Владимир Лившиц

Защита Лившица: Адвокатские истории

Дело особого производства

Сейчас все знают, где в Ростове находится синагога.

А в то, теперь уже далекое, социалистическое время предложение пойти в синагогу означало пойти попить пива. Дело в том, что на углу Газетного и Баумана, за покосившимся деревянным забором, находилась пивная, которую держали грузины. Пивную называли синагогой. Это был обыкновенный гадюшник, где наливали разбавленное жигулевское пиво, но там еще продавалась вяленая рыба. Такая роскошь выгодно отличала эту пивную от других, поэтому в синагоге всегда было полно народа и, кроме местных алкашей, туда заглядывали приличные люди. К последним, конечно, относился и я.

Мало кто знал, почему пивная называлась синагогой. Однако продвинутые в интеллектуальном отношении люди из числа приличных (в том числе, конечно, и я) знали, что примыкающее к забору пивной серое двухэтажное здание странного вида – это синагога. Или бывшая синагога. Точно не знал никто – ни приличные посетители пивной, ни продвинутые в интеллектуальном отношении из числа приличных. В подвале синагоги какие-то люди шили обувь, что, очевидно, не походило на отправление религиозных обрядов. На массивной двери всегда висел амбарный замок, никаких опознавательных знаков не имелось, свет никогда не горел. По этой причине все, что происходило за забором пивной, было окутано тайной.

В то время, будучи студентом юрфака, я стоял с кружкой пива, рассуждал с друзьями о глобальных проблемах бытия и не мог представить себе, что когда-то, через много лет, приоткрою эту тайну. А получилось так.

Социализм закончился, все стало можно. Алкаши продолжали ходить к синагоге, а приличные люди и продвинутые в интеллектуальном отношении из числа приличных стали заниматься делом. К последним, опять же, относился и я. Я стал адвокатом.

И вот однажды позвонил мне человек, который представился председателем ростовской еврейской религиозной общины. Это был Иосиф Бакшан, или просто Йося. Он минут сорок рассказывал мне о трудностях жизни вообще (я об этом знал) и еврейской в частности (это тоже не новость), о том, что денег нет (ну, это не ко мне), а в конце разговора сообщил, что хочет выгнать сапожников из подвала синагоги (это уже по моей специальности).

На следующее утро мы встретились с Йосей в синагоге. Но не в пивной, а в настоящей синагоге. Я уже много лет был евреем, но в синагогу попал впервые. Сначала я испытал благоговение, потом восторг и любопытство. Потом мне стало стыдно за себя, свое невежество, атеизм и пионерское прошлое.

Но – к делу. Йося снова много говорил, показывал справки, письма и протоколы. В конце концов стало ясно, что действующая уже полторы сотни лет община нигде не зарегистрирована, а потому ее юридически как бы не существует. Что касается здания синагоги, то оно, обозначенное литерой «А», состоит на балансе соседнего домоуправления, у которого некий Ростовобувьбыт или Обувьснабсбыт, в общем, сапожники, арендует помещение под обувной цех.

Не было ни субъекта, ни объекта, ни прав, ни обязанностей, ни синагоги, ни евреев!

Уже стало смеркаться, в синагоге зажгли свет. Я увидел расписанные орнаментом величественные стены зала, балкон, множество книг в золоченых переплетах, людей с кипами на головах. Некоторые из них тихо разговаривали между собой, другие, покачиваясь в молитве, разговаривали с Богом.

Все было на месте – и субъект, и объект, и синагога, и евреи!

Я представил себе управдома со слесарем, раскачивающихся в молитвенном экстазе, и паспортистку, умиленно смотрящую на них с балкона. Бог был у них на балансе.

Видя мою задумчивость, Йося сказал, что обращался ко многим адвокатам, но помочь никто не смог. А от кого же еще ждать помощи… Хитрый Йося попал в цель, и я решил действовать!

Был составлен хитроумный и многоходовой план, суть которого заключалась в следующем: сначала мы регистрируем устав еврейской религиозной общины, становимся юридическим лицом. Потом мы оформляем право собственности на здание синагоги. После этого начинаем постепенно повышать сапожникам арендную плату до такой суммы, что они сами уйдут. Это займет примерно полгода. Вопрос гонорара, конечно, второстепенный, но его желательно решить в первую очередь, чтобы потом спокойно заняться решением первоочередных задач. Таков был мой план.

Йося от плана был в восторге, но, по его мнению, очередность решения вопросов следовало бы поменять. То есть решать сначала первостепенные вопросы (устав, собственность, сапожники), а потом второстепенные (например, гонорар). Я был, в принципе, согласен, но деньги вперед. Йося не возражал, но предлагал оплатить работу после ее завершения.

Когда спорят два приличных и продвинутых в интеллектуальном отношении человека, всегда можно договориться. Мы договорились о помесячной оплате, и каждый считал, что добился своего: Йося был рад тому, что ежемесячная оплата будет вдвое меньше, чем хотел бы я, а я понял, что моя работа продлится вдвое дольше, чем хотел бы он.

* * *

Моисей сорок дней сидел на горе, а потом передал евреям Тору, текст которой был выбит на камне.

Первый в истории ростовских евреев устав рождался на кухне хрущевской пятиэтажки и был выбит за неделю на раздолбанном «Ундервуде». Кстати, эта печатная машинка была привезена моим дедом как трофей из Германии, переделана под русский шрифт и подарена бабушке. Бабушка же печатала на ней, работая машинисткой в ЦК компартии Белоруссии. Бесстрастный «Ундервуд» стучал и на фашистов, и на коммунистов, и вот теперь ему выпала честь постучать на иудеев.

Устав состоял из нескольких глав и был очень похож на устав политической партии. Именно поэтому в отделе юстиции Ростовского облисполкома не возникло никаких возражений, и он был принят с первого раза.

В назначенный день мы с Йосей пришли в отдел юстиции получать свидетельство о регистрации ростовской еврейской религиозной общины. Йося надел традиционный хасидский сюртук и шляпу. Он очень волновался. Вместе с нами перед кабинетом стоял представитель баптистской церкви и тоже волновался. Это волнение объединяло конфессии. Первым в кабинет вызвали баптиста. Когда за баптистом закрылась дубовая дверь, Йося, будучи не в силах одолеть волнение, спросил, где тут туалет, и, прихрамывая, побежал в конец коридора. В этот момент нас вызвали. Свидетельство выдавалось на руки только руководителю религиозного объединения, а Йоси не было. Я вытащил из кармана кипу, надел ее на голову и вошел в кабинет начальника отдела юстиции.

Вдалеке я увидел ряд туловищ, выстроившихся за огромным столом. Поскольку мы с баптистами были первыми, кто после выхода закона «О свободе вероисповеданий» решил свободно вероисповедоваться на официальной основе, сверху поступило указание вручать свидетельства торжественно. Так оно и было. В центре стола одно из туловищ поднялось, и я услышал теплые слова о свободе религии и большой ответственности, которая в связи с этой свободой возлагается на меня как на… э-э… раввина (так, кажется?) этого религиозного объединения. Со стороны это было похоже на обряд во Дворце бракосочетаний. Я однажды участвовал в таком. Мне предложили подойти к столу и расписаться. Я подошел и уже с близкого расстояния узнал в некоторых туловищах бывших студентов юрфака. В их глазах читалось изумление. Я старался держать лицо сообразно обстоятельствам. Они тоже. Начальник отдела юстиции вышел из-за стола, пожал мне руку и торжественно произнес:

– Поздравляю вас, товарищ Бакшан, желаю вам успехов на почве… – тут наши глаза встретились, он узнал меня и поперхнулся, забыв, на какой почве желает мне успехов. Я сдвинул кипу на лоб, как лихой палестинский казак, обозначая этим, что, мол, все в порядке, все свои, не пугайтесь.

– …на почве ортодоксального иудаизма, – тихо закончил начальник отдела юстиции Ростовского облисполкома и вручил мне свидетельство № 2.

Я быстро пошел к выходу, но в этот момент открылась дверь и в кабинет вошел настоящий Иосиф Бакшан в широкополой шляпе.

– Вы к кому, товарищ? – спросил его кто-то из туловищ, но я вытолкнул Йосю грудью из кабинета.

Так ростовские евреи приобрели статус юридического лица.

* * *

Но это было только начало. Дальнейшее оказалось похоже не на бракосочетание, а на семейную жизнь с тещей под одной крышей. Поставив Бога на баланс, ни управдом, ни водопроводчик никогда не задумывались о том, как ему живется в синагоге. Они вообще не знали о том, что такое синагога и для чего она нужна.

Но как только речь зашла о том, что эту синагогу нужно отдать, они сразу озаботились государственным интересом. Балансодержатель цепко держал здание и категорически не хотел разжимать пальцы.

Я проводил целые дни в архиве, собирая по крупицам сведения о том, как синагога очутилась на балансе домоуправления. До известных событий семнадцатого года в Ростове было три синагоги. Та из них, которая интересовала нас, была построена в восьмидесятые годы XIX века на деньги общины специально для солдат-евреев Екатеринославского полка. Большевики закрыли все синагоги, а в двадцать втором году сдали часть здания солдатской синагоги еврейской общине в аренду. Через шесть лет договор аренды был расторгнут постановлением Андреевского райкома ВКП(б), а оставшаяся часть здания отдана кукольным мастерским. Стены храма, до сих пор не знавшие кумиров, увидели и Кощея Бессмертного, и Бабу-ягу, и многое другое. Тогда же в подвале здания поселилась артель сапожников. Сразу после войны где-то там, наверху, вспомнили, что евреи тоже пострадали от фашистов. Появилось соответствующее мнение, и в бывшей солдатской синагоге разрешили отправлять естественные религиозные надобности. Но только тихо. Официально никто ничего не отдавал и бумаг никаких не подписывал – просто не препятствовали тому, что евреи перекрыли крышу шифером, периодически ремонтировали фасад, платили коммунальные платежи, налог на землю. Ну и свечи зажигали по субботам. Так потихоньку и жили.

Я предложил обратиться в суд. Но Йося, помолившись, сказал, что ему было видение и лучше не лезть на рожон, а вежливо попросить.

Жизнь выработала два основных способа просить – за деньги или по знакомству. Для применения первого основного способа, как вам уже известно, средств не было. Следовательно, нужно было применять второй основной способ.

Разведка донесла, что мать тогдашнего председателя горисполкома зовут Рахиль. Это уже было основанием для применения второго основного способа.

И вот я описал на нескольких листах историю здания синагоги, собранную в архиве, озаглавив это заявлением на имя председателя горисполкома. Из заявления было видно, что указанное здание строилось на деньги религиозной общины (см. приложения), предназначалось для отправления религиозных обрядов, потом необоснованно было отнято (см. приложения), потом было возвращено, но как-то не совсем, что с точки зрения устойчивости гражданского оборота и национальной политики партии идет вразрез. И вот теперь, в эпоху демократизации, гласности и свободы вероисповеданий, хотелось бы. Но не получается. Помогите решить вопрос.

Я записался на прием и взял с собой Йосю, попросив его надеть на себя самое религиозное одеяние, которое у него имеется. Дело в том, что Йося в прошлой жизни был зубным техником и вне стен синагоги в обычной одежде не создавал впечатления глубоко религиозного человека. А именно такое впечатление необходимо было произвести на главу города.

И вот мы в огромном кабинете. Надо отдать должное Иосифу Бакшану – в его облике чувствовалась как минимум двухтысячелетняя скорбь еврейского народа. Он вел себя так, будто председатель горисполкома пришел к нему за советом о том, как правильно истолковать недельную главу из Торы. Он не проронил ни одного лишнего слова. Он был кроток, краток и корректен. Впрочем, мне тоже не пришлось много говорить, поскольку председатель, прочитав наше заявление, вдруг сказал, что в силу некоторых обстоятельств (что вы говорите?!) он очень интересуется историей еврейского народа и наша просьба ему близка и понятна. Не откладывая дело в долгий ящик, он в левом верхнем углу заявления написал наискосок резолюцию для начальника городского бюро технической инвентаризации: «Тов. Вейсенберг. Зарегистрируйте здание синагоги за Ростовской еврейской религиозной общиной. Подпись. Дата» – и отдал это мне в руки, чтобы сократить почтовый пробег.

Так должен чувствовать себя человек, который лег на операционный стол и приготовился к резекции желудка, а доктор дал ему таблетку и сказал, что теперь все будет в порядке. Мы молча вышли из величественного здания бывшего горкома КПСС, молча прошли квартал, остановились, и только потом Йося тихо попросил меня еще раз показать ему заветную бумагу с резолюцией. Я показал. На правом глазу Йоси появилась скупая мужская слеза, а потом прохожие видели, как около кинотеатра «Буревестник» бородатый мужчина в странном длиннополом то ли сюртуке, то ли пальто, сдвинув на затылок шляпу, обнимал другого мужчину. Надо ж так напиться с утра!

* * *

Вы, наверно, подумали, что на следующий день синагога снова стала собственностью евреев? Меня ваша наивность просто удивляет.

Конечно, с начальником городского бюро технической инвентаризации тов. Вейсенбергом проблем не было. Он тоже наложил резолюцию для нижестоящего товарища, угостил чаем и пожелал успехов на почве ортодоксального иудаизма.

Но на этом действие таблетки закончилось. Нижестоящий товарищ, закрыв дверь кабинета, чтобы никто не слышал, широко улыбнулся и сказал:

– Что, жиды, здание получить захотели? Щас получите!

Я оценил откровенность нижестоящего товарища и указал на две резолюции его начальников.

– Да они такие же, как ты, – открыл мне глаза на мир нижестоящий товарищ и стал разъяснять, что для регистрации за общиной здания нужно сначала получить отвод земли под ним. Нормативной базы для этого еще нет, поэтому придется с годик подождать, потом оценить здание, потом, может быть, выкупить его, после этого…

Не дожидаясь того, что будет после этого, я тоже широко улыбнулся и, с употреблением ненормативной лексики, разъяснил нижестоящему товарищу, где бы хотел видеть его лично, а также всех его близких родственников, круг которых определен федеральным законом. Все! Будем судиться!

* * *

В действовавшем тогда законе о собственности была такая норма, в силу которой гражданин или юридическое лицо, не являющееся собственником, но добросовестно и открыто владеющее как собственник недвижимым имуществом не менее пятнадцати лет, приобретает право собственности на это имущество.

Те, кто не понял, могут вернуться к предыдущему предложению. А остальные поймут, что мы должны были доказать в суде тот очевидный факт, что еврейская община давно относилась к зданию синагоги как к своему.

Доказывать этот факт я решил просто, но изящно. Я попросил Йосю дать мне список потенциальных свидетелей того, что в течение последних пятнадцати лет, нет – лучше двадцати или тридцати лет – в синагоге молились, за синагогой ухаживали как за собственностью, несли расходы на ее содержание и т. п. На следующий день Йося дал мне такой список. Но предупредил, что некоторые из списка не простые люди и разговаривать с ними буду я сам. У него нервы не в порядке и вообще больная нога.

В списке лиц, подлежащих вызову в судебное заседание, самым молодым был Михаил Моисеевич Варшавер тысяча девятьсот девятнадцатого, насколько я помню, года рождения. Это милейший человек, с которым я легко договорился о встрече, хотя он так и не понял, зачем доказывать очевидное. Но если надо…

С остальными было сложнее.

Старшее поколение помнит двух братьев Портных – Мишу и Яшу. Они действительно были портными, причем Яша пошивал в основном мужскую одежду, а Миша – женскую. Или наоборот. Я родился в то время, когда одежду, хоть и с трудом, можно было купить в магазине, поэтому не застал зенита славы братьев. Говорят, к Портным-портным записывались в очередь за полгода и по протекции. Оба еще в детстве приехали в Ростов из Румынии, были виртуозами своего дела, красивыми, вальяжными и сохранили такой характерный акцент, который не снился даже одесситам. Братья знали Тору, посещали синагогу хоть через черный вход, но регулярно и соблюдали субботу даже в те годы, когда за это могли посадить. Яша, к тому же, прекрасно пел на древнееврейском языке и был кантором. И вот я звоню Мише Портному:

– Здравствуйте, Михаил Иосифович, моя фамилия Лившиц, я адво…

– Я знаю…

– Тут такая ситуация со зданием…

– Я знаю…

– Очень хорошо. Я хотел вас попросить, чтобы вы пришли в суд и…

– Я знаю…

– Замечательно! Вы придете?

– Я бы не ходил…

– Э-э… То есть вы не придете?

– Я бы не ходил…

– Простите, Михаил Иосифович, я не совсем точно уловил ваш ответ – вы не придете или вы да придете?!

– Я бы не ходил…

«Вот за это их нацию и не любят», – подумал я и хотел уже сказать Мише Портному то, что сказал бы ему любой нормальный казак из станицы Доломановской, однако сдержался из чисто тактических соображений. Сослагательное наклонение ответа сбивало с толку, но все-таки давало надежду.

– Михаил Иосифович, – продолжил я, – вы бы не ходили, если бы что?

– Мало ли что…

– Ну, например?

– Мало ли что… Сейчас такое время.

– А какое сейчас время? Раньше было по-другому? Вам каждый день синагоги раздавали?

– Когда нужно быть?

– Завтра в десять в синагоге… Вы придете?

– Я подумаю…

Меня предупредили, что по какой-то причине Яша с Мишей не общаются уже лет десять. Там какая-то сложная ситуация: то ли Миша обидел Яшу, то ли Яша обидел Мишу, но лучше про Мишу в разговоре с Яшей не упоминать. И наоборот.

Звоню Яше с учетом этого обстоятельства:

– Здравствуйте, я адвокат, моя фамилия Лившиц.

– И что?

– И я бы с вами хотел поговорить насчет здания синагоги.

– И что?

– Я собираюсь обратиться в суд, и мне нужно, чтобы вы дали показания.

– И что?

– Ну вот, надо, чтобы мы встретились, поговорили предварительно.

– А вы Мише звонили?

– Да.

– И что?

– Он придет.

– Тогда зачем вам нужен я? С ним и говорите.

Я понял, что совершил ошибку, и стал ее исправлять:

– Миша еще точно не решил. Мало ли что…

– И что?

– Тогда вы дадите показания.

– Так вам кто нужен – я или Миша?

– Мне здание синагоги нужно! А вам и Мише на это наплевать, как я понимаю. Поэтому, если не хотите, можете завтра в десять не приходить в синагогу на второй этаж в кабинет Йоси. Там будут все.

На следующее утро, когда я жарил себе традиционную холостяцкую яичницу, раздался телефонный звонок. Я взял трубку.

– Лившиц? – без всякого приветствия, но с очень характерной интонацией спросили на том конце.

– Да, а кто это?

– Лившиц, поговорите со мной. Я дядя Нема.

Я вспомнил список лиц, подлежащих вызову в судебное заседание. Дядей Немой мог быть только Гительмахер Наум Исаакович. Он был возчиком и всю жизнь катал детей на пони в городском саду. Говорили, что ему всегда не хватало двух копеек до миллиона. Это он сумел доказать властям, что революционер Драпкин (партийный псевдоним Гусев, чьим именем названа улица в районе Лендворца) – его родственник, а не просто однофамилец его жены, и явочная квартира революционера находилась как раз в том одноэтажном доме, где жил дядя Нема с семьей. Во дворе дома он держал своих лошадей и еще кое-какую живность. Дом сделали памятником истории, повесили на него мемориальную доску, а потом выяснилось, что дома в том районе подлежат сносу. Снесли все, кроме, конечно, исторической ценности. Дом этот до сих пор стоит среди современных многоэтажек на улице Островского между Большой Садовой и Пушкинским бульваром. Из этого дома дядя Нема уезжал в Америку, и, говорят, таможенники плакали от обиды, глядя на то, что он увозит с собой. У него на все было разрешение!

Все это и многое другое я узнал позже, а сейчас в телефонной трубке звучал сплошной текст без пауз, в которые можно было бы вставить хотя бы междометие. При этом дядя Нема имел полный рот дикции и плевать хотел на падежи.

– …я являюсь собственный корреспондент газеты «Советиш геймланд», я знаю иврит, я знаю идиш. Кто сейчас знает идиш? Вы знаете идиш, Лившиц? Вы не знаете, это никому не нужно. А я знаю. Я предлагал Йосе открыть курсы для детей. Пусть учат языка, на котором говорили их бабушки. Но ему же ничего не нужно, этому Йосе. Никому ничего не нужно. Он себя окружил этими негодяями и ворами. Вы знаете, кого я имею в виду. А я являюсь собственный корреспондент газеты «Советиш геймланд», я знаю иврит, я знаю идиш…

Я почувствовал запах дыма. Сначала подумал, что не выдержал телефонный провод, но затем вспомнил о яичнице. Извинившись, я положил трубку рядом с телефоном и бросился на кухню. Сквозь клубы дыма пробрался к раскаленной докрасна сковородке, вспоминая неизвестно чью мать, свой несостоявшийся завтрак и все, что с этим связано. О дяде Нёме я вспомнил в последнюю очередь, лишь после того как проветрил кухню.

«Неудобно получилось, – подумал я. – Человек сам позвонил, из лучших побуждений, а я так бесцеремонно прервал разговор». Я подошел к телефону, взял трубку и вдруг услышал:

– …когда в Ростов приезжали раввины из Америки, они спрашивали, как найти дядю Нему, они больше никого не спрашивали, меня все знают, потому что я являюсь собственный корреспондент газеты «Советиш геймланд», я писал туда, и это все знают. А вы знаете, Лившиц, зачем сюда приезжали раввины из Америки? Вы не знаете? Так я скажу вам. Чтоб вы знали, тут находится могила любавичского ребе, и поэтому сюда приезжали раввины из Америки. И они сразу спросили, где дядя Нема….

На часах было без двадцати десять, а в десять меня могли уже ждать Миша и Яша Портные, а также другие лица, подлежащие вызову в судебное заседание.

– Наум Исаакович, – вклиниваюсь я в сплошной текст Немы, – вы бы не могли прийти к десяти часам в синагогу и продолжить разговор там? Меня ждут к десяти.

– Лившиц, зачем так официально. Зовите меня просто дядя Нема. Вы такой приятный собеседник. Не то что эти… вы знаете, о ком я говорю.

Я тогда еще не знал о длящемся с тысяча девятьсот сорок шестого года споре между Мишей Портным и Немой Гительмахером по поводу того, кто украл шифер, предназначенный для покрытия крыши синагоги. Но на всякий случай согласился с дядей Немой.

– Вы сегодня придете в синагогу к десяти часам? – спросил я.

– Я уже там, – ответил дядя Нема.

* * *

Мы встретились в Йосином кабинете, где одновременно была кошерная столовая, библиотека и бюро знакомств для серьезных отношений с выездом в дальнее зарубежье. Собралось около десяти человек, в том числе и братья Портные, и дядя Нема. Предварительно Йося всем объяснил важность происходящего и ответственную роль, отведенную каждому из них в деле возвращения здания синагоги. И чтобы никаких скандалов.

Старики ходили по комнате и привычно ругались между собой в ожидании адвоката. Тема беседы, как я понял, касалась известных событий тысяча девятьсот сорок шестого года.

Собравшиеся, видимо, ожидали кого-то серьезного и толстого, то есть именно адвоката, поэтому, когда я вошел, никто из них не обратил на меня особого внимания. Только после того как Йося меня представил, все повернулись ко мне.

Какие это были лица! Сейчас таких лиц уже нет. Или они далеко отсюда. Я увидел весь спектр – от Авраама до Бени Крика.

Братья Портные стояли в разных углах комнаты, но можно было легко догадаться, что они братья – по прекрасно сидящим на них костюмам, по одинаковой благородной седине и гладким лицам.

В стоящем у окна человеке по пламенному взгляду и мозолистым рукам я угадал собственного корреспондента газеты «Советиш геймланд». На его голове вместо кипы был антикварный картуз, в котором он, видимо, темной ночью тысяча девятьсот сорок шестого года привозил в синагогу шифер. Ничто не выдавало в нем миллионера.

Я понимал, что каждый из них видел, понял и пережил в своей жизни больше меня, что я для них мальчишка, который пришел учить их тому, что они уже давно знают. Но я их сразу полюбил. За то, что они не боролись с властями, не били себя кулаками в грудь, не взбирались на трибуны и по служебным лестницам. За то, что они не меняли паспорта, не изменяли отчество. Они просто хранили в себе то, что осталось после еврейских местечек, после тех, кто погиб от черносотенного ножа, буденновской шашки, в яме Змиевской балки, печах Майданека или в ближайшей подворотне, как мой второй дед, пытавшийся убежать из минского гетто. Они несли это не как знамя, а как свечку на ветру, прикрывая ее полами своих пальто.

И донесли. Мне все равно, кем быть – евреем или чукчей, но до тех пор, пока есть антисемиты, я буду евреем. Пусть Йося платит мне вдвое меньше или вообще не платит. Я буду делать это для себя.

В общих чертах я объяснил, что мы в суде должны доказать тот факт, что община добросовестно, открыто и давно владела синагогой. Это можно доказать не только документами, но и свидетельскими показаниями. Каждый из присутствующих вспомнил разные детали, в том числе и то, как платили за свет, как делали ремонт, крыли шифером крышу.

Миша Портной, указав на дядю Нему, спросил меня:

– Он вам уже рассказал про крышу?

– Что ты врешь?! – Дядя Нема бросился к Мише Портному.

– Ты на себя посмотри, шлимазл, – презрительно отреагировал Миша, не двигаясь с места. И потекла неторопливая мужская беседа. Все стали успокаивать Мишу и дядю Нему, размахивая руками, и подняли такой шум, что аргументов сторон уже не было слышно. В комнату вошла пожилая женщина, бухгалтер синагоги, которая принесла документы для суда. Она с минуту стояла в дверях, оценивая происходящее, потом негромко сказала:

– Мальчики, вам не надоело? Миша, уже отойди от него. Нема, сядь на место, я тебе говорю.

Шум смолк так же внезапно, как начался. Все, как ни в чем не бывало, разошлись по своим местам.

Мы обо всем договорились. Все всё поняли про суд. Единственная моя просьба заключалась в том, чтобы каждый из будущих свидетелей был краток и отвечал лишь на тот вопрос, который ему зададут. И больше ничего. И больше ни о чем. Ни слова. Всё.

* * *

Кировский районный суд располагался в то время напротив гостиницы «Интурист». Условно говоря, это место можно было назвать помещением. Но все уже привыкли и как-то внимания не обращали на прогнившие полы, падающую с потолка штукатурку и прочие прелести правосудия.

В день судебного заседания в суд во главе с Йосей пришли все наши свидетели и еще человек тридцать сочувствующих. То, что мы условно назвали помещением, такого количества людей вместить не могло, поэтому часть сочувствующих расположились у входа. Тут же подошел милиционер и поинтересовался, в чем дело. Увидев бородатого Йосю в парадном одеянии, он отошел. Тогда по улицам ходило много разного рода кришнаитов с барабанами, иеговистов с плакатами, просто протестующих, и власти не видели в этом ничего плохого. Гласность, короче.

Суд начался буднично: «Слушается дело по заявлению ростовской еврейской религиозной общины… В суд явились стороны…», и т. п. Я рассказываю суду о том, чего мы хотим. Представитель балансодержателя объясняет суду, почему это невозможно. Суд приступает к допросу свидетелей.

Первым решено было выпустить дядю Нему.

Он вошел в зал судебного заседания с готовностью рассказать все, о чем бы его ни спросили, и даже более того. Поздоровался с секретаршей. Та показала ему глазами на судью, сидевшую в центре огромного стола. «Извините, не заметил», – снова поздоровался дядя Нема. Видно было, что он волнуется.

Воцарилось молчание. Судья Вера Николаевна искала в папке с делом какую-то бумажку, а дядя Нема, который, видимо, так долго никогда не молчал, стал делать мне руками и глазами знаки, как бы означавшие вопрос – можно ему уже начинать или еще рано.

– Вы вызваны в суд в качестве свидетеля, – произнесла Вера Николаевна. – Сообщите суду свою фамилию, имя и отчество.

Дядя Нема, обрадовавшись, что с ним наконец заговорили, поднял руку в примирительном жесте и сказал:

– Зовите меня просто дядя Нема.

Судья, не ожидавшая такого ответа, в изумлении подняла глаза на дядю Нему и сказала, что ее интересует, как записать в протокол его фамилию, имя и отчество.

– Зачем так официально? Просто дядя Нема, и все. Меня так все называют.

– Мне как раз нужно официально, потому что это суд. Нам в протокол нужно записать ваши данные, – судья попыталась сделать строгое лицо, но, глядя на дядю Нему, она не смогла сдержать улыбку.

– Что я вам расскажу, – Нема перешёл на доверительные интонации. – К нам приезжали раввины из Америки, и они хотели меня найти. Так они спросили – где дядя Нема? И им сразу сказали. Меня все знают. Я живу в доме Драпкин. Вы знаете Драпкин? Он был революцьонэр.

Первой не выдержала секретарь судебного заседания. Она бросила ручку на стол, закрыла лицо руками и беззвучно затряслась. Глядя на нее, не выдержал наш процессуальный противник из исполкома.

– Послушайте, дядя Нема, – попыталась взять ситуацию под контроль Вера Николаевна, – существует определенный процессуальный порядок. Свидетель должен сообщить суду фамилию, имя и отчество, и эти сведения записывают в протокол. Понимаете?

Дядя Нема не понимал. Он недоуменно посмотрел на меня и громко спросил:

– Лившиц, я что-то не то сказал? Они мне сегодня дадут говорить или они мне сегодня не дадут говорить? Для чего вы меня сюда вызывали?

Дядя Нема начинал нервничать, и этого нельзя было допустить. Я подозвал его к своему столу и тихонько стал объяснять, что это, мол, такой порядок, тут так положено – назвать фамилию, имя и отчество. Формальность такая. А потом уже можно будет рассказать то, о чем мы договаривались. Дядя Нема не унимался и шипел мне в ухо:

– Зачем этих формальностей? Я им все расскажу, и они сами сделают выводы.

В это время секретарь передала мне записку с просьбой написать на листочке фамилию, имя и отчество дяди Немы. Я написал. Казалось бы, вопрос исчерпан. Но это только так казалось.

– Ваш год рождения? – уже с опаской спросила судья.

– О-о! Это интересный вопрос. Мне много лет, и я давно живу в Ростове. Меня все знают. Я ведь являюсь собственный корреспондент газеты «Советигн геймланд». Я пишу статьи. Их читали даже в Америке. Кстати, сюда недавно приезжали раввины из Америки, так они сразу спросили дядю Нему…

Теперь настал черед судьи. Она приложила к глазам носовой платок, затряслась и стала постанывать тонким голосом. А ведь дядя Нема еще не начинал давать показания!

Сочувствующие в коридоре через открытую дверь услышали стоны судьи и, не понимая, что происходит, стали перешептываться. В коридоре поднялся гул. Те, кто стоял ближе к дверям зала, рассказывали стоящим сзади, а эти, в свою очередь, передавали дальше. На улице поняли, что дядя Нема набросился на судью. Ей стало плохо, и уже вызвали «скорую помощь». Синагоги теперь не видать, а Нему арестуют. «И поделом», – злорадствовали те, кто придерживался версии о том, что именно Нема на своих лошадях ночью вывез шифер, которым должны были крыть крышу синагоги после войны. «Вы посмотрите на его дом, – говорили они, – какая у него крыша. Это что, с неба свалилось?» Противники вспомнили, что Миша Портной в ту пору был председателем общины, отвечал за стройматериалы, и только он мог ими распоряжаться. Спор продолжился уже на улице, так как всех спорящих попросили выйти из коридора. Оставшиеся еще несколько минут кричали друг на друга, призывая к тишине.

В это время Вера Николаевна немного успокоилась и официальным тоном обратилась к дяде Нёме:

– Гражданин Гительмахер, вы предупреждаетесь об ответственности за дачу заведомо ложных показаний и за отказ от дачи показаний. Вам понятно?

По выражению лица дяди Немы было видно, что он впервые слышит такие словосочетания и не понимает их смысла.

– Правду нужно говорить суду, понимаете? – перевела сказанное на обычный язык Вера Николаевна. Наум Исаакович, оскорбившись, поджал губы:

– Когда я был маленьким, папа мне всегда говорил: «Нема, никогда не ври, говори только правду». И я всегда говорю только правду.

Дядя Нема прислушался к своим словам, оценивая их как бы со стороны. На его лице отобразилось удивление. Потом он оглянулся в коридор, где у двери стоял Миша Портной, ожидающий своей очереди, и добавил:

– Не то что некоторые. Вы знаете, о ком я говорю. Они думают, что можно невиновных людей оговаривать и им все сойдет с рук! Я являюсь собственный корреспондент газеты «Советиш геймланд», меня знают даже в Америке…

Понимая бесполезность сопротивления, Вера Николаевна вполголоса обратилась ко мне:

– Что он должен был показать суду?

– Он должен был показать, что с тысяча девятьсот сорок пятого года община открыто и добросовестно владела зданием синагоги, ремонтировала его за свой счет, платила земельный налог, коммунальные платежи, красила фасад, перекрывала крышу шифером…

– Вот именно, – услышав сигнальное слово, произнес дядя Нема. Лицо его стало серьезным и жестким. – Этот шифер я обменял у майора интенданта на тушенку и привез в синагогу. А ночью шифер исчез. Все знают, кто это сделал.

– Этот вопрос сейчас не рассматривается, – заметила Вера Николаевна.

– Как это не рассматривается?! – Дядя Нема обернулся ко мне – Лившиц, дорогой мой, скажите им! Как это не рассматривается?!

Что я мог сказать им? Что дядя Нема очень не любит поговорить? Что ему выпала счастливая возможность рассказать всю правду, как учил его в детстве папа? Или о том, что применительно к части третьей статьи седьмой закона «О собственности в РСФСР» это очень важное доказательство?

Я оглянулся на Йосю с немой просьбой о помощи. Йося стал делать дяде Нёме энергичные знаки и шептать на весь зал: «Нема, бекицер! Уже выходи!»

Заметив Йосины знаки, дядя Нема отмахнулся от него и подошел вплотную к судейскому столу.

– Как ваше имя-отчество? – спросил он судью.

– Вера Николаевна.

– Вера Николаевна, послушайте меня. Вы такая интересная, – Нема накрыл своей деревянной ладонью судейскую руку. – Вот я вам сейчас все расскажу, и вы потом сами сделаете выводы. У вас не возникнет никаких вопросов.

– У меня к вам уже нет никаких опросов. Спасибо, вы можете идти, – как можно более спокойным тоном сказала судья, одновременно делая мне знаки, чтобы я увел дядю Нему.

Мы с Йосей подошли к собственному корреспонденту с двух сторон и, взяв его под локти, стали тихонько подталкивать к выходу. Неожиданно для нас дядя Нема, не оказывая сопротивления, гордо вышел из зала.

– У вас еще есть свидетели? – спросила Вера Николаевна. Я утвердительно кивнул.

– Такие же?

Я вздохнул. После этого был объявлен перерыв на обед.

Послеобеденное отделение нашей программы открывали братья Портные.

У Якова Иосифовича вопрос о фамилии, имени и отчестве тоже первоначально вызвал затруднения. Вместо ответа он надолго замолчал, и, когда судья поинтересовалась, понимает ли он ее, Яша вдруг четко ответил:

– Нет! Я очень волнуюсь. А когда я волнуюсь, я начинаю говорить по-румынски.

Теперь надолго замолчала Вера Николаевна. Обычно рассмотрение дела об установлении фактов, имеющих юридическое значение (так называемые дела особого производства), занимает у судьи семь с половиной минут. Ну, если учитывать удаление суда в совещательную комнату и вынесение решения, – то восемь минут. Сейчас шла уже сто девяносто пятая минута, до обеда был заслушан всего один свидетель, а в коридоре томилось еще шесть таких же. Производство по делу становилось слишком особым, и Вера Николаевна поняла, что необходимо хирургическое вмешательство. Она подозвала меня к своему столу и шепотом спросила:

– Они ведь все будут говорить одно и то же?

– Естественно.

– Вы мне дайте списочек свидетелей и примерный текстик показаний. Мы их потом в протокольчик запишем, а я быстренько решеньице вынесу. Только между нами. Вы ведь не возражаете?

Не возражаю ли я? Я срочно дал Йосе задание вывести свой народ из суда. Народ недоумевал, но Йося, который и сам ничего не понял, таинственно сказал: «Так надо!» – и народ пошел вслед за ним. Через десять минут Вера Николаевна именем Российской Федерации провозгласила мне и представителю балансодержателя, что суд установил факт открытого и добросовестного владения еврейской общиной зданием синагоги.

Регистры бухгалтерского учета местного домоуправления разверзлись и отпустили от себя Бога.

* * *

Дальнейшее юридическое оформление установленного судом факта заняло не так много времени, как мне бы хотелось с учетом нашего с Йосей соглашения о гонораре. В конечном итоге право собственности было оформлено, зарегистрировано, учтено и обмыто по русскому обычаю.

Мы вернулись к тому, с чего начали, – к изгнанию сапожников из храма.

Сапожники перезаключили договор аренды уже с новым собственником, не подозревая об опасности, таящейся в этом малопримечательном факте. Через месяц инфляция заставила собственника повысить арендную плату вдвое. Еще через месяц объективные причины вынудили собственника значительно увеличить и эту сумму. А еще через месяц сапожники почувствовали тенденцию и прислали к Йосе делегатов. Делегаты объяснили, что шили тапочки и в кукольных мастерских, и во время сталинских репрессий, и во время хрущевской оттепели, и во времена брежневского застоя. Тапочки нужны были людям и в эпоху гласности, будут нужны и потом, когда эта эпоха пройдет. Поэтому сапожники имеют себе на хлеб с маслом, а, если нужно, и Йося это знает, могут сверху еще черную икру намазать. Хотя это трудно. Но можно. Например, Йося ежемесячно получает лично часть икры и прекращает погоню за инфляцией. Йося сказал, что ему грязные деньги не нужны и все будет по закону. «Зачем по закону? – взмолились сапожники. – Давай по-честному!» Но Йося был непреклонен.

Честный разговор состоялся уже через несколько дней в кабинете замдиректора Ростовобувьбыта или Обувьснабсбыта – в общем, у сапожников. Фамилия замдиректора тоже была некоторым обстоятельством, в силу которого он интересовался историей еврейского народа. Именно благодаря этому обстоятельству история не знала случаев, когда бы сапожники и евреи не могли договориться.

В разговоре кроме нас с Йосей решил принять участие Миша Портной, видимо, потому, что в суде ему так и не дали слова. Йося сказал: «Михаил Иосифович, я вас умоляю!» – и Миша пообещал молчать. Но мы знали, что с Мишиным опытом можно одолеть не только замдиректора, но и замминистра.

Мы пришли с новым вариантом договора аренды, в котором сумма была увеличена в десять раз. Это был ультиматум. Или – или. И всё!

Разговор был продуктивным только первые пять минут. Замдиректора, как человек деловой, посмотрел на договор, что-то посчитал на калькуляторе и сказал:

– Семь восемьсот, больше не могу.

– Это не разговор, – сказал Йося. – Десять.

– Иосиф, кто вам три года назад оплатил ремонт водопровода? – привел замдиректора аргумент, понятный лишь ему и Йосе. При этом Миша метнул в сторону Йоси удивленный взгляд, а Йося покраснел.

– Десять, – твердо сказал Йося.

– У тебя нет совести. Семь восемьсот, – не менее твердо возразил замдиректора.

– Совесть тут ни при чем. Десять.

После шестнадцатой репризы я поддержал ослабевшего Йосю и стал объяснять, что наши требования экономически обоснованы и юридически безупречны, что при несогласии с нашими требованиями сапожникам придется уже сейчас искать себе другое помещение, и т. д.

Ответ был один:

– Семь восемьсот.

Через час разговор зашел в тупик, однако фраза «семь восемьсот» звучала уже почти как просьба. Все аргументы сторонами были исчерпаны. Нужен был какой-то нестандартный ход.

Миша Портной за все это время не проронил ни одного слова, но внимательно следил за разговором. Он то удивленно вскидывал брови, то мрачнел, то застегивал пальто на все пуговицы, то расстегивал его.

Наконец Миша понял, что настал решительный момент, и сказал:

– Лившиц, можно теперь мне?

– Теперь можно.

Михаил Иосифович встал, снова застегнул пальто, выдержал значительную паузу, глядя при этом прямо в глаза замдиректора, и произнес:

– Скажите, вы еврей?

Замдиректора швырнул ручку на стол и ответил:

– Десять. И через месяц мы уйдем.

* * *

Через пару месяцев сапожники ушли из синагоги.

Еще через полгода дядя Нема уехал в Америку к детям. Потом туда же уехали один за другим братья Портные. Йося Бакшан тоже в Америке – лечит ногу.

В синагоге появились другие, более энергичные люди, которые входят туда через парадную дверь с позолоченной табличкой. Молодежь, не знавшая идиш, учит иврит и английский, носит на груди серебряные магендовиды, свободно ездит в Израиль на каникулы и общается с раввинами, приезжающими на могилу любавичского ребе. Бизнесмены, продвинутые в интеллектуальном отношении из числа приличных, вспомнили, что они не Михайловичи и Александровичи, а Моисеевичи и Абрамовичи, и стали оказывать общине спонсорскую помощь, на которую можно было бы покрыть крышу синагоги голландской черепицей в два слоя. Ее уже не нужно выменивать у интенданта на грузовик с тушенкой. Теперь у синагоги нет тайны и есть свой баланс.

Но это уже другая история и другая культура.

И все-таки… Это не может быть совсем другим. Ведь что-то должно оставаться. Старики передали мне свечку, и я хочу, чтобы она не погасла в моих руках. Я хочу ее донести и передать своим детям, которые думают, что ветер стих.

Немного джаза

Адвокатская деятельность не так проста, как это может показаться некоторым. Мало кто знает, что у адвоката со временем происходят серьезные изменения мозгового кровообращения. Адвокат может быть очень умным, грамотным и опытным, но если ему не платят, то приток крови к головному мозгу каким-то необъяснимым образом замедляется, серое вещество зеленеет, начинаются провалы в памяти – иногда до полной амнезии. Я знал такие тяжелые клинические случаи, когда адвокаты с солидным стажем работы не могли отличить Уголовный кодекс от Гражданского. И наоборот – при внесении гонорара происходили обратные процессы, причем скорость этих процессов была прямо пропорциональна размеру гонорара. Моя жена, врач по специальности, не смогла это объяснить с точки зрения нормальной физиологии, но посоветовала быть осторожнее.

Есть, знаете ли, такие дела, в которых адвокат обязан участвовать бесплатно. Это когда человек нуждается в защите, а денег на адвоката у него нет. Поэтому человеку назначают защитника исходя из предположения о том, что государство эту работу оплатит. О своем отношении к такому предположению я мог бы кое-что сказать в устной форме, но писать об этом считаю неприличным.

Речь, однако, пойдет не о государстве, а об одном из его граждан по фамилии Гридасов, у которого возникла острая нужда в защитнике. Нужда у него возникла, а денег не было. Вот и пришлось мне в состоянии, близком к ишемическому инсульту, бежать в суд по нужде, возникшей у Гридасова, поскольку государство гарантировало ему право на защиту.

* * *

У судьи на столе лежало тощее дело Гридасова, состоящее всего из тридцати листов. Я представил себе, что эти листы надо будет забесплатно читать, и почувствовал, как мозги начинают зеленеть. Поверьте, это не самое приятное чувство, сравнимое разве что с чувством долга перед государством. Однако я не без оснований считал себя человеком добросовестным и не мог опуститься до очень уж откровенной халтуры. Я решил ознакомиться с делом. Пусть не со всеми его листами, а в качестве компромисса лишь с обвинительным заключением.

Обвинительное заключение – это финальный аккорд в расследовании дела, когда несмотря ни на что вина обвиняемого полностью подтверждается нижеизложенными доказательствами и на основании вышеизложенного он обвиняется в совершении преступления. Это специальный жанр, требующий от исполнителя мастерского владения инструментом. Согласитесь, что настоящий джазмен не будет играть обычную до-мажорную гамму просто так. Он украсит ее форшлагами и трелями, он обыграет каждую ступень гаммы, он добавит полутонов и в конечном итоге с разбега через головокружительный пассаж придет к верхнему «до». И это будет красиво.

Теперь представьте себе, что некто Н. плюнул в урну, но промахнулся. Ничего особенного, скажете вы. А если это изложить красиво, с джазовым колоритом, немного смещая сильные доли такта в свинговой манере? Например: «Н. в семнадцать часов пятьдесят минут, находясь на улице Цветочной в районе дома номер восемь, имея умысел на грубое нарушение общественного порядка, выражая явное неуважение к обществу и пренебрегая устоявшимися в нем общепринятыми правилами поведения и нормами морали, с особой дерзостью и исключительным цинизмом плюнул…» А можно, чтобы избежать вульгарности, обыграть доминанту: «…эвакуировал из полости рта образовавшуюся там слюну в направлении стоящей у стены дома емкости для сбора мусора». Таким образом, мы приходим к верхнему «до» через доминантсептаккорд с увеличенной квинтой, и получается злостное хулиганство – часть вторая статьи двести тринадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации. Красиво?

А вы говорите – ничего особенного!

Искусство адвоката при прочтении обвинительного заключения, напротив, состоит в том, чтобы без потерь выбраться из очередного пассажа, изложенного, например, в форме изощренного деепричастного оборота. При этом нижеперечисленное в зависимости от вышеизложенного может занимать до нескольких страниц сплошного текста практически без знаков препинания. Главное – не потерять общий смысл, изначально заложенный в пассаже.

Основная тема всегда начинается со слова «так». Это как джазовый стандарт. Как ответ на вопрос, который еще не задан, но подразумевается.

Итак, Гридасов, будучи ранее неоднократно судим: в таком-то году таким-то судом по такой-то статье к такому-то сроку наказания… (переворачиваем страницу после третьей судимости) на путь исправления не встал и вновь совершил преступление. Теперь, внимание, джазовый стандарт: «Так, двадцать шестого июня… путем пролома потолка проник в жилище потерпевших Каценеленбоген Р. М. и С. Б… похитил холодильник, телевизор, видеомагнитофон, пылесос, ковер, шубу». Все это, естественно, полностью подтверждается, несмотря на отказ от дачи показаний с целью уйти от ответственности за содеянное. Смягчающих обстоятельств не установлено.

В общем, все ясно. Надо поговорить с Гридасовым, дай ему бог здоровья и гарантий права на защиту, и быстренько закончить с этим делом.

Посмотрев на своего клиента, я подумал: как это он, такой маленький и тощий, упер на себе столько барахла. Ну, пылесос, допустим, он унесет. Телевизор, предположим, поднимет. А холодильник «ЗИЛ»? Наверно, был он не один, но не выдал подельника. По понятиям поступил.

Знакомимся. Говорить вроде бы не о чем, а принимая во внимание опасность ишемического инсульта, незачем.

– Ну и что ты думаешь по этому поводу? – спросил я подзащитного.

– Фонарь голимый, – сделал он честное лицо.

Я поднял одну бровь, как бы выражая недоверие такой оценке происходящего. Это у меня такой приемчик есть – поднимать бровь.

– Я не при делах, – доверительно сообщил мне Гридасов и, увидев, что я поднял вторую бровь (то есть выразил удивление), поспешил заверить: – Ну, на пидара клянусь!

– Ну что ж, это серьезный аргумент, – многозначительно произнес я, вообразив, как, выступая в прениях, скажу судье: «Ваша честь! Вот подсудимый клянется на пидара – давайте поверим ему в четвертый, но последний раз и отпустим на свободу».

– Еще какие-нибудь соображения есть? – спросил я.

– Нет, – ответил он.

– Будем думать, – соврал я. На этом кровь перестала поступать в голову, и мозги приобрели тускло-зеленый оттенок.

* * *

Судья в сопровождении двух народных заседателей вошла в зал. Их Честь были сегодня в новом рыжем парике – к зеленой кофточке. В свои пятьдесят пять она выглядела на пятьдесят четыре, любила слушать витиеватые комплименты и вне судебного заседания была хохотушкой и матерщинницей. Но за судейским столом ее лицо приобретало черты беспристрастности и объективности. Я бы даже добавил – полноты и всесторонности, чтобы каждый совершивший преступление был подвергнут справедливому наказанию. Во всяком случае – впечатление производило. Исходя из искреннего убеждения Их Чести в том, что все без исключения подсудимые совершили преступление, от справедливого наказания не уходил никто.

Народные заседатели (на профессиональной фене – просто нарзасы), постаревшие рабочий и колхозница с Выставки достижений народного хозяйства, имели на лицах такое торжественное выражение, как будто они сейчас будут отправлять правосудие. Наверно, недавно стали заседать, не обтесались еще.

Все присутствующие прониклись чувством ответственности момента, когда государственный обвинитель стал читать обвинительное заключение. Через минуту после слова «так» нить повествования была слушателями потеряна. Но не безвозвратно. При упоминании холодильника «ЗИЛ» потерпевшая Каценеленбоген Р. М. громко и тяжело вздохнула, а Колхозница укоризненно покачала головой, посмотрев на Гридасова. Как же, мол, тебе, гражданин Гридасов, не стыдно воровать?

Гражданин Гридасов сидел за моей спиной, но я почувствовал, что он чуть не заплакал от стыда.

В это время в зал заглянула заведующая канцелярией и стала из коридора делать судье знаки, приглашая выйти на минуточку. Я уловил лишь слово «говядина», но понял, что привезли продукты и нужно определиться, кто и сколько будет брать. Судьям некогда бегать по магазинам, поэтому магазины иногда прибегали в суд. Зеленая кофточка, кстати, прибежала по оптовой цене.

Судья извинилась и объявила перерыв на десять минут.

Делать было все равно нечего, и я попросил у секретаря дело – просто полистать. Начал читать, как всегда, с конца и, дочитав до начала, увидел протокол осмотра места происшествия. Что же там за место такое? Комната площадью тридцать квадратных метров, высота потолков пять метров, над потолком – уже чердак. Вот и заветная дырка в потолке – размером тридцать на тридцать сантиметров неправильной формы. Порядок вещей в квартире не нарушен. Входные двери не повреждены. Красиво и аккуратно, через доминантсептаккорд и в потолок.

* * *

Я представил себе потерпевшую Рахиль Михайловну, которая открывает ключом дверь квартиры. Сзади стоит ее муж, потерпевший Соломон Борисович, или просто Моня. В обеих руках у него по тяжелой сумке с покупками, а в зубах – полиэтиленовый пакет с яйцами. Он послушно стоит сзади и привычно слушает ворчание Рахили:

– Моня, осторожно, не разбей яичек. Что ты стоишь, помоги мне открыть дверь!

Моне, в его положении, именно этого и не хватало – помочь жене открыть дверь. Он что-то промычал, не выпуская из зубов пакет с яйцами.

– Не спорь со мной, – Рахиль вошла в квартиру, продолжая безадресно ворчать, а Моня, бросив взгляд на то место в прихожей, где стоял холодильник, разинул рот от изумления. Яйца с хрустом упали на пол.

– Я же тебя предупреждала! – взвилась Рахиль Михайловна. – Почему ты постоянно делаешь мне нервы?!

Моня продолжал стоять с разинутым ртом, и Рахиль Михайловна, проследив за направлением его взгляда, обернулась. Вместо холодильника она увидела прямоугольник пола, сохранившего девственность со времени последнего ремонта. На прямоугольнике валялась любимая заколка для волос, потерянная три года назад. И все!!!

Опасаясь, что ее догадка подтвердится, Рахиль Михайловна вошла в комнату. Такие же девственные прямоугольники были на месте телевизора, видеомагнитофона, коробки с пылесосом и ковра, висевшего на стене. Догадка подтвердилась, и даже очень.

– Моня, нас обокрали, – тихо сказала Рахиль Михайловна.

Моня, не произнося ни слова, почему-то на цыпочках подкрался к шкафу и, затаив дыхание, распахнул дверцу.

– Слава богу, – облегченно выдохнул он, – какое счастье!

Счастье заключалось в Мониной коллекции спичечных коробков, состоящей из семисот пятидесяти двух единиц. Счастье заключалось в том, что эту коллекцию Моня собирал сорок лет, даже несмотря на некоторое непонимание со стороны Рахили и противопожарную безопасность. Счастье, наконец, заключалось в том, что все единицы были на месте. В отличие, например, от каракулевой шубы, которая еще утром висела в соседнем отделении шкафа.

– Нет, вы посмотрите на этого идиёта! – Рахиль Михайловна воздела глаза к потолку. – У него сегодня большое счастье!

Воздевая глаза к потолку, Рахиль Михайловна еще не знала, что ее ждет очередной удар. Во-первых, на потолке не было хрустальной люстры. Во-вторых, в потолке зияла огромная дыра. Она зияла в том месте, где с чердака выходила труба отопления. Сантехники еще две недели назад раздолбали эту дыру, чтобы поменять трубы, и ушли за инструментом, временно прикрыв пустоту листом фанеры. Фанера тоже отсутствовала. Это было уже слишком.

– Ничего не трогай, – деловым голосом распорядилась Рахиль Михайловна, – здесь могут быть отпечатки пальцев.

Взяв телефонную трубку через носовой платок, новоиспеченная потерпевшая стала звонить в милицию.

* * *

Их Честь вернулись после перерыва в хорошем настроении. На чем мы там остановились? Ах, да – обвинительное заключение. Уже прочли? Тогда будем исследовать доказательства. Прямо сейчас и начнем – полно и всесторонне, объективно и беспристрастно.

Протокол осмотра квартиры неожиданно вывел меня из предынсультного состояния. Мне стало интересно, как можно поднять холодильник «ЗИЛ» на пятиметровую высоту и просунуть его в отверстие размером тридцать на тридцать сантиметров, пусть даже неправильной формы. Возможно, гражданин Гридасов и мог бы рассказать об этом фокусе, но мы договорились показаний никаких не давать. Пусть Их Честь помучаются. Из соображений объективности и беспристрастности, конечно.

Не раскрывая своих коварных планов, я внимательно слушал показания Рахили Михайловны. Она рассказала о том, как хрустнул пакет с яйцами, о том, как обрадовался Моня, и о том, что видеомагнитофон им привезла дочка Риммочка в свой последний приезд оттуда. Ущерб значительный.

Я свои вопросы начал издалека, потому что обожаю джаз. Прежде чем добраться до верхнего «до», я спросил у Рахили Михайловны, как они вкручивали лампочки в хрустальную люстру.

Лампочки? Рахиль Михайловна выразила сомнение в том, что это относится к делу, но если адвокат так интересуется знать, то она скажет. Она скажет, что это проблема. При таких высоких потолках это таки настоящая проблема, тем более что они с Моней люди уже немолодые. Ведь высота потолков – пять метров. У родителей в Бобруйске была такая старая квартира – с высокими потолками, поэтому Рахиль Михайловна всегда мечтала переехать из хрущевки в нормальную квартиру… Я почувствовал, что мы с Рахилью Михайловной работаем в одном стиле.

Когда потерпевшая сказала о пятиметровых потолках (а мне именно это и было нужно), Рабочий стал слушать внимательнее. Но он не любил джаз и не стал дожидаться, пока я красиво доиграю гамму.

– А как же ваш холодильник подняли до потолка? – не выдержав стиля, спросил он Рахиль Михайловну.

Этот вопрос не был из числа тех, которые я называю изящными. Но он был по существу.

Рахиль Михайловна растерялась, потому что такие откровенные вопросы ей раньше не задавали. Их Честь тоже растерялись, потому что за последние лет пятнадцать ни один нарзас не подавал голоса в судебном заседании. Еще больше они растерялись, когда на помощь Рабочему пришла Колхозница.

– Может быть, у вас в квартире есть лестница? – спросила она потерпевшую.

– Конечно, есть, – ответила Рахиль Михайловна, – но мы ее год назад дали поносить соседям. Они зимой поменяли квартиру, а лестницу так и не отдали. Я вообще удивляюсь на этих людей. Как так можно – взять чужое и не отдать. Хотя что тут удивительного, – Рахиль Михайловна посмотрела в сторону Гридасова и тяжело вздохнула, – теперь так принято.

– Странно все это, – Колхозница, поджав губы, многозначительно взглянула на Их Честь, как бы призывая к совместной оценке вдруг открывшегося обстоятельства. Но Их Честь не оценили находчивости Колхозницы. Как раз напротив – Их Честь считали, что этим в некотором роде нарушается куртуазность поведения и что нарзасы выходят из-под контроля. Они, конечно, равноправные судьи, представители, так сказать, народа, но не до такой же степени.

– Больше вопросов нет? – подчеркивая слово «нет», язвительно спросили Их Честь.

– Есть еще пара вопросов, – напомнил я о себе. Решив доиграть гамму до конца, я спросил Рахиль Михайловну о том, какого размера, хотя бы примерно, был холодильник «ЗИЛ». Вполне естественно, что размер холодильника, а так же телевизора и остального имущества оказался больше, чем дыра в потолке. Для усиления эффекта я попросил огласить протокол осмотра места происшествия.

Реакция нарзасов была ожидаема. Их Честь не смогли остановить поток вопросов о том, каким же образом, по мнению потерпевшей, через эту дырку могли вытащить ее имущество. Нарзасы окончательно распоясались в своем стремлении отправлять правосудие. Был снова объявлен перерыв на десять минут.

Выходя из зала, Рабочий сделал мне знак глазами в сторону. Мы вышли на лестницу покурить.

– Как он это все вытащил? – полушепотом спросил меня нарзас.

– Никак, – полушепотом же ответил я, – его там просто не было.

Я чуть было не добавил: «На пидара клянусь!» – но клятвы не потребовалось, потому что Рабочий снова без джазовых тонкостей ошарашил меня:

– Тогда парня нужно оправдать!

Вот это глас народа! Настоящий экспонат с Выставки достижений народного хозяйства.

Уже не придерживаясь стиля, я ему рассказал, что народные заседатели – такие же судьи и имеют равные права с профессиональным судьей. Если считаете, что нужно оправдать, – оправдывайте несмотря ни на что.

* * *

На этот раз Их Честь вернулись после перерыва в плохом настроении. Рабочий и Колхозница, вместо того чтобы слушать, о чем им говорит профессионал с двадцатилетним стажем, стали спорить. Что они понимают в правосудии? Художественная самодеятельность! Этого ворюгу насквозь видно.

Но, кажется, она поставила нарзасов на место. Можно продолжать – полно и всесторонне, объективно и беспристрастно. Как всегда.

Переходим к судебным прениям. Государственный обвинитель, не раскрывая тайны проделанного им анализа доказательств, на основании вышеизложенного предложил назначить Гридасову наказание в виде семи лет лишения свободы.

Я же, не упоминая о клятве Гридасова, указал на то, что обстоятельства дела в том виде, в каком они представлены стороной обвинения, не подтверждены ничем. Выразил сочувствие потерпевшим по поводу безвременной утраты имущества и просил оправдать подзащитного.

Приговора ждали до самого вечера. Я все это время думал: выдержат нарзасы или сдадутся. Но они выдержали. Это стало понятно, когда суд в полном составе вошел в зал: Их Честь в зеленой кофточке – под цвет лица и нарзасы, не скрывающие улыбок.

Рахиль Михайловна подошла ко мне. За ее спиной стоял Моня, держа в одной руке пальто жены, а в другой – ее же сумку. Рот был свободен, но Моня молчал, глядя в уже почерневшее окно.

– И что же нам делать? – спросила Рахиль Михайловна.

– Не знаю, – мне было жаль потерпевшую, несмотря на профессиональную удачу.

– А я знаю, – вдруг сказала эта энергичная дама, повернувшись к мужу. – Надо было ехать с Риммочкой. И все было бы хорошо.

– И ты ходила бы там в своей каракулевой шубе, – впервые услышал я тихий Монин голос.

– Не ори на меня! Лучше помоги надеть пальто.

Моня подал жене пальто, и они пошли из зала, держа друг друга за руки. Внезапно Моня обернулся и спросил:

– Можно к вам обратиться, если что?

– Почему нет? – ответил я.

– Ну нет так нет, – вздохнул Моня и пошел догонять Рахиль Михайловну.

* * *

Гридасов тем временем с вещами и чистой совестью ждал меня на свободе у выхода из суда.

– Ну и что ты теперь думаешь по этому поводу? – повторил я свой вопрос.

– С меня магарыч…

На этом мы расстались. Он пошел на трамвайную остановку, а я – к своей машине.

В конце зимы мне позвонили. Незнакомый мужчина попросил на минутку выйти во двор – ему нужно кое-что от кое-кого мне передать. Я выглянул из окна. У подъезда стоял микроавтобус. Мужчина молча открыл заднюю дверь, вытащил ящик с коньяком и сказал:

– Это от Гридасова. Магарыч.

Я присвистнул от удивления. Мужик сказал – мужик сделал.

– А сам он где?

– В командировке, – многозначительно ответил незнакомец.

– Надолго? – догадываясь, поинтересовался я.

– На пять лет, – незнакомец развёл руками, – такая работа. А этот в Израиль уехал.

– Кто – этот? – Я не сразу понял, о ком идет речь.

– Ну, коллекционер. Мы думали, у него что-то стоящее, а там – одни спички.

Вечером мы с женой выпили коньяк за здоровье репатриантов Каценеленбоген. Напились до позеленения в мозгах. Но это можно было объяснить с точки зрения нормальной физиологии.

Танцы на воде

Вы когда-нибудь бывали на ростовской набережной? В путеводителях пишут, что это излюбленное место отдыха ростовчан. Я знаю, что ростовчане способны излюбить всякое место, где можно хоть полчаса посидеть вдвоем. Поскольку на набережной можно и посидеть, и полежать, и погулять, там всегда полно народа. Так было даже в те трудные для страны годы демократии, когда миллион не считался деньгами.

Вот в это самое время и в этом самом месте мы застали Жорика, героя очередной истории.

– Дорогие ростовчане и гости нашего города! – кричал Жорик в микрофон. – Приглашаем совершить увлекательную прогулку по тихому Дону на комфортабельном теплоходе. На борту проводится дискотека, работает буфет. Билеты продаются!

На самом деле билетов в кассе как бы уже не было, и кассир предлагала обратиться лично к Жорику. Тот сокрушенно качал головой, но потом входил в положение, брал наличные и делал знак матросу у трапа, чтобы пропустил.

С верхней палубы за процессом ревниво наблюдал помощник капитана – не столько потому, что был в доле, сколько для того, чтобы не допустить перегруза судна.

Жорик придерживал рукой тщательно уложенные волосы, чтобы ветер с реки не портил прическу. Жорик вообще очень следил за своей внешностью, потому что работал в шоу-бизнесе. Он был диск-жокеем. Бешеная популярность, головокружительный успех, огромные доходы – вот что такое дискотека на борту прогулочного теплохода!

Это в перспективе. Сейчас пока не очень. Но сезон только начался, и к концу лета Жорик планировал ездить на собственном автомобиле.

Теплоход стоял на привязи у четвертого причала и нетерпеливо бил винтами об воду в ожидании вечернего рейса. Наконец, Помощник сделал знак, Жорик загрузил последнюю порцию пассажиров, и увлекательная прогулка началась.

* * *

Колян любил отдохнуть. От чего он отдыхал, сейчас уже трудно сказать. Кажется, помогал родителям-овощеводам в реализации продукта их труда на рынке. Но забить вечером косячок и оттопыриться с пацанами – это Колян уважал. Все равно осенью в армию заберут – будет потом что вспомнить.

В тот вечер дурца попалась смешная – нальчикская. Растащило конкретно. Оттопыриться решили на пароходе с дискотекой. Дали бабки какому-то типу с матюгальником в руках и прошли на борт. В буфете, кроме минералки и пирожков со следами мяса, ничего не было. Догнаться было нечем, поэтому пацаны прошли на корму и взорвали еще одну папироску на троих. Потом пошли в салон танцевать. Все, короче, по уму.

Дискотека Коляну понравилась: цветные фонарики, прожекторы, музыка долбит так, что за душу берет. Пацаны рассосались в толпе танцующих, и Колян пустился в самостоятельное плавание, выбирая глазами, к кому бы на сегодняшний вечер причалить. Глаз остановился на Ксюхе. Попрыгав рядом с ней минут десять, Колян понял, что повод для знакомства есть. Как раз в этот момент начался медленный танец. Колян кивком головы показал Ксюхе на центр салона – пойдем, типа, потанцуем? Ксюха молча кивнула – типа, давай!

Коляну казалось, что он уверенно ведет партнершу. На самом деле вело его. Стоило прикрыть глаза, как начинался конкретный вертолет, и Колян, вцепившись в разопревшую Ксюху, пытался удержаться на ногах.

Прости меня, Ксюха, если я ничего не скажу о твоей неземной красоте. В тот вечер эта красота была скрыта краской для волос кислотного цвета и густым слоем крем-пудры. Но кто обращает внимание на такие мелочи после хорошей папироски?

По фактуре Ксюха походила более на Девушку с веслом, чем на Венеру Милосскую. Кое-кто в родной Кущевке считал, что лучше бы Ксюха была Венерой. У Венеры, помимо прочих прелестей, были отрублены руки, и она не могла бы съездить по морде так, как это иногда делала наша девушка при попытках нарушить целостность ее мироощущения.

Колян еще на набережной заметил атлетическое тело, поднимающееся по трапу теплохода. Сам Колян высоким ростом не отличался и пошел, что называется, в корень. Поэтому ему всегда нравились большие женщины. Если Коляну удавалось преодолеть первый этап знакомства, то на втором этапе он женщинам тоже нравился.

Медленный танец закончился, но Колян не отходил от Ксюхи. С учетом того, что время увлекательной прогулки по тихому Дону было ограничено, Колян решил, что у него уже есть все основания для перехода ко второму этапу знакомства.

Кивком головы он пригласил Ксюху выйти на палубу.

– Неа, – ответила Ксюха, – я девушка скромная. Я чисто потанцевать.

– Че, типа, принципы? – удивился Колян, не отпуская Ксюхину руку. Рука напряглась, и Колян вполне мог разделить участь своих кущевских соперников, но тут из колонок вырвался наружу пульсирующий и лихо закрученный афро-кубинский ритм.

Ламбада!!!

* * *

Возможно, эта история мой прах переживет и тлена избежит. На этот особый случай пусть мои внуки знают, что в то время, о котором идет речь, ламбада не уступала в популярности кока-коле и репортажам с заседаний Верховного Совета РСФСР. Впрочем, символ РСФСР будет выглядеть для моих внуков не менее загадочно, чем сейчас для нас римские цифры, обозначающие сотни и тысячи.

Ламбада явилась в нашу жизнь из далекой Бразилии, где, как известно, много диких обезьян и все ходят в белых штанах. С появлением ламбады оказалось, что можно ходить совсем без штанов, и это никому не мешает. Даже иногда наоборот.

Смысл ламбады, в отличие, например, от гопака, состоит в том, что нижняя часть тела танцующего, в частности ступни ног, в четырехдольном размере как бы утаптывают под собой траву, в то время как средняя часть тела, в частности филейная, рисует в вертикальной плоскости арабскую цифру восемь. Верхней частью тела, в частности головой, можно пренебречь как несущественной.

Я лично видел, как дамы с солидными достоинствами часами выписывали восьмерки перед зеркалом, чтобы научиться делать так, как показывали по телевизору. У некоторых получалось.

Ксюха провела не один час перед зеркалом, и, даже если ее восьмерки иногда выглядели как обычные нули, на танцах в Кущевке ей не было равных. Это была настоящая афро-кубань!

Уже первые такты ламбады были встречены оглушительными криками и свистом. Капитан чуть было не выпустил из рук штурвал и послал Помощника узнать, что там происходит на нижней палубе.

А там происходило следующее.

Запас минералки в корабельном буфете иссяк в первые двадцать минут прогулки, после того как закончилось принесенное с собой. Пирожки разошлись на закусь. Воздух в танцевальном зале был насыщен сложным ароматом пота, портвейна и конопли. Народ самозабвенно утаптывал траву и выписывал восьмерки.

Стало весело.

Постепенно танцующие женского пола одна за другой стали поднимать верхнюю часть одежды до той отметки, выше которой это уже могло бы выглядеть нескромно.

В знак солидарности танцующие мужского пола стали просто снимать с себя рубашки, майки и все, что могло прикрывать торс. Одежда, словно фейерверк, летела к потолку, освещаемая разноцветными прожекторами.

Стало очень весело.

Надо сказать, что ламбада без филейной части женского тела – это полная чепуха. Как скрипка без смычка или трезвый сантехник. То есть сам объект как бы есть, но пользы от него никакой. Что толку рисовать восьмерку, если ее по-настоящему никто не видит?

Помощник капитана хотел было уже уходить, но не смог, потому что в это время очередь дошла до нижней части одежды.

Стало еще веселей.

Те, кто снимал с себя нижнюю часть одежды (успокойтесь, речь идет всего лишь о юбках), еще не были моими внуками и должны были понимать значение таких символов, как РСФСР, ВЛКСМ или, извините за наглость, КГБ.

Дело в том, что дискотека – это не просто танцульки, как, наверно, будут думать мои внуки. Внукам такое легкомыслие можно простить, поскольку они еще не родились. А вот танцующие должны были знать, что «дискотека является одной из форм организации досуга населения, развития самодеятельного творчества, удовлетворения духовных запросов, интереса к музыке на основе комплексного использования художественных и аудиовизуальных технических средств». Для того чтобы узнать эту незамысловатую истину, они, прежде чем идти на дискотеку, должны были изучить «Примерное положение о самодеятельных дискотеках», утвержденное Министерством культуры СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ.

Я уверен, что никто из пассажиров этот нормативный акт не читал. Я также уверен в том, что, если бы танцующие, вместо того чтобы пить портвейн из горла, прочли «Примерное положение» (всего каких-то тридцать листов текста), они никогда не дошли бы до столь откровенного цинизма и пренебрежения к нравственным устоям того общества, которое дало им возможность удовлетворять духовные запросы на основе комплексного использования художественных и аудиовизуальных технических средств.

Прошу заметить, что моя уверенность основана на материалах уголовного дела, с которыми я вскоре ознакомился. Но о грустном позже.

В отличие от танцующих диск-жокей Жорик был хорошо знаком с «Примерным положением», с ВЛКСМ и даже (но это по секрету) с КГБ. Точнее, с одним из его сотрудников, которому Жорик на добровольной основе негласно помогал. А сотрудник помогал Жорику. Не без помощи сотрудника Жорик смог зарегистрировать при райкоме комсомола самодеятельную дискотеку. Написанный им оригинальный сценарий проведения досуга включал в себя конкурсы и викторины, показ слайдов и прослушивание произведений советских композиторов. Ну и, конечно, танцы.

Знали бы эти доморощенные стриптизеры, сколько нужно было потратить всего, в том числе и нервов, на то, чтобы оригинальный сценарий утвердили в партийных и профсоюзных органах! Самыми жадными оказались люди из научно-методического центра культурно-просветительской работы, но сотрудник помог, и вопрос решился.

А аренда аппаратуры? А на теплоход устроиться? Да что там говорить…

И тут – такое! Что скажут в райкоме, в научно-методическом центре и, наконец, там, где по секрету?

С точки зрения диалектического материализма при проведении культурного досуга открытый живот был, с некоторыми оговорками, приемлем. В конце концов именно в этом месте Маркс соприкасался с Гегелем. Однако обнаженная филейная часть, выписывающая восьмерку, выглядела как субъективный идеализм, как буржуазное извращение самодеятельного творчества. Руководитель дискотеки не мог допустить использования таких художественных средств.

Жорик взял в руки микрофон и, перекрывая ламбаду, предложил танцующим прекратить безобразие.

После этого стало совсем весело.

Я не могу дословно воспроизвести текст пожеланий, с которыми танцующие обратились к Жорику, – это была вдохновенная многоэтажная импровизация на темы песен советских композиторов.

Но Жорик не унимался. Он пригрозил, что выключит музыку, если безобразие не прекратится. Диск-жокею тут же в резкой форме указали на его, возможно, нетрадиционную сексуальную ориентацию. О том, как на самом деле был ориентирован Жорик, я не знаю, но кто из вас может привести пару разумных доводов в пользу того, что это не так, если молодой человек счел безобразием дюжину замечательных филейных частей женского тела?

Настойчивым малым оказался этот Жорик. И непонятливым. Настойчивым – потому что исполнил свою угрозу и выключил музыку. Непонятливым – потому что не смог предугадать, чем это закончится.

Стоя на пьедестале, он возомнил, что микрофон дает ему такую же власть над людьми, как жезл регулировщика.

Я обещал о грустном? Так вот, теперь стало грустно. Грустно и тихо, как перед грозой. Свидетели позже показывали, что кто-то вежливо попросил диск-жокея включить музыку. Скорее всего, так оно и было. Но этот вежливый голос утонул в реве полуголой толпы, недотоптавшей свою траву и недописавшей свои восьмерки.

Первая бутылка разбилась об одно из аудиовизуальных технических средств. Недолет.

Вторая просвистела у Жорика над головой. Перелет.

Третья попала в цель.

В глазах диск-жокея ярко вспыхнули и погасли разноцветные фонарики, освещавшие зал по периметру. Уже теряя сознание, Жорик обнял арендованную колонку «Грюндик» и вместе с ней упал с пьедестала.

На теплоходе начался мятеж.

* * *

15 ноября 1905 года в Севастопольской бухте на недостроенном крейсере «Очаков» был поднят сигнал: «Командую Черноморским флотом». Эту непосильную ношу взял на себя лейтенант Шмидт, который прибыл на крейсер, чтобы возглавить мятеж.

У каждого крейсера «Очаков» должен быть свой лейтенант Шмидт. Таков закон жанра.

Когда наш теплоход уже развернулся и пошел к родному четвертому причалу, Капитан услышал зловещую тишину, заглушившую рев двух стопятидесятисильных моторов. Тишина, как нам уже известно, длилась недолго, и затем на гребне звуковой волны в рулевой рубке всплыла голова Помощника с неестественно распухшим ухом. Не успев появиться во весь рост, Помощник с грохотом исчез из поля зрения Капитана. На смену Помощнику явилось неизвестное лицо мужского пола. Вернее, не лицо, а наглая пьяная морда с разбитой бутылкой в руке.

– Командую флотом, – икнув, заявил новый Шмидт, – разворачивай пароход!

К тому времени железный занавес между Западом и Востоком еще не совсем раскрылся, поэтому обычным делом были захваты воздушных судов. Захват прогулочного теплохода явно претендовал на оригинальность. Дальше Багаевки теплоход уйти не мог, а там Шмидту политического убежища точно не дадут. Но Шмидт об этом сейчас не думал. В качестве доказательства серьезности своих намерений он приставил к горлу Капитана разбитую бутылку.

В ноябре 1905 года настоящий командующий флотом адмирал Чухнин быстро среагировал на наглость лейтенанта – он дал команду расстрелять мятежный крейсер.

Капитан оказался в более серьезном положении. Он хоть и не был робким человеком, но проявлять храбрость с острым стеклом у горла посчитал неразумным. Поэтому пошел на хитрость:

– Куда идем, командир? – невозмутимо поинтересовался Капитан. – В Аксай? В Багаевку? Или, может, сразу в Турцию махнем?

– Давай на Зеленый остров, – приказал Шмидт. – Я там сойду.

– Лево руля! – приказал сам себе Капитан и резко повернул штурвал. Шмидт качнулся назад, не удержавшись на ногах.

В следующий момент Капитан, выравнивая курс, нанес Шмидту удар ногой по самому незащищенному месту. Руководитель мятежа, раскрыв спиной дверь рулевой рубки, рухнул с лестницы. Запершись, Капитан немедленно связался по рации с портом, огни которого уже были видны.

* * *

В это время ничего не подозревавшие о попытке захвата судна пассажиры яростно громили аудиовизуальные технические средства удовлетворения своих духовных запросов. Оказалось, что их духовные запросы были иными, чем представляли себе в научно-методическом центре. Восставшие боролись за право снимать штаны там и тогда, где и когда им этого захочется.

Никто из них, однако, не ожидал, что у четвертого причала их поджидают спецмашины с мигалками и сотрудники водного отдела внутренних дел с наручниками.

А что же лейтенант Шмидт?

Как только в сторону крейсера «Очаков» вылетели пущенные адмиралом Чухниным снаряды, лейтенант Шмидт переместился на приготовленный заранее у тылового борта миноносец и помчался в сторону Турции. За его спиной остались горящий крейсер, кипящая вода, запах жареного человеческого мяса и идеалы свободы. Миноносец догнали, но лейтенанта нашли не сразу. Прикинувшись кочегаром, он прятался под палубой.

Нашему Шмидту было труднее, потому что у него не было миноносца. Но сохранить свою жизнь для истории было необходимо. Оправившись от удара, он хотел повторить штурм рулевой рубки, но вдруг увидел синие мигалки у причала. Шмидт моментально протрезвел и понял, что надо делать ноги. Но какие, на фиг, ноги, когда кругом одна вода. «Неужели приплыл?» – подумал Шмидт, мысленно подсчитывая, сколько ему набавят к уже имевшимся трем условно. И тут ему на глаза попался оранжевый спасательный жилет.

Синие мигалки заметил не только Шмидт. Некоторые из борцов за свободу, утомившись от борьбы, поднялись на верхнюю палубу покурить и предупредили остальных об опасности. Вот тогда-то Шмидт и возглавил мятежников, вмиг превратившихся в обезумевшую толпу. Он первый прыгнул за борт. Остальные последовали его примеру. Но оказалось, что спасательных жилетов на всех не хватает, а плавать самостоятельно труднее, чем бросать бутылки. Милиционеры на катерах стали вылавливать тонущих мятежников. Когда к плывущему брассом Шмидту пришвартовался милицейский катер, вождь продемонстрировал надпись с названием теплохода на оранжевом жилете и крикнул, что он матрос с катера – спасает тонущих пассажиров. Доверчивые стражи порядка одобрительно матернулись и поплыли дальше. Больше Шмидта никто и никогда не видел.

* * *

Любой из вас догадается, что было дальше. Задержания, допросы, следствие, суд. Это тоже закон жанра.

Но следствие с самого начала столкнулось с определенными трудностями. Трудности состояли в том, что привлечь к уголовной ответственности всех мятежников оказалось невозможно. Центральной фигурой был, естественно, Шмидт. Капитану два дня предъявляли для опознания всех выловленных пассажиров, но он никого не опознал. Шмидта среди задержанных не было.

Что касается участников восстания в салоне, то Жорик вообще никого конкретно назвать не мог, потому что аудиовизуальные технические средства удовлетворения духовных запросов не позволяли увидеть черты лица отдельного человека. Одни силуэты. Как и для научно-методического центра, все танцующие были для Жорика на одно лицо.

Исходя из показаний выловленных из воды и пойманных на борту, каждый из них в момент мятежа находился вне салона. Кто-то как раз в это время курил на корме, кто-то любовался тихим Доном на носу теплохода, а кто-то дышал свежим воздухом на верхней палубе. Опровергнуть это было невозможно. Оказалось, что все – это никто. Нужен был кто-то конкретный.

И тут на помощь пришел Помощник. Он вспомнил скромную Ксюху, которая, задрав юбку, выписывала восьмерки. Он узнал и того, кто крутился рядом с ней.

Так Колян и Ксюха стали соратниками в борьбе за свободу удовлетворения духовных запросов. Их действия были квалифицированы как злостное хулиганство.

* * *

Заранее прошу прощения за необходимость краткого комментария.

Хулиганство в понимании законодателя – это умышленные действия, грубо нарушающие общественный порядок и выражающие явное неуважение к обществу. Для того чтобы хулиганство стало не простым, а злостным, необходимо, чтобы эти действия отличались исключительным цинизмом или особой дерзостью.

Вот, например, снял человек штаны. Это по-житейски понятно и близко каждому из нас. Но если человек снял штаны при проведении культурного мероприятия, это уже нарушение общественного порядка. Все ходят в штанах, а он – без. Порядок нарушен.

А если все вокруг сняли штаны? Все общество? Кто и к кому тогда проявляет явное неуважение? Вопрос сложный, но для таких случаев существует научно-методический центр. Там знают ответы на все вопросы. Или почти на все, поскольку отличить исключительный цинизм от простого, а особую дерзость от обычной не могут даже в научно-методическом центре. Для таких случаев существуют адвокаты. У них с исключительным цинизмом все в порядке.

Сначала мы разобрались с Ксюхой. Она, как известно, девушка скромная и пришла на теплоход чисто потанцевать.

Если бы она танцевала менуэт, то, скорее всего, надела бы длинное платье, но как танцуют ламбаду, она сама видела по телевизору. Никаких платьев там не было.

На прилизанного диск-жокея, который орал в микрофон, можно было бы не обращать внимания, однако, когда дядя в морской фуражке стал хватать ее за все места, пытаясь опустить юбку, Ксюха возмутилась. Танцевать она могла, а разговаривать – не очень. Поэтому сразу заехала дяде в ухо. Потом погас свет, и что было дальше, она не видела. Помощник настаивал на том, что пресекал хулиганские действия, и на очной ставке с Ксюхой чуть было не получил по второму уху. В конце концов подозреваемая Ксюха превратилась в обычного свидетеля.

Вот с Коляном было сложней. Он искренне считал, что танцевал ламбаду. На самом деле он, прикрыв глаза, покачивался около Ксюхи и ловил очередной приход. Дурца во второй папироске оказалась злая, таджикская. А потом все куда-то ломанулись. Колян, в натуре, ничего не понял и прилег на лавочку отдохнуть, так и не успев проявить свое неуважение к обществу. Разбудили его люди в милицейской форме. Колян снова ничего не понял и досыпал уже в камере.

На следствии мы с Коляном заменили дурцу на портвейн, а все остальное было чистой правдой. Но следователь нам не поверил. Ведь кто-то же разбил аудиовизуальные технические средства и голову Жорика! Почему это не мог быть Колян?

Колян не мог быть потому, что в соответствии с показаниями Жорика первые две бутылки прилетели справа, а третья – из центра салона. Колян же, как видно из показаний Ксюхи и Помощника, стоял с левой стороны – у выхода. Но это мы доказывали уже в суде.

Кроме того, в суде каждому из двадцати свидетелей было задано два стандартных вопроса:

– Проявлял ли кто-нибудь на дискотеке неуважение к вам как члену общества?

– Конечно, проявлял! – отвечал свидетель.

– И кто же это был?

Свидетель поворачивался лицом к бывшему диск-жокею и испепелял его гневным взглядом.

Жорик дымился и вытирал лоб надушенным носовым платком. Он с удивлением обнаружил, что у силуэтов есть лица. Все они были непохожи друг на друга, но говорили одно и то же:

– Вот тот человек, который дерзко и цинично сорвал культурное мероприятие!

Бедный Жорик! Где твой головокружительный успех? Где бешеная популярность? Где автомобиль?

Это в прошлом, друг Горацио. Сезон закончился, и осталась одна головная боль.

Далее мы выяснили, что в ходе проведения дискотеки были допущены существенные отступления от утвержденного оригинального сценария. В частности, не проводились конкурсы и викторины, не было прослушивания произведений советских композиторов.

Как можно культурно отдыхать в таких условиях? Как можно удовлетворять духовные запросы и интерес к музыке? Ведь не на танцульки же люди пришли, а на дискотеку! Возможно, именно с этим и было связано негодование граждан, собравшихся провести досуг в одной из его самых интересных форм, утвержденных Министерством культуры.

Колян, слушая все это, кивал головой: не дают, мля, нормально отдохнуть!

В конце судебного заседания Жорик исчез, оставив после себя лишь кучку пепла.

* * *

Шмидт захотел командовать Черноморским флотом, когда ему было тридцать восемь. К тому времени его однокашники по кадетскому корпусу уже дослужились до капитанов первого ранга, а он был всего лишь лейтенантом. Тогда у Шмидта ничего не получилось, однако после смерти лейтенант обошел капитанов и был возведен в ранг героя. В научно-методическом центре умеют писать историю.

Наша история на этом закончилась, но дело Коляна не пропало. Оно пылится в судебном архиве до того времени, когда можно будет свободно ходить без штанов. Если это счастливое время наступит, дело можно будет поднять на поверхность и переписать.

А пока Коляна отпустили. Он ушел в армию и, кто знает, – может, дослужится до лейтенанта. Ксюха плакала на проводах и обещала ждать.

Господин берейтор

Город Звероград вырос в голой степи в пору поголовной коллективизации сельского хозяйства. Вокруг города расположились многочисленные животноводческие хозяйства: птицефабрики, свинофермы, конезаводы. Все они чем-то напоминали потемкинские деревни и отличались друг от друга по номерам: 2-я птицефабрика, 5-я свиноферма, 8-й зверосовхоз и т. п. Лишь конезаводы могли позволить себе роскошь называться именем маршала Буденного или 1-й Конной армии. Происходило это не из-за недостатка фантазии, а, скорее, по идеологическим мотивам. Не присваивать же, в самом деле, свиноферме гордое имя героя революции или члена Политбюро.

Интересы обитателей животноводческих поселков Звероградского района зависели от профиля предприятия и не отличались излишним многообразием. Поэтому и жизнь там текла тихо и спокойно.

Душной июльской ночью в одном из конезаводов имени маршала Буденного или 1-й Конной армии произошло событие, потрясшее местных жителей особой своей дерзостью и исключительным цинизмом. В течение последующих нескольких лет оно было основной темой для разговоров, обросло новыми подробностями, очевидцами и в конце концов стало поселковой легендой.

Если вам когда-нибудь доведется побывать в местном музее, вы наверняка увидите портреты участников знаменательного события, вас сводят на место происшествия и расскажут множество небылиц. Но не доверяйте этим рассказчикам, потому что настоящую правду знаю только я.

* * *

Конюх Василий родился в коннозаводском поселке, вырос с лошадьми и расставался с ними только на период службы в армии. Даже первый свой сексуальный опыт Василий получил в конюшне с гнедой кобылой знаменитой звероградской породы по имени Искра. Это очень повлияло и на выбор жены – выпускницы ветеринарного техникума Варвары, у которой даже тогда, в ее неполные девятнадцать лет, нижняя часть туловища не отличалась по форме и размерам от Искры. С возрастом эти достоинства отнюдь не уменьшились, и благодаря им Варвара в свои сорок лет была достопримечательностью коннозаводского поселка.

Но не только это отличало Варвару от других женщин поселка. Она по сравнению с женами других животноводов была образованна, читала журналы, интересовалась не только огородом и могла первой заговорить с мужчиной – в общем, вела себя вызывающе. Некоторыми это воспринималось даже как откровенное блядство, и Василий поколачивал жену, особенно когда бывал пьян. А поскольку он почти никогда не бывал трезв, Варвара частенько ходила с синяками и вынуждена была надевать черные очки. Это, в свою очередь, тоже воспринималось как блядство, и круг замыкался.

Семья потомственных коневодов Киреевых жила на соседней улице. Их сын Лешка к двадцати годам многое успел. Он был мастером по конному спорту, имел медали, тренировал верховых лошадей. Но основным достижением Лешки Кирея были двое замечательных сыновей. Первого он сделал, еще будучи учеником десятого класса коннозаводской средней школы. Как порядочный человек, узнав о беременности Светки, своей одноклассницы, Лешка сразу подал заявление в ЗАГС. Едва закончив кормить грудью первенца, Светка забеременела вторым. К тому времени, когда произошла эта история, Киреевы ждали третьего. При этом Лешка каждый раз недоумевал – как это вдруг могло получиться.

В пятницу конюх Василий справлял день рождения. Не надо обладать особой прозорливостью, чтобы догадаться – все третье отделение конезавода, включая лошадей, было, что называется, в дровах. Василия принесли домой лишь в воскресенье вечером и оставили во дворе, справедливо полагая, что до кровати он доберется сам. У Василия, однако, сил хватило доползти лишь до сеней, где он благополучно и уснул.

В это время вернулся из Зверограда Лешка. На выходные он с женой ездил туда за покупками, ночевал у тетки и пропустил торжественное мероприятие по случаю тезоименитства коллеги. Узнав о том, что на торжестве давался чистейший самогон недавней выработки, клубни картофеля и свежие фрукты, Лешка очень опечалился. Фактически выходные прошли зря. В расстроенных чувствах он достал из буфета бутылку водки, выпил полстакана и, закупорив остальное бумажной пробкой, поехал на велосипеде к Василию. Несмотря на то что было уже за полночь, он решил поздравить коллегу с днем рождения.

Оставив велосипед у калитки, Лешка пошел в дом, но застал именинника валяющимся в бесчувственном состоянии прямо у порога. Лешка остановился в растерянности, держа в руках бесполезную бутылку.

Всем известно, что желание выпить можно подавить лишь алкоголем. У Лешки было и желание, и возможность его подавить, и даже хороший повод, но пить в одиночку – это уже алкоголизм. Поэтому он несколько раз толкнул Василия ногой, призывая составить компанию. В ответ Василий даже не перестал храпеть. В отчаянии незваный гость уже со значительной силой стал пинать хозяина в бока, сопровождая свои действия пусть не очень грубой, но все-таки нецензурной бранью. Не добившись результата, Лешка собрался было уходить. Однако не ушел, потому что случайно посмотрел в соседнюю комнату.

Думаю, что любой нормальный мужчина сразу догадается, если я его спрошу, какое желание может быть сильнее желания выпить. Вы правильно подумали, поэтому не буду распространяться на эту интимную тему.

Я уже упоминал о том, что та июльская ночь была душной. Такое обычно происходит перед грозой, когда природа сжимается и замирает в напряжении, как бы предвкушая оргазм. Лешка тоже замер и напрягся, потому что увидел лежащую на диване в развязной позе Варвару. Покрывало было уж очень откровенно откинуто в сторону, таинственный лунный свет из окна контражуром выделял из общей массы плавные линии той части Варвариного туловища, которая стала поселковой достопримечательностью.

«Это неспроста, – подумал Лешка, – она не спит!» Он вспомнил, как на прошлой неделе возле магазина Варвара кокетливо поздоровалась с ним и попросила подвезти на велосипеде тяжелую сумку. Уже у калитки Варвара пригласила его зайти в дом якобы попить холодного кваса. Тогда Лешка, дурак, не придал этому значения, отказался. Какого бы черта замужняя баба приглашала чужого мужика в дом, когда нет мужа? Сопоставляя этот факт с откинутым покрывалом, он окончательно укрепился в своей догадке. Варвара заманивает его!

Лешка на цыпочках подкрался к дивану и присел на краешек. Как ни странно, Варвара спала. Однако отступать было уже поздно, да и бессмысленно. Плавные линии были рядом, в буквальном смысле под рукой. Лешка осторожно положил ладонь на Варварину задницу. Она была теплой, гладкой, как у лошади, и слегка колыхалась, словно студень. Лешкино сердце стучало так, что заглушало храп Василия. Последняя здравая мысль, мелькнувшая в Лешкиной голове, была о том, как бы не разбить бутылку с водкой, все еще находившуюся в левой руке. Он поставил бутылку под диван, и после этого голова полностью отключилась. Лешка перешел в режим автопилота. Освободившаяся рука сама легла на мягкую поверхность и стала, как луноход, повторять плавные линии знаменитой части туловища. Правая же независимо от левой спустилась ниже, заползла под ночную рубашку и уже в новом качестве начала обратный путь. Дойдя до того места, где заканчиваются собственно ноги и начинается история человечества, рука остановилась. Свободный доступ в эту зону был перекрыт плотно сомкнутыми то ли еще ногами, то ли уже мощными половинками ягодиц.

В этот момент Варвара что-то промычала и перевернулась на спину. Лешка успел отдернуть руки и замер, словно дирижер, показывающий оркестру люфтпаузу. Это продолжалось лишь мгновение, и Варвара, глубоко вздохнув, снова равномерно задышала во сне. Ей снилось, что Василий, трезвый и возбужденный, как в молодости, склонился над ее истосковавшимся телом. Чем дольше они жили, тем реже это происходило, а последние два года муж ее вообще не трогал. Вернее трогал, но не в этом смысле. Однажды она после очередной драки в сердцах назвала мужа импотентом. Василий матерно сказал, что он по ее вине действительно импотент и чтобы она больше никогда с этим вопросом к нему не приставала.

О том, что Василий вовсе не импотент, знали в поселке два человека: он и разведенная Надька, дом которой стоял на окраине. Там Василий давал волю чувствам.

Во сне Варвара почувствовала, как рука Василия настойчиво пытается проникнуть в ее лоно. Она томно позвала мужа по имени и открыла глаза. Немая сцена…

Впрочем, нет. Тут я, увлекшись, соврал. Сцена была отнюдь не немая.

Мы оставили Лешку после люфтпаузы. Дальше было оркестровое тутти, финал с литаврами и группой медных духовых. Увидев перед собой не Василия, Варвара заорала громче труб и волторн. Подобно тромбону, она голосом сделала глиссандо от си-бемоль субконтроктавы до той ноты, на которой по утрам поет петух на заборе.

Какая там, к черту, Элла Фицджералд! Услышав в тот момент Варвару, старая негритянка ушла бы на пенсию от стыда. Сколько драматизма, сколько истинной страсти было в этом нижнем си-бемоль, вы просто не поверите! Но я пишу чистую правду.

Звуковой волной Лешку снесло с дивана, и он оказался у калитки. Одновременно проснулся и Василий. Когда трясущаяся от страха Варвара рассказывала мужу о случившемся, Лешка уже ставил велосипед в сарай своего дома. Руки его дрожали, зубы стучали, а в ушах звенело. Чтобы успокоиться, Лешка решил выпить водки, поискал глазами бутылку, но вспомнил, что оставил ее под диваном у Василия. Происшествие у дивана тотчас предстало перед его мысленным взором во всей своей неприглядности. Завтра они встретятся с Василием в конюшне… На этом мысль останавливалась. Лешка заглянул в комнату – жена с детьми спали, не подозревая о терзаниях отца семейства.

«Надо что-то предпринять», – думал Лешка, уже крутя педали велосипеда в сторону дома Василия и придумывая на ходу разумные объяснения. Разумных объяснений в голову не приходило, и Лешка решил просто извиниться, чтобы замять дело.

В доме Василия горел свет. Сам хозяин, одетый в сатиновые трусы с растительным орнаментом и кирзовые сапоги, курил, сидя на крыльце. Жена стояла рядом. Увидев стоящего у калитки Лешку, Варвара вскрикнула и бросилась в дом. Василий со второй попытки встал и пошел навстречу гостю.

– Вася, поздравляю тебя с днем рождения! – неожиданно для себя сказал Лешка.

Василий, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на Лешкином лице, покачивался из стороны в сторону. По большому счету, ему было наплевать на Варвару и на то место, куда залезал руками этот молокосос. С другой стороны, он понимал, что нужно как-то достойно отреагировать на происшедшее, сказать что-то значительное. Слова, приходившие в его голову, надолго там не задерживались и исчезали. Каждый раз, когда слово улетучивалось, Василий сокрушенно мотал головой и замирал в ожидании нового прилива вдохновения. Так, стоя друг напротив друга, коллеги провели около двух минут.

– Вот, значит. С днем рождения тебя, – не выдержал тягостной паузы Лешка, переминаясь с ноги на ногу.

Очнувшись от тяжелых раздумий, Василий воздел указательный перст к небу и с пафосом, присущим древнегреческим трагикам, произнес:

– Что ты совершил?! Ты понимаешь, сука, что ты совершил?! – Особое ударение Василий делал на слове «что», как бы подчеркивая этим беспрецедентную мерзость, гнусность и низость Лешкиного поступка. После этих исполненных праведного гнева слов вдруг грянул гром, сверкнула молния и подул сильный ветер. Душная ночь наконец разрешилась мощным летним дождем. Василий принял это на свой счет, решив, что именно таким образом небо отреагировало на его пафос. Чтобы усилить впечатление, конюх сделал широкий замах, намереваясь нанести Лешке равный по силе воздействия удар по морде. Но Лешка вовремя отскочил в сторону, и Василий, поскользнувшись на уже мокрой земле, рухнул лицом вниз. Наблюдавшая за сценой из окна Варвара, возможно, и была бы удовлетворена чисто словесным разбирательством конфликта, но, увидев лежащего на земле супруга, заголосила:

– Убивают! Помогите!

Соседи давно привыкли к подобным призывам Варвары и не вмешивались, полагая, что Василий опять учит свою блядовитую жену. Это дело святое. Значит, есть за что.

Видя, что Василий больше не поднимается, а Варвара продолжает кричать, Лешка понял, что разговора не получится, и уехал домой.

* * *

Участковый по фамилии Пердуто был единственным представителем Министерства внутренних дел в данном животноводческом районе. Когда-то он работал во вневедомственной охране, но, пробыв пятнадцать лет старшим лейтенантом, понял, что ждать ему больше нечего, и попросился в провинцию – дожидаться пенсии. Не получилось у старлея карьерного роста – то ли из-за фамилии, то ли из-за отсутствия высшего образования, то ли по другим причинам. Теперь уже все равно. Хотя еще неизвестно, что лучше. В поселке у Пердуты был хороший домик, десятка два гусей, огород в двадцать соток. Птица и огород занимали почти полностью время и мысли участкового, поэтому, когда приходилось выслушивать жалобы и просьбы сельчан, на лице его отображалось невыразимое страдание. Жалоба могла лежать у Пердуты в папке и месяц, и полгода. Если жалобщик попадался слишком настырный, страж порядка составлял какую-нибудь бумагу и отправлял жалобщика в райцентр. Не слишком настырные отпадали сами.

В пятницу в райцентре проводили совещание участковых по итогам второго квартала. На Пердуту сыпались обвинения в бездействии, отсутствии результатов, снижении показателей и прочих милицейских грехах. Начальство понимало, что люди не могут не совершать преступлений и отсутствие преступности в поселке – это не заслуга участкового, а его недоработка. Если по итогам третьего квартала не будет выявленных преступлений, то до пенсии ему не дожить.

Размышляя об этой печальной перспективе, Пердуто в понедельник рано утром проходил мимо дома конюха Василия. Сам Василий уже ушел на работу, а Варвара возилась в огороде, низко наклонясь над грядкой.

Поскольку Варвара стояла лицом в глубь двора, то самая заметная ее часть оказалась как раз перед глазами участкового. Пройти мимо такого зрелища мог только эстетически неполноценный человек. Поэтому Пердуто остановился и представил себе, как бы это все выглядело, если бы Варвара стояла не в огороде, а он бы находился не у забора. Замечтавшись, участковый не заметил, как Варвара подошла к забору и поздоровалась с ним. Разговорились о том о сем. Пердуто пожаловался на то, что вот работает день и ночь, а начальство этого не ценит. Варвара рассказала о ночном происшествии. К утру она уже успокоилась, и в глубине души ей даже было лестно, что приглянулась молодому Кирееву.

– И смех и грех, – как бы возмущаясь, сказала она.

При слове «грех» Пердуто вдруг внимательно посмотрел на Варвару и задумался. Ему в голову, возможно впервые в жизни, пришла гениальная мысль. Он попросил Варвару еще раз, но уже с подробностями пересказать ночную историю. «Это же показатель! – подумал Пердуто. – Это же покушение на изнасилование!» Вот сейчас, буквально на голом месте, он сам не только выявил, но и раскрыл по горячим следам тяжкое преступление!

Удачу нельзя было выпускать из рук, и Пердуто взялся за работу. Первым делом он принял у Варвары заявление. Потом пошел – нет, скорее, побежал, полетел в опорный пункт и составил рапорт о том, что методом личного сыска им установлено, как Киреев с применением физического насилия и угроз… Нет, не так: угрожая убийством (так лучше), пытался совершить половой акт с гражданкой В. Лишь благодаря активному сопротивлению потерпевшей и ее мужа, пресекшего противоправные действия, замыслу Киреева не дано было осуществиться. Заканчивалось все фразой: «Полагал бы передать материал прокурору для принятия решения по существу». Эту фразу он, конечно, придумал не сам, а в свое время переписал из какого-то руководства и выучил наизусть. Пердуто привлекала изящная витиеватость фразы, исходящая от этого «полагал бы». В жизни Пердуто так не выражался, и, что должно было произойти для того, чтобы он действительно, без всякого «бы», полагал, Пердуто не знал. Но такую фразу положено было написать. А раз положено, то нечего и рассуждать впустую. Тем более что для рассуждений времени уже не было – в поселок из райцентра выехала группа захвата.

К обеду Лешку забрали прямо из конюшни.

* * *

Расследование уголовного дела по факту покушения на изнасилование Варвары ввиду его особой сложности и большого объема работы было поручено группе следователей прокуратуры. Дело получило широкий общественный резонанс.

Я приехал в Звероград, когда Лешка, арестованный с санкции прокурора района, уже третьи сутки томился в камере. Лешкина мама по пути рассказала мне все, что знала. Но, как выяснилось, знала она немного. Ее рассказ в основном был о Лешкиной жизни, начиная с его первых шагов и заканчивая третьей беременностью Светки. Что касалось собственно предмета моей поездки в Звероград, то кроме зловещих слухов, разошедшихся по поселку, после того как люди в масках, бронежилетах и с автоматами увезли сына в райцентр, ничего существенного мы не имели. Некоторые рассказывали, что Лешка, напившись, залез через окно в дом Василия и, угрожая обрезом, пытался забрать деньги, которые конюх собирал на мотоцикл с коляской. Другие утверждали, что Лешка приходил к Варваре, а Василий, увидев их вместе, достал обрез и пытался убить обоих. Лица, приближенные к Пердуто, клялись, что никакого обреза не было, хотя дело действительно имеет сексуальную направленность. Короче говоря, дурдом имени маршала Буденного!

При таком сложном анамнезе диагноз надо было ставить на месте.

Однако диагноз со всей определенностью уже был поставлен прокурором: покушение на изнасилование, соединенное с угрозой убийством, – и с неблагоприятным прогнозом от четырех до десяти лет лишения свободы. Вот что делают с людьми лунный свет и плохие показатели в работе.

Еще до нашей встречи Лешка дал показания о том, что пришел к другу на день рождения, а тот уже спал. Тогда он решил спросить у жены друга, когда можно будет прийти в следующий раз. Жена стала орать, и он, испугавшись, убежал. Однако экспертиза установила у жены множественные ссадины и кровоподтеки на лице и теле, что, конечно, было не в пользу Лешки. Кроме того, Василий, исполненный благородного негодования, жаждал крови за поруганную честь семьи. Это тоже значительно ослабляло Лешкину позицию.

За каждым членом следственной группы было закреплено отдельное направление в работе по этому громкому, запутанному делу. В частности, следователь Брыкин работал с подозреваемым. Месяц назад Брыкин окончил университет и был назначен в родной Звероград на должность стажера-следователя. Стажироваться предстояло на Лешке.

Моя первая встреча с подзащитным произошла прямо в кабинете Брыкина. Лешка был в накинутом на плечи черном ватнике и босиком. Этакий типичный представитель. Мне всегда нравился во внешнем виде человека свой стиль. У Брыкина тоже имелся свой стиль: круглые очки а-ля Берия, белая рубашка и, несмотря на жару, галстук. Тоже типичный представитель. Брыкин и Лешка, ровесники, сидели по разные стороны стола. В общем, принц и нищий, добродетель и порок, мартышка и, в конце концов, очки. Их объединяло лишь то, что и Брыкин, и Лешка впервые столкнулись с уголовным делом и не знали, как себя вести. Оценив обстановку, я понял, что буду помогать и тому, и другому.

– Ну что, Киреев, опять будешь сказки нам рассказывать? – начал с места в карьер Брыкин. Ему казалось, что так будет солиднее.

– Да я это… я че… я правду говорю, – ответствовал Лешка.

– А телесные повреждения у нее откуда? – выбросил Брыкин козырную карту.

– Да ее ж Васька каждый день бьет. За ейное блядство, – Лешка ухмыльнулся, искренне удивляясь тому, что в прокуратуре не знают таких общеизвестных фактов.

Видя, что стороны необходимо вогнать в процессуальные рамки, чтобы они не наговорили лишнего, я вмешался в беседу:

– Господин Брыкин, – тоном генерального прокурора произнес я, – а кто это вас учил обращаться к подследственным на «ты»?

Далее я рассказал Брыкину о том, как Совет Европы, принимая Россию в свои ряды, взял с нее обязательство соблюдать права человека, а такое обращение признается грубейшим нарушением Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, что в конечном итоге может поставить под угрозу членство России в этой организации. О последствиях этой угрозы лично для стажера Звероградской прокуратуры Брыкина мне просто страшно думать.

Тирада продолжалась около пяти минут, в течение которых Брыкин, встав из-за стола, два раза протирал вспотевшие очки, а Лешка от изумления сидел с раскрытым ртом.

– Прошу садиться, – завершил я тактический прием.

Воцарилось молчание. В тишине я услышал звук, похожий на тиканье часов. Я оглядел кабинет и стол Брыкина, но часов не увидел. Оказалось, что звук доносился из-под стола. Заглянув под стол, я увидел, что Лешка нервно постукивает босой ногой об пол, и тиканье, а точнее сказать цоканье, происходит при соприкосновении пола с ногтями на Лешкиной ноге. Для того чтобы отрастить такие ногти, нужно было не стричь их не менее полугода. Это, видимо, тоже был элемент стиля. Как раз для европейского сообщества.

Я понял, что Брыкин – мой. Пока он не пришел в себя, нужно ему еще раз помочь как молодому специалисту.

– Да вы не стесняйтесь, господин Брыкин, продолжайте допрос, – я показывал полную лояльность и понимание ситуации. Мол, если что не так, я, как старший товарищ, поправлю.

– Спасибо! – искренне ответил Брыкин и, уже обращаясь к Лешке: – Алексей Алексеевич, сейчас я буду допрашивать вас в качестве обвиняемого. Ознакомьтесь, пожалуйста, с постановлением.

Алексей Алексеевич не сразу понял, что обращаются к нему. Он перестал барабанить ногтями по полу и испуганно переводил взгляд с Брыкина на меня, пытаясь понять, к кому обращается следователь. Так его еще никто в жизни не называл.

Теряем темп. Я вывел Лешку из оцепенения:

– Алексей Алексеевич, твою мать, – прошипел я, – ты что, оглох?

Услышав понятную речь, Лешка взял в руки постановление и стал пристально вглядываться в буквы, пытаясь составить из них слова. Видя, что моя помощь теперь требуется подзащитному, я взял у него постановление и стал вслух с выражением читать:

– Киреев А. А., находясь в состоянии алкогольного опьянения и имея умысел на совершение насильственного полового акта…

– Это я, что ли? – вслушиваясь в официальный текст, удивился Лешка.

– Вы, Алексей Алексеевич, – поспешил прокомментировать Брыкин.

– …засунул правую руку во влагалище потерпевшей… – я продолжал с выражением декламировать, видя перед собой заскорузлую Лешкину руку с черной каймой вокруг ногтей. Вот этой самой рукой он залез туда, в святая святых, по самый локоть… – однако не довел свой преступный умысел до конца по независящим от него причинам…

Следующие полчаса ушли на кропотливое, с высунутым языком, заполнение бланка протокола допроса. Боясь ошибиться, наш стажер несколько раз звонил по телефону и справлялся, в какой графе что писать. Получив указания, он продолжал:

– Место работы и должность? – спрашивал Брыкин, управившись с предыдущей строкой.

– Конезавод, берейтор, – отвечал Лешка.

– Это что такое? – Стажер спрятал язык.

– Берейтор. Тренер лошадей…

Где-то там, за синей рекой, гуляют по зеленому лугу аристократические животные с золотыми гривами. Берейторы и жокеи учат их стипль-чезам и аллюрам, пиаффе и пируэтам. Красивые слова, красивая работа, но по колено в навозе и с грязными ногтями. А мальчики с ухоженными руками в белых рубашках сидят в душных кабинетах и занимаются грязной ерундой. Такое вот несоответствие формы и содержания.

Лешка обожал лошадей и говорил с ними на одном языке. Поэтому они любили своего наставника и без хлыста, лишь почувствовав на себе теплую руку, безропотно выполняли все, о чем он их просил. Второго такого берейтора на конезаводе не было. Лешка представил, что увидит своих подопечных лишь через десять лет, и затосковал.

Виновным он себя, конечно, не признал. Мы расстались, заявив ходатайство о проведении следственного эксперимента для установления того, возможно ли с учетом размера руки обвиняемого, а также ширины и глубины того места, куда он эту руку предположительно засунул, совершить действия, которые вменяются ему в вину. Я пообещал парню, что он скоро увидит своих лошадей.

* * *

Василий, несмотря на косые взгляды соседей, ходил по поселку с гордо поднятой головой. Он чувствовал себя настоящим рыцарем, вставшим грудью на защиту чести и достоинства своей дамы. С каждым днем в его памяти всплывали новые детали гнусного Лешкиного поступка. Вот он разжимает сомкнутые на горле жены грязные руки берейтора. Мощным ударом отправляет его в нокаут. Накрывает дрожащие плечи жены теплой шалью. Какой же надо быть скотиной, чтобы покуситься на святое?! Василий благородно негодовал и категорически отказывался встречаться с Лешкиной матерью.

Кроме того, он надеялся получить крупную сумму в качестве компенсации морального вреда. Размер суммы он для себя еще не определил, но по предварительным расчетам ее должно было хватить на подержанный автомобиль вместо мотоцикла с коляской. Во всяком случае, так говорил Пердуто, а он знающий мужик. О происхождении у Варвары ссадин и кровоподтеков они с Пердутой, по умолчанию, как бы не догадывались.

Видя перемены в поведении мужа, Варвара не могла нарадоваться. Целую неделю Василий почти не пил. Разве что чуть-чуть после работы, но в домашней обстановке. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Ради этого счастья Варвара готова была подтвердить все детали, всплывавшие в памяти Василия, и во всем с ним соглашалась.

На следующий день была назначена очная ставка между Варварой и Лешкой.

– Ты ему прямо в глаза смотри! – учил ее Василий. – Пусть знает, что он натворил!

Нарядно одевшись, Варвара с Василием на Пердутином «запорожце» поехали в райцентр.

Когда Лешку привели в кабинет, ей на секунду стало жалко мальчишку. Он похудел, осунулся, выглядел как испуганный птенец. Если бы у нее был сын, он был бы такого же возраста. Может, забрать к черту это заявление? В тоске она посмотрела в окно. У крыльца прокуратуры нервно курил Василий в яркой майке с иностранной надписью на груди. Нет, Пердуто правильно говорит – отступать нельзя, а то еще и ее посадят за ложный донос.

Рядом с Лешкой сидел какой-то городской мужичина в очках.

– Это адвокат. Он защищает Алексея Алексеевича, – сказал Брыкин.

– Кого это? – переспросила Варвара.

– Вот его, – следователь указал пальцем на Лешку.

«Надо же, – подумала Варвара, – как все серьезно». Она слышала, что адвокаты задают всякие хитрые вопросы, запутывают людей и заставляют их на черное говорить белое. Но с ней такое не пройдет.

– И нечего на меня так смотреть! – Продолжая свою мысль вслух, Варвара смерила адвоката презрительным взглядом. – Ничего у вас не получится.

– Ну что вы, Варвара Степановна, – я наклонился к уху потерпевшей. – Просто мне очень нравятся красивые женщины. Такие, как вы, сейчас большая редкость.

– Я сама знаю, – после некоторой паузы ответила Варвара, поправляя прическу. Ее агрессия исчезла. – Но вы должны понять – я такое пережила. Такое! Врагу не пожелаешь.

– Как я вас понимаю, Варвара Степановна, вы себе даже не представляете!

Начался второй стипль-чез. Я думаю, что любой следователь со стажем работы более года может смело занимать должность редактора газеты. Вместо простого ответа «нет» следователь почему-то считает необходимым написать: «По существу заданного мне вопроса о том, находился ли я на работе двадцать пятого числа, я, осмотрев предъявленные мне в ходе настоящего следственного действия табели выхода на работу за период времени с двадцать третьего по двадцать шестое число, а также журналы учета рабочего времени за тот же период, могу откровенно заявить, что затрудняюсь ответить на этот вопрос». Коротко и ясно.

Когда Брыкин стал заниматься редактированием, я ему указал на требование процессуального закона записывать показания по возможности дословно. Снова напомнил о Европейской конвенции.

Опасаясь исключения России из Совета Европы, стажер Брыкин действительно стал писать дословно, буквально стенографировать все, что выходило из уст участников очной ставки.

Эффект превзошел мои ожидания. Текст выглядел примерно так:

Вопрос адвоката: «В котором часу вы легли спать тем вечером?»

Ответ Варвары: «Вы о душе подумайте!» Вопрос адвоката: «Наносил ли Киреев вам удары?» Ответ Варвары: «Вы что думаете, если живете в городе, так вам все можно?»

Вопрос адвоката: «Был ли Василий в тот вечер пьян?» Ответ Варвары: «У меня тоже среднее образование, и я кое-что понимаю в жизни».

В связи с неадекватным поведением потерпевшей на очной ставке (это видно даже из текста протокола) мы попросили назначить ей психиатрическую экспертизу для ответа на вопрос о том, способна ли она отдавать отчет своим действиям и руководить ими.

Возможно, кто-то обвинит меня в цинизме. Но при этом надо учесть, что задница Варвары, даже при ее внушительных размерах, не стоила ни четырех, ни десяти лет человеческой свободы, ни подержанного автомобиля, ни даже Пердутиной пенсии. Если муха сидит у кого-то на голове, то убивать ее кувалдой нельзя, и это должно быть понятно любому человеку. Если, конечно, этот человек отдает отчет своим действиям и руководит ими. А если не отдает и не руководит, то не надо обвинять меня в цинизме и превращать эту муху в слона. Вы со мной согласны?

* * *

Обычно в такого рода уголовных делах напряженным бывает лишь первый этап. Потом производство приобретает вялотекущий характер: экспертизы, справки, характеристики, дополнительные допросы. Именно так произошло в истории с Лешкой.

Из Зверограда его перевели в центральную областную тюрьму. С учетом наличия двух малолетних детей и беременности жены суд освободил его из-под стражи на время следствия, и он уехал в родной поселок. Варвара же, наоборот, уехала из родного поселка в областной центр на психиатрическую экспертизу с криками о том, что она нормальная.

Но это оказалось не бесспорным. Врачи посоветовали ей пройти небольшой курс лечения с целью коррекции психического состояния. Только в ходе этой коррекции Варвара узнала себе цену. Живя в городе, она, что называется, заягодела: чуть ли не вдвое похудела, сменила весь гардероб, стала одеваться как городская, посещала концертные залы и выставки. На одной такой выставке она встретила настоящего англичанина, который в свои шестьдесят пять выглядел лучше, чем ее Василий в сорок пять. Варвара не знала английского, он не знал русского, и на каком языке они общались, неизвестно. Но понимали друг друга с полуслова, потому что у любви один язык.

Когда виза англичанина заканчивалась, он предложил ей руку, сердце и жизнь в пригороде Лондона. Июльская ночь, Василий и конские болезни казались далеким прошлым и не имели теперь никакого значения. Варвара вылечилась от этого и полностью отдавала отчет своим действиям.

Приехав в поселок, для того чтобы уладить всякие формальности, она больше всего боялась объяснений с Василием. Но оказалось, что он давно уже живет у Надьки и в ожидании компенсации морального вреда пропил будущий мотоцикл с коляской и собственной печенью.

Как ни уговаривал ее Пердуто не отказываться от заявления, что ни говорил о чести, достоинстве и справедливом возмездии, Варвара написала в прокуратуру письмо с просьбой не наказывать Лешку и забыла обо всем. Лишь приусадебный участок в пригороде Лондона иногда напоминал ей об их с Василием огороде. Но никакой печали эти воспоминания у нее не вызывали.

Через месяц действия Лешки квалифицировали как мелкое хулиганство, и дело утонуло в архиве Звероградского суда.

* * *

Однако в самом начале мы говорили о местном музее с портретами участников тех событий, и было бы неправильно оставлять дело в пыльном архиве.

Через год, в таком же жарком июле, Лешка повез лошадей знаменитой звероградской породы в Англию на выставку. Одну лошадь купили для конюшни Ее Королевского Величества, а Лешке предложили поработать в этой конюшне берейтором. Сначала полгода, затем еще год. Потом к господину берейтору приехала Светка с тремя детьми.

На деньги от проданной лошади, выращенной и обученной Лешкиными мозолистыми руками, конезавод имени маршала Буденного или 1-й Конной армии построил такие конюшни, в которых не нужно было стоять по колено в навозе. Еще открыли музей коневодства. Остальные деньги, как водится, потихоньку разворовали.

Недавно Лешка прислал мне по электронной почте фотоснимок – его дети с членами королевской семьи держат под уздцы великолепную тонконогую скаковую лошадь.

Лешка и Варвара – мои герои, и я могу делать с ними все что угодно. Поэтому туманным осенним вечером они снова встретились недалеко от Вестминстерского аббатства. Но не узнали друг друга. Она – благообразная дама бальзаковского возраста, а он – преуспевающий отец семейства в дорогом костюме и начищенных до солнечного блеска ботинках.

Полеты Абрикосова

Не люблю ездить на машине в сумерки, когда еще не темно, но уже не светло, когда с неба падает еще не снег, но уже не дождь. Погода отвратительная, да вдобавок какой-то чудак на полуразвалившемся драндулете пытается обогнать. Пропускаю его вперед, но у светофора мы снова встречаемся, и он зачем-то сигналит. Я уже приоткрыл окно, чтобы высказаться, но чудак сам выскочил из своего драндулета и направился к моей машине. Для такого рода непредвиденных случаев у меня под сиденьем лежит баллонный ключ с тяжелой рукояткой. Подозревая, что случай уже наступил, я вытащил ключ из-под сиденья и приготовился к разговору.

Но чудак, подойдя к моей двери, стал улыбаться и распростер руки, словно для объятий:

– Львович!!! Ты что, не узнаешь?!

Знакомые интонации, знакомая улыбка… Я положил ключ обратно. Черт возьми – конечно, я его узнал! Вот это встреча!

* * *

Миша Абрикосов по прозвищу Абрек, мой старый клиент, вор-романтик, поэт-рецидивист.

Почти всю свою жизнь Абрек отдал государству. До четырнадцати лет он жил на Севере в детском доме, где всем давали одну фамилию – Абрикосов. Придумал ее завхоз детского дома, для которого малодоступный субтропический фрукт был символом сладкой и радостной жизни. Но фамилия не очень помогла многочисленным братьям Абрикосовым, в том числе и моему герою.

Первый раз он сел за кражу мотоцикла. Этот мотоцикл он разобрал на запчасти, которые в течение месяца потихоньку продавал на авторынке. При продаже спидометра его и взяли. И если бы не еще с десяток квартирных краж, о которых Абрек сам рассказал ментам, ему, возможно, дали бы условно. Но откуда малолетке было знать, что признание – это самый короткий путь на зону.

Аттестат зрелости он получил одновременно со справкой об освобождении. Помимо знаний, предусмотренных школьной программой, Абрек усвоил еще кое-что факультативно в лагерном кружке «Умелые руки». Отключить автомобильную сигнализацию и угнать машину он мог за полторы минуты, колеса снять – за минуту, справиться с дверным замком – за сорок секунд. Кроме того, Абрек по фене совершенно мог изъясняться и писал похабные частушки, рисовал карандашами розовые червонцы, на которых Ленин выглядел как живой, а носовые платки с изображением выдуманных им голых баб в стиле Рубенса пользовались в зоне неизменным успехом.

Выйдя на свободу, Абрек задумался, в каком направлении ему развивать свои таланты, кем быть. «Быть шофером хорошо, а летчиком лучше, – вспомнил он школьную программу. – Я бы в летчики пошел, пусть меня научат». Он мог бы летать, у него были для этого и талант, и вдохновение, но не было взлетной полосы и сил для отрыва. Абрек выбрал факультативный вариант жизни и пополз по земле, цепляясь умелыми руками за все, что плохо лежит. Но, кем бы ты ни был, всегда найдется тот, кем быть лучше. Так он сел во второй раз, а потом еще и еще.

Мы познакомились между его четвертой и пятой ходкой. К тому времени Абрек был уже авторитетным человеком. В свои двадцать восемь лет он отсидел двенадцать, и с учетом четырнадцати детдомовских лет получалось, что на свободе Абрек пробыл всего два года. Так уж сложилась его жизнь.

* * *

Бабаевская нефтебаза стала банкротом. Нечем было платить зарплату, нечем рассчитываться с поставщиками. Многие предприятия постигла тогда эта печальная участь. Будучи банкротом, нефтебаза сдавала свои емкости в аренду мелким частным предприятиям, собственниками которых были бабушки. Емкости никогда не пустовали, и бензин поставлялся таким же мелким автозаправкам. Автозаправки, в свою очередь, тоже находились в аренде у бабушек, но у других. У абстрактных бабушек состояли на службе конкретные пацаны, видимо внуки, которые каждый вечер забирали наличность и привозили ее обратно на нефтебазу. Хранили наличность по-стариковски – не в банках, а в мешках. Эти мешки ночью забирали внуки других бабушек и куда-то увозили. Все бабушки были связаны между собой узами, невидимыми ни правоохранительным, ни налоговым органам.

Собственно говоря, видеть эти узы органам было необязательно, потому что часть содержимого мешков так или иначе все равно поступала к ним, но уже в ином качестве. Законы диалектики хоть и перестали быть марксистско-ленинскими, но продолжали действовать на бабаевской нефтебазе: количество переходило в качество, которое порождало другое количество, плавно перетекающее в новое качество, умножавшее уже существующее количество в несколько раз. Тот же марксизм, только в профиль.

После четвертой ходки Абрек поступил на службу к одной из бабушек. Совмещая должности грузчика, инкассатора и экспедитора, он раз в неделю приезжал на закрепленные заправки, грузил в машину мешки, отвозил их на нефтебазу и сдавал кому нужно. Однако постепенно монотонность и отсутствие адреналина стали пагубно действовать на молодой организм. Еще больше угнетало то, что мешки сваливались, как мусор, в углу комнаты, запиравшейся на совершенно смешные замки. По двадцать секунд на каждый. Мог ли Абрек представить себе, что будет свободно возить такое количество капусты и получать за это всего лишь зарплату.

Эх, бабушки! Разве можно так искушать людей? Разве можно пускать… Нет, я не хочу сказать «козла в огород», потому что за «козла» можно ответить. Но у любого живого существа есть условные и безусловные рефлексы, а с природой не поспоришь. Чувства подсказывали – возьми. Разум говорил – придумай способ. Несколько дней Абрек думал, присматривался. Свобода передвижения была лишь видимостью. На самом деле каждый рублик был посчитан и учтен. Взять просто так было бы равносильно подписанию смертного приговора без суда и следствия. Инсценировать разбойное нападение на инкассатора – слишком наивно. Бабушки сами с этого начинали. Вычислят моментально. И Абрек снова думал и присматривался. Присматривался и снова думал. «Так трусами нас делает раздумье», – любил говаривать один датский принц. Абрек никогда не был трусом и прекратил раздумывать.

* * *

В музее криминалистики при областном управлении внутренних дел есть замечательные фотоснимки с комментариями. Это был уникальный случай.

Зимней ночью с субботы на воскресенье была совершена кража двух мешков с деньгами из кассы бабаевской нефтебазы. Злоумышленник проник в административное здание предприятия через окно, ударом ноги выломал дырку в гипсокартонной стене бухгалтерии, затем открыл дверь кассы путем отжима ригеля замка и ушел с деньгами. Сторож, вызвавший милицию, еще окончательно не протрезвел, поэтому ничего сообщить не мог. Но осмотр места происшествия дал хорошие результаты. От ворот к зданию вели следы протектора автомобиля. Следы заканчивались у сугроба под тем самым окном, через которое вор проник в святая святых нефтебазы. Когда совсем рассвело, сыщики увидели на сугробе отпечаток автомобильного номера. Как раз тем утром после оттепели грянул мороз, и отпечаток застыл, как гипсовый. Этот случай вошел в учебники, а фотоснимки с места происшествия стали музейным экспонатом.

Уже к обеду двое в гражданском везли владельца автомобиля на милицейском уазике.

Абрек отнесся к задержанию спокойно. Перед въездом в город он уговорил старшего остановиться у шашлычной и угостил своих попутчиков перед дальней дорогой и казенным домом. Водитель не пил, поэтому бутылку водки классически разделили на троих и поехали в горотдел.

Не вступая в спор, Абрек в общих чертах почти честно рассказал под протокол о том, как совершил кражу. Пропустил он всего два момента: о том, где находятся деньги, и о том, с кем работал в ту ночь. Однако следы обуви на обломках гипсокартона и на снегу под окном указывали на то, что преступление исполнялось дуэтом. Одна пара следов, предположительно сорок седьмого размера, существенно ограничивала круг подозреваемых, и Абрек это понимал. Подумав, он предложил следователю версию о том, что специально для кражи надел поверх своей обуви большие калоши, но не смог объяснить, кто надел его ботинки, следы от которых обнаружили рядом. Наконец, устав от умственного напряжения, Абрек попросился в камеру. Предлагать версии и объяснять – не его специальность. После стакана водки и бессонной ночи хотелось спать.

* * *

Утром мне позвонил один бывший клиент, пользующийся авторитетом в некоторых кругах. Он сказал, что со мной хочет встретиться мальчик, у которого кое-какие неприятности. Мальчик сам все расскажет.

Через полчаса явился мальчик. Это был небритый двухметровый детина в спортивном костюме. Лицо мужественное, пожалуй, даже слишком. Невысокий лоб со следами угревой сыпи, близко посаженные глаза. Книзу от глаз – шея, переходящая в прямую кишку, далее – кроссовки не менее сорок седьмого размера. В общем, типичный герой нашего времени.

Я спросил, какого рода у него неприятности.

Мальчик стал манипулировать кистями рук, как бы набирая количество оборотов, необходимое для начала рассказа.

– Это… – изрек он, подкрепляя сказанное несколькими выразительными жестами. И замолчал, задумавшись.

Мне известно, что с помощью невербальных средств общения можно передать достаточно большой объем информации. Например, средневековые придворные дамы очень хорошо общались с помощью вееров. Покачивая веерами, они могли подавать различные знаки, предупреждать об опасности, выражать восторг, удивление, благосклонность и многое другое. Пальцы Мальчика работали почти как веер средневековой дамы.

Когда пауза затянулась, я, чтобы не показаться невежливым, поддержал беседу:

– Так! И что потом? – спросил я посетителя.

– Короче, Абрека приняли, – разразился Мальчик в монологе.

Я догадался, что эта фраза действительно (я бы сказал – в натуре) короче той, которую Мальчик мог бы произнести. Но краткость – братан таланта.

– Так! – снова попытался я стимулировать рассказчика.

– Типа, все, – завершил Мальчик свой рассказ и вытер пот со лба.

Я понял, что парень конкретно изложил все, что мог, и большего от него нельзя было требовать. По сравнению с Мальчиком у этих средневековых мракобесов был просто словесный понос, гадом буду.

Изложенное давало мне основания для вывода о том, что бизнес-партнер Мальчика задержан правоохранительными органами по подозрению в совершении преступления.

Осталось выяснить несущественные детали, как-то: какое преступление, способ его совершения, место, время, орган, расследующий дело. На это ушло почти полтора часа, а еще через час я был в Бабаевском горотделе милиции. Мальчик категорически отказался ехать туда со мной по причинам, о которых я почти уже догадался.

* * *

Я побывал в десятках следственных изоляторов – ив Ереване, и в Вильнюсе, и в Сыктывкаре, и даже в Нерюнгри. Всюду одинаковые серо-зеленые стены, одинаковый кислый запах и одинаковые надписи, выцарапанные на привинченных к полу столах. «Хока—158 ч. 2», «Валёк – Н. Челны, 163 ч. 3» и т. п. Где вы сейчас, графоманы Хока и Валёк, какие сроки мотаете?

Абреку не нужно было царапать на столе свой анамнез. О его прибытии уже знал весь спецконтингент бабаевского изолятора. Зайдя в «хату», авторитет сразу лег на уже свободное место у окна и закрыл глаза. «Опять не повезло! – засыпая, думал Абрек. – Зачем Мальчика взял на дело? Говорил же ему, дебилу, оставить машину за воротами. Но дебил – он и в Африке дебил». Абрек понимал, что здесь его территория и бабушкины внуки его не достанут. Деньги в надежном месте, Мальчика он не сдал, потому что за группу больше дадут. Теперь остается ждать суда. Пусть срок поменьше будет и скорее в зону.

Жизнь приобретала привычные очертания, перспектива была ясна.

Мое появление нарушило планы Абрека. От меня ему нужно было, чтобы я договорился о передаче домашних тапочек, спортивного костюма и зубной щетки. Еще сало и чеснок, Мальчик знает. Больше ничего не нужно. И, чуть не забыл, – бутылку минералки. Теперь все.

Невелики у тебя запросы, Абрек. Для этого адвокат не нужен. И все-таки я предложил посмотреть на ситуацию с другой стороны.

– Сколько денег ты украл? – спросил я его.

– Скажу откровенно: два мешка. А сколько там было – хрен его знает, – Абрек мечтательно посмотрел в потолок. – На жизнь, я думаю, хватит.

– А ты уверен, что в мешках были деньги?

Абрек снисходительно посмотрел на меня, как на психбольного. Задумался, потом посмотрел еще раз, уже с любопытством.

– Уверен, – он подвинулся ближе ко мне, – но не очень.

К тому времени я уже знал, что инвентаризацию на нефтебазе не провели, хотя в случае хищения ее проведение обязательно. Но самое интересное в том, что руководство нефтебазы категорически отказывается от ее проведения. Это неспроста. Сколько денег украли на нефтебазе, официально никто не заявлял. Следовательно, вопрос о том, деньги были в мешках или старые газеты, – отнюдь не праздный.

Абрек тут же подхватил тему и рассказал, как забирали, возили и сдавали деньги. Выясняем, что никаких приходных и расходных кассовых ордеров не было и деньги в кассе, боже упаси, не учитывались. Это черная наличка. Поэтому и боятся банкроты проводить инвентаризацию.

– Ну, ворюги, – искренне возмутился прозревший Абрек, – всю страну растащили!

Я был согласен с клиентом лишь частично, потому что растащили еще не всю страну. Но понял, что мы сработаемся.

В деле уже лежала «явка с повинной», написанная Абреком по приезде из шашлычной. Но мало ли что человек может написать спьяну, не подумав? Мы написали еще одну «повинную», призванную потрясти адресата своей откровенностью. На трех сиротских тетрадных листах Абрек признавался в том, что в течение последних полутора лет является агентом израильской разведки «Мосад» и в понедельник у него должна была состояться встреча с резидентом. Резидент, имя которого он назовет только сотрудникам ФСБ, был тайным наркоманом и постоянно требовал деньги на героин. Поэтому Абрек решил обворовать кассу бабаевской нефтебазы.

Я сдал документ в канцелярию и поспешно удалился.

На следующий день я вновь приехал к Абреку, и мы сочинили еще один остросюжетный опус, смысл которого заключался в том, что Абрек хочет облегчить душу и признаться в совершении тяжкого преступления – убийстве ветерана-железнодорожника Соколова, по вине которого погиб в катастрофе его брат. Труп Соколова зарыт под статуей цапли у фонтана в парке культуры имени Отдыха.

Я снова отдал заявление в канцелярию и попытался незаметно выйти на улицу. Однако у выхода меня окликнул следователь Байбаков, который бежал вниз по лестнице с нашим заявлением в руках. Байбаков носил прическу в виде пряди волос, которая начиналась у левого уха и, словно виноградная лоза, достигала правого уха. Прядь была призвана скрыть лысину, однако сейчас нехитрое сооружение упало на майорский погон, обнажив блестящую от пота поверхность.

– Что это за шутки? – набросился на меня майор, потрясая тетрадным листком. – Вы что, из меня идиота хотите сделать?!

– Как вы такое могли подумать? – Мое лицо должно было выразить искреннее удивление. – Это он идиот. Вы только почитайте, что он пишет: то деньги на нефтебазе украл, то ветерана убил. Просто бред какой-то, – я доверительно взял Байбакова под локоток и понизил голос: – Строго между нами, все это вранье – и про нефтебазу, и про разведку, и про ветерана. Не верьте ни одному слову. Давайте лучше займемся инвентаризацией кассы, ревизию проведем – тогда все станет ясно.

* * *

В поисках похищенных мешков и в целях обеспечения возможной конфискации имущества обвиняемого следователь Байбаков произвел дома у Абрека обыск. Мешков, конечно, не нашли, но кое-что было: пальто кашемировое – 5 шт.; дубленки женские – 3 шт.; теле-радио-видеотехника – 12 наименований; мобильные телефоны – 6 шт.; автомобильные колеса в сборе – 4 шт. золотые изделия… В соответствии с законом все имущество было описано в протоколе на пяти листах и изъято. Вызвали грузовик, но везти все это в горотдел было опасно: хранить негде и могут украсть.

Байбаков хоть и был майором, но избегал принятия самостоятельных решений. Для этого существовал прокурор. Байбаков пережил четырех прокуроров и с каждым всегда советовался. Это могло происходить и в кабинете, и на охоте, и в бане. Все прокуроры передавали Байбакова друг другу по наследству, потому что он никогда не пренебрегал их советами. Это приносило взаимные моральные и материальные выгоды.

Переговорив с прокурором и по дружескому совету последнего, Байбаков принял решение. Ввиду отсутствия места для надлежащего хранения изъятого имущества, а также для обеспечения приговора суда в части удовлетворения гражданского иска потерпевшего, руководствуясь статьями такими-то Уголовно-процессуального кодекса… Байбаков в задумчивости поправил непослушную прядь. Последнюю фразу убираем. Так вот, стало быть, ввиду и в целях сдать все для реализации в комиссионный магазин «Эдем».

Правильное решение. Как раз бабушка мужа младшей сестры прокурорской тещи год назад выкупила этот магазин у государства. С тех пор «Эдем» всегда помогал правоохранительным органам в сложных ситуациях. В данной ситуации помощь была оказана немедленно: имущество было реализовано так быстро, что даже не успело попасть на прилавок. Соотношение цены и качества товара приятно удивило покупателей, имена которых до сих пор остаются нам неизвестны. Добросовестные приобретатели не знали, что английские кашемировые пальто, нелегально пошиваемые цеховиками в подвале частного дома на Багатяновском спуске, были похищены Абреком всего месяц назад. Да и не могли они этого знать, поскольку о краже по понятным причинам никто не заявлял.

Лишь покупатель четырех автомобильных колес в сборе (см. п. 5 протокола) был нами установлен. Это произошло лишь потому, что он случайно оказался родственником мужа, но уже средней сестры прокурорской тещи. Прокурор, временно пользовавшийся по доверенности автомобилем этого родственника, однажды утром проснулся и обнаружил, что вместо колес под автомобилем находятся кирпичи.

Через три дня после этого никому не известный гражданин Н., житель другого города, у которого еще осенью прямо под окном квартиры сняли новые колеса с автомобиля, обнаружил украденные колеса в багажнике своего же автомобиля. Гражданин Н. долго не мог оправиться от шока, потому что на этот раз его автомобиль находился в гараже с тремя замками и сигнализацией.

Обязанность сохранять адвокатскую тайну не позволяет мне рассказывать о том, как приобретенные в «Эдеме» колеса покинули прокурорскую машину и вновь оказались у прежнего владельца. Если Мальчик захочет что-то рассказать – это его личное дело. Но он, как вы успели заметить, плохой рассказчик.

* * *

В течение месяца я добивался инвентаризации кассы и проведения ревизии. Чем больше я настаивал, тем яростнее руководство нефтебазы, теперь уже вместе с прокурором, сопротивлялось. Наконец через вышестоящие инстанции мы добились своего. В результате оказалось, что денег в кассе нефтебазы на конец злополучного дня было сорок два рубля. Теперь ситуация прояснилась, но не совсем. У прокурора возникли вопросы к руководству нефтебазы. У руководства нефтебазы, в свою очередь, возникли вопросы к прокурору. Обе стороны и по закону, и по понятиям имели полное право задавать вопросы друг другу, поэтому консенсус был найден. Денег на предприятии не было и быть не могло.

Кассиршу, которая еще тем зимним утром сообщила следователю Байбакову о том, что в кассе были мешки с деньгами, пригласили в серебристый джип для деликатного разговора. Стекла джипа были сильно затемнены, но все догадались, что там сидела бабушка. Она доходчиво объяснила кассирше, в чем именно та была не права. Женщина поняла свою ошибку очень быстро и, уволившись, переехала жить в другой город к матери. И директор, и главный бухгалтер разорившейся нефтебазы имели большой производственный опыт, поэтому тоже быстро нашли другую работу. Из прежних остался только сторож.

Незадолго до направления дела в суд серебристый джип с затемненными стеклами видели недалеко от Бабаевского гор-отдела. Я сейчас уже не могу вспомнить, как выглядела бабушка, разговаривавшая в кабинете Байбакова с Абреком. Кажется, у нее были черные усы. Я при разговоре не присутствовал. Сам Байбаков по совету прокурора тоже вышел во двор покурить, и мы говорили о рано наступившей весне.

Абрека осудили за умышленное повреждение чужого имущества, и он получил год условно. Разрушение гипсокартонной стены не прошло ему даром. Воля – это не его территория, здесь в авторитете бабушки. За волю нужно было платить, поэтому тех двух мешков на жизнь Абреку не хватило.

* * *

…Мы обнялись с Абреком по-братски.

– Как дела? – спросил я.

– Дела у прокурора, а у нас делишки, – засмеялся старой шутке Абрек. – Кстати, ты в картинах разбираешься?

Я не успел ответить, потому что Абрек стал посвящать меня в очередной грандиозный план. Сейчас в Чечне идет война, федералы на хрен разбомбили музей. А один полковник под шумок вынес оттуда пару старинных картин. Картины, короче, у него дома. Все продумано – квартира на девятом этаже, прямо под крышей. Альпинистское снаряжение есть. Работы на полчаса.

– Каждая картина по лимону зелени весит, клянусь! – Глаза Абрека вдохновенно заблестели. – Поможешь продать? Прибыль пополам.

Неисправимый Абрек все еще мечтал о высоте. Я был тронут оказанным доверием, но отказался, сославшись на занятость по работе.

– Львович, братское сердце, соглашайся, и уедем отсюда в Штаты.

– Нет, братское сердце, – ответил я, – это не моя специальность. Вот если не получится – обращайся.

– Сплюнь, а то сглазишь!

Мы сплюнули, каждый через свое левое плечо, попрощались и разъехались по своим делам-делишкам. Уже стемнело, и пошел снег.

Как-то, раскрыв вечернюю газету, я в рубрике «02» прочел краткое сообщение о том, что в квартиру героя чеченской кампании полковника Б. проникли злоумышленники. Со слов потерпевшего, в квартире ничего похищено не было.

Взлетел или пролетел? Возможно, это был другой полковник, потому что Абрек в Штаты так и не уехал. Я недавно издалека видел его в городе на новом «мерседесе».

Интермеццо № 1

В моем детстве были очень популярны фильмы про индейцев и ковбоев. Мы все называли себя Зоркими Соколами, Быстрыми Оленями, ходили в клетчатых рубашках и с игрушечными кольтами на поясе.

Важнейшим элементом стиля считались мешочки с мелочью, заменявшие кожаные кошельки с золотым песком, которыми ковбои расплачивались друг с другом в фильмах. Чтобы наменять двух– и трехкопеечных монет, мы неделями отказывали себе в мороженом, но экипировка требовала таких жертв.

Однажды утром мы с Мишкой Быстрым Оленем шли в школу. По пути нам попался раскуроченный телефон-автомат, и мы стали изучать его кишечник, состоящий из замечательных разноцветных проводков и таинственных железяк. В это время чья-то железная рука схватила меня за ухо и оторвала от земли. Быстрый Олень в два прыжка оказался на другой стороне улицы, а Железная Рука потянула меня в ближайший отдел милиции.

Там строгий капитан долго не верил, что не я вскрыл телефонное брюхо, но наконец отпустил, записав меня в журнал.

Я шел по улице, держась за красное ухо, и думал: что бы мне соврать по поводу опоздания на первый урок и как бы я смог объяснить Строгому Капитану и Железной Руке свою непричастность к убийству автомата, если бы в тот день не забыл дома мешочек с двухкопеечными монетами.

Я и сейчас об этом часто думаю.

Диатомовый планктон

Я часто ловлю себя на мысли о том, что, сталкиваясь по своей адвокатской работе с какой-либо ситуацией, начинаю вспоминать, что я делал в тот день. В этом нет никакого профессионального смысла – просто любопытно сопоставлять свою жизнь с жизнью другого человека, думать о том, что, когда я сидел у тещи на блинах, кто-то залезал в чужую форточку или разбивал чужой череп. А потом таинственным образом наши пути переплелись.

6 октября 1996 года в Ростове впервые отмечали День города. Основное действо происходило вечером на Театральной площади. Пришли тысячи людей, на огромной сцене выступали отцы города и эстрадные звезды. Их сияние время от времени затмевал праздничный салют из армейских гаубиц.

В тот день после долгого перерыва заработал фонтан в парке рядом с площадью. Разноцветные струи воды под музыку изливались на мощные каменные торсы строителей нового общества.

У меня есть детская фотокарточка: на фоне этого фонтана молодой отец в модном пиджаке обнимает нас с сестрой. У меня в руках мороженое, капли которого через секунду упадут на светлые штанишки. Но это уже останется за кадром в том счастливом времени, когда я даже не подозревал, что фонтан работает не сам по себе, а управляется людьми из помещения под каменной лестницей. Там кто-то таинственный и невидимый открывает заслонки, поворачивает краны, включает мощные насосы. Да я и не поверил бы в это, как не поверил бы и в то, что подарки на Новый год кладут под елку родители.

То счастливое время ушло вместе с верой в Деда Мороза. Но не бесследно. Вместо Деда Мороза мы, повзрослев, верим в то, что беды и несчастья всегда происходят с другими, мы живем с уверенностью в том, что все у нас будет хорошо. Мне вообще кажется, что отсутствие такой уверенности несовместимо с жизнью.

* * *

Фонтаном в День города управлял пожилой осетин. Вечером, когда уже гремел салют, в насосную пришел его внук Аслан с друзьями. Среди друзей был и Саша Герасимов, будущий мой клиент. Быстро накрыли стол, налили по чуть-чуть, закусили кое-чем, снова налили. Всем им было чуть больше двадцати, поэтому никто не обращал внимания на то, что водка была самодельная, стаканы пластиковые, а закуска из консервов. В двадцать лет такие мелочи не имеют значения.

Позже, когда Саша уже находился под стражей, мне так и не удалось найти всех, кто сидел в тот вечер за столом. Кто-то срочно уехал из города, кто-то внезапно заболел. Так часто бывает, когда со знакомыми случается неприятность.

В какой-то момент в насосную зашел приятель Аслана, некто Витек. Он пришел на площадь посмотреть салют, был уже пьян и агрессивно настроен. Витька усадили за стол, ему налили, и застолье продолжилось.

После третьей у нового гостя возникла потребность выяснить отношения. Витька очень интересовало, уважает ли его Аслан. Аслан его уважал, но как-то не так. И смотрел он как-то не так, и цвета был не такого. Кроме Аслана, никто в компании Витька не знал, поэтому в спор с ним не вступали – просто удивленно посматривали в его сторону. Но тоже как-то не так.

У каждого из нас есть знакомые, чьи достоинства очевидны лишь им самим. С людьми, имеющими такую патологию, очень трудно общаться, особенно пить водку.

В какой-то момент за столом стало слышно только Витька. Саша, сидевший рядом, обнял соседа и попытался его успокоить.

Витек оживился – наконец был найден объект.

Он сбросил Сашину руку с плеча и попытался встать из-за стола, но, не удержавшись, схватился за скатерть и потянул за собой все, что на ней находилось. По закону жанра салат, бутерброды и водка оказались на штанах Витька, а сам он – на полу. Дальше – безадресная ненормативная лексика и приглашение выйти поговорить.

Но драки не получилось. За дверь вышли всей компанией, пытаясь урезонить Витька и помогая ему отряхнуть салат со штанов. В итоге все получили характеристики козлов, с которыми не о чем говорить, и с этим гость удалился. Через полчаса о Витьке все забыли, и больше его никто не видел. Никогда.

Разошлись под утро. Фонтан уже не работал, ветер гонял по площади пустые пластиковые стаканы, обрывки афиш и рано опавшую листву. Впереди были еще два выходных, чтобы отоспаться, и долгая счастливая жизнь.

* * *

В понедельник утром Саша пришел на работу. Пожалуй, «на работу» – это громко сказано: с однокурсником Чапой они арендовали часть комнаты в проектном институте и нелегально разрабатывали несложные компьютерные программы на продажу. Чапа был профессиональным хакером, жил в виртуальном пространстве и лишь иногда, не отрываясь от монитора, поедал пирожки. Реальный мир ему был малоинтересен. Саша, напротив, считался крутым бизнесменом, обеспечивал Чапу заказами и не собирался всю жизнь есть пирожки. В перспективе было расширение бизнеса до берегов Атлантического океана, а возможно, и дальше.

Сегодня ожидались хороший заказчик и пополнение бюджета фирмы. Саша заварил чай, и в это время в комнату вошел пухлый блондин.

– Кто Герасимов? – спросил он, как-то уж очень по-хозяйски оглядывая комнату.

– Это я, – ответил Саша, – присаживайтесь.

– Еще успеем, – ответил гость и поманил Сашу к себе. – Есть разговор.

Удивившись странности заказчика, Саша уже приготовился сказать, что у них с Чапой нет секретов друг от друга, как вдруг Пухлый шагнул к Саше, схватил его за руку и ловко повалил на пол. Через секунду Саша лежал в наручниках, застегнутых за спиной.

– Уголовный розыск! – рявкнул Пухлый и вместе с неизвестно откуда появившимся милиционером в форме поднял задержанного на ноги.

На глазах обалдевшего Чапы Сашу увели.

* * *

– Палыч, принимай! – крикнул Пухлый кому-то и втолкнул Сашу в кабинет.

Это была маленькая, вытянутая в длину комната, прокуренная, заваленная какими-то папками и кульками. Справа на гвозде висела милицейская шинель с капитанскими погонами.

Саша не сразу заметил стоящего в углу Палыча, темноволосого крепыша лет тридцати, с усиками.

– Ну что, Шурик, набегался? – ласково спросил Палыч, гася сигарету. – Мы тут с ног сбились тебя искать.

Палыч явно был владельцем шинели.

– А что, собственно, произошло? – пытаясь выдавить из себя улыбку, спросил Саша. – Я ни от кого не бегал и никуда не прятался.

– Да ладно, не гони, братан. Сам знаешь, почему ты здесь, – Палыч подмигнул, давая понять, что им все известно.

– Я, правда, не знаю, – ответил Саша, припоминая, что в его жизни могло бы вызвать интерес милиции. Кроме нелегального доступа к чужим компьютерным программам в голову ничего не приходило. Но это еще не криминал.

– Слышь, ты из себя целку не строй, – Палыч подошел к Саше вплотную, излучая запах турецкого одеколона и табака. – Будешь себя правильно вести – домой пойдешь, а будешь выё… – сам знаешь, что будет. Садись, – Палыч слегка толкнул Сашу в грудь, как бы приглашая садиться на стоящий сзади стул.

Саша сделал шаг назад, пытаясь сесть на предложенный ему стул, но стула сзади не оказалось. В наручниках было трудно удержать равновесие, и он упал на пол, больно ударившись локтем. В кабинете раздался веселый смех. Пухлый убрал из-под Саши стул, и эта шутка очень понравилась присутствующим. Вдоволь насмеявшись, Пухлый помог Саше подняться.

– Не ушибся, Шурик? – участливо спросил он. – Надо ж по сторонам смотреть.

– А они все так – сначала делов наделают, а потом по сторонам смотрят, – продолжил мысль Палыч. – Так, Шурик? Наделал делов? – и, подождав, когда Саша встанет на ноги, коротким и точным движением ударил его в живот.

Пока Саша стоял на коленях и ловил ртом воздух, Палыч, делая вид, что ничего особенного не произошло, достал из папки несколько черно-белых фотокарточек.

– Смотри на свою работу, падла, – приказал Палыч.

На фотокарточках был изображен в разных ракурсах безобразный распухший труп. Сашу передернуло от отвращения, и он отвернулся.

– Что, страшно?! – Палыч схватил Сашу за волосы и притянул к себе. – А когда Витька убивал, не страшно было?

Саша мгновенно догадался, с чем было связано его задержание и весь этот спектакль. Его подозревают в каком-то убийстве, и это недоразумение скоро прояснится! Неожиданно ему стало легче на душе, потому что исчезла неизвестность. Сейчас он все объяснит, и его отпустят, а с Палычем он разберется потом. И с Пухлым тоже.

Саша улыбнулся. В этот момент он представил, как вечером будет рассказывать Чапе о своем приключении и о том, как он достойно вел себя с ментами. У Чапы есть соседка, а ее муж, подполковник, работает в управлении. Как-то у Чапы забрали водительские права, и, стоило подполковнику куда-то позвонить, права сразу же вернули. Вот через него он с Палычем и разберется. Сумев наконец вздохнуть, Саша поднялся на ноги. Он был готов к любым вопросам.

– Не слышу ответа! – Палыч, не отрываясь, смотрел на Сашу.

– Во-первых, я никого не убивал и не знаю никакого Витька, а во-вторых, не надо меня оскорблять, – думая о подполковнике, ответил Саша.

– Ой, извините, Александр Григорьевич, – почти пропел Палыч, обходя Сашу со спины, – мы погорячились…

– И снимите наручники, – осмелев, продолжил Саша и вдруг почувствовал, как Палыч сзади схватил его за уже онемевшие руки и резко поднял их вверх. Саша согнулся в унизительной позе.

– Ты, сука, будешь отвечать на мои вопросы! Понял?

Подполковник был очень далеко, а Палыч здесь и сейчас выворачивал Саше руки и, похоже, не собирался на этом останавливаться.

В это время кто-то вошел в кабинет. Палыч отпустил Сашу. У двери стоял высокий мужчина в галстуке с утомленным выражением лица. По реакции Палыча и Пухлого Саша понял, что это начальник. Начальник и Палыч обменялись многозначительными взглядами.

– Что у вас? – спросил Начальник.

– Работаем, – доложил Палыч. – Пока тишина.

Саша понял, что Начальник в курсе дела, но не знает, чем тут занимается Палыч. Ему надо все объяснить, и он поймет.

– Гражданин начальник, – Саша повернулся к Начальнику лицом, – я никакого отношения к этому, – Саша кивнул на фотокарточки, – не имею. Честное слово. Пусть проверят, это просто какой-то бред, поверьте!

– Сиди на месте! – Палыч, надавив на плечо, усадил Сашу на стул.

Начальник даже не посмотрел в Сашину сторону и, глядя на Палыча, процедил сквозь зубы:

– Детский сад! – и, уже в дверях, бросил Палычу: – Зайди!

Палыч вышел из кабинета вслед за Начальником, и Саша остался наедине с Пухлым.

Пухлый, почти Сашин ровесник, был, видимо, стажером или совсем молодым опером, еще не испорченным трудной работой. Саша решил использовать отсутствие Палыча и обратился к Пухлому:

– Слушай, я правда не знаю, о чем речь.

– Шурик, я бы тебе поверил, но факты, пойми, – тон Пухлого был миролюбивым, почти дружеским. – Ты что ж думаешь, мы просто так людей сажаем? Просто так у нас никого не сажают, пойми.

– Я понимаю. Но ведь может быть ошибка. Зачем сразу руки распускать.

– Ты Палыча прости. У него контузия была. Он вообще-то опытный опер, его обмануть невозможно. Просто иногда переклинивает человека. Тут ночами не спишь, в засадах сидишь, сутками дома не бываешь, пойми.

Пухлый присел на край стола рядом с Сашей и, периодически поглядывая в сторону двери, заговорил вполголоса доверительным тоном:

– Я иногда его сам боюсь. Он бешеный, пойми. Такое вытворяет… Беспределыцик, короче. Лучше его не злить. – Пухлый приобнял Сашу за плечо: – Пока он не пришел, расскажи мне все как было. Ты ж на День города у Аслана был? С Витьком ругался?

Видя, что Саша утвердительно кивает головой, Пухлый вдохновенно продолжил:

– Вот видишь. Расскажи, тебе сразу легче станет, а мы с тобой потом придумаем, как тебе помочь. Может, там необходимая оборона была или аффект.

Саша с изумлением смотрел на Пухлого, еще надеясь, что тот шутит. Но Пухлый, кажется, не шутил.

Вот было бы здорово, думал Пухлый, если бы ему удалось сразу же расколоть этого субчика – на голой психологии, без Палыча и всяких там спецприемов. Сразу бы зауважали, поняли бы, что он настоящий сыщик. Ради этого уважения Пухлый, собственно говоря, и пошел работать в розыск. Ни в армии, ни раньше, в техникуме, Пухлому этого добиться не удавалось.

– Какая оборона? Какой аффект? – так же вполголоса заговорил Саша. Поверив в искренность Пухлого, он стал рассказывать о том, как они сидели у Аслана за столом, как пришел и ушел Витек, как разошлись под утро по домам. Саше казалось, что до прихода Палыча он сумеет убедить Пухлого в том, что никакого отношения к безобразному трупу не имеет.

– Там же целая толпа была, – Саша вдруг удивился этой простой до гениальности мысли. – Ты спроси у людей, у Аслана спроси!

– Мы уже спрашивали, пойми, – печально вздохнул Пухлый.

– И что они сказали? – обрадовался Саша.

Пухлый снова вздохнул:

– Не в твою пользу. Я ж тебе говорил, что мы просто так не задерживаем.

Саша не успел ничего возразить, потому что в этот момент в кабинет вошел Палыч. В руках у него был небольшой пластмассовый ящик черного цвета. Палыч поставил ящик на стол:

– Детектор лжи, – Палыч любовно погладил крышку ящика. – Сейчас мы тебя проверим, сейчас мы все о тебе узнаем.

Вообще-то Палыч был на все руки мастер и большой выдумщик. Он мог и утюг починить, и крышу перекрыть, и «москвич» с закрытыми глазами разобрать. Обстоятельный мужик, крепкий. Детектор лжи он сам придумал и очень этой придумкой гордился. На самом деле это был обычный полевой телефон. Крутишь ручку и вопросы задаешь. Напряжение маленькое, а сила тока большая: убить не убьет, но язык развяжет быстро. Учебник физики для средней школы. И никакой тебе психологии. Потому что не любил Палыч все эти заумные разговоры и вообще всякого рода интеллигентов и педерастов. Вот если бы он был начальником…

Пухлый многозначительно посмотрел на Сашу – я, мол, тебя предупреждал – и, открыв ящик, стал вытаскивать из него разноцветные проводки. Эти проводки он старательно прикрутил к Сашиным мизинцам, проверил, хорошо ли держатся… Ну вот, готово. Можно начинать.

– Ну что, Шурик? Будем разговаривать или как? – Палыч закурил, медленно выпустил дым Саше в лицо.

– Я уже все ему рассказал, – кивнул Саша на Пухлого.

– Значит, «или как», – и Палыч несколько раз энергично крутанул ручку аппарата.

Саша никогда не знал, что может так орать. Бывает, что дотронешься случайно до оголенного электрического провода, вскрикнешь, вспомнишь мать и мгновенно отдернешь руку. А когда это длится несколько секунд, в течение которых кажется, что лопаются глаза и останавливается дыхание, тогда забудешь и про мать, и про все на свете. И орать будешь так, как делал это в тот момент Саша. И расскажешь все, что нужно.

Палыч это хорошо знал. Он хоть и не любил интеллигентов и педерастов, но хорошо изучил всех этих людишек, состоящих из одного говна.

Пухлый в это время навалился на Сашу сзади, не давая испытуемому пошевелиться и порвать так аккуратно прикрученные проводки.

– Больно, Шурик? – участливо спросил Палыч. – Наверно, что-то замкнуло. Сейчас еще разик попробуем.

При одной мысли о еще одном разике Саша покрылся холодным потом:

– Я же все рассказал, я больше ничего не знаю, – у него еще оставалась надежда на то, что добряк Пухлый его поймет, Палыч поверит, а Начальник из соседнего кабинета придет на помощь. – Люди вы или нет?!

– Нет, Шурик, мы не люди. Мы менты, пойми, – философски заметил Пухлый, – работа у нас такая, – и снова навалился на Сашу сзади.

* * *

А что делал я в это время?

С утра бегал по делам, просил и требовал, ругался и убеждал, договаривался и вникал в ситуации. Обычный рабочий день. Вечером жена сказала, что несколько раз звонил какой-то парень – вроде бы кого-то увезли в милицию и не выпускают, спрашивал, как меня срочно найти. Женщина звонила– напомнила, что завтра кассационное рассмотрение ее дела. Больше вроде бы ничего. У тещи на блинах не был.

Пухлый тем вечером поведал матери – своему единственному восхищенному слушателю, как он раскрыл очередное убийство благодаря умелой оперативной работе. И она радовалась успехам сына.

А Палыч, испив за ужином пару бутылочек пива, смотрел вполглаза телевизор и рассказывал сидящему на коленях сыну о том, что такое хорошо, а что такое плохо. Сын, найдя в шкафу старую отцовскую фуражку, с которой начинается родина, с гордостью примерял ее перед зеркалом. Папа ловит преступников. Папа большой и сильный.

Ни мама Пухлого, ни сын Палыча, ни множество других людей не знали, что человек состоит из одного говна. Саша тоже этого не знал до встречи с Палычем.

После очередного разика он попросил бумагу, ручку и чистосердечно, без всякого давления, а только из желания помочь следствию написал, как он на почве внезапно возникших личных неприязненных отношений убил Витька. Ударил его ножом в голову. Дата, подпись. Все, Шурик! В нашей стране жить и ни разу не сидеть – это в падлу, пойми.

Теперь можно звонить Вове – следователю прокуратуры.

* * *

Труп Витька был обнаружен в субботу утром недалеко от понтонного моста в протоке Зеленого острова.

Следователь Вова выезжал на место и провозился почти все выходные. На голове трупа в правой височной области была глубокая рана – явный признак насильственной смерти. Сразу же было возбуждено уголовное дело по факту умышленного убийства. Установили личность потерпевшего, место жительства, связи и тех, кто последний видел Витька. Его приятель показал, что они смотрели на салют, потом Витек ушел в насосную к Аслану. Вечером взяли Аслана. Но он не при делах – отпустили. Вышли на Герасимова, с которым у Витька была ссора. Герасимов – ранее не судим, официально не работает, жену с ребенком бросил. Скользкий тип. Надо брать.

Следователь Вова за три года работы проявил себя как грамотный специалист, имел несколько поощрений, хорошие показатели в работе и был в резерве на повышение. Некоторые коллеги Вовы работали потому, что им нравилась власть, должностное положение, красная книжечка в кармане. Вова же относился к этому безразлично. Или почти безразлично. Конечно, приятно осознавать себя причастным к тайнам, быть в некотором роде избранным, но основной интерес следователь Вова видел в самом процессе познания неизвестного, в движении от нуля к единице, от тьмы к свету. Ему нравились новые ситуации, нравилось рассуждать логически, подмечать острым глазом, сопоставлять мелочи.

Вот и сейчас, прочитав «чистосердечное признание» этого Герасимова, Вова сразу же заметил такую мелочь. Герасимов писал, что убил Витька и ночью перетащил труп по улице, ведущей от Театральной площади вниз, к Дону. Там он бросил труп в воду. А труп был обнаружен в пяти километрах выше по течению! Как труп туда приплыл? Неувязочка… Значит, врет Герасимов, темнит.

При допросе в присутствии дежурного адвоката Герасимов полностью подтвердил то, что написал в «чистосердечном признании», добавил, что просит это учесть при назначении наказания. Следователь Вова хотел его немного «покрутить», поймать на противоречиях, но адвокат из-за спины Герасимова делал знаки, показывал на часы, мол, уже поздно, пора по домам.

Хорошо этим адвокатам – вольные люди, ни за что не отвечают, сроки у них не горят. А без них сейчас нельзя – право на защиту как-никак, даже у таких подонков, как Герасимов. Впрочем, как говаривал прокурор, процессуальный кодекс не догма, а руководство к действию. Нужен творческий подход.

За окном уже было темно, накрапывал противный мелкий дождь. Следователь Вова хоть и был человеком творческим, но с утра ничего не ел, хотелось домой, в тепло. Он брезгливо посмотрел на Герасимова: морда красная, помятый какой-то, взлохмаченный, взгляд отводит. Вот такие, как он, напьются до поросячьего визга, а потом мочат друг друга ножами.

Быстро подписали протокольчик и разошлись. Уходя, следователь Вова заскочил к Палычу и указал на неувязочку.

* * *

Утром мы встретились с Чапой. Он толком ничего не знал. Рассказал, что весь день простоял около райотдела. Дежурный говорил, что никакого Герасимова у них нет, хотя Чапа своими глазами видел, как Сашу утром туда привели. Он за ними на машине ехал. А вечером Сашу на милицейском уазике увезли в неизвестном направлении. Ночью у Саши дома был обыск, изъяли всю одежду, а зачем – неизвестно.

– Если бы что-то было, я бы знал, – Чапа не мог стоять на месте и описывал вокруг меня круги. – Как вы думаете, что это может быть?

Могло быть все что угодно, но по всем признакам – ничего хорошего.

Днем, после разного рода формальностей я встретился с Сашей. Года два назад мы встречались – они с матерью приходили консультироваться по квартирному вопросу. Других адвокатов Саша не знал и шепнул Чапе, чтобы нашел меня.

Со слов следователя Вовы я уже выяснил, о чем идет речь. Я никогда не спрашиваю у клиента, совершил ли он преступление. Сочтет нужным – сам скажет. Моя задача – оказать ему юридическую помощь, выяснить, доказана ли его вина. Не адвокатское это дело – судить или обвинять своего клиента. У государства и без меня достаточно для этого сил и средств.

Сашу ввели в кабинет. Шаркая по полу кроссовками без шнурков, он молча сел на привинченный к полу табурет.

– Я вас ждал вчера, – не поднимая глаз, сказал он. – Теперь, наверно, поздно.

– Давай поговорим, – предложил я.

Закурили. Я заметил, что у Саши дрожат руки.

– Вот, человека убил. Ножом в голову, – наконец произнес он и посмотрел на меня.

Что-то в его взгляде мне показалось странным. Я удивленно поднял брови, но Саша поспешно приложил палец к губам, показывая головой на стены и потолок. Нас, мол, прослушивают.

Конечно, это было не исключено, и даже очень не исключено, но не имело в данной ситуации никакого значения. Я увидел перед собой сломанного человека, которому нужна не только юридическая помощь. И я уже прекрасно понимал, что могло быть за те сутки, пока дежурный заверял Чапу, что никакого Герасимова в райотделе нет.

Саша наклонился к моему уху и отчетливо прошептал:

– Я никого не убивал. Помогите мне, – и снова сел на табурет.

Любой адвокат знает, что защищать невиновного человека намного сложнее, чем остальных. Остальным можно уменьшить срок, изменить квалификацию действий, исключить пару эпизодов. Это решаемые задачи. Это технология. Но когда речь идет о невиновности, это уже политика. Вся наша демократическая система судопроизводства становится на дыбы, чтобы этому воспрепятствовать, потому что просто так у нас не сажают. Пусть меня поправят, если я ошибаюсь.

Сломанный человек – не боец. Для того чтобы бороться, нужно сначала выпрямить спину и поднять голову. Поэтому я сказал:

– Какого черта ты шепчешь?! Скажи это громко!

Саша съежился и молчал.

– Говори, – я показал на стены и потолок, – пусть все слышат!

– Я не убивал, – произнес Саша. И вдруг, закрыв лицо руками, заплакал, как ребенок.

– Суки, гестаповцы, я их ненавижу! – всхлипывая, он несколько раз в отчаянии ударил кулаком по столу. – Не-на-ви-жу!!!

Саша рассказал мне обо всем, что с ним произошло. После того как следователь Вова обратил внимание Палыча на неувязочку, Сашу повезли в изолятор. Но не сразу. По пути заехали на Зеленый остров к понтонному мосту, возле которого был найден труп Витька. Палыч сказал, что сейчас застрелит Сашу при попытке к бегству, и достал пистолет. После этого прямо в уазике Саша написал еще более чистосердечное, чем прежде, признание о том, как в коляске мотоцикла Аслана вывез труп на Зеленый остров.

В то время, когда мы с Сашей разговаривали, следователь Вова с Палычем выворачивали наизнанку коляску мотоцикла, который без аккумулятора уже третий месяц стоял в сарае у Аслана. Самого Аслана родители сразу после допроса срочно отправили в Осетию к родственникам и этим, я думаю, уберегли от чистосердечных признаний. В коляске видимых следов крови обнаружить не удалось.

Пухлый в это же время прибыл на место убийства и в присутствии понятых составлял протокол. На асфальте возле насосной были зафиксированы пятна, похожие на кровь. Уже значительно позже оказалось, что это гуашь от размытого дождем плаката с поздравлениями в честь Дня города.

Понимая, что нам надо идти хотя бы на полшага впереди следователя Вовы, я поехал в судебно-медицинский морг, чтобы первым узнать причину смерти Витька.

* * *

В морге и на кладбище люди начинают размышлять о вечном. О том, например, как суетна и быстротечна жизнь, каким несовершенным и хрупким оказывается тело, и где в нем хранится любовь, ненависть, страх, талант, вера. Куда потом все это уходит, и остаются ли следы…

Я вспоминаю, как первый раз попал на вскрытие, а потом бежал к ближайшему умывальнику со скудным студенческим завтраком в носовом платке. Санитар морга в клеенчатом фартуке, вскрывая чью-то уже бездушную грудную клетку, советовал представлять себе свиную тушу или курицу. Будешь думать, что это человек, – снова побежишь к умывальнику. Это мнение профессионала.

Может быть, Палыч как профессионал прав? Просто у нас разные профессии.

Зажав нос платком, я взлетел на третий этаж к экспертам. Выясняю, что труп уже вскрыли, но результаты еще в черновиках. Эксперт, который вскрывал, уехал после дежурства и будет через два дня, а машинистка завалена работой и напечатает акт не раньше чем через неделю. Результат можно будет узнать только у следователя.

С помощью коробки конфет мне удалось завязать дружескую беседу с машинисткой. Она из кипы бумаг вытащила журнал, нашла нужную страницу и дала на нее взглянуть. Только быстро.

У экспертов-медиков почерк не лучше, чем у врачей, но я неожиданно выхватил из всего текста то, что мне было нужно. Всего два слова. Два замечательных слова, слившихся в единой ритмической фигуре: диатомовый планктон. В результате гистологического исследования в легких Витька был обнаружен диатомовый планктон, дай ему бог всяческого здоровья! Для кого-то, может быть, это просто непонятное словосочетание, а для нас с Сашей это звучало как бетховенская ода «К радости», причем финальная ее часть.

Диатомовый планктон – это такие одноклеточные водоросли. Они не могут противостоять течению и являются пищей для других обитателей водоемов. При утоплении человек совершает дыхательные движения, и планктон вместе с водой попадает в организм. Поэтому обнаружение диатомового планктона служит доказательством наступления смерти от утопления.

Если планктон оказался в легких, значит, Витек попал в воду живым, значит, никаких колясок от мотоцикла не было и быть не могло. И не зря я носил свой бывший завтрак в носовом платке.

Теперь я был на три шага впереди следователя Вовы. А с Палычем мы разберемся и без подполковника.

* * *

Пытки в прокурорской практике стыдливо называют «применением недозволенных методов ведения следствия». Жалобы по этому поводу считаются дешевым адвокатским приемом. Обычно, не установив по прошествии месяца синяков и ссадин на теле задержанного, прокуратура с чистой совестью отвечает, что жалоба рассмотрена, тщательно проверена, но доводы не нашли своего подтверждения.

Наш случай был более оригинальным, чем многие другие. Я не знаю, принадлежит ли Палычу авторство именно такого «недозволенного метода», но в тот раз я встретился с ним впервые.

Прокурор прочитал мою жалобу с живым интересом – надо же, что придумали! Я, правда, не совсем точно уловил – ко мне это относится или к Палычу.

– Все понятно, – моя жалоба аккуратно легла в папку «С личного приема». – Мы вас уведомим в течение месяца.

Живой интерес тут же сменился озабоченностью другими неотложными делами, и в глазах прокурора я уже читал: «Ваша жалоба рассмотрена… доводы не нашли своего подтверждения». Да и как же им найти свое подтверждение, если дело об убийстве Витька дало рост раскрываемости по итогам девяти месяцев на восемнадцать процентов, что на три и две десятых процента больше, чем за тот же период предыдущего года.

Я и сам понимал, что нашим доводам будет очень трудно самостоятельно, без помощи прокуратуры, найти свое подтверждение. Поэтому, собственно говоря, мы к вам и обращаемся как к гаранту законности в этом отдельно взятом районе. Помогите доводам найти свое подтверждение. Помогите человеку восстановить справедливость. Назначьте экспертизу и тогда с чистой совестью ответьте, что жалоба тщательно проверена и дешевый адвокатский прием, как всегда, не сработал. Заранее благодарен.

* * *

Для того чтобы обнаружить на теле человека электрометки, необходимо вырезать кусочки кожи с пораженными местами. По-простому это называется биопсией.

Эксперты давно и успешно занимались электрометками, но только на уже мертвых телах. Вырезаешь на трупе кусок кожи размером, допустим, десять на десять сантиметров и спокойно исследуешь. Когда эксперты узнали, что предстоит исследовать кожу живого человека, они собрались в кабинете заведующего и стали обсуждать оригинальный случай. Такое в экспертной практике тоже было впервые. Палыч, как оказалось, дал мощный импульс развитию науки.

В операционную Сашу ввели под конвоем. Сержант, похожий на юного пионера, встал на пост у двери. Он с живым интересом слушал разговоры присутствующих о том, в связи с чем проводится экспертиза. Когда дверь в операционную закрылась и мы остались вдвоем, сержант сделал безапелляционный вывод:

– Брехня все это. Я бы никогда не признался, если бы не убивал.

Многоопытный ты мой пионер-герой, много ли всей этой брехни видел ты на своем веку? Веришь, наверно, что с тобой никогда ничего подобного не произойдет. Я желаю тебе и всем остальным, чтобы так оно и было.

* * *

Как это ни покажется странным, точечные ссадины на мизинцах Герасимова оказались электрометками. Такие повреждения имеют настолько характерные признаки, что их невозможно с чем-то перепутать. Этого, однако, оказалось недостаточно для того, чтобы доводы нашли свое подтверждение. Тщательной проверкой было установлено, что Герасимов, находясь в камере, пользовался самодельным кипятильником. В результате неосторожного обращения с этим устройством его пару раз и шарахнуло током. Причем первый раз в верхнюю фалангу правого мизинца, а второй раз – в верхнюю фалангу левого мизинца. Это подтвердили два бомжа, находившиеся в одной камере с автором жалобы. В совокупности с объяснениями Палыча и Пухлого версия звучала убедительно. Во всяком случае для гаранта законности. На основании изложенного доводы уткнулись в бетонную стену камеры, в которой никогда не было ни одной электрической розетки, и опять не нашли подтверждения.

Вышестоящий Гарант официально согласился с таким ответом, но неофициально заметил, что все это, конечно, безобразие и надо с этим бороться. Но есть и более серьезные вопросы. Преступность растет, текучесть кадров в милиции огромная, работать за мизерную зарплату никто не хочет.

– Ребята работают на пределе, иногда срываются, – рассчитывая на мое понимание, сказал Гарант. – Мы не можем работать в белых перчатках.

– Да, конечно, – понимающе кивнул я, – поэтому работаете в клеенчатых фартуках.

К тому времени результаты исследования трупа Витька с начинкой из диатомового планктона были у следователя Вовы на столе. Дальнейшие действия носили чисто технический характер. Через несколько дней Саша вышел на свободу с чистой совестью и грязными бинтами на мизинцах. Никакого желания разбираться с Палычем и искать новых приключений у него не было. Течение понесло Сашу дальше.

* * *

Через несколько дней Саша позвонил и попросил сходить с ним в прокуратуру за паспортом. Чтобы навсегда поставить точку в этой истории и больше никогда к ней не возвращаться.

Мы попали как раз в обеденный перерыв.

Из-за закрытой двери кабинета следователя Вовы доносились звуки ударов и голоса:

– Вова, делай! – удар.

– Два-два! Убери руки! – еще удар. Саша заметно побледнел и остановился.

– Я туда не пойду…

Я толкнул дверь. В кабинете вокруг стола стояли несколько человек, в том числе следователь Вова и Палыч. Они играли в нарды, а остальные яростно болели.

– Три-пять! Вова, делай!

Вова сделал ход и повернулся в мою сторону, пока Палыч кидал кости.

– Привет! Вы по делу?

– Мы паспорт хотим забрать, – я кивнул в сторону Саши, стоявшего у двери.

– Нет проблем, – не отрываясь от доски, следователь Вова вытащил из сейфа паспорт и бросил его на стол. – Палыч, мой ход.

– Это все? – спросил я.

Следователь Вова недоуменно посмотрел на меня – а что, мол, еще?

Действительно, что еще? Я по наивности подумал, что следователь Вова, имея хорошие показатели в работе, найдет пару теплых слов для Саши Герасимова. Он, наивно полагал я, скажет от имени государства и от себя лично: извини, мол, старик, бывают ошибки. Может, что-нибудь про белые перчатки. Но он этого не сказал, потому что были более серьезные вопросы. Палыч сделал удачный ход.

Мне очень хотелось взять доску вместе с фишками и долбануть Вову по рыжей башке. Но я этого не сделал, потому что башка Вовы принадлежит государству.

* * *

Вот такой удачный конец был у этой адвокатской истории. Все остальное лежало уже за рамками уголовного дела и не относилось к моим профессиональным обязанностям.

Как-то вечером – была уже зима – Саша стоял у окна и увидел, как во двор въехал уазик. Из него вышли двое в гражданской одежде и посмотрели вверх.

Саша заметался по комнате, и в этот момент в дверь позвонили. Вместо двери Саша открыл окно и шагнул вниз с девятого этажа. Постояв у двери, соседка из восемнадцатой квартиры вернулась к себе и сказала ждавшему у телефона Чапе, что Саши нет дома. Пусть звонит позже. И повесила трубку.

Конечно, не адвокатское это дело – судить своих клиентов. Кто-то не может противостоять течению, кто-то оказывается не в том месте, не в то время и становится пищей для других. И пусть те, кто обвинит Сашу в малодушии, поставят себя на его место. Станут ли они пионерами-героями, превратятся ли в одноклеточную водоросль или найдут другой способ существования? Это, как говорят юристы, вопрос факта.

Палычу в этом смысле не повезло. Через полгода после смерти Саши он работал над раскрытием грабежа и шел по горячим следам. На пути оказалась группа вчерашних школьников, возвращавшихся с выпускного бала. Я не знаю, было ли раскрыто преступление, но один из группы стал инвалидом по зрению. Случайно несколько раз ударился об угол стола. Вместо поступления в институт мальчику пришлось ходить с мамой по лечебным учреждениям. А папа мальчика был работником городской администрации. Поэтому Палыч оказался в Нижнем Тагиле, где отбывают наказание бывшие сотрудники. Интеллигентом Палыч не стал, а об остальном мне неизвестно.

Пухлый добился наконец уважения. Он работает в управлении, руководит другими, и его мама радуется успехам сына.

Фонтан в парке работает по-прежнему, а я продолжаю просить и требовать, ругаться и убеждать, договариваться и вникать в ситуации. В общем – все как обычно.

Этюд для начинающих

Сложная штука – вокзальная жизнь. Что знает о ней обычный пассажир? Касса и перрон, зал ожидания и камера хранения. Ну, допустим, привокзальная площадь – вот и все. И не знает обычный пассажир, попадая на вокзал, каким пристальным вниманием, какой трогательной заботой он окружен, сколько зорких глаз с вожделением смотрят на него.

Но истинное внимание и настоящая забота тем и хороши, что незаметны. Администрация вокзала и транспортная милиция днем и ночью работают для того, чтобы их деятельность не бросалась в глаза. В этом им небезвозмездно помогает вокзальная общественность – торговцы, бандиты, попрошайки, лохотронщики, воры. Все это вместе взятое и представляет собой сложную штуку – вокзальную жизнь, незаметную обычному пассажиру.

Дед никогда не был пассажиром. Конечно, он часто ездил поездами, но только за государственный счет. Такие поезда, как правило, приходили на дальние пути, откуда вокзала не видно. Из вагонов спецконтингент под собачий лай перегружали в автозаки и развозили по этапам. Было бы несправедливо утверждать, что спецконтингент не окружали заботой и вниманием, но это выглядело иначе.

Если этапы большого пути, пройденного Дедом за долгую жизнь, умножить на километры, то получилась бы величина, равная трем расстояниям от Республики Коми до Республики Конго.

Пассажирские поезда ходили по расписанию. Там проводницы разносили крепкий чай и постельное белье, там играла веселая музыка и работали вагоны-рестораны.

Дед не попал в пассажирский поезд. За год до войны его посадили в столыпинский вагон и увезли от мамы с папой за хищение колосков после уборки урожая с колхозного поля. Было ему тогда всего двенадцать лет.

Всю остальную жизнь Дед пытался догнать пассажирский поезд. Он бежал рядом с ним, пока был молод и здоров. Иногда, сокращая путь, Дед пренебрегал зигзагами железнодорожного полотна и мчался напрямую. Казалось, что он уже обгонял паровоз, но в это время, как всегда случайно, его поджидал знакомый с детства состав и начинался новый этап жизни. Этап заканчивался, и Дед снова пытался догнать и обогнать. Он стал свободен от расписания и с презрением смотрел на пассажиров. А может быть, и с завистью.

* * *

Сержант Пузанов работал по системе «сутки – двое» и считал, что ему в жизни повезло. Как милиционер линейного отдела внутренних дел на транспорте, сержант ходил по вокзалу, подмечал острым глазом, строго спрашивал, докладывал по рации. За это он получал неплохую зарплату.

В некоторых случаях он, напротив, не замечал, не задавал вопросов и воздерживался от доклада. За это он тоже получал неплохую зарплату.

После трудовой вахты Пузанов ехал на электричке домой и двое суток отдыхал. Многие односельчане его возраста сидели без работы и ежедневно пили. Как представитель власти, сержант этого не одобрял и пил только по выходным. Получалось тоже по системе «сутки – двое», но наоборот. А что еще делать постовому милиционеру в выходные дни?

* * *

Выйдя за ворота зоны после последнего этапа, Дед не почувствовал особой радости. Туберкулез, больное сердце и просто возраст – это такой багаж, с которым не побегаешь за поездом. Да и жизнь стала совсем другой: люди другие, понятия другие, ворами в законе крестят кого угодно, вчерашние барыги в депутаты подались. Они теперь в законе.

Однако нужно было как-то жить и добывать себе кусок хлеба.

Дед был профессиональным вором и автором уникальной технологии изъятия имущества пассажиров из автоматической камеры хранения. Технология была отработана в деталях, но использовалась как запасной вариант в те дни, когда не было настоящего дела. Сейчас такие дни наступили, и Дед пришел на вокзал. Он сел на скамейку напротив металлических ящиков и стал ждать. Технология требовала терпения и осторожности.

Неожиданно для Деда первая же попытка окончилась неудачей. Не поверив, Дед через час повторил попытку – и снова ничего не получилось. К своему ужасу, он обнаружил, что, кроме терпения и осторожности, нужно еще хорошее зрение. А его-то как раз у Деда уже не было. Последний вагон неумолимо удалялся, таращась красными немигающими глазищами. Дед понимал, что так уходит жизнь.

Упомянутая технология по своей простоте была близка к гениальности. Все знают, как работают автоматические камеры хранения. Кладешь багаж в ячейку, бросаешь в щель монету, набираешь код, закрываешь дверь и уходишь в полной уверенности, что вещи хранятся, как в сейфе швейцарского банка.

Но, сами понимаете, у нас тут не Швейцария. Иначе я бы не рассказывал эту историю.

Дед бросал монету в щель свободной ячейки, и замок камеры срабатывал на закрытие. Дверцу, однако, Дед не закрывал, а садился неподалеку и терпеливо ждал.

И вот, наконец, появляется пассажир. В руках у него вкусный чемодан, набитый несметными сокровищами. Пассажир видит свободную ячейку. «Какая удача!» – наивно думает он, кладет чемодан с сокровищами в ячейку, бросает монету, набирает заветный код и закрывает дверцу. Но… «Какая неудача!» – думает он, потому что замок камеры срабатывает на открытие. Дверца не запирается. Спеша и матерясь, пассажир находит глазами другую свободную ячейку, отправляет свой чемодан в последний путь и уходит.

В чем же секрет технологии, спросите вы? Теперь это уже не секрет. Дело в том, что, спеша и матерясь, пассажир набирает тот же код, что и в первой, якобы неисправной ячейке. Лениво ему придумывать новый код.

Проводив взглядом лоха, Дед осторожно подходит к первой ячейке, считывает код и… Неужели еще не понятно, что делает Дед со второй ячейкой? У нас тут не Швейцария.

Но сегодня обе попытки окончились неудачей, потому что не смог Дед считать код. Буквы и цифры расплывались, двоились и исчезали. Он моргал, протирал глаза, пробовал определить код на ощупь и по количеству щелчков. Ничего не получалось. Тебе уже за шестьдесят, братан, и, сколько ни моргай, моложе ты не станешь. Немигающие красные глазищи забрали твое зрение с собой.

Дед сел в зале ожидания, хотя ожидать ему было уже нечего.

* * *

Рассуждая о бренности всего земного, Дед просидел в зале ожидания целый час. Перед ним мелькали чемоданы, которым суждено было так и остаться чужими. Вокруг одного из таких чемоданов уже минут пять крутился подросток в огромной не по размеру рубахе. Чемодан принадлежал лоху с газетой в руках. Лох стоял в очереди у кассы. Очередь медленно двигалась, Лох делал пару шагов вперед, не отрывая глаз от газеты, а чемодан на некоторое время оставался сзади. Классический этюд для начинающих. Решается в два хода: взял и ушел. Раз – два.

Но этот васек крутился вокруг чемодана и озирался по сторонам, не решаясь сделать «раз». А на счет два его наверняка свинтят.

Дед вдруг понял, как может вернуть себе зрение, и резко встал. Он подошел к Ваську в тот момент, когда тот одновременно с Лохом протянул руку за чемоданом. Еще мгновение – и Васек имел бы четкую перспективу на ближайшие пару лет.

– Твою мать, – глядя в упор на Васька, Дед как бы случайно задел Лоха плечом, – очень беспокоит отсутствие сына.

Не давая никому опомниться, Дед извинился перед Лохом и за шиворот потащил упирающегося Васька к выходу.

– Бздило-мученик, – процедил Дед сквозь зубы, когда они были уже на привокзальной площади, – я научу тебя работать по-настоящему.

После короткого знакомства Дед описал Ваську уникальную технологию работы с чемоданами и предложил работать в доле. Просто за хорошие глаза.

Отказаться Васек не решался, согласиться – тоже. Он переминался с ноги на ногу и озирался по сторонам, как накануне перед чемоданом Лоха.

Дед отпустил Васька на полчаса подумать и предупредил, что в случае чего из-под земли достанет. Глядя на синие от татуировок руки доброго дедушки, Васек поверил в это сразу.

* * *

Время близилось к обеду. Пройдясь с инспекцией по обезлюдевшему перрону, Пузанов зашел в здание вокзала.

Изнывая от духоты, пассажиры полудремали на скамейках. Окинув строгим взглядом зал ожидания, сержант не заметил ничего предосудительного и направился было к полуживому вокзальному буфету, как вдруг заметил Васька, вошедшего со стороны привокзальной площади.

Они были односельчанами. Васек жил с бабкой Антониной через два дома от Пузановых. В свое время Антонина прижила дочку от бывшего зэка, который неизвестно куда исчез. Через двадцать лет дочка повторила подвиг матери, и парень рос без твердой мужской руки.

Васек был настолько озабочен возникшей проблемой, что не заметил, как уткнулся носом в сержантский погон.

– Ты что тут делаешь? – строго спросил Пузанов.

Услышав коварный вопрос односельчанина, Васек ни слова не говоря повернулся и попытался скрыться.

Давно замечено, что постовые милиционеры обладают нечеловеческим чутьем.

– Ну, колись! – Пузанов схватил Васька за шиворот.

Что обычно делают васьки, если их каждые полчаса хватают за шиворот? Они обычно раскалываются, потому что надевают чужие рубашки с воротниками не по размеру. На то они и васьки.

Укрывшись за газетным киоском, Васек рассказал Пузанову о предложении дедушки с синими руками. Про Лоха с газетой парень от волнения запамятовал.

Пузанов выглянул из-за газетного киоска и посмотрел через стеклянную дверь на привокзальную площадь. Рядом с автобусной остановкой, сидя на корточках, курил дед с характерной внешностью. Дед был явно залетным и не относился к числу тех, кого замечать было не велено.

– Ты согласился? – Пузанов снова спрятался за газетный киоск.

Васек сделал лицо пионера-героя и с негодованием отверг даже саму возможность совершения таких противоправных действий.

– Соглашайся! Будем брать с поличным, – под милицейской фуражкой уже закипал план оперативного мероприятия. Классический этюд для начинающих. Решается в два хода: подставил и задержал. Раз – два.

Первый ход Пузанова совпадал с первым ходом Деда. Васек считывает код ячейки, берет чемодан и передает его Деду. Второй ход, очевидно, виделся соперникам по-разному.

То ли от жары, то ли по другим причинам из ушей сержанта стал со свистом выходить пар. Он снял фуражку и ладонью вытер со лба конденсат. Голова должна быть холодной. А руки, кажется, чистыми. Так написано на плакате в комнате для политзанятий.

* * *

Дед докурил и, скрипя суставами, поднялся с корточек. К нему сразу же подошёл Васек.

– Я согласен! – Оттопыренные уши Васька были прозрачными под полуденным солнцем, а в глазах горел пионерский задор.

Окончательно договорившись, коллеги рассредоточились по залу и стали ждать клиента. С балкона второго этажа за ними вел скрытое наблюдение сержант Пузанов.

Клиент все не шел, и Дед снова вышел на площадь покурить. Не нравилось ему, что Васек не сидит на месте, суетится, мелькает в зале. Дед почувствовал, что пахнет паленым. Он хорошо знал этот запах и ощущал его отнюдь не носом. Дед подумал, что на сегодня надо бы дать коллеге отбой, но увидел перед собой прозрачные уши.

– Вот! – Парень поставил перед Дедом клетчатый чемодан.

Дед не спешил брать чемодан. Взять всегда легче, чем уйти. Васек он потому и васек, что не знает этой простой истины. Кивком головы приглашая следовать за ним, Дед повернулся, чтобы уйти, но кто-то сзади сбил его с ног. Уже прижимаясь лицом к заплеванному асфальту, старик увидел возле клетчатого чемодана серые милицейские брюки с лампасами.

* * *

Протоколы, протоколы, протоколы. И все мелким почерком на серой бумаге. Читать это Дед не стал. Один хрен – без очков ничего не видно. А очков у Деда никогда не было. Будь у него в тот день очки, не сидел бы он в ростовском централе за то, что «по предварительному сговору с неустановленными лицами похитил у гражданки Б. чемодан».

Гражданка Б. так и не поняла, каким образом ее чемодан из автоматической камеры хранения попал в прокуренный кабинет следователя. Она так и не поняла, почему, вместо того чтобы уже пить минеральную воду в Кисловодске, она должна всю ночь подписывать эти дурацкие протоколы с описанием содержимого ее чемодана.

Сержант Пузанов тоже не понял, почему вышестоящие товарищи назвали его мудаком, вместо того чтобы представить к награде. Но ему по должности не положено понимать. Пусть суд разбирается.

* * *

– Что мне корячится? – спросил Дед у адвоката.

– Посмотрим, – ответил я, – садитесь, поговорим.

– Присаживайтесь, – поправил меня Дед.

У меня, в отличие от Деда, очки были, и серые бумаги удалось расшифровать.

Достоверно было установлено лишь то, что у гражданки Б. похитили чемодан. Все остальное выглядело сомнительно. Например, кто такие эти «неустановленные лица», которые вступили в преступный сговор с Дедом? В соответствующем милицейском рапорте было написано, что «принятыми мерами розыска» установить этих лиц «не представилось возможным». Весь уголовный розыск линейного отдела ночами не спал, в засадах сидел, меры принимал, но – увы! Не представилось им возможным.

Им не представилось, а нам представилось. Луч зимнего солнца, проникший через пыльное окно в зал суда, насквозь просветил оттопыренные уши одного из свидетелей. Не он ли похитил клетчатый чемодан? Васек этого очевидного факта не отрицал.

С кем же Васек вступил в преступный сговор? Под чьей фуражкой возник дерзкий план похищения чемодана? Если Васек был исполнителем кражи, то сержант Пузанов – ее организатором, художественным руководителем и идейным вдохновителем. Что это было – проверочная закупка, контролируемая поставка или оперативный эксперимент? Сторона защиты полностью согласна с оценкой, которую вышестоящие товарищи дали Пузанову, и считает, что имена неустановленных лиц должны быть названы, а сами эти лица привлечены к уголовной ответственности. Что же касается Деда, то он добровольно отказался от совершения преступления и уголовной ответственности не подлежит.

Дед никогда не признавался. Не потому, что надеялся выкрутиться, а потому, что к этому обязывало положение и восьмиконечная звезда под ключицей. Не приживался он на воле. Лишь однажды, много лет назад, была у него Танька или Тонька (сейчас уже трудно вспомнить), и Дед попытался завязать. Но, услышав паровозный гудок, он снова побежал, несмотря на Тонькины слезы и ее семимесячную беременность. А через пять лет уже некуда было возвращаться.

Дед представил, как он выйдет из клетки и на его место посадят Пузанова с Васьком. Пузанов мент, ему такое место уступать не жалко. А вот у Васька такие же прозрачные уши, как у Деда в детстве.

Неожиданно Дед чистосердечно признался, что украл клетчатый чемодан один, без всяких неустановленных лиц. Это было в пятницу, и приговор отложили на понедельник.

А в субботу вышла амнистия, и Деда освободили от наказания.

* * *

После Нового года в линейный отдел внутренних дел на транспорте пришел странный старик с синими от татуировок руками. Он положил на стол дежурного кожаный кошелек и сказал, что украл его у пассажира.

– Принимай, начальник, – Дед сел на лавку и прикрыл глаза. – Набегался я.

Два красных немигающих фонаря навсегда скрылись в темноте.

Антиген в тарелке супа

Синяк был бомжем с десятилетним стажем. В прошлой жизни он был морским офицером и голубоглазым блондином, имел квартиру и красавицу жену. Но среди бомжей почти все в прошлой жизни были космонавтами, красавцами и имели все. Поэтому Синяк редко вспоминал прошлое и теперь уже не мог точно сказать – было ли оно вообще. О будущем он тоже не задумывался и жил днем сегодняшним.

Сегодняшний день сложился неудачно: еды добыть не удалось и конкуренты набили морду.

Этим летом Синяк обитал в роще возле очистных сооружений. Место считалось стратегически выгодным: на километр вокруг ни людей, ни ментов, ни конкурентов. А дальше – с одной стороны микрорайон с многоэтажками и замечательными богатыми мусорными баками, автобусная остановка, рынок. С другой стороны, через дорогу, частный сектор и спуск к реке.

Судя по тому, что шум с улицы стих, было уже далеко за полночь, становилось зябко. Синяк развел костер и стал смотреть на языки пламени. Огонь освещал несколько кустов впереди и небольшую кучу строительного мусора, которая в свете костра казалась таинственной скалой посреди ночного моря. Граница света и тени колебалась, омывая подножие скалы, и это было похоже на что-то из прошлой жизни. Все остальное было погружено во мрак.

В это время со стороны стены очистных сооружений послышались шаги. Синяк настороженно приподнял голову и прислушался. Тут никто в это время не ходит. Или утренние конкуренты? Стараясь не шуметь, Синяк отполз подальше от костра и, затаив дыхание, стал всматриваться в темноту. Звук шагов становился все ближе, и наконец из тьмы вынырнула молодая женщина. Она, пошатываясь, переступала через сухие коряги и поваленные деревья, выбирая путь.

* * *

Рано утром в роще за километр от проезжей части улицы был обнаружен труп молодой женщины. Характер телесных повреждений не оставлял никаких сомнений в том, что совершено умышленное убийство: на шее петлей была затянута разорванная майка, голова представляла собой кровавое месиво, недалеко от трупа на куче строительного мусора лежали склеенные цементом в единую глыбу два кирпича со следами крови. Некоторые детали указывали на то, что потерпевшая была изнасилована. По предварительным данным, смерть наступила от удушения около трех часов ночи.

На место происшествия съехалось милицейское начальство, прокурор района, специалисты из области. Следователь Читаев этого не любил – взрослые дядьки, как всегда, походили вокруг с надутыми щеками, натоптали, набросали окурков и уехали.

Однако сыщики свою работу знали: к обеду было установлено, что убитая – Татьяна Клюева, проживавшая неподалеку в частном секторе с бабушкой. Бабушка сообщила, что накануне весь день Клюева была на пляже с соседкой и ее друзьями, а в двадцать три часа зашла домой, переоделась и куда-то на ночь глядя умчалась. Время точное, так как по телевизору как раз начался футбольный матч «Зенит» – «Локомотив».

К вечеру вся пляжная компания уже сидела в разных кабинетах и давала показания.

Складывалась такая картина.

За сутки до убийства, в пятом часу утра, к Клюевой пришла подруга, Ленка Стеблова. С ней были два незнакомых парня – бывший Ленкин одноклассник Покутнев и его друг Егор. Парни сразу легли спать во флигеле. Ленка в очередной раз навсегда ушла от мужа, и они с Клюевой до утра говорили о том, что все мужики сволочи. Проснулись все часов в двенадцать, поели и пошли на пляж – это метрах в пятистах от дома. Там встретили супругов Платовых и Калашникову – еще одну соседку Клюевой. До вечера купались, играли в карты, а когда стало темнеть, разошлись по домам. Было это около одиннадцати часов вечера. Ипатовы ушли раньше всех. Калашникова сама видела, как Клюева зашла в свой дом, Покутнев пошел провожать Стеблову на автобусную остановку.

А Егор? Калашникова усмехнулась, вспомнив, что Егор пытался к ней приставать, но как-то странно. Называл ее на «вы», потом пошел провожать до калитки, молчал, сопел и вдруг выдал: «Можно я вас поцелую?» В общем, пришибленный какой-то. Она его, конечно, послала. Ну он и пошел в сторону автобусной остановки. Клюева в это время уже зашла к себе.

* * *

Начальник уголовного розыска Сосыкин знал, что пришибленные – это самые опасные люди. Что у них на уме – неизвестно. У Егора, в отличие от других, нет алиби. Говорит, что пошел домой (это рядом, в многоэтажках) и лег спать. Мать была в командировке, дома – никого.

Еще Сосыкин знал, что кандидат в подозреваемые всегда есть в деле. Нужно найти такого кандидата, а остальное – дело техники. Егор был достойным кандидатом, и Сосыкин попросил своих ребят поплотнее с ним поработать.

Пока шли допросы пляжной компании, дома у каждого из них провели обыски. Сначала – никаких результатов. И вдруг – дома у Егора изымают рубашку со следами крови. Для следователя такие следы до получения экспертного заключения называются «бурые пятна, похожие на кровь», но Сосыкину сразу все стало ясно. Еще через день установили, что бурые пятна – это кровь одной группы с кровью потерпевшей.

Потом, как это обычно бывает, следователь посоветовал маме Егора взять хорошего адвоката для сына-убийцы. Хороший адвокат, он же хороший знакомый следователя Читаева, как раз случайно находился в коридоре прокуратуры. Тут же и познакомились.

Адвокат был в курсе дела и сообщил, что положение Егора трудное, но не безнадежное. Проблема в том, что Егор себя неправильно ведет, все отрицает, несмотря на очевидные доказательства вины. Мама в это не поверила. Адвокат намекнул, что можно договориться со следователем, устроить свидание. При условии, конечно, что она убедит сына все честно рассказать. Тогда можно будет подумать, как ему помочь.

Когда Мама увидела Егора, ей стало трудно дышать – то ли от невыносимой духоты в комнате с грязно-зелеными стенами, то ли от того, что сердце застряло где-то в горле.

Они несколько минут молча смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Мама спрашивала: «Это правда?» – и пыталась найти ответ в глазах сына.

– Неужели ты поверила? – наконец спросил Егор.

– Нет, – не отрывая от него глаз, ответила Мама. И это было правдой. Она увидела то, что хотела увидеть, и теперь не верила никому, кроме сына.

В это время в дверь заглянул сержант, напоминая, что обещанные пять минут истекли.

* * *

Милиция, прокуратура и суд находятся рядом – в радиусе пятисот метров друг от друга. За десять минут можно обойти все три учреждения. Они, как три цеха одного комбината. В первом цеху болванка попадает под пресс и подвергается грубой обработке. Во втором цеху от болванки отсекается все лишнее и ей придается заданная форма. Третий цех полирует изделие и выпускает его в свет. Производство практически безотходное, потому что из технологического процесса ни одна болванка просто так не выпадает. Даже если это не болванка.

По своей наивности Мама этого не знала, и, вообще, она была человеком не современным, с множеством нелепых предрассудков. Она, например, считала, что черное – это черное, а белое – белое. Она верила в то, что справедливость восторжествует, а зло будет наказано. С этой верой она писала жалобы в различные цеха комбината, отказавшись от помощи адвокатов и излагая ровным почерком неопровержимые доводы невиновности сына.

Если краткость – сестра таланта, то следователь Читаев претендовал на гениальность. Получая очередную жалобу с резолюцией «для приобщения к делу и проверки в ходе расследования», он неизменно отвечал: «Ваша жалоба рассмотрена, оснований для ее удовлетворения не имеется».

Последняя жалоба Мамы была адресована Генеральному прокурору. Пройдя по конвейеру, жалоба, как и предусмотрено технологией, снова очутилась на столе Читаева. Поскольку копию ответа необходимо было отправить на Самый Верх, где гениальность не одобрялась, следователь наступил на горло собственной песне и дал расширенный ответ.

«Уважаемая Мама! – написал он. – Ваша жалоба внимательно рассмотрена…» Это «внимательно» было чем-то новым и обнадеживающим, поэтому Мамино сердце забилось чаще. На конверте был штамп прокуратуры области, где работают опытные и внимательные люди. Это было сразу видно хотя бы потому, что ответ, в отличие от предыдущих, состоял из двух листов. Мама протерла запотевшие очки и стала читать: «Действительно, такого-то числа районной прокуратурой было возбуждено уголовное дело по факту убийства Клюевой, – обнаруживали свою осведомленность внимательные люди. – Проверкой жалобы установлено, что по подозрению в убийстве был задержан, а затем арестован Ваш сын. Ему было предъявлено обвинение… Срок следствия и содержания под стражей продлевался в соответствии с законом до такого-то числа… По делу были проведены экспертизы и выполнен ряд следственных действий, а также добыты иные доказательства, в достаточной степени изобличающие обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи сто пятой Уголовного кодекса. Каких-либо нарушений закона не установлено. Дело направлено в районный суд для рассмотрения по существу…» Витиеватая начальственная подпись.

Как в суд? А как же внимательная проверка? А неопровержимые доводы?

Впервые за эти четыре месяца Мама заплакала.

* * *

Полировка болванки была назначена на понедельник.

Внимательные люди, хорошо знающие технологический процесс работы с болванками, понимали, какого рода полировка нужна для выпуска изделия в свет. Для тех, кто не знаком с тонкостями технологии, необходимо сделать некоторые пояснения.

Уголовный закон различает убийства простые, то есть без отягчающих обстоятельств, и квалифицированные, совершенные с отягчающими обстоятельствами. Эти обстоятельства перечислены в законе, например, убийство из корыстных побуждений, убийство, сопряженное с изнасилованием. За такие убийства предусмотрено гораздо более строгое наказание, а человек, которого обвиняют в квалифицированном убийстве, имеет право на рассмотрение его дела судом присяжных заседателей. Простые убийцы такой привилегии не имеют.

Но присяжные заседатели не знают и не должны знать технологии работы с болванками. Если обвинитель им не докажет, что черное – это черное, то они могут вынести вердикт, нарушающий технологический процесс, и не в добрый час оправдать.

Именно такая опасная ситуация сложилась по делу об убийстве Клюевой. Я уже упоминал, что потерпевшая была изнасилована, и, кроме того, у нее исчезла золотая цепочка. Как минимум два отягчающих обстоятельства.

Егор мог предстать перед судом присяжных, и обвинитель должен будет объяснить им, почему экспертиза категорически исключила возможность происхождения от Егора спермы, обнаруженной в теле потерпевшей. Он должен будет доказать присяжным, что результаты еще восьми экспертиз, проведенных по делу, не свидетельствуют о невиновности подсудимого. А ведь эти результаты заключались в том, что посторонние микроволокна, обнаруженные на одежде потерпевшей, никакого отношения к подсудимому не имеют, и, наоборот, на его одежде никаких микроволокон от одежды Клюевой нет. Проверялось также и подногтевое содержимое Клюевой и Егора, и образцы грунта на его обуви – никакого отношения к убийству и месту происшествия они не имели.

Оставалось предполагать, что Егор примчался на место происшествия по воздуху.

Эта плодотворная идея и дала следователю возможность найти искомые доказательства. Через четыре месяца после убийства Читаев лично отвез в Москву марлевые тампоны с образцами крови Клюевой и вырезы от рубашки Егора со следами крови. Была назначена одорологическая экспертиза.

Не пугайтесь научных терминов! Зная латынь, вы можете изобретать их самостоятельно. «Одор» – в переводе с латыни означает запах.

Экспертиза состояла в том, что специально обученная собака, понюхав представленные ей различные образцы, нашла сходные по запаху и полаяла на них. Это были образцы, привезенные Читаевым. После этого специально обученный эксперт написал заключение о том, что в вырезах от рубашки Егора имеются запаховые следы потерпевшей. Это служило доказательством того, что Егор был на месте происшествия и убил Клюеву. Так же просто, как изобретение научных терминов.

Внимательные технологи отнеслись к собачьему лаю серьезно, но не были уверены в том, что так же серьезно отнесутся к этому присяжные заседатели. Поэтому действия Егора были квалифицированы как простое убийство, совершенное на почве «внезапно возникших личных неприязненных отношений», и в суд присяжных он не попал.

Вот в этом как раз и состояла тонкость технологии.

* * *

Неважно, каким образом и почему мы встретились с Мамой. Кажется, она требовала от меня лишь одного – чтобы я поверил в невиновность ее сына, а я ей объяснял, что вера – не моя специальность. Мне безразлично, убивал он или нет. Недоказанная виновность – это то же самое, что доказанная невиновность, и если вина Егора не доказана, то неважно, что там произошло на самом деле. Мама ответила, что я циник и ей это не нравится, но времени на поиски другого адвоката уже нет, поэтому… В общем, вот гонорар. Все, что есть. Пожалуйста.

* * *

Дело состояло из трех килограммов высококачественной макулатуры и не опровергнутого алиби. Серьезных доказательств вины Егора было всего два: заключения биологической и одорологической экспертиз. Было и еще кое-что по мелочи.

Известно, например, что Клюева выходила из дома трезвая. Но в ее крови было обнаружено 3,2 промилле алкоголя. Для ее веса это соответствует тяжелой степени опьянения, сопровождающейся нарушением дыхания. Правда, знакомый гаишник рассказывал мне, как они ночью остановили прапорщика на уазике. Прапорщик вышел из машины и стал доказывать, что трезв, вместо того чтобы спокойно отдать деньги и ехать дальше. Пришлось прапорщика везти на экспертизу. От полученного результата дыхание остановилось у эксперта: 4,5 промилле! Но это был боевой прапорщик, которому Клюева упиралась бы носом в портупею.

Где Клюева успела принять такое количество алкоголя – осталось тайной. Но в ходе судебного заседания стало известно, что супруги Платовы приглашали пляжную компанию в гости – достойно завершить вечер. Никому, кроме Клюевой, эта идея не понравилась. Супруга Ипатова сообщила, что к ним никто так и не пришел, а супруг Ипатов наутро уехал в длительную командировку то ли в Удмуртию, то ли в Башкирию и до сих пор не возвратился.

Еще стало известно, что Покутнев почти до утра сидел с Ленкой Стебловой на скамейке около автобусной остановки. Как раз у входа в рощу. Сама Ленка Стеблова в очередной раз навсегда вернулась к мужу и не смогла точно сказать, чем они занимались с Покутневым, сидя на скамейке, и почему не видели, как в рощу входила Клюева.

* * *

Если бы государственного обвинителя спросили, что такое эритроцитарная система АВ(0), он бы откровенно ответил: «Не знаю». Да и зачем ему это знать, если в конце длиннющего заключения эксперта-биолога есть вывод: происхождение крови на рубашке Егора от Клюевой не исключается. Для стороны обвинения «не исключается» означает, что на его рубашке ее кровь. Вывод однозначный.

Для стороны защиты «не исключается» означает, что на его рубашке может быть ее кровь. А если может быть, то может и не быть. Вывод предположительный.

Поэтому нам нужно кое-что знать об эритроцитарной системе АВ(0).

Представьте себе тарелку с супом. В супе есть бульон и капуста. Жидкость и твердые тела. Бульон – это плазма крови, а капуста – это эритроциты. Вот такой суп течет у нас в жилах. В бульоне есть антигены А и В. В капусте – одноименные антитела альфа и бета. Группы крови различаются в зависимости от того, какое сочетания этих антител и антигенов обнаружено в супе.

Но есть еще один овощ в этой тарелке – сопутствующий антиген Н (латинское «аш»). Его хитрость заключается в том, что он – родитель остальных антигенов. Одному Богу известно, во что может превратиться этот хитрый антиген – в А или в В. Одному Богу известно, какой суп сварится и какая группа крови получится после превращения хитрого антигена.

Возможно, нам и не нужно было все это знать, но в пятнах крови на рубашке Егора был обнаружен только антиген Н, и никаких других. Эти два пятна размером по одному миллиметру каждое были расположены в районе левой подмышки.

У Клюевой же группа крови была с одними антителами и совсем без антигенов, то есть первая. Тот факт, что кровь на рубашке Егора могла быть одной группы с кровью Клюевой, не оспаривался. Тридцать процентов населения земного шара имеют такую группу крови. Но кровь на рубашке могла быть любой другой группы, потому что антиген Н может присутствовать в любой из четырех групп крови.

Вот и судите – нужно ли было защите знать об эритроцитарной системе и можно ли было не усомниться в выводах эксперта.

* * *

О научной одорологии лучше всего рассказала бы собака, лаявшая на образцы крови. Если на основании собачьего лая можно обвинить человека в убийстве, то почему нельзя допросить собаку в суде? У нас все возможно.

Дверь открылась, и в зал суда вошла породистая сука – черная с рыжим подпалом немецкая овчарка по имени Марта. Она остановилась у двери и повела по сторонам мокрым носом.

– Guten morgen, Eure Ehren! Darf ich herein?[1] – овчарка высунула язык и, склонив голову набок, не мигая уставилась на судью.

От неожиданности у судьи Зубова случился приступ кашля. В школе он изучал немецкий язык и в анкетах писал, что владеет иностранным языком со словарем. Однако к свободному общению на немецком языке он не был готов.

Не дождавшись приглашения, собака подошла к судейскому столу и села на задние лапы.

– Вы русским языком владеете или, может быть, нуждаетесь в услугах переводчика? – откашлявшись, осведомился судья.

– Schwer zu sagen, – пролаяла собака, – aber last uns probieren.[2] Я будет говорить на рюски.

На вопросы участников процесса Марта пояснила, что работает биодетектором в одиннадцатом отделе экспертно-криминалистического центра МВД Российской Федерации. В ее обязанности входит одорологическое исследование (то есть обнюхивание) представленных запаховых образцов и подача голосовых сигналов (то есть облаивание) при обнаружении в представленных образцах сходных запахов. За время работы Марта провела более двух десятков успешных обнюхиваний, и ей присвоено звание ефрейтора.

Что касается конкретной одорологической экспертизы по делу Егора, то Марта имеет честь доложить суду о том, что действительно в вырезах от рубашки подсудимого и марлевых тампонах с образцами крови потерпевшей имелись сходные запахи.

Свой вывод ефрейтор Марта сделала на основании стереохимической теории происхождения запаха, в соответствии с которой запах зависит от формы его молекул, вписывающихся в гнезда обонятельного эпителия…

– Фу! – закричал государственный обвинитель, которому обонятельный эпителий был нужен так же, как эритроцитарная система. – У меня вопросов больше нет!

– И какого рода запахи вы обнаружили в представленных образцах? – это уже вопрос со стороны защиты.

Марта повернула ко мне лохматую голову, но вдруг присела на левый бок и стала судорожно чесать холку правой задней лапой. Глаза ее на минуту застыли в сладострастной муке.

– Entschuldigung,[3] блохи замучили, – закончив процедуру, сообщила Марта. – А насчет запахов докладываю: и марлевый тампон, и вырез от рубашки подсудимого одинаково пахли любительской колбасой производства Тимашевского мясокомбината.

Знала ли Марта о том, что конверты с образцами лежали в портфеле следователя рядом с бутербродами, или ей это подсказало профессиональное чутье? Спросить ее мы уже не успели, потому что ефрейтор одорологической службы вышла из зала суда. Все равно никто не понимал по-немецки.

В коридоре Марту ждал кинолог с тарелкой супа из антигенов.

* * *

Со времен Шерлока Холмса наука ушла очень далеко. Но науку не смогло догнать наше бедное правосудие. У него не было денег для того, чтобы пользоваться современными методами исследования крови путем анализа ДНК. Дешевле полировать болванки и смотреть в свою тарелку.

Я подошел к Егору и спросил, уверен ли он в том, что нам нужно просить суд о назначении экспертизы крови по ДНК. Достоверность такого исследования практически стопроцентная, во всяком случае, можно будет точно сказать, чья кровь на его рубашке. Если ответ эксперта будет не в нашу пользу – это равносильно обвинению в убийстве. Я не хотел навредить клиенту необдуманным шагом. Егор, не задумываясь, ответил, что такая экспертиза – его единственная надежда доказать свою невиновность.

Вера – не моя специальность, но я поверил Егору и попросил суд назначить экспертизу следов крови на его рубашке путем анализа ДНК.

Суд посовещался и отказал нам, ссылаясь на то, что для вынесения приговора у него и так достаточно доказательств.

* * *

С наступлением холодов бомжи ищут теплые места. Синяк на зиму обычно шел сдаваться в спецприемник или совершал мелкую кражу. Перезимовав на нарах за государственный счет, он возвращался на вольные хлеба к родным мусорным бакам.

Нынешний Новый год Синяк встретил в камере следственного изолятора. От него уже отсекли все лишнее и придавали нужную форму для следующей стадии процесса. На соседней шконке какой-то парень писал кассационную жалобу. Парню крупно повезло. Мог раскрутиться лет на двадцать, а получил четыре года.

В приговоре было написано: «…Утверждение следствия о том, что Егор задушил Клюеву, носит предположительный характер и не может быть положено в основу обвинительного приговора, тем более что в подногтевом содержимом подсудимого следов Клюевой не обнаружено, хотя нанесение телесных повреждений, сопровождавшихся обильным кровотечением, обязательно должно привести к значительному опачкиванию в том числе рук и одежды убийцы, так как кровью пропитана вся петля из майки, узел которой находился на шее сзади. Суд считает, что кроме подсудимого на месте происшествия находились и другие неустановленные лица, которые вместе с подсудимым нанесли Клюевой телесные повреждения и задушили ее. Суд считает необходимым переквалифицировать действия Егора на часть первую статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса – как умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека…»

Это цитата, поэтому за стиль я не несу ответственности. За это никто не понес ответственности, потому приговор отменить нам не удалось. Все остались при своей тарелке супа.

И судья Зубов, и следователь Читаев, и сыщик Сосыкин – люди современные, без предрассудков. По своей наивности они еще не знают, что на дне любой тарелки прячется в капусте сопутствующий антиген Н. Они еще не знают, чей мокрый нос почует его сладкий запах и во что превратится этот хитрый овощ. Они еще не знают, что от кого-то из них завтра могут отсечь все лишнее. У жизни своя технология.

Лицо кавказской национальности

Однажды в начале лета я прочел в вечерней газете заметку о криминальных происшествиях за сутки.

Писали, что на квартиру предпринимателя Д. было совершено разбойное нападение. Несовершеннолетняя дочь хозяина квартиры в это время находилась дома одна. Нападавшие связали ее и заставили отдать спрятанные родителями деньги. Один из разбойников был в маске и с ножом, другой – без маски и с пистолетом. Далее – приметы «лиц кавказской национальности» и просьба ко всем, кто что-то знает, слышал или видел, звонить по телефону дежурной части.

«Обычный случай», – подумал я, отложил газету и забыл о прочитанном.

Я еще не знал, что через некоторое время познакомлюсь с предпринимателем Д. и с его дочкой, а заметка станет доказательством по уголовному делу о разбойном нападении.

* * *

Демидов был небедным человеком и добился этого самостоятельно. У него не было богатых родственников или высокопоставленных друзей. Когда работа в институте стала фикцией, он ушел в капитализм и открыл свое предприятие. Была и нищета, и рэкетиры, и налоговая полиция. Он все преодолел, от всего отбился. Но тогда это зависело только от него и касалось его одного. То, что произошло сейчас, зависело не от него и касалось его дочери. Ссадина у нее на лбу уже заживала, а о том, что происходило у ребенка внутри, они с женой только догадывались. Дочка целыми днями неподвижно сидела у себя в комнате и молчала.

Первым желанием было достать автомат Калашникова и всадить весь магазин в брюхо обидчикам. Автомат достать несложно, но вот достать обидчиков невозможно. Они растворились. Это бесило больше всего, и дело было, конечно, не в похищенных деньгах и старом магнитофоне.

После встречи с Куликом, сыщиком, который занимался их делом, надежда кого-то найти тоже растворилась.

На широких плечах Кулика покоилась несоразмерно маленькая птичья голова. Мысли, которые, видимо, возникали в этой голове, теснились там, не находя выхода, поскольку упирались в свинцовый саркофаг черепной коробки. То, что вследствие избыточного давления все-таки выходило наружу из естественных отверстий, приобретало вид неоформленных словесных масс и продолговатых междометий. Пассаж информации, поступающей в птичью голову извне, тоже был затруднен в силу уже описанных причин.

Казалось, что Кулик постоянно тужится. Но это лишь казалось, так как парень по жизни особо не напрягался. Окончив школу милиции, он понял, что удостоверение сотрудника уголовного розыска дает некоторые властные полномочия и с успехом заменяет мозги.

Было очевидно, что Кулик не относится к числу тех редких птиц, которые могут долететь до середины Днепра. Предел его возможностей – летать через Темерничку и ловить наркоманов в темных подъездах. С другой стороны, за такую зарплату и в темные подъезды ходить не захочется.

Демидов встретился с Куликом и предложил ему пять месячных зарплат единовременно. Предложение сыграло роль очистительной клизмы, и Кулик без колебаний согласился. Однако вскользь заметил, что работает не один. Демидов удвоил сумму и выдал аванс.

Через три дня Кулик позвонил и предложил жене Демидова с дочкой прийти на опознание. Заказывали – получите. Такие вот мы крутые парни.

* * *

Сосика задержали утром около дома. Из автомобиля вышел парень с необычно маленькой головой и вежливо предложил съездить в райотдел, чтобы расписаться в какой-то бумажке.

В райотделе Сосика завели в дежурную часть, где ему уже не очень вежливо предложили выложить все содержимое из карманов и забрали паспорт. Потом доставленного посадили в клетку, и этот, с маленькой головой, зачем-то снял Сосика на видео.

Нельзя сказать, что Сосик испытал восторг от происходящего, но и причин для особого беспокойства у него не было. Его земляков часто останавливали на улице, проверяли документы, даже доставляли в милицию, но потом отпускали.

Сосик пять лет назад приехал из Абхазии, женился, имел постоянную прописку и работал технологом на заводе. Этим летом завод остановился, и всех отправили в принудительный отпуск. Совсем недавно Сосик нашел наконец источник нормального дохода – строительные шабашки. Третий день они делали евроремонт в квартире одного пузатого.

Валера, бригадир, с утра был занят выбором плитки, и они договорились начать с двенадцати часов. До двенадцати оставалось еще сорок минут.

«Не опоздаю», – подумал Сосик, но в это время за ним пришел Кулик. Сосика отвели на второй этаж в кабинет, где уже находилось несколько человек, и посадили на диван рядом с еще двумя мужиками. Затем открылась дверь кабинета, и туда вошла девочка. Она остановилась перед диваном и, глядя в пол, указала пальцем на Сосика.

– Этот, – сказала она и вопросительно посмотрела на Кулика.

«На предложение встать и представиться крайний справа мужчина встал и назвал себя: Зухбая Coco Георгиевич» – так было записано в протоколе опознания личности.

Девочка в сопровождении Кулика вышла из кабинета, а Сосику объявили, что он задержан по подозрению в совершении разбойного нападения. Сосик попытался было возмутиться, но ему уже совсем невежливо предложили заткнуться и надели на него наручники.

К двенадцати он явно не успевал.

* * *

Все это Сосик рассказал мне во время нашего первого свидания через неделю после ареста. Сосик не понимал, почему он находится под стражей, почему девочка его опознала, и говорил, что никакого отношения к разбойному нападению не имеет.

Судя по обвинению, преступление было совершено в прошлый понедельник с половины двенадцатого до двенадцати часов дня. Я предложил Сосику вспомнить все, что он делал в этот день, – в мельчайших подробностях. Но Сосик всю прошлую неделю искал работу или сидел дома. Он не мог вспомнить, что делал в тот день. Он не мог вспомнить ничего особенного, что можно было бы достоверно подтвердить.

Помогла жена Сосика. У нее в голове не укладывалось, как это ее муж, такой тихий и безобидный, никогда не повышавший голоса, мог напасть на девочку. Но жена заранее оправдывала любые действия мужа, даже если то, что говорил Кулик, – правда. Завод не работает, денег в доме нет, и Сосик целыми днями ходил по городу в поисках работы. Жена по секрету мне рассказала, что в тот понедельник (она посчитала дни) Сосик с утра ушел в заводское общежитие к Валере по поводу работы. Пришел вечером выпивший и сразу лег спать. Где был – неизвестно. Может, он на самом деле…

Вечером я нашел Валеру.

* * *

Сосик пришел в общежитие около десяти тридцати утра. Валера в это время встречал в аэропорту родственника из Сухуми и должен был приехать с минуты на минуту. Сосик стал ждать в Балериной комнате, дверь которой, кажется, никогда не закрывалась. Поскольку Валера в общежитии был очень популярной личностью, в комнату поминутно кто-то заглядывал. Жильцов общежития Сосик знал по заводу. В связи с вынужденным отпуском проблемы у всех были одинаковые, и каждый из заходивших перебрасывался с Сосиком парой слов.

Как раз в это время Валера привез родственника – худого грузина с огромным, уныло висящим носом. Сели немного покушать.

Ну, о том, как грузины садятся немного покушать, я знаю не понаслышке. Помидоры-мамидоры, зелень-мелень, шашлык-машлык. В общем, первый тост прозвучал в начале двенадцатого. Сосик точно сидел за столом и через десять минут стал автором второго тоста – за родителей. После этого он вышел и отсутствовал около получаса.

Значит, в одиннадцать десять – одиннадцать двадцать Сосик был еще в общежитии. До начала разбойного нападения оставалось десять минут.

Вернулся Сосик между пятым и шестым тостом, то есть примерно в двенадцать часов. Дочка в это время уже развязала веревки на руках и звонила отцу.

* * *

Следователя Мисочкину очень раздражали мои почти ежедневные визиты с ходатайствами о допросах жильцов общежития, носатого родственника из Сухуми, об истребовании справок из аэропорта и т. д. За два месяца предварительного следствия она допросила всего двух понятых, участвовавших при опознании, и получила справку о стоимости магнитофона. Мисочкину можно было понять – двадцать дел в производстве, маленький ребенок дома и мама болеет. Про личную жизнь даже вспоминать не стоит.

Я сочувствовал несчастной женщине, но Сосик мне был дороже. Мисочкина недоумевала – что ж такого загадочного увидел адвокат в этом обычном и совершенно ясном деле. Да у нее полный сейф таких дел, и все похожи друг на друга. Из-за одного этого черножопого она не собирается разрываться на части и измерять время, необходимое для того, чтобы преодолеть пять километров от общежития до дома Демидовых.

Мнение Мисочкиной совпало с мнением прокурора, и дело благополучно ушло в суд.

* * *

Толик Лисицын слыл спокойным судьей, то есть не относился к числу судей-борцов, видящих себя на переднем крае борьбы с преступностью.

Он просто слушал дела, не пытаясь помогать той или другой стороне. Собственно говоря, так судья и должен себя вести – просто слушать, оценивать представленные сторонами доказательства, а потом принимать решение. Но он это делал не потому, что придерживался демократических принципов уголовного судопроизводства, а потому, что ему все было по фигу. Кроме того, он часто выходил в процесс после вчерашнего, и на борьбу у него просто не хватало сил. Тот, кто знает, как оно бывает после вчерашнего, поймет Толика.

Сегодня судье особенно трудно было слушать о том, как, когда и в какой последовательности произносились грузинские тосты, поэтому он принял позу роденовского мыслителя и на время отключился.

Перед судейским столом уже стоял следующий свидетель. Не меняя позы и не открывая глаз, Толик попросил свидетеля сообщить суду свою фамилию. Ответа он, однако, не услышал. Установилась пауза. Открыв глаза, Толик увидел стоящего перед судейским столом худого человека с огромным носом. Человек молча протягивал ему свой паспорт.

– Вы что – немой? – спросил его Толик. – Как ваша фамилия?

– Вы так не поймете, – ответил носатый человек, продолжая держать паспорт на вытянутой руке.

– Мы постараемся, – Толик жестом показал, чтобы носатый встал на место и отвечал.

– Агдгомелашвили, – произнес носатый, видимо, уже привыкший к реакции, которая за этим как всегда следовала.

– Не понял, – судья поднял голову, – говорите внятней, чтобы секретарь сумела правильно записать.

– Я же предупреждал, – носатый, поджав губы, передал паспорт секретарю, которая в несколько приемов переписала фамилию свидетеля в протокол.

Но все оказалось не так уж просто с этим свидетелем. На вопрос о месте работы и должности он ответил, что работает на станции переливания крови эксфузионистом-трансфузиологом.

«Что-то день сегодня не задался, – подумал Толик. – Как эксфузионист-трансфузиолог, так обязательно еще и Агдгомелашвили!» Он понял, что без бутылки холодного пива дело дальше слушать нельзя. Перерыв на обед.

* * *

О гособвинителе Марии Ивановне говорила ее обувь. Такую обувь работникам прокуратуры выдавали раз в год вместе с отрезом ткани на форму. Никому бы и в голову не пришло носить эту обувь, но Мария Ивановна носила. Она вообще всегда ходила в прокурорской форме и была честным, прямолинейным человеком. Если что-то делалось неправильно, она об этом открыто говорила. Такое тоже никому бы в голову не пришло, но Мария Ивановна говорила. Хоть прокурору, хоть его вышестоящему начальнику. И поскольку кроме честности Мария Ивановна обладала острым умом и знанием юриспруденции, ее не трогали, то есть не увольняли и не повышали в должности.

Мария Ивановна скрупулезно допрашивала каждого нашего свидетеля, не упуская ни одной детали. Но когда человек говорит правду, а его собеседник не страдает глухотой, это не опасно. Свидетелям не нужно было ничего придумывать, поэтому они легко отвечали на вопросы. Другое дело, что воспринимать их ответы не всегда было легко.

– Слушяй, женщина, я тебе русский язиком говорю, – отвечал на вопросы прокурора земляк подсудимого, – Сосик там бил, шашлик кушял, вино пил. Что тебе еще надо?

– Я вам не женщина, а государственный обвинитель, – невозмутимо, как асфальтоукладчик, шла по намеченному пути Мария Ивановна. – В чем был одет подсудимый?

– Вай-ме, при чем тут одежда, – земляк недоумевал, как такая высокопоставленная женщина не понимает простейших вещей. – Молоко есть? Вот такого цвета рубашка был. Только синий.

* * *

Из показаний свидетелей со стороны защиты выстраивалось алиби Сосика. Вот в десять часов он выходит из дома, гладко побритый и в чистой рубашке. Приходит в общежитие к десяти тридцати, здоровается с вахтером и берет ключи от комнаты Валеры. Разговаривает со знакомыми. Пьет за родителей. Затем, со слов вахтера, Сосик спустился к нему в каморку, куда-то позвонил и ушел. Минут через двадцать вернулся и снова поднялся к Валере.

Прокурор, скорее всего, будет обращать внимание суда на то, что все свидетели – знакомые и друзья Сосика, которые пытаются ему помочь уйти от ответственности. Недоверие к двенадцати свидетелям – это, конечно, серьезный аргумент. Но есть кое-что посущественнее – протокол опознания и те двадцать минут, когда Сосик отсутствовал в общежитии.

Эти двадцать минут Сосик потратил на то, чтобы сходить в радиомастерскую и забрать деньги за проданный магнитофон. Именно проданный магнитофон возбудил у Кулика подозрение о причастности Сосика к разбою. Уже потом, когда Сосик сидел, мы нашли мастера, выяснили, что магнитофон был продан за несколько дней до злополучного понедельника и был не таким, как у Демидова.

А вот опознание – это загадка, неправильное разрешение которой стоит от семи до двенадцати лет лишения свободы.

Только Дочка могла дать правильный ответ, но она не являлась по вызовам в суд. Родители говорили, что болеет. Несколько раз ставился вопрос об оглашении в суде ее показаний, данных на предварительном следствии, но я категорически против этого возражал. Дочка нужна в суде живьем. Тем более что в протоколе ее допроса один лист – как раз тот, где описывались приметы Сосика, – был заполнен другими чернилами.

Наконец Дочка в сопровождении родителей приехала в суд.

Девочку нельзя было назвать худенькой. Но при законченности внешних форм – совсем еще детское лицо.

Отвечая на вопросы обвинителя, она повторила то, что говорила следователю: как двое вошли в квартиру, сбили ее с ног, связали, угрожали пистолетом. И наконец основной вопрос – узнает ли она подсудимого?

Мария Ивановна дважды повторила вопрос, но девочка смотрела в пол и молчала. Присутствующие тоже молчали. Подсудимый вцепился побелевшими пальцами в прутья клетки и не отрываясь смотрел на потерпевшую.

– Мне плохо, – вдруг сказала она. – Можно я выйду?

Мама подбежала к Дочке и, не дожидаясь разрешения судьи, повела ее к выходу. Снова перерыв.

У меня были заготовлены коварные вопросы для Дочки – о том, как проводилось опознание, почему цвет чернил на втором листе протокола ее допроса отличается от первого листа и т. д. Но, кажется, это может не понадобиться.

Я увидел, как в пятидесяти метрах от входа в суд Дочка о чем-то спорит с мамой и порывается уйти, а мама пытается ее удержать. Все это неспроста, конечно.

В любом случае очевидно – ребенку труднее врать, чем Кулику. Ответ на загадку опознания нужно искать здесь. Оттолкнув мать, Дочка свернула за угол. Рассмотрение дела перенесли на завтра.

* * *

Не знаю почему – в памяти всплыла случайно прочитанная заметка в газете. В читальном зале ближайшей библиотеки я нашел вечерку за тот день, еще не зная точно, о нашем ли деле было написано. То, что нужно! И дата, и обстоятельства совпадают. Читаю: тот, что в маске, – спортивного телосложения, выше среднего роста. Второй – плотного телосложения, рост примерно сто семьдесят-сто семьдесят пять сантиметров, небритый, нос с горбинкой, лет сорока-сорока пяти, волосы черные с проседью, говорил хриплым голосом с сильным кавказским акцентом.

Сосик ростом сто восемьдесят два сантиметра, худой, волос темно-русый, глаза голубые, нос прямой, возраст – тридцать лет. Мать Сосика – русская, поэтому он и говорит без акцента. О том, что он кавказец, можно догадаться в разговоре лишь по некоторым характерным интонациям. Даже если принять во внимание, что за три месяца отдыха в тюремном санатории Сосик похудел, а сильный акцент имитировал, то постареть и уменьшиться в росте он не мог.

Но ведь не из воздуха же появилось описание разбойников в газете! Очевидно, что, кроме Дочки, о приметах сообщить не мог никто.

К следующему утру я нашел корреспондента газеты, автора заметки. Автор почему-то отреагировал на вопросы неадекватно и стал раздраженно объяснять мне, что никакой ответственности за заметку он не несет, потому что сведения получил из дежурной части УВД города. В дежурной части УВД города мне ответили, что сведения о разбойном нападении на квартиру Демидова они получили из райотдела. А в райотделе – Кулик. Как раз тот человек, который правдиво расскажет, как маленький толстый кавказец превратился в Сосика и почему второй лист протокола написан другими чернилами. Буду просить о вызове в суд Мисочкиной и Кулика. Пусть правдиво рассказывают.

* * *

Перед входом в суд стоял Демидов. Увидев меня, он подошел и сказал, что есть разговор. Мы отошли подальше от суда и закурили.

Демидов тяжело вздохнул – с Дочкой большие проблемы. После нападения они водят ее к психологу. Вот и вчерашний побег из зала суда. Они с женой всю ночь это обсуждали.

Я выжидал и молчал, понимая, что разговор будет о другом.

И разговор состоялся. Демидов рассказал, что, когда Дочку с женой вызвали на опознание, им показывали видеозапись, на которой был Сосик. Кулик сказал, что в маске был точно Зухбая. Второго пока ищут, но скоро задержат. А пока их можно поменять местами.

– Шени дедис, мисигамкетеблис пирши мовткани!!![4] – сказал бы мой подзащитный по этому поводу. Ведь он давал показания о видеозаписи, но я в погоне за алиби никакого значения этому не придал!

Все остальное Демидов мне мог и не рассказывать, потому что я это уже знал наперед. В тот же день был переписан первый протокол допроса Дочки с описанием примет нападавших, которое попало в газету. Затем провели опознание, в ходе которого Дочка показала пальцем на обалдевшего Сосика.

Проблема Демидовых состояла в том, что Кулик перед судом предупредил: если Дочка изменит показания, ее привлекут к уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Этого Демидовы боялись больше всего. Дочка, однако, сказала, что не сможет больше врать и в суд не пойдет. С одной стороны – этот Зухбая, невиновность которого для Демидова очевидна, с другой стороны – собственный ребенок, который Демидову дороже всех сосиков на свете. Потерпевший просил о помощи.

В этот раз я выругался по-русски. Потом достал из портфеля Уголовный кодекс и дал Демидову почитать статью, в которой написано, что к уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний привлекают с шестнадцати лет. А Дочке всего тринадцать! И пусть сыщик Кулик не… как бы это поприличнее выразиться… обманывает.

Я вцепился Демидову зубами в горло и разжал челюсти лишь после того, как он сел в машину и поехал домой за Дочкой, чтобы привезти ее в суд немедленно.

* * *

Молодец, Дочка! Я никаких коварных вопросов тебе задавать не буду. Ты и без этого все правильно говоришь, а мы с Марией Ивановной не страдаем глухотой. Мы сможем отличить ошибку от подлости.

А Кулик не сможет этого сделать никогда. Он сейчас бегает по коридору суда и пытается что-то объяснить твоему папе. Но папе уже ничего объяснять не надо. Он сам все понял.

* * *

После судебного заседания Мария Ивановна доложила прокурору о том, что будет отказываться от обвинения.

На следующий день в суд пришел другой государственный обвинитель, поскольку Мария Ивановна была срочно откомандирована в областную прокуратуру для поддержания обвинения по другому делу.

Новый государственный обвинитель не страдал многословием. Он посчитал, что предварительное следствие по делу было произведено неполно, и просил направить дело на дополнительное расследование.

Была в то время у нас в законе такая хитрая штука – дополнительное расследование. Придумали эту штуку не у нас. В Средние века, например, признание, сделанное под пыткой, необходимо было повторить в непринужденной обстановке перед судом. Если суд такого повторения не слышал, то закон позволял возвратить дело для производства дополнительного расследования и повторения пытки.

Надо помочь прокурору восполнить неполноту предварительного расследования, если не удалось представить доказательств вины подсудимого. Не оправдывать же злодея, в конце концов!

Толику вдруг стало не все по фигу. Он чтил Уголовно-процессуальный кодекс и, может быть, оправдал бы Сосика. Но, зная правила игры, Толик поступил как эксфузионист-трансфузиолог и вынес постановление о направлении дела на дополнительное расследование.

В ходе дополнительного расследования надлежало провести следственный эксперимент для установления факта влияния плотности воздуха на скорость движения автомобиля, в котором предположительно мог бы ехать на преступление подсудимый Зухбая, а также выяснить, имеет ли это отношение к понижению уровня воды в реке Темерник. В случае, если указанные обстоятельства не найдут подтверждения в ходе дополнительного расследования, следует в установленном законом порядке рассмотреть вопрос о наличии оснований для решения вопроса о степени участия Сосика в совершении преступления.

Такой вот эксфузионизм-трансфузионизм. В общем, вы понимаете…

* * *

Сосика освободили не сразу, а лишь через месяц, когда закончилось дополнительное расследование. Вода в Темернике к тому времени уже покрылась тонкой ледяной пленкой, а в воздухе пахло сгоревшими листьями. Уголовное дело в отношении Зухбая Coco Георгиевича прекратили за недоказанностью его участия в совершении преступления.

В газете, правда, об этом не написали. Обычный случай.

Интермеццо № 2

Я всегда испытывал неловкость от того, что не увлекаюсь футболом. Все вокруг болеют, обсуждают хороший дриблинг и удачный пас, а я не могу принять в этом участия.

Насколько я понимаю, цель игры – добиться того, чтобы мяч оказался в воротах противника. Ради этой цели двадцать человек гоняются по полю за мячом, используют хитрые тактические маневры и потеют на тренировках.

А почему бы, собственно, не упростить достижение обозначенной цели? При системе четыре-два-четыре двое нападающих держат чужого вратаря за руки, третий в это время запихивает мяч в ворота, а четвертый работает с защитниками, чтобы не мешали. В итоге цель игры достигается без лишней беготни и пота.

«Так нельзя, – скажут мне болельщики – это нарушает правила, и поэтому гол не засчитают».

Не надо умничать, уважаемые! Парни сутками работают, имеют по десять мячей на каждой ноге, сверху результатов требуют, а вы им голову морочите всякими правилами. Ничего страшного не произойдет, если ради высокой цели они немного подержат вратаря и запихнут ему что-нибудь куда-нибудь. Тренер их всегда поддержит, судья поймет, а с защитниками они сами разберутся. Вот так-то.

Впрочем, я в футболе ничего не понимаю.

Лакей его превосходительства

В ту ночь всенародно избранный губернатор спокойно спал. Он спал и видел сытых пенсионеров, счастливых инвалидов и неуклонно растущее благосостояние остальной части электората. Он спал и не мог знать о происшествии около дома, который в народе называют губернаторским.

Этот старинный дом с эркером стоит в самом центре города. Построенный сто лет назад, он пережил дворян, советских писателей и склоки коммунальных соседей. Потом коммуналки до неприличия быстро расселили, дом отремонтировали, в подъезде вкрутили лампочки и поставили охрану с оружием. Поговаривали, что в рамках экологической программы над домом поставят стеклянный колпак, чтобы жильцы не страдали от атмосферных осадков и выхлопных газов.

* * *

Братья Антиповы приехали в город из села, название которого не вызовет никаких культурных ассоциаций. Обычно такие села называются Красное или Веселое. Возможно, когда-то там было красиво и весело, но в последнее время жизнь из села уходила туда, где были асфальт, электричество и работа. Ученые считают, что это естественный процесс, но ни разу я не встречал сел с названиями Синее или Печальное.

Старший брат Серега только что вернулся из армии. Почти неделю он ходил по соседям в дембельской форме, пил, играл на баяне и рассказывал о совершенных подвигах. Проснувшись как-то утром в соседском сарае, Серега окончательно понял, что дома ему делать нечего. Он повесил форму в шкаф и уехал на попутном грузовике в люди. Младший Вовка во всем подражал брату и поехал с ним за компанию.

Весь день братья ходили по городу, с восторгом взирая на высокие дома, троллейбусы и полуголых девиц. С одной из таких девиц они вечером оказались в ресторане. Серега пообещал, что к утру Вовка станет мужчиной.

За столом Серега снова рассказывал о подвигах, но его никто не слышал. Музыканты извергали такое количество децибелов, от которого все посетители пребывали в состоянии легкой контузии. В сочетании со спиртным это давало ощущение полноценного отдыха. В родном селе отдых считался полноценным лишь в том случае, если завершался дракой около клуба. Здесь все было иначе, благородно, по-городскому. И Сереге это нравилось.

Вовка знал рассказы брата наизусть и угадывал текст по губам, а Девица, не понимавшая ни одного слова, вежливо кивала, чтобы поддержать разговор. Воодушевленный таким вниманием, Серега всем наливал, заказывал официанту еще и повторял рассказ с новыми подробностями.

Когда музыканты ушли, а ресторан стали закрывать, оказалось, что Вовка не может идти. Девица идти еще могла, но не более того. Романтическая часть вечера оказалась под угрозой срыва. Надеясь, что еще не все потеряно, Серега обнял Вовку одной рукой, Девицу – другой и потащил контуженых с поля боя через городской сад в северном направлении. На выходе из городского сада Вовка стал издавать звуки, как бы пытаясь произнести букву «Ъ». Во избежание конфуза Серега оставил Девицу и срочно повел брата к ближайшему кусту. Срочность оказалась оправданной, потому что за полметра до куста Вовка со звериным ревом предал земле сначала то, что наливали, потом десерт, потом люля-кебаб, салат и все, за что было уплачено. Вовке стало легче, и он смог идти самостоятельно.

Девица же в это время, не заметив отсутствия кавалеров, двигалась строго на север. Она уже вышла из парка и достигла середины пешеходного бульвара.

Внезапно откуда ни возьмись на съемочной площадке появился какой-то тип в светлой рубашке. Позже его назовут неустановленным лицом. Но сейчас этот Тип подошел к Девице и стал самым наглым образом о чем-то с ней разговаривать. А то мы не знаем, о чем можно разговаривать с Девицей! Он, значит, ее не кормил, не поил, пришел на все готовенькое, а Серега должен на это спокойно смотреть. Ха, ха и еще раз ха! Вот сейчас отдых станет полноценным.

По уставу караульной службы часовой, заметив на охраняемом объекте постороннего, должен произнести: «Стой, кто идет?» Если посторонний не отвечает, часовой должен предупредить, что будет стрелять, и только после этого применять оружие. Это форма вежливости – на всякий случай, чтобы не было ошибки.

Серега, как вежливый человек, налетел на постороннего со стандартным вопросом: «Ты чего к девушке пристаешь?» Тип ответить не успел и поэтому сразу же получил в нижнюю челюсть. В этот момент подоспел Вовка и присоединился к брату. Оценив обстановку, Тип решил окончательно испортить вечер и, не вступая в драку, побежал. Это был запрещенный прием. Серега еще больше разозлился, настиг Типа и снова ему врезал.

Пока братья общались с посторонним, Девица продолжила сосредоточенное движение в северном направлении. Она, не останавливаясь, пересекла газон, опрокинула по ходу движения мусорник и скрылась в темноте.

Но вскоре братьям стало не до Девицы.

Из красивого подъезда напротив вышел коротко стриженный бугай с пистолетом в руке.

– Лежать, бояться! – рявкнул Бугай, направляя пистолет на Серегу.

Братья не были внесены в списки избирателей данного округа, понятия не имели об экологической программе и о том, как назывался дом, из подъезда которого вышел Бугай. Они вообще жили там, где воздух чист без всяких колпаков, поэтому появление Бугая с пистолетом в руке всерьез не восприняли.

Тип и без приказа Бугая уже лежал на земле и боялся, а Вовка высказал предположение, что пистолет газовый и бояться не стоит.

– Слышь, не балуй, убери пукалку, – Серега осторожно пошел в сторону Бугая.

Бугай попятился, но пукалку не убирал. Серега медленно наступал, глядя Бугаю в глаза и выжидая момент, когда они окажутся на расстоянии вытянутой ноги друг от друга. Как никак Серега служил в погранвойсках и кое-чему научился. До Бугая оставалось совсем немного, когда Вовка решил обойти противника с левого фланга и сделал шаг вперед. Пистолет в руке Бугая дернулся, и раздался хлопок. Серега хотел нанести удар правой ногой, но нога почему-то не послушалась – как во сне, когда пытаешься бежать, а ноги не двигаются. Стало почему-то холодно, и Серега услышал ресторанную музыку, от которой заложило уши. Люди вокруг веселились, раскрывали рты, но слов не было слышно. Официантка откупорила бутылку шампанского. Пробка вылетела и вонзилась Сереге в ногу, причинив тупую боль. Вслед за этим из бутылки полилась пенная струя – прямо на новые штаны. Штаны моментально намокли.

Серега открыл глаза и увидел над собой лицо брата. Ни музыки, ни официантки не было, но штаны над коленом были мокрыми. «Пистолет, стало быть, не газовый», – подумал Серега, вспоминая Бугая. Лицо брата исчезло.

– Серенький, проснись! – почти плакал Вовка и бил Серегу по щекам. Не зная, мстить ему за брата или спасать его, Вовка метался между Серегой и красивым подъездом, в котором скрылся Бугай. Лужа под Серегиной ногой медленно росла. В этом огромном городе были асфальт, электричество и работа, но не было никого, кто мог бы остановить эту страшную лужу, кто мог бы вернуть брата к жизни.

В ту ночь Вовка действительно стал мужчиной, потому что понял: никто, кроме него, брата не спасет. Он снял ремень и потуже перетянул им простреленную ногу.

* * *

Вневедомственная охрана находится на самоокупаемости, поэтому работает быстрее, чем «скорая помощь». Район разбит на квадраты, в каждом из которых дежурит передвижная группа. При поступлении сигнала к любому объекту можно прибыть за минуту. Есть и такие объекты, к которым нужно прибыть за секунду или еще до того, как позвонили с пульта.

Дом с эркером относился к таким объектам. В постовых ведомостях он был обозначен как пост номер четыре, круглосуточный, парный. Постовой обязан находиться в вестибюле, следить за входом-выходом граждан, открывать двери кому положено и закрывать двери перед теми, кому не положено. Эти обязанности только кажутся простыми. На самом деле нужно иметь тонкое чутье, для того чтобы отличить тех, кому открывать, от тех, перед кем закрывать, нужно постоянно быть на месте, но так, чтобы тебя не было видно. Это врожденные качества, поэтому отбор кандидатов на пост номер четыре всегда происходил комиссионно, с множеством согласований и проверок, с обязательным обследованием на томографе.

Специалисты заметили, что у некоторых людей голова в разрезе состоит из пещеристых тел. При нервном возбуждении кровь приливает к голове, наполняет пещеристые тела, а отток крови одновременно прекращается. В результате голова увеличивается в размерах и твердеет. В таком состоянии черепная коробка выдерживает значительные динамические нагрузки и ударные воздействия. От некоторых экземпляров, например, отскакивали пули, но таких сразу забирали в Москву. Остальных с удачными томограммами зачисляли в спецподразделение вневедомственной охраны.

Бугай стал единицей спецподразделения полтора года назад. За это время он поправился на восемь килограммов, получил звание сержанта и научился завязывать галстук (форму на посту не носили). Он открывал двери таким людям… Таким людям, одно нахождение рядом с которыми делало его причастным к государственным секретам, высокой политике и большому бизнесу. Бугай внутренне ощущал эту причастность и понимал, как много зависит в этой жизни от единицы, стоящей в вестибюле.

С ощущением своей социальной значимости Бугай и выбежал той ночью на улицу. Увидев, что у объекта охраны происходит драка, Бугай решил для порядка просто постращать парней. Кто же мог подумать, что эти идиоты не испугаются пистолета?

Каждый случай применения оружия – это чрезвычайное происшествие. Назначат служебную проверку, и надо будет что-то объяснять. А что объяснять? Уволят ведь. Или посадят. Рубашка на спине Бугая взмокла и прилипла к телу. Рубашка была своя, а намокшие штаны – чужими.

Версия о нападении на охраняемый объект родилась сама собой. Мысль о том, чтобы вызвать «скорую помощь», почему-то не пришла в затвердевшую голову.

* * *

Демократические веяния в российском уголовном судопроизводстве – не самое приятное явление в нашей жизни. Спросите любого прокурора, и он, как специалист, вам расскажет, сколько неудобств с этими веяниями связано. Взять хотя бы арест жулика. Раньше санкцию на арест давал прокурор. Подписание соответствующего постановления занимало вместе с изучением вопроса три минуты. Если подпись прокурора была размашистой или чрезмерно витиеватой – три с половиной минуты. И жулик сидел. А сейчас? Санкцию на арест дает суд. Это значит, что нужно доказывать очевидное, раскрывать тайны следствия, терпеть присутствие адвоката и другие неудобства. Прокурор прав – раньше было проще.

Случай с Серегой как нельзя лучше подтверждал правоту прокурора. С учетом чрезвычайности происшедшего необходимость ареста даже не обсуждалась. Но возник вопрос: как доставить Серегу в суд. Врачи категорически запретили транспортировку, сославшись на тяжелое состояние больного.

У Антипова была повреждена бедренная вена. Когда «скорая» привезла его в больницу, никто не решался снять ремень, поскольку больной мог умереть от потери крови. Придя в сознание, Серега услышал о возможности ампутации ноги и произнес речь, в которой из двадцати слов двадцать одно было матерным. Ногу спасли, но крови он потерял много.

Все это не укладывалось в рамки Уголовно-процессуального кодекса. Для кого-то Антипов, может быть, и больной, а для прокуратуры – подозреваемый, то есть жулик. Прокурор дал команду доставить. Но в обычном автозаке такого подозреваемого не повезешь, а специального транспорта у конвоя нет. Команду отменили и, посовещавшись, приняли решение доставить суд в больницу. Гуманизм, так сказать.

В течение нескольких минут больничная палата была переоборудована в походный зал судебных заседаний. Кровати раздвинули по углам, ходячим соседям Сереги было вежливо предложено побыть в коридорчике, а лежачего соседа после некоторых споров с врачом оставили в палате, потому что вместе с капельницей кровать не проходила через дверь. Затем в палату внесли дополнительную тумбочку для секретаря. Прокурор, конвой, секретарь – все в белых халатах, словно ангелы, расположились вокруг Серегиной кровати. Он лежал, прикрытый для приличия простыней, с капельницей в руке и уткой у ног. Казалось, что сейчас эти белые ангелы унесут Серегу в заоблачную даль на своих нелегких крыльях. Но у ангелов такого права не было – это мог сделать только суд, пришествия которого все молча ожидали.

– Встать, суд идет! – громко объявила секретарь.

Все встали, а лежачий сосед заерзал на кровати, не зная, нужно ли ему вставать при входе судьи. Судья, тоже в белом халате, вошла в палату, посмотрела на Серегу и сочувственно покачала головой. Она была доброй женщиной.

Помощник прокурора тоже был добрым. Он испытывал как бы даже в некотором роде неловкость от своеобразия судебного заседания. С таким же чувством как бы даже в некотором роде неловкости Помощник сообщил суду, что Серегу необходимо арестовать, поскольку он подозревается в совершении особо тяжкого преступления и, находясь на свободе, может воспрепятствовать установлению истины по делу.

– И вообще, – уже совсем по-человечески добавил Помощник, – все знают, кто живет в этом доме, – и посмотрел наверх.

Я, в свою очередь, указал Судье на утку в ногах подозреваемого и сказал, что если бы Антипов смог убежать, то эта утка улетела бы вслед за ним.

Судья понимающе кивала, глядя на утку. На мгновение даже возникло впечатление, будто не нужно доказывать очевидное.

Судья удалилась в совещательную комнату, то есть в ординаторскую. Через минуту она возвратилась и, посмотрев наверх, огласила постановление об избрании подозреваемому меры пресечения в виде заключения под стражу. Судебное заседание закончено, прошу садиться. Теперь уже по-настоящему.

– Подозреваемый, вам понятно постановление? – Голос Судьи звучал мягко, почти по-матерински. Конечно, ей было неловко. Но, поймите, судья должна быть выше личных чувств. Она ведь подчиняется только закону, а закон, если это, конечно, закон, суров. Причем в данном случае суров настолько, что дальше некуда. Серега подозревался в посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительного органа. Наказание за это – от двенадцати лет до пожизненного лишения свободы.

Серега об этом еще не знал. Он тяжело дышал, прикрыв глаза. Действие наркоза закончилось, и рана толчками давала о себе знать.

Судья повторила свой вопрос.

– Какое постановление? – простодушно переспросил Серега.

– Вы арестованы, Антипов, – разъяснила Судья собственное решение.

– Как это? – Серега открыл глаза.

Действительно – как это? Куда теперь с этим постановлением? В тюрьму или сразу на кладбище? Вопрос застал Судью врасплох, потому что она вдруг задумалась, куда этого парня повезут, что будет с его ногой, и вообще – как это? В повседневной текучке об этом задумываться некогда, да и не ее это дело. Ее дело – постановление вынести, а исполнять его обязаны другие. И это правильно.

– Вам адвокат все разъяснит, – добрая женщина сняла белый халат и вышла из палаты.

В тот же миг белые ангелы, шурша крыльями, взлетели над кроватью арестованного и превратились в черных воронов. Лишь стеклянная утка осталась на своем месте, потому что не умела летать.

Я должен был разъяснить Сереге, что он, находясь на свободе, скроется от следствия, продолжит преступную деятельность или будет угрожать участникам процесса. Так написано в законе. Так полагает прокурор.

Ты, Серега, сам в сортир сходить не можешь, а от следствия скроешься. И станешь по городу ходить, на жизнь сотрудников посягать. А что? Вот Помощник мне в коридоре такие страсти рассказывал – как у них один жулик через окно выпрыгнул со второго этажа и с поломанной ногой скрылся. Поэтому, Серега, у них есть основания полагать. И они положили, понимаешь? На тебя и на твою ногу.

Ты не понимаешь? Тогда я тебе по-простому скажу: у тебя штаны промокли спереди, а у них – сзади. Мокрые штаны – это великая сила.

Завтра Их превосходительство придут на работу и спросят: что случилось на подведомственной территории? Ему скажут: стреляли, Вашепревосходицтво. Они бровь нахмурят: как стреляли? Зачем стреляли? И тут Им доложут о том, как верный охранник пресекал хулиганские действия, и как на него напали, и как оружие отбирали, и как убить хотели. Может, и не его вовсе убить хотели, а даже страшно подумать, кого… Но сейчас уже все в порядке, злоумышленник пойман и в тюрьме сидит. Ради этой последней фразы ты, Серега, и будешь сидеть. Чтобы было о чем доложить Ихпревосходицтву.

У каждой единицы, Серега, есть свой вестибюль.

* * *

Вечером на желтом «запорожце» ко мне приехали Антиповы-родители. «Запорожец» был на несколько лет старше Сереги, но, в отличие от него, еще передвигался. Родители пытались понять, что случилось с их сыновьями, почему один из них сидит в тюрьме, а другой лежит в больнице под конвоем. Мои объяснения родителей не удовлетворяли: мама плакала, а папа хотел найти Бугая и разобраться с ним по-мужски.

Бугая тем временем таскали по кабинетам – от кадровика к психологу, от командира батальона в службу собственной безопасности, от прокурора к начальнику штаба. В каждом кабинете он писал объяснения применительно к профилю соответствующей службы. В конце выходных сюжет обрел необходимые детали и краски.

Выяснилось, что в пятницу утром Бугай заступил на пост. В течение дня было две проверки – никаких нарушений не зафиксировано. Охраняемый объект в порядке, табельное оружие исправно, пещеристая голова на месте. В ноль часов восемь минут Бугай с помощью системы видеонаблюдения обнаружил, что двое неизвестных избивают третьего в пятнадцати метрах от подъезда охраняемого объекта. Бугай вышел, представился, предъявил служебное удостоверение и вежливо предложил дерущимся прекратить нарушение общественного порядка. В ответ на это один из дерущихся, как впоследствии оказалось, – Антипов С, будучи в состоянии алкогольного опьянения, набросился на Бугая и сбил его с ног. Бугай обнажил табельное оружие и предупредил, что будет стрелять, но Антипов С. на предупреждение не реагировал, продолжая свои противоправные действия, и пытался отобрать у Бугая пистолет. После этого Бугай произвел выстрел вверх, а затем, пресекая действия Антипова С, выстрелил последнему в ногу.

Прибывшая по вызову патрульная группа обнаружила на месте происшествия всего одну стреляную гильзу. Позже при дополнительном осмотре в кустах была найдена вторая гильза.

Антипов С. и его брат Антипов В. были задержаны на месте происшествия. Неустановленное лицо, которое они избивали, скрылось.

По заключению комиссии Бугай действовал в рамках закона и устава, нарушений в его действиях не установлено. Заключение отпечатано в трех экземплярах, подписано кем положено и готово лечь на высочайший стол, если понадобится.

В воскресенье вечером у Бугая из-за сильного стресса нарушился приток крови в пещеристые тела, и голова стала мягкой, как вареная луковица. Бугай был госпитализирован, а его место занял другой. Далее следы обрываются. Разобраться с Бугаем папе не удалось.

* * *

Когда ангелы покинули больничную палату, доктор пообещал мне сделать все возможное, чтобы Серегу подольше не отправляли в тюрьму. Хотя бы до тех пор, пока с ноги не снимут швы. Но есть силы посерьезнее врачей и адвокатов. В понедельник утром прибыл начальник конвоя, и Серегу как арестованного приготовили к этапу в тюремную больницу. У конвойной службы нет возможности ежедневно выделять две единицы для охраны арестованного в больнице. Для этого существуют специальные учреждения.

Все происходило с такой скоростью, что обычные способы защиты никакого эффекта не давали. Писать жалобы и ждать в течение месяца заранее известного ответа было бессмысленно.

Желтый «запорожец» помчался к воротам тюремной больницы, а я – к вышестоящему прокурору. Пока я ждал в приемной, бойцы конвойного дивизиона передали носилки с Серегой представителям тюремной больницы и уехали. После их отъезда выяснилось, что в тюремную больницу принимают только осужденных, отбывающих наказание, а Серега такой статус еще не приобрел. Он лежал на носилках перед воротами тюремной больницы и ждал, чем закончится спор о том, какое ведомство должно его принимать.

Наконец из ворот тюремной больницы вышел товарищ майор, имеющий в анамнезе медицинское образование. Он принес справку о том, что Антипов практически здоров и его можно везти в следственный изолятор. Стали искать транспорт.

Ожидая в приемной, я все это знал, поэтому постоянно смотрел на часы. Если Серега попадет в следственный изолятор, он оттуда уже не выйдет. Что будет с практически здоровой ногой, мы потом спросим у товарища майора. А сейчас каждая минута была на счету.

Наконец меня пригласили к Вышестоящему. Я его видел впервые и знал только, что он здесь человек новый и при должности недавно. Об экологической программе мог и не слышать. Я рассказал о птицах, вестибюле и практически здоровой ноге. Получилось слишком эмоционально, но доходчиво.

Вышестоящий набрал номер телефона нижестоящего, представился, спросил, что там по делу Антипова, внимательно выслушал. И вдруг:

– Что вы там дурью маетесь? – это тому, кто на другом конце провода. – Освободите парня, пусть лечится.

Вот так просто и без лишнего пафоса. Без взгляда наверх.

Уже много лет прошло с тех пор, как я утратил веру в справедливость и покончил с желанием переделать мир. Это называется профессионализмом. Если шахматный слон должен ходить по диагонали, то ему нельзя идти прямо. Это не справедливость. Это правила игры. А справедливость – это когда белый слон может сходить прямо, а черный – как положено. Потому что, если посмотреть наверх, то в конкретном случае у белого слона как бы даже в некотором роде есть для этого основания. Проблема лишь в точке зрения. Из вестибюля она одна, этажом выше – другая, а дальше уже неинтересно.

Выйдя из кабинета Вышестоящего, я увидел другую картину мира. Нарисованные акварелью розовые и голубые слоны вальсировали по клетчатому полю вдоль, поперек и по кругу.

Или я не профессионал, или то, что произошло в кабинете Вышестоящего, – исключение.

Я не успел обдумать эту мысль, потому что в следующий момент мы с Помощником мчались к воротам тюремной больницы с еще тепленьким постановлением об освобождении Антипова из-под стражи. Мне нужно было перехватить Серегу, а Помощнику – доложить об исполнении.

– Вот видите, – радовался он вместе со мной, – я же говорил, что все будет хорошо.

В суете я, наверно, пропустил момент, когда Помощник об этом говорил. Но все действительно хорошо сложилось, и Серега вернулся к своей утке.

* * *

На следующее утро я снова услышал рев желтого «запорожца». Родители-Антиповы сказали, что посоветовались с серьезными людьми. Эти серьезные люди обещали устроить прием у Ихпревосходицтва и решить все вопросы, но попросили, чтобы никаких адвокатов и никаких жалоб. В общем, спасибо за хлопоты, извините…

В конце концов, это тоже точка зрения.

Кстати, колпак над домом так и не поставили. Поговаривают, что время для выполнения экологической программы еще не пришло. Или ушло безвозвратно.

Altera pars

Мавра тридцать пять лет работала технологом на мебельной фабрике. За эти годы технология изготовления мебели существенно не менялась. Фабрика периодически побеждала в социалистических соревнованиях, и ее продукцию как тогда, так и сейчас вопреки всему называли мебелью.

Потом по телевизору сказали, что у социализма должно быть человеческое лицо, и начались непонятные Мавре события. На фабрике появились незнакомые люди, имеющие человеческие лица, толстые шеи и лайсензы менеджеров по мерчендайзингу. Только не надо сразу смотреть в словарь или спрашивать у знакомых, что это такое. Еще успеете. Ведь когда-то по фене ботал лишь ограниченный круг людей, а нынче любой интеллигентный человек знает, чем гоп-стоп отличается от мокрухи. То же самое будет и с лайсензами по мерчендайзингу. Всему свое время.

Мерчендайзеры привели на фабрику дистрибьюторов, промоутеров и супервайзеров, а Мавре и тем, кто позиционировал себя в другом формате и не понимал значения этих слов, настойчиво предложили уйти на пенсию.

И Мавра ушла. Первое время она привычно просыпалась в семь утра, одевалась как на работу, выходила из дома и гуляла в соседнем сквере, пытаясь радоваться тому, что никуда не надо спешить. Но через месяц она нагулялась.

Теперь, дождавшись, когда сын Гоша уходил в университет, Мавра садилась на диван и беззвучно плакала. Когда-то она жила соцсоревнованиями, годовыми планами и субботниками. Все это было важно и всерьез, а впереди маячили разные жизненные перспективы. И вдруг стало понятно, что осталась лишь одна перспектива – доживать. Ей уже пятьдесят восемь.

Или еще пятьдесят восемь. Смотря с какого конца считать. Ведь жизнь ее складывалась не только из планов и субботников. Не они же подарили ей Гошу.

У Мавры уже был период отсутствия всяких перспектив – после той автомобильной катастрофы, когда она неизвестно почему и для чего осталась жить. А через месяц выяснилось, что в ней чудом осталась часть жизни того, кто раньше составлял все ее жизненные перспективы. И Мавра, словно наседка, стала высиживать плод, не выходя из института акушерства все оставшиеся восемь месяцев своей поздней и неожиданной беременности. Плод получился замечательный и был назван Георгием Георгиевичем. Он стал ее жизненной перспективой. Он спас ее своими первыми шагами, словами, слезами, синяками и успехами в математике. А субботники и планы были общим фоном, как и у всех в то время.

Сейчас Гоша – гордость факультета. В следующем году он окончит университет, потом станет знаменитым ученым, потом женится, потом внуки появятся.

В общем, перспективы есть, и доживать еще рановато – нужно жить.

Мавра встала с дивана, прошлась по комнате и остановилась перед зеркалом. Очень даже ничего – во всяком случае, не хуже, чем те, у которых человеческие лица.

* * *

Жить, однако, предстояло на Маврину, извините за выражение, пенсию и Гошину стипендию. Конечно, не в деньгах счастье. Но эту мудрую мысль почему-то понимают лишь те, у кого деньги уже есть. Остальные не то чтобы совсем ее отвергают, но считают, что счастье не в деньгах, а в их количестве.

Мавра еще не добралась до глубин философского осмысления сущности счастья и стала обдумывать способы дополнительного заработка. Она, например, хорошо готовила и умела вышивать гладью. Но это явно не то, что нужно в современных условиях. В современных условиях нужно заниматься бизнесом. Для бизнеса нужен начальный капитал. Где взять этот капитал, Мавра не знала, и были минуты, когда в голову приходила мысль об ограблении банка или нападении на инкассатора. Она даже достала с антресолей двуствольное охотничье ружье, оставшееся от отца, и протерла влажной тряпкой приклад. Испугавшись, положила оружие на место. Тоже не то.

Помог случай. Мавра встретила свою давнюю приятельницу. В разговоре выяснилось, что приятельница с мужем уже несколько лет занимаются выпечкой хлеба. Начинали с мелочи, потом купили мини-пекарню и потихоньку раскрутились. Сейчас хотят открыть свои точки для реализации.

Так Мавра приобщилась к хлебному бизнесу. На стихийном рынке арендовали место, поставили ларек размером чуть больше телефонной будки, и Мавра стала торговать хлебом, имея процент от реализации. Конечно, все делалось не так просто, как написано. Сами знаете – у нас все не просто, но при правильном подходе к решению вопроса ничего невозможного нет.

Через короткое время уже все окрестные домохозяйки знали, где можно купить горячие батоны, а Мавра знала всех покупателей по именам и всегда имела для каждого пару приятных слов.

Пика популярности Мавра достигла, когда стала приезжать к хлебному месту на раздолбанном, но еще живом «москвиче» с фургоном. Такие машины в народе называют «пирожками». Когда Мавра в кожаной куртке выходила из кабины «пирожка», азербайджанцы за прилавками цокали языками, а бомжи выстраивались в очередь, чтобы заработать на разгрузке.

За два года рынок стал почти настоящим, ларек – почти павильоном, а Мавра – почти коммерсантом.

Пусть это не мерчендайзинг, но какой-никакой бизнес, который давал Мавре возможность жить, а Гоше – спокойно учиться в аспирантуре.

Возможно, отдельно взятый мерчендайзер ужинал на сумму, превышающую месячный доход Мавры, но ведь у него аппетит другой и шея потолще.

* * *

Обычно Мавра подгоняла «пирожок» вплотную к ларьку, чтобы легче было выгружать поддоны с хлебом. Но выехать обратно можно было лишь через узкий дворик дома, к которому прилегал мини-рынок. Там Мавра разворачивалась и выезжала с другой стороны.

Выполнив отработанный до автоматизма маневр, Мавра уже собиралась выезжать, но из-за поворота выплыл сверкающий никелем джип. Последняя модель – одно колесо дороже Мавриного «пирожка» вместе с начинкой. Крутизна подплыла вплотную и остановилась, моргая фарами.

Вы вообще ездили на джипе? Ну, на таком, чтоб внутри кожа, кондишн и все навороты. Нет? Так я вам скажу, что из джипа жизнь выглядит иначе. Где-то там, внизу, пресмыкаются остальные участники дорожного движения, и ты чувствуешь себя выше и значительнее остальных. Можно наехать на кого угодно – и ничего с тобой не случится. Максимум, бампер поцарапаешь. Но на скорость это не влияет.

– Ну?! – Затемненное стекло джипа плавно опустилось, и Мавра увидела шею с человеческим лицом. Что-то похожее на менеджера по мерчендайзингу, но без лайсенза.

Мавра поняла, что ее настойчиво просят убрать машину. Она как раз была бы и не против, но сзади и слева находились стены дома, справа – клумба, а впереди – джип. Выезд оказался перекрыт со всех сторон.

Мавра показала рукой – сдай, мол, назад, и разъедемся.

На человеческом лице Менеджера появилось выражение аристократа, которому к осетрине подали красное вино. Ну ты, бля, прикинь – какая-то бабка из ржавого драндулета дает ему указания! Да еще под окнами его собственной квартиры!

– Убери тачку, овца! – Вино подали кислое, и осетрина была, в натуре, с душком.

Мавра учила сына Гошу, что со старшими нужно разговаривать вежливо, и сама придерживалась этого жизненного правила. Но Менеджер, наверно, был сиротой и много недополучил от жизни. Мавра всегда сочувственно относилась к сиротам, убогим и больным, но не отреагировать на овцу она не могла. Обидно все-таки.

Любой водитель самоходного транспортного средства вместе с навыками вождения приобретает привычку комментировать различные дорожные ситуации. От сложности ситуации зависит этажность комментария. Моя жена, будучи человеком интеллигентным, обычно возмущалась, слыша мои комментарии. Позже, когда она научилась водить автомобиль, я, тоже будучи человеком интеллигентным, не возмущался, слыша ее комментарии. Просто мы стали лучше понимать друг друга.

Водительский стаж Мавры на тот момент составлял восемь месяцев и двенадцать дней. Не забудьте еще тридцать пять лет, проведенных на фабрике среди работяг. Демонстрируя хороший словарный запас, Мавра с элементами пантомимы и почти в рамках нормативной лексики выразила пару несложных мыслей. Во-первых, она не овца; во-вторых, ее тачка летать по воздуху не умеет и разъехаться можно лишь в том случае, если джип отъедет назад, Мавра проедет вперед, а джип вернется на ее место. Все просто – даже убогий поймет.

Но я ведь не напрасно упомянул о том, что у Менеджера не было лайсенза и он много недополучил от жизни. Внешне это выражалось в том, что наш сирота не всегда правильно понимал то, что ему говорят другие, и сам разговаривал с трудом. Зато он обладал некоторым набором средств невербального общения.

Уже в тот момент, когда Мавра заканчивала описание схемы разъезда автомобилей в узком дворике, Менеджер вынес свое тело из джипа. На теле был бутылочного цвета пиджак пятьдесят восьмого размера, пятый рост, а на лице – выражение дегенерата, который наконец дождался своей любимой кильки в томатном соусе. С некоторой даже ленцой, пальцы, естественно, веером, Менеджер молча подошел к Мавре и несколькими короткими ударами в голову послал женщину в нокаут. Технически грамотно выполненная трехударная серия.

Что было дальше, Мавра уже не помнила. Но соседка с третьего этажа в это время развешивала на балконе белье. Из показаний соседки следовало, что Менеджер, постояв в задумчивости над лежащей Маврой, пару раз пнул ее ногой, а потом поднял и, словно мешок, запихнул обратно в кабину «пирожка». Насчет задумчивости соседка, скорее всего, преувеличила, но во дворе еще гуляла мамочка с ребенком. Мамочка подтвердила соседкины слова и добавила, что Менеджер пытался закрыть дверь кабины «пирожка», но оттуда свисали Маврины ноги. Долбанув пару раз дверью по висящим ногам, Менеджер, раздосадованный тем, что кабина не закрывается, поправил съехавший набок галстук, сел в свой джип и уехал прочь.

* * *

Приемное отделение больницы скорой медицинской помощи. Что-то среднее между приемником-распределителем и моргом. Серо-голубой клозетный кафель на стенах, обитые коленкором топчаны по периметру. На этих топчанах полулежат или полусидят страждущие. У каждого своя боль, и все чего-то ожидают, с надеждой вглядываясь в лица людей в белых халатах. Белые халаты стремительно проносятся мимо с озабоченными лицами и на страждущих внимания не обращают.

К тому времени, когда Гоша примчался в больницу, Мавра уже часа три лежала на носилках в ожидании дежурного врача. Отыскивая среди больных мать, Гоша пару раз скользнул мимо нее невидящим взглядом, пока наконец не опознал на одной из женщин кожаную куртку матери. Других опознавательных знаков не было.

Вы видели сливу, которая, созрев, падает с дерева? Вот такое лицо было у Мавры. Поэтому Гоша и не узнал ее с первого взгляда.

Пока вы будете представлять себе, что должен чувствовать сын, видя свою мать в таком состоянии, я пошлю Гошу искать дежурного врача или я уже не знаю кого, кто в этом заведении окажет Мавре помощь. Пусть не скорую, но хоть какую-нибудь медицинскую. Не лежать же ей до утра на носилках.

Подающий большие надежды аспирант мехмата страдал бытовым идиотизмом. Он не мог понять озабоченности пробегающих мимо Мавры людей в белых халатах, тщетно пытался с ними заговорить, хватал за руки, раздражал дурацкими вопросами и вообще мешал работать.

Но мир не без добрых людей: Гоше подсказали, и он понял.

Зажав в руке красивую купюру, наш аспирант подошел к белому халату и объяснил суть проблемы. Озабоченность белого халата немедленно превратилась в сострадание, и Мавра в течение двадцати минут была госпитализирована в отделение сочетанной травмы.

* * *

Дневное происшествие особо не отобразилось в памяти Менеджера. И вовсе не потому, что он страдал ретроградной амнезией. Просто ничего особенного не произошло. Ну дал кому-то по башке – первый раз, что ли? Дело в том, что в прошлой жизни наш герой был офицером Вооруженных сил. Можно даже сказать – боевым офицером, потому что служил он в спортивном клубе армии и был тренером по рукопашному бою. Майор в отставке, мастер спорта – такие люди если и валяются на дороге, то недолго. Подобрали его бывшие сослуживцы, авторитетные в определенных кругах люди. Люди много работали. А кто много работает, тот должен много отдыхать. Для того чтобы соблюдать это жизненное правило, люди прикупили небольшую базу отдыха. На базе проходили реабилитацию после завершения различных мероприятий, хранили снаряжение, планировали будущую работу. Менеджер стал директором этой базы и одновременно тренером, поскольку людям по роду их работы нужен был особого рода менеджмент и владение приемами рукопашного боя.

В то время, когда доктор заполнял историю болезни Мавры, наш Менеджер уже был на своем рабочем месте и играл с коллегами в бильярд. В пятницу вечером, да после парилки, да с кружечкой пива, да в хорошей компании… Святое дело!

В середине пятой партии на мобильный телефон позвонила молодая особа, которая в данный момент проживала с Менеджером в его трехкомнатной квартире. Только что в лузу зашел великолепный свояк, и на лице Менеджера появилось выражение типа радости. Звонок был некстати, потому что с минуты на минуту ожидалось прибытие других молодых особ из подконтрольной фирмы круглосуточного досуга. Выражение типа радости застыло, а потом поползло в обратную сторону – особа сообщила, что приходили двое ментов в гражданке, вопросы задавали, оставили повестку на утро. Вроде какая-то бабка в больнице лежит.

У Менеджера хоть и не было лайсенза, но он сразу сообразил, о какой бабке идет речь. А при чем тут больница и менты, было еще непонятно. Отложив партию, Менеджер позвонил шефу и попросил пробить ситуацию по своим каналам. Игра продолжилась, но шары в лузу не шли. Вот так какая-нибудь чепуха может испортить настроение, да еще в пятницу вечером. Уже после полуночи Шеф перезвонил и сказал, что в дежурной части лежит заява от бабкиного сына. У бабки сломан нос, сотрясение мозга и что-то с ногами. Пока вопросы не порешаем, дома лучше не показываться. До связи.

«Может, я чего не догоняю, но при чем тут бабкины ноги?» – подумал Менеджер и пошел спать, так и не доиграв партию.

* * *

Из акта медицинского освидетельствования следовало, что у Мавры действительно были перелом спинки носа и закрытая черепно-мозговая травма. Все это называлось легкий вред здоровью. Такая легкость тянула на срок до двух лет лишения свободы. Насчет чего-то с ногами было посерьезнее: перелом голеностопного сустава – это уже до пяти.

Но мало ли что там в Уголовном кодексе написано. Я знал людей, для которых пять лет не срок – на одной ноге простоят. Знал и таких, у кого при одном упоминании о сроке делалась мигрень или диарея. Жизнь показывает, что это происходит на биохимическом уровне независимо от диаметра шеи или марки автомобиля.

Шеф устроил Менеджеру конфиденциальную встречу с оперативным сотрудником. Менеджер увидел казенную папку с надписью «Материал проверки» и документы со штампами и резолюциями, где упоминалась его фамилия. У Менеджера сделалась диарея. Все это плохо пахло.

Сотрудник сказал, что десять дней можно потянуть с возбуждением уголовного дела. За это время нужно решить вопрос с терпилой – пусть скажет, что с лестницы упала. О цене вопроса – позже.

Менеджер успокоился и послал людей в больницу решать вопрос с терпилой. Для этого купили килограмм апельсинов и выделили двух бойцов с наиболее человеческими лицами. Но бабка оказалась не такой простой, как выглядела из кабины «пирожка». Апельсины вернулись на базу.

Тогда выяснили, что у бабки есть сын – какой-то Эйнштейн в очках и без понятий, короче, лох. Позвонили ему, набили стрелку. Но Эйнштейн пришел с адвокатом, который тоже был в очках, но не лох.

Бойцы сказали, что Менеджер – их пацан, он хороший. Ну погорячился, с кем не бывает. Давай, братан, поляну накроем, посидим.

Я вежливо поблагодарил за приглашение, сказал, что мы не голодны. Что дальше?

Вопрос застал бойцов врасплох, и они, типа, задумались. Во время затянувшейся паузы я спросил: а что, собственно говоря, сделал хороший Менеджер? Я просто забыл – дел, знаете ли, много. Цыганский табор на уши поставил? Банк взял? Роту спецназа разоружил? Что случилось, братаны, расскажите.

Нечего братанам было рассказывать о своем герое. Их на эту тему не инструктировали.

Вот когда будет о чем рассказать, приходите. О цене вопроса – позже.

* * *

Бедный Менеджер. Обложили его со всех сторон: менты и адвокаты денег требуют, посадить в тюрьму хотят, а он прячется на базе один на один со своей диареей. Даже запил с горя. Может, ему съездить к Мавре, извиниться, помочь материально?

Гнилой базар! Ну как нормальному пацану перед терпилой прогибаться? Это себя не уважать. Ей апельсины носили? Носили – не взяла. Эйнштейну по-хорошему предлагали разойтись? Предлагали – не захотел. А если по-хорошему не захотел, будет как обычно. Тем более что время отсрочки скоро кончится.

Пока Мавра лежала в больнице, Гоша принял командование ларьком и встал за прилавок.

И вот откуда ни возьмись возник перед прилавком лейтенант с протоколом. Проверка соблюдения правил торговли. Пока Гоша искал в папках документы, путаясь в накладных и сертификатах, лейтенант составлял протокол о том, что методом случайной выборки были взвешены батоны нарезные количеством три штуки, в результате чего была выявлена разница в весе от одного до четырех граммов по сравнению с требованиями соответствующих стандартов, влекущая наложение взыскания в виде штрафа согласно статье Кодекса об административных правонарушениях. Вот здесь, будьте любезны, распишитесь.

Ой! У Гоши вспотели очки, и он расписался сквозь туман.

Потом из тумана явилась ярко накрашенная тетя с претензиями о грубом нарушении санитарных правил. Прилавок поцарапан, халат грязный, микробы толпами бегают… Гоша снова расписался.

Вскоре директор рынка вызвал Гошу к себе и, глядя куда-то вбок, сообщил, что в связи с систематическим нарушением закона договор аренды места на рынке будет расторгнут. Вот официальное предупреждение. Гоша нагнулся перед директорским столом и расписался в третий раз.

– Они тебе все равно работать не дадут, – понизив голос, сообщил директор. – Так что для твоего же блага…

Распрямившись, Гоша тщательно протер очки. Туман рассеялся.

– Посмотрим, – ответил он.

* * *

По окончании десяти суток у районного прокурора на столе лежали наши жалобы на действия лейтенанта с яркой тетей и на бездействие органа предварительного расследования, не возбуждающего уголовное дело.

Хорошо, когда у прокурора тоже есть мама. Уголовное дело возбудили в тот же день, а творчество лейтенанта и тети признали незаконным.

Получив повестку, Менеджер выделил полулитровую банку адреналина, впал в ярость, но к следователю не пошел.

К утру хлебный ларек сгорел. Вроде бы бомжи там ночевали и курили. По заключению пожарной инспекции имело место неосторожное обращение с огнем. А Гоша теперь не имел места работы и источника дохода, но понял, что с огнем нужно обращаться осторожно.

* * *

Срок предварительного следствия по уголовному делу два месяца. За это время все свидетели были допрошены, экспертизы проведены, характеристики собраны, но вызвать Менеджера так и не удалось. Наш очередной поход к прокурору закончился выдачей санкции на арест Менеджера. Но санкция – это всего лишь бумажка с печатью.

На поручения следователя Сотрудник отвечал, что принятыми мерами розыска установить местонахождение злодея не представляется возможным. Исчез куда-то. Производство по делу было приостановлено в связи с розыском обвиняемого.

Мавра тем временем выписалась из больницы и уже сменила костыли на трость. Нос приобрел почти прежний цвет и конфигурацию. Можно сказать – положительная динамика. Вот только голова стала вся седая и болит по вечерам. Но это ведь пройдет.

Как ты думаешь, Гоша, это пройдет когда-нибудь? Или мир устроен так, что голова у нас будет болеть всегда, а у менеджеров никогда?

Как временами хочется справедливости, господа! Как хочется поймать за хвост эту синюю птицу! Как хочется без всяких правил взять с шахматной доски ферзя и ткнуть им в глаз противнику! Может быть, поэтому я и пишу все эти истории – бумага все стерпит.

А Гоша стерпит?

Он не знал, что ответить матери. Он сам еще недавно задавал ей такие вопросы, а она рассказывала ему сказки, в которых добро всегда побеждает зло. Теперь его очередь отвечать на вопросы.

* * *

Постепенно наши отношения с прокуратурой превратились в эпистолярный роман. Письма Мавры поступали к прокурору, прокурор спрашивал у милиции, как там идут дела, милиция отвечала прокурору, а он – Мавре. Царило полное взаимопонимание. Но Менеджера все равно не было.

Однако ни один роман не может длиться вечно. Наступила осень. Прокурору надоели однообразные жалобы, а нам – однообразные ответы.

И вдруг, когда страсть почти совсем угасла, появился Менеджер в белом фраке и с нимбом вокруг бритой головы. Исчезнувший фигурант писал прокурору, что полгода работал на Севере и вот, вернувшись на родину, узнал, что против него возбуждено уголовное дело, а он (о ужас!) находится в розыске из-за незначительного конфликта. Менеджер спешил разъяснить, что действительно как-то в апреле он подъезжал к своему дому и увидел, что въезд во двор перекрыт автомобилем с пожилой женщиной за рулем. Менеджер вежливо (а как же иначе!) предложил ей освободить проезд, но женщина стала выражаться в его адрес грубой нецензурной бранью, ударила его по голове гаечным ключом. От женщины был слышен запах алкоголя, поэтому, не желая связываться, Менеджер уехал со двора. Находившаяся с Менеджером молодая особа была свидетелем происшедшего. На следующий день Менеджер уехал по работе в другой город и уже там обращался за медицинской помощью (справка прилагается). Просит разобраться в возникшем недоразумении и надеется на справедливость.

Письмо поступило с личного приема, но принес его не Менеджер, а его московский адвокат.

Я не знаю, что еще приносил мой столичный коллега, но взгляд прокурора на ситуацию несколько изменился в сторону объективности. Прокурор даже произнес латинское выражение о том, что должна быть выслушана и другая сторона.

Кто ж спорит?! Мы учились на одном факультете, и я прекрасно понимаю прокурорскую латынь. Audiatur et altera pars – так, кажется? Да-да, именно так. Кстати, скорее всего будет принято решение об отмене санкции на арест, иначе обвиняемый никогда не явится. Мы ведь заинтересованы в скорейшем разрешении этого дела.

Какой базар, я и такую латынь понимаю. Это Гоша, математик, лох без понятий, не проходил в университете древний язык. Но мы же юристы, мы же понимаем…

* * *

Поврежденный голеностоп обычно ныл перед дождем. Мавра проснулась от боли, прошла на кухню. Было уже далеко за полночь, но Гоши дома не было. Как правило, он предупреждал, если задерживался, а сегодня ушел с утра и даже не позвонил. Мавра выпила таблетку, походила бесцельно по квартире, закрыла почему-то распахнутую дверцу антресолей и снова легла в постель.

* * *

За свою спортивную карьеру Менеджер редко проигрывал – разве что в самом начале. Выигранный поединок придает уверенности в себе и является основой для будущих побед.

Менеджер ехал домой, уверенный в себе и в правильности устройства этой жизни. Нет таких крепостей, которые не брали бы настоящие пацаны, и он снова на своем железном коне. На лице Менеджера появилось выражение типа гордости.

Машина неслась по ночной дороге, рассекая лучами фар сплошную стену дождя. Никто не знает о его приезде, даже особа. Это будет сюрприз.

Перед поворотом в родной двор Менеджер притормозил, потому что на въезде стояла другая машина. Ее фары, включенные на дальний свет, не мигая, уставились в лобовое стекло джипа и не давали возможности увидеть, что за ними находится.

Из-за светового занавеса на авансцену вышла странная фигура в плаще с капюшоном.

– Убери тачку, козел! – Тень от фигуры повисла над джипом.

Назвать его козлом, а джип – тачкой?! Выражение типа гордости сменилось обычным выражением лица. То ли усилившийся дождь, то ли нехорошее предчувствие заставило Менеджера на секунду задуматься перед тем, как выйти из машины. Но сценарий был уже написан, и мизансцены расставлены.

На подступах к городу гремела канонада, и небо на мгновение становилось белым. Внезапно гром раздался совсем близко, и вспышка молнии ослепила Менеджера. Потом наступила полная темнота.

Вы вообще ездили на джипе? Нет? И не надо. На нем поперек поля хорошо ездить, по бордюрам или на препятствия наезжать. А по обычным дорогам смысла нет: жрет много и скорости хорошей не разовьешь. Слишком дорогое удовольствие.

* * *

Утром Мавра проснулась от того, что через щель в шторах ей в глаза светил солнечный луч. Она отодвинула шторы и посмотрела в окно: небо после ночного дождя было пронзительно голубым. Начиналось бабье лето.

Впервые за последние полгода ничего не болело. Как все-таки самочувствие зависит от погоды.

Гоша мирно спал в своей комнате, и Мавра, стараясь не шуметь, пошла на кухню готовить завтрак. Остановилась перед зеркалом – очень даже ничего.

Подставка

У дедушки Зарзанда были огромные волосатые руки с толстыми пальцами. Этими руками он делал все, что можно было сделать из дерева: мебель, лестницы, детские игрушки, приклады для ружей, статуэтки, бусы, – всего не перечесть. Кроватку для внука он тоже сделал своими руками и сам укладывал в нее малыша. Имя внуку дед придумал тоже сам. Красивое и звучное для армянского уха имя – Чапаев.

До пятого класса Чапаев посещал школу в соседнем селе, но потом бросил это занятие. К двенадцати годам он под руководством дедушки научился владеть рубанком и стамеской настолько искусно, что будущее виделось в радужных цветах и без среднего образования. Вокруг были зеленые ручьи, розовые горы и сиреневое небо.

Кто тогда мог знать о перестройке, землетрясении, государственном суверенитете и прочих катаклизмах? Но это все случилось, и возмужавший Чапаев, чтобы прокормить жену Сусанну и двоих деток, прибился к бригаде строителей, в составе которой дошел с боями от родного села до Украины. К этому времени он освоил все строительные специальности, размовлял по-украински с армянским акцентом и ежемесячно посылал домой деньги.

Где-то под Конотопом Чапаев встретил Вачика из соседнего села. Вачик прошел почти такой же боевой путь, но осел в Ростове, где имел русскую жену, красную машину и столярный цех. Это была удача. Руки Чапаева, пусть не такие волосатые, как у дедушки Зарзанда, но тоже золотые, тосковали по дереву. Через месяц он пересек русско-украинскую границу и стал работать у Вачика в столярном цехе. Скитания, кажется, окончились, и Чапаев вызвал в Ростов Сусанну с детьми.

* * *

Ереванский рейс задерживался. Чапаев нервничал не только из-за этого, но еще и потому, что в аэропорту было полно милиции. Проблем с законом у Чапаева не было, но милиции он на всякий случай опасался. Особенно в чужой стране.

И почему всегда случается то, чего боишься? Милицейский наряд внезапно появился именно перед той скамейкой, где Чапаев курил в ожидании ереванского рейса.

Чапаева повели в отделение. Его миграционная карта им почему-то не понравилась. Эти миграционные карты, ара, зачем нужны? Каждый иностранец, въезжающий в Россию, должен получить такую штуку у пограничников и всегда носить ее с собой вместе с паспортом. Но Чапаев пересек границу за неделю до того, как ввели миграционные карты, поэтому пришлось покупать ее у одного местного армянина со связями в паспортном столе. Он же помог с регистрацией и обещал устроить вид на жительство. Все должно быть по закону.

Половину из того, о чем его спрашивали, Чапаев не понимал, но было ясно, что дело плохо. Срочно был вызван Вачик. Он побегал по коридору, с кем-то поговорил, кого-то доверительно подержал за рукав, и в конце концов Чапаева отпустили. Но паспорт и миграционную карту не отдали. Перед уходом один милиционер сказал, что миграционная карта поддельная и ее пошлют на экспертизу. А с Чапаевым еще будут разбираться.

– Как разбираться? – спросил Чапаев.

– В тюрьму посадят, – милиционер весело хохотнул, а у Чапаева онемели ноги, – или штраф заплатишь.

– Я лучше штраф платить, – обрадовался Чапаев.

Штраф – это понятно, к этому Чапаев привык. В Армении штраф милиционеру нужно платить уже за то, что он к тебе подошел, потому что просто так он не подойдет. И на Украине так было. Чем Россия хуже? Мы же все раньше были одной великой державой и не разучились понимать друг друга.

– Завтра придешь, – милиционер выписал повестку.

Ноги ожили, и Чапаев побежал встречать Сусанну с детьми.

* * *

Как объяснить Сусанне, что он рад их приезду? А глаза грустные потому, что есть проблема. Но завтра все образуется.

Обсудив между собой разумные размеры штрафа, Чапаев с Вачиком пришли к выводу, что это должно быть в пределах трех тысяч рублей. Все равно больше до завтра не собрать. Вачик дал взаймы оговоренную сумму. Дополнительно к штрафу и в знак уважения к его получателю Чапаев решил взять с собой подставку для телефона. Собственными руками вырезанная дубовая нимфа высотой метр двадцать с подносом на голове. Вачик не понимал, зачем подставка. Но, во-первых, ара, – это красиво. Во-вторых, это вещь, нужная в любом кабинете. А еще это доказательство того, что Чапаев не какой-нибудь бездельник, а работает и может делать такие красивые и нужные вещи.

Назавтра Чапаев пришел в отделение и постучал в дверь кабинета, указанного в повестке. С нимфой под мышкой и тремя тысячами в кармане.

В кабинете сидела победительница областного конкурса «Красавица в погонах». Погоны были, естественно, лейтенантскими – в звании майора такой конкурс уже не выиграть. Красавицей оказалась дознаватель Осейчук.

«Странное имя – Знавател, – подумал Чапаев. – Первый раз слышу».

– Рано вы пришли, – сказала красавица, – справка эксперта еще не готова. Погуляйте часик, я вас приглашу.

– Инчу? Зачем погуляйте, – Чапаев поставил нимфу на пол, – я штраф платить буду. На деньгах.

– Вы мне что – взятку предлагаете? – как бы пошутила Осейчук.

– Да! – Чапаев обрадовался, что его правильно поняли, и вытащил деньги. – Давай договориться, Знавател-джан.

Ни фига себе! Знавател-джан подпрыгнула вместе со стулом и повисла в воздухе.

– Выйдите вон из кабинета, пока я дежурного не позвала! Придете через час.

Чапаев выскочил из кабинета. Наверно, не так сказал. А может, Знавател-джан была с утра не в духе.

* * *

В то время когда Чапаев обсуждал с Вачиком странное поведение Знавател-джан, лейтенант Осейчук уже сходила за экспертной справкой. На обратном пути она заскочила к операм – чайку попить и похвастаться тем, как она с негодованием отвергла предложенную взятку. Такое с ней было впервые в том смысле, что за полгода работы в отделе ей взяток еще никто не предлагал. Опера не без ехидства одобрили поведение неопытной коллеги и налили ей чаю. Лишь капитан Макаров правильно понял ситуацию. Конец квартала, а показатели по взяткам низкие, как будто в стране коррупции нет. В течение получаса было доложено по команде, получено согласие на проведение оперативного эксперимента, создана группа для задержания и расставлены видеокамеры. Злодея, посягнувшего на интересы государственной службы, было решено брать с поличным.

В назначенное время Чапаев снова вошел в кабинет. Увидев в углу свою нимфу, он успокоился. Значит, Знавател-джан оставила ее себе и все будет хорошо. Капитан Макаров, сидя у монитора в соседнем кабинете, тоже надеялся, что все будет хорошо. И дознаватель Осейчук на это надеялась.

В начале оперативного эксперимента Чапаев был ознакомлен с обещанной справкой эксперта. Знавател-джан прочитала Чапаеву вслух о том, что бланк его миграционной карты изготовлен способом электрофотографической печати с использованием копировально-множительной техники, о чем свидетельствует наличие точек-марашек на пробельных участках документа, характерный блеск поверхности красочного слоя и равномерная окрашенность штрихов. Изображение штампа пограничного поста – это оттиск самодельного клише.

Если бы дознавателю Осейчук прочитали этот текст на армянском языке, у нее было бы такое же выражение лица, как у Чапаева. Но она на Чапаева не смотрела, опасаясь, что он заметит ее волнение.

Чапаев, наоборот, напряженно смотрел на Знавател-джан, пытаясь хотя бы по выражению ее лица понять, о чем речь.

Осейчук продолжала произносить все новые и новые слова:

– В соответствии с требованиями Уголовно-процессуального кодекса я приняла решение о возбуждении в отношении вас уголовного дела по факту использования заведомо подложного документа, – и передала Чапаеву какую-то бумажку.

Читать по-русски Чапаев все равно не мог, но из всего сказанного, наконец, понял лишь одно слово – «дело».

– Вай-вай-вай, такой дело, – Чапаев стал сокрушенно кивать головой и цокать языком. – Сам не разумию, як це получилось.

Он понимал, что нужно действовать, но после утреннего разговора деньги предлагать не решался. И вообще, Знавател-джан такая молодая – может, ей подставки для телефона будет достаточно. Подставка, между прочим, недешево стоит. А Вачику он скажет, что деньги отдал.

Дознаватель Осейчук тоже вела себя нерешительно: с одной стороны, она должна была сделать так, чтобы Чапаев передал ей деньги. Тогда эксперимент пройдет успешно. С другой стороны, зная, что все, происходящее в кабинете, записывается, она должна была вести себя так, как обычно ведут себя честные и неподкупные работники милиции. Но тогда эксперимент провалится.

– Вы понимаете, что действуете незаконно? – Осейчук сделала строгое лицо, но демонстративно выдвинула ящик стола, как бы отыскивая там что-то.

В соседнем кабинете все замерли.

– Ну давай уже, что ты тянешь, – шептал Макаров, посылая злодею телепатические сигналы. Но Чапаев, гад, не давал.

– Вай, незаконно, – снова согласился он со Знавател-джан. – Этот карта – кто зробиль? Зачем даваль?

– Я не о карте говорю, а о том, что вы хотите мне предложить, – Осейчук скосила глаз на открытый ящик стола. Но Чапаев, уже дважды гад, хотел, но не предлагал.

«Надо заплакать – может, сжалится и отпустит», – подумал Чапаев и стал вспоминать жену, деток, дедушку Зарзанда и розовые горы вокруг родного села. Миндальные глаза заблестели, и ресницы стали влажными. Знавател-джан заметно занервничала.

– Вот, дывись, яки у мэнэ руки. – Чапаев, развивая успех, перешел в наступление: – Я этот руки працую весь день, детки кормить. Отдай паспорт, пожалуйста, Знавател-джан.

Последние слова прозвучали одновременно с появлением первой слезы, и Чапаев полез в карман за носовым платком.

Капитан Макаров в соседнем кабинете затаил дыхание перед экраном. Фигурант, наконец, созрел!

– Приготовиться! – скомандовал он группе и принял низкий старт.

Когда правая рука Чапаева начала обратное движение из кармана, Макаров дал отмашку. Дверь кабинета дознавателя Осейчук распахнулась, и на пороге появился оператор с камерой. Общий план кабинета – в центре фигурант, громко сморкающийся в носовой платок, на заднем плане испуганная Знавател-джан Осейчук, на столе какие-то бумажки. Еще раз крупным планом руки фигуранта, потом стол с бумажками, потом снова общий план. Все. Денег нет.

Макаров вопросительно смотрит на Осейчук. Осейчук – на Макарова. Понятые внимательно наблюдают за происходящим. Камера выключается.

– Что тут происходит?! – Макаров, как руководитель оперативного эксперимента, взял инициативу в свои руки.

– Этот гражданин пытался дать мне взятку, – доложила Осейчук.

Далее Чапаеву было предложено вынуть все из карманов и положить на стол. Сэкономленные три тысячи были переписаны по номерам и изъяты под протокол. Чапаев теперь уже по-настоящему заплакал, предвидя, что вместо вида на жительство он получит вид на тюремный двор. Не дашь деньги – вай, дашь деньги – тоже вай.

* * *

Почему Чапаева не взяли под стражу – сам удивляюсь. Хотя догадаться можно. Видимо, решили – пусть пока погуляет. Двое детей на иждивении, не судим, регистрация есть, место работы есть. Положительная характеристика нужна? Тоже есть. Вачик сам подписал. Поэтому Чапаев до конца не прочувствовал всей прелести, не проникся остротой и немного расслабился. Лишь после того, как у него появился адвокат и переводчик с армянского на русско-украинский, он с изумлением обнаружил, что его привлекают к уголовной ответственности и дело передают в суд по двум статьям – использование заведомо подложного документа и дача взятки. Ну як же ж не повезло щирому армянскому хлопчыку!

* * *

Представитель государственного обвинения очень подробно допрашивал свидетелей, выясняя у них, кто и в каком месте находился в момент прихода группы задержания, постоянно ли подсудимый был в поле их зрения и какое было освещение. Событие преступления было отражено в протоколе судебного заседания полно и всесторонне. Это заменяло оперативную видеозапись, совершенно случайно утраченную.

На мой взгляд, оставался невыясненным всего один вопрос: получила ли дознаватель Осейчук взятку от подсудимого. И я этот вопрос, конечно, задал. Не удержался, извините.

– В каком смысле? – ответила несколько растерявшаяся Знавател-джан.

– В прямом.

– Я действовала в рамках оперативного мероприятия, – стала почему-то оправдываться свидетель Осейчук.

– Так вы в этих рамках получили от подсудимого взятку? – проявил я назойливость.

– Странный вопрос, – Знавател-джан взглядом искала поддержки то у судьи, то у прокурора.

Действительно – очень странный вопрос, особенно с учетом того, что Чапаев обвинялся в даче взятки. Но чего только не бывает в уголовном судопроизводстве.

– Вот именно, – пришел на помощь свидетелю судья. – Конкретизируйте свой вопрос.

Демонстрируя откровенную тупость, я признался, что не могу задать вопрос более конкретно. Разве что жестами показать. Но жестов не понадобилось – судья объявил мне замечание за нарушение порядка в судебном заседании.

В то время, когда порядок в судебном заседании восстанавливался, красавица Осейчук стояла на подиуме и напряженно обдумывала правильный вариант ответа на странный вопрос. Если сказать, что не получила, – могут быть какие-нибудь неприятности. Если сказать, что получила, – могут быть какие-нибудь другие неприятности.

Чапаев, не понимая текста и уже не слушая переводчика, чуял неладное. Адвокат ругается с судьей, значит, теперь точно посадят в тюрьму.

– Вы получили от подсудимого взятку? – конкретизировал я вопрос с учетом пожеланий участников процесса.

– Вот видите – это уже конкретный вопрос. Отвечайте, свидетель, – судья подобрел, видя, что Осейчук готова к ответу.

– Нет, я не получала от подсудимого взятку.

Нехорошо обманывать, лейтенант Осейчук! Ведь вы действительно не получили от подсудимого взятку.

– Спасибо, больше вопросов не имею, – это я сказал вслух, хотя имел в виду совсем другое: какого черта мы тут делаем, если Чапаев взятку не давал, а Осейчук ее не получала.

Вслух я об этом сказал позже, выступая в прениях. И еще я сказал о добровольном отказе от совершения преступления, золотых руках и хорошей характеристике.

Прокурор тоже выступил. Он сказал, что обвинение доказано в полном объеме, вспомнил о подставке для телефона и попросил три года лишения свободы. И еще он сказал о том, что понаехали тут. Но это уже не вслух.

Суду теперь надлежало решить – чья подставка лучше.

* * *

Пока суд в совещательной комнате решал участь Чапаева, я его утешал. Руки у тебя, ара, хоть и золотые, но не такие волосатые. Поэтому гарантий нет, и приходится надеяться на лучшее. Деньги ты сэкономил и не отдал, в передаче дубовой нимфы тебя не обвиняют, значит, по эпизоду дачи взятки приговор должен быть оправдательным. За использование поддельной миграционной карты лишение свободы законом не предусмотрено. Заплатишь штраф и пойдешь домой. Вот такой расклад.

Пока я это говорил, секретарь из канцелярии куда-то позвонила, и через несколько минут в коридоре появился конвой. Это был ключ к разгадке тайны совещательной комнаты.

Чапаев тоже заметил конвой и перестал меня слушать. Что я мог ему сказать? Похоже, что наши надежды на лучшее не оправдались.

Потом Чапаев вышел покурить и исчез. Говорят, что его видели летящим через Малый Кавказский хребет в ту сторону, где зеленые ручьи, розовые горы и сиреневое небо. Но где он приземлился, никто не знал. Ни Сусанна, ни дети, ни уголовный розыск. Помните Вачика? Он тоже не знал.

Приговор так и не огласили, а Чапаева объявили в розыск.

* * *

Ереванский аэропорт Звартноц сверху похож на летающую тарелку. А внутри он похож на муравейник. Все черные, все усатые, куда-то спешат и что-то тащат.

Ростовский рейс прибыл вовремя, и Чапаев, спрятавшись в толпе, ждал появления Сусанны с детьми.

Сейчас они обнимутся и поедут домой к дедушке Зарзанду. Чапаев будет делать красивые и нужные вещи, научит этому своих детей, и на этом скитания закончатся. Будущее, может быть, снова станет радужным.

А дубовая нимфа останется в прошлом. Она прижилась в кабинете Знавател-джан, но поднос уже не пустует. На нем стоит телефон.

Дефлоратор

С детских лет мама учила Нину добиваться всего своим трудом и беречь честь.

Имея такую жизненную установку, Нина окончила школу с золотой медалью и поступила в университет на математический факультет. К третьему курсу выполнять мамины наказы стало сложнее. Все подруги уже давно имели близких, и даже очень близких друзей, а Нина хранила целомудрие. Это, в свою очередь, стало плохо отражаться на успеваемости.

Весной неожиданно вышла замуж последняя подруга, которая вместе с Ниной презрительно относилась к штанам. Нина перестала ходить на занятия и целыми днями бродила по улицам, глядя на штаны, с навязчивым отвращением думая о том, что под ними. Хотелось просто из любопытства испытать это отвращение до конца и доказать себе, подруге и всем остальным, что на это не стоит тратить время, жизнь и талант.

Вечером младший брат, вернувшись с очередной гулянки, уселся смотреть телевизор – давали восемьдесят седьмую серию бразильского сериала. Нина накинула куртку и, хлопнув дверью, вышла на улицу. Был конец апреля, время, когда кажется, вот-вот что-то начнется и хочется сменить гардероб. Но Нина ничего хорошего не ждала и к гардеробу относилась равнодушно. Ей было уже двадцать, и она осталась одна – лучшая подруга предала, мать не понимает, брат – дебил, математика осточертела. Но все же чего-то хотелось. Совершить такое, от чего содрогнулись бы все. Какую-нибудь гадость.

Дойдя до площади, где высился памятник основателю советского государства, Нина села на скамейку. Мимо нее несколько раз прошли одни и те же штаны. Затем они приблизились и остановились.

– Можно присесть? – спросили штаны.

Нина подняла глаза и увидела парня в пиджаке, надетом на голое тело. Она хотела нагрубить, но парень уже сидел рядом и особого отвращения пока не вызывал.

* * *

С утра Сычев с однокурсниками пил пиво в ларьке напротив общежития. После обеда он с мужиками из пивной пил водку в магазине напротив ларька. Обсуждали экономическую ситуацию в стране. Затем Сычев обнаружил себя лежащим на кровати в своей комнате. Вечер был явно не завершен, и тянуло на подвиги. В жизни всегда есть место подвигу, стоит только выйти на улицу. Их там целые толпы: и блондинки, и брюнетки, и толстые, и худые, и веселые, и грустные. Веселые Сычеву нравились, но не очень. Его больше привлекали грустные, интеллигентные и чтобы в очках. Чтобы сопротивлялась, когда он ее будет брать. А без этого – что за подвиг! Накинув на себя пиджак, Сычев вышел из общежития.

На скамейке сидела девица, призывающая своим видом к совершению подвига. На всякий случай Сычев несколько раз прошел мимо нее, проверяя реакцию, но девица даже не подняла головы. Сидела и грустила, уставившись через очки в одну точку.

* * *

Глядя на прижизненные фотокарточки потерпевших, я иногда задавался вопросом: чувствует ли человек приближение трагического конца? Я пытался уловить хоть какие-нибудь мистические знаки, какое-то особенное выражение лица. Ничего не улавливал—лицо как лицо. Человек фотографировался и не знал, что через какое-то точно определенное время он уже не будет жить. И его уже не спросишь о том, что он чувствовал.

Родители Нины тоже ничего не чувствовали. В последнее время дочка сильно изменилась. Она часами сидела неподвижно, с отсутствующим выражением лица, совершенно перестала за собой следить, могла ни с того ни с сего встать и уйти.

Когда Нина в первый раз не ночевала дома, был грандиозный скандал с битьем посуды и корвалолом. После пятого раза отец предположил, что у дочери тайный роман, а мать сдалась, проклиная современные нравы.

На майские праздники все собрались ехать на дачу. К утру Нина не появилась, и родители с братом уехали без нее. На кухонном столе была оставлена записка с восклицательными знаками.

* * *

В это время у стены студенческого общежития следователь с экспертом-медиком осматривал труп неизвестной женщины. «Труп лежит на спине, головой на запад, правым плечом прилежит к бетонному парапету… трупное окоченение ярко выражено во всех группах мышц… одежда на трупе отсутствует…» – буквы ровно ложились в протокол.

На четвертом этаже, как раз над трупом, находилось единственное раскрытое окно. Туда сразу же и направились сыщики.

Дверь долго никто не открывал, поэтому самый крепкий из сыщиков с разбега вышиб дверь ногой. В комнате на кровати лежал пьяный Сычев в пиджаке на голое тело и в ботинках. Проснулся он лишь после того, как на него вылили графин воды.

– Ты где вчера был? С кем? – Крепкий уже держал Сычева на весу за пиджак.

– Здесь был. С бабой, – промычал Сычев.

– Посмотри на свою бабу, студент, – кивнул Крепкий в сторону раскрытого окна.

Сычев подошел к окну и посмотрел вниз.

– Ё…ть! – Студент моментально протрезвел. – Что это с ней?

– Погулять вылетела, – пошутил Крепкий. – Знаешь ее?

Пока Сычев думал, что ответить, его уже вели вниз.

* * *

Никто из работников уголовного розыска и прокуратуры не сомневался, что Сычев убийца. Об этом свидетельствовали факты. Было установлено, что в половине одиннадцатого подозреваемый вышел из общежития один, а около нуля часов вернулся с девушкой. Вахтер опознала девушку, а уж Сычева она, слава богу, не первый год знает. В ту ночь один аспирант, проживающий этажом ниже, слышал шум скандала – ругались женщина с мужчиной. В опустевшем на праздники общежитии крики могли исходить только из комнаты Сычева. Сам Сычев дал подробные показания о том, как встретился с девушкой у памятника, как они гуляли и о чем разговаривали. Потом они зашли в ресторан, купили у официанта бутылку водки, курицу-гриль и пошли в общежитие. На столе в комнате Сычева действительно были обнаружены почти пустая водочная бутылка со штампом ресторана, останки курицы, женская одежда и очки под кроватью. Что еще надо? Все вроде бы сходится.

Вот именно – вроде бы. Сычев категорически отрицал причастность к смерти девушки. С ним и по-хорошему пробовали, и по-настоящему – все равно врал, что был очень пьян и потерпевшая, провозившись полчаса, так и не смогла вдохновить его на подвиг. Потом он уснул и больше ничего не помнит.

Сычеву было предъявлено обвинение в убийстве, сопряженном с изнасилованием. Однако, по заключению эксперта, девушка оказалась действительно девушкой. В ее крови отсутствовал алкоголь, и никаких телесных повреждений, кроме тех, которые образовались от падения с высоты, у нее не было.

Ладно, пусть будет не изнасилование, а покушение на изнасилование. Обвинение было скорректировано – убийство с целью скрыть другое преступление. Вот только указать имя потерпевшей пока было невозможно – его никто не знал. Безымянное лицо женского пола.

* * *

Любому адвокату обычно задают вопрос: как можно защищать убийц, насильников и прочих негодяев? На самом деле это не вопрос, а уже ответ, исполненный благородного негодования. Нормальный человек имеет право на благородное негодование, потому что он положительно характеризуется по месту жительства и работы, морально устойчив, любит животных. Он знает, как нужно поступать с негодяями.

Вот приходит нормальный человек после активного отпуска к венерологу, бледный, как спирохета, и с немым вопросом в глазах.

– У тебя жена есть? – отвечает ему Венеролог.

– Допустим, – недоумевает Нормальный.

– Куда же ты лез?! – благородно негодует Венеролог, потому что он тоже положительно характеризуется. Он не будет лечить негодяя.

И правильно. Он же не доктор.

А я – доктор, только по правовым вопросам. Поэтому мы с Сычевым о морали не говорили, а сразу перешли к делу. Если пациент говорит, что не убивал, будем лечить его от «не убивал». Ну-ка, голубчик, открой рот, пусть дядя посмотрит, что там у тебя внутри. Сычев открыл рот, и я услышал уже знакомый мне из протокола допроса рассказ.

Проверить слова Сычева все равно невозможно. Потерпевшую к тому времени уже похоронили под фанерной табличкой с номером, и следствие почти потеряло надежду установить личность убитой. На всякий случай дали объявление на телевидение.

И все же, согласитесь, странно, что Сычев, решив скрыть покушение на изнасилование, выбросил потерпевшую с четвертого этажа, но оставил труп под своим окном. Даже Нормальный усомнился бы.

* * *

Понятно, что на дачу Нина так и не приехала, а когда все вернулись, записка с восклицательными знаками лежала на прежнем месте. Предположения о том, что Нина с однокурсниками рванула на море, отпали после того, как в университете возобновились занятия. Мать, продолжая проклинать современные нравы, себя и распутную дочь, стала звонить в милицию, больницы и еще какие-то места, о которых ей говорили знакомые. Но никого с фамилией Нины среди зарегистрированных не было. Учет у нас, слава богу, поставлен хорошо.

Как-то вечером брат-дебил привычно сидел у телевизора с пачкой чипсов. Давали девяносто пятую серию бразильского сериала. Герои продолжали диалог, начатый в восемьдесят седьмой серии, и было интересно, чем это закончится. В рекламной паузе показали портрет убитой девушки с неестественно распухшим лицом и закрытыми глазами, просили сообщить, если кто-нибудь ее узнает. Брат съехидничал по поводу того, что с таким лицом и мать родная не узнает, но вдруг почувствовал, как у него похолодели ноги.

Потом в прокуратуре родители опознали вещи дочери. С матерью случился инфаркт, поэтому на эксгумацию трупа отец ходил один. Он просил устроить ему очную ставку с Сычевым и оставить их наедине на пять минут. Ну хоть на одну минуту. Отказали.

* * *

А вы, наверно, хотели, чтобы Отцу разрешили увидеться с Сычевым наедине. Ну признайтесь – хотели бы? Хоть на одну минуту. Наверно, зубы вспотели от предвкушения. Только скажите, и я это устрою. Но тогда сюжет закончится через пару предложений вместе с героем. И на кой черт нам это следствие, этот суд, эти протоколы, экспертизы и прочая тягомотина!

Но вы мне ничего не скажете, потому что мы по разные стороны листа и не вы мои герои. Я могу поговорить на эту тему с Нормальным – тем, который положительно характеризуется, любит животных и, как мы узнали, еще и прекрасный семьянин. Он как раз сейчас рассказывает жене трогательную историю о том, как пошел с мужиками в баню, случайно надел чужие трусы, и вот… Или в речке купался, а там…

Услышав это, кое-кто из толпы крикнет: да за кого ты нас принимаешь?! Кому ты эти сказки рассказываешь?! Знаем мы, откуда и что берется!

В общем, все ясно. А если все ясно – повесить негодяя на ближайшем фонаре!

И повесили. Висит Нормальный, болтается на ветру. Но тут выясняется, что у Жены был любовник и как раз перед отъездом мужа в отпуск… Это она уже после обнаружила.

Вот, оказывается, в чем дело! Ошибка вышла. Начинаем искать того, кто кричал из толпы, но его нет. И лица у него нет, и примет никаких. Да и толпы уже нет. Есть лишь Жена и Нормальный на ветру.

Ну что – повесим Жену рядом или подождем, когда пройдет следствие, суд и прочая тягомотина?

* * *

Нельзя требовать от следователя объективности. Он ведь не ботаник, который препарирует растение, и у него есть свои симпатии и антипатии. Ну не нравился Следователю Сычев: эти водянистые глазки, жидкие усики и потные ручки.

Таких в детстве часто обижают, а в камере следственного изолятора – почти всегда.

С эстетической точки зрения я был согласен со Следователем, но по остальным пунктам мы находились в разных песочницах. Не все обладают хорошим вкусом, и, возможно, кому-то не нравится мой нос. Но это само по себе не означает, что я негодяй. У меня есть множество других недостатков, которые еще нужно отыскать. Вот Нормальный: обладал прекрасными показателями, а висит не хуже других.

По закону следователь самостоятельно направляет ход расследования. Он направил его в сторону, где обязательно должны быть доказательства того, что Сычев причастен к другим аналогичным преступлениям. Да и вахтерша намекала на то, что за Сычевым водятся такие грешки.

Крепкий хорошо поработал, и в деле появились два новых эпизода изнасилования, призванные подтвердить мысль о том, что Сычев убил Нину не просто так.

Оба эпизода были студентками старших курсов педагогического института. За одной из них Сычев прошлым летом два дня ухаживал и наконец настиг в кустах на пляже. Вторая попалась ему перед Новым годом на дне рождения приятеля. Объединяло обеих то, что они были принципиальными девственницами и за помощью к Сычеву по этому вопросу не обращались. Не обращались они и в правоохранительные органы, считая это своим личным делом. Однако Крепкий пошел на хитрость. Он взял от потерпевших объяснения, в которых указал, что Сычев угрожал девушкам убийством. При таких обстоятельствах заявления потерпевшей не требовалось, и возбуждение уголовного дела находилось в компетенции государства.

Я разделял любопытство Следователя по поводу того, как Сычеву удавалось находить столь редкие в наше время экземпляры. С таким чутьем ему бы в брачном агентстве работать.

Попутно я спросил Сычева, ожидать ли еще сюрпризов. Сычев, как всегда, стал мычать о том, что все бабы суки, а строят из себя святых. Если Следователь начнет искать тех, с кем Сычев бывал, то до пенсии будет расследовать это дело.

Всем, кто не умеет профессионально врать (как, например, адвокаты или журналисты), нужно сначала вспомнить реальную ситуацию, а потом пересказать версию. Поэтому непрофессионалы врут медленнее, вязнут в деталях или умышленно пропускают самое существенное, нарушая ритм. Опытное ухо это сразу улавливает.

Рассказывая, Сычев от памятника основателю до двери своей комнаты бодро маршировал, а дальше начинал кружиться вальсом. Я не призывал клиента говорить правду – просто советовал не сбиваться с избранного ритма.

И вдруг этот дефлоратор перестал мычать и заговорил ритмично. Оказалось, что у него алиби.

* * *

Сычев ногой открыл дверь комнаты и пропустил Нину вперед. Девушка без остановки говорила, говорила, говорила, смеялась, плакала и снова говорила о предательстве подруги, брате-дебиле и непонимающей матери. Сычев слышал это уже в пятый раз, поэтому не старался поддержать разговор, а молча разодрал курицу и разлил водку по стаканам.

Чокнулись за знакомство, но Нина к водке не притронулась. На вопросительный взгляд Сычева ответила, что это необязательно. Она знает, зачем ее сюда привели, на все согласна, и можно сразу приступать к делу. Попросила выключить свет. Потом стала раздеваться, уронила очки, когда снимала майку, долго не могла справиться с молнией на джинсах. Наконец легла на кровать в позу покойника и загробным голосом сказала: можешь, мол, меня брать.

Все это время Сычев стоял неподвижно с отвисшей от изумления челюстью. Такому сексуальному насилию он не подвергался уже давно, пожалуй, с двенадцати лет, когда вожатая в пионерском лагере затащила его на себя. Сволочь очкастая. Он потом плакал и никому не мог пожаловаться, потому что было стыдно. Сычев этого стыда не забыл.

А с этой что делать? Да она просто больная, и, возможно, не только на голову. Температура ниже пояса стала нулевой и поползла в минус. Опомнившись, Сычев вылил в себя не тронутую Ниной водку и, матерясь, выбежал вон.

* * *

Дверь захлопнулась, и Нина осталась одна в темноте, на чужой несвежей постели. Господи, да что же это такое?! Она никому не нужна… Где очки? Где одежда? Где тут выключатель? Никому не нужна… Дверь заперта… Где очки? Где выход?

Нина выглянула в окно. Слева, метрах в двух от окна, – пожарная лестница. До нее можно добраться по карнизу и бежать отсюда. Стыдно, страшно, отвратительно. Черт с ними, с очками. Главное – не смотреть вниз.

* * *

Школьники, которые получали пятерки по физике, на юрфак не поступают. Туда поступают те, кто считает, что законы гравитации приняты Государственной думой Федерального собрания, и поэтому они тоже что дышло.

Скорость падения тела вычисляется по соответствующей формуле. Это физика.

Эксперт-физик вычислил, что начальная скорость падения Нины была больше нуля. Кто-то придал телу ускорение. Ее толкнули.

Эксперт пользовался только формулами и не знал, что прямо под окном Сычева был железобетонный козырек, наполовину прикрывающий ступеньки черного входа в общежитие. Если бы Нина упала из этого окна, она лежала бы на козырьке. Но ее нашли на ступеньках между окном и пожарной лестницей. Это видно на фотокарточке к протоколу осмотра. Следователь формул не знал, но протокол видел.

Чтобы попасть туда, где ее нашли, девушке нужно было бы пролететь одиннадцать метров вниз и еще два метра вбок, презрев законы гравитации. Возможно, толчок и был, но еще до встречи с Сычевым, и эти одиннадцать метров стали последним этапом полета. У Нины не было точки опоры. Это уже не физика.

* * *

Похолодало. Сычев поднял воротник пиджака и пошел в сторону соседнего общежития. В окнах было темно – все разъехались по домам. Сычев домой не ездил. Там нет ничего, кроме убожества, нищеты и пьяной матери с очередным спутником жизни.

На первом этаже в библиотеке зажегся свет. Сычев подошел и заглянул в окно. Спиной к нему за столом сидела хромая библиотекарша и читала, помешивая ложкой чай в стакане. Всегда тихая, вежливая, глаз не поднимает. Мышь серая. Наверно, хочет, как все, но кто ж на нее такую упадет.

Сычев постучал в окно, уже зная, что будет. Мышь узнала Сычева, открыла окно. Поговорили. Потом он оказался внутри. Температурный столб медленно пополз вверх. Одной рукой Сычев держал Мышь за волосы, прижимая к горячей точке, а в другой была чайная ложка, которой он грозил выковырять глаз в случае чего. Бери, сука!

Бывают у жизни такие гримасы: одна говорит – бери, а он не хочет; другая не хочет, а он говорит – бери. И объясните мне, почему это проще, чем законы гравитации.

Вот это алиби! Не алиби, а геморрой на полголовы – сам не посмотришь и другим не покажешь.

* * *

С учетом особенности дела вопрос: а судьи кто? – не был праздным. Судьи ведь тоже люди, а не ботаники. Представьте: в центре стола сидит красивая блондинка в судейской мантии, перетянутой крест-накрест пулеметными лентами, с флангов – народные заседательницы с шашками наголо, а впереди, у станкового пулемета, расположилась государственный обвинитель с длинными ногами и дочерью пубертатного возраста. Не сычевского калибра противник.

Подсудимый все три дня судебного заседания стоял молча. Говорить он не хотел, а сидеть не мог. Не спрашивайте – почему.

Но я не молчал. Мы выяснили, что аспирант обратил внимание на шум скандала потому, что ему мешали смотреть телевизор: начиналась та самая восемьдесят седьмая серия того самого бразильского сериала. Брат подтвердил, что Нина в этот момент только вышла из дома. А ругались соседи Сычева, уехавшие через полчаса. Они это подтвердили и билеты показали. И еще мы всем составом суда выходили на место происшествия с рулеткой – замеряли ширину лестницы, в парапет которой упирался труп. Оказалось, что расстояние от стены до места обнаружения трупа почти вдвое меньше того, которое указано в протоколе. Значит, расчеты физика неверны и толчка не было.

Про Мышь мы ничего не сказали. В совокупности со студентками пединститута это выглядело бы нескромным.

Но студентки в суд не явились. Одна вышла замуж и даже слышать не хотела о суде. Другая уехала учительствовать за Уральский хребет. Поскольку, кроме их показаний, никаких доказательств не было, Сычева по этим эпизодам оправдали.

Что же касается убийства Нины, то суд был полностью согласен с государственным обвинителем.

– Вы негодяй, Сычев, – глаза ее горели благородным негодованием. – Это я говорю как женщина!

В общем, все ясно. Вешать надо таких на ближайшем фонаре.

И повесили…

Висят Сычев с Нормальным рядышком, покачивая ботинками, и ведут неспешный разговор о том, можно ли защищать негодяев. К единому мнению они еще не пришли.

Копеечное дело

Рита привыкла работать по ночам. Сначала она была медсестрой в урологическом отделении, потом вместе с мужем торговала паленой водкой в ночном ларьке, потом, когда мужа посадили, устроилась официанткой в ресторан – тот самый, куда они раньше оптом сдавали водку. Ресторан работал до полуночи, а иногда и позже, но Рите работа нравилась. Во-первых – среди людей, во-вторых – чаевые, а в-третьих – дома полный холодильник. Иногда Рита позволяла клиентам подвезти себя домой и за поездку имела намного больше, чем чаевые. Потом это превратилось в не иногда, и, в конце концов, работа в ресторане стала отвлекать от вновь приобретенной профессии. Рита ушла на самостоятельные заработки. Работала она снова по ночам, поэтому ни свекровь, ни дочка перемены рода ее деятельности не заметили.

По вечерам скромно одетая Рита выходила из дома и перемещалась на автобусе в другую часть города. Там в каком-нибудь подъезде она наносила на лицо боевой окрас, добавляла к одежде пару броских деталей и превращалась в Марго.

В первое время Рита (извините – Марго) скромно прогуливалась невдалеке от остановок общественного транспорта, изредка поправляя как бы случайно сползший чулок или припудривая носик. Водители останавливались, предлагали подвезти, она, несколько даже смущаясь, присаживалась, а потом все происходило по стандартному сценарию. Бывало, сценарий отклонялся от стандарта, и пару раз Марго почти на ходу выскакивала из машины. Так приходил профессиональный опыт. Теперь она садилась не к каждому, избегала малолеток, боялась ментов и не изображала смущения при встрече с клиентом.

«Работаю!» – отвечала она на предложение подвезти и лишь после обсуждения всех условий поездки садилась в машину.

Впрочем, это тоже не спасало от нестандартных сценариев.

* * *

Ярко-красный автомобиль ВАЗ-2101, знаменитая «копейка» первого, еще фиатовского выпуска, был неотъемлемой частью ландшафта хрущевского двора. Вот уже каштаны, посаженные на субботниках, выросли до пятого этажа, и дворовые мальчишки стали папами, и беседка, где играли в домино, развалилась, а «копейка» все стояла, будто только что из магазина, сверкая никелированными деталями. И неизменно из-под ее колес были видны ноги в старых сандалетах.

«Копейка» и сандалеты принадлежали Анатолию Дмитриевичу из двадцать первой квартиры. Фамилия его была неизвестна, а имя и отчество знали только соседи по лестничной клетке. Остальные называли владельца «копейки» Митричем. В тот год, когда произошла наша история, Митричу было шестьдесят восемь лет. Однако и за десять лет до этого, и за двадцать пять, в общем – всегда, он был пожилым, лысоватым, носил шляпу и ругался с балкона на тех, кто опасно приближался к его машине.

Иногда Митрич выгуливал свою любимицу, проезжая по двору или вокруг дома. Вернувшись, он открывал капот или ложился под кузов и затихал до тех пор, пока жена не звала его ужинать.

Однажды вечером Митрич вылез из-под машины в состоянии сильного душевного волнения. Связано это было с тем, что он обнаружил под левым крылом признаки глубокой коррозии. Он ли не покрывал это крыло мовилем, он ли не прикручивал к нему, неблагодарному, защитный короб? Но зимние дожди и годы пробили брешь в защите, заставив Митрича осознать, что все в этом мире, даже фиатовский кузов, – тлен.

Это событие совпало по времени со спором, состоявшимся между Митричем и его зятем. Зять, как пенсионер МВД, знавший жизнь и умело употреблявший ее блага, имел наглость утверждать, что машина, если ее не эксплуатировать, превращается в бесполезную груду металла.

Митрича стали терзать мрачные мысли – теперь уже не только по поводу коррозии левого крыла, но и относительно жизни вообще как процесса. Что он видел в ходе этого процесса? Ремонтировал оборудование в проектном институте, был членом добровольной народной дружины, два раза ездил в санаторий за счет профсоюза, незаметно ушел на пенсию, не пил, не курил, не знал страстей и не болел. И что же? Однажды утром он проснется и обнаружит, что лежит в гробу, изъеденный ржавчиной. Надо признать, что зять с некоторыми оговорками прав.

* * *

Французский классик Анатоль Франс как-то высказал мысль о том, что, чем выше каблук, тем ниже нравы. Это актуально не только для французов. Утром Марго купила туфли на высоченном каблуке из новой коллекции секонд-хенд и вечером заступила на трудовую вахту с приподнятым центром тяжести. В результате нравы стали резко падать.

Обычно Марго делала две-три ходки и возвращалась домой в один и тот же час, как будто после закрытия ресторана. Сегодня план был перевыполнен вдвое, и даже оставалось время, чтобы сгонять еще разок.

Тут очень кстати подкатило такси – красная «копейка» с шашечками на макушке. Дедуля в шляпе через открытое окно недвусмысленно пригласил присесть. Такие дедули – самые безопасные: ведут себя вежливо и изысканных блюд не требуют. Хотя работать с ними приходится дольше. Если этот подвезет домой, можно ему как ветерану сделать скидку.

Дедулей в шляпе, как вы догадались, был Митрич. Он уже два месяца эксплуатировал свою «копейку», занимаясь частным извозом, и узнал о жизни много интересного. Жена была против, считая новое занятие мужа небезопасным, но многоопытный Зять в этом случае был не на ее стороне. Для спокойствия любимой тещи он добыл Митричу травматический пистолет «Оса» и порекомендовал всегда возить его с собой. На всякий случай.

Марго присела к Митричу. Они немного поторговались и, договорившись о взаимозачете, поехали в сторону ее дома искать рабочее место для отдыха.

Вполне рабочим оказалось место сзади кафе с утраченными буквами на вывеске – «…е-бар Встреча». Парочка переместилась на заднее сиденье, и Марго приступила к работе.

* * *

Несмотря на то что наш следующий герой никогда не был французом, а внешность имел такую же, как у большинства жителей села Костылевка Семикаракорского района, его звали Серж. Так его назвал не я, а бабушка, полжизни проработавшая завклубом в Костылевке и потому имевшая склонность ко всему модному и заграничному. Это она настояла на том, чтобы мальчик уехал в город и получил нормальное образование, а не копался в навозе и не пил вечерами, как его родители.

Нормальное образование мальчик получал в железнодорожном техникуме, готовясь к карьере машиниста электровоза. И вот, будучи уже студентом третьего курса, Серж с друзьями решил отметить начало учебного года. В кафе-бар «Встреча» пришла почти вся группа. Сидели до тех пор, пока не выяснилось, что большинство, в том числе и Серж, не может уже ни сидеть, ни добраться самостоятельно домой. Вызвали такси.

В ожидании Серж прикорнул у барной стойки и проспал до тех пор, пока прибывшие машины по очереди не увезли всех. Уже когда стулья стояли вверх ногами на убранных столах, Серж проснулся и спросил, где это чертово такси?!

Кафе надо было закрывать, и уставшая хозяйка, для того чтобы отделаться от пьяного посетителя, предложила ему сходить и посмотреть – вдруг машина ждет на улице.

Это мысль! Серж поднялся и, не с первого раза попав в дверь, вышел на свежий воздух. Машины на улице, понятное дело, не оказалось, и Серж решил идти домой пешком. Но перед дальней дорогой нужно было отлить. С этой целью он зашел за угол кафе и вдруг увидел такси. Красную «копейку» с шашечками на макушке, пришвартовавшуюся под сенью огромной акации.

* * *

Марго была права – на дедулю ушла уйма времени. Пока женщина работала, Митрич отдыхал, представляя себя на берегу моря в профсоюзном санатории: вот, кажется, приближается теплая волна, которая должна накрыть его с головой, вот она уже шумит рядом, вот она совсем близко, вот она… Но, не докатившись до измученного в ожидании тела, волна откатывалась назад и угасала. И так несколько раз.

Марго уже два раза перекуривала, меняла технику, но дедуля, гад, не поддавался.

В самый разгар поединка перед открытым окном передней пассажирской двери возникла посторонняя фигура.

Серж подошел к долгожданному такси и, не увидев там водителя, заглянул внутрь салона. Заглянул и получил сильное впечатление. Водитель сидел на заднем сиденье, а перед ним в районе бикини ритмично покачивалась женская голова.

Бабушка дала мальчику французское имя, но не научила его французским манерам. Настоящий француз, увидев происходящее, произнес бы одобрительное «о-ля-ля!» и отошел в сторону, не мешая теплой волне докатиться до цели. Ну, в крайнем случае, предложил бы сообразить на троих. Любовь для француза – это святое. Но в Костылевке это даже любовью не называли. Да и парочка на заднем сиденье явно не из Парижа сюда приехала. Поэтому Серж не отошел в сторону, а вступил с водителем в диалог.

Коммуниканты общались между собой на высоком эмоциональном уровне, употребляя обсценную лексику, идиоматические обороты и выразительные жесты. Ниже приводится примерное содержание диалога после его литературной обработки.

Серж с претензией в голосе спросил, почему, мол, он должен полночи ждать, пока его собеседник, старый козел, развлекается. Собеседник, в свою очередь, считая претензию Сержа необоснованной, высказался в том смысле, что это не его, недоноска, дело, и попросил Сержа немедленно удалиться, указав конкретный путь следования. В свою очередь Серж, расценив слова собеседника как унижение своей чести и достоинства (тем более, в присутствии дамы), выразил намерение оторвать последнему testis.

Собственно диалог на этом закончился, потому что Серж пришел в ярость и, не находя больше слов, стал дергать заднюю дверцу. Если бы Митрич ее своевременно не заблокировал изнутри, он точно лишился бы какого-нибудь органа. Несмотря на то что его мошонка от страха оказалась где-то в районе поджелудочной железы, все остальное было вполне доступно для обозрения: Митрич сидел в спущенных до колен штанах, утратив от этого мобильность, и чувствовал себя совершенно безоружным против разъяренного противника. Уже в следующую секунду Серж мог сообразить, что проникнуть внутрь салона можно через открытое переднее окно, куда он только что заглядывал.

И тут Митрич вспомнил, что не совершенно безоружен. «Оса» лежала в кармане куртки, а куртка – на водительском сиденье. Старик рванул вперед, ослепив голым задом полумертвую от страха Марго, и в тот самый момент, когда в окне показалась голова Сержа, прозвучал хлопок и салон наполнился запахом гари. Голова исчезла из поля зрения.

Наступила такая тишина, что Марго услышала, как поют сверчки. Пока дедуля возился с молнией на штанах, она поднялась повыше и увидела, что нападавший лежит на боку, а по его белой рубашке расползается темное пятно.

– Ты его убил… – прошептала Марго.

Митрич посмотрел в окно и почувствовал, как мошонка отделяется от поджелудочной железы и, не останавливаясь в штатном месте, опускается все ниже и ниже.

– Он сам напросился, – бормотал Митрич, – будешь свидетелем. – Хотя на самом деле думал не об этом и даже не о поверженном недоноске, а о том, как он будет объяснять жене факт своего нахождения с этой шалавой в укромном месте и что будет, когда о случившемся узнают многочисленные родственники и соседи.

– Да пошел ты… – услышав слово «свидетель», Марго закричала дурным голосом, выскочила из машины и побежала по темной улице наугад.

* * *

Тихой, еще по-летнему теплой ночью, недалеко от райотдела милиции, в закутке у трансформаторной будки, прятался милицейский уазик с татуированными боками. Около него несли патрульно-постовую службу два сержанта. Один был старший, а другой – просто сержант. Тот, который старший, запивал пепси-колой докторскую колбасу, а просто сержант, уже насытившись, курил. Оба они были не новичками в своем деле и знали, что если не шастать по безлюдным переулкам и подворотням в поисках приключений, то ночное дежурство пройдет спокойно. А нарушителей и для плана, и для кармана можно изловить не напрягаясь в более безопасных местах.

И вдруг благостную тишину нарушили посторонние звуки, которые чуткий милицейский организм воспринял как тревожные. И действительно, вскоре из-за угла показалась женская фигура. Женщина громко материлась сквозь слезы, чередуя бег с быстрым шагом, и двигалась прямо на сержантов.

Сержанты переглянулись и укрылись в уазике, рассуждая о том, какого черта этой бабе надо в такое позднее время и почему она бежит именно по той улице, где они несут службу. Судя по траектории движения, женщина должна была неминуемо упереться в милицейский автомобиль, и тогда Просто сержант (он же милиционер-водитель) включил фары на дальний свет. Ночная бабочка оказалась в световой ловушке. Вид она имела растрепанный, была босиком и держала в руке туфлю.

– Ну? – практически вежливо обратился к ней Старший.

Встреча с милицией никогда не входила в планы Марго, а в этот раз и подавно. Но они появляются там, где их не ждут, и всегда не вовремя. Нужно было как-то выкручиваться из ситуации.

– Там человека убили! – выпалила она, чтобы увести ментов подальше от себя, и показала туфлей в темноту.

Но менты не спешили в темноту, а, наоборот, стали внимательнее приглядываться к бабочке, пытаясь понять – пьяная ли она, сумасшедшая или говорит всерьез.

– Та-а-а-к! Убили, значит? – Старший взял ситуацию под контроль и обошел Марго сзади. – Кого убили, где убили, кто убил, фамилия, адрес…

– Ты гонишь, сука! – поддержал его Просто сержант, плотоядно глядя на круглые колени Марго.

«Во попала! – думала она. – Мало того что полчаса забесплатно резину жевала и новую туфлю потеряла, так еще в клетку посадят или по кругу пустят». Марго зарыдала в голос, размазывая по лицу боевой окрас.

– Поехали, покажешь! – Старший понял, что бабочка говорит всерьез. Уже по пути он докладывал дежурному по рации о происшествии.

Несколько раз они поворачивали не туда, пока наконец не увидели инвалидную вывеску кафе.

Красная «копейка» стояла на прежнем месте. Рядом с ней на земле лежало тело пожилого мужчины.

– Оно? – спросил Старший.

– Нет, – Марго не верила своим глазам. – Тут другой лежал.

* * *

Кто же заменил труп?

Кажется, наша история приобретает детективную окраску – остается только описать погоню и разоблачить злодея.

Погоня будет, и злодея мы разоблачим, а вот с трупом, к сожалению, ничего не получится. Тело, лежащее рядом с «копейкой», было вполне живым, хотя мокрым, сильно помятым и без шляпы.

Митрич зашевелился и встал на четвереньки, чем очень испугал сержантов. Успокоившись, они помогли ему подняться и даже предложили пепси-колу, но на вопрос о том, что случилось, удовлетворительного ответа не получили. Митрич держался за челюсть и мычал что-то невразумительное. Тогда Марго изложила свое видение ситуации, пропуская чисто рабочие моменты. Митрич слушал недавнюю партнершу и постепенно осознавал, что версия событий должна быть иной. Но какой именно – он еще не мог сообразить.

В действительности же было так.

Когда Марго скрылась в темноте, Митрич вышел из машины и осторожно, держа пистолет на изготовку, подошел к истекающему кровью противнику.

Серж, думая, что его убили, на всякий случай упал и не шевелился. На самом деле рана оказалась не смертельной – кровавую картину создавала простреленная мочка левого уха, и, обнаружив это, будущий машинист электровоза ожил и попытался подняться. Митрич же, наоборот, понял, что его сейчас убьют, и выстрелил воскресшему врагу в спину.

Но пьяным всегда везет – пуля разорвала рубашку и лишь слегка задела левый бок. Дважды переживший собственную смерть Серж окончательно пришел в себя и со звериным ревом набросился на своего убийцу. Одним ударом он послал Митрича в глубокий нокаут, отобрал у него пистолет и стал нажимать на спусковой крючок, целясь в то место, где еще недавно качалась женская голова. Но пистолет беспомощно щелкал и не стрелял. Серж не знал, что «Оса» снаряжается всего двумя патронами с резиновой пулей. Это спасло и его, и Митрича.

Таксист лежал без движения, и Серж, успокоившись, вспомнил, что забыл отлить. В знак полной победы он сделал это прямо на голову старого козла и гордо покинул поле боя с трофейным пистолетом в руках.

* * *

По команде дежурного на труп выехала следственно-оперативная группа. Узнав по дороге, что труп ожил и даже не имеет огнестрельных повреждений, группа повернула было обратно, но тут поступила новая информация. С места происшествия скрылся пьяный мужчина, имеющий соответствующие приметы, пистолет в руках и дурные мысли в голове. Были оповещены все находящиеся поблизости милицейские группы, и началась обещанная погоня.

Если бы Серж убегал, то его бы очень быстро поймали. Но он не убегал, а, напротив, считая себя пострадавшим от рук сексуального маньяка, искал встречи с милицией. Если бы он не искал этой встречи, то очень быстро бы нашел.

Серж брел по незнакомым безлюдным улицам, зажав левой рукой кровоточащее ухо, а правой сжимая уже безопасный трофей, и чувствовал, как постепенно теряет кровь и силы.

Наш студент еще не протрезвел, поэтому ему снова повезло. С вызова возвращалась бригада «скорой помощи», которая подобрала лежащего на дороге Сержа и отвезла его в ближайшую больницу.

В это же самое время и в этом же самой больнице Митричу вправляли вывихнутую челюсть. Ассистировал доктору Зять, срочно и тайно вызванный на помощь. Когда челюсть вернулась на место, Митрич заговорил. Он по секрету рассказал Зятю всю правду о случившемся, не забывая, впрочем, упустить рабочие моменты. О рабочих моментах Зять догадался сам, и даже зауважал Митрича (папашка-то наш—ходок!), но не это было сейчас главным. Главным было то, что в коридоре ждал милиционер с протоколом. В этот протокол нужно будет что-то записать, потом записанное нужно будет квалифицировать, и папашка может не обрадоваться квалификации. Даже очень сильно не обрадоваться.

И вот в процедурном кабинете травматологического пункта больницы родилась версия о разбойном нападении на Митрича, совершенном неизвестным недоноском. Недоносок этот уже вряд ли станет известным, поэтому говорить можно все что угодно, а ночную бабочку (ну ладно – ночную пассажирку) Зять возьмет на себя. И детали ночного приключения, и челюсть, и мошонка – все было расставлено по местам. Умиротворенный Митрич вышел в коридор.

Навстречу ему с забинтованной головой, пластырем на боку и окровавленной рубашкой в руке шел Серж.

* * *

Погоня уже была. Теперь вы, наверно, ждете разоблачения злодея? Я жду этого так же, как вы, но с разоблачением у нас проблема – еще неизвестно, кто злодей. Вот узнаем и разоблачим. Поэтому не торопите меня и читайте дальше.

Мы отвлеклись и пропустили интересный момент: как Серж, находясь в лечебном учреждении, в присутствии посторонних граждан грубо нарушал общественный порядок и оскорблял Митрича нецензурными словами. А Митрич, вооруженный версией о разбойном нападении и осмелевший в присутствии Зятя и уже вступившего с ним в контакт коллеги с протоколом, взывал о помощи. И помощь вскоре приехала на уже знакомом нам уазике. Приехала и увезла Сержа в райотдел для составления административного протокола о мелком хулиганстве. Зятю за это, конечно, отдельное спасибо.

Теперь злодей установлен, но еще не разоблачен. Быстро мы управились, правда?

* * *

Милиционер, даже бывший, – все равно милиционер. Он не приходит, а прибывает, он не беседует, а собирает информацию, он не ест, а принимает пищу, не спит, а отходит ко сну. Кому надо, тот всегда это чувствует. Когда Зять и Митрич с утра пришли к Марго домой побеседовать, она сразу почувствовала, кто к ней прибыл и с какой целью. Но Марго не какая-то там лохушка, чтобы пойти на поводу у старого козла. Тем более он ей не заплатил за работу. Митрич чуть было не возразил, что работа не была доведена до конца, но Зять моментально оценил намек и вытащил несколько купюр. Как за десять ходок. Это уже другой разговор. Марго смягчила тон: так о чем вы хотели побеседовать?

Зять изложил базовую версию, Марго добавила пару существенных деталей, Митрич уточнил несколько достоверных штрихов. Получалось так: Марго (извините – Рита) вышла с работы, остановила такси – красную ВАЗ-2101 – и попросила подвезти ее домой. По пути они разговорились с водителем, пожилым и очень приличным на вид мужчиной (достоверный штрих). Рита пожаловалась на жизнь – муж сидит в тюрьме, дочь растет сиротой, зарплата небольшая и т. д. – по обстоятельствам. Водитель выразил сочувствие Рите и, поскольку она расплакалась, он даже остановил автомобиль и дал ей носовой платок. Сидели они на передних сиденьях (существенная деталь). Вдруг откуда ни возьмись со стороны пассажирской (нет, лучше водительской) двери появился пьяный молодой человек, который потребовал у водителя деньги. При этом нападавший держал в руках предмет, похожий на нож. Водитель попытался закрыть окно, но преступник не дал ему это сделать, и тогда водитель выстрелил в воздух (не в преступника!) из имеющегося у него травматического пистолета отечественного производства – чтобы испугать. Преступник не испугался, вытащил водителя из автомобиля и стал избивать. Когда водитель упал, преступник вытащил что-то из кармана куртки водителя, похитил пистолет и убежал. Кажется, все. Допрос сегодня после обеда…

Так началось предварительное следствие по уголовному делу о разбойном нападении на Митрича. Серж переехал жить в следственный изолятор и стал обвиняемым, а я – его защитником.

Вы хотели разоблачения злодея? Получите. Но имейте в виду, что следствие потому и называется предварительным, что оно не окончательное. У Сержа еще есть шанс.

* * *

Митрич был мужчиной очень приличным не только на вид, но и на самом деле. Он жил с убеждением, что все должно функционировать правильно. Если в карбюратор попадала пылинка – Митрич это слышал и удалял ее специальной клизмочкой. Если кто-то что-то выносил из института – Митрич это видел и сообщал специальной докладной. Если кто-то жил не на зарплату – он это чувствовал и осуждал. Как член добровольной народной дружины он в свое время ловил длинноволосых пижонов, был беспощаден к тем, кто мочился в подворотнях или обнимался на уличных скамейках. Сам же Митрич был безупречен до тошноты. Во всяком случае – на вид.

Как мы уже знаем, ничто человеческое Митричу было не чуждо, и один раз его уже терзали мрачные мысли. Теперь такие мысли снова стали приходить ему в голову в связи с произошедшим. Что-то в этом было неправильное, и у Митрича в голове сделался беспорядок. Кроме Зятя, об этом поговорить было не с кем, и Митрич часами строгал свойственнику голову: обсуждал детали и штрихи, вычислял последствия и возможности, подсчитывал размер материального ущерба и морального вреда.

Он стал жить версией о разбойном нападении, полностью поверил в нее и периодически вспоминал новые подробности происшествия. Предмет, похожий на нож, стал ножом. Более того, Митрич вспоминал размер клинка и его матовый блеск. А почему блестел клинок? Да потому, что на него падал свет от луны или от фонаря. Митрич ехал на место и обнаруживал у здания кафе-бара фонарь. Он вспоминал дословный текст, произнесенный разбойником, и они с Зятем ехали к Марго, которая должна была дополнительно это подтвердить. События приобрели кинематографическую ясность. Стоило сделать стоп-кадр, и было видно, как Серж производит широкий замах правой рукой и сильно бьет Митрича в левую часть лица по направлению несколько снизу вверх и спереди назад. Митрич начинает падение, и Серж добивает старика ребром ладони левой руки. А нож?! Нож недоносок держал в правой руке, а потом спрятал в карман.

Каждый всплеск воспоминаний сопровождался походом к следователю. Следователь почти безропотно все записывал в протокол. Но если следователь за это получал зарплату (я же не знаю, о чем они в кабинете разговаривали с Зятем), то для Марго это не было обязанностью. Она приравнивала посещение следователя к двум ходкам (туда и обратно). Соответственно при подсчете размера компенсации морального вреда сумма росла. После восьмого похода взаимоотношения потерпевшего со свидетелем приобрели напряженный характер.

* * *

Защита двигалась в противоположном направлении. На помощь из Костылевки приехала бабушка, и мы с ней пошли по следу. Начали с однокурсников, опросили официантов и хозяйку кафе, получили справки от диспетчера таксопарка, из ресторана, где Марго уже восемь месяцев не работала, из травматологического пункта больницы и даже отследили по карте маршрут движения Митрича по отношению к дому Марго.

Шанс у Сержа таки был. Но чтобы этот шанс не упустить, мы к следователю не ходили, а хранили все в тайне до суда. И судный день настал.

* * *

Митрич, предвкушая триумф, привел с собой в суд всю семью. Он, как обычно, был в шляпе и имел такое выражение лица, какое, по его мнению, должно быть у потерпевшего – немного горечи, чуть-чуть смирения, глубокое уважение к суду и безмерное презрение к подсудимому. С этим букетом он и вышел к трибуне.

Скажу вам по секрету, что я и сам мастер придумывать версии. Это входит в набор профессиональных навыков. Поэтому, как профессионал, я имею возможность оценить версии, придуманные другими. Версию Митрича я оценил как юридически выгодную, этически подлую и логически уязвимую. Ну вот, например: к протоколу осмотра места происшествия приобщены фотокарточки – общий снимок автомобиля, вид спереди и с боков, узловой снимок салона. Машинка, надо отдать должное, ухоженная. Но объектив случайно прихватил женскую туфлю с высоким каблуком, лежащую на заднем сиденье. Не Золушка ли какая-нибудь оставила его впопыхах? Или это, пардон, жене вашей принадлежит? Митрич попытался было грубить: не ваше, мол, дело, не по существу, мол, вопрос, но после визита сержантов, рассказавших о босой бабочке с туфлей в руке жена Митрича без разрешения судьи покинула зал.

И тогда наш потерпевший скис. В этой благоприятной обстановке вполне уместным стало выяснение вопросов о том, каким образом у нападавшего оказалось огнестрельное повреждение на спине (см. медицинскую справку) и как это согласуется с версией о разбойном нападении; каким чудесным образом разбойник вытаскивал деньги из кармана куртки лежащего на земле потерпевшего, если куртка висела на спинке водительского сиденья (см. фото к протоколу), и т. д. и т. п.

По приличному с вида лицу было видно, что мрачные мысли снова посетили Митрича. Он пытался, но не мог отличить происходящее в зале суда от того, что творилось в его голове, версию от жизни, вымысел от правды. Ему срочно нужна была помощь Зятя, но Зять на помощь прийти не мог. Мы его устранили почти детской тактической уловкой: заявили, что хотели бы допросить этого человека в качестве свидетеля и поэтому до допроса он не может находиться в зале судебного заседания. Пусть в коридорчике ожидает.

В коридорчике в это время, выполняя спецзадание, сидела неопознанная противником Бабушка и слушала, как Зять инструктировал Марго. Адвокат – враг, и на все его вопросы нужно отвечать отрицательно. Это последняя ходка – держись.

И Марго вошла в зал. Довольно вяло, но последовательно она изложила версию, правильно ответила на вопросы государственного обвинителя.

Неприятности начались с обычного вопроса защиты:

– Вы работаете?

Марго превратилась в королеву и через паузу ответила, что она порядочная женщина и не желает слышать гнусных намеков. Конечно, она не работает.

Но если это так, то защите интересно узнать, откуда порядочная Марго возвращалась в столь поздний час. Просто гуляла, говорите? В семи километрах от дома? А раньше давали показания, что возвращались с работы. Прошу суд обозреть справку из ресторана. Как объясните противоречие? А почему приехали к кафе-бару «Встреча», который совсем не по пути домой? Прошу суд обозреть карту города. А что рассказывали сержантам? Прошу суд огласить их показания.

«Во попала…» – думала Марго, оглядываясь на Митрича.

Но Митрич был погружен в свои мрачные мысли и ничего вокруг не замечал. Потом ему стало совсем плохо (причем, кажется, всерьез), и вызвали «скорую помощь».

Из-за суматохи со «скорой помощью» я потерял Бабушку, которая должна была доложить о результатах выполнения спецзадания. Нашел я ее сидящей на скамейке в сквере за углом. Бывшая завклубом вела культурно-просветительскую работу с Марго. Эта мастерица устного народного творчества была в своем репертуаре – цена вопроса двадцать ходок. Бабушка вздохнула – это пенсия за два месяца. Вникнув в тему разговора, я принял сторону Марго – дочку растить надо, муж в тюрьме. Еще, не дай бог, из следственного изолятора в зону к мужу придет малява о том, на какие деньги она его дочь кормит. Марго меня поняла сразу и снизила цену. Хапуга. Из-за таких, как она, в стране скоро некому будет водить электровозы.

Электровозы – это будущее, а сейчас помощь требовалась последнему в стране водителю «копейки». Он не реагировал на внешние раздражители и все говорил что-то бессвязное о луне, теплых волнах и коррозии. Успокоил Митрича лишь второй укол. Доктор сказала, что для его возраста кардиограмма нормальная, но дедушке, видимо, нужно будет показаться узкому специалисту – и отвела Зятя в сторонку пошептаться.

* * *

На следующем заседании Марго рассказала всю правду, пропуская сами знаете что. А мы и не возражали. Потом еще были свидетели, эксперты, заявления, справки, первые морозы и наконец приговор.

За причинение побоев потерпевшему Серж получил четыре месяца лишения свободы, которые он к тому времени уже отсидел. Новый год встречали всей семьей дома в Костылевке.

А что касается Митрича, то он в период обострений ложится в психиатрический стационар и там подробно рассказывает соседям по палате о матовом блеске разбойничьего клинка. В период же ремиссии он стоит на балконе и отгоняет дворовых мальчишек от сильно поржавевшей «копейки». За руль Митрич уже не садится.

Интермеццо № 3

Древнекитайский философ Лао-цзы утверждал, что ценность сосуда зависит от пустоты в нем.

Юсик не читал книг и о существовании древнекитайской философии не знал. Он добился авторитета в криминальной среде благодаря совсем другим своим качествам. Однако, если бы старик Лао-цзы был жив, он показывал бы Юсика своим ученикам на семинарах. Ученики, услышав историю Юсика, обязательно сказали бы, что учение Лао-цзы всесильно, потому что оно верно. Исторической правды ради надо отметить, что последователи Лао-цзы говорили об этом и без Юсика. Тем не менее я бы тоже хотел сказать пару слов о древнекитайской философии.

Это произошло в южном портовом городке. Братва приговорила Юсика к смерти, потому что он им мешал. Киллер, хорошо знавший приговоренного, сел на заднее сиденье его джипа и во время разговора в упор выстрелил из пистолета в авторитетную голову. Пуля, войдя в правую щеку, пронеслась по пустотам черепной коробки жертвы, не задев ничего, вышла из-под левого уха и полетела дальше через раскрытое окно джипа в неизвестность. Найти эту пулю потом так и не смогли.

А если бы пуля попала в голову старого философа? Там же столько всего напичкано и нет ни одного свободного места – как в моторном отсеке «мерседеса»… Философ был бы убит наповал, а Юсик остался жив. Его сосуд оказался более ценным.

Прав ли был старик Лао-цзы?

Пункт «г»

После второго инфаркта доцент кафедры научного коммунизма Лев Михалыч Горелик вышел на пенсию и переехал жить на дачу в деревню Кошкино.

Он полюбил рано просыпаться, слушать утреннюю перекличку петухов и смотреть, как солнце, розовое, словно младенец, выглядывает из-за камышей.

Вечерами то же солнце, но уже воспаленное и опухшее, как варикозные вены, пряталось за акациями у железнодорожной станции, и в наступившей тишине было слышно кваканье лягушек.

Утренняя тишина отличается от вечерней тишины так же, как еще наивная юность отличается от уже наивной старости, и Лев Михалыч, хоть и пенсионер, но все-таки философ, размышлял об этом и еще о многом другом, сидя на веранде со стаканом вечернего кефира. Потом жена Валя накидывала на плечи полусонного философа плед и укладывала Левушку на диван.

* * *

В конце июля позвонила дочка. После очередного и, кажется, счастливого брака она стала москвичкой, но каждый год проездом на моря посещала родителей. Старательно растягивая на московский манер букву «а», дочка сообщила, что будет с мужем на следующей неделе, соскучилась, устала, мечтает отоспаться и поесть донских раков. Обнимаю, целую, ждите, пока.

Тема раков была для Льва Михалыча новостью, поскольку в их доме никогда раков не употребляли. Не по идеологическим соображениям, а просто потому, что это не входило в состав обычного меню. Но если дочка попросила – будут раки. Даже более того – добытые собственными руками, как помидоры со своего огорода. Валя возразила (а она по любому поводу возражала), что раков можно купить по дешевке у местных браконьеров. Лев Михалыч согласился (а он всегда соглашался с женой), но решил попробовать и даже вспомнил, что в витебском детстве удил рыбу на берегу Двины. Затем он припомнил еще несколько удачных случаев, когда ему удавалось что-то сделать руками, и, обидевшись на необоснованную иронию Вали, ушел на веранду пить кефир.

* * *

Как научный работник и, если уж быть откровенным, порядочный зануда, Лев Михалыч любил во всем обстоятельность и постепенность. Прежде чем браться за какое-нибудь дело, он вникал в суть вопроса, определял оптимальный путь решения проблемы и продумывал план действий. То, что у среднестатистического человека обычно занимало пять минут, Лев Михалыч исполнял за сутки. Зато это было правильно.

По утверждению шведского исследователя-раковеда С. Абрахамсона, насадка приваживает раков в стоячей воде с участка площадью тринадцать квадратных метров. Следуя советам шведского коллеги, Лев Михайлович рассчитал, что снасти следует расставлять на расстоянии пятисот двадцати сантиметров друг от друга и в двухстах пятидесяти сантиметрах от линии берега. Несмотря на точность расчетов, рак не шел. Возможно, шведские раки привыкли к другому химическому составу воды или иному качеству приманки, поэтому расчеты С. Абрахамсона в данной ситуации требовали корректировки.

Лев Михалыч несколько раз менял пропорции прямоугольника, состав приманки и место охоты, однако больше трех зазевавшихся животных ему заманить не удавалось. При этом местные мужики, не изучавшие труды ученого шведа, почему-то вытаскивали полные раколовки, достигая почти промышленных объемов добычи.

Правильное решение было найдено после консультаций с дедом Вовой. Вечером, не отходя от магазина, дед провел семинар по возникшей проблеме, раскрыв на высоком теоретическом уровне истинно научный метод лова раков.

Суть метода состояла в правильном понимании психологии рака. В этом аспекте Лев Михалыч проблему ранее не рассматривал, по неопытности фокусируя свое внимание на физиологии объекта лова. Но дед Вова убедительно обосновал тезис о том, что у рака, как и у любого другого животного, самым сильным чувством является страх. Страх сильнее даже голода, и только он может заставить сытого рака пойти в сеть. Свою мысль дед проиллюстрировал многочисленными примерами из жизни, вспомнив уже к концу бутылки о первой любви, фронтовой дружбе, послевоенном восстановлении народного хозяйства и своем конфликте с директором молочно-товарной фермы.

Лев Михалыч не пил (я уважаю, но нельзя!) и делал краткие пометки в блокноте, отмечая про себя, что предложенный метод охоты на рака может быть интерпретирован как некий символ гносеологического фундизма экзистенциальной сущности бытия.

Наутро дед Вова показал заветное место и дал мастер-класс.

Собственно говоря, метод деда Вовы был очень прост: если топать ногами над рачьей норой, то испуганное животное выползает наружу и попадает в раколовку-топтушку, заранее поданную к выходу. Какое изящное, однако, решение! Лев Михалыч был впечатлен.

Таков был наш ответ шведу Абрахамсону.

* * *

За день до приезда дочери Лев Михалыч в панаме, с ведром и парой топтушек от деда Вовы прибыл на заветное место. После короткой рекогносцировки он последний раз пробежался глазами по записям в блокноте и приступил к делу.

И что вы думаете? Охота таки пошла! Вот что значит научный подход к решению любого, даже простого на первый взгляд вопроса.

Бросая в ведро очередного членистоногого, Лев Михалыч представлял, как он завтра будет угощать дочь и ее мужа-москвича лобстерами со своего огорода. Что эти москвичи понимают в донской кухне? Да ни черта! Кстати, нужно проконсультироваться, как правильно варить раков. Говорят, нужен укроп.

Охота на рака – очень увлекательное занятие. Лев Михалыч мог бы преследовать добычу до вечера, но тогда наш сюжет уткнулся бы в полное ведро раков и не имел дальнейшего развития. Чтобы этого не произошло, должна быть интрига, должен быть конфликт. Должно, в конце концов, что-то произойти. Однако день выдался прекрасный, небо было ясное, вода – зеркальная, а тишина вокруг ласково обнимала нашего философа, создавая иллюзию безмятежности. Ни о каких конфликтах и речи быть не могло. Лев Михалыч, сняв сандалии, бил чечетку босыми пятками по илистому берегу, напевая под нос неприличные частушки, и вот уже пятнадцать испуганных животных тщетно искали выход из ведра.

И надо же было такому случиться, что именно в то замечательное утро на противоположном берегу речки в плотных зарослях камыша сидел капитан милиции Костенко. Какая нелегкая занесла капитана в камыши – пока секрет. Создадим интригу.

Эка невидаль, скажете вы, – милиционер в камышах! Да мало ли у нас по всей стране милиционеров сидит в камышах, в кустах или других укромных местах. У них работа такая. Однако интрига заключается в том, что место было хоть и укромное, но не по работе там сидел капитан Костенко. Не служебная необходимость его туда очень внезапно занесла. А мотоцикл с коляской остался на дороге. Понимаете меня? Ну съел он вечером что-то не то. И так хреново ему было, и таким враждебным ему казался весь этот мир и населяющие его люди… Особенно хозяин того продовольственного магазина, который они вчера проверяли.

Хозяин магазина, конечно, сволочь, но нам сейчас не до него. Костенко потом с ним сам разберется. У нас назревает конфликт: с одной стороны – милиционер в камышах, а с другой – философ на берегу. И между ними пятнадцать метров водной глади и разница в мироощущении.

Вот сейчас, кажется, самое время столкнуть их между собой. Но это не так просто. Дело в том, что капитан еще не вполне дееспособен и мост через речку в полутора километрах от заветного места. Поэтому у нас есть время для того, чтобы объяснить, зачем нужно сталкивать между собой несчастного капитана и счастливого философа.

* * *

Буквально за пару месяцев до того, как мотоцикл капитана Костенко остался стоять на дороге, выяснилось, что пойма речки Кошки, включая село Кошкино и примкнувший к нему дачный поселок, находится на исконно казачьей территории. Выяснилось это после того, как бывший главный механик губернаторского гаража Федулов объявил себя атаманом им же образованной станицы Кошкинской и издал об этом соответствующий приказ. В том же приказе было рекомендовано всем казакам носить бороды, соблюдать старинные обычаи и беречь родную природу. В развитие этого приказа было направлено обращение к губернатору с просьбой отдать станицу и окрестности под контроль кошкинских казаков с целью создания экологически и этнически чистой территории. Говорят, что губернатор пообещал внимательно рассмотреть это обращение в ближайшее время и дал поручение помощнику.

Но ближайшее время, как это обычно бывает, все не наступало, а контролировать хотелось. Поэтому для начала атаман всея станицы Кошкинской очередным своим приказом создал казачий экологический патруль, а в нескольких местах берега речки Кошки были установлены фанерные таблички с надписью: «Лов рыбы и рака запрещен». О том, что таблички эти были замечены и оценены местными жителями, свидетельствовали различные дописки на них от руки. Это придавало табличкам истинно народный колорит и экспрессию.

В то же самое время и, можно смело сказать, – независимо от этого существовал местный отдел внутренних дел, а в нем – отделение по борьбе с экономическими преступлениями. В этом отделе проходил службу тот самый капитан Костенко, который сидел в камышах и враждебно смотрел на мир. От чего – уже не секрет.

И вот, враждебно глядя на мир, капитан Костенко замечает такую картину. На противоположном берегу танцует и поет мужик в панаме. То ли пьяный, то ли псих. Потом из кустов выскакивают двое в лампасах, начинают с этим мужиком ругаться, и ситуация грозит перерасти в драку.

Быстро выполнив определенные гигиенические процедуры, капитан Костенко встал и, застегивая форменные брюки, громко крикнул что-то вроде: «Прекратить!» или «Стоять!» – в общем, попытался пресечь происходящее. Потому что милиционер всегда на посту – хоть в камышах, хоть в кабинете.

И тут мужик в панаме схватился за грудь, побледнел и стал медленно оседать.

О мотоцикле с коляской мы упомянули не напрасно – через несколько минут капитан Костенко уже был на том берегу.

* * *

Из протокола осмотра места происшествия: «На правом берегу реки Кошка, в трехстах метрах к югу от села Кошкино и в пятидесяти метрах к северу от автодороги, находится раколовка сак, имеющая спереди четырехугольную форму, а сзади идущую на конус. Корпус раколовки состоит из алюминиевых трубок диаметром восемь миллиметров, обтянутых жаберной сетью с размерами ячейки десять миллиметров. Рядом с саком находится рак в количестве пятнадцати штук». Далее следовала подпись капитана Костенко и понятых в лампасах.

Рядом с раком на песке лежал неизвестный гражданин в панаме, который молча ловил ртом воздух, отказываясь тем самым от объяснений и подписи в протоколе.

Как появился этот протокол, спросите вы? Капитан Костенко всегда носил с собой в папке бланки протоколов осмотра места происшествия, поскольку часто оказывался в тех местах, где что-нибудь происходило. В то утро ему эти бланки очень пригодились, но он использовал не все. Один остался. Вот на нем и был составлен этот протокол.

Поскольку мужик в панаме отказался от объяснений, капитан выслушал тех, кто в лампасах, сходил посмотреть на фанерную табличку и понял, что налицо имеется состав преступления. Мужик был доставлен в райотдел и водворен в камеру для задержанных, а протокол, рапорт и справка межрайонной инспекции рыбнадзора с расчетом ущерба водным ресурсам Российской Федерации были переданы по подследственности. День для капитана, как видите, прошел не зря, хотя ничем особенным не запомнился.

А вот Вале этот день запомнился надолго. Сначала она ждала Левушку к обеду. Потом стала нервничать, потому что надо было ехать в город встречать дочку. Потом, заготовив несколько убедительных фраз, отправилась на берег искать мужа и дошла до заветного места. Потом она увидела панаму и сандалии мужа, сиротливо лежащие у кромки воды…

Температура воздуха к тому времени перевалила за тридцать, но руки и ноги у Вали стали холодными. Чтобы утонуть в Кошке, где самая большая глубина не превышала полутора метров, нужно было предварительно застрелиться. Но Лев Михалыч в любых своих проявлениях отличался нестандартностью, и от него можно было ожидать чего угодно. В конце концов, ему могло стать плохо с сердцем, он мог упасть в воду и захлебнуться.

Валя простила мужу не только раков, но и старинную вазу, разбитую на прошлой неделе, и любимое платье, залитое краской месяц назад, потерянные ключи, часы, зонтики, свою загубленную молодость и даже эту шлюховатую аспирантку, с которой у него якобы ничего не было. Да пусть он хоть женится на ней – лишь бы был жив.

Валя бросилась в речку и стала прощупывать дно, с ужасом ожидая подтверждения своей догадки.

На ветке дерева, свисавшего над водой, сидели местные пацаны, которые внимательно наблюдали за действиями обезумевшей женщины.

– Да его в милицию забрали, – сообщил один из них.

Затем Валя услышала рассказ о том, как дяденька задрался с казаками, приехала милиция, и всех увезли в райцентр.

Валя слушала, стоя по колено в воде. Вечером пацаны клялись, что видели собственными глазами, как вода вокруг женщины закипела, от платья повалили клубы пара, словно из-под утюга, и оно моментально высохло. Это было правдой – так кипел возмущенный женский разум.

Путь до районного центра длиной в семнадцать километров любящая жена преодолела минут за десять – то ли на метле, то ли на попутке. Ворвавшись в дежурную часть, Валя, как ей показалось, довольно вежливо спросила, нет ли у них задержанного по фамилии Горелик. Дежурный целую вечность смотрел записи в каком-то журнале и, зевнув, ответил, что таких нет.

Как нет? Валя описала приметы мужа и попросила взглянуть еще раз. Дежурный взглянул еще раз и высказал предположение, что, видимо, речь идет о том бомже, которого недавно увезли на «скорой помощи». А как, согласитесь, еще назвать босого человека в полусухих штанах и без документов?

Количество оборотов внутри Вали к этому моменту достигло красного сектора, и она отпустила педаль тормоза. Те несколько убедительных фраз, которые она заготовила для Льва Михалыча, были умножены на сто, потом из них был извлечен квадратный корень, и с этим корнем на устах Валя рванула с места…

Когда дым рассеялся, дежурный вышел из-за укрытия и предложил женщине проехать на милицейском автомобиле в больницу – убедиться, что со знаменитым профессором, лауреатом международных премий, замечательным человеком и прекрасным мужем все в порядке. Да его и пальцем никто не тронул, честное слово.

* * *

Валя застала мужа в процедурном кабинете терапевтического отделения районной больницы. Он лежал на кушетке под капельницей с лицом цвета сафари. Еще не зная о разрешении жениться на аспирантке (кстати, у них действительно ничего не было), полуживой философ доводил до сведения медсестры удивительные факты о том, что мясо рака обладает большой гастрономической ценностью, содержит до пятнадцати процентов белка и поэтому очень полезно женщинам для поддержания хорошего гормонального фона.

У Вали отлегло от сердца: если муж заигрывает с медсестрой, то беда миновала. Слава богу, не инфаркт. Однако кардиограмма была плохая, и врачи рекомендовали Льву Михалычу на несколько дней остаться в стационаре.

Пока наш философ скрывался от правосудия, пока его жена металась между городом и деревней с куриным бульончиком и свежими фруктами, пока дочка вместо поездки на курорт доставала редкие лекарства и консультировалась с лучшими специалистами, в отделе внутренних дел шла повседневная неспешная работа. Протокол, составленный капитаном Костенко, прогулялся по кабинетам, отлежался в сейфах и оброс резолюциями, а босоногий бомж обрел анкетные данные и стал нормальным подозреваемым. В конечном итоге в отношении гражданина Горелика Л. М. было возбуждено уголовное дело по пункту «г» части первой статьи двести пятьдесят шестой Уголовного кодекса. Конверт с соответствующим уведомлением и Лев Михалыч с выписным эпикризом прибыли домой одновременно.

* * *

Конечно, если бы Лев Михалыч имел возможность обстоятельно и постепенно вникнуть в суть вопроса, он бы узнал, что статья двести пятьдесят шестая Уголовного кодекса предусматривает наказание за незаконную добычу водных животных. Пункт «г», добавляя статье педантичную изысканность, уточняет: если «это» (то есть собственно добыча) совершено на территории заповедника, заказника, в зоне экологического бедствия или в зоне чрезвычайной экологической ситуации. Статья не посадочная – можно отделаться штрафом и забыть о происшедшем.

Но Лев Михалыч не имел возможности вникнуть в суть вопроса, потому что конверт с уведомлением раскрыла Валя. А раскрыв, конечно, ахнула. Особенно зловещим показался ей этот самый пункт «г», который, изогнувшись коброй, пугал неизвестностью и предвещал большие неприятности. Если Лев Михалыч прочтет письмо и узнает, что на седьмом десятке стал уголовником, у него снова может случиться сердечный приступ или даже инфаркт. Этого она не переживет.

Обстоятельность и постепенность, как мы уже убедились, – не Валин стиль. Она больше любила летать на метле, кипятить в реке воду или наезжать на милиционеров. Растерзав письмо в клочья, женщина поклялась, что не даст кобре вползти в их дом и защитит Левушку от новой напасти.

Между тем время шло. И вот уже жара исчезла, и осенним дымом запахло в воздухе, а кобра все не появлялась. Лев Михалыч поправился, запросился на свою веранду, дочка уехала, а Валя расслабилась и занялась заготовками на зиму.

И вдруг – повестка. На желтой бумаге с синей печатью, все как положено. Гражданину Горелику Л. М. предлагалось прибыть к дознавателю Кандыбе для допроса в качестве подозреваемого. Лев Михалыч, по счастью, в это время был уже в Кошкино и предложения принять не смог. Валя поняла, что кобра просто так не отстанет – надо что-то предпринимать. Садиться на метлу? Искать знакомых? Писать жалобы?

Тут начинается собственно адвокатская история, и я из стороннего наблюдателя превращаюсь в действующее лицо.

* * *

Бывает так, что к адвокатам ходят не столько за советом, сколько для того, чтобы поговорить о наболевшем. Мы с Валей подробно поговорили о пункте «г», о состоянии здоровья Льва Михалыча и о системной взаимосвязи этих явлений. Потом я объяснил, что дело не сложнее, чем метод ловли раков на топтушку, и не стоит так сильно волноваться. Еще я сказал, что государство зорко оберегает своих раков, иногда забывая о людях. И все же, для того чтобы государство обратило на тебя внимание, необязательно становиться раком. К разрешению проблемы можно подойти с другой стороны.

Но Валю не интересовала юриспруденция. Ее интересовало, чтобы Лев Михалыч был жив, здоров, спокойно пил кефир на веранде, рассуждал о гносеологическом фундизме и не знал о дознавателе и уголовном деле. Об адвокате, кстати, тоже.

Как видно из предыдущего изложения, с Валей нельзя было не согласиться. На кобру мне пришлось идти в одиночку.

Конечно, я отдавал себе отчет в том, что гибель такого количества водных животных нанесла непоправимый урон экологической безопасности, стабильности окружающей среды и прир одноресурсному потенциалу государства.

Но пункт «г»! Как быть с ним? Этот пункт бесцеремонно нарушал стройную картину мира, нарисованную на табличках атамана Федулова и в протоколе капитана Костенко. Сколько бы я ни копался в литературе, мне не удалось найти упоминания о том, что пойма речки Кошка является заповедником или заказником. Что касается зоны чрезвычайной экологической ситуации, то в широком смысле вся страна – такая зона. Однако в смысле диспозиции пункта «г» части первой статьи 256 Уголовного кодекса для признания определенной территории зоной чрезвычайной экологической ситуации необходим специальный нормативный акт, принятый в соответствии с законом «Об охране окружающей среды».

Относительно того места, где Лев Михалыч добывал водных животных, такого акта не имелось. Пункт «г» – это как ход конем. На таком коне мы можем аккуратно въехать прямо в незащищенный тыл противника и предложить ему боевую ничью. Нас вполне бы устроило решение о прекращении уголовного преследования Горелика Л. М. за отсутствием в его действиях состава преступления. А добычу и орудия мы готовы оставить противнику в качестве отступного. Такова была позиция защиты.

Но есть позиция, а есть тактика. В споре никогда не рождается истина, потому что никто не согласится с тем, что он неправ. Особенно если противник в споре обличен властными полномочиями. Сторона обвинения устанавливает и постановляет, а сторона защиты рассуждает и просит. При такой расстановке сил позиция может превратиться в позу, поэтому просить следует так, чтобы противник считал, будто он сам пришел к нужному выводу, а не согласился с твоим мнением. Это и есть тактика.

* * *

Имея в виду это и кое-что еще, я пришел к дознавателю Кандыбе. Оказалось, что это женщина и тыл ее надежно прикрыт вышестоящим начальством. Кандыба сказала, что она человек подневольный, и, пока не поступит особых указаний из прокуратуры, она будет преследовать Горелика до победного конца.

Я перестал умничать и признал свою тактическую ошибку. Вольные дознаватели нынче обитают в заповедниках, а не в кабинетах.

Поднимаемся выше – к прокурору.

Ознакомившись с моими аргументами относительно пункта «г», прокурор взял время для размышления. Это давало шанс, поскольку дознаватель Кандыба отказала мне, не размышляя.

Поразмышляв, прокурор сообщил, что мои аргументы являются:

а) надуманными,

б) несостоятельными и в) не основаны на материалах уголовного дела, поскольку в том месте, где Горелик Л. М. осуществлял добычу рака, имелись фанерные таблички с надписью о наличии соответствующего запрета.

При таких обстоятельствах, а также с учетом яростной борьбы за экологию наверху не поймут решения о прекращении уголовного преследования Горелика.

Это был сильный ход, и я опять не стал спорить. Просто предложил обсудить другой вариант боевой ничьей. Если фанерная табличка с надписью имеет такую страшную юридическую силу, то мы, естественно за свой счет, покупаем на рынке хорошую фанеру, делаем из нее табличку с надписью: «Генеральный прокурор Российской Федерации» и приколачиваем ее к двери прокурорского кабинета вместо ныне существующей. В этом случае наверху уже никого не будет и не понимать станет некому. С такой высокой позиции можно всех поставить пунктом «г», не взирая, не смотря и не оглядываясь. Можно, кстати, и Кандыбе подобрать табличку поприличнее. Какой тыл, такое и прикрытие.

Говорят, плох тот прокурор, который не хочет стать Генеральным прокурором. Это неправда. Наш прокурор был хорошим, но Генеральным стать не захотел. Испугался ответственности или не поверил в то, что на простой фанерной табличке можно взлететь так высоко. Хотя почему бы и не взлететь, если такая табличка заменяет постановление правительства Российской Федерации? Вот атаман Федулов поверил и взлетел.

* * *

Летит атаман Федулов по небу и озирает экологически чистую территорию. Под ним медленно проплывают перистые облака, сквозь них видны парящие орлами прокуроры, дознаватели и оперуполномоченные – каждый на своей фанерке. Внизу, словно казачья шашка, изогнулась и блестит серой сталью Кошка. По берегам ее свободно, ни от кого не таясь, ползают благодарные раки с лихо закрученными усами и толстыми шеями. А вверху – лишь безграничная синева, от которой дух захватывает. Красотища!

И вдруг… Нет, вы только представьте себе – ни с того ни с сего, откуда ни возьмись, нежданно-негаданно – в общем, именно вдруг эту благостную тишину нарушает гнусный, как у электропилы, звук и справа над облаками появляется летающий объект, похожий на метлу. На борту у нее – крупнокалиберный пулемет. Сделав крутой вираж в форме буквы «г», метла помчалась в лобовую атаку, нацелив орудие на самое святое – фанерную табличку. И грянул выстрел.

Кто посмел?!

Выясняется, что в районный суд был подан иск. Бесфанерный адвокатишка, которого сверху и не видно было, рассуждает и просит признать незаконным размещение фанерных табличек на берегах речки Кошка. Якобы для этого нужен особый правовой режим территории, установленный законом. Да на пятаки его порубать!

Ан нет. Пятаками тут дело не решишь. Оказывается, есть областной закон с перечнем особо охраняемых территорий, их границ и категорий. И федеральный закон есть, где написано, как таблички прибивать. И законы эти, как ни странно, на фанере не обогнуть. Разная мощность двигателей.

Атаман Федулов был приглашен к прокурору и там опущен вниз без парашюта.

На собеседовании у судьи мне был неофициально предложен вариант боевой ничьей. Мы отзываем иск, а прокурор сам опротестовывает незаконные действия атамана Федулова. Потому что прокурор, посоветовавшись наверху и разобравшись в ситуации, самостоятельно пришел к выводу о том, что отсутствие разрешения на наличие запрета лова рака в тех местах, где это не определено законом… вернее, наличие разрешения при отсутствии запрета… в общем, тут еще проверка по итогам девяти месяцев безупречной работы, а протест – это хороший показатель. И я снова не стал спорить.

Пулемет, конечно, в цель не попал, но все равно приятно было встретиться с думающим и грамотным противником. Ничья так ничья. Про пункт «г» мы даже разговаривать не стали.

* * *

Что бы ни происходило в мире людей, солнце будет рождаться утром и умирать вечером. Еще наивная юность и уже наивная старость. А между ними целый день, целая жизнь. Так было до нас, так будет после нас – всегда. Лев Михалыч Горелик, философ на пенсии, размышлял об этом и еще о многом другом, сидя на своей веранде в деревне Кошкино.

Когда приезжали гости, он любил рассказывать о том, как богаты кошкинские окрестности рыбой и раками. Будущим летом надо будет обязательно сходить на рыбалку или половить раков одним старым дедовским способом. Потом Лев Михалыч обижался на необоснованную иронию жены и замолкал.

Романс под крышей

Если вы поедете от села Рутул в сторону села Цахур сначала по шоссе, а потом через мост по грунтовой дороге, то попадете на берег горной реки Самур, которая отрезает Южный Дагестан от остальной его части. На правом берегу реки есть одно укромное место. В этом укромном месте лежит огромный камень, а на этом огромном камне высечена шестиконечная звезда Давида. Таинственное появление иудейского символа там, где проживают правоверные мусульмане-сунниты, может объяснить только мама Нигерханум, если ее об этом спросить. Если ее об этом не спрашивать, то она ничего не скажет. И, поскольку мама Нигерханум не любит разговаривать, а в укромное место, где лежит таинственный камень, не забредают даже овцы, о магендовиде не знает никто. Вот почему я и решил рассказать вам эту историю.

* * *

Роковой выстрел прозвучал в Вербное воскресенье. Пятнадцатилетний цыган по имени Виноград упал возле дерева в пятидесяти метрах от родительского дома. В больнице из затылка Винограда извлекли картечину калибра восемь с половиной миллиметров, но спасти парня не удалось.

Виноград был не простым цыганом, а отпрыском славной семьи Чурон. Славилась семья Чурон своими успехами в области прикладной ботаники. Научные и коммерческие интересы семьи были связаны с однолетним травянистым растением, из стеблей которого получается прекрасная пеньковая веревка, а из семян – душистое масло. А еще из верхушек цветов этого растения (если их высушить и размельчить) получается продукт, который по подсчетам филологов имеет до двадцати различных наименований. В семье этот продукт назывался просто – товар. Во-первых, потому, что ни у кого из членов семьи не было филологического образования, а во-вторых, потому, что члены семьи этот продукт покупали и продавали. Они занимались этим еще в те времена, когда не было ни марихуаны, ни гашиша, ни каннабиса, ни тетрагидроканнабинола, а была просто дурь. Это уже потом те, кто имел филологическое образование, дали дури научное наименование. Но, пока филологи думали, глава семьи Ваня Чурон успел освоить обширный рынок сбыта, выдать замуж пять дочерей, стать бароном и построить трехэтажный дом с подземным гаражом, башней и жестяным петухом на ней. Благодаря башне крыша дома Вани-барона возвышалась над всеми остальными крышами поселка. Крыша эта была крепкой, потому что над ней высилась еще одна крыша, которую никто не видел, но чувствовал каждый раз, когда к Барону приходили с обыском или еще какой-нибудь глупостью.

Сыновей у Барона не было, и все свои надежды он возлагал на любимого племянника Винограда. В обширном рынке Виноград курировал школы и дискотеки, успешно справляясь со своими обязанностями. Когда парню стукнуло четырнадцать, Барон сам привез ему жену из Молдавии и подарил молодым красный «фольксваген» из своего гаража.

И вот теперь зеленый Виноград с забинтованной головой лежал на столе в больничном морге, а красный «фольксваген» с разбитыми стеклами стоял у ворот его дома.

* * *

Все ожидали от Барона немедленной и страшной мести. Но прошло уже три дня после похорон, а Барон молчал. Молчал и Паша, отец Винограда. Никто этого молчания не понимал, кроме Виджея, старшего брата убитого.

Однако долго молчать было нельзя. Уже через несколько часов после смерти Винограда прокуратура возбудила уголовное дело по факту перестрелки в переулке Овражном и убийства Чурона В. П. Посадочные места были уже приготовлены, но претендентов на них еще не отыскали. Кто убил Чурона В. П., то есть Винограда, и почему была перестрелка, в прокуратуре официально как бы не знали, но живо этим интересовались. Простреленная голова – это не пакет с дурью. На вопросы следователя нужно было отвечать уже сейчас.

И семья Чурон заговорила.

* * *

Махадбыр – самый малочисленный народ Дагестана. В официальных документах их называют рутульцами, потому что они живут в селе Рутул Рутульского района. Это же было написано и в протоколах допросов Бадрика Курбанова, который занял почетное посадочное место. Остальные десять человек, из числа казаков станицы Старонеплюевской, привлеченных по этому делу, пока не сидели. Некоторых из них привозили на допросы, а к некоторым следователь сам приезжал в больницу.

Когда-то на земле жили шумеры и спартанцы, чирибайя и ингевоны. Где их теперь найти? Возможно, рутульцев в ближайшем будущем ждала бы такая же участь, поскольку все способное к репродукции мужское население этого маленького, но гордого народа сейчас сидело в тюрьме и могло просидеть там весь свой репродуктивный период.

Мама Нигерханум мечтала нянчить внуков и несла бремя ответственности за будущее всего народа. Невесту для Бадрика она нашла в соседнем Цахуре, и уже был оговорен срок свадьбы. Срок приближался, а ни в чем не повинный Бадрик все еще сидел в тюрьме. Неразговорчивая Нигерханум в течение часа подробно рассказывала мне о прошлом Бадрика, будущем рутульского народа и показывала фотокарточки невесты. Ощутив на себе часть бремени, я уже был готов ехать в Цахур и самостоятельно оплодотворить невесту Бадрика, чтобы Нигерханум больше не говорила на эту тему. Но я не мог дать никаких гарантий того, что родится мальчик. Представьте, что ждало бы меня в случае неудачи? Поэтому я не поехал в Цахур, и мы договорились о защите Бадрика в суде. Махадбыр должен жить и размножаться самостоятельно.

* * *

Вам, конечно, интересно, о чем заговорила семья Чурон. Я об этом расскажу. Но для начала вам необходимо знать, что семья насчитывала сорок пять человек, из которых мужчин сознательного возраста было всего четверо. Остальные – несовершеннолетние дети, женщины и бабушка Антонина. Так вот – заговорили две последние группы, пущенные Бароном в качестве авангарда.

Из показаний чуроновских женщин стало известно следующее.

В то воскресенье вся глубоко религиозная семья, нарядно одевшись, пошла в церковь – святить вербочки. Вернувшись, сели за уже накрытый стол и стали отмечать праздник. Вдруг с улицы послышались выстрелы: сначала один, а потом много, очень много, как на войне. Все выбежали на улицу и увидели, что на перекрестке переулков Овражного и Кривого стоят чужие машины. Из машин выходят злые люди с ружьями и стреляют в сторону безоружных цыган. Одним из злых людей был Бадрик. Виноград пошел вперед, чтобы выяснить, почему стреляют, подошел совсем близко к машинам, и тогда Бадрик в упор выстрелил из длинного ружья прямо в голову мальчику.

Первые пять женщин опознать стрелявшего не смогли, но потом дело пошло легче, и все следующие Чуроны указывали пальцем на Бадрика.

На девятый день допросов следователь вынужден был обратиться к отоларингологу по поводу разрыва барабанной перепонки левого уха и взял бюллетень. Поэтому он не выяснил, каким образом свинцовый снаряд попал Винограду в затылок, почему на автомобилях злых людей имелось сто пятнадцать повреждений от минимум четырех видов огнестрельного оружия и как есаул Подшибякин получил ранение в голову и правое плечо.

Но из башни дома Барона виднее, как нужно расследовать уголовные дела. А если посмотреть с не видимой никому крыши, то следователи и прокуроры вообще кажутся букашками, которым мнится, что они ползают сами по себе.

После женщин на оглохшего следователя были брошены основные силы, состоящие из Паши и Виджея. Как очевидцы событий, они утверждали, что первым выстрелил Бадрик, а потом началась стрельба.

Барон во время следствия из башни не выходил и в деле не показывался.

В конце концов обвинение было построено в соответствии с показаниями семьи Чурон, и дело было направлено в суд.

* * *

Несмотря на то что в обвинительном заключении было написано, будто злые люди, имея умысел на нарушение общественного порядка, стали беспричинно стрелять в сторону цыган, любому здравомыслящему человеку ясно, что беспричинно такое не случается. Даже следователи теряют слух по какой-то причине.

За рамками обвинения остались показания злых людей о том, как в четверг вечером несовершеннолетний Подшибякин приполз домой на четвереньках и заблевал всю прихожую на радость маме с папой. Папа иногда и сам так приползал, поэтому, как специалист, попытался поставить диагноз, не выходя из прихожей. Но сын не был пьян! Во всяком случае, алкоголем от него не пахло, а в кармане куртки лежала начатая пачка «Беломора». Диагноз оказался хуже, чем предполагал папа. Наутро был учинен допрос с использованием солдатского ремня. Следы вели к Винограду, а далее к Паше и Барону. К полудню одноклассники Подшибякина – кто добровольно, а кто и не совсем, – рассказали родителям о том, как тратили деньги, выданные на горячие завтраки. Следы вели туда же.

После этого был созван внеочередной сход казаков станицы Старонеплюевской. Делегаты решили обратиться в правоохранительные органы с заявлением о сбыте цыганами наркотиков в средней школе № 1. Все закричали «Любо!» и оформили решение протоколом.

Лишь есаул Подшибякин прилюдно сказал, что Барон давно положил на правоохранительные органы свой… как его… тяжелый взгляд и заявлением беду не остановить. Казаки сами хозяева у себя в станице и сами должны навести порядок. Вечером Подшибякин изловил Винограда и сказал ему кое-что. Но не бил, а просто дал понюхать кулак, на который с трудом налезла бы фуражка молодого цыгана.

В субботу Виноград с Виджеем и еще тремя друзьями семьи Чурон изловили Подшибякина-младшего. Они тоже сказали ему кое-что, но после разговора младший попал в травмпункт с переломом двух ребер и ушибами мягких тканей лица.

Позже по этому факту прокуратура приняла объективное решение – в возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием события преступления. Из башни такое событие было незаметно.

* * *

Ну а при чем тут гордость рутульского народа? Или Бадрик записался в старонеплюевский казачий полк, отрастил чуб и вместе со всеми кричал на сходе «Любо!»? Мне тоже было интересно это узнать.

Стрельба началась в половине третьего и закончилась в три часа дня. На это время у Бадрика было алиби.

Дело в том, что мой подзащитный работал заместителем директора по общим вопросам на предприятии, которое занималось «оказанием консалтинговых услуг по работе с должниками». Во всяком случае, так было записано в уставе предприятия. Время от времени Бадрик выезжал в командировки взыскивать долги.

В тот день с утра он с коллегой ездил в другой город за сто пятьдесят километров для работы с предпринимателем, задолжавшим оптовой базе некоторую сумму денег. Беседа с предпринимателем длилась с десяти до тринадцати часов, и Бадрику удалось убедить предпринимателя вернуть долг. По этическим соображениям было неудобно просить предпринимателя подтвердить алиби Бадрика – как раз после этой беседы предприниматель приболел. Поэтому в протоколе допроса Бадрика первая половина дня была описана кратко: «С утра и до тринадцати часов я с коллегой находился по служебной надобности в г. Штольни».

От Штолен до Старонеплюевской – полтора часа езды. С учетом того, что Бадрик завез коллегу домой в райцентр (это объективно подтвердилось), он прибыл в станицу около трех часов дня. Конечно, к концу перестрелки можно было бы успеть, но Бадрик никуда не спешил. Он поехал к своей знакомой, с которой «проводил свободное время». Этот вид отношений был обозначен в протоколе именно так. Сам процесс проведения свободного времени длился два часа за закрытыми дверями и был постороннему глазу недоступен. Однако красную «девятку» Бадрика видели соседи, которые подтвердили, что около трех часов он поставил машину во дворе, а около пяти на ней же и уехал.

Следствие критически отнеслось к показаниям свидетелей алиби. Критика заключалась в том, что эти показания опровергались «всей совокупностью собранных по делу доказательств» и, в частности, показаниями – далее в столбик перечислялись фамилии всей совокупности чуроновского авангарда.

На самом деле вся эта совокупность нам в суде присяжных была не так страшна, как казалось оглохшему следователю.

Внимательный читатель, наверно, уже догадывается, что у нас были более серьезные основания для оптимизма. Если же вы еще не догадались – читайте дальше.

Вопрос о том, почему именно Бадрик занял почетное посадочное место, остается пока открытым.

* * *

Суд с участием присяжных заседателей – это зрелищное мероприятие, но довольно опасное. На скамье присяжных должны сидеть люди с хорошим музыкальным слухом, способные различать фальшивые ноты. А что делать, если все люди со слухом под любым предлогом берут самоотвод, потому что им нужно работать и некогда заседать в суде? Обычно остаются пенсионерки в вязаных кофточках и пятидесятилетние мальчики, стоящие в очереди на бирже труда. Приходится выбирать из имеющегося.

Но это бывает не всегда. Нам с Бадриком, кажется, повезло. Занимайте свои места на скамье присяжных – мы начинаем.

Тяжелые двустворчатые двери судебного зала распахнулись, и на пороге появился потерпевший Паша. Нет, он, скорее, не появился, а возник – в красной шелковой косоворотке с орнаментом на рукавах, в синих шелковых же шароварах, заправленных в хромовые сапоги с высоким голенищем.

Кто-то из присяжных охнул, а затем стало очень тихо. Но тишина продолжалась ровно столько, сколько нужно было Паше для того, чтобы набрать воздух в легкие. Через мгновение грянул гитарный аккорд, и Паша выдохнул на присутствующих весь собранный им воздух:

Т-а-а-а-к взгляни ж на меня,

Хоть один только раз,

Ярче майского дня

Чудный блеск твоих гла-а-а-з!

Последняя нота повисла вверху, около задрожавшей хрустальными подвесками люстры, и наполнила зал неизбывной тоской, запахом степи и вчерашнего перегара.

День был действительно майский, и действительно яркий. Солнце уже поднялось над соседними домами, и его луч проник через пятиметровое окно в зал. Луч уткнулся в верхний ряд Пашиных, 986-й пробы, зубов и рикошетом попал в головы присяжных заседателей. Многие из них стали сочувственно кивать солисту.

Последняя нота почти угасла, но вовремя была подхвачена скрипичным пассажем. Сначала медленно, затем быстрее, а в конце стремительно скрипка прошлась вокруг пятой и седьмой ступеней гаммы, лишь иногда почти намеком касаясь их, для того чтобы не потерять общее направление движения, – и смолкла. Виджей опустил смычок.

Как раз в этот момент из-за спины потерпевшего в шахматном порядке по одному стали выходить женщины. Пританцовывая, поводя плечами и звеня монистами, они расположились открытым полукольцом вокруг Паши. На каждой из них был такой гардероб… Я вам скажу, что любой Дом культуры позавидовал бы такому гардеробу. Одних юбок было метров двести пятьдесят. Юбки шуршали по полу, раскачивались в такт ритмичным движениям бедер, изредка обнажая серые потрескавшиеся пятки, нависающие над каблуком. Над всеми возвышалась усатая бабушка Антонина, которая не танцевала, а просто размахивала окровавленной фуражкой внука.

Женщины танцевали и пели о том, как вооруженные до зубов злые люди нарушили общественный порядок и покой мирных цыган, собравшихся в светлый праздник Входа Господа в Иерусалим. Основная партия была у Рады, Пашиной жены. Приближаясь к клетке с Бадриком в трехдольном размере романса, Рада на сильную долю такта била рукой в бубен, а на слабую – произносила имя подсудимого.

«Тум – Бадрик! Тум – Бадрик!» – обвиняла она подсудимого в смерти любимого сына. В качестве бэк-вокала Раде подпевали женщины из семьи Чурон: «Он-там-был, он-там-был».

Над этой ритмической фигурой гордо реял Пашин тенор:

Много мук я терпел,

И страдать был бы рад…

Теперь присяжные были полностью увлечены исполнением романса и стали вполголоса подпевать Паше.

Из состояния гипноза всех вывела мама Нигерханум, с возмущением слушавшая поклеп на родного сына. Она вскочила с места, бросив на пол тяжелую сумку с передачей для Бадрика, и ринулась в центр цыганского круга.

«Я была бы там, я была бы там, я была бы там!» – зазвучал упругий ритм лезгинки. Нигерханум встала на цыпочки, раскинула руки и засеменила вокруг Рады, глядя противнику прямо в глаза. Она исполняла явно мужскую партию, и ей не хватало лишь кинжала на боку. Эх, был бы у нее кинжал, была бы она там, где надо…

К Нигерханум бросился судебный пристав. Он обхватил нарушительницу порядка за то место, где у нее в молодости была талия, и повис на мощном теле, как бультерьер. Но мама Нигерханум вспомнила, как с двумя ведрами ходила за водой на берег Самура, и продолжила танец с отягощением, даже не попытавшись сбросить с себя пристава. Дополнительный наряд, пришедший на помощь сослуживцу, вынес его из зала вместе с Нигерханум в тот момент, когда она, стоя на одном колене, использовала голову самоотверженного пристава в качестве барабана.

«Я была бы там, я была бы там, я была бы там…»

* * *

Конечно, в артистизме цыганскому ансамблю не откажешь. Согласитесь, это у них от природы.

Но мы еще не слышали казачий хор. Когда есаул Подшибякин вышел к трибуне, я заметил, что его синие шаровары сшиты из той же ткани, что и у Паши, только с лампасами. И усы у него были приклеены как у Паши, только у того они были лучами вниз, а у Подшибякина – лихо закручены кверху. Оба пользовались одним реквизитом из костюмерной Дома культуры посудоремонтного завода.

– По Дону гуляет… – запел Подшибякин.

– Казак молодой! – подхватил хор станицы Старонеплюевской.

Это была песня о том, как старонеплюевское казачество, возмущенное тем, что при попустительстве властей на территории станицы уже почти открыто торгуют дурью, решило положить конец безобразию. Подшибякин созвонился с Бароном, и они договорились о встрече на переулке Овражном. Едва он въехал в переулок, как по его машине со стороны цыган был открыт шквальный огонь из охотничьего оружия. Стоявшие за углом казаки вытащили окровавленного есаула с поля боя, и дальше он ничего не помнит, так как очнулся лишь в больнице. Бадрика он вообще не видел. Хор подпевал Подшибякину почти дословно.

* * *

Весь концерт мы с Бадриком очень внимательно слушали, молчали и аплодировали там, где нужно. Ждали, пока конферансье объявит наш выход. И наконец дождались.

Теперь наступал этап, когда присяжные, уже разобравшись в ситуации, начинают рассуждать на уровне «верю – не верю». Этот этап защита не должна пропустить, потому что затем вера становится убеждением и превращается в вердикт. Нужно найти верную интонацию.

Когда скрипка в стремительном пассаже металась между пятой и седьмой ступенями гаммы, я уже знал, какого рода интонация нам нужна. Нам нужна как раз та ступень, которая находится между пятой и седьмой. Мы изменяем всего одну ноту и играем шестую ступень в натуральном виде. Это будет звучать так:

– Очи черные,

– Нагила хава…

Помните мелодию? Такая характерная восточная интонация всего из пяти нот, но как она меняет дело! Никаких стремительных пассажей – всего лишь натуральная шестая ступень. И оказывается, что весь цыганский ансамбль подпевает нам, а не Паше.

Дело в том, что Паша и Виджей, которые вместе с Виноградом вышли навстречу злым людям, видели, как Бадрик выстрелил. Вспомните – они говорили про первый выстрел. Участницы ансамбля тоже пели о первом выстреле. Они услышали его, находясь в доме, и лишь потом, когда началась стрельба, выбежали со двора на улицу. Тем не менее они тоже видели, как Бадрик в упор застрелил Винограда.

Могут ли присяжные не обратить внимания на то, что после первого выстрела в Пашиной интерпретации Виноград должен был лежать на земле, и, следовательно, женщины не могли видеть, как в него стреляли? Те, кто подпевал Паше, замолчали, услышав фальшивые ноты, и стали прислушиваться к новой интонации. Сейчас эта новая интонация станет основной темой.

Мы вызываем экспертов – медика и баллиста.

Медик рассказал, что каких-либо следов выстрела в упор или с близкого расстояния – например ожога кожи, порошинок вокруг раны – у потерпевшего не было.

Баллист рассказал про осыпь дроби. Вылетая из канала ствола, дробь по мере продвижения к цели рассеивается и приобретает форму облачка. Оно тем больше, чем дальше летит дробь. От площади облачка зависит и площадь пораженного участка, то есть осыпи. Что же касается выстрела в упор из охотничьего ружья, то… Эксперт усмехнулся так же, как это делал я, прочитав показания Паши и Виджея. Голова должна превратиться в костно-мозговой фарш. Исходя из имеющихся в деле сведений, дистанция рокового выстрела около пятидесяти метров. На этом расстоянии дробь рассеивается так, что в цель попадают отдельные картечины.

Рана у Винограда на задней поверхности тела, то есть в него стреляли сзади.

Давайте посмотрим протокол осмотра места происшествия. Гильзы от охотничьих патронов двенадцатого калибра были обнаружены около Пашиного дома, а не на перекрестке. Очевидно, что гильзы не летят вместе с дробью, а падают рядом с тем местом, откуда стреляют. Значит, стреляли не с перекрестка в сторону дома, а наоборот. А у безоружного Виджея, между прочим, на смывах с рук были обнаружены наслоения сурьмы – основного элемента продуктов выстрела. Это о чем-нибудь вам говорит?

Вот теперь, когда цыганский романс зазвучал с натуральной шестой ступенью, можно выпускать свидетелей защиты. Их показания будут естественным продолжением того, что присяжные уже узнали, во что почти верят, в чем скоро будут убеждены. Поэтому и не страшен нам был чуроновский авангард во всей своей артистичной совокупности.

Первыми в контрнаступление пошли родители тех, кто не по назначению тратил деньги, выданные на горячие завтраки. Это они с казачьим хором под управлением есаула Подшибякина поехали на разговор с Бароном. Это по ним и их машинам стреляли в переулке Овражном безоружные цыгане. Это они не видели в переулке ни одной женщины, но видели, как перед домом Барона стояла цепь вооруженных цыган. Впереди шел Паша, за ним Виноград, а за ними еще человек десять, которых сегодня в зале нет. Все они были вооружены.

Подшибякин, не ожидавший такого начала разговора, вытащил из машины ружье, закричал Винограду, чтобы тот остановился, и выстрелил ему под ноги. Вот это и был первый выстрел. Виноград упал на землю, а остальные во главе с Пашей, тоже, видимо, не ожидая такого стремительного начала, попятились и прижались к забору. Виноград стал подниматься с земли, но в это время Виджей, стоявший у калитки своего дома, метров с сорока-пятидесяти выстрелил в сторону Подшибякина. Виноград снова упал и больше уже не поднимался. Сразу после этого началась беспорядочная стрельба.

Присяжные услышали все то, чего не услышал следователь. И окончательно поверили.

Когда в финале прозвучали показания Бадрика и свидетелей его алиби, присяжных уже ни в чем не надо было убеждать. Финал был естественным. Бадрика и артистов из казачьего хора оправдали.

* * *

Не спрашивайте меня о том, почему именно Бадрик занял почетное посадочное место. Я не знаю, честное адвокатское слово. Я знаю, кто должен был занять это место, но вы об этом, видимо, сами уже догадались.

И Рада догадалась, но намного раньше, чем вы. Она стояла в вестибюле суда и смотрела, как мама Нигерханум обнимает своего Бадрика. На мгновение заплаканные глаза двух женщин встретились, но потом соперниц окружили люди в синих шелковых шароварах и развели по разные стороны.

Те, кто видел, как мама Нигерханум танцевала на свадьбе Бадрика, говорят, что даже высоко парящие горные орлы раскрывали клювы от удивления и теряли свою добычу.

Кстати, по данным последней переписи населения естественный прирост рутульцев составил три с половиной процента в год. И, хотя я тогда не поехал в Цахур, Нигерханум считает, что в этом есть и моя заслуга. Если ее спросить, откуда на камне магендовид, она, может быть, расскажет вам эту историю. А если не спрашивать, то не расскажет.

Что касается жестяного петуха, то он потемнел от непогоды, но по-прежнему красуется на башне. С этой высоты видна вся станица: и глинобитные дома, и средняя школа, и кладбище.

Идишер шахид

Злые языки утверждают, что евреи делятся на две категории: тех, кто уехал, и тех, кто думает, что никогда не уедет.

Нина Ефимовна относилась ко второй категории. А что вы хотите? У нее замечательная семья (муж инженер, папа ветеран войны и сын Сема), прекрасная квартира (третий этаж кирпичного дома, распашонка, колонка, санузел раздельный) и любимая работа (русский язык и литература плюс классное руководство). За всю жизнь Нина Ефимовна не видела ни одного живого антисемита. Конечно, с теоретической точки зрения, отрицать факт существования антисемитизма было бы некорректно, но все ее друзья, соседи и коллеги являли собой дружную интернациональную общность, в которой не было места этому безобразному зоологическому феномену.

Так куда уезжать? От кого? Зачем?

Когда на прилавках магазинов осталась одна морская капуста, стало тяжелее экономически. Зато политическая жизнь была очень интересной. Потом заболел папа, перестали платить зарплату, и политическая жизнь отошла на задний план. Родственники один за другим подались на юг, и вопросы: куда, от кого и зачем – уже не выглядели риторически.

Нина Ефимовна, а также муж-инженер, папа-ветеран и сын Сема стали евреями первой категории.

* * *

К какой бы категории ты в России ни относился, а в Израиле ты – русский. И уже не до категорий. Вначале было трудно. И подъезды мыли, и апельсины собирали, и читать справа налево учились. Но постепенно все устроилось. Подъезды и апельсины остались позади вместе с морской капустой и интересной политической жизнью. Нина Ефимовна уже преподавала в школе, муж пока работал на стройке, папа, как всегда, читал газеты.

Что касается сына Семы, то он особых трудностей не испытал. Через полгода мальчик говорил на чистом иврите, через год научился ругаться отборным русским матом, а еще через пять лет окончил школу и поступил в университет.

Собственно говоря, ради Семы и была задумана репатриация. Ребенок – главный член еврейской семьи. Мальчик должен расти свободным и иметь хорошую жизненную перспективу. В Израиле хорошая жизненная перспектива для мальчика возможна только в том случае, если он служил в армии. Поэтому, окончив университет, Сема уехал на Тельавивщину служить в израильских военно-воздушных силах.

Его папа в армии не служил по причине сильной близорукости. А вот дед-ветеран, ушедший на фронт со школьной скамьи, дошел до Праги и знал военную службу не понаслышке. Узнав, как служит Сема, дед заявил, что в такой армии он бы прослужил до пенсии.

Сема снимал двухкомнатную квартиру, утром приходил в штаб и весь день сидел у компьютера. По вечерам Сема делал все то, что ему запрещала мама. Единственным неудобством был автомат «узи», который нужно было все время таскать с собой. Если бы он знал, что такое портянки и чистка ротного сортира, то не считал бы это неудобством и понял деда.

Вскоре Нина Ефимовна узнала, что Сема живет в квартире не один. Уже заранее имея предубеждение к особе, которая не умеет готовить куриные котлеты (а Семик их так любит!), мама выехала с инспекторской проверкой. Вопреки ожиданиям, девушка Аня оказалась довольно симпатичной и интеллигентной, хотя и курила.

Вечером они втроем пошли в театр на юмористов из России. За пятнадцать лет жизни в Израиле Нина Ефимовна отвыкла от России, и не все шутки выступавших были ей понятны.

Лучше всех в конце вечера пошутил Сема – он забыл в гардеробе театра свой автомат и вспомнил об этом уже дома за чаем. Пришлось мчаться на такси туда и обратно. Впрочем, на Сему это было очень похоже, если вспомнить, сколько раз он забывал в школе портфель и сколько воды по его вине утекло на головы соседям снизу.

* * *

У каждого человека в жизни бывают такие периоды, когда все хорошо, когда все получается, когда хочется обнимать прохожих, дарить подарки и гладить кошек.

Если исключить психиатрический диагноз, то можно с уверенностью сказать, что этот человек влюблен.

Именно в таком состоянии был демобилизован академический офицер Семен Боренштейн. Он закинул свой рюкзак с комплектом боеприпасов, компасом и каской в шкаф и стал гражданским человеком.

Аня действительно не готовила куриные котлеты, которые Сема, кстати, не любил. Но даже если бы она их готовила, а он бы их любил, то все равно есть котлеты Семе было некогда. К утру у него не оставалось сил даже на прохожих и кошек. Была Аня, только Аня и ничего, кроме Ани. А в перспективе – зачисление в магистратуру Тель-Авивского университета для получения ученой степени.

Вопрос о регистрации брака никого не волновал, но Сема, как порядочный человек, с радостью воспринял предложение родителей Ани познакомиться. Заочно он их уже любил за одно то, что они произвели на свет такого замечательного ребенка. Он хотел знать, как это у них получилось.

Родители жили в маленьком городе на юге России, до начала занятий в университете оставалось две недели. Успеваем? Успеваем! Быстро оформили визы, взяли билеты, бросили вещи в Семин армейский рюкзак и полетели в далекую и уже незнакомую страну детства, туда, где умеют делать замечательных детей.

Два часа самолетом до Ростова, шесть часов поездом на юг, пять минут на автобусе в центр – и вот уже Сема с Аней закусывают водку традиционным русским салатом оливье и смотрят семейный альбом.

Маленькие российские города совсем не похожи на маленькие израильские города. И вовсе не из-за отсутствия синагоги. Все дело в почве. В маленьких израильских городах почва песчаная и вода после дождя сразу уходит под землю. В маленьких российских городах почва глинистая и вода после дождя не уходит под землю, а долго остается на поверхности. От этого сильно пачкается обувь. Остальное Семе очень понравилось.

Десять дней пролетели быстро, и снова автобусом до центра, поездом до Ростова. Чуть не опоздали к самолету, но все обошлось. Все хорошо, все получается. Завтра понедельник – начало занятий в университете. Успеваем? Успеваем!

* * *

Российская таможня стоит на страже экономического суверенитета и экономической же безопасности государства. Ее основные качества – неподкупность, вежливость и бдительность. Об этом знает каждый, кто хоть раз пересекал российскую границу.

В международном секторе ростовского аэропорта таможенный контроль авиарейсов осуществляется с помощью рентгеновских аппаратов. Один из них – немецкий «Хайман» – просвечивает своими лучами багаж пассажира. Другой – инспектор поста Ковалева – просвечивает глазами самого пассажира. Ее взгляд ничем не уступает «Хайману».

– Это ваш багаж? – спрашивает пассажира инспектор Ковалева.

– Мой, – отвечает пассажир.

– Вы уверены? – Инспектор смотрит на пассажира, и тот понимает, что сказал какую-то глупость.

На рейсе № 429 Ростов – Тель-Авив сложных проблем обычно не возникало. Оружия и наркотиков у пассажиров этого рейса никогда не было. Валюта сверх нормы иногда водилась, но эти проблемы решались на месте.

Последние пассажиры – худой парень с девушкой и огромным рюкзаком – прошли оба рентгеновских аппарата и направились в отстойник за фанерной перегородкой, именуемый залом ожидания. В это время к инспектору Ковалевой подошел коллега, сидящий у «Хаймана», и сказал, что в огромном рюкзаке просматривается металлический предмет – надо бы внимательнее досмотреть.

Надо так надо. Парня позвали обратно и попросили еще раз пройти через аппарат. Действительно – что-то круглое металлическое вроде противопехотной мины.

По просьбе инспектора парень раскрыл рюкзак и вытащил из его недр чугунную сковородку. Мама попросила привезти. В Израиле одни тефлоновые, и нормальные котлеты на них не получаются.

Инспектор Ковалева понимающе улыбнулась. Ведь под ее погонами скрывались пусть и не очень хрупкие, но все-таки женские плечи. Пошутили по поводу.

– А это что? Губная гармошка? – все еще улыбаясь, спросила она, указывая на прямоугольный предмет, видимый в экране «Хаймана».

Сема, тоже улыбаясь, ответил, что никаких губных гармошек у него нет, и расстегнул застежку на боковом кармане рюкзака.

В это время пассажиров пригласили на посадку, и зал ожидания стал стремительно пустеть. Сема отыскал Аню глазами, подмигнул ей (вот сейчас закончится эта канитель со сковородкой, и полетим) и достал из кармана рюкзака то, что Хайман-Ковалева приняла за губную гармошку.

То ли короткое замыкание в это время произошло, то ли электричество внезапно вырубили, только хаймановский экран вдруг ярко вспыхнул и погас, а из ноздрей инспектора повалил черный едкий дым.

Это была не губная гармошка. Это вообще никакого отношения к музыке не имело. Сема держал в руках сменный коробчатый двухрядный магазин к пистолету-пулемету «узи», снаряженный двадцатью пятью боевыми патронами калибра девять миллиметров.

Вы кормили когда-нибудь голубей? Бросаешь одному голубю кусочек хлеба, и вдруг неизвестно откуда появляется еще один голубь, потом еще и еще, а через несколько секунд уже целая орава вечно голодных птиц, толкаясь, пытается клюнуть то место, где только что лежала еда.

На место происшествия из разных точек аэровокзала мигом слетелись зеленые таможенники и сизые оперативники из линейного отдела внутренних дел. Незаметно подошли и двое бесцветных с подчеркнуто безразличными лицами. Магазин от «узи», да еще с патронами – это хорошая и редкая для наших широт еда, особенно в свете борьбы с терроризмом.

Больше всех находка удивила Сему. Он по-человечески объяснил собравшимся, что перед отъездом по рассеянности забыл выложить магазин из рюкзака. Дело житейское, с кем не бывает.

Да-да, сочувственно кивал зеленый человек, составляя протокол. Вот здесь распишитесь. Сема, не читая, быстренько расписался, надеясь еще успеть на рейс. Инцидент с магазином – это, конечно, неприятность, но еще большая неприятность была в том, что Аня может улететь одна. Следующий рейс лишь через неделю. Так надолго они за последнее время не расставались.

Люди в погонах закрыли от Семы зал ожидания, Аню и выход на посадку. Когда заплаканная Аня выходила из самолета в аэропорту имени Бен-Гуриона, потенциальный террорист Сема уже сидел в камере.

* * *

Если бы я сочинял детективы, то написал бы так: «Тревожно зазвонил телефон». Но детектив – не мой жанр, и, вообще, я ничего не сочиняю. Что было, то и пишу. Поэтому телефон зазвонил как обычно именно в тот момент, когда я подносил ко рту ложку с горячим борщом.

– Могу я слышать господина Лившица? – И уже не надо было спрашивать, откуда звонят.

– Вы уже его слышите, – я опустил ложку, хотя знал, что разговор с клиентом натощак – это нарушение адвокатской этики.

– Я мама Семена Боренштейна. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

– Да.

– Вы его видели?

– Да.

– Как у него настроение?

– Не могу сказать, что он счастлив, но депрессии тоже не заметно, – профессиональный ответ (клиент уже не мертв, но еще не жив).

– Не заметно, вы говорите? Он же такой впечатлительный мальчик! А чем его кормят?

– Тем же, чем остальных. Кофе в постель не подают…

– Кофе, вы говорите? Ему нельзя кофе, у него же больное сердце! А где он спит?

– Я думаю, что на нарах…

– На нарах, вы говорите? Боже мой, у него же остеохондроз. Вы можете ему передать, чтобы не ложился у раскрытого окна, ему нельзя простуживаться. У него гайморит!

Через пять минут разговора я узнал, что Сема болеет холециститом, гастродуоденитом, пять лет назад у него был перелом правого голеностопного сустава, еще раньше вырезан аппендикс, а до четырех лет он страдал ночным энурезом. О какой контрабанде может идти речь с таким анамнезом?! Нужно срочно сказать прокурору, чтобы отпустил Сему домой к маме.

Но злой прокурор не отпускал Сему, потому что у Семы в России не было постоянного места жительства. Он так и сказал Нине Ефимовне по телефону. И еще он сказал, этот прокурор, что Сема совершил тяжкое преступление. Так он и сказал.

Азохен вей! И надо было ехать в Израиль, чтобы сесть в российскую тюрьму?!

* * *

Нина Ефимовна была права. Передо мной сидел худой, как кларнет, дембель армии обороны Израиля. Он был дважды завернут в драповое пальто, которое ему передали из синагоги, и периодически вытирал рукавом вытекающий из ноздри ручеек. Кроме насморка у Семы за эти дни появился конъюнктивит. По сценарию через неделю должна была начаться чесотка.

Мы помолчали о случившемся. Фактические обстоятельства дела были известны, а их юридическую оценку уже дали соседи по камере. Сема уточнил: правда ли, что за эту чепуху могут дать семь лет. Могут дать, а могут и не дать. Снова помолчали. На прощание Сема попросил передать ему зубную щетку, что-нибудь почитать и написал записку для мамы. Любящий сын сообщал Нине Ефимовне, что у него все хорошо: сидит в узкой «хате», куда регулярно заходят дачки по зеленой. Соседи – нормальные пацаны с интеллигентными статьями (в основном, мошенничество). Эту маляву он передает через адвоката и надеется, что все будет хорошо.

Про себя я отметил, что у Семы хорошие способности к языкам. И есть в кого – ведь мама филолог.

* * *

Все знают, что Уголовный кодекс – это книжка, где написано, за что сколько дают. Но не все знают, что там написано еще кое о чем. Например, о том, что основанием уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления. Чтобы узнать, за что сколько дают, вполне достаточно спинного мозга. Что же касается признаков состава преступления, то это уже теория. Ее потрогать руками нельзя, и спинного мозга недостаточно.

У железнодорожного состава тоже есть признаки – паровоз с дровами, вагоны с колесами. Паровоз без дров не поедет, и вагоны без паровоза останутся стоять на месте. Должны быть все признаки. Если признаки не все, это уже не состав.

Вот так и у нас, уголовников, должны быть все признаки состава преступления: объект и субъект, объективная сторона и субъективная сторона. Применительно к Семену Боренштейну (субъекту) нас интересует субъективная сторона, то есть умысел. Чтобы потрогать руками этот признак (хотя бы на бумаге), нужно узнать, что происходило в голове Семы-контрабандиста в тот момент, когда он перемещал через таможенную границу магазин с боевыми патронами. Нужно доказать, что он понимал общественную опасность своих действий и желал подорвать экономический суверенитет Российской Федерации. В конце концов, Сема должен был знать, что у него лежит в кармане рюкзака. Если он не знал, то у него не было умысла на контрабанду, а значит, нет состава преступления.

Для того чтобы влезть в Семину голову, необязательно делать ему трепанацию черепа. Можно поступить более гуманно – например, подумать.

Если вам скажут, что кто-то контрабандой возит апельсины из России в Марокко, вы о чем подумаете? Можете не отвечать, потому что любой нормальный человек об этом подумает. Зачем Боренштейну вывозить из Израиля магазин с патронами от израильского же автомата и потом везти его обратно?

Этот коварный вопрос не давал покоя прокурору, спинномозговая жидкость, подобно ртутному столбу, поднималась до уровня мозжечка и вызывала головную боль. С одной стороны, здравый смысл, а с другой – борьба с терроризмом.

Вопрос был вынесен для обсуждения на расширенном оперативном совещании с участием представителей таможенной службы. Один спинной мозг – хорошо, а два – лучше. Прокурор предлагал возбудить в отношении Боренштейна еще одно уголовное дело – по факту незаконного перемещения боеприпасов из Израиля в Россию. Таможенники возражали, потому что такого факта не могло быть с учетом бдительности российской таможни. Если же предположить, что Боренштейн провез боеприпасы из Израиля в Россию, то нужно наказывать сотрудника таможенного поста, который пропустил контрабанду в день прилета Боренштейна. Этого тоже допускать нельзя – свои люди все-таки.

Спинномозговая жидкость, как и любая другая, стремится туда, где давление меньше. Если нельзя пробиться через голову – нужно искать выход в другом направлении. Значит, Боренштейн приобрел боеприпасы на территории России. Вот так и напишем! В неустановленном месте, в неустановленное время, у неустановленного лица, но на территории России.

Соломоновым это решение не назовешь, но мы же и не в Израиле. Головную боль сразу как рукой сняло.

Много лет тому назад ходили слухи, будто китайцам втайне от всех удалось вытолкнуть на околоземную орбиту искусственный спутник Земли. При этом полтора миллиона человек заработали пупочную грыжу.

Кажется, я утверждал, что вагоны без паровоза не поедут? Забудьте. Прокуратуре удалось, поднатужившись, вытолкнуть уголовное дело Боренштейна в суд без паровоза. При этом грыжу никто не заработал.

* * *

Дальше все пошло по обычному сценарию: у Семы началась чесотка, а вагоны покатились под уклон, набирая скорость, лязгая буферами и чихая с присвистом на теоретические основы уголовного права. Обвиняемый в ожидании суда лежал на рельсах, а я предлагал ему не дергаться, надеясь, что можно будет вовремя отползти. Такие составы сами по себе не останавливаются, но бывает, что в суде они теряют скорость.

Вагоны были напичканы всякой всячиной – и экспертизой боеприпасов, и таможенной декларацией, которую Сема собственноручно заполнил, и всякого рода протоколами, постановлениями и справками. Беда, как обычно, состояла в том, что у Фемиды завязаны глаза, и она может не заметить главного. А главное было в отсутствии паровоза.

* * *

Без формы инспектор Ковалева выглядела вполне по-человечески. Кокетливая шляпка, очень модная всего пару сезонов назад, была ей очень к лицу. Без особого пафоса свидетель Ковалева рассказала суду о том, как рядом со сковородкой высветился прямоугольный предмет и как удивился этому подсудимый. Магазин с патронами не был сокрыт от таможенного досмотра в каких-либо тайниках, а лежал на виду. Конечно, суду оценивать действия Боренштейна, но, по ее мнению, это случайность и на контрабандиста подсудимый не похож.

Совсем иные показания дал инспектор таможни, который Сему не помнил, но, судя по ведомости, оформлял рейс в день его прилета из Израиля в Россию. Инспектор пал грудью на амбразуру и сказал, что возможность перемещения через таможенный пост магазина с боеприпасами в день его дежурства категорически исключается. Аппарат «Хайман» способен выявить даже иголку. Конечно, суду оценивать действия Боренштейна, но, по его мнению, магазин был приобретен в России и подсудимый намеревался незаконно вывезти его в Израиль.

Слушая инспектора, я наконец понял, почему в Россию никогда не проникает контрабанда.

Неожиданно для стороны обвинения военный атташе израильского посольства прислал материалы проверки, из которых следовало, что незадолго до демобилизации офицеру Боренштейну было объявлено взыскание от командира части за утерю одного магазина от пистолета-пулемета «узи». Военный атташе высказывал сожаление по поводу того, что Боренштейн нашел потерянный магазин так поздно.

Кроме того, родители Ани рассказали суду о том, что за все время пребывания у них Сема никуда из дома один не выходил, постоянно был на виду и, кроме сковородки, ничего не покупал. Заветное место на территории Российской Федерации, где Сема мог бы приобрести принадлежность к израильскому оружию, осталось неустановленным, и паровоз так и не появился.

А зачем паровоз, если вагоны и без него едут? Катятся под уклон, заляпанные по уши глинистой почвой, лязгая и чихая. А на подножке переднего вагона – озабоченный государственными интересами кондуктор в белом фраке. Он спокоен, он знает, что тормозов у вагонов нет.

Сторона обвинения не изменит свою позицию. В конце концов, какая разница, где подсудимый приобрел магазин с патронами – в Израиле или в России? Главное, что он не внес боеприпасы в таможенную декларацию и пытался провезти их через границу. А рассуждения об умысле пусть сторона защиты оставит для университетских семинаров, где ходят теоретически чистые составы. У нас тут почва глинистая и не до теорий. Особенно в свете борьбы с терроризмом.

* * *

Сначала дело казалось судье простым, и на его рассмотрение она отвела себе один день. Но вот уже месяц прошел, а все никак. Эти письма посольства, любопытство прессы, стаи голубей и непонятное молчание бесцветных… Непосвященные думают, что судья принимает решения по своему внутреннему убеждению, но откуда им, непосвященным, знать, что у судьи внутри? Лучше бы им и не знать.

Справа – обвинение, слева – защита, позади – работа в канцелярии и юрфак заочно, впереди – вакантное место председателя суда. Не ошибиться бы…

Если боишься ошибиться – сходи наверх. Там объяснят, что оправдательный приговор еще хуже, чем вагоны без паровоза. Теоретически такой приговор возможен, но практически исключается. Чтобы совместить теорию с практикой, нужно принять решение… ну, вроде соломонова. Не в прямом, конечно, смысле (не сочтите за намек), а в смысле объективности и всесторонности. Чтобы все стороны были довольны. Правосудие, если его понимать не по-израильски, а правильно, – это именно правосудие. Ориентируйтесь направо. Конечно, если предложат очень веские доводы, можно посмотреть и влево, но сейчас не тот случай. Сколько этот шахид уже просидел? Четыре месяца? Так придумайте законные основания и дайте ему полгода. Это же не семь лет. Приговор вроде обвинительный, но, пока слева будут жаловаться, срок кончится. Вам все понятно?

Так точно-с! Разрешите идти?

Ступайте, голубушка…

* * *

Теперь внутреннее убеждение окончательно сложилось. Итак, именем Российской Федерации суд установил, что гражданин государства Израиль Боренштейн, имея умысел на незаконное перемещение через таможенную границу магазина от пистолета-пулемета «узи» с патронами, указал в декларации заведомо ложные сведения об отсутствии у него боеприпасов.

Доводы защиты об отсутствии паровоза суд считает надуманными и необоснованными. Очевидно, что вагоны без паровоза двигаться не могут, однако из материалов уголовного дела усматривается, что вагоны движутся. Этот факт бесспорно свидетельствует о наличии паровоза. Определяя вид и размер наказания, суд учитывает степень общественной опасности и личность подсудимого, положительные характеристики, состояние здоровья и ходатайство посольства Израиля о снисхождении, но считает, что исправление и перевоспитание подсудимого невозможны без изоляции от общества.

* * *

Злые языки утверждают, что население России делится на две категории: тех, кто сидел, и тех, кто думает, что никогда не сядет.

Нина Ефимовна и ее семья относились ко второй категории. А что вы хотите? Муж инженер, папа ветеран и сын отличник. Так кому сидеть? Азохен вей! И надо было уезжать из Израиля, чтобы снова менять категорию?!

Дорогая Нина Ефимовна, не надо было! За пятнадцать лет жизни в Израиле вы отвыкли от России, и теперь не все шутки вам понятны.

Шесть месяцев по нашим меркам – детский срок. А Сема, несмотря на гайморит и гастродуоденит, уже не ребенок. У него оказалось хорошее чувство юмора.

Помните, один умный еврей сказал, что и это пройдет? Так вот – он был прав. Когда интеллигентные соседи Семы откинутся, он будет лежать на эйлатском пляже со степенью магистра, женой Аней и вашими внуками, но уже без всякой ностальгии по удивительной стране своего детства, где делают замечательных детей, где глинистая почва, где вагоны катятся по рельсам сами по себе, движимые одним лишь внутренним убеждением.

А я буду умничать на тему о том, что вагоны без паровозов должны стоять на запасном пути. Но вам это будет уже безразлично.

Кобелиная песня

Серым февральским утром, когда дворники скребли лопатами обледеневший асфальт, а остальные трудящиеся еще чистили зубы, серым февральским утром, которое не предвещало ничего плохого, как, впрочем, и ничего хорошего, – в общем, обычным февральским утром трагически оборвалась жизнь одного из обитателей девятиэтажного, типовой постройки, дома. Потерпевший – пекинес Чарли – был съеден стаффордширским бультерьером Айроном Чаком Ростфалом.

Этому предшествовали следующие обстоятельства.

Айрон Чак Ростфал, или просто Ара, выскочил из квартиры номер двенадцать, той, что в первом подъезде указанного дома, волоча за собой на длинном поводке хозяина – студента четвертого курса машиностроительного института Игоря Стрельцова.

Одновременно из пятого подъезда того же дома пенсионерка Елена Пансофьевна Бут торжественно вынесла пекинеса Чарли.

Обе пары с разной скоростью, но по одной и той же надобности проследовали в западном направлении к участку местности, который еще несколько лет назад назывался газоном. В то время, когда животные приседали, подрагивая от натуги хвостами, их хозяева стояли спиной друг к другу и делали вид, что не знакомы между собой. И было почему.

Дело в том, что Елена Пансофьевна, человек почти интеллигентный, презирала новых русских собак и их хозяев. Это они погубили страну, в которой Елена Пансофьевна жила. И, между прочим, неплохо жила. Она собственной грудью пробила себе дорогу – от простой машинистки до завсектором делопроизводства райкома партии. Она пересидела семерых первых секретарей и каждому из них была благодарна – кому за диплом пединститута, кому за квартиру в новом доме, кому за поездку в Болгарию. Разве это плохо? Но потом райкомы упразднили, и страна превратилась в сплошной бардак. И дипломы, и квартиры, и поездки – теперь все можно купить.

Чарли появился уже после упразднения райкомов, но знал о социально-экономических взглядах Елены Пансофьевны все, поскольку был единственным ее слушателем. Как потомок обитателей дворца китайского императора, он чувствовал себя главным в доме и снисходительно относился к своей хозяйке: пусть болтает, лишь бы вовремя подавала еду.

Студент Стрельцов со своей стороны был от родителей наслышан о прошлом величии Елены Пансофьевны, которая всю жизнь работала в райкоме лишь потому, что обладала шикарным экстерьером и не беременела. Что касается пекинесов, то Стрельцовы их вообще за собак не держали.

Ара был того же мнения. Он знал, что круче него нет никого не только во дворе, но и во всем мире – вплоть до гастронома на углу. Это давало Стаффорду право поднимать заднюю лапу там, где ему хотелось, и гонять местных псов.

Когда священный обряд был закончен, стороны приступили непосредственно к прогулке. Это заключалось в том, что Ара отрабатывал команду апорт, а Чарли сидел у ног хозяйки и высокомерно взирал на идиота, бегающего за палкой. В какой-то момент Чарли неудачно выразился по поводу занятий Ары. Тот сделал вид, что не заметил, но поставил себе на заметку поведение лохматого. Пекинес воспринял спокойствие Ары как признак слабости и гавкнул громче.

Это уже потом Елена Пансофьевна рассказывала о том, что злобный стаффорд набросился на ее собачку без всякой причины. На самом деле причина у Ары была, и довольно веская. Речь шла об иерархии во дворе, а это святое. Обычные собаки перед дракой поднимают шерсть дыбом, скалят зубы и рычат. Ара был специальной бойцовой собакой и ничего этого не делал – он просто подался вперед и застыл, намекая лохматому, что лучше бы тому не гавкать. Лохматый же, не увидев клыков и вздыбленной шерсти противника, решил, что все в порядке и он, как всегда, главный. Чарли оскалился и зарычал в последний раз. Вернее – он начал рычать, но не закончил, потому что уже через долю секунды был у Ары в зубах.

Тут следовало бы написать так:

«„О, Чарли!" – воскликнула Елена Пансофьевна и, всплеснув руками, упала в обморок».

Но это было не так. Пенсионерка Бут в два прыжка настигла Ару и стала со значительной силой наносить ему удары ногами по телу и в жизненно важный орган – голову, сопровождая свои действия матерной бранью. Однако голова не была у стаффордширского бультерьера жизненно важным органом. Он ею просто ел. По этой причине удары Елены Пансофьевны были для Ары не чувствительнее вычесывания блох.

И все равно – напрасно она это делала. Ара сначала только придушил пекинеса, ожидая извинений за некорректное поведение. Да и хозяин уже тянул Ару за ошейник. Ну побаловались и разбежались. Это, в конце концов, наше собачье дело. Но ногами, да еще по голове! Это уже вопрос принципа.

Ара вывернулся и рванул с добычей в сторону металлических гаражей. Еще некоторое время из узкой щели между гаражами был слышен жалобный визг Чарли, а потом все стихло. Ара вышел из укрытия, виновато опустив голову, но облизываясь.

* * *

Ирония здесь неуместна, господа. Собака – это член семьи. Что говорить о пенсионерке Бут, если даже китайские императоры считали пекинесов членами своей семьи, выделяли им специальных слуг и награждали почетными орденами. Того, кто смел поднять на пекинеса руку, казнили.

Опухшая от слез Елена Пансофьевна тоже жаждала крови. Когда студент Стрельцов с мамой пришли извиняться и предложили купить нового пекинеса, она не пустила их на порог. Никто и никогда не заменит ей Чарли, она отомстит за его смерть, и месть эта будет страшнее клыков стаффордширского бультерьера. Елена Пансофьевна прибавила еще пару слов из лексикона первых секретарей и захлопнула дверь.

Вечером о случившемся узнал Стрельцов-старший. Собачку жалко, но зачем оскорблять жену и сына?! Что, теперь всем в одну могилу с ее кобелем ложиться? Короче, папа сказал, что, если эта райкомовская блядь еще раз откроет рот, он сам ее загрызет. Все, давайте ужинать.

Но поужинать не удалось.

В дверь позвонили.

* * *

В прежние времена Елене Пансофьевне достаточно было бы в нужной обстановке, в нужной позе и с нужной интонацией сказать пару слов Первому – и на следующий день этого студентика исключили бы из комсомола, потом из института, потом у его папы на работе провели бы ревизию и упрятали бы его за решетку, потом его маму бы… Ох, сладкое это чувство – месть! Елена Пансофьевна даже плакать перестала, представляя себе процесс исчезновения семьи Стрельцовых.

Но сейчас не те времена.

Хотя – как сказать. Елена Пансофьевна хорошо запомнила, как Первый, уходя, говорил:

– Запомни, Леля, ничего не изменилось, мы все при власти.

И он был прав. Кто-то в демократы подался, кто-то в бизнес, но, если не обращать внимания на символику, картина та же.

Елена Пансофьевна набрала номер телефона. Первый сейчас возглавлял региональное отделение партии, выводящей страну из кризиса, имел большие связи и мог бы помочь. Выслушав рассказ Лели, Первый озадачился и попросил через часик перезвонить. Через часик Леля по совету Первого написала заявление на имя прокурора района. Там уже ждут.

К концу рабочего дня Елена Пансофьевна в деловом костюме из прошлого гардероба сидела в кабинете прокурора с тремя листами машинописного текста.

Текст, который, понятное дело, касался трагедии, развернувшейся на глазах заявителя, сопровождался также замечаниями на тему употребления наркотиков Стрельцовым-младшим, нетрудовых доходов Стрельцова-старшего, далеко не весталочьего поведения жены последнего, а также риторическими вопросами – «доколе?!» и «сколько можно терпеть?!». Заканчивалось все требованием привлечь к уголовной ответственности убийцу Чарли. Дата и витиеватая подпись: Е. Бут.

Кого, хочу я вас спросить? Кого не тронут эти, почти шекспировские, страсти?

По версии Елены Пансофьевны, прокурор, еще не дочитав заявления до конца, должен был зарыдать, а потом высморкаться, воспылать гневом и дать указание стереть с лица земли всю стрельцовскую породу. Тем более что, осмелюсь напомнить, был звонок.

Прокурор не зарыдал. Жизнь научила его сдерживать эмоции. Тем более что был звонок. Связавшись с начальником милиции, он попросил послать по адресу участкового, попрощался с заявительницей и лишь потом дал волю чувствам.

* * *

Итак, в дверь Стрельцовых позвонили. На пороге стоял молодой человек, который, как нетрудно было догадаться по обледеневшим усам и коленкоровой папке, служил участковым инспектором.

– Здесь проживает гражданин Айрон Чак Ростфал? – спросил инспектор, удивляясь тому, что это имя наконец удалось произнести без запинки.

Перед тем как стать участковым, инспектор полгода охранял каток во дворце спорта, и сейчас был его должностной дебют. Начальник лично поручил ему выехать на место происшествия и разобраться – значит, дело особой важности. Материалов практически никаких – только имя жулика на бумажке. «Кто этот хренов Ростфал? – думал инспектор, пробираясь по заснеженным улицам. – Наверно, иностранец».

Видя, что вся семья в изумлении уставилась на инспектора, он повторил вопрос.

– Ара, это к тебе! – крикнул папа, как ни странно, на чистом русском.

Из глубины квартиры неожиданно выбежало ужасающей внешности черное животное – то ли бульдог, то ли крокодил. Животное, скребя когтями о паркет, с трудом затормозило перед хозяевами и стало пританцовывать, сучить лапами и вилять хвостом. Инспектор сделал шаг назад и прилип к двери. Он с детства боялся собак. Пес подошел к незнакомцу, обнюхал его, изучил лужицу вокруг ботинок и сел, уткнувшись пастью в самое дорогое.

Инспектор неожиданно вспомнил бабушкину песню о поникшей голове молодого комсомольца. Погибнуть в двадцать три года, пусть даже на боевом посту…

– Да вы не бойтесь, он не кусается, – мама потрепала пса за шею. – Ара, фу!

Ара лизнул мамину руку и отошел от гостя.

Потом лужицу вытерли, ботинки поставили к батарее, а притихшего инспектора проводили к столу и в перерывах между тостами за знакомство рассказали ему о том, кто такой Айрон Чак Ростфал, кто такая гражданка Бут и что произошло утром.

Все закончилось походом в пятый подъезд к заявительнице в надежде на то, что она при участковом не будет хамить и согласится принять нового пекинеса. Но Елена Пансофьевна, увидев в глазок милиционера в сопровождении Стрельцовых, закричала через дверь, что без ордера никого в свое жилище не пустит. Как ни упрашивал участковый, ему не удалось в тот вечер принять объяснение у гражданки Бут.

* * *

Стрельцов-старший был в ярости. Значит, гражданка Бут решила заявления писать? Значит, воевать вздумала, стерва? Он на нее управу найдет. Есть, слава богу, к кому обратиться – не на голом же месте он свой бизнес начинал.

Папа позвонил в большой дом на площади, набил стрелку – есть разговор не по телефону.

После разговора был звонок прокурору. Что там у нас по делу Стрельцова? Так-так… Ну-ну… Вы там разберитесь по закону. Отбой.

По закону собака не является лицом, подлежащим привлечению к уголовной ответственности, как бы ни хотела этого гражданка Бут. Поэтому, разобравшись, заявительнице так и ответили. Какой вопрос, такой и ответ.

Но Елене Пансофьевне такой ответ, естественно, не понравился.

И была жалоба, и был звонок. Что там у нас по делу Бут? Собака не субъект ответственности? А владелец собаки?

Владелец собаки – субъект. Можно посмотреть с позиций нарушения правил содержания собак и кошек. Не Уголовный, конечно, кодекс и не прокурорского масштаба дело, но все-таки. Тем более что был звонок.

Игоря вызвали к участковому. Он пришел со всеми справками, метриками и свидетельствами, были изучены стандарты породы от правил постановки ушей и прикуса до высоты холки. Все вроде бы нормально, и прививки от бешенства есть. Но собака гуляла без намордника, причинила ущерб имуществу гражданина. Нужно привлекать владельца к административной ответственности.

Незаметно пришла весна. И был звонок. Из такого высокого кабинета, откуда вся область видна как на ладони. Выше этого, может, пара-тройка кабинетов и найдется, но из тех вниз уже не смотрят. Оттуда смотрят только вверх.

Что там у нас по делу Стрельцова?

Собака без намордника – это, конечно, плохо. Но ведь на поводке – это хорошо. В соответствии с правилами кинологической федерации в намордниках должны гулять собаки выше сорока сантиметров в холке. У Ары – тридцать девять, что соответствует его стандартному экстерьеру, подтверждено документами об участии в выставках и медалями. Ара имеет полное право ходить без намордника. И вообще стаффордширский бультерьер – это незлобная и ласковая собачка-компаньон, друг человека. Об этом написано в литературе. А вот пекинесы – высокомерные, воинственные и своенравные псы. Об этом тоже написано. Надо еще разобраться, почему Чарли гулял без поводка.

На основании изложенного у нас там, по делу Стрельцова, все хорошо, разобрались по закону и отказали в возбуждении уголовного дела. Отбой.

Лето началось с дождей. И был звонок. Оттуда, куда смотрят из высоких кабинетов.

Что там у нас по делу Бут?

У нас там все хорошо, решаем вопрос о привлечении обидчиков к административной ответственности. Отбой.

А в один из дней перед обедом вошла секретарша, протягивая прокурору дрожащей рукой телефонный аппарат из белого мрамора.

– С вами будут говорить из дворца китайского императора, – сказали в трубке, и прокурор услышал хорошо знакомый из телевизора тенор. – Что там у нас по делу Бут?

Даже не удивившись тому, что президент страны говорит с ним из дворца давно умершего китайского императора, прокурор хотел было ответить, что все хорошо, но в это время из глубины кабинета выскочил стаффордширский бультерьер и с криком «Что там у нас по делу Стрельцова?!» – вцепился ему в горло. Прокурор в ужасе очнулся. Жизнь научила его сдерживать эмоции. Он запер дверь кабинета, встал перед зеркалом и сказал:

– …ь!!!..ь!!!..!!! – после чего, насвистывая, отправился пешком обедать в студенческую столовую напротив.

Из столовой прокурор не вернулся. Временно исполняющий обязанности прокурора дал гражданке Бут мотивированный ответ о том, что состава преступления прокуратура не усматривает и заявительнице следует обратиться в суд в порядке гражданского судопроизводства.

* * *

Некоторые циники от юриспруденции утверждают, что гражданские дела выигрывает тот, кто лучше соврет. Я категорически не согласен! Такие утверждения создают ложное представление о судопроизводстве и дезориентируют граждан, желающих отстаивать в суде свои права и законные интересы. Любому практикующему адвокату известно, что хорошо соврать – это лишь первая половина пути к успеху. Вторая половина – сделать так, чтобы этому поверили. И если первая половина относится к области науки, то вторая – это уже искусство.

Что касается науки, то здесь все просто: в одну руку берешь норму права (в качестве общего правила), в другую – рассказ клиента (в качестве частного случая) и нахлобучиваешь одно на другое. Если не получается – добавляешь нужные детали или убираешь ненужные. Это называется построение силлогизма и относится к формальной логике, которую проходят на первом курсе университета.

С искусством посложнее. Тут главное не перепутать – что и в какую руку положить. Я имею в виду, конечно, доказательства и их использование в ходе рассмотрения дела в суде.

Проиллюстрируем сказанное на примере.

Вред, причиненный имуществу, подлежит возмещению. Собака является имуществом ее владельца, поэтому вред, причиненный ей, тоже подлежит возмещению. Это у нас общее правило.

Соседский стаффорд съел вашего пекинеса при уже описанных обстоятельствах. Надо возместить ущерб. Это – частный случай.

Теперь строим силлогизм. Сколько стоит пекинес? Около сорока условных единиц. Это мало – даже расходы на адвоката не покроет. Пишем четыреста. Документов на собаку нет? Будут. У нас в клубе собаководства есть свой человек. А моральный вред (то есть нравственные и физические страдания)? Это отдельная тема. Пожилая, одинокая женщина потеряла любимца. Жизнь покатилась под откос, на нервной почве развились сахарный диабет и гипертония. Стоимость лекарств – сюда же, чеки из аптек – наберем, историю болезни – предъявим. Получается около тысячи. Умножаем на два (на всякий случай), округляем до трех (для красоты) – и силлогизм готов.

Сын-студент в качестве единственного ответчика не подходит – у него нет дохода. Мама – домашняя хозяйка нас вообще не интересует. А вот папа-предприниматель нам пригодится.

В конце лета, когда трава на могиле Чарли пожелтела от жары, отца и сына Стрельцовых вызвали в суд в качестве ответчиков. Как следовало из искового заявления, они в то утро вместе гуляли с собакой и натравливали ее на беззащитного пекинеса. Истица просит взыскать с ответчиков солидарно сумму, эквивалентную трем тысячам условных единиц.

Стрельцов-папа, получив повестку в суд, схватился за винчестер. Мама схватилась за папину руку. Сын-старшекурсник взял Ару на поводок и, хлопнув дверью, вышел из дома. Как раз на сегодня у них была назначена вязка с породистой сукой тигрового окраса.

* * *

В назначенный день Елена Пансофьевна во главе группы очевидцев февральской трагедии стояла у входа в здание суда. Когда-то здесь был райком. Когда-то здесь на дубовом паркете лежали ковры, а на потолке висели хрустальные люстры. Когда-то из третьего слева окна на первом этаже Елена Пансофьевна смотрела на клумбу и стенд с портретами передовиков производства. Разве это плохо? И бывшая завсектором делопроизводства заговорила на любимую тему под сочувственные вздохи свиты.

В это время из подкатившего к крыльцу автомобиля вышли Стрельцовы. Елена Пансофьевна оскалила коронки и зарычала. Мама из домашней хозяйки превратилась в дикую. Стрельцов-папа застыл перед броском, отметив про себя, что метрах в ста очень кстати находятся металлические гаражи.

На этом подготовительная часть судебного заседания завершилась. Секретарь пригласила всех в зал. Адвокаты схватили своих клиентов за ошейники и повели судиться.

В соответствии с процедурой истец должен рассказать о том, что он ищет в суде. Елена Пансофьевна искала справедливости. Это была ее первая ошибка. На предложение суда изложить суть своих требований истица поведала присутствующим о том, что новые русские погубили страну, изгадили дворы и держат в страхе остальных граждан.

Такое начало сулило хорошие перспективы судебного поединка, и я не без оснований стал ждать, когда наш процессуальный противник заговорит об американском империализме. И я дождался. Несмотря на красноречивые жесты своего адвоката, Елена Пансофьевна отстегнула ошейник и выбежала на свободу. Американский стаффордширский бультерьер – это следствие преклонения перед заокеанской модой, которая убивает национальные традиции. Есть мнение, что в нашем обществе не место таким собакам. Их надо запретить. На законодательном уровне. На самом высоком. На политическом. Сколько можно терпеть? Доколе? Сын – наркоман, отец – вор. Гав! Гав! Гав!

Судья повторила предложение насчет сути исковых требований. Политический уровень – это три троллейбусные остановки отсюда, а у нас тут все по-простому.

Представитель Елены Пансофьевны, удачно используя паузу, втащила истицу на ринг. Потом она сама изложила суть, попросила возместить материальный ущерб, компенсировать моральный вред и вернулась в исходное положение. Теперь суду все понятно.

Наша очередь.

Папе было что сказать о сути исковых требований гражданки Бут. И он бы сказал, если бы ему дали такую возможность. Он бы не касался высокой политики. Он бы прошелся в противоположном направлении, а потом вдоль и поперек.

Но такой возможности я ему не дал, объяснив свою позицию в понятных папе выражениях. Поэтому добрый и, я бы даже сказал, – смиренный папа, не признавая исковых требований, тихим голосом рассказал, что в то серое февральское утро он был в командировке за восемьсот километров от родного двора (соответствующие документы предъявляются суду) и поэтому видеть трагической сцены съедения пекинеса Чарли не мог. Никак не мог – даже при всем своем желании. А желание такое, кстати, вполне могло возникнуть, если внимательно присмотреться к моральному облику хозяйки пекинеса…

Папу пришлось дернуть за поводок, и он закончил свое выступление тем, что иск не признает, потому что никакого отношения к ситуации и к собаке сына не имеет. Даже не помнит, как ее зовут.

Сын подтвердил тот факт, что папа был в командировке. Что касается сути исковых требований, то он их частично признает и готов купить гражданке Бут нового пекинеса с первой же стипендии.

Если утверждение о том, что папа был в командировке, возмутило Елену Пансофьевну, то предложение купить ей нового пекинеса повергло ее в ярость. А месть? А нравственные и физические страдания? А условные единицы? Истица категорически не согласна с таким унизительным предложением и будет сражаться до конца. Это была ее вторая ошибка.

* * *

Сражаться так сражаться. До конца так до конца. Стороны разошлись для подготовки домашнего задания.

Приближалась зима.

Следующее заседание началось с исследования вопроса о том, сколько стоит съеденная собачка. Истица, положив на трибуну свое жизненное кредо, сделала лицо и пояснила суду, что собачка была ее близким другом, единственной радостью в жизни и поэтому бесценна.

Спасибо, Елена Пансофьевна. Хотелось бы только уточнить – означает ли такой ответ отказ от исковых требований в части возмещении материального ущерба, связанного с гибелью Чарли?

Представитель истицы метнула на свою доверительницу взгляд весом в два центнера и представила суду справку о том, что такой пекинес стоит четыреста условных единиц. На студенческую стипендию не купишь.

Четыреста, говорите? Забавно. А почему вы решили, что погибший был именно пекинесом, а не, например, двортерьером.

А потому, что так написано в карточке щенка. Взгляните, будьте так любезны, коллега. Вот: порода – пекинес, пол – кобель, окрас – шампань, номера родительских родословных, имя и адрес заводчика, круглая печать организации любительского собаководства. Кобель был породистый, поэтому ваши намеки, коллега, неуместны.

– Выкусил? – прошипела за спиной представителя бывшая завсектором нищему студенту.

Студент с достоинством ответил гражданке Бут характерным жестом в полторы руки и отвернулся к окну.

На следующем заседании я показывал суду адресную справку о том, что по адресу, указанному в карточке щенка, вместо заводчика проживает совсем другой человек. Причем в течение последних пятнадцати лет. С учетом того, что нашему Чарли на момент трагической гибели было всего восемь, сведения в карточке несколько сомнительны. А если добавить к этому справочку о том, что заводчик с теми данными, которые обозначены в карточке, вообще на территории области не значится, то сомнения становятся серьезными. Скажу больше: на метрике щенка, выданной восемь лет назад, имеется оттиск печати, появившейся в клубе любительского собаководства после его реорганизации в прошлом году. Вот соответствующая справочка, будьте так любезны взглянуть и успокоиться, коллега. Мы готовились.

Теперь по поводу морального вреда. Нужно выяснить, с какого момента жизнь истицы покатилась под откос и находится ли гипертоническая болезнь с сахарным диабетом в причинной связи с гибелью собачки неустановленной породы по имени Чарли.

После Нового года допрашивали свидетелей. Все они говорили правду, только правду и, что самое характерное, ничего, кроме правды.

Председатель клуба любительского собаководства, он же в прошлом председатель гаражного кооператива, а еще раньше (но это совсем давно) директор бани, во всем признался. Печать действительно новая, потому что он выдавал карточку щенка недавно, а не восемь лет назад. Но выдавал дубликат, поскольку подлинник истица утратила. Почему не указал, что это дубликат? Забыл. Откуда брал сведения о собаке? Из памяти. Пекинесов в клубе много, но этот запомнился. Чем запомнился? Затрудняюсь ответить.

Очевидцы февральской трагедии (их было двое) как раз в то утро почему-то рано проснулись. Один решил постоять на балконе (погода располагала), а другой просто прогуливался. И вдруг они увидели то, о чем сейчас рассказывают суду. Балкон на восьмом этаже, выходит в сторону гаражей. Видимость замечательная, как на ладони. А бывший газон где? За углом, его с балкона не видно. В котором часу это было? Около шести утра.

Все достоверно, только солнце взошло в тот день в семь пятьдесят четыре и было пасмурно. Справка гидрометеослужбы прилагается.

И так далее до конца января.

* * *

Я не хочу быть похожим на циников от юриспруденции, которые создают ложное представление о судопроизводстве и дезориентируют граждан. Вдруг вам когда-нибудь, боже упаси, придется отстаивать в суде свои права и законные интересы, и вдруг вы захотите узнать, как это делается. О науке я уже рассказал, а об искусстве не успел, погнавшись за сюжетом.

Кому-то может показаться, что крутые адвокаты жонглируют перед судьей справками, а он, наивный, всему этому верит.

Было бы нелепо предполагать, что стороны, нашедшие выходы на прокурора, не смогли найти такие же выходы и на суд. Весы в руках Фемиды раскачивались, уходя в опасный крен, но «что там по делу Бут?» тут же уравновешивалось «что там по делу Стрельцова?», и наступало зыбкое равновесие.

Однако судья не мог исчезнуть или передать дело в другое место, поэтому, когда обе чаши весов переполнились до краев, он наложил на глаза уже много лет валявшуюся без надобности черную повязку и сказал:

– …ть! Решу по закону.

Вот это и есть искусство.

* * *

Решение по закону состоялось почти в годовщину гибели Чарли.

Суд критически оценил представленные истицей доказательства о породе и стоимости погибшей собачки и не усмотрел оснований для удовлетворения исковых требований в части возмещения материального ущерба. Это для одной стороны.

В то же время стаффордширский бультерьер в силу его особенностей может быть отнесен к источнику повышенной опасности. Законом установлено, что владелец источника повышенной опасности обязан возместить причиненный вред независимо от вины. Владельцем стаффорда являлся Игорь Стрельцов, поэтому он и обязан компенсировать истице моральный вред в размере десяти условных единиц. А папа не при делах. Это для другой стороны.

Впереди была кассационная инстанция, наука, искусство и психиатрический стационар.

* * *

Ясным февральским утром, когда зевающие спросонья троллейбусы выползали из своих нор, цепляясь рогами за сети проводов, ясным февральским утром, когда розовое солнце прыгало по крышам многоэтажек, предвещая хорошую погоду, – в общем, обычным февральским утром в дверь пенсионерки Елены Пансофьевны Бут кто-то позвонил. Накинув шелковый халат времен китайской культурной революции, Елена Пансофьевна подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью она никого не увидела, но услышала странные звуки – то ли вздохи, то ли стоны, то ли храп.

Постояв немного, Елена Пансофьевна рискнула приоткрыть дверь. Перед ней, виновато опустив голову, стоял Айрон Чак Ростфал собственной персоной. Он держал в зубах плетеную корзинку.

Тут следовало бы написать так: «Разгневанная пенсионерка Е. Бут захлопнула дверь перед мордой стаффордширского бультерьера, сопровождая свои действия матерной бранью».

Но я так не напишу. Мне не хочется так писать.

– О, боже! – воскликнула Елена Пансофьевна, всплеснув руками, и взяла корзинку из пасти своего врага. В корзинке, положив морду на породистые лапы, сопел щенок. Там же лежал свернутый в трубку лист бумаги. Порода – стаффордширский бультерьер, пол – кобель, окрас – тигровый, родословная, заводчик, печать, подпись. Пенсионерка Бут взяла щенка в руки и положить обратно уже не смогла.

– Так не бывает, – скажете вы.

– Может быть, – скажу я. Ара, кстати, того же мнения.

Истина по Станиславскому

Говорят, что, если сосед должен тебе тридцать рублей – это его проблема. Если сосед должен тебе тридцать тысяч рублей – это уже твоя проблема.

Пупков (среди братвы – просто Пупок) имел проблему на гораздо большую сумму. Огорчало то, что обычно подобные проблемы возникали у соседей Пупка. Было даже время, когда единственным способом решения соседских проблем стало выдвижение своей кандидатуры в депутаты законодательного собрания. С депутата долг не спросишь. Однако у соперников проблем оказалось на порядок больше, и Пупок проиграл в честной борьбе за звание народного избранника.

Пришлось вернуться из политики в бизнес. Бизнес этот состоял из пары-тройки магазинчиков, маленького колбасного заводика и небольшой овощной базы. Кроме того, Пупок возглавлял группу товарищей из числа спортсменов, выполняющих функции альтернативной инспекции Министерства по налогам и сборам. Товарищи неплохо справлялись со своими функциональными обязанностями, сборы регулярно поступали, магазинчики работали, проблемы решались и возникали вновь. В общем—жизнь продолжалась, бизнес работал.

И тут появился друг детства Гриша со своим вагоном солярки и наглой мордой. Гриша предложил кинуть железную дорогу, но не так, как обычно, а по-честному. Несмотря на то что у Пупка была другая специальность, он иногда проявлял интерес к смежным видам искусств, особенно в тех случаях, когда пахло деньгами. По мнению Гриши, случай был именно таким.

Схема, предложенная другом детства, была проще, чем могла бы показаться с первого взгляда. А именно: знакомые пацаны контролируют одно предприятие. Это предприятие через посредника продает колхозникам цистерну солярки. Ночью перед взвешиванием цистерны мы сливаем себе солярку и закачиваем туда воду. Диспетчер – тоже наш пацан, поэтому все будет тихо и по уму. Утром железная дорога принимает состав для перевозки, пломбирует вагоны, и они уходят по назначению.

Пупок наморщил лоб – а в чем прикол? Гриша сделал лицо. Прикол в том, братан, что, когда покупатель обнаружит в цистерне воду, он поднимет шум. Но предъява будет не к пацанам, а к железной дороге, потому что она перевозчик и отвечает за несохранность груза. Все это прогоняется через суд, а выигранные бабки делятся между продавцом, посредником и нами. Втыкнулся?

Товарищи из числа выполняющих функции все проверили – дело чистое. Деньги, которые нужно вложить в дело, – это копейки по сравнению с ожидаемым наваром. И Пупок согласился. Не столько из жадности, сколько из любви к искусству. Это, в натуре, честное кидалово, а железная дорога все равно ворует больше.

Первая проблема возникла после того, как железная дорога в ответ на предъявление иска стала добиваться возбуждения уголовного дела. Подозрения пали и на продавца. Потом со счета продавца были сняты все деньги, а офис закрылся. Предприятие оказалось зарегистрированным по чьему-то утерянному паспорту, и концы пропали. Гриша уверял, что все нормально и деньги в надежном месте – просто пацаны не хотят светиться.

Но у Пупка возникло обоснованное предположение, что его деньги повисли в воздухе на неопределенное время.

Грише выкатили претензию на сумму вложенных денег плюс проценты, поставили на счетчик и установили срок.

Сначала Гриша возражал, потом, оценив серьезные аргументы товарищей, согласился и пообещал, а через некоторое время потерялся. Вот так у Пупка и возникла проблема на сумму, гораздо большую, чем тридцать тысяч.

* * *

Мне интересно, вы уже догадались о том, кто из двух друзей детства обратился к адвокату? Ведь это адвокатская история, поэтому читатель не без оснований ожидает дальнейшего развития событий в правовом поле. Например, Пупок обратился к адвокату для того, чтобы предъявить иск о взыскании долга с Гриши. Или Грише, как ответчику, потребовалась юридическая помощь при защите имущественных прав в суде.

Ничего подобного, конечно, не произошло. В нашем правовом поле столько сорняков, что обычные культуры в нем не приживаются. Множество замечательных умов размышляло на тему о том, почему в России все происходит не так, как теоретически предполагалось, но окончательных выводов никто еще не сделал. Давайте без ложной скромности признаемся, что мы с вами кое-что знаем на эту тему. Но никому не скажем. Подождем, что скажут замечательные умы.

Предъявлять иск о взыскании долга с Гриши Пупок не мог из опасения быть неправильно понятым. В его арсенале были более эффективные технологии работы с должниками. Поэтому правовое поле осталось где-то сбоку, а Пупок пошел знакомой ему тропинкой через лес. Эта тропинка и привела его ко мне. Не самого, конечно, Пупка (он в это время уже был под стражей), а его товарищей из альтернативной инспекции.

Приход товарищей был вызван следующими обстоятельствами.

Потеря Гриши очень огорчила друга его детства. Гришу через две недели разыскали и установили за ним наружное наблюдение. Солнечным июльским утром, когда Гриша вышел за сигаретами, к нему подъехал автомобиль с затемненными стеклами, из автомобиля вышли двое очень уж приветливых парней и предложили ему прокатиться. Смекнув, с чем связано такое предложение, Гриша попытался было бежать, но споткнулся о ногу одного из приветливых и упал. Второй раз ему уже ничего не предлагали, а просто запихнули в багажник и привезли на небольшую овощную базу. Там Гришу заперли в будке рефрижератора, объяснив, что его ждет в случае невозвращения долга. Гриша не был настолько наивен, чтобы самостоятельно об этом не догадаться.

Все было бы хорошо, и не привела бы тропинка к адвокату, если бы не одна случайность. Сцену приглашения Гриши в автомобиль видела соседка. Она позвонила Гришиной жене, а та, зная, на какие деньги они с Гришей собрались уезжать за границу, обратилась в милицию. Милиция работала не хуже, чем группа товарищей Пупка, и уже к вечеру владельца небольшой овощной базы так же приветливо пригласили в автомобиль. А ночью полуживого Гришу вытащили из рефрижератора.

* * *

Казалось бы, посадка Пупка освобождала Гришу от обязательств. Но, как писал классик, нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Общество, в котором жил Гриша, не приветствовало обращение к ментам за разрешением проблем. Быть терпилой – это впадлу. Объяснять, что виновата жена, которая живет не по понятиям, было уже поздно. Более того, некоторые представители общества стали в известном смысле правопреемниками Пупка в части имущественных отношений по сделке с железной дорогой, и судьба денег им была далеко не безразлична. С другой стороны, уголовное дело о хищении горюче-смазочных материалов неуклонно, словно состав с соляркой, двигалось навстречу уголовному делу о похищении Гриши, и в случае их соединения Гриша мог оказаться в соседней камере с Пупком. Ментам нужна была жертвенная овца. Станет ли такой овцой Гриша, зависело от общества. Сейчас оно молчало, но, как было отмечено на последнем сходняке, молчание не будет слишком долгим. От Гриши требовалось решение, и он его принял.

* * *

О том, что судья Поликарпов слушал дела, можно было говорить лишь с некоторой долей условности. Старик был почти глухим и хорошо понимал только письменную речь. С его опытом судейской работы Поликарпову было вполне достаточно бегло прочесть уголовное дело, и обвинительный приговор уже созревал в старческом мозгу. Поэтому во время слушания дела судья всегда что-то писал. Непосвященные предполагали, что он параллельно с секретарем записывает то, что говорят участники процесса. Те, кто был давно знаком с Поликарповым, думали, что он уже пишет приговор. Те, кто был очень давно знаком с Поликарповым, знали, что приговор уже написан, а в данный момент судья сочиняет приговор по другому делу, которое еще не назначено к слушанию и лежит у него в сейфе. Такой метод позволял Поликарпову работать быстро и четко. Как в те годы, когда он в чине капитана юстиции входил в состав трибунальской тройки, выносившей в день по пять приговоров врагам народа. Тогда был настоящий порядок, не то что сейчас.

Изредка Поликарпов, увидев боковым зрением, что кто-то из защитников вставал, обращаясь к суду, отрывал голову от своих записей и строго смотрел на врага.

– Так! Какой вопрос? – произносил он.

Враг не успевал произнести ни слова.

– Сядьте на место! – приказывал он, поскольку призван был руководить ходом процесса.

– У меня ходатайство, – возмущался защитник, но Поликарпов уже не обращал никакого внимания на возмутившегося и поворачивался к секретарю:

– Запишите в протокол замечание адвокату Такому-то-манштейн-бергу за нарушение порядка в судебном заседании.

Иные непосвященные позволяли себе наглость возражать против действий председательствующего судьи. Те, кто был давно знаком с Поликарповым, молча садились, чтобы дождаться момента, когда старик снова увлечется своей писаниной и не заметит повторения попытки. Те, кто был очень давно знаком с Поликарповым, излагали свои ходатайства письменно и передавали их секретарю. Бывали случаи, когда это помогало.

По сегодняшнему делу приговор, в основном, был уже готов. Оставалось лишь приладить к будущему приговору протокол еще не состоявшегося судебного заседания, в котором будут отражены добытые в суде доказательства. Что бы там ни говорили подсудимые, при хорошей работе хорошего секретаря записано будет то, что должно быть записано в соответствии с приговором.

Секретарь Лена понимала шефа с одного слова. Хотя на самом деле слов уже давно не требовалось. Лена сама знала, что нужно. Восемнадцатилетней девочкой она пришла в областной суд, обладая прекрасной фигурой, хорошим почерком и умением хранить тайны. За двадцать лет работы она так и осталась Леной. Изменилась лишь ее фигура, но на почерк это не повлияло.

Речь шла о похищении человека, совершенном организованной группой. Учитывая процедурную тягомотину, связанную с тем, что дело слушалось с участием присяжных заседателей, Поликарпов планировал огласить приговор через пять дней, то есть в пятницу. А потом – в отпуск. Раньше Поликарпов не любил отпуск, потому что не знал, чем заняться в свободное время. В последние годы работать стало тяжелее, особенно после обеда, когда невыносимо тянуло в сон.

* * *

Премьера была назначена на понедельник. Все действующие лица и исполнители явились сами или были доставлены конвоем. В роли главного подсудимого – заслуженный авторитет района Пупок. Его подельники – двое приветливых парней без особых примет, не заслуживающие специального описания. В роли потерпевшего – Гриша. Остальные актеры, указанные в программе, томились в вестибюле, ожидая своего выхода.

Государственному обвинителю показалось целесообразным начать судебное следствие с допроса потерпевшего. Защита не возражала.

Итак, что может потерпевший поведать суду о совершенном в отношении него преступлении?

Гриша придал своему лицу честное с элементами придурковатости выражение и поведал присяжным о том, что с детских лет знает подсудимого. Они вместе ездили в пионерский лагерь, посещали драмкружок, делились радостями и печалями. Дня за два до происшедшего Гриша в очередной раз поссорился с женой. Ссоры и взаимные обиды стали в последнее время частыми в их семье. У Гриши возникло желание побыть одному, поразмышлять о жизни. К кому же еще обратиться за помощью, как не к старинному другу?

– Так! Какой вопрос? – Проснувшись, Поликарпов почувствовал, что потерпевший отклоняется от показаний, изложенных в приговоре. – Сядьте на место! – неизвестно к кому обращаясь, произнес судья.

Поскольку в зале все, кроме Гриши, сидели, потерпевший принял это на свой счет и сел на скамью.

– Потерпевший! Что вы себе позволяете?! – Поликарпов грозно взглянул на Гришу. – Встаньте на место!

– Вы же сами сказали сесть! – возразил Гриша.

– Запишите в протокол, – Поликарпов повернулся к Лене: – еще одно предупреждение – и потерпевший будет удален из зала.

Я давно знал Поликарпова, поэтому сделал знак обалдевшему Грише, чтобы он не вступал в спор. Судья снова погрузился в послеобеденные размышления, а Гриша продолжил повествование.

Он сообщил присяжным о том, что знал о наличии у друга детства рефрижератора. Это как раз то место, где человек может побыть в одиночестве, поэтому Гриша попросил подсудимого запереть его там на некоторое время. А работники милиции ничего не поняли и помешали процессу самоанализа. Такая вот история.

В зале воцарилась тишина. Никто из участников процесса, в том числе и я, не был готов к такому взгляду на ситуацию. По нашему сценарию, написанному после принятия Гришей решения, потерпевший должен был рассказать о том, как они с Пупком поехали по делам на овощную базу, как у них возник спор по поводу прошлого долга и как этот спор мягко перешел в ссору. В результате Пупок, будучи физически более сильным, затолкал Гришу в рефрижератор. Остальные двое подсудимых вообще никакого участия в этом не принимали. Таким образом, мы имели реальную возможность квалификации действий Пупка не как похищения человека, да еще совершенного (смешно говорить!) организованной группой, а как незаконное лишение человека свободы, не связанное с его похищением. Смысл заключался в том, что в первом случае срок – от восьми до двадцати лет, а во втором – от нуля до двух. Небольшая, но разница.

Сценарий был тщательно проработан, роли распределены, мизансцены расставлены. Грише с его театральным прошлым (последний раз два года условно) нужно было лишь выучить роль. Но Гриша отошел от авторского текста и занялся самодеятельностью. Характер героя мог потерять достоверность.

Однако, что сказано – то услышано присяжными, и дальнейшее уже зависело от способности Гриши к импровизации. Справедливости ради нужно отметить, что в искренности изложения материала потерпевшему трудно было отказать.

После Гришиного монолога был намечен выход прокурора. Сцена допроса потерпевшего государственным обвинителем. В соответствии с текстом судьи Поликарпова эта сцена изначально должна была исполняться дуэтом: сторона обвинения, то есть прокурор, и потерпевший обличают подсудимого. В приговоре сцена начиналась фразой: «Из показаний потерпевшего видно, что…» Далее следовало описание драматических событий памятного дня и счастливый финал – освобождение Гриши из неволи оперативниками. Но обстоятельства сложились так, что дуэта не получилось – прокурор выступал соло.

Он появился на сцене в синем одеянии с зеленым кантом и золотыми звездами. Выйдя на середину сцены, наш процессуальный противник замер в третьей позиции, несколько раз грациозно сделал ножкой тандю-батман и вдруг лихо сиганул через стол на свое рабочее место. Это был тактический маневр.

Притихший было зал заметно оживился. Гриша, однако, не очень этим впечатлился и сосредоточенно изучал содержимое полости носа, прилипшее к мизинцу правой руки.

– Скажите, потерпевший, – начал прокурор лирическим тенором, скосив глаз в сторону скамьи присяжных, как бы призывая их аккомпанировать, – почему вы решили заниматься самоанализом именно в рефрижераторе? Неужели не было других мест?

– Там уютно, – ответил Гриша, не обращая внимания на явную иронию прокурора, – и никто не отвлекает. Я же говорил, что хотел побыть в одиночестве.

– И все-таки, потерпевший, – продолжил обвинитель уже баритоном, – почему именно рефрижератор? А если бы вместо рефрижератора была камера в следственном изоляторе?

Сценарий корректировался на ходу. Очевидно, что сейчас в общей композиции была бы уместна небольшая интермедия. Я обратил внимание судьи на скрытую угрозу в словах государственного обвинителя о камере в следственном изоляторе.

– Так! Какой вопрос? – Отложив свои записи в сторону, судья не дождался моего ответа. – Вы что тут нарушаете? Запишите…

Но вышколенная Лена и без этого напоминания уже записывала в протокол замечание адвокату за нарушение порядка в судебном заседании.

Гриша действовал по системе Станиславского – «я в предлагаемых обстоятельствах». Он понимал, что эти предложенные ему обстоятельства намного лучше тех, в которых он может оказаться, если плохо сыграет. Поэтому Гриша старался.

Прокурор тоже действовал по системе Станиславского – «не верю!». Он понимал, что потерпевший врет, и никак не мог уличить его в этом. Каждый новый куплет начинался трогательным «и все-таки, потерпевший!», но заканчивался неудачей. Гриша включил дурака и отвечал одно и то же. Он вошел в образ, и, казалось, содержимое собственного носа интересовало его больше, чем правосудие. Однако государственного обвинителя не покидала надежда, и он тоже старался. Наш противник еще не знал, что ждет его впереди.

А ждали его соседка и сторож овощной базы. Это был наш сюрприз. Соседка сообщила присяжным о том, как Гриша самостоятельно сел в автомобиль по просьбе двух парней, которые были совсем не похожи на тех, которые сидят за решеткой. А сторож издалека наблюдал, как Гриша о чем-то просил гражданина Пупкова, но тот не соглашался. У Пупкова при этом было удивленное выражение лица. Наконец Грише удалось в чем-то убедить подсудимого, тот отомкнул замок двери рефрижератора и помог Грише подняться в будку.

Система Станиславского не помогла нашему процессуальному противнику. Как справедливый человек и честный гражданин, он бросил карандаш на стол:

– Свидетель, вы говорите неправду! – с горечью произнес прокурор, как будто видел свидетелей, говорящих в суде правду.

– Я говорю правду, – с некоторой даже обидой в голосе возразил сторож овощной базы.

– Так! Какой вопрос? – Поликарпов услышал сигнальное слово. – Суду ваша правда не нужна. Нам нужна истина по делу.

* * *

Господа присяжные заседатели! Вы будете смеяться, но старик прав: вам не нужна правда. И вы ее никогда не узнаете. Вы никогда не узнаете о том, как Гриша с Пупком по-честному кинули железную дорогу и как нечестно поступил Гриша. Вы никогда не узнаете о том, как при задержании оперативник засунул в карман Пупка пакет зеленого вещества с характерным запахом конопли. И о том, как вещество превратилось в зеленый чай, вы тоже не узнаете. Эта нехитрая химическая реакция произошла сразу после передачи оперативнику конверта с такими же, как чай, зелеными бумажками. Все это правда, оставшаяся за пределами сцены. И этой правде не суждено стать истиной по делу.

Истина по делу необязательно должна быть правдой. Это всего лишь то, что достоверно установлено в суде. Это результат творческих усилий труппы нашего театра. Это такое сочетание доказательств, которое приведет вас, господа присяжные заседатели, к убеждению о виновности или невиновности подсудимых.

В качестве доказательств обвинения прозвучали показания потерпевшего и свидетелей. Эти показания подсудимые полностью подтвердили. Ничего другого вы не слышали, поэтому можно считать, что истина по делу установлена. На вопрос о том, доказано ли, что Пупок в составе организованной группы похитил Гришу, вы единогласно ответите – нет, не доказано. Это и есть истина по делу.

Бурные, продолжительные аплодисменты! Подсудимые, стирая грим с лица, выходят из клетки на авансцену и кланяются публике вместе с другими участниками процесса. Среди кланяющихся нет только Гриши. Они с женой в это время ожидают таможенного контроля на польско-германской границе.

Занавес закрывается.

Примечания

1

Доброе утро, Ваша Честь! Разрешите войти?

2

Трудно сказать, но давайте попробуем.

3

Прошу прощения.

4

Я с его матерью, а также с теми, кто ее сделал, имел интимные отношения в форме орально-генитального контакта (груз.).

Content

Владимир Лившиц
Защита Лившица: Адвокатские истории

Дело особого производства

Немного джаза

Танцы на воде

Господин берейтор

Полеты Абрикосова

Интермеццо № 1

Диатомовый планктон

Этюд для начинающих

Антиген в тарелке супа

Лицо кавказской национальности

Интермеццо № 2

Лакей его превосходительства

Altera pars

Подставка

Дефлоратор

Копеечное дело

Интермеццо № 3

Пункт «г»

Романс под крышей

Идишер шахид

Кобелиная песня

Истина по Станиславскому

Примечания