... также как к болоту, зараженному чумой – оба являются препятствиями, которых можно избежать, и они оба не нацелены персонально на меня...»

- и по Хайеку не являются “принудительными”. [18]

Таким образом, критерий для «непринудительных» действий, построенный на возможности избежать их очевидно ведет к абсурдному сужению понятия “принуждения” и отнесению агрессивных и явно насильственных действий к разряду «непринудительных». Хайек даже хочет избежать применения своего слабого критерия к государству, так как признает, что, к примеру, налогообложение и военный призыв нельзя признать проходящими это ограничение. Но они тоже становятся “непринудительными”, поскольку:

«они как минимум являются предсказуемыми и применяются независимо от иной деятельности индивида; это избавляет их от большой доли негативной природы принуждения. Если знание необходимости уплаты заданного объема налогов становится базисом для моих планов, если период военной службы становится предсказуемой частью моей карьеры, то я могу строить собственный жизненный план, и я независим от сторонней воли как человек, научившийся жить в обществе». [19]

Абсурдность обращения к общим, универсальным (“равно приложимым ко всем”) и предсказуемым правилам как критерию или аргументу в пользу индивидуальной свободы редко вскрывалась так ярко. [20] Ведь это значит, что если, к примеру, существует общее для всех государственное правило, гласящее, что каждый гражданин должен проводить один из трех лет в рабстве, то по этому критерию такое всеобщее рабство не является “принудительным”. В этом смысле будут ли правление на основе хайековских правил лучшим или более либертарианским, чем на основе любой представимой системы произвольных правил? Давайте рассмотрим для примера два варианта общества. Одно управляется разветвленной сетью хайековских правил, равно применяемых ко всем, к примеру, такими: каждый должен проводить в рабстве каждый третий год; никто не должен критиковать правительство, в противном случае он должен быть казнен; никому не разрешается употреблять алкогольные напитки; каждый должен кланяться в сторону Мекки трижды в день в установленные часы; каждый должен носить установленную униформу зеленого цвета и т.д. Очевидно, что такое общество, при том, что удовлетворяет критерию Хайека для «непринуждающей» диктатуры закона, очевидно является деспотическим и тоталитарным. Давайте вообразим другое общество, которое полностью свободно, где каждый индивид может без ограничений владеть своей личностью и собственностью, совершать обмены так, как он считает нужным и т.д., но, кроме того, раз в год монарх (который все остальное время не делает абсолютно ничего), совершает один произвольный насильственный акт по отношению к одному, произвольно выбранному им индивиду. Какое общество следует считать более свободным, более либертарианским? [21]

Таким образом, мы видим, что “Конституция свободы” Хайека не может обеспечить критерия или основания для системы индивидуальной свободы. В дополнение к глубоко ошибочным определениям “принуждения”, фундаментальная ошибка его теории индивидуальных прав, как указывает Хэмови, состоит в том, что она не исходит из некоей моральной теории или “неких независимых от правительства социальных установок”, а вместо этого происходит из самого правительства. Для Хайека государство и диктатура закона создают права, а не подтверждают или защищают их. [22] Неудивительно, что в своей книге Хайек приходит к оправданию широкого набора правительственных действий, очевидно нарушающих права и свободы граждан. [23]

Примечания:

1. Версия данного раздела выходила в свет выпуске Ordo (Штутгарт) за 1980 год.

2. F.A. Hayek, The Constitution of Liberty (Chicago: University of Chicago Press, 1960).

3. Там же, стр. 20-21, 133.

4. Там же, стр. 135.

5. Там же, стр. 136-37.

6. Hayek, The Constitution of Liberty, стр. 136.

7. Более того, как указал профессор Рональд Хэмови в своей великолепной критике введенного Хайеком понятия “принуждения” и “диктатуры закона”,

«здесь мы встречаемся с тем, что кажется непреодолимой проблемой – что определяет “справедливую” цену? Под “разумной” Хайек может иметь в виду “конкурентную”. Но как определить какова будет конкурентная цена в отсутствие конкуренции? Экономика не может предсказать движение рыночных цен в отсутствие рынка. Что тогда мы должны считать “справедливой” ценой, или, точнее, при какой цене контракт меняет свою сущность и становится воплощением “принуждения”? При цене в один цент за галлон, один доллар за галлон или десять долларов за галлон? Что если владелец источника не хочет ничего большего, чем признательность и дружба поселенцев? Является ли такая “цена” принудительной? По какому принципу мы должны определять, когда соглашение является просто контрактом, а когда нет?»

Более того, как утверждает Хэмови,

«мы сталкиваемся еще с одним затруднением. Действует ли владелец источника в принудительном ключе, если отказывается продавать воду по любой цене? Представьте себе, что он рассматривает свой источник как священный, а воду в нем как святую. Отдать воду поселенцам значит нарушить его глубочайшие религиозные убеждения. Такая ситуация не подпадает под хайековское определение принуждения, так как владелец источника не навязывает поселенцам никаких действий. Оказывается, что в модели Хайека это еще худшая ситуация, так как единственным выбором для поселенцев остается смерть от жажды».

Ronald Hamowy "Freedom and the Rule of Law in F.A. Hayek," n Politico (1971-72): 355-56. См. также Hamowy, "Hayek's Concept of Freedom: A Critique," New Individualist RPokzu (April 1961): 28-31. Наиболее поздняя работа по этому же предмету см. Hamowy, "Law and the Liberal Sodety: F.A. Hayek's Constitution of Liberty," Journal of Libertarian Studies 2 (Wiiter 1978): 287-97; и John N. Gray, "F.A. Hayek on Liberty and Tradition," Journal of Libertarian Studies 4 (Fall 1980).

8. Murray N. Rothbard, Power and Market, 2nd ed. (Kansas City: Sheed Andrews and McMeel, 1977), стр. 228-30.

9. Hayek, The Constitution of Liberty, стр. 136-37.

10. Hamowy, "Freedom and the Rule of Law," стр. 353-54.

11. F.A. Hayek, "Freedom and Coercion: Some Comments on a Critique by Mr. Ronald Hamowy," Studies in Philosophy, Politics, and Economics (Chicago: University of Chicago Press, 1967), стр. 349.

12. Hamowy, "Freedom and the Rule of Law," стр. 354n.

13. Hayek, The Constitution of Liberty, стр. 139.

14. Там же, стр. 21. Ошибка Хайека здесь состоит в том, что если принуждение несправедливо, то оно должно быть минимизировано. Однако аморальное и преступное насилие должно быть полностью запрещено. Дело не в том, чтобы минимизировать несправедливое насилие, включая его новые акты, а в том, чтобы ввести жесткие ограничения на все такие действия. См. Robert Nozick, "Moral Complications and Moral Structures," Natural Law Forum (1968): Iff.

15. Hayek, The Constitution of Liberty, стр. 21.

16. Там же, стр. 21.

17. Там же, стр. 142.

18. Harnowy, "Freedom and the Rule of Law," стр. 356-57,356n. Действительно, в “Конституции свободы”, стр. 142 Хайек явно утверждает, что влияние такой угрозы принуждения значительно отличается от влияния реального и неизбежного принуждения, если относится только к известным обстоятельствам, которых индивид может избежать. Подавляющее большинство угроз принуждения, существующих в свободном обществе должны носить именно такой характер.

Как указывает профессор Уоткинс в отношении критерия Хайека для “непринудительности” индивид может конфликтовать с

«“общим и абстрактным правилом, равно применимым ко всем”, которое запрещает выезд за границу; представьте, что у человека за границей умирает отец, и он хочет его повидать. Согласно позиции Хайека здесь нет принуждения или ущерба свободе. Этот человек не подвергается влиянию чьей-то воли. Он просто входит в конфликт с тем фактом, что если он выедет за границу, он будет осужден и наказан».

J.W.N. Watkins, 'Philosophy," in A. Seldon, ed., Agenda for a Free Society: Essays on Hayek’s The Constitution of Liberty (London: Institute for Economic Affairs, 1961), стр. 39-40.

19. Hayek, The Constitution of Liberty, стр. 143.

20. По поводу проблемы изменения универсального правила при добавлении в него все большего числа специальных исключений, см. G.E.M. Anscornbe, "Modem Moral Philosophy" Philosophy 33 (1958): 2.

21. Тщательную критику общности, равной применимости и предсказуемости критерия “диктатуры закона” Хайека, а также отступлений Хайека от своего критерия см. Hamowy, "Freedom and the Rule of Law," стр. 359-76. Это включает и фундаментальную критику Бруно Леони, которая утверждает, что если существуют законодательные органы (которые принимает Хайек), постоянно изменяющие законы, то ни один закон не может считаться “предсказуемым” или “конкретным” в любой момент времени; предсказуемость не сохраняется во времени.См. Bruno Leoni, Freedom and the Law (Princeton, N.J.: D. Van Nostrand, 1961), стр. 76.

22. См. Hamowy, "Freedom and the Rule of Law," стр. 358.

23. В своей более поздней работе Хайек не обсуждает проблемы принуждения и свободы. Он, тем не менее, пытается обойти критику Хэмови и других, дополняя свою концепцию общих и конкретных правил для того, чтобы исключить из нее единичные действия и действия, «направленные на других». Хотя проблемы религиозных правил, таким образом, обходятся, большинство проблем в вышеупомянутой дискуссии включают взаимодействие между индивидами и, следовательно, продолжают мешать хайековской «диктатуре закона» быть надежной защитой индивидуальной свободы. F.A. Hayek, Law, Legislation, and Liberty, vol. 1 (Chicago: University of Chicago Press, 1973), стр. 101-2, 170n. В целом новая работа Хайека знаменует его отход от надежд на законодательство и поворот к процессам работы обычного права; тем не менее, его анализ сильно ослабляется доминирующей предпосылкой о том, что цель закона – это «выполнение ожиданий», которая заставляет его концентрироваться на социальных целях, а не на справедливости и правах собственности. Уместно здесь вновь обратиться к дискуссии о теории контракта как «трансфера титулов собственности» против теории ожиданий; см. стр. 133-48 выше.

Глава 4. Роберт Нозик и «непорочное зачатие» государства [1]

Труд Роберта Нозика «Анархия, государство и Утопия» [2] - это вариант локковской попытки оправдать государство (или, по меньшей мере, минимальное государство, ограниченное только функциями защиты) на основе теории социального контракта, но построенный на действии «невидимой руки рынка». Начиная с ситуации свободно-рыночной анархии, Нозик описывает возникновение государства на основе работы «невидимой руки рынка», без нарушения чьих-либо прав, вначале как доминирующего защитного агентства, затем в виде «ультраминимального государства», и, наконец, перехода к «минимальному» государству.

До того, как начать детальную критику различных стадий, описанных Нозиком, давайте обсудим несколько фатальных ошибок его концепции в целом, любой из которых достаточно для того, чтобы признать несостоятельной его попытку оправдать государство. [3] Во-первых, вопреки попыткам [4] Нозика замести следы, весьма маловероятно, что его остроумная конструкция когда-либо встречалась в исторической реальности: а именно, что все государства, большинство из них, или какое-либо одно возникло таким способом в реальности. При обсуждении института, настолько укорененного в исторической реальности то, что Нозик не может найти для своей модели хотя бы одну историческую ссылку, само по себе является фатальным дефектом. Фактически, нет никаких исторических свидетельств, что хотя бы одно государство было основано или развивалось по описанной Нозиком модели. Напротив, исторические факты определенно указывают на совершенно другой путь: что все государства, по которым доступна историческая информация, возникли через насилие, завоевания и эксплуатацию – тем самым путем, который сам Нозик признал бы нарушением прав индивидов. Как Томас Пэйн писал в «Здравом смысле» по поводу возникновения королей и государств:

«если бы мы могли сбросить темные покровы времени и проследить их до их первого подъема, мы обнаружили бы, что первые из них были ничем не лучше, чем бандиты из какой-нибудь бродячей шайки, чьи дикие манеры или выдающаяся хитрость привели их к положению главаря грабителей и которые, наращивая силу и расширяя зону своих набегов, запугивали мирных и беззащитных жителей, заставляя покупать у них защиту за собираемую дань.» [5]

Заметьте, что «контракт», описанный Пэйном, имел характер насильственного «рэкета крыши», а не чего-либо иного, распознаваемого либертарианством как добровольное соглашение.

Так как оправдание Нозиком существующих государств – при условии, что они являются или становятся минимальными - основано на их предполагаемом «непорочном зачатии» и поскольку таких государств не существует, то ни одно из них и не может быть оправдано таким способом, даже если они впоследствии должны стать минимальными. Далее, мы можем сказать, что модель Нозика, в лучшем случае, может оправдать государство, которое возникло именно по его модели «невидимой руки». Таким образом, Нозик обязан примкнуть к призыву анархистов упразднить все существующие государства и затем сидеть и ждать предполагаемой действия невидимой руки. Только минимальное государство, которое, в лучшем случае, может оправдать Нозик – это государство, возникшее из будущего анархо-капиталистического общества.

Во-вторых, даже если существующие государства возникли методом «непорочного зачатия», то это все равно никак не оправдывает их нынешнего существования. Основная ошибка, присущая всем теориям государства на основе социального договора состоит в том, что этот контракт, основанный на обещании, является обязывающим и подлежащим законной защите. Если, в таком случае, все индивиды – что уже является крайне смелым допущением – передали все или часть своих прав государству, то теоретики социального договора считают эти обещания связывающими их навечно.

Верная теория контракта, называемая Вильямсоном Эверсом «теорией передачи титулов», утверждает, что действительным (а значит обязывающим) контрактом, является только тот, который отчуждает что-то, что философски отчуждаемо, и что только те титулы собственности, право на которые может фактически быть передано другому лицу. С другой стороны, некоторые атрибуты человека – а именно, его право собственности на себя, свою волю и свое тело и производные права – являются «неотчуждаемыми» и, таким образом, не могут быть отчуждены в действительном контракте. Если никто не может законным контрактом отчуждать собственную волю, тело и производные права, то с тем большим основанием он не может отчуждать аналогичные права своих потомков. Именно это имели в виду Отцы-основатели в концепции прав как «неотчуждаемых» или, как выразил Джордж Мейсон, в Вирджинской декларации прав:

«Все люди по своей природе равно свободны и независимы и имеют конкретные естественные права, которых, входя в состояние государства, они не могут никаким договором лишить своих потомков». [6]

Таким образом, мы видим, что (1) ни одно из существующих государств не появилось способом «непорочного зачатия» - скорее наоборот; (2) что такая аргументация может оправдать только минимальное государство и только если оно возникло после установления свободно-рыночного анархистского мира; (3) что, исходя из собственных предпосылок, Нозик должен стать анархистом и затем ждать, пока государство возникнет в результате действия «невидимой руки»; и, наконец, (4) что даже если государство возникло методом «непорочного зачатия», то ошибки теории социального контракта приводят к тому, что ни одно из существующих государств, даже минимальное, не может быть оправдано.

Давайте теперь продолжим исследовать Нозиковские стадии, особенно предполагаемую необходимость, а также моральность развития последующих стадий из предшествующих. Нозик начинает с предположения, что каждое защитное агентство при анархизме действует морально и неагрессивно, что это «попытка доверять действию Локковских законов природы человека». [7]

Во-первых, Нозик предполагает, что каждое защитное агентство потребует, чтобы каждый его клиент передал ему право самозащиты от агрессии, отказываясь в этом случае защищать его от следующего витка агрессии в ответ на самооборону. [8] Быть может да, быть может, нет. Это, возможно, будет встречаться среди различных защитных агентств, работающих на рынке, но, конечно же, это никак не самоочевидно. Вполне возможно, даже вероятно, что такие агентства проиграют конкурентную борьбу тем агентствам, которые не будут накладывать на своих клиентов таких ограничений.

Нозик далее обсуждает споры между клиентами разных защитных агентств. Он предлагает три сценария того, как это могло бы происходить. Но два из них (а также частично и третий) включают физические битвы между агентствами. Во-первых, эти сценарии противоречат его собственному предположению о дружественном, неагрессивном поведении всех агентств, в то время как в любой битве как минимум одна сторона будет агрессором. Более того, с точки зрения экономики абсурдно предполагать физические столкновения агентств – эти столкновения наносят ущерб клиентам и слишком дороги для возмещения. Абсурдно думать, что на свободном рынке защитные агентства не смогут договориться через посредство частных судов или арбитров, к которым обратятся для разрешения любого спора. Безусловно, важной частью защитного или юридического обслуживания индивида частным агентством или судом будет то, что оно имеет соглашения о решении споров с конкретным апелляционным судом или арбитром или группой арбитров.

Давайте теперь разберем ключевой сценарий 3, по поводу которого Нозик пишет:

«Два агентства … соглашаются разрешать эти мирным путем случаи, относительно которых они имеют различные суждения. Они решают урегулировать спор, подчинившись решению некоторого третьего судьи или суда, в который они обратятся, если их собственные суждения не совпадают. (Или они могут установить правила, регулирующие, над какими случаями какое агентство имеет юрисдикцию.)» [9]

До этого момента все идет неплохо. Но дальше возникает огромный прыжок: «Таким образом, возникает система апелляционных судов и согласованных правил. … Несмотря на то, что работают различные агентства, появляется единая унифицированная федеральная судебная система, частями которой они все являются.» Я утверждаю, что «таким образом» здесь категорически некорректно, а все остальное – это логическая ошибка non sequitur. [10] Тот факт, что каждое защитное агентство имеет соглашение с любым другим о решении споров в конкретном апелляционном суде не подразумевает появления «единой унифицированной федеральной судебной системы».

Напротив, вполне могут и, вероятно, будут существовать сотни, даже тысячи, арбитров или апелляционных судов, из которых можно будет выбирать, и нет никаких оснований считать их частью единой «судебной системы». К примеру, нет необходимости представлять себе или учреждать один унифицированный Верховный Суд для решения споров. Поскольку каждый спор имеет две и только две стороны, нужна всего одна третья сторона – судья или арбитр. К примеру, в США на данный момент более 23000 профессиональных арбитров и наверняка станет еще на много тысяч больше, если будет упразднена государственная судебная система. Каждый из этих арбитров сможет выполнять апелляционную или арбитражную функцию.

Нозик утверждает, что из анархии в рамках действия «невидимой руки рынка» неизбежно возникнет одно доминирующее агентство на каждой территории, клиентами которого будут «почти все жители этой области». Но мы видели, что основной аргумент в пользу этого вывода полностью неверен. Другие аргументы Нозика также не выдерживают критики. Он пишет, например, что «в отличие от других благ, которые можно сравнительно оценить, предельной конкуренции между защитными услугами не может существовать». [11] Почему не может, откуда такая категоричность?

Во-первых, потому что «природа услуг вводит агентства в … насильственный конфликт между собой», а не только в конкуренцию за потребителя. Но мы видели, что предположение о таком конфликте некорректно; во-первых, на основании собственного предположения Нозика о том, что агентства действуют неагрессивно и во-вторых, по его сценарию 3, что все агентства создадут сеть соглашений для мирного разрешения конфликтов. Второй аргумент Нозика на это возражение состоит в том, что «ценность защиты, меньшей, чем максимальная убывает не пропорционально числу приобретающих максимальную защиту, не все потребители захотят постоянно получать меньшее благо и конкурирующие компании попадают в убывающую спираль». Но почему? Нозик здесь высказывает совершенно необоснованные утверждения относительно рынка защитных услуг. Почему Нозик ожидает в защитном бизнесе такого «эффект масштаба», что он неизбежно должен приводить к почти естественной монополии в каждой географической области? Это отнюдь не очевидно.

Напротив, все факты – и среди них есть эмпирические факты как современной, так и более отдаленной истории, напрямую относящиеся к обсуждающему вопросу – говорят нам о прямо противоположном. Как уже упоминалось, в США работают десятки тысяч профессиональных арбитров, работают также десятки тысяч юристов и судей, и огромное число частных защитных агентств, которые обеспечивают ночных патрульных, охранников и т.д. При этом, никаких признаков географической естественной монополии в этих отраслях не наблюдается. Так почему она должна возникнуть при анархизме?

И если мы рассмотрим аналоги анархической судебной и защитной системы в истории, мы вновь увидим очевидную ошибочность аргументации Нозика. Сотни лет ярмарки Шампани были главным центром международной торговли в Европе. Множество судов, торговых, сеньориальных, церковных и т.д. конкурировали за потребителей. Не только не выделилось доминирующего агентства, но они даже не нуждались в апелляционных судах. Тысячу лет древняя Ирландия до завоевания Кромвелем имела систему из множества юристов, юридических школ и защитных агентств, которые конкурировали в нескольких географических областях и ни одно не стало доминирующим. После падения Рима различные сосуществующие варварские племена мирно разрешали свои споры внутри каждой области, и, хотя представители каждого племени жили по собственным законам, между судами существовали соглашения относительно мирного разрешения споров. Более того, в наши дни высоких технологий и низкой стоимости транспорта и коммуникации будет даже проще конкурировать между географическими областями; защитные агентства «Метрополитэн», «Экуитэбл» и «Прудэншл», к примеру, могут легко организовать сеть филиалов на большой территории.

Фактически, у страховых агентств куда больше шансов стать естественной монополией, чем у защитных, так как больший страховой пул имеет тенденцию к уменьшению премий; однако, всем известно о жестокой конкуренции между страховыми компаниями и конкуренции было бы больше, если бы она не ограничивалась государственным регулированием.

Аргументация Нозика в пользу появления доминирующего агентства в каждой географической области, таким образом, является примером некорректной априорной попытки решить, к чему приведет работа свободного рынка, и эта попытка, которая игнорирует конкретные исторические и институциональные примеры. Конечно, доминирующее агентство могло бы предположительно возникнуть в конкретной географической области, но это не очень вероятно. И как указывает Рой Чайлдс в своей критике Нозика, даже если оно возникнет, оно не будет «унифицированной федеральной системой». Чайлдс также корректно указывает, что объединять все защитные услуги и называть их унифицированной монополией не менее абсурдно, чем объединить всех сельскохозяйственных производителей и переработчиков на рынке и сказать, что они представляют из себя коллективную «систему» или «монополию» на производство пищи. [12]

Более того, закон и государство теоретически и исторически разделимы и закон будет развиваться в анархическом обществе и безо всякого государства. В частности, конкретные формы анархических институтов законности – судей, арбитров, процедурных методов разрешения споров и т.д. – будут, несомненно, расти и в результате рыночного процесса, под управлением «невидимой руки», при том, что базовый свод законов (запрещающий индивидам вмешательство в чужую собственность), вероятно, будет принят всеми юридическими агентствами, наподобие того, как конкурирующие суды согласились применять и расширять принципы обычного или традиционного права. [13] Но последнее, повторимся, не подразумевает единого унифицированного свода законов или доминирующего защитного агентства. Любые агентства, нарушающие базовый либертарианский кодекс, будут признаваться открытыми преступниками и агрессорами, и Нозик сам признает, что такие агентства, из-за недостаточной легитимности, едва ли преуспеют в анархическом обществе. [14]

Давайте теперь предположим, что доминирующее агентство, несмотря на то, что это маловероятно, все же появилось. Как теперь, без нарушения чьих-либо прав оно переходит к Нозиковскому ультра-минимальному государству? Нозик пишет [15], что положение доминирующего защитного агентства, которое наблюдает, как независимые агентства, с помощью сомнительных с его точки зрения процедур защищаются от его собственных клиентов. Должно ли доминирующее агентство иметь право защищать своих клиентов от таких действий? Нозик утверждает, что доминирующее агентство имеет право запрещать применение предположительно рискованных процедур против своих клиентов и этот запрет, таким образом, устанавливает «ультра-минимальное государство», в котором одно агентство насильственным образом запрещает другим агентствам защищать права индивидов.

Здесь с самого начала возникает две проблемы. Во-первых, куда делся вариант мирного разрешения споров из сценария 3? Почему доминирующее агентство не может заблаговременно согласовать с независимыми агентствами метод разрешения споров? Ах да, здесь мы как раз и видим смешное «следовательно» Нозика, объединяющее такие соглашения в «единую федеральную судебную систему». Иными словами каждый раз, когда доминирующее и независимое агентство заранее договариваются о разрешении своих споров, Нозик называет это «одним агентством» и потом по своему определению отрицает возможность мирного разрешения споров без смещения к обязательной монополии ультра-минимального государства.

Но представьте, для того, чтобы до конца разобрать аргумент, что мы примем сомнительное определение Нозика по поводу «одного агентства». Будет ли при этом условии справедливым для доминирующего агентства объявлять конкурентов вне закона? Конечно же, нет, даже если оно не стремится вступать в прямое сражение. Что тогда по поводу множества случаев, в которых независимые агентства разрешают споры своих клиентов и не касаются клиентов доминирующего агентства? По какому праву доминирующее агентство может объявлять вне закона мирное разрешение споров между клиентами независимых агентств, не касающиеся его клиентов? Ответ будет категорически отрицательным, так как в таком случае доминирующее агентство нарушает права конкурентов и права их действующих и потенциальных клиентов. Более того, как подчеркивает Рой Чайлдс, такие действия по насаждению собственной монополии едва ли можно отнести к действию «невидимой руки рынка»; это ощутимое и вполне воспринимаемое решение и оно должно рассматриваться соответственно. [16]

Доминирующее агентство, утверждает Нозик, имеет право препятствовать «предположительно рискованным» решениям независимых агентств. Ну а как насчет самих независимых агентств? Имеют ли они право пресекать аналогичные действия со стороны доминирующего агентства? И не начнется ли, в нарушение сценария 3, вновь «война всех против всех», необходимо вовлекающая всех в постоянные агрессивные действия? Где тогда подразумеваемая Нозиком моральность деятельности государства, возникшего естественным путем? Более того, как указывает Чайлдс: как насчет рисков, возникающих при принудительной монополии одного защитного агентства? Как пишет Чайлдс:

«Что будет ограничивать его власть? Что произойдет в случае, если оно пожелает еще больше власти? Так как оно имеет монополию, все споры о его функциях разрешаются лишь им самим. Поскольку полномасштабные процедуры правосудия дорогостоящи, вполне резонно предположить, что в отсутствие конкуренции процедуры станут менее тщательными, и, повторимся, только оно само будет оценивать легитимность своих собственных процедур, как Нозик сам говорит нам». [17]

Конкурирующие агентства, независимо от того, является ли конкуренция реальной или потенциальной, не только обеспечивает защиту более высокого качества за меньшие цены, чем принудительная монополия, но также обеспечивает систему рыночного контроля и противодействия возможным попыткам любого агентства выйти за рамки закона, т.е. агрессии против личности и собственности своих или чужих клиентов. Если одно из многих агентств выходит за рамки закона, многие объединяются на битву с ним в защиту прав своих клиентов; но кто может защитить кого-либо от произвола государства, будь то ультра-минимальное или минимальное? Если бы нам удалось отмотать назад пленку истории, то мы увидели бы длинную череду отвратительных преступлений государства, которая едва ли дает нам какие-либо основания считать его действия легитимными. Я утверждаю, что риск государственной тирании куда больше, чем риск проведения одной или двух процедур сомнительной легитимности конкурирующими защитными агентствами.

Но и это не все. Поскольку, если будет разрешено выходит за пределы самообороны от агрессии, если кто-либо сможет применять силу против другого из-за его «сомнительных» действий, тогда пределы агрессии теряют четкие границы, фактически, ограничения агрессии против чужих прав вовсе исчезают. Единожды разрешив чьим-то «опасениям сомнительных действий» со стороны других оправдывать насильственные действия, мы навсегда оправдаем любую тиранию и «минимальное» государство Нозика быстро станет «максимальным». Я утверждаю, что Нозик не предоставляет нам ограничений от превращения его ультра-минимального государства в максимальное, тоталитарное государство. Не будет никаких ограничений для превентивных ограничений или арестов. Довольно гротескное предположение Нозика о «компенсирующем факторе» в виде «коллективного центризма» едва ли достаточно, чтобы сдержать весь спектр тоталитарных проявлений. [18]

Вот пример: на сегодняшний день наиболее криминальный класс в США это молодые черные мужчины. Риск совершения преступления этим классом значительно больше, чем у любого другого возраста, пола или национальной группы. Почему бы тогда не ввести обязательное заключение для таких мужчин до достижения ими возраста, в котором риск снижается? И дать им «компенсацию» путем предоставления качественной еды, одежды, развлечений и обучения в специальных лагерях коллективного заключения. Если нет, то почему нет? Еще пример: наиболее мощным аргументом в пользу сухого закона был несомненный факт, что люди под влиянием алкоголя совершают значительно больше преступлений и дорожных аварий, чем в трезвом виде. Так почему бы не запретить алкоголь и таким образом снизить риск, возможно компенсировав невольным жертвам этого закона бесплатным, финансируемым за счет налогов запасом полезного апельсинового сока? Или, например, почему бы не реализовать печально известный план доктора Арнольда Хатшнекера по «идентификации» предполагаемых будущих преступников в школах и превентивного заключения их под стражу для промывки мозгов? Если нет, почему нет?

Во всех описанных случаях, единственным основанием для ответа «нет», и это основание хорошо знакомо всем либертарианцам, которые верят в неотъемлемые права личности, будет то, что никто не имеет права подвергать насилию никого, кроме тех, кто прямо участвует в агрессии против чужих прав. Любое ослабление этого критерия даже до разрешения насилия в отношении удаленных «рисков» - это разрешение неограниченной агрессии против чужих прав. Любое ослабление этого критерия, таким образом, это пропуск в неограниченный деспотизм. Любое государство, основанное на таких принципах, не было «непорочно зачато» (т.е. без нарушения чужих прав), а было основано с помощью варварства и насилия.

И даже если бы риски были измеримы, даже если бы Нозик смог бы обосновать нам точку предельного риска, его процедура перехода от доминирующего агентства к ультра-минимальному государству все равно останется агрессивной, насильственной и нелегитимной. Но, как отмечает Чайлдс, не существует способа измерить вероятность такого «риска», не говоря уж об опасениях (и то и другое полностью субъективно). [19] Единственный риск, который может быть измерен, это риск в таких сравнительно редких ситуациях, где индивидуальные события случайны, строго гомогенны и повторяются очень большое число раз – как например, в случае с игрой в рулетку. Почти во всех остальных случаях реальной человеческой деятельности, эти условия не соблюдаются и измеримой точки предельного риска не существует.

Это приводит нас к крайне полезной концепции «надлежащего принятия риска» Вильямсона Эверса. Мы живем в мире неизбежных и неизмеримых неопределенности и риска. В свободном обществе, где соблюдаются индивидуальные права, каждый индивид надлежащим образом принимает риски, относящиеся к его личности и справедливо приобретенной собственности. Никто не вправе перекладывать свои риски на других; такое насильственное переложение будет агрессией и должно быть надлежащим образом остановлено и наказано легальной системой. Конечно же, в свободном обществе каждый имеет право предпринимать шаги к снижению своих рисков, которые не затрагивают чужих прав собственности; к примеру, приобретая страховку, проводя операции хеджирования, выкупая свои облигации и т.д. Но все эти действия добровольны и не включают ни налогообложения, ни принудительной монополии. И, как утверждает Рой Чайлдс, любое насильственное вмешательство в рыночное распределение рисков смещает общественное распределение рисков с оптимального и, таким образом, увеличивает совокупный риск для общества. [20]

Один из примеров, в котором Нозик санкционирует агрессию против прав собственности – это его забота [21] о частном собственнике земли, который окружен участками недружественных землевладельцев, которые не дают ему прохода наружу. На либертарианский ответ о том, что любой рациональный собственник перед приобретением участка приобретет права доступа у окружающих землевладельцев, Нозик поднимает вариант проблемы, в котором землевладелец окружен таким числом недружественных соседей, что все равно не сможет выбраться куда-либо. Но обсуждаемая проблема не относится исключительно к землевладению. Не только в свободном обществе, но даже сейчас, представим себе, что человека все без исключения жители Земли так ненавидят, что отказываются от обмена с ним и не разрешают ему пользование своей собственностью. Единственный ответ здесь состоит в том, что эта проблема – его собственный риск. Любая попытка прервать этот добровольный бойкот насильственным путем является недопустимой агрессией против прав участников бойкота. Нашему изгою лучше попытаться как можно быстрее найти друзей или хотя бы приобрести союзников.

Как же Нозик переходит от своего «ультра-минимального» к «минимальному» государству? Он предполагает, что ультра-минимальное государство морально обязано «компенсировать» клиентов, претендующих на приобретение услуг независимых агентств путем предоставления им защитных услуг и следовательно с этого момента становится «ночным полицейским» или минимальным государством. [22] Во-первых, это решение также является осознанным и явным, что едва ли позволяет отнести его к действию «невидимой руки». Но, что более важно, принцип компенсации Нозика еще более слабая философская концепция (если это возможно), чем его теория риска. Во-первых, компенсация в теории наказания, это просто метод восстановления прав жертвы преступления; оно ни под каким видом не может использоваться как моральная санкция для самого преступления.

Нозик спрашивает [23] означают ли права собственности, что людям дозволено совершать насильственные действия «при условии, что они готовы компенсировать их людям, чьи границы были нарушены?» В отличие от Нозика наш ответ в любом случае будет "нет". Как утверждает Рэнди Барнетт в своей критике Нозика: «В отличие от Нозиковского принципа компенсации, все нарушения прав должны быть наказаны. Это и есть смысл права.» И «в отличие от добровольного желания оплатить цену делающего возможной покупку, компенсация не делает агрессию допустимой или оправданной». [24] Права не должны нарушаться, компенсация – это лишь один из методов воздаяния или наказания преступления по факту; мне не должно быть разрешено бесцеремонно вторгаться в чей-либо дом и ломать в нем мебель лишь на том основании, что я готов впоследствии «компенсировать» ущерб. [25]

Во-вторых, нет никакого способа узнать, какой размер должна иметь компенсация. Теория Нозика базируется на том, что шкалы предпочтений людей стабильны, измеримы и доступны стороннему наблюдателю. В данном случае ни одна из этих предпосылок не верна. [26] Австрийская субъективная теория ценности показывает нам, что шкалы предпочтений подвержены постоянным изменениям и что они не могут быть ни изучены, ни измерены внешним наблюдателем. Если я купил газету за 15 центов, мы можем сказать о моей шкале предпочтений, что на момент покупки газета стоила для меня больше, чем 15 центов. И это все. Это предпочтение может завтра измениться, а иные части моей шкалы предпочтений и вовсе остались полностью неизвестными другим. (Небольшое отступление: претензии Нозика на использование концепции «кривых безразличия» здесь совершенно ненужно и лишь добавляет путаницы, так как безразличие никогда явно не проявляется в действии и реальных обменах, являясь, следовательно, неопределенным и объективно бессмысленным. Более того, кривая безразличия предполагает две оси для благ, какими будут оси предполагаемых кривых у Нозика?) [27]. Но если нет возможности узнать, что полностью компенсирует индивиду изменение, то у стороннего наблюдателя, такого как минимальное государство, нет и возможности определить какая требуется компенсация.

Чикагская школа пытается разрешить эту проблему просто предполагая, что потери полезности индивида измеряются денежной ценой потерь; так, если кто-либо изорвал мою картину и внешний аудитор определит, что я мог бы ее продать за 2000 долларов, то это и есть надлежащая компенсация. Но, во-первых, никто не может знать реальной рыночной цены, так как сегодняшний рынок отличается от вчерашнего; и, во-вторых, что более важно, моя психологическая привязанность к картине может стоить для меня куда больше его рыночной цены, и у стороннего аудитора нет никакой возможности определить ее реальную ценность; спрашивать об этом меня бесполезно, так как ничто не удерживает меня от ложных заявлений с целью увеличить «компенсацию». [28]

Более того, Нозик ничего не говорит о компенсации доминирующим агентством своим клиентам за лишение их возможности перейти к конкуренту. Ведь их возможность выбора принудительно уничтожается и, более того, они вполне могут, видя тиранические позывы доминирующего агентства счесть выгодным выбор конкурента. Но как определить размер такой компенсации? Далее, если Нозик забыл о компенсации за лишение прав клиентов доминирующего агентства, как быть с убежденными сторонниками анархии? Как оценить их психологический ущерб от наблюдения подъема государства? Должна им обеспечиваться компенсация за ужас от наблюдения подъема государства? И в каком объеме? Фактически, существования хотя бы одного убежденного анархиста, которому никакая компенсация не сможет возместить психологическую травму от появления государства, самого по себе достаточно, чтобы обрушить всю модель Нозика о предположительно ненасильственном появлении минимального государства. Поскольку печаль абсолютного анархиста никакая компенсация утешить не сможет.

Это приводит нас к другой ошибке в схеме Нозика: тому забавному факту, что компенсация, выплачивается доминирующим агентством не в денежной форме, а в виде расширения своих порой сомнительных услуг на клиентов других агентств. Сторонники принципа компенсации показали, что деньги – которые оставляют реципиенту свободу приобрести все, что он желает – куда лучше для него, чем любой другой вид компенсации в натуре. Нозик, постулируя расширение защиты как форму компенсации, никогда не обращается к альтернативе наличной выплаты. Однако, к примеру, для анархиста эта форма «компенсации» существования государства как такового – это злая насмешка. Как убедительно указывает Чайлдс, Нозик:

«желает запретить нам обращение к любому другому защитному агентству, кроме доминирующего. Что же он хочет предложить нам взамен за это ограничение? Он чрезвычайно великодушен. Он предлагает ни больше и ни меньше, чем государство. Позвольте, я буду первым, кто публично откажется от этого восхитительно щедрого предложения. Но … дело в том, что мы не можем отказаться. Оно навязывается нам, хотим мы того или нет, желаем мы принять его в компенсацию или нет». [29]

Более того, даже в собственных терминах Нозика, минимальное государство компенсирует всех одинаково. Однако нет никакой вероятности того, что шкалы предпочтений у всех одинаковы. Но как тогда выявить различия и выплатить дифференцированную компенсацию?

Даже если говорить только о людях, которым по Нозику положена компенсация – возможных клиентов конкурирующих агентств – то кто они? Как их найти? Ведь по Нозику только такие действующие или возможные клиенты конкурентов нуждаются в компенсации. Но как провести различие для правильной компенсации, между теми, кто был лишен возможности выбрать услуги независимого агентства и соответственно заслуживает компенсации, и теми, кто не перешел бы к конкурентам в любом случае и компенсации не заслуживает? Без такого различия минимальное государство не сможет провести адекватную компенсацию даже в его собственных терминах Нозика.

Чайлдс поднимает еще одну отличную проблему предлагаемых Нозиком компенсаций – неприятные последствия для минимального государства того факта, что выплаты компенсаций обязательно увеличивают издержки и, следовательно, цены, запрашиваемые доминирующим агентством. Как пишет Чайлдс:

«Если минимальное государство должно защищать всех, даже тех, кто не может платить, и если оно должно компенсировать другим запрет их рискованных действий, то это будет означать, что оно устанавливает для своих клиентов более высокие цены, чем ультра-минимальное государство. Но это ipso facto [само по себе] увеличит число тех, кто в силу своих индивидуальных кривых спроса будет стремиться выбрать альтернативное агентство, … а не то, которое из доминирующего превратилось в ультра-минимальное государство, а затем в минимальное государство. Должно ли минимальное государство бесплатно защищать их или выплачивать им компенсации, чтобы они не переходили к другим агентствам? Если да, то это вновь увеличит цену для остающихся клиентов или снизит уровень их обслуживания. В любом случае, это породит новую волну тех, кто в силу формы их кривой индивидуального спроса выберут альтернативное агентство вместо доминирующего. Должны ли они также быть компенсированы? Если да, то процесс продолжается до тех пор, пока клиентами не останутся только богатые фанатичные приверженцы минимального государства, которые готовы платить за низкий уровень сервиса. Если так случится, то очень скоро минимальное государство отправится на свалку истории, которой, я думаю, оно вполне заслужило». [30]

Небольшое, но важное отступление по поводу компенсаций: следуя Локковской неудачной оговорке относительно поселенческих прав на неиспользуемую землю, Нозик заявляет, что никто не может присвоить неиспользуемую землю, если оставшееся население, которое также желает доступа к земле, «не пострадает». [31] Но вновь, как мы узнаем, пострадало оно или нет? Фактически оговорка Локка может привести к объявлению вне закона всей земли, находящейся в частной собственности, так как любой может заявить, что от уменьшения количества доступной земли пострадают все, кто не присвоил ее. Фактически невозможно измерить или даже узнать о том, пострадал кто-то или нет. И даже если да, то я утверждаю, что это тоже входит в их надлежащее принятие риска. Каждый имеет право объявлять своей собственностью ранее ничейную землю или ресурсы. Те, кто опоздал это сделать, пострадают от этого, но это их собственный риск в нашем свободном и неопределенном мире. В США больше не осталось большого количества пограничных целинных земель, и этот факт не следует оплакивать. Фактически, мы можем получить столько доступа к этим ресурсам, сколько захотим, путем уплаты за них рыночной цены; но даже если владельцы откажутся продавать их или сдавать в аренду - это их право в свободном обществе. Даже Локк мог с этим согласиться. [32]

Мы подходим к другому ключевому моменту – что презумпция Нозика о возможности запрещать рискованную деятельность базируется на его утверждении о том, что никто не имеет права заниматься «непродуктивными» (включая рискованные) деятельностью или обменами и что на этом основании они могут быть легитимно запрещены. [33] Ведь Нозик признает, что если бы рискованная деятельность других была законна, то запреты и компенсации были бы недействительны и что тогда нам «вместо этого пришлось бы торговаться и заключать с ними контракты, чтобы они согласились не совершать обсуждаемых рискованных действий. Почему бы нам тогда не предложить им мотивацию или нанять их, или дать им взятку, чтобы убедить их отказаться от действия?» [34] Иными словами, если бы теория Нозика о незаконности "непродуктивной" деятельности, он был бы вынужден признать право людей участвовать в такой деятельности, принцип запрещения риска и принцип компенсации рухнули бы в одночасье и ни ультра-минимальное, ни минимальное государство не могли бы быть оправданы.

И здесь мы приходим к тому, что мы могли бы назвать «принципом смерти». Его критерий «продуктивного» обмена – это то, что обе стороны обмена должны оказаться в лучшем положении, чем, если бы вторая сторона умерла; а «непродуктивный» обмен – это такой обмен при котором одна из сторон оказалась бы в выигрыше, если бы вторая сторона умерла. [35] Так, если я плачу вам за то, что вы не наносите мне вреда, я не получаю от вас ничего, чего у меня не было бы, если бы вы не существовали вовсе или существовали, но не имели бы со мной никаких дел.» [36] «Принцип компенсации» Нозика предполагает, что «непродуктивная» деятельность может быть предотвращена путем компенсации данному индивиду выгод, которые он потерял в результате введения запрета.

Давайте теперь рассмотрим, как Нозик применяет свои критерии «непродуктивности» и «компенсации» к проблеме шантажа. [37] Нозик пытается оправдать запрет шантажа, доказывая, что «непродуктивные» контракты должны считаться незаконными и что контракт шантажа непродуктивен потому что шантажируемый несет потери от самого существования шантажиста. [38] Иначе говоря, если бы шантажист Смит умер, шантажируемый Джонс только выиграл бы. Или, иными словами, Джонс платит Смиту не за то, что он приносит ему пользу, а за то, чтобы тот не наносил ему вреда. Но контракт ведь существует и все равно является продуктивным, потому что приносит Джонсу положение, лучшее, чем если бы этого контракта не существовало.

Но эта теория заводит Нозика в очень мутные рассуждения, некоторые (хотя и не все) он осознает. Он признает, например, что его аргументация в пользу запрещения шантажа приведет к тому, что придется запретить и следующий контракт: Браун приходит к Грину, его соседу со следующим предложением: «Я намереваюсь построить такое-то и такое-то розовое строение на своей земле (при этом он знает, что Грин не переносит розовый цвет). Однако я готов не строить его, если вы заплатите мне такую-то сумму денег». Нозик признает, что в его схеме такой контракт тоже будет незаконным, потому что Грин будет платить Брауну за то, что тот не доставляет ему проблем и, поэтому контракт будет непродуктивным. Фактически, Грин только выиграет, если Браун умрет.

Тем не менее, либертарианцу сложно обосновать такой запрет какой-либо адекватной теорией прав собственности, не говоря уже о той, которая изложена в настоящей книге. По аналогии с примером шантажа Нозик признает, что в его схеме для Грина было бы законным, узнав, что Браун запроектировал розовое здание прийти к нему самому и предложить заплатить за то, чтобы он не продолжал строительство. Но почему такой обмен станет «продуктивным» только потому, что Грин первым сделал такое предложение? [39] Какая разница, кто первым вышел с предложением в этой ситуации? Разве Грин все еще не выиграет, если Браун умрет? И далее, по аналогии, считает ли Нозик незаконным для Брауна отказаться от первого предложения Грина и затем запросить больше денег? Почему? Или, к примеру, считает ли Нозик незаконным для Брауна якобы случайно дать Грину знать о проектируемом розовом здании и затем дожидаться результата - скажем, разместив рекламу здания и подсунув Грину макет? Не может ли это быть расценено как простой акт любезности? И почему простая реклама чего-либо должна быть незаконной?

Действительно, пример Нозика становится еще более шатким, если мы рассмотрим его следствия. Нозик вовсе не учитывает все возможные следствия своего «принципа смерти». Если он утверждает - а он похоже утверждает именно это – что А незаконно «принуждает» Б, если для Б было бы лучше, чтобы он умер на месте, то давайте рассмотрим следующий пример: Браун и Грин участвуют в аукционе за одну картину, которую оба очень хотят получить. Будет ли для Грина лучше, если Браун умрет на месте? Не следует ли из этого, что Браун незаконно принуждает Грина, и не должно ли участие Брауна в аукционе быть запрещено? Или, наоборот, не принуждает ли Грин аналогичным образом Брауна и не должно ли участие Грина в аукционе быть запрещено? Если нет, то почему нет? Или представьте, что Грин и Браун добиваются благосклонности одной и той же женщины; не выиграет ли каждый из них, если его конкурент немедленно умрет и не должно ли поэтому участие в соперничестве одного из них или обоих быть признано незаконным? Таких примеров можно привести бесконечное множество.

Более того, Нозик загоняет себя в еще более затруднительное положение, когда добавляет, что шантаж «непродуктивен» потому что запрет обмена не приносит потерь одной из сторон (шантажируемому). Но это, конечно же, неверно: как указал профессор Блок, запрет шантажа значит, что шантажист не имеет мотивов для нераспространения негативной информации о шантажируемом. Тем не менее, после того, как Нозик дважды заявил о том, что жертва «не понесет потерь» от запрета обмена, Нозик немедленно и непоследовательно признает, что «люди ценят молчание шантажиста и готовы за него платить». В таком случае, если шантажисту запрещено получать плату, он не обязан хранить молчание и жертва шантажа, готовая за это молчание платить, из-за запрета оказывается в худшем положении!

Нозик добавляет, не приводя никаких аргументов, что «молчание шантажиста – это не продуктивная деятельность». Почему? Видимо, потому что «его жертвы только выиграли бы, если бы шантажиста не существовало». Вновь к «принципу смерти». Но затем Нозик вновь меняет позицию, противореча своему же утверждению о том, что молчание не продуктивно, добавляет: «С той точки зрения, которую мы занимаем здесь, продавец молчания может законно получать деньги только за то, что он отказывается молчать … включая платежи, которые другие проводят ему за раскрытие информации.» Нозик добавляет, что хотя шантажист может требовать денег, которые он получил бы за раскрытие информации, «он не может требовать наилучшей цены от приобретателя его молчания». [40]

Таким образом, Нозик колеблясь между запретом шантажа и разрешения только уплаты той цены, которую шантажист получил бы, продав информацию, загнал себя в ловушку неразрешимой проблемы «справедливой цены». Почему законно только назначать платеж по известной цене? Почему не назначать максимальную цену, которую жертва шантажа готова заплатить? Во-первых, обе транзакции добровольны и находятся в рамках прав собственности обеих сторон. Во-вторых, никто не знает, ни теоретически, ни практически, какую цену шантажист мог бы получить за свою информацию на открытом рынке. Никто не может заранее предсказать рыночную цену реального обмена. В-третьих, шантажист может получать не только денежное возмещение за обмен; он также возможно получает психологическое удовлетворение – он может не любить жертву шантажа, или ему может нравиться продавать секреты и тем самым «зарабатывать» на продаже секрета третьей стороне больше чем просто денежное вознаграждение. Здесь Нозик фактически сдает свой пример, признавая, что шантажист «который наслаждается продажей секретов может оплачиваться по другой цене.» [41] Но в таком случае, какое стороннее правоприменительное агентство может определить, до какой степени шантажист наслаждается продажей секретов и какую цену он может заявить жертве шантажа? Говоря, в общем, концептуально невозможно обнаружить наличие или измерить степень субъективного наслаждения или любого другого психологического фактора, который влияет на его шкалу предпочтений и, соответственно, на его поведение при обмене.

И, в-четвертых, представьте, что мы возьмем крайний случай Нозика, шантажиста, который не считает, что за его секрет требуется какое-либо денежное вознаграждение. Но если шантаж запрещен полностью или в варианте «справедливой цены» Нозика, необычный шантажист просто распространяет информацию всему миру («сплетник или болтун» по Блоку). Поступая так, шантажист просто использует право на использование своего тела в случае свободы слова. Здесь не может быть ни «справедливой цены» за ограничение его права, так как оно не имеет объективно измеримой ценности. [42] Его ценность субъективна для шантажиста и его право нельзя законно ограничить. И, более того, «защищенная законом» жертва в любом случае понесет потери в результате ограничений шантажа. [43]

Мы должны сделать вывод, что в рамках современной (а не средневековой) экономической теории «справедливой ценой» для любой сделки является цена, в добровольном порядке согласованная обеими сторонами. Более того, в более общем смысле, мы должны также признать, в рамках современной экономической теории, все обмены «продуктивными» и приносящими выгоду обеим сторонам. Любые добровольно приобретенные товар или услуга приносит ему выгоду и, следовательно, продуктивна с его точки зрения. Таким образом, все попытки Нозика оправдать запрет шантажа или установить некое подобие «справедливой цены» шантажа (как и любого другого контракта, в котором продается чье-либо бездействие) полностью провалились. Но это также значит, что его попытка оправдать запрет «непродуктивных» действий – включая риск – также провалилась, а ведь только на ее основе Нозик пытался оправдать свое ультра-минимальное (а также и минимальное) государство.

В приложении своей теории к рискованной, вызывающей опасения «непродуктивной» деятельности независимых агентств, которая предположительно оправдывает введение принудительной монополии ультра-минимального государства, Нозик концентрируется на защищаемых им «процедурных правах» каждого индивида, которые он определяет как «право на установление вины наименее опасной из известных процедур установления вины, которая среди прочих имеет наименьшую вероятность признания виновной стороны, которая на самом деле права.» [44] Здесь Нозик добавляет к обычным естественным правам индивида на использование своей личности и справедливо приобретенной собственности, предполагаемые «процедурные права», или права на использование конкретных процедур определения правоты или виновности.

Но существует одно жизненное различие между подлинным и иллюзорным правом - оно состоит в том, что первое не требует ни от кого никаких позитивных действий, кроме невмешательства. Так, право человека на свою личность и собственность не зависит от времени, пространства, или числа и благосостояния других людей в обществе. Робинзон Крузо может иметь такие права против Пятницы, точно так же, как их имеет любой человек в нашем индустриальном обществе. С другой стороны, предлагаемое право на «прожиточный минимум» является ложным, так как удовлетворение его требует усилий от части других людей, а также наличия достаточного населения с достаточным для удовлетворения этих нужд благосостоянием или доходом. Таким образом, это «право» не является независимым от времени, места, а также от числа и условий проживания других членов общества.

Но и «право» на наименее рискованную процедуру требует для своей реализации позитивных действий от достаточного числа людей, обладающих специализированными навыками; поэтому оно не является подлинным правом. Более того, такое право не может быть выведено из базового права собственности на себя. С другой стороны, каждый имеет абсолютное право на защиту себя и своей собственности от вторжения. Преступник, с другой стороны, не имеет прав на защиту незаконно приобретенной собственности. Но то, какая процедура будет принята группой люде для защиты своих прав, к примеру, на персональную самозащиту или использование судов или арбитражных агентств – зависит от знаний и навыков индивидов в этой группе.

Предположительно, работа свободного рынка будет вести к тому, что большинство людей выберут защиту, обеспечиваемую частными институтами и защитными агентствами, чьи процедуры будут отражать методы, которые отражают максимальную поддержку большинства людей. Иными словами, людей, которые будут согласны следовать этим процедурам, как наиболее практичным методам определения, кто в конкретном случае прав, а кто виноват. Но это – прерогатива конкурентного открытия рынком наиболее эффективных средств обеспечения самозащиты, и она не включает никаких ошибочных концепций вроде «процедурных прав». [45]

И, наконец, демонстрируя великолепное мастерство, Рой Чайлдс, продемонстрировав, что каждая из стадий перехода к государству по Нозику осуществляется не «невидимой рукой» рынка, а явным видимым волевым решением, переворачивает всю концепцию Нозика с ног на голову, показывая, как «невидимая рука» в терминах самого Нозика приводит от его минимального государства обратно к анархизму. Чайлдс пишет:

«Представим себе, что существует минимальное государство. Возвышается агентство, которое копирует процедуры минимального государства, оставляя без изменений государство с его судебными процессами, процедурами и т.д. В такой ситуации нельзя предполагать, что это агентство сколь-нибудь более «рискованно», чем государство. Если оно все также слишком рискованно, то мы также правы в утверждении, что государство слишком рискованно и правы в запрещении его деятельности, при том, что мы готовы компенсировать потери тем, кто страдает от этих запретов. Если мы пойдем этим путем, результатом будет анархия.

Если нет, то «доминирующее агентство», превратившееся в минимальное государство обнаруживает, что оно конкурирует с одним из агентств за которыми следит. Но подождите: конкурирующее, находящееся под надзором, подавляемое второе агентство обнаруживает, что может установить меньшие цены за свои услуги, так как минимальное государство вынуждено компенсировать потери тем, кто хотел бы пользоваться услугами других агентств, применяющих более рискованные процедуры. Также доминирующее агентство несет издержки на шпионаж за новым агентством.

Так как выплата компенсаций – это лишь моральное обязательство, доминирующее агентство вероятно станет сокращать такие действия под экономическим давлением. Это запускает действие двух процессов: те, кто ранее получал компенсацию станут выбирать услуги других агентств, вполне вероятно подписываясь на услуги нашего независимого агентства, таким образом, восстанавливая свои старые предпочтения. Так происходит первый судьбоносный шаг: некогда гордое минимальное государство, отменив компенсации возвращается к более низкому уровню ультра-минимального государства.

Но процесс на этом не останавливается. Независимое агентство должно и будет нарабатывать хорошую репутацию, чтобы отбивать клиентов у ультра-минимального государства. Оно предлагает больший набор услуг, тарифные планы с различными ценами и в целом становится более привлекательной альтернативой, все время позволяя государству шпионить за собой, изучая его процессы и процедуры. На рынок выходят другие предприниматели. Скоро, некогда ульра-минимальное государство становится просто доминирующим агентством, обнаруживая, что другие агентства наработали мощную репутацию, разработали безопасные, слабо рискованные процедуры и прекращает следить за ними, предпочитая более дешевый вариант взаимных соглашений. Его руководство без конкуренции разжирело и обленилось, его расчеты о том, кого защищать, как, на какие цели распределять ресурсы …безнадежно испорчены тем, что оно ранее ушло от влияния настоящей конкурентной системы. Доминирующее агентство становится неэффективным в сравнении с новыми, динамичными, усовершенствованными агентствами.

Имеющий глаза да увидит – доминирующее агентство становится просто одним из многих на рынке. Зловещее минимальное государство, через серию морально допустимых шагов, не нарушающих ничьих прав, стало просто одним из многих защитных агентств. Иными словами, «невидимая рука» наносит ответный удар». [46]

Некоторые окончательные краткие, но важные замечания. Нозик, вместе с остальными сторонниками ограниченного правительства и теоретиками laissez-faire не имеет теории налогообложения: насколько большим оно должно быть, кто должен платить налоги, какой вид должны иметь налоги и т.д. Действительно, налогообложение не упоминается в обсуждении стадий перехода к минимальному государству. Похоже, подразумевается, что минимальное государство может вводить налоги только для клиентов, которых оно имело до становления, но не на потенциальных клиентов конкурирующих агентств. Но очевидно, что нынешние государства облагают налогами всех без исключения, без учета того, были ли они раньше его клиентами; и действительно, разделить эти гипотетические группы крайне сложно.

Нозик, вместе со своими коллегами по теории ограниченного государства, рассматривает «защиту» - во всяком случае, обеспечиваемую его минимальным государством – как единый неделимый объект. Но сколько именно защиты должно предоставляться и за счет каких ресурсов? Какой критерий будет определяющим? В конце концов, мы можем предположить, что следует тратить весь национальный продукт на обеспечение каждого жителя персональным танком и вооруженным охранником; или мы можем вообразить, что на всю страну нужен один полицейский и один судья. Кто решает, сколько защиты необходимо и на основе каких критериев? И, напротив, все услуги и товары на свободном рынке производятся на основе относительного спроса и рыночной цены для потребителей. Но такой критерий не работает для минимального государства, да и для любого государства вообще.

Более того, как указывает Чайлдс, минимальное государство, которое Нозик пытается оправдать – это государство, которым владеет частная доминирующая фирма; это все равно не дает никаких объяснений и оправданий для современных форм голосования, демократии, системы сдержек и противовесов и т.д. [47]

И, наконец, гибельная ошибка проходит в работе Нозика сквозь все обсуждение прав и правления: что как кантовский интуиционист, он имеет теорию прав. Права просто интуитивно ощущаются, но не обосновываются естественным правом, природой человека или вселенной. В результате, Нозик не имеет реальных аргументов в пользу существования прав как таковых.

Выводы: (1) ни одно из современных государств не было «непорочно зачато» и следовательно Нозик на своих собственных основаниях должен защищать анархизм и только затем ждать развития государств; (2) даже если какое-либо из государств появилось таким образом, права личности являются неотчуждаемыми и следовательно ни одно существующее государство не может быть оправдано; (3) каждый описываемый Нозиком шаг работы «невидимой руки» неверен: весь процесс проходит в явном виде и чувственно ощутим, а принципы риска и компенсации оба являются ошибочными и ведут к неограниченному деспотизму; (4) нет никаких оправданий, даже в собственных терминах Нозика, для запрета доминирующим агентством тех процедур независимых агентств, которые не влияют на его собственных клиентов, и, следовательно, оно не может перейти в ультра-минимальное государство; (5) теория Нозика о «непроизводительных» обменах неверна, поэтому запрет рискованных действий и переход к ультра-минимальному государству невозможен даже на одном этом основании; (6) что бы ни думал Нозик, не существует никаких «процедурных прав» и, следовательно, его теория риска и непродуктивного обмена не дает никаких оснований для перехода к принудительной монополии ультра-минимального государства; (7) нет никаких оснований, даже в собственных терминах Нозика, для ввода минимальным государством налогообложения; (8) в теории Нозика нет ничего, что объяснило бы голосование, или любые другие демократические процедуры любого из существующих государств; (9) на тех же основаниях, на которых оправдано минимальное государство, можно оправдать и максимальное государство; и (10) действие только «невидимой руки» в собственных терминах Нозика, возвращает общество обратно к анархии.

Таким образом, наиболее значимая в нашем столетии попытка оправдать государство и отвергнуть анархизм провалилась в целом и в каждой из своих частей.

Примечания:

1. Версия данной главы опубликована в Murray N. Rothbard, "Robert Nozick and the Immaculate Conception of the State," Journal of Libertarian Studies 1 (Winter 1977): 45-57.

2. Robert Nozick, Anarchy, State, and Utopia (New York: Basic Books, 1974).

3. Другую критику Нозика см. Randy E. Bamett, "Whither Anarchy? Has Robert Nozick Justified the State?" Journal of Libertarian Studies 1 (Winter 1977): 15-21; Roy A. Childs, Jr., "The Invisible Hand Strikes Back,"Journal of Libertarian Studies 1 (Winter 1977): 23-33; John T. Sanders, "The Free Market Model Versus Government: A Reply to Nozick," Journal of Libertarian Studies 1 (Winter 1977): 35-44; Jeffrey Paul, "Nozick, Anarchism and Procedural Rights," Journal of Libertarian Studies 1, no. 4 (Fall 1977): 33740; and James Dale Davidson, "Note on Anarchy, State, and Ufopia," Journal of Libertarian Studies 1, no. 4 (Fall 1977): 341-48.

4. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, pp. 6-9.

5. The Complete Writings of Thomas Paine, P. Foner, ed. (New York: Citadel Press, 1945), vol. 1, p. 13.

6. Перепечатано в Robert A. Rutland, GeqeMason ( W i i u r g , Va: Colonial Williamsburg 1%1), p. 111. По поводу некорректности отчуждения человеческой воли см. гл. 19, сноска 18 выше. Великий английский левеллер 17 столетия Ричард Овертон писал:

«Каждому человеку природой дано право собственности на себя, которое не должно нарушаться или отчуждаться: так как поскольку он личность, он имеет собственность на себя, иначе он не был бы личностью. … Нельзя говорить о твоем и моем, иначе как: «Ни один человек не может владеть моими правами и свободами, как не могу и я владеть их; я индивид и наслаждаюсь собой и собственностью на себя».

Цит. по Sylvester Petro, "Feudalism, Property, and Praxeology," in S. Blumenfeld, ed., Property in a Humane Economy (LaSalle, Ill.: Open Court, 1974), p. 162.

7. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 17.

8. Там же, стр. 15.

9. Там же, стр. 16

10. Сходную критику Нозика можно найти в Hillel Steiner in Mind 86 (1977): 120-29.

11. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 17.

12. Roy Childs, "Invisible Hand," p. 25.

13. Cf., Bruno Leoni, Freedom and the Law (Los Angeles: Nash Publishing, 1972), and F.A. Hayek, Law, Legislation, and Liberty, vol. 1 (Chicago: University of Chicago Press, 1973).

14. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 17.

15. Там же, стр. 55-56.

16. Childs, "Invisible Hand," стр. 32.

17. Там же, стр. 27-28.

18. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, pp. 142 ff.

19. Childs, "Invisible Hand," pp. 28-29.

20. Там же, стр. 29.

21. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 55n.

22. Более того, в процессе Нозика, каждая следующая стадия развития государства предполагается моральной, так как предположительно проходит без нарушения чьих-либо моральных прав. В этом случае считается, что ультра-минимальное государство морально. Но если так, почему Нозик считает, что ультра-минимальное государство морально обязано превращаться в минимальное? Потому, что ультра-минимальное государство в этом случае видимо будет аморальным, что противоречит его исходной посылке. Эту точку зрения см. R.L. Holmes, "Nozick on Anarchism," Political Theoy 5 (1977): 247ff.

23. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 57

24. Barnett, "Whither Anarchy?" p. 20.

25. Более того, Нозик накладывает ограничения на жертву, путем компенсации ему только за действия, которые соответствовали уровню агрессии. Anarchy, State, and Utopia, p. 58.

26. Нозик там же на странице 58, в явном виде предполагает измеримость полезности.

27. Я обязан этим замечанием профессору Роджеру Гаррисону из экономического департамента Обурнского Университета.

28. Нозик также использует концепцию «транзакционных издержек» и других издержек, сопровождающих деятельность, которая должна быть запрещена с компенсацией. Но это неверно на тех же основаниях, а именно, потому, что транзакционные и другие издержки субъективны для каждого индивида и не являются объективными и измеримыми для стороннего наблюдателя.

29. Childs, "Invisible Hand," p. 27.

30. Там же, стр. 31.

31. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, pp. 178ff.

32. Нозик также воспроизводит позицию Хайека по поводу оплаты единственного колодца, там же, стр. 180. См. также стр. 220-21 выше.

33. See Barnett, "Whither Anarchy?" p. 19.

34. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, pp. 83-84.

35. Давайте применим концепцию «непродуктивных обменов» к его собственному процессу становления государства. Если бы доминирующего агентства не существовало, то клиенты независимых агентств от этого только выиграли бы, так как замечательно могли бы продолжать дела с теми агентствами, которые они выбрали. Но в рамках собственной концепции Нозика, применяя его собственный «принцип смерти» мы обнаруживаем, что клиенты независимых агентств стали жертвами непродуктивного обмена с доминирующим агентством и поэтому вправе запретить его деятельность. Этим блестящим замечанием я обязан профессору Дэвиду Гордону.

36. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 84.

37. Наша собственная теория допустимости контракта шантажа изложена на стр. 124-26 выше.

38. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, pp. 84-86.

39. Нозик не отвечает на этот ключевой вопрос; он просто доказывает, что «это будет продуктивным обменом». Там же. стр. 84, 240n.16. Весьма иронично, что Нозик видимо вынужденно обсуждает это возражение – признавая «продуктивность» обмена если Грин сам сделает предложение – из-за аргументов профессора Рональда Хэмови: иронично, потому что, как мы видели выше, также Хэмови разнес в пух и прах подобное же определение принуждения у профессора Хайека.

40. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, pp. 85-86.

41. Там же стр. 86n.

42. См. Barnett, "Whither Anarchy?" pp. 4-5.

43. Нозик, в труде Anarchy, State, and Utopia, стр. 86, соединяет свои ошибки, продолжая сравнивать шантажиста с рэкетиром-«крышей», указывая, что рэкет «крыши» продуктивен, так как рэкетир, навязывая защиту, хотя бы ее осуществляет, а не «берет деньги за простое воздержание от нанесения вреда». Но «вред», которым угрожает – это не просто реализация права свободы слова, а вполне себе агрессивное насилие, а угроза насилия – сама по себе насилие. Здесь различие проводится не между ошибочными понятиями «продуктивный» и «непродуктивный», а между «добровольный» и «насильственный» - вот квинтэссенция либертарианской философии. Как указывает профессор Блок:

«При агрессии угрожают агрессивным насилием – тем, что агрессор не имеет права делать. При шантаже, однако шантажист «угрожает» тем, что чаще всего имеет право сделать! Реализацией своего права на свободу слова, раскрытием известного ему секрета».

Walter Block, "The Blackmailer as Hero," Libertarian Forum (December 1972): 3.

44. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, p. 96.

45. Отличную детализированную критику концепции «процедурных прав» Нозика см. Barnett, "Whither Anarchy?" стр. 16-19. Профессор Джеффри Пол также показал, что любое понятие «процедурных прав» включает «право» некоторой другой процедуры наступать на такие процедуры, а это, в свою очередь, подразумевает следующий набор «прав», который в свою очередь включает новый набор «прав» по методам решения по этим процедурам, и так далее до бесконечной регрессии. Paul, "Nozick, Anarchism, and Procedural Rights."

46. Childs, "Invisible Hand," pp. 32-33.

47. Там же, стр. 27.

Часть V. К теории стратегии достижения свободы

Глава 1. К теории стратегии достижения свободы

Попытки разработки систематической теории свободы достаточно редки, но еще реже встречаются теории стратегии достижения свободы, их практически не существует. И это относится не только к свободе, фактически стратегии достижения любых желательных социальных целей обычно оказываются бессистемными вариациями метода проб и ошибок. Однако если философия может дать какие-либо теоретические указания по стратегии достижения свободы, то поиск в этом направлении, безусловно, является ее обязанностью. Но следует предупредить читателя, что мы вступаем в неизведанную область.

Ответственность философии за исследование стратегии – решения проблемы перехода от существующего (любого существующего) состояния дел к полной свободе – особенно важна для либертарианства, основанного на естественном законе. Как осознал либертарианский историк лорд Актон, естественный закон и естественные права создают твердое основание для обсуждения – и доказательства некорректности – любого вида этатизма. В отличие от легального позитивизма или различных видов историцизма, естественный закон обеспечивает моральный и политический «высший закон», с позиций которого можно оценивать постановления государства. Как мы видели ранее [1], правильно интерпретированный естественный закон скорее «радикален», чем консервативен, постоянно находясь в борьбе за утверждение идеальных принципов. Как писал Актон: «[Классический] Либерализм стремится к тому, как должно быть, независимо от того, что есть». Как Химмельфарб писала об Актоне, «прошлое не имеет никакого авторитета, если не соответствует морали». Далее Актон продолжает проводить различие между вигами и либералами, доказывая, что фактически это - различие между консервативной приверженностью статус-кво и радикальным либертарианством:

Виг исходит из компромисса. Либерал начинает с господства идей.

Как отличить вига от либерала? Первый практичен, половинчат и готов к компромиссу. Второй утверждает свои философские принципы. Первый – это политика, стремящаяся к философии. Второй – это философия, ищущая свою политику. [2]

Итак, либертарианство - это философия, ищущая свою политику. Но что еще может сказать либертарианская философия о своей стратегии, о "политике"? Во-первых, конечно же, - по словам Актона – она должна сказать, что свобода – это «наивысшая политическая цель», наиболее приоритетная цель либертарианской философии. Наивысшая политическая цель, безусловно, не означает «наивысшую цель» каждого человека, так как каждый индивид имеет множество своих персональных целей и индивидуальную иерархию важности этих целей на шкале ценностей. Политическая философия – это тот раздел этической философии, который изучает политику, которая определяет роль насилия в жизни человека (и, следовательно, определение таких концепций, как преступление и собственность). И, конечно же, либертарианский мир должен быть таким, чтобы в конечном итоге обеспечить каждому индивиду свободу устанавливать и достигать его собственных целей – «преследовать счастье», согласно удачной фразе Джефферсона.

Могут подумать, что либертарианец, приверженец «естественной системы свободы» (согласно фразе Адама Смита), почти по определению считает свободу своей важнейшей политической целью. Но это часто неверно, так как для многих либертарианцев цель самовыражения или прояснения окружающим прелести свободы часто заслоняет цель утверждения свободы в реальном мире. Но свобода, как это будет показано ниже, никогда не победит, если цель установления ее в реальном мире не будет приоритетной по сравнению с эстетическими и другими более пассивными соображениями.

Если свобода должна быть наивысшей политической целью, то где лежат ее основания? Из данной работы должно быть понятно, что, во-первых, и это главное, свобода – это моральный принцип, основанный на природе человека. В частности, это принцип справедливости, принцип отрицания агрессивного насилия в человеческих отношениях. Следовательно, чтобы быть адекватно обоснованной, либертарианская цель должна преследоваться в духе преданности принципам справедливости. Но приобрести такую преданность сложно – либертарианец должен быть захвачен стремлением к справедливости, эмоцией, берущей начало в его рациональном осознании того, чего требует настоящая справедливость. [3] Справедливость, а не хилая защита простой полезности должна быть мотивирующей силой, если мы хотим добиться свободы. [4]

Коль скоро свобода полагается наивысшей политической целью, для ее достижения следует использовать наиболее эффективные средства, т.е. средства, которые позволят достигнуть ее наиболее быстро и полно. Это, в свою очередь означает, что либертарианец должен быть "аболиционистом", т.е. требовать наиболее быстрого достижения свободы. Если он отрицает аболиционизм, то он не считает свободу наивысшей политической целью. Либертарианец должен быть аболиционистом, который, если бы мог, сразу же отменил все вмешательства в свободу. Следуя за классическим либералом Леонардом Ридом, который выступал за мгновенную и полную отмену контроля за ценами и заработными платами сразу после Второй Мировой войны, мы должны придерживаться критерия «красной кнопки». Так, Рид заявлял, что «если бы на этой трибуне была красная кнопка, которая бы разом отменила все меры по контролю за заработной платой и ценами, я немедленно нажал бы ее!» Настоящий либертарианец, таким образом, должен быть человеком, который бы сразу же нажал гипотетическую кнопку, отменяющую все нарушения свободы – а не некоторые, как это, скорее всего, сделал бы любой утилитарист. [5]

Антилибертарианцы и антирадикалы обычно утверждают, что такой аболиционизм «нереалистичен»; делая такое заявление они безнадежно смешивают желаемую цель и стратегические наброски возможного пути к этой цели. Важно четко сформулировать различие между самой конечной целью и стратегическими планами ее достижения; говоря короче, цель должна быть сформулирована до выхода на сцену вопросов стратегии и «реализма». Тот факт, что волшебной красной кнопки, скорее всего не существует, не имеет отношения к желательности аболиционизма как такового. Мы должны, к примеру, согласовать цель свободы и желательности аболиционизма для ее достижения. Но это не значит, что мы верим, что отмена всех ограничений реально достижима в ближайшем или отдаленном будущем.

Либертарианские цели – включая немедленную отмену нарушений свободы – «реалистичны» в том смысле, что они могут быть достигнуты, если найдется достаточное число людей, согласных с ними и в том, что если они будут достигнуты, получившаяся либертарианская система будет жизнеспособна. Цель немедленной свободы не является нереалистичной или утопической – в отличие от таких, например, целей как «уничтожение бедности» - ее реализация зависит только от человеческой воли. Если, например, все люди неожиданно и одновременно согласятся с приоритетной целью достижения свободы, общая свобода будет немедленно достигнута. [6] Стратегический план того, как должно проходить движение к свободе – совершенно отдельный вопрос. [7]

Так, либертарианский аболиционист рабства, Вильям Ллойд Гаррисон не был «нереалистичным», когда в 1830е году заявил как цель немедленное освобождение рабов. Его цель была вполне моральной и либертарианской и не была связана с «реализмом» или возможностью ее скорого достижения. Действительно, стратегический реализм Гаррисона выражался именно тем фактом, что он не ожидал отмены рабства немедленно и мгновенно. Как он сам предупреждал: «Максимально твердо настаивая на немедленной отмене, мы можем, в конечном счете, добиться постепенной отмены. Мы никогда не говорили, что рабство будет отменено одним мановением руки; но мы всегда должны бороться за то, чтобы оно так и случилось» [8]. Иначе, как проницательно предупреждал Гаррисон, «постепенность в теории - это вечность на практике».

Постепенность в теории фактически полностью затмевает приоритетную цель свободы как таковой; принятие постепенности, таким образом, не просто стратегический прием, а противоречие цели самой по себе и, следовательно, недопустимо в качестве части стратегии достижения свободы. Причина этого – в том, что как только немедленный аболиционизм единожды отвергнут, цель свободы будет задвинута на второе или третье место, уступив первое антилибертарианским соображениям, так как эти соображения будут цениться выше свободы. Предположим, что аболиционист рабства сказал: «Я выступаю за отмену рабства за пять лет». Но это означает, что отмена рабства за три или четыре года будет неправильной, и что таким образом было бы хорошо, если бы рабство просуществовало еще немного. Но это бы означало, что соображения справедливости отвергнуты и что цель сама по себе не является наивысшей в шкале политических ценностей аболициониста (или либертарианца). Фактически, это бы означало, что либертарианец защищает продление преступления и несправедливости.

Следовательно, стратегия свободы не должна включать никаких методов, урезающих или противоречащих конечной цели, как это, несомненно, делает теория постепенности. Скажем ли мы затем что «цель оправдывает средства»? Это распространенное, но полностью ошибочное утверждение, часто приводят сторонники фундаментальных и радикальных изменений в обществе. Что еще кроме цели может оправдать какие-либо средства? Само значение слова «средства» подразумевает, что эти действия являются только инструментами достижения цели. Если человек голоден, он съедает сэндвич чтобы утолить голод, акт поедания сэндвича – это только средство достижения цели и его единственное оправдание происходит из его использования для достижения цели. Зачем еще человеку есть сэндвич или, заходя дальше – покупать для него ингредиенты. Выражение о том, что цель оправдывает средства, крайне далеко от зловещего смысла, который ему приписывают, и является обычным философским трюизмом, вытекающим из имплицитной связи «средств» и «целей».

Что на самом деле имеют в виду критики выражения «цель оправдывает средства», когда говорят, что «плохие средства» могут или приведут к «плохим целям»? На самом деле они имеют в виду, что обсуждаемые средства препятствуют достижению других целей, которые критики считают более приоритетными, чем критикуемые ими люди. Так, представьте себе, что коммунист утверждает, что убийство может быть оправданно, если оно ведет к диктатуре пролетариата. Критики такого убийства (или такого оправдания убийства) на самом деле доказывают не то, что «цель не оправдывает средства», а то, что убийство нарушает более значимую цель (по меньшей мере), а именно, цель «исключения убийства» или исключения агрессивности между людьми. И, безусловно, с либертарианской позиции эта критика будет корректной.

Итак, либертарианская цель - победа свободы – оправдывает наиболее быстрые средства в направлении достижения цели, но эти средства не могут противоречить цели и тем самым урезать ее. Мы уже убедились, что теория постепенного перехода – это средство, которое противоречит цели. Другим противоречивым средством будет совершение агрессивных действий (например, убийств или грабежей) против людей и их честно приобретенной собственности, так как одной из целей либертарианства является отсутствие агрессии, а агрессия при переходе к свободе прямо противоречит этой цели.

Если, таким образом, либертарианец должен призывать к немедленному упразднению государства, как организованного механизма насилия, и если теория постепенного перехода противоречит конечной цели, какую еще стратегическую позицию может занять либертарианец в мире, где государство явно продолжает существовать? Должен ли либертарианец ограничивать свои требования только немедленного упразднения? Являются ли тогда неверными практические шаги к свободе, планы и требования частичной трансформации? Очевидно, нет, так как в реальности нельзя мгновенно и сразу достичь конечной цели. Таким образом, либертарианец обязан, если желает достичь конечной цели максимально быстро, должен стремиться смещать политику в направлении этой цели. Конечно, такой путь сложнее, так как всегда существует опасность потери из виду или даже размывания главной цели свободы. Но этот путь - с учетом того, что государство существовало в прошлом, существует в настоящем, и будет существовать в обозримом будущем – остается единственным, если мы вообще хотим когда-либо достичь свободы. Частичные преобразования при этом должны формулироваться (а) с постоянным учетом свободы в качестве конечной цели процесса трансформаций; и (б) никогда не включать шагов или использовать средств, явно или скрыто противоречащих этой конечной цели.

Давайте рассмотрим, к примеру, план преобразований, предлагаемый некоторыми либертарианцами: а именно, что бюджет государства будет сокращаться на 10 процентов каждый год, после чего правительство полностью упразднится. Такое предложение будет иметь практическую или стратегическую ценность, только если его сторонники всегда сохранят четкое понимание, что это минимальные требования, и что конечно же ничего плохого не случится, если бюджет будет урезаться на 25 процентов каждый год в течение четырех лет, или, еще лучше, если он будет урезан на 100 процентов немедленно. Опасность состоит в том, чтобы явно или неявно предполагать, что более быстрое урезание, чем 10 процентов в год будет неверным или нежелательным.

И еще большую опасность подобного сорта представляет идея, поддерживаемая многими либертарианцами, о запланированной программе перехода к полной свободе, т.е. в первом году должен быть отменен закон А, изменен закон B, налог C уменьшен на 20 процентов и т.д.; во втором году должен быть отменен закон D, налог C уменьшен еще на 10 процентов и т.д. Подробный план куда более неверен, так как он в явном виде предполагает, что, например, закон D не должен быть отменен до второго года программы. Таким образом, ловушка философии постепенного перехода повторяется в значительно большем масштабе. Либертарианские планировщики будущего фактически встают в позицию явного или кажущегося противоречия наиболее быстрому пути к свободе.

Идея детально тщательно распланированного перехода к свободе содержит и еще одну смертельную ошибку. Она состоит в том, что любой тщательно распланированный и исследованный план, самая всеобъемлющая программа, подразумевает, что государство не является врагом человечества, что возможно и желательно использовать государство для разработки запланированного и постепенного пути к свободе. Понимание того, что государство на самом деле является постоянным врагом человечества с другой стороны, ведет к совершенно иному стратегическому взгляду: а именно к тому, что либертарианцы должны продвигать и с радостью принимать любое сокращение власти или деятельности государства в любой области; что любое такое сокращение в любой момент времени является снижением преступной агрессии и уменьшением паразитирования, с помощью которого государственная власть правит и конфискует права людей.

К примеру, либертарианцы могут добиваться отмены или сокращения подоходного налога, но они не должны ни при каких обстоятельствах одновременно предлагать его замену на налог с продаж или другую форму налога. Снижение или, еще лучше, упразднение налога – это всегда внутренне непротиворечивое снижение власти государства и шаг в направлении свободы; но его замена новым налогом или увеличением другого налога делает прямо противоположное, так как обозначает новое наступление государства на другом фронте. Ввод новых налогов – это средство, которое противоречит главной либертарианской цели как таковой.

Аналогично, в нашу эру постоянного дефицита государственного бюджета мы постоянно сталкиваемся с проблемой: должны ли мы соглашаться со снижением налогов, несмотря на то, что это увеличит дефицит? Консерваторы, считающие сбалансированный бюджет своей главной политической целью выступают или голосуют против снижения налогов, которое не сопровождается соответствующим или превосходящим снижением расходов правительства. Но так как налогообложение является преступным актом агрессии, любой протест против снижения налогов искажает и противоречит основной либертарианской цели. Время выступать против государственных расходов приходит тогда, когда обсуждается или выставляется на голосование бюджет. Вот тогда либертарианец должен призывать также и к существенному сокращению расходов. Активность правительства должна снижаться всегда и везде, где это возможно; любой протест против снижения налогов и сборов недопустим, так как противоречит либертарианским принципам и конечной цели.

Значит ли это, что либертарианец не может расставлять приоритеты, не может концентрировать свою энергию на политических вопросах, которые считает наиболее важными? Конечно это не так, поскольку время и энергия каждого человека не безграничны, и он не может уделять равное время сразу всем аспектам широчайшей либертарианской программы. Оратор или сочинитель политических эссе обязательно должен расставлять приоритеты, которые как минимум частично зависят от текущих политических вопросов и обстоятельств. Так, несмотря на то, что либертарианцы, безусловно, приветствовали бы денационализацию маяков, весьма сомнительно, что этому вопросу должен отдаваться больший приоритет, чем вопросу военного призыва или подоходного налога. Либертарианец должен использовать свой стратегический интеллект и свои знания для определения вопросов первоочередной политической важности. С другой стороны, конечно, если, к примеру, индивид живет на небольшом острове, зависимом от мореплавания, где часты туманы, вопрос маяков вполне может иметь высокий приоритет в либертарианской политической программе. И более того, если по каким-то причинам возникла реальная возможность провести денационализацию маяков в современной Америке, либертарианцы не должны упускать этот момент.

Мы завершим обсуждение этой части вопроса стратегии выводами, о том, что победа полной свободы это высшая политическая цель; что моральное основание этой цели – стремление к справедливости; что цель должна быть достигнута максимально эффективными и быстрыми средствами; что цель никогда не следует упускать из виду и следует стремиться к ее быстрейшему достижению; и что средства, которыми достигается цель, никогда не должны противоречить ей – ни защитой постепенности перехода, ни применением или призывами к агрессии, ни любым неприятием возможностей снижения власти государства или увеличением этой власти.

Мир, по крайней мере, в долгосрочном периоде, управляется идеями; и кажется очевидным, что либертарианство может победить, только если идеи распространятся и будут приняты большим числом людей. Таким образом, просвещение становится необходимым условием победы свободы – все виды просвещения, от наиболее абстрактных систематических теорий, до любых средств привлечения внимания потенциальных сторонников. Просвещение – это характерная черта стратегии классического либерализма.

Следует обратить особое внимание на то, что идеи не существуют самостоятельно в некоем вакууме – они имеют влияние только в той степени, в какой принимаются и распространяются людьми. Для триумфа идей свободы должна существовать активная группа убежденных либертарианцев – людей, которые понимают идеи свободы и желают донести их до других людей. Говоря короче, должно существовать активное и самостоятельное либертарианское движение. Это могло бы показаться самоочевидным, если бы не забавное нежелание значительной части либертарианцев думать о себе как о части действующего и растущего движения или их нежелание участвовать в деятельности движения. Подумайте, смогло бы какое-нибудь движение или набор идей, будь то буддизм или современная физика, завоевать признание без «кадровых» буддистов или физиков?

Упоминание физиков приводит нас к другой необходимой составляющей успешного движения: наличию профессионалов, или лиц, посвящающих всю свою карьеру движению или дисциплине. В семнадцатом и восемнадцатом столетии, когда современная физика утверждалась в ранге новой науки, реально существовали научные общества, которые включали заинтересованных любителей, «друзей физики», как мы могли бы их назвать, которые создавали атмосферу товарищества и поддержки новой дисциплины. Но физика не ушла бы далеко, если бы не существовало профессиональных физиков, людей, которые посвятили ей всю свою карьеру и таким образом смогли отдать все силы развитию этой дисциплины. Без развития профессии физика эта наука так и осталась бы развлечением для дилетантов. Однако, несмотря на развитие идей и движения в последние годы, слишком мало либертарианцев осознает критическую необходимость профессиональной работы в области свободы, как основной движущей силы развития теории и практики ее применения в реальном мире.

Каждая новая идея или дисциплина всегда начинается с одного или нескольких человек и только затем распространяется на большее число приверженцев и сочувствующих. Даже при достижении широкой популярности движения, из-за того, что люди обладают различными интересами и возможностями, профессиональных или «кадровых» либертарианцев среди них будет лишь меньшинство. И нет ничего страшного или «недемократичного» в том, что будет существовать «авангардная» группа либертарианцев, как например, существуют продвинутые буддисты или физики. Этот авангард, как я надеюсь, сможет донести либертарианские идеи до большинства или значимого, но влиятельного меньшинства. Существование либертарианского большинства среди американских революционеров или в Англии 19 века доказывает, что в этом нет ничего невозможного.

На пути к этой цели мы можем представить себе принятие либертарианства как лестницу или пирамиду, протянутую от полного коллективизма или этатизма к полной свободе. Если либертарианское движение не может «перескочить через людские убеждения» сразу на верхнюю ступеньку лестницы – к поддержке полной свободы, то мы должны стремиться достигать меньших, но, тем не менее, важных целей по перемещению их на меньшее количество ступеней.

С этой целью либертарианец может счесть полезным вступление во временные коалиции с нелибертарианцами для достижения некоторых частных целей. Так, либертарианец, в зависимости от приоритетов, заданных текущими условиями в обществе, может выступить таким «единым фронтом» с консерваторами в частном вопросе отмены подоходного налога или с борцами за гражданские права в вопросе отмены военного призыва или запретов на порнографию или «подрывные» выступления. Участвуя в таких единых выступлениях по частным вопросам, либертарианец может достичь двойной цели: (а) значительно повысить свой вес или влияние при работе на либертарианскую цель, так как в таких акциях кооперируется и большое число нелибертарианцев; и (б) «улучшить убеждения» своих коллег по коалиции, показать им, что либертарианство – это единственная целостная система и что полное и последовательное достижение нынешней частной цели требует принятия всей либертарианской философии. Так, либертарианец может указать консерватору, что права собственности или свободный рынок могут быть максимально эффективны и по-настоящему защищены, когда защищены гражданские права и свободы; и он может показать борцу за гражданские права, что обратное тоже верно. Вполне вероятно, что эта демонстрация существенно переместит таких временных союзников вверх по либертарианской лестнице.

В процессе развития любого движения, целью которого являются радикальные социальные изменения, т.е. трансформация социальной системы в направлении поддерживаемого этим движением идеала, возникает, как раскрыли марксисты, два типа отклонений от правильной стратегической линии: марксисты назвали их «правым оппортунизмом» и «левым сектантством». Эти внешне привлекательные отклонения возникают настолько неизменно, что мы должны признать теоретическим законом то, что на разных стадиях развития движения одно или оба отклонения будут проявляться и мешать движению. Теория, однако, не может предсказать, какая тенденция победит в движении; это будет зависеть от субъективных стратегических установок людей, входящих в движение. Конечный итог, таким образом, зависит от свободной воли и переговоров.

Правый оппортунизм, в его стремлении к мгновенному результату, стремится отойти от наивысшей социальной цели и погрязнуть в мелких и сиюминутных приобретениях, нередко противоречащих конечной цели. В либертарианском движении оппортунист стремится присоединиться к государственному истэблишменту вместо того, чтобы с ним бороться и отвергает наивысшую цели в пользу краткосрочных приобретений: так, он может декларировать, что «все мы сознаем необходимость налогообложения, а текущее состояние экономики требует снижения налогов на 2 процента». Левый сектант, напротив, видит «аморальность» и «предательство принципов» в каждом стратегическом решении сосредоточиться на промежуточной цели, даже если она ведет к достижению главной цели и не противоречит ей. Сектант находит «моральные принципы» и «либертарианские принципы» везде, даже в чисто стратегических, тактических и организационных вопросах. И, конечно же, сектант станет нападать на любую попытку выйти за рамки простого повторения идеальных целей и выбрать для анализа конкретные наиболее важные политические вопросы текущего времени. В марксистском движении ярким примером ультра-сектантства является Социалистическая партия труда, которая на все политические вопросы повторяет, что «только социализм решит проблему». Сектант от либертарианства может осуждать телевизионного комментатора или политического кандидата, который, стараясь расставлять приоритеты, делает упор на отмене подоходного налога или отмене военного призыва, при этом «принижая» цель денационализации маяков.

Очевидно, что и правый оппортунизм и левое сектантство равно опасны для решения задачи достижения наивысшей социальной цели: правый оппортунист пренебрегает целью в пользу достижения краткосрочных выигрышей, в результате делая их неэффективными; левый же сектант, рядясь в одежды «чистоты принципов», противоречит своим же целям, отвергая необходимые стратегические шаги по ее достижению.

Иногда, что довольно забавно, один и тот же индивид перескакивает от одного отклонения к другому, в обоих случаях отрицая правильный, средний путь. Так, разочарованный годами пустого повторения пуристских мантр, левый сектант может броситься в дебри правого оппортунизма, гонясь за сиюминутными достижениями, даже в ущерб наивысшей цели движения. Или наоборот, правый оппортунист, стыдясь компромисса между целостностью своих воззрений и наивысшей социальной целью, может удариться в левое сектантство, порицая любую расстановку стратегических приоритетов между промежуточными целями. Таким образом, противоположные отклонения, поддерживая и усиливая друг друга, оба препятствуют решению задачи эффективного достижения главной либертарианской цели.

Марксисты верно заметили, что для победы любой программы радикальных социальных изменений должны выполняться два набора условий, которые они назвали «объективными» и «субъективными» условиями. Субъективные условия состоят в наличии организованного движения за достижение некоторого социального идеала – условия, которые мы уже обсуждали выше. Объективные условия состоят в появлении «кризисной ситуации» в существующей системе, кризиса достаточно значительного для того, чтобы быть заметным в обществе и воспринимаемого обществом как результат работы существующей системы как таковой. Люди устроены так, что в большинстве своем не заинтересованы в поиске дефектов существующей системы, пока она работает относительно нормально. И даже то меньшинство, которое в этом заинтересовано, склонно рассматривать эти проблемы как абстрактные, не касающиеся их повседневной жизни и поэтому не требующие действий – пока не грянет кризис. Такой неожиданный кризис стимулирует поиск новых социальных альтернатив и деятели альтернативных движений («субъективных условий») должны быть готовы предложить такую альтернативу, связать кризис с внутренними дефектами самой системы и указать, как альтернативная система разрешит текущий кризис и предотвратит возникновение аналогичных кризисов в будущем. Весьма вероятно, что эти деятели должны доказать, что они предсказывали и предупреждали о наступлении текущего кризиса.

Если мы обратимся к революциям в современном мире, мы обнаружим, что каждая из них (а) была проведена уже действующими идеологами альтернативных политических движений и (б) была ускорена разрушением существующей системы. Во времена Американской революции, большое число политических деятелей и масса преданных либертарианцев были подготовлены к тому, что при попытке свергнуть колониальные цепи Британской империи придется отражать военное вторжение. Во время Французской революции либертарианские философы подготовили идеологию, которая позволила ответить на резкий рост бремени абсолютизма, вызванный фискальным крахом правительства. В России 1917 года поражения в войне привели к внутреннему коллапсу системы царизма, к которому оказались готовы радикальные идеологи. В Италии и Германии после Первой Мировой войны экономические кризисы и потери военного времени создали условия для победы фашистской и национал-социалистической альтернативы. В Китае в 1949 году сочетание длительной и разрушительной войны с экономическим кризисом, вызванным неконтролируемой инфляцией и контролем цен сделало возможным победу коммунистических революционеров.

И марксисты и либертарианцы, хотя их взгляды очень сильно различаются, верят в то, что внутренние противоречия существующей системы (для первых – «капитализма», для вторых – этатизма) неизбежно приведут к ее коллапсу в долгосрочном периоде. В отличие от консерватизма, который желает видеть ничего, кроме постепенного отхода от «западных ценностей» с начала последнего столетия, марксизм и либертарианство смотрят на будущее с оптимизмом, по меньшей мере, в долгосрочной перспективе. Проблема, конечно, состоит в том, как долго они готовы ждать этого будущего. Марксисты, во всяком случае, в западном мире вынуждены смириться с неопределенным откладыванием этой долгосрочной перспективы. Либертарианцы были вынуждены сражаться все двадцатое столетие, которое ознаменовало сдвиг от квази-либертарианской системы девятнадцатого века к значительно более этатистской и коллективистской системе – во многом вернувшей нас к деспотическому миру, существовавшему до классических либеральных революций семнадцатого и восемнадцатого веков.

У либертарианцев, однако, есть хорошие и основательные причины для оптимистического взгляда, как на краткосрочные, так и на долгосрочные перспективы, для веры в то, что победа свободы может быть близка.

Но, во-первых, почему либертарианцы должны быть оптимистами в долгосрочном аспекте? Анналы истории содержат хроники того, как в одной цивилизации за другой столетиями развивались различные формы деспотизма, застоя и тоталитаризма. Не окажется ли, что огромный рывок к свободе после семнадцатого столетия лишь короткая вспышка, которая вновь сменится сползанием к беспросветному деспотизму? Но такой поверхностный пессимизм упускает из виду важный момент: новые и необратимые условия, созданные Промышленной революцией конца восемнадцатого и девятнадцатого столетий, революции, которая стала прямым следствием политических революций классического либерализма. Сельскохозяйственные страны доиндустриальной эры действительно могли неопределенное время ходить кругами на минимальном уровне жизни; деспотические короли, дворяне и государства могли забирать в виде налогов все, что крестьяне вырабатывали сверх минимального уровня пропитания и прекрасно жить на этот излишек, в то время как крестьяне столетиями существовали в нищете. Такая система носит крайне аморальный и эксплуататорский характер, но она «работает» в том смысле, что способна существовать неопределенно долго (если, конечно, государство не отбирает слишком много и не режет курицу, несущую золотые яйца).

Но к счастью для свободы, экономическая наука доказала, что современная промышленная экономика не может бесконечно существовать в таких драконовских условиях. Современная промышленная экономика требует разветвленной сети рыночных обменов и разделения труда, сети, которая может нормально работать только в условиях свободы. Исходя из зависимости масс людей от промышленной экономики и современных стандартов жизни, требующих такой промышленности, триумф экономики свободного рынка и конец этатизма становится в долгосрочном периоде неизбежными.

Конец девятнадцатого, а в особенности двадцатый век дали нам примеры множества форм возврата к этатизму доиндустриальной эры. Эти формы (в особенности, социализм и различные версии «государственного капитализма»), в отличие от откровенно анти-индустриального и реакционного консерватизма, старались сохранить и даже увеличить индустриализацию экономики, пренебрегая важными политическим требованиями (гражданская и экономическая свобода), необходимыми для их выживания в долгосрочном периоде. [9] Государственное планирование и управление, высокие и разрушительные налоги, инфляция необеспеченных денег должны неминуемо привести к коллапсу этатистской экономической системы.

Если, в таком случае, мир необратимо привязан к индустриализму и нынешним жизненным стандартам, а индустриализм требует свободы, то либертарианец в долгосрочном аспекте должен быть оптимистом, так как победа либертарианства когда-нибудь обязательно произойдет. Но почему он должен быть оптимистом и в краткосрочном аспекте? Потому что, к счастью, различные формы этатизма, захватившие западный мир в первой половине двадцатого столетия сейчас находятся в процессе неминуемого отмирания. Будущее наступает сейчас. Половину века государственное вмешательство могло вводить свои разрушительные порядки и не причинять очевидных кризисов и крахов из-за того, что квази-свободная индустриализация девятнадцатого столетия создала значительный буфер против таких ограблений. Правительство могло вводить налоги или проводить инфляционистскую политику и не получать очевидных негативных эффектов. Но сейчас этатизм зашел слишком далеко и запасы кончились. Как указывал экономист Людвиг фон Мизес, «резервный фонд», созданный свободным рынком теперь «истощился» и что бы ни делало правительство сейчас, плачевные результаты будут проявляться немедленно, что станет очевидным для непредвзятого наблюдателя и даже для большинства приверженцев этатизма.

В коммунистических странах Восточной Европы, сами коммунисты все больше понимают, что социалистическое центральное планирование просто не работает, особенно для промышленной экономики. В последние годы в Восточной Европе идет быстрое отступление от центрального планирования в направлении свободного рынка, особенно в Югославии. В западном мире государственный капитализм везде переживает период кризиса и, как становится окончательно явным, правительство живет не по средствам: что высокие налоги окончательно разрушают промышленность, что увеличение выпуска денег (прямо или через контролируемые правительством банки) приведет к разрушительной гиперинфляции. Все чаще мы слышим о «понижении надежд на правительство» даже от людей, бывших ранее самыми горячими сторонниками правительства. В Западной Германии Социально-демократическая партия давно забросила призывы к социализму. В Великобритании, страдающей от разрушительных налогов и растущей инфляции, управление партией Тори, годами находившееся в руках убежденных этатистов теперь перехвачено ее фракцией, ориентированной на свободный рынок, и даже Лейбористская партия начала отходить от запланированного хаоса неограниченного этатизма.

В США ситуация особенно обнадеживающая. За последние несколько лет здесь одновременно произошел (а) систематический отход от этатизма в экономической, внешней, социальной и моральной политике и (б) большой и растущий подъем либертарианского движения и распространение либертарианских идей среди населения, как среди лидеров мнений, так и среди простых людей. Давайте рассмотрим оба набора необходимых условий для победы либертарианства.

Достаточно интересно, что системный провал от этатизма в США может быть практически точно датирован 1973-74 годами. Особенно заметен был провал в экономической сфере. С конца 1973 по 1975 год Америка испытала инфляционную депрессию, во время которой наибольшая рецессия со времен войны совпала с сильной инфляцией цен. После сорока лет кейнсианской политики, которая, как предполагалось, "точно настраивала" экономику так, чтобы избавить ее от циклов инфляционного бума и депрессии, США испытали одновременно и то и другое – факт, который не может быть объяснен ортодоксальной экономической теорией. Ортодоксальные экономисты пришли в растерянность и, вместе со всеми остальными повернулись в сторону «Австрийской» свободно-рыночной альтернативе, как в теории, так и в практической политике. Награждение Нобелевской премией Ф.А.Хайека за его давно забытые работы по теории бизнес-цикла – лишь одно из проявлений новых веяний, проявившихся после десятилетий забытья. И даже, несмотря на то, что экономика вышла из депрессии, экономический кризис не закончился, так как инфляция только усилилась, а безработица осталась высокой. Только свободно-рыночная программа отказа от денежной инфляции и снижения правительственных расходов может прекратить его.

Частичный дефолт правительства Нью-Йорка в 1975 году и прохождения «Предложения 13» в Калифорнии в 1978 показали всей стране, что резервные фонды на уровне штатов и округов иссякли и что правительство должно наконец начать резкое сокращение своей деятельности и снижение своих расходов. Так как высокие налоги выдавливают бизнес и средний класс с территории, и таким образом единственным способом избежать дефолта является радикальное снижение расходов. (В случае дефолта результат будет тем же и даже худшим, так как доступ к долговым бумагам для правительств штатов и округов будет невозможен).

Также становится все более очевидным, что десятилетия разрушительно высоких налогов на доход, сбережения и инвестиции в сочетании с инфляционными искажениями бизнес-расчетов привели к растущему недостатку капитала и прямой опасности проедания жизненно важного запаса капитального оборудования. Таким образом, снижение налогов быстро становится экономической необходимостью. Снижение правительственных расходов также очевидно необходимо для исключения «оттягивания» частных ссуд и инвестиций с рынка капитала на покрытие дефицита правительственного бюджета.

Еще одним фактом, вселяющим надежду на то, что широкая публика и лидеры мнений поймут правильное либертарианское объяснение этому продолжающемуся кризису, является то, что все знают о контроле государства над экономикой в последние сорок лет. Когда государственная кредитная и интервенционистская политика привели к Великой депрессии 1930х годов, превалировал миф о том, что 1920е годы были годами свободного рынка и казалось логичным предположить, что «капитализм провалился» и что экономическое процветание и прогресс требуют огромного возврата к этатизму и государственному контролю. Но текущий кризис произошел после многих лет этатизма и его природа такова, что публика теперь имеет все шансы понять провал «большого правительства».

И далее. На данный момент все возможные формы этатизма были опробованы и все они провалились. В начале двадцатого века бизнесмены, политики и интеллектуалы по всему западному миру поддержали поворот к «новой» системе смешанной экономики под государственным управлением против существовавшего относительно свободного рынка предыдущего столетия. Такая новая и на первый взгляд привлекательные панацеи как социализм, корпоративное государство, «государство благосостояния» и т.д. были испробованы и с треском провалились. Призывы к социализму или государственному планированию теперь стали призывами к старой, увядшей и провальной системе. Что нам еще осталось попробовать кроме свободы?

На социальном фронте недавно случился сходный кризис. Система государственных школ, ранее бывшая священной коровой американского наследия теперь находится под усиливающимся огнем критики со всех сторон идеологического спектра. Становится очевидным, что (а) государственные школы не дают качественного образования, (б) они дороги, расточительны и требуют высоких налогов, и (в) что стандартизация школьного образования приводит к глубоким и неразрешимым социальным конфликтам – по таким вопросам, как интеграция и сегрегация, прогрессивные и традиционные методы, религия и секуляризм, сексуальное образование, а также по идеологическим составляющим образования. Какое бы решение ни предложили в любой из этих сфер, большинство или значимое меньшинство родителей и детей неминуемо будет поражено в правах. Более того, законы об обязательном посещении школы все чаще признаются заключающими незаинтересованных детей в тюрьму, которую ни они, ни их родители своими действиями не заслужили.

В вопросах моральной политики растет осознание того, что свирепствующий запретительный настрой правительственной политики – не только по поводу алкоголя, но и в таких вопросах, как проституция, порнография, сексуальные отношения «по взаимному согласию», наркотики и аборты – есть аморальное и неоправданное вмешательство в права каждого индивида, в их собственное право на моральный выбор, и к тому же запреты не могут быть эффективно реализованы. Попытки реализации запретов ведут к неудобствам для простых граждан и фактически к полицейскому государству. Приближается время, когда запреты в области индивидуальной морали будут признаны полностью несправедливыми и неэффективными, как и в случае с сухим законом.

После Уотергейта возрос интерес к угрозам индивидуальной свободе и частной жизни, свободе иметь свое мнение, отличное от правительственного, по поводу своих и правительственных действий. И здесь мы можем ожидать публичного давления с целью удержать государство от утоления вековой страсти к вмешательству в частные дела и репрессиям диссидентов.

Пожалуй, наилучшим примером, наиболее значимым признаком разрушения мистики государства были Уотергейтские расследования 1973-74 годов. Уотергейт инициировал радикальный сдвиг в отношении каждого человека – независимо от их идеологических взглядов – к самому правительству. Еще важнее, что, приведя к импичменту президента это дело десакрализовало сам орган, который всегда считался американской публикой сувереном. И, самое важное, что было во многом десакрализовано само государство. Никто теперь не верит никаким политикам и правительственным чиновникам, на любое правительство теперь смотрят с опаской и недоверием, возвращаясь, таким образом, к исконному недоверию, которым отличался американский народ и американские революционеры восемнадцатого столетия. После Уотергейта никто теперь не осмелится гордиться принадлежностью к правительству и поэтому все, что делают чиновники, они стараются делать легитимно и надлежащим образом. Для победы свободы наиболее важна десакрализация и делегитимация правительства в глазах публики и именно это произошло после Уотергейта.

Итак, объективные условия для победы свободы за последние годы начали складываться, как минимум в Соединенных Штатах. Более того, природа этого системного кризиса такова, что всем ясен виновник – правительство; кризис нельзя преодолеть иначе, чем явным поворотом к свободе. Теперь самое главное – обеспечить для либертарианских идей рост «субъективных условий» и, особенно, организованного движения, которое смогло бы донести их до обсуждения широкой публикой. Конечно не является совпадением, что именно в эти годы – с 1971 и особенно с 1973 эти субъективные условия совершили значительные прорывы в этом столетии. Падение этатизма, несомненно, подвигло множество людей к тому, чтобы стать полными или частичными либертарианцами и таким образом объективные условия помогли в генерации субъективных. Более того, в США, имеющих великое наследие свободы и либертарианских идей, восходящее к временным революции, никогда полностью не исчезало. Современные либертарианцы имеют прочный исторический фундамент, на котором могут строить свое здание.

В последние годы быстрый рост либертарианских идей и движений захватил множество направлений, особенно среди молодых исследователей, а также журналистов, медиа, бизнесменов и политиков. Из-за сохранения объективных условий, кажется очевидным, что проникновение либертарианства во многие новые и неожиданные области – не просто прихоть медиа, а неуклонно растущий ответ на осознание условий объективной реальности. Никто не может точно утверждать, что растущие либертарианские настроения созреют за короткое время и предсказывать безусловный успех либертарианской программы. Но теория и анализ текущих исторических условий приводят к выводу, что нынешние перспективы свободы, даже в краткосрочном аспекте, весьма обнадеживают.

Примечания:

1. См. стр. 17-20 выше.

2. Gertrude Himmelfarb, Lord Acton (Chicago: University of Chicago Press, 1962), pp. 204,205,209.

3. В разъясняющем эссе философ естественного закона Джон Уайлд указывает, что наше субъективное чувство долга, обязанности, которое поднимает субъективное желание на более высокий, обязывающий уровень, проистекает из нашего рационального осознания того, что требует наша человеческая природа. John Wild, "Natural Law and Modern Ethical Theory," Ethics (October 1952): 5-10.

4. По поводу либертарианства, основанного на чувстве справедливости см. Murray N. Rothbard, "Why Be Libertarian?" и его же, Egalitarianism as a Revolt Against Nature, and Other Essays (Washington, D.C.: Libertarian Review Press, 1974), pp. 147-48.

5. Leonard E. Read, I'd Push the Button (New York: Joseph D. McGuire, 1946), p. 3.

6. В другом месте я писал: Другие традиционные радикальные цели – такие как «победа над бедностью" - в отличие от этой [свободы] полностью утопичны; так как человек просто так, своим волевым усилием, не может победить бедность. Бедность можно победить только воздействуя на конкретные экономические факторы … которыми можно управлять только преобразовывая природу в течение долгого времени. А несправедливость порождается только действиями одной группы людей по отношению к другой, случаи несправедливости вызваны только действиями человека и поэтому подвластны его волевому воздействию … Тот факт, что такие решения не происходят мгновенно, не меняет сути дела, важно лишь то, что любая несправедливость задумана и реализуется конкретными людьми – нарушителями справедливости. … В области справедливости воля человека – это все, воля человека может свернуть горы, если только человек решится. Стремление к немедленному воцарению справедливости, таким образом, не утопично, в отличие от желания мгновенной победы над бедностью или желание мгновенно сделать всех знаменитыми пианистами. Справедливость возникнет мгновенно, как только достаточно людей захотят ее. Rothbard, Egalitarianism as a Revolt Against Nature, pp. 148-49.

7. В завершение своей великолепной философской критики обвинений в «отходе от реализма» и смешения критиками желательного в принципе и возможного на текущий момент Кларенс Филбрук заявил, что «Единственная серьезная защита политики, доступная экономисту или кому-либо еще – это защита желательности этой политики; он должен доказать, что политика хороша. Настоящий «реализм» давно известен как человеческая мудрость: всегда решай текущие вопросы в свете главной цели». Clarence Philbrook, "Realism in Policy Espousal," American Economic Review (December 1953): 859.

8. Цит. по William H. and Jane H. Pease, eds., The Antislave y Argument (Indianapolis, Ind.: Bobbs-Merrill, 1965), p. xxxv.

9. Более детальный исторический анализ этой проблемы см. Murray N. Rothbard, Left and Right: The Prospects for Liberty (San Francisco: Cato Institute, 1979).

Content

Ротбард Мюррей Этика свободы

Предисловие Г.-Г. Хоппе к книге М. Ротбарда «Этика Свободы»

Часть I. Введение. Естественный закон

Глава 1. Естественный закон и разум

Глава 2. Естественный закон как наука

Глава 3. Естественный закон versus позитивный закон

Глава 4. Естественный закон и естественные права

Глава 5. Задача политической философии

Часть II. Теория Свободы

Глава 1. Социальная философия Крузо

Глава 2. Межличностные отношения: добровольный обмен

Глава 3. Межличностные отношения: собственность и агрессия

Глава 4. Собственность и преступность

Глава 5. Проблема: кража земли

Глава 6. Монополия на землю, прошлое и настоящее

Глава 7. Самозащита

Глава 8. Наказание и соразмерность

Глава 9. Дети и права

Глава 10. "Права человека" как права собственности.

Глава 11. Знание, правда и ложь

Глава 12. Взяточничество

Глава 13. Бойкот

Глава 14. Права собственности и теория контракта

Глава 15. Ситуация спасательной шлюпки

Глава 16. Права "Животных"

Часть III. Государство против Свободы

Глава 1. Природа государства

Глава 2. Внутренние противоречия государства

Глава 3. Моральный статус отношения к государству.

Глава 4. Об отношениях между государствами

Часть IV. Современные альтернативные теории свободы

Глава 1. Утилитаристская экономика свободного рынка

Глава 2. Исайя Берлин об отрицательной свободе

Глава 3. Ф.А. Хайек и понятие принуждения

Глава 4. Роберт Нозик и «непорочное зачатие» государства

Часть V. К теории стратегии достижения свободы

Глава 1. К теории стратегии достижения свободы