Амели Нотомб

Преступление

Когда я впервые увидел себя в зеркале, то засмеялся: я не поверил, что это я. Теперь, глядя на свое отражение, я тоже смеюсь, потому что знаю: это я. В таком чудовищном уродстве есть что-то забавное.

Кличка моя пристала ко мне давным-давно. Мне было, наверно, лет шесть, когда какой-то мальчишка во дворе крикнул: «Квазимодо!» И все дети, захлебываясь от восторга, подхватили хором: «Квазимодо! Квазимодо!»

А ведь никто из них и слыхом не слыхал о Викторе Гюго. Но имя Квазимодо подходило мне как нельзя лучше: достаточно было услышать его, и все становилось ясно.

С тех пор иначе меня не называли.

По-моему, никому не следовало бы рассуждать о красоте, кроме уродов. Безобразнее себя я в жизни никого не встречал, так что считаю, что я как раз имею такое право. Оно дорогого стоит: за это я даже готов смириться со своей судьбой.

Кроме того, уродством можно даже наслаждаться. Например, кто еще получает такое удовольствие, просто идя по улице: я всматриваюсь в лица прохожих, с нетерпением ожидая того чудесного момента, когда я попаду в их поле зрения, – я просто обожаю, как они на меня реагируют, как один пугается, другой брезгливо кривится, обожаю, когда кто-то прячет глаза, а кто-то по-детски завороженно смотрит на меня, не в силах оторваться.

Меня так и подмывает крикнуть им всем: «А ведь это только лицо! Посмотрели бы на все остальное, с вами еще не то было бы!»

Что-то все-таки не продумано насчет красоты: все в один голос твердят, что внешность не имеет значения, что главное – душа и все такое прочее. Почему же тогда смазливых звезд как превозносили, так и превозносят, а образин вроде меня как не хотели знать, так и не хотят?

В общем, врут люди. Интересно только, понимают они это или нет? Вот что меня бесит: возможно, они врут, сами того не сознавая.

Мне хочется крикнуть им в лицо: «Играйте в чистую духовность, если вам это улыбается! Говорите сколько хотите, что вы не судите людей по внешности, если вам так больше нравится! Но себе-то мозги не пудрите!»

Мое лицо напоминает ухо. Оно вогнутое, с нелепыми хрящеватыми выпуклостями, наиболее удачные обрезки которых располагаются примерно там, где должны быть нос или надбровные дуги, но большей частью ни на какой известный лицевой рельеф они даже отдаленно не похожи.

Вместо глаз у меня две заплывшие щелочки, вдобавок они постоянно гноятся. Белки глазных яблок налиты кровью, как у злодеев в маоистской литературе. Сероватые зрачки плавают в них, словно дохлые рыбы.

Шевелюра у меня вроде половика из акрилового волокна, знаете, из тех, что даже постиранные выглядят грязными. Я бы брился наголо, да вот беда: кожа на голове покрыта коркой экземы.

Когда во мне еще оставалась жалость к окружающим, я подумывал отпустить бороду и усы, но отказался от этой мысли, потому что они все равно скрыли бы далеко не все необходимое: на самом деле, чтобы мало-мальски сносно выглядеть, мне бы понадобилась растительность еще и на лбу и на носу.

Что до выражения лица, если оно у меня вообще есть, отсылаю вас к Гюго, сказавшему о горбуне из собора Парижской Богоматери: «Гримаса была его лицом».

Зовут меня Эпифан Отос – Отос, как марка лифтов, к которым я не имею никакого отношения. Я родился в праздник волхвов, и мои родители никак не могли выбрать между Гаспаром, Мельхиором и Балтазаром. Они остановились на моем имени, сочтя его совокупностью всех трех.

Теперь, когда я стал взрослым, люди приличия ради проявляют ко мне уважение. На здоровье, но представляете, чего им стоит обращаться ко мне по имени: Эпифан?

Я худ, что вообще-то для мужчины красиво, но моя худоба отвратительна.

Христос на кресте неплохо смотрится со своим впалым животом и выступающими ребрами. Большинство тощих мужчин похожи на велосипед, а это очень мило.

Я же напоминаю скорее спущенную шину. У меня, как у собак породы шарпей, кожи в избытке. Мой хилый костяк и скудная плоть занимают совсем мало места внутри этого просторного облачения, и оно, разумеется, провисает.

Я пытался носить облегающую одежду, чтобы она выполняла ту функцию, с которой не справляется мой эпидермис. Получилось ужасно. Дряблая оболочка лежала складками, и я выглядел чахлым и жирным одновременно.

Так что теперь я ношу широкую одежду и смахиваю на скелет, но это хоть не противно. Доброжелатели пытаются давать мне советы:

– Вы бы питались получше.

– Зачем? Вы хотите, чтобы моего уродства стало еще больше?

Я вообще терпеть не могу, когда обо мне заботятся.

Что-то не продумано и насчет Квазимодо: читатели не могут не любить его, горемычного: ах, какой он жуткий, ах, как его жалко! Прирожденная жертва, да и только.

Когда он влюбляется в Зсмеральду, так и хочется крикнуть красавице: «Полюби его! Разве можно перед ним устоять? Не смотри только на его внешность!»

Все это очень мило, но почему мы ждем, что Эсмеральда окажется объективнее Квазимодо? Разве его привлекает не ее наружность? Скажите на милость, он олицетворяет превосходство внутренней красоты над красотой внешней! Полюбил бы в таком случае беззубую старуху – тогда в него можно было бы поверить.

Между тем избранница его сердца – дивной красоты цыганка, влюбиться в которую проще простого. И нас пытаются убедить, что у этого горбуна чистая душа?

Со всей ответственностью утверждаю, что душа у него подлая и порочная. Я знаю, о чем говорю: ведь Квазимодо – это я.

От прыщей на лице меня Бог миловал – зато они, как туча саранчи, облепили спину и плечи.

Там – мое чудо, мое сокровенное счастье, предмет моего непостижимого блаженства: всю мерзость этого мира ношу я между лопатками. Это не просто красные прыщики и желтые гнойнички. Даже слепого стошнит, если он к ним прикоснется: пупырчатая липкая поверхность на ощупь еще хуже, чем на вид.

Эта язва египетская обрушилась на меня, когда мне было шестнадцать лет, в возрасте сказочных принцесс. Мать пришла в ужас и потащила меня к дерматологу:

– У ребенка проказа!

– Нет, мадам, это угри.

– Не может быть. У меня были когда-то угри: ничего похожего.

– У вас была обычная форма. Ваш сын страдает более тяжелой разновидностью этого заболевания.

– С возрастом это пройдет?

– Нельзя сказать наверняка. Мы имеем дело с одной из самых загадочных патологий.

– Может быть, это из-за питания? Ребенок переедает, он слишком любит шоколад.

– Медицина давно уже не верит в подобный вздор, мадам.

Моя мать обиделась и решила сама меня лечить, сходя из своего здравого смысла. Она посадила меня на безжировую диету, в результате чего я только похудел, да так резко, что кожа моя отделилась от костей и навсегда осталась висеть. Вот отчего я похож на шарпея.

Зато угрям все шло на пользу – они от этого расцвели пышным цветом. Выражаясь языком вулканологии, можно сказать, что мои прыщи пробудились: дотрагиваясь до них пальцами, я ощущал, как там что-то бурлит, вскипая.

Мать, любившая меня все меньше и меньше, показала это явление дерматологу.

– А что вы на это скажете, доктор? – вопросила она с какой-то даже гордостью, как человек, демонстрирующий явные признаки недуга, в существовании которого сомневалась медицина.

Сокрушенный столь чудовищной ошибкой природы, бедняга только вздохнул:

– Мадам, остается надеяться, что заболевание не распространится.

Хоть в чем-то мне повезло: высыпание не пошло дальше плеч.

Я был счастлив: ведь если бы оно перекинулось на лицо, мне бы из дому было не выйти.

И потом, я нахожу, что так куда эффектнее. Покройся я весь этой пакостью, было бы не то впечатление. Это как если бы на человеческом теле было двадцать пять половых органов, а не один: оно в значительной мере утратило бы тогда свою эротичность. Неодолимо привлекают только отдельные островки.

Мои лопатки – оазис ужаса в чистом виде. Я смотрю на них в зеркало и от одного этого зрелища едва не кончаю. Касаюсь их пальцами, наслаждение нарастает. Я вхожу туда, где теряют смысл любые слова: я наполняюсь силой, которая в тысячу раз сильнее меня самого; меня пронзает блаженство – а что же было бы, черт возьми, что бы было, будь это рука Этель, а не моя?

Ну разумеется, существует Этель. Где Квазимодо, там и Эсмеральда. Иначе быть не может. Есть Эпифан – есть и Этель.

Клянусь, я никогда не говорил себе: «Я, самый уродливый мужчина на свете, непременно полюблю красавицу из красавиц, дабы не нарушать классических канонов». Это вышло само собой.

Как-то я наткнулся на объявление в газете: «Для съемок художественного фильма требуется мужчина отталкивающей внешности». Мне понравилась лаконичность: не оговаривались ни расовая принадлежность, ни возраст. «Отталкивающей внешности» – и точка. Как раз про меня. Никаких других эпитетов в объявлении не содержалось. К формулировке «художественный фильм» я отнесся скептически: мне она показалась плеоназмом. В следующую минуту я подумал, что теоретически это, конечно, и есть плеоназм, но на самом деле – нет. О чем свидетельствует множество коротко– и полнометражных фильмов.

Недолго думая, я отправился по указанному адресу.

– Нет, месье. Мы снимаем художественный фильм, а не фильм ужасов, – заявила мне киношная Дама.

А я и не знал, что в обязанности ассистентов по актерам входит оскорблять людей.

– Работа служит вам для выплеска отрицательных эмоций, мадам?

Я шагнул к ней с намерением расквасить ей физиономию. Но не успел: ее телохранитель послал меня в нокаут. Я потерял сознание.

Возле меня стояла на коленях фея и гладила мое лицо.

– Мерзавцы, как они вас изуродовали, – произнес небесный голос.

Еще не совсем придя в себя, я честно уточнил:

– Нет, мадемуазель, я такой и был.

Я говорил с ней без страха: ведь она была порождением моего беспамятства. Эту красоту выдумал я сам, что подтверждал ее странный вид: голову украшало нечто вроде диадемы – узенький металлический обруч, увенчанный бычьими рогами. Тело же в длинном одеянии – черной языческой тунике – оставалось загадкой.

Я любовался моим творением. Это я ее создал, а значит, имел на нее все права. Я поднял руку и дотронулся до ангельского лица. Оно не выражало ни отвращения, ни жалости – одну лишь всепоглощающую доброту. Изогнутые острые рога усиливали его сияние.

Я приказал – поскольку был ее создателем:

– А теперь прочтите мне стихи Бодлера:

Предайся Красоте душой, в меня влюбленной;

Я буду Музою твоею и Мадонной! [1]

Она улыбнулась. Мои пальцы касались ее царственной белоснежной кожи. Она была моя. Душа пела заповеди блаженства.

И тут кто-то крикнул:

– Этель!

Это был не мой голос.

– Этель!

Фея оказалась не моя.

Ассистент режиссера звал ее гримироваться. Этель играла в фильме главную женскую роль.

Она приподняла меня с неожиданной силой:

– Идемте со мной. Гримерша хоть немного приведет вас в порядок.

На заплетающихся ногах я доковылял до павильона, опираясь на плечо моего ангела-хранителя.

– Он тоже снимается? – спросила гримерша.

– Нет. С ним обошлись по-свински во время кастинга. Он попытался дать отпор, и Жерар разбил ему лицо. Взгляни-ка на висок.

Я сел перед зеркалом и обнаружил, что край лба весь в крови; странно, но так я выглядел менее уродливым – вернее сказать, рана несколько отвлекала от моего уродства. Я сам себе понравился и порадовался, что красавица увидела меня именно таким.

Гримерша принесла чистый спирт.

– Потерпите, сейчас я продезинфицирую. Будет больно.

Я завопил от боли и увидел, как Этель стиснула зубы, сопереживая моему страданию. От этого меня бросило в жар.

Кровь была смыта, обозначилась рана: отчетливая, глубокая, как жаберная щель, она шла от левой брови к волосам.

– Мне только этого не хватало, – усмехнулся я.

– Надеюсь, вы подадите жалобу, – возмущенно сказала актриса.

– С какой стати? Если бы не этот Жерар, я не встретил бы вас.

Она как будто не заметила этого признания.

– Если вы не дадите отпор этим людям, они так и будут думать, что им все дозволено. Маргарита, ты не наклеишь ему пластырь?

– Heт, пусть рана дышит, так лучше. Я смажу меркурохромом. Извините, месье, будет не очень красиво.

Святые женщины! Они говорили со мной так, будто эта красная полоса могла сделать мое лицо безобразнее, чем оно было. Я благословил ослепивший их гнев.

На меркурохром Маргарита не поскупилась. Я пробормотал строку из Нерваля: «Поцелуй королевы на челе моем рдеет…» И, вспомнив вдруг, что последнее слово этого сонета – «фея», прикусил язык, охваченный глупым страхом: я боялся выдать мою тайну.

Я освободил гримерное кресло, и в него села Этель. Я пожалел, что не мог своим вечно холодным телом согреть ей сиденье: сам я испытываю почти эротическое ощущение, садясь в метро на место, с которого только что встала женщина, когда оно еще теплое от ее ягодиц.

Я сделал вид, будто шок у меня не прошел.

– Вы не позволите мне еще немножко посидеть? – спросил я слабым голосом и опустился на стул.

– Ну конечно, – ласково ответила Этель.

– Зовите меня Эпифаном.

Не знаю, расслышала ли она. Я погрузился в созерцание священнодействия. Грим был любовным слиянием двух женщин. С бесконечным доверием Этель словно приносила в дар свое дивное лицо. Та склонялась к ней с какой-то торжественностью, сознавая всю значимость дара. Она трепетно колдовала над ним, ласкала и лелеяла на тысячу ладов, всякий раз все нежнее и нежнее.

Апогей наступил, когда художница сказала своему произведению:

– Закрой глаза.

Она, стало быть, хотела, чтобы та отдалась с закрытыми глазами. Актриса повиновалась, и я увидел, какие у нее дивные веки. На двух девственно-чистых овалах художница начертала абстрактные символы – а может быть, то были некие эзотерические письмена.

«Поистине грим – таинство», – подумал я в восхищении.

Далее настал черед губной помады, такой ликующе непристойной, что я подивился, как это мне позволили присутствовать при подобном зрелище. Порядочные женщины в два счета выставили бы меня за дверь. На самом-то деле обо мне просто-напросто забыли – и это стало для меня высшей благодатью: Квазимодо был допущен в святая святых гинекея.

– Готово, – сказала Маргарита, когда истек этот благословенный час.

– Великолепно, – улыбнулась красавица, любуясь своим отражением в зеркале.

Тут вошел какой-то тип и, взглянув на нее, затопал ногами:

– Что это такое? Вы ничего не поняли! Мы снимаем художественный фильм!

– Мой грим, по-вашему, не художественный? – возмутилась гримерша.

– Конечно нет! Ты сделала из нее красавицу.

– Я не делала из нее красавицу, я только подчеркнула ее красоту. Если тебе нужна уродина, не надо было приглашать Этель.

– Понимала бы что-нибудь! – проорал этот хам.

– Иди ты. Делай сам, что хочешь.

Скандалист – а это был не кто иной, как режиссер-постановщик – подошел к актрисе и безобразно размалевал ей лицо. В тот день я узнал, что красота, оказывается, несовместима с высокой художественностью.

Моя история несуразна – за это я ее и люблю. Вошь влюбилась в небесное создание – это же так карикатурно. Хуже всего или лучше всего то, что она… Кто она? Ясно кто! Актриса! Вот это и называется: придерживаться традиций. Ведь Эсмеральда – цыганка, а это подразумевает, помимо прочего, что она – комедиантка.

Вообще-то девушка, в которую вы влюблены, хочет она того или нет, непременно становится актрисой.

Даже тогда – и в особенности тогда, – когда она не отвечает на ваше чувство, и тысячекратно – когда вовсе не знает о вашей страсти.

Последний случай – редчайший и прекраснейший. И выпал он мне. Пока у меня хватало ума молчать о своем безумии, я успел познать все радости этой аскетической любви: я был тайным зрителем моей актрисы, которая никогда не блистала таким талантом, как для меня одного – она, сама того не ведая, играла только для меня свою главную роль – роль той, что испокон веков внушает любовь.

Нет выше счастья, чем аскеза. Не возникни у меня самой что ни на есть примитивной потребности высказаться, не было бы никаких проблем.

Она узнала меня мучеником уродства, я узнал ее мученицей искусства: это сближает.

– А этот какого черта здесь делает? – поинтересовался режиссер, заметив меня.

– Он пришел на кастинг, а мерзавец Жерар его избил, – с вызовом ответила Этель.

– Его не взяли? Жаль. Он бы, пожалуй, подошел для роли бальзамировщика.

– Тебя только это расстроило? А что ему разбили лицо – это, по-твоему, в порядке вещей?

Я был здесь, а они говорили обо мне в третьем лице. Люди часто совершают в отношении меня эту бестактность: конечно, с моим лицом я третье лицо и есть.

– Этот тип хочет сниматься?

– Спроси его.

– Вы действительно хотите играть в моем фильме?

– Нет.

– Кино вас не прельщает?

Кино меня прельщало, еще как! Что за идиотский вопрос! Иначе неужели я пришел бы? Не будь здесь Этель, я бы так и сказал. Но она слушала меня, и мне хотелось предстать перед ней героем, оскорбленным в лучших чувствах. Поэтому я ответил:

– Нет.

– Зачем же тогда вы пришли?

– Посмотреть.

– Ладно. Сейчас не до того. Идем.

И они ушли. Меня зло взяло, что он ни о чем больше не спросил: недолго пришлось побыть в привлекательной роли жертвы.

Я потащился за ними на съемочную площадку. И не замедлил порадоваться своему отказу: кто бы мог подумать, что кино – это такая скучища? Два часа я только и слышал что слово «стоп!». Но оно означало не переход к следующей сцене: всякий раз начинали по новой один и тот же эпизод.

Тоска была – хоть вешайся. Режиссер – его звали Пьером – находил в каждом дубле недостатки, похоже, понятные ему одному.

– Невыразительно!

Или, например:

– Вяло!

Или, когда ему не хватало вдохновения:

– Бездарно!

Вся съемочная группа была на пределе. Я не понимал, чего они ждут и почему до сих пор не разбежались.

А ведь поначалу я пришел в восторг. Павильон представлял собой экспрессионистскую арену с нарисованными тенями и трупами на зрительских местах. Этель играла главную роль – молодого бешеного быка, который влюбляется в матадора и выражает свои чувства, вспоров ему рогами живот.

Идея показалась мне замечательной и исполненной глубокого смысла: «Возлюбленных все убивают», – сказал Уайльд, один из моих святых покровителей. Мне не терпелось увидеть, как красавица устремится, нагнув голову, на того, кем хотел бы быть я, насадит на рога, оторвет от земли и помчится по кругу, неся его над головой. Я думал о том, как кровь жертвы потечет по лицу быка, а он будет слизывать ее, высовывая язык.

Режиссер явно не разделял моих эстетических воззрений. Я заглянул в сценарий, ходивший по кругу.

Можно было подумать, что это протокол заседания профсоюза ветеринаров.

Мне свойственно делать глупости. Я счел уместным сообщить Пьеру свое мнение между двумя «стоп!».

Он оглядел меня с головы до ног и продолжал распоряжаться, не сказав мне ни слова.

Прошло два часа съемок, а я видел только один эпизод, да и то а самом зачатке: какой-то зомби распахивал ворота, и на арену выбегал великолепный бык. Этот план занимал в фильме секунды четыре и был далеко не самым важным, если судить по банальности его постановки. Никто, похоже не понимал, почему тиран без конца его переснимает.

Я больше не сомневался в том, что Этель – ангел: ни малейшего раздражения или нетерпения ни разу не отразилось на ее лице. Она была единственным человеком во всей студии, кто не пребывал на грани истерики.

Наконец режиссер рявкнул:

– На сегодня хватит! Работать невозможно, все бездари!

Я думал, его сейчас побьют. И ошибся: его хамство все восприняли с искренним почтением.

«Настоящий художник!» – шептали вокруг меня.

– Полный идиот, – сказала исполнительница главной роли Маргарите, снимавшей с нее грим.

Молодые женщины понимающе переглянулись и засмеялись.

– Если вы так думаете, – вмешался я, – почему же тогда работаете с ним?

– Вы еще здесь?

– Я был на съемке. Почему вы не пошлете его куда подальше?

Она пожала плечами:

– Контракт есть контракт. Закатывать скандалы не в моем духе.

– А сначала почему вы согласились?

– Мне понравился сценарий. Меня вдохновила идея сыграть быка. Так надоели эти дурацкие роли современных молодых женщин! Пьера уважают в киношной тусовке. Я не ожидала, что он окажется таким болваном.

Я снова благословил человека, расквасившего мне физиономию. Если бы не он, два милых создания могли на законном основании поинтересоваться, почему я не ухожу. На правах жертвы нашего общего палача я удостоился очаровательных знаков внимания.

Как бы мне хотелось вернуть тот день. Это было год назад. Даже не верится: за этот последний год в моей жизни произошло больше событий, чем за двадцать девять предыдущих лет.

Помню, я сказал тогда:

– Ваше лицо – изумительный палимпсест: грим Маргариты, поверх него мазня режиссера. А снятие грима подобно труду археолога.

– Как красноречиво и как образно. Мы здесь к этому не привыкли.

Сегодня я думаю, что она смеялась надо мной, но в тогдашнем моем упоении каждое ее слово я принимал за чистую монету. Это было нетрудно: со мной никто за всю мою жизнь не говорил так ласково. Казалось, для нее просто не существовало уродства, которое я нес, как крест, с рождения.

Бодлер писал в своем дневнике, что «в любви единственное и высшее наслаждение есть уверенность в том, что творишь зло». Мне это всегда казалось теорией, не лишенной интереса, но касавшейся меня лично так же мало, как квантовая физика или смещение материков.

Никогда в жизни я не представлял, что смогу влюбиться. Я об этом и не помышлял; это ведь древняя как мир истина, что уродам нет места в любовной игре.

В тот вечер, после встречи с Этель, фраза Бодлера вспомнилась мне, и я впервые спросил себя, не отвечает ли она некоему затаенному желанию. И вот тогда-то мне открылась поразительная вещь: я не имел ни малейшего понятия о том, чего мне хочется. Мне не хватало многих лет умственной подготовки – лет, когда у подростков зарождаются и оформляются идеалы в области возвышенных чувств и плотских мерзостей.

Мой багаж равнялся нулю. В сущности, уродство сохранило меня в первозданной чистоте: теперь предстояло до всего дойти своим умом. Я больше не был двадцатидевятилетним, мне было одиннадцать.

Я принялся за дело с усердием неофита. Я решил обратиться к разным инстанциям; среди них были энциклопедия, мой половой орган, маркиз де Сад, медицинский словарь, «Пармская обитель», фильмы категории X [2], мои зубы, Иероним Босх, Пьер Луис [3], объявления в газетах, линии моей руки.

Я размышлял над словами Батая [4]: «Эротизм есть приятие жизни даже за гранью смерти». В этом наверняка было зерно истины, но какое? Я попытался сделать выкладки на бумаге, как в математике.

Полученный результат, бесспорно, оказался не лишенным изящества.

Поскольку все эти занятия нисколько не пополнили моих знаний, я решил погрузиться в пучину памяти.

Я лег на пол, широко раскинув руки и ноги, закрыл глаза и ушел в себя. Веки заменили мне киноэкран. Картины на нем показывали до того уморительные, что мне захотелось немедленно прервать эксперимент.

Я удержал себя, подумав, что эротика по определению комична: не преступив черту, не возжелаешь, а что может быть упоительнее, чем преступить правила хорошего вкуса?

И я стал смотреть свой внутренний фильм дальше. Мало-помалу у меня возникло впечатление, что многие кадры мне знакомы. Там были древние римляне, игрища на аренах и первые христиане, брошенные на съедение львам. Вскоре я уже был уверен, что эти мотивы вовсе почерпнуты мною из какой-нибудь голливудской клюквы, что все это я создал сам. Когда? Наверное, давным-давно: такие яркие краски бывают только в детстве.

Воспоминание обрушилось на меня словно удар молнии. Мне было одиннадцать лет, я лежал на кровати и упивался «Камо грядеши?» – вот это книга! Потрясающая. Там была юная и прекрасная Лигия, царевна, христианка, проданная молодому, красивому римскому патрицию, грубияну и дураку, который хотел сделать ее своей наложницей. Но глупый римлянин влюбился в эту непорочную деву и не хотел брать ее силой – ему понадобилось завоевать ее сердце. Ох, не учел он присущего христианским девам рвения! «Виниций (так звали дурня патриция), я стану твоей, если ты примешь мою веру».

А в это время Нерон по изощренной прихоти поджег Рим, чтобы написать поэму. Потом он объявил виновниками пожара христиан и устроил на них массовые гонения, к великой радости народа: этому императору не откажешь в политическом чутье.

После многих и многих страниц распятий и львиных трапез я добрался до кульминации. Нерон, знавший толк в удовольствиях, приберег лучшее напоследок: вот на арену выбегает разъяренный бык, а к спине его привязана юная Лигия, обнаженная, с длинными распущенными волосами. Какая отличная идея – отдать на растерзание обезумевшему животному красавицу, царевну, христианку, непорочную с головы до пят.

Веревки, которыми ее привязали к быку, затянуты не слишком туго, так что рано или поздно он сбросит ее, а там либо растопчет, либо поднимет на рога, либо… в общем, понятно, что имеют обыкновение делать быки с голыми непорочными девицами.

Я был в экстазе, предвкушая, что сейчас произойдет. И тут польский писатель с непроизносимой фамилией начисто испортил сцену, а она могла бы стать лучшей в истории вожделения: Виниций, тупой влюбленный римлянин, ринулся на арену, внимая призыву своей храбрости, которой лучше было бы помолчать. Он справился с быком легко, как с комнатной собачкой, под восторженный рев толпы спас Лигию и обратился в христианство [5].

Мои одиннадцать лет со всей их восставшей плотью были возмущены. Я бросил на пол лживую книгу и в яростном отчаянии накрыл голову подушкой.

И тогда произошло чудо – Гений детства зачеркнул все дурацкие перипетии и превратил меня в разъяренного быка, мечущегося по арене.

Голая Лигия привязана к моей спине. Я ощущаю ее девственные ягодицы, ее ангельскую спину.

От их прикосновения я шалею, начинаю брыкаться, бегать, скакать. От моих прыжков тело Лигии поворачивается на сто восемьдесят градусов. Ее острые груди прижались к моим лопаткам, живот и лоно распластались на моем хребте. Я – бык, и от всего этого у меня мутится в голове. Я обезумел, я хочу одного – сбросить с себя девушку.

Я весь – прыжки и скачки, я взвиваюсь на дыбы и выгибаюсь. Веревки ослабли, Лигия соскальзывает на землю, только одна ее нога все еще привязана ко мне. Я несусь бешеным галопом, волоча ее по земле, точно труп, – скоро, скоро она им станет. Раскинутые ноги открывают глазам толпы девственность, которая долго не протянет. Царевна страдает от этой непристойности, и я доволен.

Больно тебе, Лигия? Вот и отлично – но то ли еще тебя ждет. Будешь знать, как быть голой непорочной девой-христианкой в польском романе для подростков.

Последним мощным рывком я наконец освобождаюсь от своей ноши, девушка летит в сторону и приземляется в десятке метров от меня. Римляне затаили дыхание. Я приближаюсь к жертве и любуюсь ее красивым задом. Переворачиваю ее копытом – и прихожу в восторг от ее прекрасных глаз, переполненных страхом, от трепета ее нетронутой груди.

Самое главное, Лигия, что ты и сама согласна. И все согласны на этот счет: какой смысл быть юной девой-христианкой, если тебя не растерзает беснующийся бык? Поруганием было бы обручить тебя с тем идеальным зятем, обращенным твоими стараниями в христианскую веру. Только представь себе пресность вашего унылого супружества, представь, с каким комично благопристойным лицом он возьмет тебя.

Нет. Ты не для него, ты слишком хороша для этого. Ты – для меня. Сознательно или нет, но ты так поступила нарочно: блюсти себя так ревностно и ценой таких усилий можно, лишь желая, чтобы тебя растоптали. Есть такой вселенский закон: все слишком чистое должно быть замарано, все святое – осквернено. А ты поставь себя на место осквернителя: какой интерес осквернять то, что не свято?

Ты наверняка об этом думала, когда берегла свою незапятнанную чистоту.

Нет ничего более христианского, чем дева-мученица, нет ничего более языческого, чем разъяренный бык: потому-то так радуется народ. Он получит то, чего желает, – не скажу: за свои деньги, потому что зрелище бесплатно, но за свою ненависть, ибо такая у него природная склонность – ненавидеть лилии и саламандр.

Гомер сказал, что лоб быка – символ глупости. Он был прав. Я – бык, и мне это нравится, потому что мне нравится быть глупым. И во имя моей глупости мне радостно преподносят тебя: будь я хитрым лисом, мне бы не получить такого подарка. Вот видишь, как хорошо быть глупым.

Не бойся, время страха кончилось, пришло время боли. Я вонзаю рога в твой гладкий живот – сказочное ощущение! Зацепив покрепче, я поднимаю тебя над головой. Толпа ревет, а ты – ты кричишь. Я – герой дня. Я выступаю на арене в головном уборе, и этот головной убор – ты: слева твои ноги, справа руки, помертвевшее лицо, волосы свисают до земли. Гордый собой, я делаю круг почета, срывая аплодисменты публики. Но вскоре этих забав мне уже становится мало, и чтобы упоение не покинуло меня, я перехожу к делам посерьезнее. Мои рога вошли в тебя, но не проткнули насквозь; я вскидываюсь на дыбы, раз, другой, третий, чтобы погрузиться в тебя.

Каждый раз, опускаясь на все четыре ноги, я чувствую, что вхожу в тебя все глубже. И наконец происходит то, что должно произойти: слышится хруст, мои рога пропарывают твой живот и выходят из спины, острые концы торчат наружу– Люди при виде этого аплодируют с удвоенной силой. Я доволен.

Я скачу как одержимый, торжествуя. Твоя кровь струится по моему лбу, течет по шее. Она заливает мои ноздри, и я беснуюсь от ее запаха. Она затекает в рот, я слизываю ее, у нее незнакомый вкус вина, она пьянит меня. Я слышу, как ты стонешь, и мне это нравится.

Я мотаю головой, красная пелена застилает глаза – это твоя кровь слепит меня. Я ничего не вижу, это меня бесит, я бегу, сам не зная куда, стукаюсь о стены арены, тебе, наверно, очень больно.

Выбившись из сил, я низко склоняю голову, ты скатываешься по моей морде, и твоя кожа вытирает мне глаза, и зрение возвращается.

Ты лежишь на земле. Ты еще дышишь. Я любуюсь твоим животом, разорванным моими рогами, – это потрясающе. На твоем мертвенно-бледном лице я вижу выражение восторга, оно почти улыбается – я знал, что тебе понравится, Лигия, моя Лигия, теперь ты по-настоящему моя.

Ты моя, и я делаю с тобой все, что хочу. Наклонившись, пью теплую кровь из твоего живота: оказывается, быки не всегда вегетарианцы, особенно когда имеют дело с непорочными девами.

Затем, под рукоплескания римского народа, я топчу тебя, пока твое тело не становится неузнаваемым. Как изумительно играет во мне сила! Я не трогаю лица, чтобы видеть его выражение: ведь мне интересно, как чувствует себя твоя душа. Миляги материалисты не ведают, что такое садизм, он доступен лишь ультраспиритуалистам вроде меня. Чтобы быть палачом, нужен дух.

Какая дивная картина: твое тело превратилось в бесформенное месиво и теперь похоже на раздавленный плод, а над этой кровавой кашей – твоя точеная шея и лицо во всей своей прелести.

Твои глаза вобрали в себя небо – или, может быть, наоборот. Ты никогда еще не была так прекрасна: я размозжил копытами твое тело и, словно пасту из тюбика, выдавил из него красоту, теперь вся она сосредоточилась в лице.

Вот так, по моей милости, тебе было дано стать абсолютным совершенством. Приникнув бычьим ухом к твоему рту, я ловлю последний вздох. Слышу, как он слетает с твоих губ, нежнее камерной музыки, – ив один миг мы оба. ты и я, умираем от наслаждения.

«Чем больше человек стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное» [6]. Я превратился в животное и, будучи животным, познал ангельское блаженство.

Тем временем я, одиннадцатилетний, скидываю с головы смятую подушку и встаю, пошатываясь от приятной слабости. Я потрясен – мой мозг напоминает здание, сметенное ударной волной. Наслаждение было таким сильным, что я, наверно, стал красивым – и я бегу к зеркалу проверить, так ли это.

Я смотрю на свое отражение и закатываюсь от смеха: никогда еще я не был так безобразен.

Вот и говорите мне после этого о внутренней красоте Квазимодо!

Мне снова было двадцать девять лет. До меня дошло, что мое детство, оказывается, сыграло роль отрочества: в тринадцать лет я, так сказать, поставил крест на сексе. И больше о нем не вспоминал. Почему? Я сам толком не знаю. Моя внешность наверняка сыграла огромную роль в этом самоподавлении.

Понять это легко и трудно одновременно. Я знал немало уродов, не обделенных сексуальной жизнью: они спали с некрасивыми женщинами или ходили к шлюхам.

Моя проблема в том, что с ранней юности меня тянуло исключительно к красавицам. Очевидно, поэтому я в тринадцать лет и предпочел забыть о сексе: мне открылась грубая правда жизни. У дев с ангельской внешностью я не имел никаких шансов.

В шестнадцать лет мои лопатки покрылись угрями, и это событие было сравнимо с конфирмацией: видно, когда меня создавали, то допустили серьезный брак. Со временем кожа моя обвисла, и я вступил в комическую фазу уродства: оно стало слишком смешным, чтобы вызывать хоть какое-то уважение.

С тех пор моя сексуальность проявлялась лишь двумя способами: я мастурбировал и пугал. Онанизм утолял темную, потаенную сторону моей натуры. Когда же мне хотелось разделенных эротических ощущений, я ходил по улице и наблюдал за реакцией видевших меня людей: я преподносил им свое уродство во всей его непристойности, я говорил с ними его языком. Брезгливые взгляды прохожих давали мне иллюзию контакта, смутное ощущение прикосновения.

Чего я жаждал больше всего, так это испуга молодых девушек. Но было непросто попасть о их поле зрения: по большей части они смотрели лишь на собственные отражения в витринах.

Были и такие, что предпочитали любоваться собой, ловя взоры окружающих, – вот с ними мне выпадали лучшие минуты. Томные очи рассеянно искали мой взгляд, чтобы увидеть в нем любимый образ, и круглели от ужаса, обнаружив, как отвратительно зеркало. Я это просто обожал.

Год назад, когда Этель посмотрела на меня дружелюбно и без привычного мне ужаса, недоумению моему не было границ. Она как будто не замечала безобразия, воплощением которого я был.

Даже будь она «всего лишь» прекрасна, я все равно полюбил бы ее: до сих пор ни одна красавица не нравилась мне до такой степени. Но к красоте прибавилось чудо ее слепоты, и я влюбился до полного безумия.

Воспоминание об испытанном в детстве оргазме окончательно помутило мой рассудок: роль быка, которую должна была играть Этель, была, вне всякого сомнения, знаком нашей общей судьбы.

Мне не составило труда подружиться с актрисой. Ничто не казалось ей странным – ни моя внешность, ни мое постоянное присутствие на съемочной площадке, ни вопросы, которые я ей задавал. Хотя они были порой так бестактны, что она вполне могла бы обидеться.

– Ты сейчас влюблена в кого-нибудь?

– Нет.

– Почему?

– Никто мне особенно не нравится.

– А тебе бы хотелось?

– Нет. От любви одни проблемы.

Мне было жаль, что она почти сразу предложила перейти на обычное среди киношников «ты».

– У тебя были проблемы из-за мужчин в прошлом?

– Сколько раз. А если не возникало проблем, было скучно, – тоже ничего хорошего.

– Действительно, – скептически хмыкнул я, хотя никогда не знал ни проблем, ни скуки, о которых она говорила.

– А ты в кого-нибудь влюблен?

Она даже не понимала, что сморозила. Это как если бы она спросила паралитика, танцует ли он танго.

– Мертвый штиль, как и у тебя, – равнодушно обронил я.

Однажды я не удержался и задал ей вопрос, не дававший мне покоя:

– Почему ты так мила со мной?

– Потому что я вообще милая девушка, – без тени смущения ответила она.

Это было правдой и совершенно меня не устраивало. Как найти какой-нибудь прием против ее доброты?

Как ее спровоцировать?

Чаще всего я говорил с Этель о вещах абсолютно мне неинтересных. Моей целью было просто смотреть на нее – самое восхитительное занятие, какое я только знал в своей жизни. Мила она была до такой степени, что позволяла себя созерцать и даже принимала комплименты. Мне трудно было удержаться, и порой я говорил ей:

– Какая ты красивая!

Она улыбалась так, будто это было ей приятно.

Ее реакция до того потрясла меня, что я стал позволять себе говорить то же самое другим женщинам.

Ответом мне были возмущенные взгляды, недовольные гримаски или любезности типа: «Вот придурок!»

У одной, которая так осадила меня, я спросил:

– Позвольте! Я сделал вам комплимент, без малейшей непристойности, без задней мысли, а вы меня обижаете. За что?

– Как будто вы сами не знаете!

– Это потому, что я некрасив? Разве уродство мешает обладать хорошим вкусом?

– Да нет, дело вовсе не в том, что у вас отталкивающая внешность!

– Так в чем же?

– Сказать женщине, что она красива, – значит сказать, что она глупа.

В первый моменту меня отвисла челюсть, потом я выпалил:

– Стало быть, вы действительно глупы и сами это подтверждаете.

И получил в ответ пощечину. Как-то я поделился с Этель:

– Когда я говорю, что ты красавица, тебе не кажется, будто я намекаю на то, что ты дура?

– Нет. А что?

Я рассказал ей, как другие девушки реагировали на мои любезности. Она посмеялась и сказала:

– Знаешь, не они одни так глупы. Сколько раз я слышала от девушек, мягко говоря, обиженных природой: «Мало быть просто красавицей!» Но ведь я никогда и не считала, что мне этого достаточно, а вот они вели себя так, будто им вполне достаточно быть уродинами!

– Их-то хоть можно понять: они завидуют!

– И это тоже. Но суть в другом: красоту вообще не любят, а это уже серьезно.

– Я люблю.

– Ты у нас оригинал.

– Все любят красоту.

– Уверяю тебя, это не так.

Я занервничал:

– Не хочешь же ты сказать, что предпочла бы быть страхолюдиной!

– Успокойся. Такого я не скажу. Это непросто понять, а объяснить еще труднее. Могу только поклясться тебе, что раз сто убеждалась на собственном опыте: красоту никто не любит.

– А уродство, по-твоему, любят? – разозлился я.

– Я этого не говорила. Нет, я думаю, люди любят все средненькое – ни красивое, ни уродливое.

Я перестал ходить на съемки: фильм слишком меня раздражал. Видеть, как тупица режиссер гримирует бедную Этель, а потом дает указание слегка задеть матадора рогами, когда следовало бы пропороть его насквозь, – нет, это было выше моих сил.

Через день я поджидал исполнительницу главной роли у выхода из студии. Каждый раз она встречала меня улыбкой:

– Эпифан! Вот и ты.

Она, казалось, была счастлива видеть меня, и я от радости едва не терял сознание. Мы заходили в кафе. Этель рассказывала мне, что еще отмочил Пьер и как продвигается работа над фильмом.

– Это будет величайшая клюква в истории кино, – неизменно добавляла она.

Часов в восемь я провожал ее домой. Я не отказался бы побыть с ней и подольше, но не хотел, чтобы она подумала, будто я имею на нее виды.

– А ты знаешь, что до тебя никто не называл меня Эпифаном?

– Как же тебя называли?

– Квазимодо.

– Почему? Разве ты горбун? Или звонарь?

– Нет. Я урод.

Этель от души рассмеялась, чем привела меня в восторг. Она обошлась без дурацких возражений типа:

«Нет, ты вовсе не урод», – от которых я полез бы на стенку. Потом она сказала:

– Мне нравится твое имя. Оно похоже на тебя.

– Такое же уродливое?

– Нет. Оно необычное.

– Значит, я необычный? Чем же?

Она задумалась, прежде чем ответить:

– Ты никогда не говоришь ни обидных вещей, ни глупостей.

– И это необычно?

– Очень необычно.

Я готов был целовать ей ноги. Никогда в жизни мне не говорили ничего приятнее. Ночью, в постели, я поймал себя на том, что этот короткий разговор не выходит у меня из головы. Я запрограммировал его на повтор, как любимую музыку.

«Прекрасное всегда необычно», – сказал Бодлер. Разумеется, элементарная логика не позволяла мне утверждать обратное: необычное не всегда прекрасно. Но сам факт, что за мной признано главное свойство красоты – необычность, – переполнял меня ликованием. впервые меня мучила бессонница от избытка любви.

Как раз в ту пору я проматывал остатки моего греческого наследства. У меня был дядюшка, такой же грек, как мы с вами, однако именно на земле Эллады он сколотил изрядное состояние довольно сомнительного происхождения. Когда он умер, на меня хлынул поток драхм. Даже за вычетом пошлин и налогов осталось достаточно, чтобы несколько лет прожить без забот.

Когда я так неожиданно разбогател, моя первая мысль была о пластической операции. Это, конечно, значило бы спустить все деньги сразу, но даже беглый взгляд в зеркало убеждал, что это отнюдь не роскошь.

Но тут вмешался Вергилий: «Timeo Danaos et dona ferentes» [7] – Надо было признать, что греческое происхождение этой манны небесной делало ее подозрительной: в этом, несомненно, следовало усмотреть предостережение богов Олимпа.

Раздевшись догола, я посмотрел на себя в большое зеркало. Дело было яснее ясного: менять требовалось абсолютно все. Подправить лицо? Оно покажется неуместным на уродливом теле, все недостатки которого будут сильнее бросаться в глаза. Привести в порядок тело? Лицо будет выглядеть еще безобразнее. Мое уродство, при всей его исключительности, было хотя бы равномерно распределено.

Короче, операция нужна была глобальная – или никакой. Но, даже если ненавидишь себя с головы до ног, решиться целиком сбросить свою земную оболочку непросто. Я как-никак два десятка лет прожил в этой шкуре и не мог к ней не привязаться. Если совсем ничего не останется от меня нынешнего, будет ли это равносильно моей смерти?

??? новое тело по-настоящему моим? Если уберут все его изъяны до последнего, не окажется ли???

Для меня вопрос стоял не нравственный, а чисто метафизический: до какой степени человек может преобразиться и при этом остаться собой? Единственное, что мы знаем наверняка о смерти, – это то, что не будет нашей телесной оболочки. А что именно станет тому причиной – скальпель или черви, – быть может, и не принципиально.

Риск был велик. А вдруг назавтра после операции я пойму, что, отказавшись от своего тела, убил Эпифана Отоса? Будучи неисправимым спиритуалистом, я боялся получить столь вопиющее доказательство превосходства материи над духом.

К этим опасениям онтологического порядка прибавились и вполне тривиальные соображения: у каждого есть привычки. Я чувствовал себя комфортно в моем уродстве, как в домашних тапочках, – по той простой и единственной причине, что оно было мне по душе, как обувь бывает по ноге. Всегда хочется надеть старые башмаки, пусть в них уже неприлично выйти на люди, зато насколько удобнее ногам!

Дальше развить обувную метафору не вышло: ведь если стоптанные туфли можно не выбрасывать, то свою прежнюю наружность в шкаф не спрячешь. А что, если новая придется не впору моей душе, и так до самой смерти?

Вдобавок я был немного фаталистом, и это тоже меня удерживало – хотя, может быть, я просто скрывал от себя свою лень. Настрой этот был сродни унынию и беспечности одновременно: «Такая у меня судьба. А значит, надо нести свой крест и подчиняться воле богов. Все равно никуда от этого не денешься, так лучше расслабься, пожми своими жуткими плечами и принимай все как есть».

Так я отказался от пластической операции. Бедные хирурги, они не знают, как много потеряли. Я никогда не жалел об этом решении. Экономия вышла такая, что я смог не работать много лет. Однажды Этель спросила меня, чем я занимаюсь. Я ляпнул наобум, что ищу работу. Вскоре после этого я обнаружил, что наследство на исходе и работа мне действительно вот-вот понадобится.

Какая? Вопрос был не из легких. Я не имел ни образования, ни профессии, ни каких бы то ни было талантов. Мечтал только о любви. Я был не из тех, кому работа необходима для душевного спокойствия: праздный образ жизни вполне устраивал меня.

Окончив лицей, я из любопытства походил на курсы изучения сам-не-знаю-чего – ей-богу, не вру, я так и не понял, о чем вещали преподаватели. Более того: какова бы ни была объявленная тема лекции, мне казалось, что я слышу всегда один и тот же треп. Такое недифференцированное познание было, на мой взгляд, подозрительным и – главное – скучным; оно обрыдло мне, как лапша на воде.

Тут как раз свалилось дядюшкино наследство, и я зажил е счастливом бездействии. Львиную долю моего времени занимали с тех пор чтение и кино. Если бы мне пришлось заняться саморекламой и сочинять документ, помпезно именуемый curriculum vitae, текст получился бы предельно кратким:

«Эпифан Огос

родился в 1967

жизненный опыт: толстые книги и темные залы»

Уж конечно, у работодателей я буду нарасхват! Особенно когда они увидят мою рожу.

Мне повезло: время было самое подходящее для лодырей и недоучек вроде меня. От умников с кучей дипломов шарахались; трудяги с богатым профессиональным опытом были и вовсе не в чести. У меня же было самое среднее образование и прочерк в графе «предыдущие места работы», так что мне смело могли платить по минимуму.

Действительно, все двери были бы открыты передо мной, не будь я таким уродом.

Как-то я пришел на собеседование в большую финансовую компанию. Я претендовал на должность младшего курьера: возить по этажам тележку с почтой и раздавать письма адресатам. Я был единственным желающим занять это достойное и завидное место. Однако мне отказали.

Я имел дерзость спросить, почему меня не берут.

– Мы думаем, что вам не хватает квалификации для этой работы.

– Она не требует никакой квалификации.

– Мы не можем позволить себе нанять человека, не соответствующего должности.

– А почему вы считаете, что я не соответствую?

Неловкая пауза. Наконец один нашелся:

– Вам двадцать девять лет, и у вас нет никакого профессионального опыта.

– Тем лучше для вас: можете мне меньше платить.

– Не в этом дело; по-вашему, нормально, что вы в ваши годы ни дня не работали?

Мне не хотелось говорить о наследстве.

– Я ухаживал за престарелой матушкой (ложь: она умерла десять лет назад). В чем же проблема?

– Вас наверняка будет труднее обучить, чем человека, начавшего свой трудовой путь в юном возрасте.

Я расхохотался:

– О каком обучении вы говорите? Велика премудрость – развозить почту!

– Почему вы хотите получить эту работу, месье Отос?

– Потому что мне нужно на что-то жить.

– Вы должны нас понять: мы не можем взять человека, который признается в своей меркантильности. Нам нужны люди с идеалами.

– Чтобы развозить почту, необходимо иметь идеал?

– Только не надо цинизма, месье Отос.

– Это вы циничны, а не я. Вы отказываете мне в работе под самыми что ни на есть надуманными предлогами. Хоть бы сказали мне истинную причину!

– И какая же, по вашему мнению, истинная причина? – спросил меня тоном учителя один из этих типов.

– Я не собираюсь заниматься самокритикой. Я хочу, чтобы хоть один из вас троих набрался смелости и сказал откровенно, на каком основании мне отказано.

Молчание.

– Вы понимаете, что, скрывая это от меня, проявляете немыслимую жестокость? Если вы не решаетесь даже назвать мою проблему, нетрудно догадаться, насколько она серьезна.

– О какой проблеме вы говорите, месье Отос?

– Если вы притворяетесь, будто не видите ее, это еще хуже.

Молчание.

– Постойте, я догадался. Если вы назовете вещи своими именами, я буду вправе подать в суд, да? Поэтому вы молчите?

– Мы не понимаем, о чем речь, месье.

– То-то будет скандал: «Отказано в работе по причине отталкивающей наружности».

– Это ваши слова. Мы этого не говорили.

Я встал, собираясь уйти. Уже в дверях я обернулся, не удержавшись от маленькой мести:

– Кстати, фамилия Отос вам ничего не говорит?

– Лифты?

– Да.

– Вы родственник?

– Да, – солгал я. – Забавное совпадение: в вашем здании лифты фирмы Отос.

Я улыбнулся и ушел, от всей души надеясь, что впредь они не смогут спокойно ездить в лифтах, опасаясь, как бы оскорбленная родня не отомстила им с помощью техники каким-нибудь хитроумным способом.

А потом меня осенила гениальная идея. У меня к моей наружности был счет, и немалый: она отравила двадцать девять лет моей жизни, пусть теперь она же и возместит мне ущерб.

План был великолепен, тем более что он требовал участия моей любимой. Я изложил ей свой замысел.

– Ты с ума сошел, – сказала она.

– Возможно. Но ты не находишь, что это будет весьма нравственно?

– Чего ты добиваешься – хочешь быть нравственным или получить работу?

– Одно с другим не всегда совместимо, но мне предоставляется как раз такой редкий случай.

Только если ты мне не поможешь, ничего не получится.

– На свете есть и другие красивые девушки.

– А тебе что мешает?

– Ненавижу манекенщиц и их среду.

– Еще одна причина мне посодействовать.

И она согласилась.

Несколько дней спустя мы с Этель расположились в холле агентства «Истинный путь». Вокруг восседали длинноногие создания с пустыми глазами. Было ясно как день, что «моя» красивее всех: по моей просьбе она надела ту самую диадему с бычьими рогами, которые укрепили мою страсть. Она улыбалась, и одного этого было бы достаточно, чтобы выделить ее среди остальных, – если бы не другое, более существенное отличие: она одна здесь была живая.

Модельное агентство «Истинный путь» славилось на весь мир: именно у него были контракты со всеми топ-моделями, прославившимися за последние пять лет: с Франческой Верниенко, Мельбой Момотаро, Антигоной Спринг, Ами Макдональдовой.

Филиалы «Истинного пути» имелись в каждом уважающем себя большом городе цивилизованного мира: таким образом девушки из любого захолустья могли если не попытать счастья, то хотя бы помечтать о славе.

Ожидавшие вместе с нами в холле молодые женщины были совсем не дурны. Но что меня больше всего в них поразило, так это сходство: не столько похожие лица, сколько общее их выражение. Они сидели с таким видом, будто всю жизнь только и делали, что смертельно скучали, – вероятно, так оно и было.

Ни одна не годилась и в подметки Этель. Даже с точки зрения классических канонов красоты она превосходила всех. Я не стану вдаваться в подробности других ее преимуществ. Вкратце их можно свести к одной фразе: Этель, казалось, совершенно не стремилась быть принятой в «Истинный путь».

Сотрудники агентства, очевидно, тоже обратили на это внимание, потому что пригласили ее первой: не хотели упустить. Никто, надо думать, не усомнился в том, что я ее импресарио, так как мне позволили пройти с ней в кабинет.

Там были двое мужчин и женщина. Они долго рассматривали мою любимую с ног до головы, и вид у них при этом был такой кислый, будто перед ними стояло форменное чучело.

– Ты не очень высокая, – поморщилось одно из ответственных лиц.

Я не понял, по какому праву к ней обращаются на «ты».

– Метр семьдесят три, – уточнила моя красавица.

– Нижний предел, – кивнула дама. – Хорошо, что ты такая худенькая.

Затем последовал длинный список вопросов: вес, размеры; для меня все это было такой порнографией, что я мысленно заткнул уши. Мне было бы невыносимо узнать в присутствии этих трех мясников объем груди моей любимой. Она, оказывается, и сама его не знала.

– А как же ты покупаешь бюстгальтеры?

– Я их не ношу.

Принесли портновский метр и стали ее обмерять. Я кипел от злости, когда эти люди прикасались к ней у меня на глазах. Результатами остались недовольны;

– Ты тощая, груди совсем нет. На это теперь не клюют.

Мне стало нехорошо: ведь если бы не я, Этель не пришлось бы подвергаться таким унижениям. Но она, похоже, от души забавлялась, чем сильно озадачила всех трех мерзавцев.

Был момент, когда я едва не взорвался.

– Тебе придется переменить имя. Этель не звучит: это вульгарно.

Тут я, не сдержавшись, вмешался:

– Действительно. Ами или Мельба куда как изысканнее.

Меня испепелили взглядом, но не поднимали больше вопроса о переименовании моей феи. Зато предложили подкачать ей губы силиконом. При этих словах актриса встала и заявила с улыбкой мадонны:

– Ну, ладно. Не понимаю, что я вообще здесь делаю.

Они было опешили, но моментально пошли на попятный:

– Нет, нет. Ты не поняла. Ты и так хороша. Очень хороша. Договорились: твои губы не трогаем.

– В тебе есть шик, настоящий шик. Не то что нескладехи, сидевшие с тобой в холле.

Ее спросили, какой она имеет профессиональный опыт. Она рассказала о своей карьере в кино, о фильме, в котором в настоящее время играла главную роль. Туттрихама возбудились:

– Так ты еще и артистка! Публика обожает девушек с яркой индивидуальностью.

– благодаря этим бычьим рогам я сразу понял, что ты уникальна.

Их восторги были мне на руку. Все складывалось даже лучше, чем можно было ожидать. Я ликовал, предвкушая месть.

– Во всяком случае, ты первая явилась без портфолио. Смело, ничего не скажешь!

Обычно манекенщицы на закате карьеры пробуются в кино. А ты – наоборот.

Этель в замешательстве склонила свою красивую головку:

– Да нет же. Я не собираюсь уходить из кино.

– Очнись, детка. Нельзя быть моделью и актрисой одновременно. Наша работа – не развлечение, ты в этом скоро убедишься.

– Я верю вам на слово. И поэтому не имею ни малейшего желания стать манекенщицей.

Они расхохотались:

– Ты гениальна!

– По-видимому, произошло недоразумение. Работать у вас хочу вовсе не я, а этот господин, – показала она на меня.

Наступило напряженное молчание. А Этель продолжала:

– Вы, наверно, подумали, что этот господин – мой импресарио. На самом деле я импресарио этого господина. Я пыталась вам это сказать, но не могла вставить ни слова: вы все время задавали мне вопросы.

Дама попыталась найти выход из положения:

– Месье фотограф, не так ли? Тогда вы не по адресу: фотографов здесь не нанимают.

– Мой клиент не фотограф, – ответила актриса. – Он – модель.

Они не засмеялись.

– Если это шутка, то крайне неудачная. Вон!

Тут слово взял я и заговорил со всей серьезностью:

– Это не шутка.

Вы когда-нибудь смотрели на себя в зеркало, месье?

– Думаете, я пришел бы сюда, если бы не знал, какова конфигурация моего лица?

– Так ваш приход – это провокация?

– Отчасти. Вообще-то вы можете извлечь из моей провокации немалую пользу, если готовы рискнуть.

– Полноте, месье, посудите сами! Вы же понимаете, что ни под каким видом не можете быть манекенщиком!

– Я мог бы стать манекенщиком нового типа: моделью, работающей на контрасте.

– Такое уже было, ничего хорошего. Пару лет назад устраивали показы мод для тучных женщин.

– Это совсем другое дело, – вмешалась Этель, – Я видела этих женщин – они были красивые, гладкие, пышные, просто прелесть. Целью было доказать, что и толстуха может классно выглядеть.

– Мой случай прямо противоположный. Я не предлагаю выкрикивать лозунги типа «Ugly is beautiful» [8]. Посмотрите на меня: даже применив все ваше искусство, вы не сможете поправить то, что непоправимо. Я предлагаю показывать меня таким, какой я есть.

– Месье, на парад мод приходят не для того, чтобы дрожать от ужаса. Впрочем, и ужас-то уже никого не удивляет.

– К ужасу такой концентрации, как во мне, это не относится. Вы только посмотрите, положа руку на сердце, видели вы большего урода?

– Да вы, похоже, собой гордитесь?

– Есть чем. И вы еще не видели меня в чем мать родила, – садистски ухмыльнулся я, вдруг осознав, что располагаю весьма действенным средством давления.

– Мы верим вам на слово, месье. Проблема в том, что показы мод имеют целью продавать одежду, а не пугать людей.

– Бросьте! Ваша цель – привлечь внимание! А со мной трудно будет остаться незамеченными.

– Вы собираетесь учить нас нашей профессии?

– Я собираюсь объяснить вам, в чем состоит мое ремесло: я урод. Я буду первым профессиональным страшилищем.

– А мы не будем вашими первыми нанимателями.

– Подумайте хорошенько, прежде чем дать мне уйти. Я обладаю исключительной наружностью, которая произведет колоссальный эффект, да еще двойной: во-первых, это будет небывалый эмоциональный шок, благодаря чему ваши дефиле надолго запомнятся; во-вторых, красота девушек, с которыми я буду выходить, умножится десятикратно.

– Вы не сочли бы меня такой красивой, не будь рядом Эпифана, – улыбнулась моя любимая.

– Этель скромничает, – заметил я и продолжал: – Но несомненно то, что эстетика подчиняется законам мистики: по-настоящему оценить истинную красоту можно только рядом с истинным уродством.

Поскольку дать определение Абсолюту невозможно, его определяют исходя из его противоположности – это называется негативной теологией. Человеческий ум подвержен одному глубинному изъяну: чтобы он осознал ценность чего-либо, его надо этого лишить. Когда чего-то нет – человеку это понятно, когда это есть – для него это темный лес.

– Расскажите это создателям высокой моды, месье. Они придут в восторг.

– Еще бы! Для них я – открытие века. Они-то знают, что проблема есть: у их клиентов глаза такие же пресыщенные, как наши западные желудки. Чтобы их пробрало, приходится все время изобретать что-то новенькое, метаться то в сторону минимализма, то в сторону излишеств, суть одна. Как вернуть свежесть восприятия заевшемуся зрителю? Прочистить ему мозги. Для этого я и нужен. Я буду Vomitorium [9] для глаз.

– Не только для глаз: чем дольше я на вас смотрю, тем сильней меня тошнит в буквальном смысле, – добавила дама.

– Я вас за язык не тянул. Уж вы-то всякого навидались, вас ничем не удивить, и все-таки от меня вам нехорошо. Представьте, как я буду ходить по подиуму вместе с манекенщицами: я словно фальшивая нота среди гармонии, оттеню сияние их красоты, и все поймут, как она необходима. Чем больше открыта взору святыня, тем она тривиальнее; лучшее средство против этого – я. Вы и вам подобные испокон веков профанируете прекрасное, но вам достаточно один раз явить миру мое уродство, чтобы вернуть красоте первозданную чистоту.

– Можете называть это жертвой, – тихонько добавила Этель.

– Именно! И бедные человеческие глаза поистине нуждаются в жертве! – горячо подхватил я.

– Знаете, на что похожа ваша парочка? На секту! – заявил один из хозяев кабинета.

– Во-во. Весталка с бычьими рогами и омерзительный гуру с проповедями об искуплении, – развил тему второй.

Я рассмеялся:

– Лишний резон для вас нанять меня. Ведь ваша цель – деньги, верно? А секты – дело доходное. Если вас это успокоит, знайте, что я не исповедую никакой религии, разве только красоту. Я верую в нее, как первый христианин в Бога, – хотя у меня есть все основания усомниться в ней, ибо, похоже, я ею забыт. Однако отсутствие красоты во мне столь велико, что производит обратный эффект: я чемпион веры, я, с позволения сказать, мученик, то есть отмечен особым знаком. Знаете, что такое верить в красоту? Это значит верить, что она спасет мир.

– Да вы, месье, просто не в своем уме.

– Вот вам и еще один резон. Вы же по поводу и без повода превозносите безумие как высшую добродетель. Такой-то кутюрье талантлив, потому что он «со сдвигом», такой-то фильм гениален, потому что он «с сумасшедшинкой». Раз в кои-то веки вы имеете дело с настоящим безумцем – и будете столь непоследовательны, что дадите ему уйти?

– Мало быть безумным – нужно еще уметь подать свое безумие.

– Так чего же вам еще? Я страдаю иероним-босхизмом, называемым также катарсической паранойей!

Тут даже Этель посмотрела на меня с испугом. Моя формулировка произвела нужный эффект. Мои экзаменаторы дрогнули. Дама произнесла:

– Действительно, вы оба как будто сошли с картины Иеронима Босха.

Она выбрала настолько верный путь, что я немедля последовал за ней:

– Браво! Ваши глаза открылись, вы узрели чистейшую Красоту: стройную белокожую деву с волосами цвета старого золота, сидящую рядом со своей противоположностью – со мной, чудовищем с безобразным лицом, в котором нет ничего человеческого, ибо на нем давно не отражается присутствие Божье.

– Все дело в том, что вы особенно эффектны вместе. Но мадемуазель, насколько я понимаю, не расположена работать на нас.

– Я же не одна такая на свете, – сморозила Этель. – Подойдет любая красивая девушка немного старомодного и невинного вида.

Я проникся к ней благодарностью за эту чудовищную нелепицу, сказанную в мою поддержку, – на самом деле ее прелесть была так же несравненна, как мое безобразие.

Троица пребывала в крайнем замешательстве. Наконец они удалились совещаться в соседнюю комнату. Я воспользовался этим, чтобы поцеловать руку моей любимой, которая дала волю смеху.

– Даже я купилась на твой иероним-босхизм!

– Это слово придумал Дали. Мое новаторство только в том, что я сделал из него патологию.

– Если они тебя не примут, они полные кретины.

– Если и примут, все равно они кретины. Они тебе «тыкали» и называли «деткой», а со мной говорили на «вы» и называли «месье». В них больше уважения к уродству, чем к красоте. Они только тогда обратились к тебе «мадемуазель», когда до них дошло, что ты связана со мной. Я возмущен, что тебе пришлось из-за меня терпеть их хамство.

– Если б ты знал, как мне это безразлично!

– А мне нет.

Троица вернулась, уселась и провозгласила:

– Поздравляем, месье Отос! Вам осталось только уладить формальности.

Я просиял – скорее от облегчения, чем от радости. Этель не потеряла время зря и стала свидетельницей моего триумфа.

А я мог начинать мстить.

Фортуна улыбалась мне. Мои шестьдесят килограммов были нарасхват по всему миру.

Прозвище «Квазимодо» вернулось ко мне бумерангом? – впрочем, оно меня и не покидало. Не стоило рассчитывать на популярность с таким именем, как Эпифан. И потом, главное – нельзя было оставить кому-нибудь другому ономастическое первенство о таком мифе.

Ну да, мне пытались подражать. Как только взошла моя звезда, полчища уродов повылезали на свет, как тараканы из щелей – я не беспокоился, потому что знал: я хуже всех. Я открыл профессию урода, я делал свое дело мастерски, и никто не мог меня превзойти.

Мало было просто выйти на подиум – следовало создать себе имидж. В этом мне не было равных.

Многих интересовал мой жизненный путь. Я отвечал всякий раз по-разному, в зависимости от настроения собеседника и моей склонности к сочинительству, которая росла день ото дня:

– Когда моя мать увидела, как я безобразен, она выбросила меня на помойку. Там меня подобрал сердобольный мусорщик. Человек он был добрый, но необразованный и назвал меня Помоем, в память о месте, где он меня нашел. Когда я подрос, натура у меня оказалась чувствительная, и мне стало невыносимо жить с таким именем. Я сбежал и был похищен цыганами. Они показывали меня на ярмарках, ни один аттракцион не приносил такого дохода, как я.

Или:

– Моя мать была иностранкой. В 1963 году она победила на очень престижном конкурсе «Мисс Пелопоннес». Между прочим, редкой красоты была женщина. Во время турне по Европе она встретила одного зубастого импресарио, который уговорил ее принять участие в конкурсе «Мисс Казино», проходившем в Монако. Увы, она не только не победила, но и заболела чудовищным кишечным расстройством, которое было вызвано местной пищей. Бедняжка умерла в страшных и долгих мучениях: несколько месяцев ее нутро исторгало все, что в нем было, в том числе и недоношенный плод – полагаю, вы догадываетесь, кто это был, – безобразный, как породившая его диарея. Отец же так и остался неизвестен.

Или:

– Мои родители были братом и сестрой, как и их родители. В моей семье уроды рождаются из поколения в поколение. Эта традиция кровосмешения прервется на мне: даже моя сестра находит меня чересчур безобразным.

Или:

– Вы видели фильм «Человек-слон» – там слон напугал беременную женщину и она родила слоноподобного урода. Со мной было то же самое, с той лишь разницей, что моя мать была отоларингологом.

Она осмотрела на своем веку такое множество ушных раковин, что помешалась на этой части тела. В результате у нее родился ребенок, в лице которого во плотилось это роковое наваждение, – я.

Я развлекался как мог.

Я превзошел всех в уродстве, как борец сумо превосходит всех в тучности; я стал чемпионом, героем легенды. Самые красивые японки вздыхают по необъятным сумотори – вот и меня теперь постоянно окружал ареопаг дивных созданий.

Вскоре публика перестала ходить на показы мод, если в них не участвовал я, их находили вялыми, скучными, без изюминки. Когда очередному кутюрье удавалось получить мое согласие, он выпускал меня примерно каждые десять минут, облачая в новинки, подчеркивавшие мои недостатки. Большой заслуги за модельерами я туг не признаю: не нужно особых талантов– чтобы люди заметили промашки, которые допустила природа, создавая меня.

Один вознамерился сделать для меня эскиз костюма с фальшивым горбом на спине. Я решительно воспротивился: это было бы слишком просто. Он настаивал, и в конце концов мне пришлось сказать ему, что я уже ношу свое проклятье на лопатках: задрав рубашку, я продемонстрировал ему живописные угри. Он не был к этому готов, и его тут же вывернуло наизнанку.

Даже самые смелые кутюрье поостереглись выставлять напоказ мерзость моих плеч. Я был призван шокировать – но все же не вызывать тошноту. Зато мой избыток кожи имел большой успех: «Квазимодо, человек-шарпей», – говорили обо мне по ассоциации с «Тарзаном, человеком-обезьяной».

В моем пресс-досье, быстро достигшем толщины романа «Отверженные», были статьи с броскими заголовками: «Напалм уродства», «Ошибка Господа Бога», «Это чтобы лучше разонравиться тебе, внученька» или, например, «Аберрация в человеческом образе». Меня роднил с монакскими принцессами тот факт, что немыслимо было посвятить мне даже коротенькую заметку, не украсив ее одной или несколькими фотографиями моей особы. С той лишь разницей, что в моем случае снимки ничего не искажали: они все были удачны, поскольку я выглядел неизменно отвратительно.

Я, никогда прежде не выезжавший за пределы родного города, теперь путешествовал без передышки, если можно назвать путешествиями эти поездки, проходившие всегда по одному и тому же маршруту: аэропорт – Другой аэропорт – четырехзвездочный отель – концертный зал. Я даже поставил несколько рекордов: в Женеве не видел Женевского озера, в Нью-Йорке не посмотрел на статую Свободы, в Сингапуре не успел заметить, что мой свитер с высоким воротом не подходит для экваториального климата, и даже – сей подвиг останется непревзойденным, и я сам не понимаю, как мне это удалось, – в Люксембурге не встретил ни одного люксембуржца.

Но если я, по большому счету, мало что замечал, то меня замечали повсюду. Мое лицо очень скоро стало так же широко известно, как лица Мельбы, Ами и разных прочих Синди, завороживших три четверти человечества, Я должен был оттенять этих красоток, но, при виде моего растущего успеха, все чаще задавался вопросом: а может, это они оттеняют меня?

Мужчины мне откровенно завидовали: «Ваша жизнь проходит в обществе самых прекрасных и недоступных девушек планеты. Как бы мне хотелось быть на вашем месте!» Идиоты. Во-первых, никто из них не согласился бы заплатить ту цену, что заплатил я, – быть безобразным как жаба. А во-вторых, когда живешь рядом с «самыми прекрасными и недоступными девушками планеты», к прискорбию своему, обнаруживаешь, что они не так уж прекрасны и отнюдь не недоступны. Я бы сказал даже, до того доступны, что это порой вызывает отвращение.

Было ли это сродни увлечению красавиц японок борцами сумо? Топ-модели не давали мне проходу, я подвергался самым настоящим сексуальным домогательствам.

Во время показов мод за кулисами они как ни е чем не бывало раздевались при мне без тени стыда.

Но если бы только это. Коль скоро я уже видел их в чем мать родила, они демонстрировали мне свою наготу под самыми легкомысленными предлогами:

– Квазимодо, посмотри на мою татуировку!

– Она у тебя на животе. Обязательно совать мне под нос свои груди?

– Да ты их знаешь как облупленные, Тартюф!

– Тем более лучше прячь их от меня.

– Почему? Они тебя смущают?

– Нет, меня уже от них тошнит.

На самом-то деле недоступным был я, а для них это стало азартной игрой: кто раньше всех со мной переспит?

Самая бесстыжая из всех, Франческа Верниенко, ухитрилась пригласить меня поужинать однажды вечером, когда я, устав держать оборону, не сумел дать ей достаточно энергичный отпор. Это было в Монреале, но ресторан, по логике космополитизма, моя спутница выбрала японский.

Франческа, пышнотелая брюнетка, очень кичилась своим происхождением от русского отца и матери-итальянки. Она была, как и все ее товарки, во многом славной девушкой. Увы, за ней водилась слабость к спиртному, которое действовало на нее, мягко говоря, не лучшим образом.

Помню, как она на одной вечеринке в Йоханнесбурге, перебрав джина, повторила, точно заевшая пластинка: «Люблю цветы, не люблю деревья»– А четыре часа спустя, лежа под столом, мычала: «Люблю деревья, не люблю цветы».

В тот вечер, когда мы ужинали наедине, она соблюдала меру, по крайней мере поначалу. Кухня Страны восходящего солнца в Монреале была безупречна, вот только порции подавались не японские, а рассчитанные на квебекских лесорубов: суши были величиной со сдобные булки.

– Не давай мне пить слишком много саке, – предупредила Франческа.

– Боишься опять удариться в ботанику?

– Больше боюсь описаться. В прошлый раз со мной так и случилось. Саке действует как мочегонное.

«Какая пикантная попытка обольщения», – подумал я.

Франческа сразу пошла напролом:

– В твоей жизни есть женщина?

Я задумался: есть ли Этель в моей жизни? Я к ней даже ни разу не прикоснулся. Начиная с какой стадии близости можно считать, что женщина вошла в вашу жизнь? Да и женщина ли Этель? Нет, она – ангел-хранитель, «муза и мадонна», о которых говорил Бодлер. С тех пор, как я работал в мире моды, слово «женщина» казалось мне непристойным. И потом, Этель не могла быть «в моей жизни», потому что она и была моя жизнь. Так что я ответил:

– Нет.

– Долго же ты думал! Ты предпочитаешь мужчин?

Я расхохотался:

– По-твоему, я похож на гея?

– Ты не похож ни на гея, ни на гетеросексуала, бедный мой Квазимодо.

Почему же тогда ты хочешь со мной переспать?

Она гоготнула:

– Хочу выиграть пари.

– Брось, Франческа. Здесь некого удивлять. Мы с тобой одни, ты можешь позволить себе не кривить душой. Тебе не кажется, что ваше пари – дурь?

– Нет.

– Переспать с человеком, который вам омерзителен, только ради того, чтобы отличиться, – ну не идиотизм ли это?

– Не только чтобы отличиться. Уж скорее потому, что ты омерзителен. Так бывает: что-то до того противно, что начинаешь этого до смерти хотеть. Я говорила с девочками, все такое испытывали. Это начинается в детстве, когда смотришь на раздавленную собаку на дороге и не можешь оторваться. Говорят, ничего нездорового в этом нет. Называется «тяготение-отталкивание», нормальное явление.

– Угу. Только Приберегите вашу нормальность для кого-нибудь другого.

– Почему? Какие у тебя проблемы?

– У меня? Проблемы-то как раз не у меня, Франческа.

– Если четыре самые популярные в мире топ-модели сами тебе себя предлагают, а ты упираешься, я бы назвала это проблемами.

– Если девушка не представляет себе, что ее могут не хотеть, я бы назвал это нарциссической нимфоманией.

– А ты нас не хочешь?

– Не хочу.

– Не может быть!

– Ты не в моем вкусе.

А кто в твоем вкусе? Уродины? Похожие на тебя?

– Нет. В моем вкусе неземная красота.

– А кто ж, по-твоему, перед тобой, балда?

– Роскошное растение, и оно не в моем вкусе.

– Чего же тебе надо?

– Неземного.

– Хамская ты рожа, ты на себя в зеркало смотрел?

– Речь не об этом. Я безумно влюблен.

Она сразу смягчилась:

– Так бы сразу и сказал. Зачем же ты соврал, когда я спросила, есть ли в твоей жизни женщина?

– Мне не хотелось говорить с тобой о ней.

– Что в ней есть такого, чего нет у меня? – смеясь, поинтересовалась она.

– Бычьи рога.

– Ты что, мазохист?

– Нет, эстет.

– А она снимает рога, когда ты с ней спишь?

– Я никогда с ней не спая.

– Надо же, какой ты декадент!

Я усмехнулся:

– Я никогда не прикасался к ней и даже не целовал.

– Она не хотела?

– Я не говорил ей, что я ее люблю.

– Почему?

– Не хочу, чтобы она это знала.

– Ты ей скажешь когда-нибудь?

– Надеюсь, что нет.

– Ты никогда не ляжешь с ней в постель, я правильно поняла?

– Ты правильно поняла.

Ясно. Тогда что тебе мешает переспать со мной?

Я чуть не упал со стула.

– Разве это причина, чтобы спать с тобой?

– Да.

– Логика.

– Должен же ты с кем-то спать, разве нет?

– Нет. С какой стати?

– Ну, все же трахаются.

– А я нет.

– Но у тебя это хоть когда-нибудь было?

– Нет.

Франческа поперхнулась и выплюнула кусок засахаренного имбиря.

– Как? Ты девственник?

– Да.

– В двадцать девять лет? Сколько же времен и ты ее любишь, ту девушку?

– Полгода.

– А до нее ты кого-нибудь любил?

– Нет.

– Что же тогда тебе мешало с кем-нибудь спать?

– Сам толком не знаю.

– Девушки тебя не хотели?

– Откуда мне знать, я им не предлагал.

– Ты даже ни разу не ходил к проститутке?

– Ни разу.

– Да? Может быть, твоя вера запрещает это дело?

– Нет у меня никакой веры.

– Но надо что-то делать, Квазимодо! Не можешь же ты оставаться девственником.

– Почему?

– Ты должен хотя бы знать, чего себя лишаешь! Ведь это самое большое удовольствие в жизни.

– Я тоже так считаю.

– Почему же в таком случае держишь себя в узде?

– Я слишком многого от этого жду.

– И правильно. Ты будешь на седьмом небе!

– Не думаю.

– Почему?

– По многим причинам. Во-первых, потому что я эстет.

– Ну и переспи со своей роковой красавицей. Кто сказал, что она тебе откажет?

– Как эстет может допустить, чтобы безобразное тело соединилось с телом неземной красоты?

– С точки зрения эстетики это, может быть, и возмутительно, но в плане эротики – чертовски пикантно!

– Как может мистик допустить, чтобы нечистое соединилось с чистым?

– Так ты еще и мистик? – расхохоталась она.

Всякая страсть гнездится в определенной части человеческого тела: от любви сжимается сердце, от желания кишки скручиваются в животе, гнев удесятеряет силу рук. А чистая злоба воздействует в первую очередь на челюсти: я почувствовал, как они у меня прямо-таки отяжелели под напором отвратительного чувства.

– Хочешь, покажу тебе один секрет? – спросил я охрипшим голосом.

– Да, да! – взвизгнула она и захлопала в ладоши, как девчонка.

– Не боишься? – выдохнул я, уже едва не кончая.

Остатки хорошего вкуса трепыхались во мне, голося– что японский ресторан – неподходящее место для подобной демонстрации.

Я встал, скинул пиджак, стянул свитер и повернулся так, чтобы Франческе открылась панорама моих лопаток. Когда я услышал ее вопль, судорога оргазма пронзила мне поясницу.

Франческа хлопнулась в обморок. Весь ресторан сбежался посмотреть. Зал наполнился истошными воплями.

Два дюжих канадца в кимоно выставили меня за дверь и вышвырнули следом мою одежду. Я был доволен, как нашкодивший ребенок.

Будучи джентльменом, я послал Франческе пятьдесят желтых роз с запиской: «Прости. Это было сильнее меня. Когда мне говорят о моей девственности, я теряю голову. Пусть это останется между нами».

Она, добрая душа, позвонила мне из своего номера:

– Ладно, забыли. Но все это подтверждает треп о том, что прыщи бывают от воздержания. Тебе надо все-таки попробовать, дружок, хотя бы в лечебных целях.

– Хорошо. Твоя кандидатура все еще в силе?

Она бросила трубку.

Когда я не разъезжал по миру, то все свое время посвящал Этель. Она была в восторге от моего успеха. То была лучшая пора нашей дружбы – как она это называла. После того, как мы вместе провернули дело с «Истинным путем», между нами установилось полное согласие. С гордостью галантного рыцаря я рассказывал ей о своих победах. Владычица моих мыслей презирала мир моды и неизменно одобряла меня.

– Ты – единственный террорист, которым я могу восхищаться, – сказала она однажды.

– Что ты имеешь против манекенщиц?

– Против них лично – ничего. Мне ненавистна сама эта система, она – оскорбление красоте.

– Ты имеешь в виду их заработки?

– Больше всего меня возмущает не это. Я не выношу, когда мне безапелляционно навязывают стандарт прекрасного. Если красота перестанет быть субъективной, кому она вообще нужна?

Моя любимая была еще большей идеалисткой, чем я. Я обожал ее.

Тем временем уже шел монтаж знаменитого экспериментального художественного фильма. Надо было придумать ему название. Все выступали с идеями. Я тоже:

– Может быть, «Быка за рога»?

– Нет, – покачал головой режиссер. – Не те ассоциации.

– «Из ненависти к красоте», – предложила моя любимая.

– Пошло, – отверг Пьер.

– Как это пошло? – вмешался я. – Это слова Мисимы.

– Мисима – это пошло, – изрек великий артист, очень довольный собой.

На другой день мы узнали, что он назвал свой фильм «Удел человеческий есть мимолетный тропизм».

Он говорил «тропизьм». Таким образом он поставил рекорд, уместив в пяти словах смешное название, претенциозное высказывание, лишенное смысла утверждение и неправильное произношение.

Никто так и не понял, почему он выбрал именно это название, которое, в силу своей бессодержательности, подошло бы всем на свете произведениям, то есть не подошло бы ни одному.

Возможно, поэтому наш режиссер так им гордился.

Однажды утром я проснулся с температурой. К жару я всегда относился благоговейно: в нем наличествуют все черты мистического транса – возбуждение, галлюцинации, оцепенение, анорексия, бессвязная речь. Я был так рад своему недугу, что тотчас позвонил любимой, чтобы похвалиться.

– Я сейчас приеду, – сказала она, не дослушав про очистительные свойства высокой температуры.

Чувствуя, что вот-вот усну, я встал, открыл настежь дверь и снова без сил рухнул на кровать.

Я попал неведомо куда, подле меня стояла на коленях фея и гладила мою руку: то же самое я ощутил в день, когда родилась моя страсть. Кто такая идеальная возлюбленная: не этот ли ангел, что склоняется над вами, нашептывая повелительные и нежные речи?

– Ты с ума сошел, Эпифан. Спишь, а дверь нараспашку.

– Это я ждал тебя.

– А о ворах не подумал?

– Они увидели бы меня. И пустились бы наутек, воля от ужаса. Мое уродство надежнее самой злой собаки.

– Ты бредишь. Это жар. Я принесла тебе аспирин.

– Нет, я не хочу выздоравливать. Моя болезнь священна, я хочу, чтобы она осталась со мной.

– Ну конечно. Ты бредишь, дружок.

Она пошла за водой, чтобы растворить таблетку. Тем временем мой мозг работал, строя планы: «У меня жар, стало быть, я могу говорить все, что хочу. Либо она поверит мне, либо припишет это болезни. Я ничем не рискую».

Этель вернулась с аспирином и приподняла мне голову, чтобы я мог пить. Это было изумительно: букеты самых тонких вин в подметки не годятся ацетилсалициловой кислоте.

– Может, тебе показаться врачу?

– Нет. Больна моя душа.

– Все равно к доктору сходить не мешает.

– Ты одна можешь меня вылечить. Ты – и недуг, и исцеление. Ты нужна мне, как вода пустыне. Когда над Сахарой идет дождь, песок на глазах покрывается ковром дивных цветов. Дожди на меня, и я расцвету. Для тебя я придумал этот несуществующий императив. Дожди! Дожди на меня, Этель!

– Бедный Эпифан, ты совсем заговариваешься. Что-что, а дождь тебе ни к чему. Ты и так насквозь мокрый. Не постель, а супница. По одному запаху ясно, как сильно ты расхворался.

– От меня воняет?

– Это еще мягко сказано.

Я прикусил язык. Нельзя объясняться в любви, когда от тебя воняет. Пришлось бредить в классической манере: я объяснил любимой, что я конус, но пытаюсь превратиться в цилиндр, что по мне проехал трамвай, что квадрат моей гипотенузы равен сумме прямых углов, что я дромадер и что под мостом Мирабо тихо Сена течет, как заметил один наблюдательный поэт.

Прелестница слушала меня с ангельским терпением. Ради одного этого стоило заболеть. Утром я обнаружил ее спящей на диване. Здоровье вернулось ко мне вместе с обонянием: меня мутило от собственной вони.

Я заперся в ванной, содрогаясь при мысли, что моя любимая вынуждена была дышать этими миазмами. От болезни я похудел, и кожа ноя обвисла еще сильней. Никогда я не чувствовал себя таким убогим и смешным. И впервые в жизни я заплакал от жалости к себе.

В свое время оставаться в двадцать девять лет девственником считалось подвижничеством. Сегодня люди способны усмотреть в этом лишь постыдную патологию, связанную с серьезными нарушениями психики.

Мистик я или идиот? Не знаю. В одном я уверен: я выбрал целомудрие осознанно. Конечно, не будь я таким, как есть, вряд ли остался бы безгрешным. Но ведь и с моей внешностью хоть какую-то сексуальную жизнь я мог бы иметь. Например, ходить к шлюхам: сточки зрения нравственности я не видел в этом проблем. Почему же я этого не делал?

Думаю, что во мне есть что-то от Евгении Гранде: мои иллюзии мне дороже, чем все золото мира.

Каждый творит себе то, чего лишен, – чтобы выносить мое уродство, требовался железобетонный идеал. Созданный мною образ секса сделал его для меня недосягаемым: это Грааль.

Я, наверное, прав. Для немногих избранных, возможно, физическая любовь – абсолют, главный жизненный опыт и высшее благо. Но когда имеешь, как я, вместо тела такую карикатуру, сексуальный акт, скорее всего, похож на копошение червей или игрища медуз. Меня с души воротит, когда я представляю себя в лоне женщины.

Лучший дар, который может преподнести сексу существо моей породы, – конечно же воздержание.

Моя новая звездная жизнь заставила меня ездить в разных поездах. Из всех известных мне видов транспорта этот оказывает самое сильное воспитательное воздействие: не было такого случая, чтобы, сев в вагон, я не узнал что-нибудь новое либо из уст разоткровенничавшегося попутчика, либо из собственных наблюдений.

Канули в прошлое приснопамятные времена вагонов-ресторанов. Поезда ныне хотят быть не хуже самолетов. В первом классе к вам подлетает стюардесса с подносом. Два меню на выбор.

Лично я всегда брезгливо отказывался. Чего не скажешь о моих соседях, которые, как правило, принимали поднос с таким довольным видом, будто всю жизнь мечтали об этой трапезе. Какая-никакая традиция все же сохранилась: кухня на железной дороге лучше, чем на авиалиниях. Гусиные паштеты и утиные филе – неотъемлемая часть поездки.

Мои глаза-лужицы – окружающим всегда непонятно, куда они смотрят, – искоса наблюдали, как люди едят. Лица их отнюдь не выражали наслаждения или даже простого удовольствия – на них была написана гадливость. Наверно, заставь их глотать помои, они и то не строили бы таких гримас. И ведь дело вовсе не в качестве блюд. Нет, было ясно, что им противен сам процесс еды.

Поначалу я думал, что им портит аппетит мое присутствие. Но это было не так, поскольку я путешествовал инкогнито, в шляпе, надвинутой до самых глаз, прикрывая остальное шарфом. Никому бы и в голову не пришло, что это я: обычный простуженный пассажир.

Тут крылась какая-то тайна: люди не любят есть и все же едят. Почему? Утоляют голод? Но в нашем заевшемся обществе давно нет голодных. Тогда почему же? Никто их не принуждает. Поразмыслив, я пришел к выводу: люди обжираются из мазохизма.

Это озадачило меня до крайности. Неужели мазохизм играет такую важную роль в поведении человека?

Впрочем, если вдуматься, разве мой успех – не лучшее тому доказательство? Я так уродлив, что видеть меня – мука мученическая, однако мне платят бешеные деньги, чтобы я выставлял себя на всеобщее обозрение. Меня озолотили за то, что я причиняю страдания толпе.

Потрясенный своим открытием, я не успокоился, пока не пригласил мою любимую в обожаемый ею ресторан. Она принялась за еду, а я смотрел на нее во все глаза. Я быстро убедился, что она составляет исключение.

– Ты ешь с удовольствием!

– Естественно. Все так вкусно!

– Ты одна такая. Оглянись вокруг. Вон, смотри, тот тип с омаром. Видишь, как он морщится, когда жует? Он, конечно, крайний случай, но посмотри на остальных. Я бы определил их вид одним словом: скорбный.

– Ужас в том, что это правда, – засмеялась Этель.

– Люди платят деньги, чтобы прийти сюда. По доброй воле. Значит, сегодня принято покупать себе страдание. Нашим миром правит мазохизм.

– А ты не преувеличиваешь?

– Преуменьшаю. Мой успех со всей очевидностью это доказывает.

– Не ты один имеешь успех. Красивым растениям, с которыми ты работаешь, не понадобился никакой вселенский мазохизм, чтобы прославиться.

С ними сложнее: кто-то выбирает смазливых девушек и превозносит их до небес. В принципе, я ничего не имею против: так было во все времена. Но сегодня это делается не для того, чтобы воздать должное красоте, и даже не для того, чтобы порадовать толпу приятным зрелищем. Нет, нам насильно вдалбливают в голову: «Вам же будет лучше, если вы это высоко оцените. В противном случае заткнитесь!» Прекрасное должно объединять людей всеобщим восхищением – а оно разобщает. И в таком тоталитарном режиме люди, вместо того чтобы взбунтоваться, послушно восторгаются.

Рукоплещут и просят еще. Я бы назвал это мазохизмом.

– Возможно.

– В результате, чтобы чувствовать себя комфортно в современном мире, лучше быть мазохистом.

Правда, всегда найдутся неподдающиеся, вот как мы с тобой. Мы не испытываем никакого удовольствия от страданий. Можно сказать, калеки. По-моему, нам следует потребовать пособие.

Помню, я встретил женщину на каком-то вокзале. Не такая уродливая, как я, – вряд ли это возможно, – она тем не менее была ужасна. И даже не пыталась скрыть это: похоже, ей было все равно, как она выглядит. Пугало пугалом от пяток до макушки.

Я ошарашенно рассматривал ее, и вдруг меня поразила одна деталь: маникюр. Лак был цвета бордо и наложен весьма искусно.

Я недоумевал: лак этот, сам по себе красивый, никак не мог украсить безобразные пальцы этой особы, одетой, кстати, кое-как. Но ведь зачем-то она это сделала, да еще как постаралась. Нельзя сказать, что бедняга пыталась «навести красоту»: во-первых и не пыталась вовсе, во-вторых, дело было безнадежное. К чему же этот элегантный маникюр?

С тех пор я не раз замечал подобное явление почти у всех уродливых женщин. Объяснения ему я так и не нашел. Есть в этом нелепом кокетстве дурнушек что-то утешительное.

Я не встречал аналогичного парадокса ни у одного из безобразных мужчин, начиная с меня самого.

Вообще, на урода мужского пола, как правило, не так потешно смотреть, как на женщину-страшилу. Та иной раз вырядится в яркое, в крупных цветах платье, нацепит очки кинозвезды, обуется в сверкающие туфельки. А уж белье у нее – просто мечта. И бороды, за редким исключением, нету, так что отдельные изъяны или всю свою образину спрятать под гущей волос ей не удастся. Уродливая женщина – зрелище горестное и смешное, уродливый мужчина – тоскливое и унылое. Но все это – лишь разный ответы на один и тот же мучительный вопрос: как жить душе в бросовом теле? Как совместить несовместимое? Мне удалось решить эту проблему даже с некоторым блеском, а как же другие?

Я много наблюдал за ними. С восхищением и возмущением одновременно я констатирую, что по большей части они мирятся со своей участью. Чаще всего такие женятся между собой. Это выше моего понимания: ведь, таким образом, они как бы удваивают уродство. Неужто в их планы входит производить на свет свои копии?

Почему же они не испытывают, подобно мне, неодолимой тяги к красоте? Нам она нужнее, чем кому бы то ни было, – нам, обделенным ею от рождения. Если бы на земле царила справедливость, нам вменяли бы в обязанность вступать в браки с Венерами и Аполлонами, чтобы мы могли омыться в лучах их сияния.

Незадолго до Рождества я получил совершенно неожиданное предложение. Меня пригласили быть одним из двенадцати членов жюри на конкурсе красоты «Мисс Вселенная». Он должен был состояться в начале января в японском городке под названием Канадзава.

Я позвонил своему импресарио:

– Помилуйте, мне быть судьей в конкурсе красоты – вам не кажется, что это будет шутка дурного вкуса?

– Напротив, я нахожу эту идею превосходной. Урод, склонный к эстетике, – это пойдет на пользу твоему имиджу.

Без особого энтузиазма я поделился новостью с моей любимой.

– Нет ничего хуже этих конкурсов красоты, – сказала она. – Бедные девушки, почти голые, улыбаясь, вышагивают строем перед похотливыми стариками.

– Ясно. Я не поеду.

– Да нет же, поезжай! Посей смуту в этом болоте! Там очень не хватает террориста вроде тебя.

– Ты поедешь со мной?

– Что я там забыла?

– Посмотришь Японию. Я тебя приглашаю.

– Очень мило с твоей стороны, но я не могу-

– Почему же?

– Я влюбилась.

Ледяной клинок пронзил мою грудь.

– В кого? – спросил я.

– Ты его не знаешь.

В сильном возбуждении она поведала мне, что его зовут Ксавье (имя я нашел отвратительным) и что он красив.

– Надо же! С каких пор тебя волнует внешность, я думал, ты выше этого, – прошипел я.

– Волнует, если это истинная красота.

– И чем же он занимается, твой красавчик?

– Он гений. Художник.

– Постой, я догадался: он будет рисовать тебя голой, да?

– Прекрати, он пока даже не замечает моего существования.

– Вот идиот!

– Помоги мне, очень тебя прошу.

Она любила другого и вдобавок хотела, чтобы я ей помог. Это было уж чересчур.

– Как? Объясниться ему от твоего имени?

– Нет. Пойди со мной на его вернисаж.

– Ненавижу вернисажи.

– Я тоже. Как и модельные агентства. Но это не помешало мне пойти с тобой, чтобы оказать тебе услугу.

– Ладно уж. А чем мое присутствие тебе поможет?

– Где бы ты ни появился, все смотрят только на тебя. Бели я приду с тобой, то тоже не останусь незамеченной.

– Ты хоть понимаешь, что ты задумала: ловить мужчин на мое уродство?

– Я вовсе не собираюсь ловить мужчин. Я влюблена и хочу, чтобы он обратил на меня внимание.

– Объясни мне, зачем тебе понадобилось влюбляться в художника, который так глуп, что не замечает тебя?

Она рассмеялась:

– Считай меня дурой, если хочешь. Я так давно не влюблялась.

Истинная правда: за все одиннадцать месяцев, что я сох по ней, у нее, насколько мне известно, не было никаких романов. Конечно, она не все мне рассказывала, я допускаю, что могли быть мимолетные интрижки на одну ночь, но ничего существенного.

Я до того привык к этому, что возомнил, будто так и надо, и стал считать ее своей. А ведь следовало бы встревожиться: будь она ветреницей, мне не грозила бы катастрофа, что произошла сегодня, – Этель влюблена, и, кажется, всерьез!

Каким же я был ослом! Мне бы воспользоваться удачей и за эти одиннадцать месяцев если не представить себя в привлекательном свете, то хотя бы привить ей отвращение ко всем без исключения мужчинам. Мне бы живописать ей глупое самомнение, присущее любому самцу, и хамство, которое рано или поздно прет даже из самых галантных кавалеров. Мне бы, наконец, открыть ей глаза на их уродство, потому что все мужчины уродливы, абсолютно все, хоть и не всегда это так заметно, как в моем случае.

А что я вместо этого делал? Ничего. Я попусту потерял время: поддавшись своей роковой природной склонности, довольствовался блаженным и экстатическим созерцанием любимой. Вот и пришла пора расплачиваться.

Наступил день вернисажа. Как обычно, там было все, за что я ненавидел такого рода церемонии: глупые комментарии, притворно довольные лица, пустая светская болтовня и скрытая за всем этим неприглядная правда.

Этот вернисаж был самым ужасным за всю мою карьеру. Разумеется, та, по чьей просьбе я пришел, опаздывала. «Закон природы, – думал я, – влюбленная женщина обязательно опаздывает. Для меня это обидно вдвойне: во-первых, я один, во-вторых, ко мне она никогда не опаздывала. И я отлично понимаю, что это значит». В то же время я говорил себе, что точность – вежливость королей, а женщины довольно странно выражают свою любовь невежливым поведением: «Со мной, по крайней мере, она всегда была вежлива». Слабое утешение.

Я искал глазами предмет ее страсти. Он тоже пришел с опозданием, но раньше нее. Никто мне его не описывал, но стоило ему войти, как я понял: это он. Он прямо-таки лучился самоуверенностью и непринужденностью: наверно, когда этот человек входил в банк, в музей или в ресторан, все принимали его за хозяина соответственно банка, музея или ресторана.

На этом отвратительном вечере он выглядел хозяином картинной галереи. Гости толпились вокруг него и сыпали глупостями, мало отличавшимися от тех, что они говорили до прихода мэтра. Я был уязвлен: как Этель, девушка незаурядная, могла влюбиться в такое? Конечно, я лукавил: парень был красив, а его улыбка обнажала здоровые зубы. Моя любимая была как все: ее тянуло к красивому самцу с крепкими челюстями.

Наконец явилась моя копуша. На ней было темно-золотое платье под цвет ее распущенных волос; обезоруживающе прелестная, она кинулась ко мне, не решаясь посмотреть вокруг.

– Он здесь? – спросила она, целуя меня.

– Да. В десяти метрах от тебя, у стойки бара.

– Он меня заметил?

– Не знаю. Ты хочешь, чтобы я тебя представил?

– Нет, ради бога, не надо!

– Ты хочешь, чтобы он тебя заметил, или нет?

– Да. Нет. Попозже.

Послушай, стоит ли доводить себя до такого состояния?

– Сразу видно, что ты никогда не был влюблен.

И это она говорила мне!

– Какого черта ты заставила меня торчать здесь в одиночестве целых сорок пять минут?

– Я совсем потеряла голову. Все перемерила, ничего мне не идет. В конце концов надела это старое платье. Как я выгляжу?

И это она спрашивала у меня!

– Ты божественна. Он тебя не стоит.

– Спасибо.

– Скажи честно, что ты в нем нашла?

– Да ты что, он просто великолепен! И какой артист! Согласись, от его картин захватывает дух.

– Я посмотрел их, пока ждал тебя. И абсолютно ничего не почувствовал. Я фригиден к современной живописи.

– Мне хочется выпить шампанского, но он стоит у бара. Как быть?

Меня вдруг взяло зло; я схватил ее под руку и потащил прямо к Ксавье.

– Дорогой мэтр, не угостите ли бокалом шампанского эту молодую особу, которая в восторге от вашего таланта?

– Ну конечно. Могу я угостить и вас тоже? Вы оказали мне большую честь, придя на мой вернисаж. Я чту вас как великого анархиста. Вы сногсшибательны. Я сразу увидел, что вы здесь, но не решался к вам подойти. Раз уж вы сами со мной заговорили, я открою вам свою мечту: мне бы хотелось вас написать.

– Меня? Странная мысль. Напишите лучше Этель, она выдающаяся актриса.

– Конечно, конечно. Но сначала вас.

– Видите ли, я очень занят. И скоро уезжаю в Японию.

– Понимаю. Я подстроюсь под ваше расписание. Позвольте спросить вас, человека, которым я восхищаюсь как всеобъемлющим артистом: что вы думаете о моей мазне?

Моя любимая посмотрела на меня с мольбой. Злясь на весь свет, я ответил:

– Не стоит задавать мне таких вопросов. Я фригиден.

– У вас фригидный глаз?

– Нет, но я фригиден к живописи. Поставьте меня перед любой картиной, даже самой гениальной, – я ничего не чувствую, абсолютно ничего.

Я лгал ради Этель: на самом деле моя фригидность распространялась только на современную живопись.

– Это просто потрясающе. В жизни не слышал лучшего отзыва о моих картинах. Как я счастлив, что вызываю у вас абсолютный ноль эмоций!

Варвар! Он и мою фригидность присвоил, представив ее как исключительную реакцию на свое искусство. На мой взгляд, он хватил через край, и я собрался было высказать ему все, что думаю, но тут инициативу перехватила Этель. Она так и висела на моей руке, точно я был для нее единственным шансом удостоиться внимания мэтра. Срывающимся голосом она прежде всего извинилась за отсутствие у нее равнодушия к его картинам, потом описала до мельчайших подробностей трепетные ощущения, которые вызывало в ней его творчество. Смущенная, взволнованная, она была великолепна; на месте Ксавье я умирал бы от счастья и любви. Я взглянул ему в лицо: он разглядывал сквозь платье все то, что эта сумасшедшая готова была хоть сейчас ему предложить.

– Бисер перед свиньями, – процедил я сквозь зубы.

Мне хотелось схватить паршивца за лацканы, встряхнуть хорошенько и крикнуть: «На колени! На колени, когда с тобой разговаривает мадонна!» Совсем худо стало, когда он вытащил телефонную книжку и записал координаты моего ангела. «А ты-то, глупая гусыня, как ты можешь так трепетать? Его интересует только то, что у тебя под юбкой, это невооруженным глазом видно. Объясни мне, почему священная муза влюбилась в надутого самодовольного болвана? Пусть я безобразен до предела, все равно я в тысячу раз лучше этого воплощенного самомнения».

Настроение у меня было хуже некуда, когда счастливый избранник вновь повернулся ко мне с видом сообщника («Вы меня, конечно, понимаете, но довольно, я желаю общаться с более интересным собеседником.»). Он о чем-то спросил меня, я не расслышал, слишком занятый своей обидой и размышлениями о вселенской несправедливости, с которой мы бессильны бороться. По вопросительному молчанию я понял, что от меня ждут ответа, и выпустил, как слюну изо рта, первые пришедшие на ум слова:

– Это порнография. Порнография замечательна тем, что она дает глобальное объяснение нашей эпохи. Что есть порнография? Это ответ на всеобщую анорексию, которой мы страдаем. Мы больше ничего не жаждем, и немудрено, потому что хотеть, в сущности, нечего. Наши глаза и уши еще более пресыщены, чем желудки. Только порнография вызывает некое подобие желания у тех, у кого всего в избытке. Вот почему сегодня господствует порнографическое искусство: оно единственное привлекает внимание, возбуждая ложный аппетит. И что же нам с этим делать? Лично я выбрал аскезу: моя фригидность меня устраивает. Я ничего не хочу, потому что ничего не чувствую. Ведь публика сама в ответе за порнографию: если бы она так усердно не симулировала оргазм, артисты не делали бы вид, будто верят, что ей это нравится.

Под конец своей речи я заметил, что Этель и Ксавье смотрят на меня с выражением глубокого недоумения. До меня начало доходить, что я ответил вовсе не на тот вопрос, который был мне задан. Досадуя на себя, я решил спасать положение стремительными действиями; пришлось импровизировать: я быстро простился и ушел, увлекая за собой мою любимую.

– С какой стати ты затеял философскую дискуссию о порнографии?

– А о чем он меня спросил?

– Он предложил нам пойти с ним в ресторан поесть устриц.

Через несколько дней моя любимая позвонила мне в сильном волнении.

– Угадай, с кем я сегодня ужинаю.

– С нашим великим художником.

– Да. Он мне только что звонил. Я так счастлива! И все это благодаря тебе. Он только о тебе и говорил.

– Потрясающе. Ты бы спросила его, может быть, он и поужинать хочет именно со мной?

– Конечно, хочет. Но он сказал, что был восхищен тем, как тонко и оригинально ты отклонил его приглашение. Он в восторге от тебя.

– Он не очень-то разборчив.

– Наоборот! – обиделась она.

– А ты еще менее разборчива, если хочешь знать мое мнение.

– Перестань. Конечно, как он может тебе нравиться? Ты не гомосексуалист, насколько я знаю.

– Я не рассматриваю его с сексуальной точки зрения. Он не нравится мне как человек.

– Пожалуйста, не надо все портить. Я так счастлива!

– Потому что переспишь с ним сегодня?

– Да что это на тебя нашло? Ты никогда так со мной не говорил.

– А зачем ты лицемеришь? Ты же ждешь не дождешься, когда он тебя трахнет!

– Тебе так необходимо быть вульгарным?

– Неужели ты не понимаешь, зачем этот тип пригласил тебя поужинать? Ему только одного надо!

– Откуда тебе знать?

– Думаешь, ты интересна ему как собеседница?

– Час от часу не легче.

– Пойми меня правильно: собеседница ты изумительная, но ему на это плевать! На вернисаже он не слушал ни слова, когда ты перед ним распиналась. Он раздевал тебя глазами и облизывался.

– Я уже большая девочка и смогу за себя постоять без твоей помощи.

На другой день, когда она позвонила мне, она была наверху блаженства– Сказала, что умирает от счастья. Ксавье – лучший из мужчин.

– Ты с ним спала? – спросил я ледяным тоном.

Смущенный смешок.

– Да. Мы любим друг друга. Это потрясающе. Он говорил мне такие чудесные вещи. Я без ума от него.

Слушать подобные пошлости из ее уст мне было невмоготу. Я пожелал ей большого счастья и поспешил повесить трубку.

Сразу после этого я позвонил организаторам конкурса «Мисс Вселенная» и сказал, что согласен быть членом жюри. Они пришли в восторг. Я спросил, нельзя ли мне отправиться в Японию немедленно.

– Но, месье, сейчас только конец декабря. Раньше десятого января вас там не ждут.

– Я оплачу гостиницу.

– Не в этом дело. Канадзава – маленький городок на севере острова Хонсю, где нет ничего интересного. Что вы будете делать там один?

– Я всю жизнь мечтал стать отшельником в Японии. А нельзя ли устроить конкурс где-нибудь еще подальше? Например, на Тасмании?

Ясное дело, я создал им головную боль. В конце концов я согласился отправиться в Японию 9 января.

Было 28 декабря. Какой кошмар! Переход из одного года в другой всегда давался мне тяжело. А на этот раз дела обстояли еще хуже, потому что 1996 год стал главным в моей уродской жизни: в этом году я безумно влюбился, а заодно и прославился– И с этим знаменательным годом я вынужден расстаться, а наступающий не сулит ничего хорошего.

А ужаснее всего конечно же то, что Этель станет названивать мне каждый денье рассказами. Если она будет плакать, мне придется ее утешать. Если будет веселой, мне придется делить ее несносное счастье. Только не это!

Я, как мог, урезонивал себя. Мне-то что с того? У Этель это не первый роман. С невинностью она давно рассталась. Это просто очередное приключение, из которого моя любимая выйдет, конечно, не без потерь, но такой же, как прежде.

Я был бы вправе ревновать, только если бы намеревался признаться моей красавице в любви и добиться взаимности. Но ничего подобного я никогда и в мыслях не держал. Для этого надо было рехнуться, а я еще в своем уме.

Думал я и о том, что у меня не будет больше долгих разговоров с Этель обо всем на свете, когда я мог затронуть любую тему и чувствовал, что в эти часы она моя. Теперь, когда мы увидимся, говорить придется о любви – о ее любви. Она будет подробно описывать мне каждый шаг и каждый взгляд божественного Ксавье, анализировать их, объяснять, чем они замечательны, исключительны и прочее, и прочее. И ведь моя любимая вовсе не глупа – просто она как все.

Эта перспектива повергла меня в такое уныние, что я еще раз позвонил организаторам конкурса «Мисс Вселенная» и попросил заказать мне билет только в один конец, без обратного:

– Я хочу прожить всю жизнь в Канадзаве. Мне там нравится.

– Вы же никогда там не были!

– Вот именно. Потому мне и нравится этот город.

Мне объяснили, что билет все равно будет заказан в оба конца: им это обойдется дешевле.

– Вы имеете право не использовать обратный билет. Но в Японии очень трудно получить вид на жительство.

Я повесил трубку, проклиная этот мир, в котором разбитому сердцу негде затеряться.

Последние дни 1996 года стали для меня сущей пыткой. Моя любимая купалась в своем омерзительном счастье, и ей непременно хотелось посвятить меня во все подробности. Я не осуждаю ее, боже упаси: она была в той гипнотической начальной фазе любви, когда человек от счастья лишается и ума, и стыда. Если бы только я не был ее лучшим другом!

Я, кстати, и не знал, что мне присвоено это звание. Раньше она меня так не называла: мне не было отведено определенного места в ее жизни, а если и было, то она этого не уточнила. Насколько же это было лучше: я мог позволить себе самые безумные мечты.

Не приходится сомневаться, что случилось это из-за Ксавье. Я так и вижу сцену: он, должно быть, спросил ее, какие, собственно, у нас с ней отношения. Она, наверно, ненадолго задумалась, а потом ответила: «Эпифан – мой лучший Друг». Утверждение это было ей вдвойне на руку: оно придавало невинный характер нашей близости (без чего я бы вполне обошелся) и переносило на нее часть восхищения, которое красавчик испытывал ко мне.

Сам я был поставлен перед этим фактом 29 декабря.

В тот день Этель, захлебываясь от восторга, поведала мне, что великий артист не носит нижнего белья.

– Никогда, представляешь, никогда!

– Это мерзко.

– Нет! Это дивно!

– Этель, почему ты мне об этом рассказываешь? Это не мое дело.

Трубка молчала несколько секунд, потом я услышал ответ: Потому что ты – мой лучший друг.

Она произнесла эти ужасные слова торжественным голосом. Не будь я рыцарем, я сказал бы ей прямо, что мне не нужна ее дружба, особенно если из-за нее я обречен вникать в детали интимного туалета соперника. Но что-то всегда мешало мне хамить моей мадонне, и я повел себя так, как ей хотелось.

– Вот это новость, – ответил я взволнованным голосом.

– А то ты не знал? – засмеялась она с безжалостной нежностью.

– Я правда не знал, – подтвердил я – и не солгал.

– Ты просто слепой! Это у тебя от излишней скромности. Тебе и невдомек, как к тебе тянутся люди.

– Наоборот, это от излишней самонадеянности. Я-то думал, что ты любишь меня безумной любовью, – процедил я сквозь зубы.

Она расхохоталась:

– Ты просто прелесть!

Все ясно: когда урод из уродов признается в любви красавице из красавиц, это может быть только шуткой.

– Мне повезло: у меня самый сказочный любовник и самый потрясающий друг на свете!

– Смотри, прогневишь богов, – коварно ввернул я.

– Я знаю. Надеюсь, что избыток счастья не предвещает трагедии.

– Предвещает, а как же иначе. Трагедия в том, что девятого января я уезжаю в Японию без тебя. Как тебе будет меня не хватать! Кому еще ты сможешь рассказывать о кальсонах твоего юного бога?

Она даже не заметила моей колкости.

– Девятого января? Как здорово! Значит, ты сможешь быть на премьере фильма.

– «Мимолетного тропизма»?

– Да. Седьмого января вечером устраивается торжество. Приходи, поможешь мне вынести эту скуку.

– Я полагаю, Ксавье тоже придет?

– Да, – тихо обронила она.

В ее голосе не было уверенности.

Мне вдруг стало жаль ее, и я высказал вслух одно опасение, явно противоположное ее собственному:

– Если, конечно, ты не бросишь его раньше.

У нее вырвался странный смешок. Очевидно, я попал в точку.

Назавтра она снова позвонила мне.

– Нет, Этель, звонками я сыт по горло. Я хочу с тобой встретиться. С тех пор, как ты с Ксавье, ты потчуешь меня одним своим голосом и лишаешь удовольствия видеть тебя.

– Я сейчас приеду.

Обычно я для нее «наводил красоту»: одевался получше, чистил перышки. На сей раз я совсем пал духом: не умылся, остался в старом халате и даже – верх неприличия – не выключил телевизор.

Она вошла, прекрасная и бледная.

– Ты неважно выглядишь.

– Я сегодня не спала, – вздохнула она.

Какое-то время мы сидели, тупо уставившись в экран. Только реклама супервпитывающих гигиенических прокладок вывела нас из оцепенения. Моя любимая выключила телевизор.

– Когда я это вижу, мне стыдно, что я женщина, – сказала она и разрыдалась.

Я напишу этим гигиеническим прокладкам, – успокоил я ее. – Я не допущу, чтобы их реклама заставляла тебя плакать.

Трогательная в своем горе, она рассмеялась сквозь слезы. Мне пришлось выслушать подробный рассказ о трагедии. Вчера она спросила красавчика, пойдет ли он с ней на премьеру фильма, а он ответил, что не в его правилах обещать так задолго.

– Ты понимаешь, что это значит? Для него это «так задолго»! Иначе говоря, он не уверен, останется ли со мной еще на неделю!

Я подумал, что этот тип не только хам, но и дурак; в конце концов, даже если он собирался бросить мою любимую до седьмого января, что ему стоило принять ее приглашение, которое в случае их разрыва отменилось бы ipso facto [10]? Какого черта она вообще делает с этой тупой скотиной? Я едва не задал ей этот вопрос напрямую. Но вместо этого сочувствие и глупость подсказали мне такие слова:

– Полно, Этель, что за бред! Он не имел в виду ничего подобного. У тебя от любви ум за разум зашел.

– А что же, по-твоему, он имел в виду?

– Да только то, что сказал. Он не любит строить планы. Есть такие люди, которые живут одним днем.

Я сам себя не узнавал: мало того, что я защищал соперника, так еще и сыпал такими чудовищными банальностями!

– Разве это мешает ему пойти со мной на премьеру фильма, в котором я играю одну из главных ролей? – резонно возразила Этель.

– Это же художник. Он не любит связывать себя определенными обязательствами, точными датами.

– Что ты несешь? Назначил же он дату вернисажа, да и о своих встречах он никогда не забывает.

– Вот я и говорю, он эгоцентричен, как все творческие люди.

– Ты считаешь, что это оправдание?

– Нет. Но если ты его любишь, принимай таким, какой он есть, со всеми недостатками.

Она ошеломленно уставилась на меня:

– Ты говоришь всю эту чушь в его защиту из мужской солидарности?

Я хотел ее утешить – и что же получил в награду? Меня обвинили в солидарности с мерзавцем во имя половой принадлежности! Это было уж чересчур.

– Послушай, я пытаюсь быть человечным.

– Я не прошу тебя быть человечным, я прошу помочь мне во всем разобраться.

– Тоже мне, бином Ньютона! Разбираться абсолютно не в чем.

– Ты думаешь, он любит меня?

– Ты думаешь, твой вопрос – по адресу? Спроси у него самого.

– Я не могу.

– Тогда у себя самой.

– Я не в состоянии судить объективно. Тебе со стороны виднее. Ты знаешь все о наших отношениях.

– Нет, смешно, ей-богу. Я не желаю продолжать подобный разговор. Это не мое дело.

Слезы, едва высохнув, хлынули с новой силой. Видеть, как плачет любимая женщина – плачет из-за другого мужчины! – это было выше моих сил. И я смалодушничал: заключил Этель в объятия.

– Да, он любит тебя! Это же бросается в глаза!

Если бы только она поняла, кто это – «он»!

– Ты думаешь? – спросил приглушенный голос.

– Уверен.

Я обнимал ее так крепко, что она едва могла дышать. Мне наконец представился случай объясниться моей любимой, пусть под чужим именем, но абсолютно свободно. Я дал выход всему, что копилось в душе, – достаточно было говорить о себе в третьем лице, как Юлий Цезарь. А поскольку «я» есть «другой», проблем с грамматикой у меня не возникло.

– Он любит тебя, он болен тобой, он хмелеет от твоей красоты, он не ест и не пьет, он думает только о тебе, живет одной тобой, он счастлив, лишь когда держит тебя в объятиях, а когда ты далеко от него, он чувствует пустоту и боль в груди, словно развороченной пушечным ядром.

Я мог бы продолжать еще долго. Это было так просто; всего лишь открыть рот и выпустить свору слов, давно рвавшихся на волю.

Я услышал захлебывающийся от волнения голос той, которую сжимал в объятиях:

– Откуда ты все это знаешь?

– Да это бросается в глаза.

В глаза и в уши!

Она прижалась ко мне, растерянная, ошеломленная, – вот что я с нею сотворил!

– Говори… говори еще про то, что бросается в глаза. Это так приятно.

Она вошла во вкус! Что ж, я опять спустил свору:

– Он разрывается между двумя противоречивыми желаниями. Ему хочется упасть перед тобой на колени, поклоняться тебе, открыть тебе всю глубину любви, что он к тебе питает; однако столь же сильно он жаждет ранить тебя, причинить тебе боль, борясь с чувствами, которые ты ему внушаешь. Любовь бросает его к твоим ногам и в то же время будит в нем зверя. Ты для него – пытка и наваждение за гранью человеческих сил.

Вдруг спохватившись, что говорю от имени другого, я замолчал. И правильно сделал, потому что уже ступил на опасную территорию.

Покоившаяся в моих объятиях Этель, похоже, совсем потеряла рассудок.

– Как он меня любит! – прошептала она. – Как я слепа!

О да!

Она высвободилась, и я сразу ощутил пустоту.

– Я всегда знала, что ты волшебник, – сказала она мне. – Человек с таким лицом по определению не похож на других. Ты видишь людей насквозь. Ты встречался с Ксавье всего один раз и все про него понял. Ты почувствовал, что он испытывает ко мне.

Тут она попала в точку, сама того не зная. Неужели успела забыть то, что я сказал ей о красавчике наутро после вернисажа? Я всегда завидовал способности некоторых людей к сознательной амнезии. В умении закрывать глаза на действительность с ними не сравнится ни один страус.

Моя любимая рухнула на диван и вознеслась на седьмое Небо.

– В жизни я не была так счастлива!

И все это – дело моих рук! Тот, кто спит с тобой, никогда не дарил тебе такого блаженства, как я. Слава словам, слава моим словам, они искуснее в любви, чем член моего соперника!

– Если бы не ты, Эпифан, я бы так ничего и не поняла. Ты помнишь, в каком состоянии я пришла сюда? А посмотри на меня теперь! Этим я обязана тебе.

Ты мне больше чем друг, – ты мой брат.

Что ж, и на том спасибо. С братом, по крайней мере, возможен инцест.

Радость моя была недолгой. Окрыленная, Этель полетела к любовнику. Другому предстоит греться в пламени, которое разжег в ней я. Margaritas ante porcos [11].

Последние два дня 1996 года я провел перед телевизором: проживать их мне не хотелось. Программы были ужасны: нас пичкали компиляцией событий года. Трупы убитых девочек, умирающие тысячами заирские беженцы, грязные скандалы – только помешанный мог все это смотреть. Я начал понимать, что и вправду сошел с ума.

Я получил две тысячи приглашений на встречу Нового года и от всех отказался, ссылаясь на другие.

Мне хотелось остаться одному и сделать себе подарок, о котором я мечтал с детства: беруши. Вечером 31 декабря я пошел и купил их в аптеке. Я сразу влюбился в красивую коробочку и загадочные иероглифы на ней. Вернувшись домой, я открыл ее – содержимого хватило бы, чтобы заткнуть уши целому полку.

Когда час настал, я вынул две штуки, освободил их от ватной упаковки, и в руках у меня оказалась пара комочков розоватой пасты. Я в точности выполнил инструкцию: согрел их между пальцами и скатал в цилиндрики. Потом посмотрел на них, как смотрит самоубийца на револьвер: для человека-уха вставить беруши – все равно что свести счеты с жизнью.

Со всей подобающей торжественностью я воткнул их в свои слуховые отверстия. И произошло чудо: мир вокруг меня исчез.

Я стал единственной существующей реальностью. Поначалу ощущение показалось неприятным; десять минут спустя от смутного дискомфорта не осталось и следа. Не осталось ничего, кроме сказочного одиночества отшельника.

Я лег в постель с «Пармской обителью», одной из моих настольных книг. Очень скоро я обнаружил, что не могу читать: шумы моего тела заглушали голос любимой. Оказывается, мой организм производил такое количество звуков, что невозможно было сосредоточить внимание на чем-либо вовне.

Я был замурован в себе. Поразительное ощущение. Я погасил свет, чтобы полнее им насладиться, усилив глухоту слепотой. Простыня стала саваном. Меня похоронили заживо. Я лежал в могиле.

Неописуемое возбуждение охватило мой ум: я увлеченно анализировал громыхание собственного желудка, ритм кровообращения и другие малопонятные звуки, неожиданные, как хлопки дверей. Мое сердце тикало подобно бомбе замедленного действия. Кажется, никогда я не переживал ничего интереснее этого добровольного заточения.

Вдруг я с тревогой подумал: что, если беруши убили в моем мозгу Этель? Но нет, я мог видеть ее сквозь щелки своего застенка, как Фабрицио Клелию. Решительно, на новом месте жительства у меня было все необходимое.

Я не смог долго исследовать золотые россыпи загадок этого Олимпа: скоро на меня свинцовой тяжестью навалилась дремота. Я, не понаслышке знакомый с бессонницей, провалился в сон неведомой мне прежде глубины. Розовые восковые комочки закупорили меня, изолировали, я стал непроницаем для внешнего мира. Я и не знал, как сладостна может быть кома. Я пробыл в ней двенадцать часов.

Когда я проснулся, непоправимое уже свершилось: 1996 год ушел. Насколько почивший в бозе супруг казался прекрасней сопляка, самонадеянно занявшего его место! 1997 год полагал своим достоинством юность – на самом деле он был попросту пустышкой.

Я отдернул занавески, чтобы посмотреть в его глаза, – у него и взгляда-то не было. На безлюдных улицах редкие прохожие облачились в траур по тому, кто навсегда оставил землю вдовой.

Такого рода тоска накатывала на меня каждый год 1 января. Все правильно, но на этот раз мне было тяжелее обычного. Ушедший 1996 год был во всех отношениях annus horribitis [12], но для меня он навсегда сохранит черты моей любимой.

На телефонном фронте ситуация складывалась тревожная. Труднее всего сражаться с бездарным противником – а это был тот самый случай. Звонки с передовой поступали все чаще. Моя военная корреспондентка пересказывала мне, что говорил красавчик, – слова не столько хамские, сколько пустые, хотя она предпочитала толковать их как хамство. Наш Ксавье не обладал задатками Косталя [13], в его грубостях совершенно не чувствовалось изобретательности, и, судя по всему, они не были ни намеренными, ни обдуманными. Все они носили отпечаток неповоротливого ума, неспособного уважать кого-либо, кроме себя, типичного для людей, никогда не прилагавших усилий, чтобы нравиться, – и типичного для того, кому не свойственно любить.

Мне же приходилось проявлять чудеса сообразительности, выдумывая несуществующий смысл его слов, и, если требовалось, находить им оправдание.

Зачастую я чувствовал себя переводчиком и по совместительству учителем хороших манер. Нередко случалось, что моя любимая вопрошала, как мог великий артист сказать ей ту или иную обидную вещь, и тогда я тоном знатока светских обычаев отвечал: «Бывает».

Она мной восхищалась: «Ты так хорошо ориентируешься в обществе. А я как с необитаемого острова». Догадывалась ли она, что меня самого моя внешность двадцать лет держала на необитаемом острове? Впрочем, что правда, то правда: эта напасть помогла мне постичь человеческие отношения. Только будучи всеобщим жупелом, можно убедиться, до какой степени всем на вас плевать. Этель, прекрасная, как дева с полотна Иеронима Босха, была куда меньше осведомлена о полнейшем равнодушии человека к ближнему.

На свою беду, она была еще и очень доброй. Премьера фильма приближалась, и ей, актрисе, пришлось встречаться с журналистами. Надо было видеть, как великодушно она отзывалась об этом шедевре кинематографа, к которому, как мне было известно, питала отвращение. Она превозносила «талант» режиссера и называла «огромной удачей» работу с ним. Ладно бы еще ей отстегивали процент, тогда я мог бы заподозрить ее во лжи из корысти, но она лгала просто-напросто по доброте душевной – поскольку ничего с этого не имела, более того, могла много потерять: не лучшая характеристика для актрисы, если она расхваливает такое барахло.

Мне между тем не терпелось оказаться подальше от ее любовных треволнений. Билет на самолет в Японию был уже у меня на руках, и я смотрел на него с наслаждением.

Вечером 7 января красавчик снизошел и появился со своей любовницей на премьере фильма «Удел человеческий есть мимолетный тропизм». Так я имел удовольствие еще раз встретиться с ним. Он просто повис на мне, давая понять, что мы с ним друзья неразлейвода. На нем были темные очки, и он удивился, что я пришел без них.

– Мне нужна скорее паранджа, – с откровенной издевкой ответил я.

Он зашелся от смеха и восхитился «моим остроумием». Тут я вдруг обнаружил, что он перешел со мной на «ты». Это было невыносимо. Я решил ни в коем случае не отвечать ему тем же.

– Ты не боишься, что тебя узнают?

Я пожал плечами:

– Ну узнают. Это их трудности, а не мои. Мне плевать.

– Пожалуй, ты прав. Много чести обращать на всех внимание. Я последую твоему примеру.

И он снял темные очки. Но никто за весь вечер его так и не узнал – к его величайшему недоумению.

Этель в состоянии мандража была хороша, как никогда. Казалось, она одна ждала показа с тревогой: режиссер взирал на своих будущих зрителей пренебрежительно, всем своим видом показывая, что публика – неизбежное зло.

– Слава богу, что я не пригласил тебя сниматься, – сказал он мне. – Когда мы познакомились, ты был никем. А теперь– звезда мирового масштаба. Сыграй ты в моем фильме, все бы решили, что это какая-нибудь коммерческая дрянь. Тогда бы на него любой дурак пошел.

Он хоть не кривил душой, спасибо и на этом.

Ксавье сел справа от моей любимой, я – слева. Фильм начался, и исполнительница главной роли крепко вцепилась в наши руки. Великий художник, досадливо поморщившись, отнял свою. Я же, пользуясь случаем, не отпускал ладошку Этель.

– Сколько времени идет фильм? – шепнул я ей на ухо.

– Два часа сорок пять минут.

«Ужас», – подумал я.

Впрочем, на своем зрительском веку я переварил немало всякого барахла только ради того, чтобы лишний раз взглянуть на ту или иную понравившуюся мне актрису. Каким бы скверным ни был сценарий, мне не бывает скучно, когда я вижу красивую девушку. Я сосредоточиваюсь на ней и больше ни на что не смотрю.

В данном случае у «Мимолетного тропизма» был сильный козырь, чтобы мне понравиться: мне предоставляли возможность два часа сорок пять минут лицезреть мою мадонну, и я предвкушал райское блаженство. Но я его не получил.

Во-первых, из ста шестидесяти пяти минут героиня была на экране только пятьдесят: выходило сто пятнадцать минут лишних. Без малого два часа ушло в отходы – многовато.

Далее, из пятидесяти минут с участием Этель только минут десять чистого времени она была узнаваема, в остальные сорок минут режиссер ухитрился изуродовать актрису гримом, как будто ее красота ему мешала. Глупо: мог бы тогда выбрать некрасивую.

Наконец, те десять минут, в которые режиссеру не удалось скрыть прелесть моей любимой, сгубил монтаж; я шепотом спросил свою спутницу, не страдает ли монтажер хронической икотой, а она ответила, что монтажерша страдает болезнью Паркинсона и поэтому постановщик хотел работать только с ней. Я не удержался от смеха; на меня стали возмущенно оборачиваться, потому что сцена была самая что ни на есть трагическая; красавчик же счел мою реакцию оригинальной и тоже захихикал.

Только благодаря этому он на несколько минут проснулся. Все остальное время наш художник спал здоровым сном – его храп был слышен на весь зал. Этель, кажется, это опечалило.

Верный своему образу, я шепнул ей:

– Не обижайся на него. Фильм – скука смертная, так что он не виноват.

– Действительно, скука смертная, – поморщившись, повторила она.

Увы, это был факт. Сценарий отсутствовал начисто– и режиссер попытался замаскировать это заумью и ложной многозначительностью, с расчетом на то, что неискушенный зритель решит, будто по собственной глупости не постигает замысловатой интриги.

Диалогов было мало, и слава богу, потому что их бессодержательность можно сравнить только с их же претенциозностью.

Музыка была громкая и навязчивая, что могло бы мне понравиться, только не в этом фильме. Уж если быть нудным, то во всем без исключения; авось назовут творение аскетичным, это хоть благородно. Однако популярные мотивчики, сопровождавшие «Мимолетный тропизм», довольно откровенно завлекали публику, тем самым лишая фильм последних шансов на ее уважение.

Но всего хуже были съемки. Если режиссер не хочет делать красиво – это я понимаю. Если он хочет сделать отвратительно, или вульгарно, или убийственно, или тускло – тоже понимаю. Если он хочет сделать «никак» – атипично, без свойств, без стиля, на нулевом градусе, – худо-бедно могу понять и это. Но если он вообще никак не хочет делать – этого не понимаю, хоть убейте. Не логичнее ли в таком случае вообще не снимать фильм?

Для съемок этого шедевра с тем же успехом подошла бы простая любительская видеокамера. Априори такого рода простота мне даже нравится. Но почему было не воспользоваться этой самой видеокамерой? Обошлось бы дешевле, а смотрелось бы лучше. И потом, зачем были нужны все эти нарисованные тени, мудреные декорации, восемьдесят дублей для каждого плана, сумасшедший бюджет – ради такого жалкого конечного результата?

С любой точки зрения фильм был провальный. У меня, однако, он не вызвал неприятия – по чисто личным причинам. Я увидел сцену с быком – ту самую, что снималась в день моей первой встречи с Этель; режиссер, конечно, провалил и ее, но меня она тем не менее потрясла. Я крепко сжал руку любимой, словно это были эпохальные кадры в истории кино. Она улыбнулась мне.

Были и еще отдельные моменты, когда вопреки стараниям мэтра ее красота сияла с экрана. Свет в фильме был поставлен так безобразно, что даже сцена корриды, казалось, разыгрывалась не на арене в Севилье, а в операционном блоке. Это неоновое освещение никого не красит. Но лицо исполнительницы главной роли светилось изнутри собственным светом, перед которым померкли софиты: она блистала на фоне всех безобразий, словно окруженная нимбом, подобно мадонне Мемлинга [14].

Эти кадры, запечатлевшие чистую благодать, были просто поразительны. Вместе взятые, они составляли всего несколько секунд, но в моих глазах служили оправданием всей остальной мути. Сто шестьдесят пять пустых и неприглядных минут за десять секунд красоты – те же пропорции, что в человеческой жизни: семьдесят лет жалкого существования за неделю блаженства.

Вряд ли в намерения автора входило показать этот контраст. Я, однако, оставил за собой право не следовать его указке и из его произведения сотворить свое собственное, вследствие чего воспринял фильм, гордо именуемый «Удел человеческий есть мимолетный тропизм», с определенным энтузиазмом.

Когда фильм кончился, я бурно зааплодировал. Единственный из всех.

– Я балдею от того, как ты все интерпретируешь, – сказал мне Ксавье, разбуженный моей овацией.

В зале повисла предгрозовая тишина. Этель растерянно взглянула на меня. На красавчика она смотреть не осмеливалась.

Люди вокруг нас устало поднимались. Фильм оставил на них свой отпечаток: все выглядели пустыми и безобразными. Я попытался разобраться в их реакциях и понял, что под маской знатоков скрывался тайный страх: они не знали, как им надлежит отнестись к увиденному, хвалить или ругать, потому что режиссер высоко котировался среди киноманов.

Они до смерти боялись промахнуться и ляпнуть не то, что следовало. Главное, чтобы с языка не сорвались роковые слова, – тогда через несколько недель, когда выскажется критика, они не окажутся в неловком положении.

В сомнительных случаях всегда опаснее одобрить артиста, чем проявить сдержанность. И дело тут не только в мужестве: надо быть личностью, чтобы найти в себе силы уважать творца, а еще более – чтобы решить-«без посторонней помощи», достоин ли он уважения. А ведь большинство людей – не личности вовсе или почти. Поэтому на свете куда больше фанатов, чем ценителей, и куда больше хулителей, чем интересных собеседников.

В тот вечер чуда не произошло: неподготовленная публика расписалась в своей несостоятельности. Кроме меня, выразившего восторг, и Ксавье, громко и от души возмущавшегося, никто из присутствующих не высказал ничего мало-мальски похожего на суждение. Я с удовлетворением отметил, что зрители оказались так же бездарны, как и режиссер.

Публика поспешила разойтись, стараясь не показать панику, вызванную отсутствием мнения. В зале остались только съемочная группа в полном составе, любовник моей любимой и я. Я пожал режиссеру руку и ухитрился похвалить его работу, не прибегая ко лжи:

– Поздравляю– Вышло гораздо лучше, чем я ожидал. В твоем творчестве есть взгляд на мир: ты по-своему видишь соотношение прекрасного и безобразного, тягот и благодати. Твоя пропорция пессимистична, но я с нею согласен. В твоем фильме искры чувства и красоты вспыхивают и тотчас же гаснут, совсем как в жизни. Тем самым оправдано название: о да, как мимолетны наши тропизмы!

– Угу, – промычал Пьер с безразличным видом.

– Браво, – улыбнулась Этель и поцеловала его.

– Реакция публики подтвердила, что все получилось, – обронил Пьер. – Вы видели? Зрители были в нокауте, просто отпали. Этого я и добивался.

– Ладно, – зевнул красавчик. – Есть-то будем?

И мы набросились на птифуры. Ничто так не возбуждает аппетит, как дрянной фильм.

– Ты непревзойденный лгун, – шепнула мне Этель.

– Ну ты и лицемер, старик! – хохотнул ее любовник.

– Я не лгал, – ответил я.

– Во время фильма ты сказал мне на ухо, что это скука смертная, – удивилась она.

– Муть собачья! – подхватил невоспитанный красавчик.

– Одно другому не противоречит, – заверил я. – Творческая интерпретация мира часто бывает скучна, как и сам мир.

– В гробу я все это видал! – отмахнулся художник. – В кино, как и в театре, нет ничего хуже скуки.

– Действительно. Но скучно было не все время, – возразил я, думая о кадрах, где появлялась красавица.

– Скажешь тоже! Муть собачья, и больше ничего! – отрезал галантный кавалер, которому даже в голову не приходило, что он может этим обидеть свою подругу.

– Вам-то откуда знать? – осадил я его. – Вы же все время спали.

– Я видел достаточно, чтобы понять, что это лажа от начала до конца.

– Вы захрапели к концу начальных титров. Так что не вам судить. Вы проспали сцены, в которых Этель была так прекрасна, что дух захватывало.

– В кино ходят не для того, чтобы глазеть на красоток.

– Речь идет не о красотках, речь о вашей любимой женщине.

– Очень надо подыхать со скуки в темном зале, я могу и так ее увидеть.

– Вас пригласили посмотреть на ее актерскую работу. У вас на вернисаже вы находили естественным, что мы проявляли интерес к вашему творчеству. Лично я нашел бы столь же естественным ваш интерес к ее игре.

– Она сама мне говорила, что фильм будет дерьмовый.

– Тем не менее она вложила в него душу.

– Что за чушь ты несешь, старик?

– Я вам не старик, и мы с вами, насколько я помню, вместе свиней не пасли.

– Кстати о свиньях, характер у тебя точно свинский, – фыркнул красавчик.

– Не лучше ли кое-кому посмотреть на себя? – отпарировал я.

– Черт возьми, да что я тебе сделал?

– Мне – ничего.

– Ты соображаешь? Сцепился со мной из-за паршивого фильма! По-твоему, он того стоит?

– Это не паршивый фильм.

– О вкусах не спорят, согласен? Тебе нравится – ты в своем праве, мне не нравится – я тоже в своем праве.

– Вы были не вправе не смотреть этот фильм.

– Ладно, Этель, пошли отсюда. Твой дружок что-то распоясался.

– Я не дружок Этель!

Но парочка уже скрылась в темноте.

Я вернулся домой, не помня себя от ярости. Я был обижен на весь свет: на мою любимую за то, что она влюблена в этого самодовольного идиота; на Ксавье за то, что он недостоин Этель; на режиссера за то, что он так бездарен; на зрителей за то, что им недостало мужества даже мыслить критически; и на себя – особенно на себя самого – за то, что так вспылил из-за действительно дерьмового фильма, хотя легко нашел бы массу куда более серьезных поводов, чтобы поставить красавчика на место.

Всю ночь я проплакал от бессильной злобы.

Наступило завтра, 8 января, последний день перед отлетом в Канадзаву.

Зазвонил телефон. Я знал, кто это. Голос у нее был жалкий.

– Я не собираюсь извиняться! – раздраженно рявкнул я.

– Я тебя и не прошу. Ты был прав. Я его презираю. Хочу с ним расстаться.

На мгновение во мне вспыхнула радость. Она была недолгой, ибо Этель добавила:

– Если бы только я не была в него влюблена!

– Ты же сказала, что презираешь его и хочешь расстаться!

– Все равно я его люблю.

– Это пройдет.

– Когда еще пройдет! Я себя знаю: буду страдать, страдать…

Мое сердце облилось кровью. А она продолжала:

– Еще не знаю, хватит ли у меня мужества его бросить.

– Хватит!

– Хватит, если ты мне поможешь, Эпифан. Ты мне будешь очень нужен.

– Но… я ведь завтра улетаю в Японию.

– Как? Я совсем забыла. О нет, это невозможно! Без тебя мне будет в тысячу раз хуже.

Она расплакалась. Я был польщен и взволнован до глубины души:

– Я откажусь ехать!

– Нет. Ты так радовался, так хотел в Японию. Не вздумай отказываться.

– Ты важнее Восходящего Солнца.

– Ни в коем случае. Когда ты вернешься?

– Двенадцатого.

– Три дня без тебя я как-нибудь переживу. Я бы никогда себе не простила, если бы ты не поехал из-за меня. Ты поедешь, я тебе приказываю.

– Три дня назад были Эпифании – мои именины и день рождения. Ты не поздравила меня ни с тем, ни с другим, так сделай мне подарок задним числом: позволь не подчиниться твоему приказу. Я чувствую, что, если оставлю тебя одну, ты сделаешь глупость.

– Какую глупость я, по-твоему, могу сделать? Меньше всего на свете я склонна к самоубийству.

– Я думал не об этом. Нет, я боюсь, что ты так с ним и не расстанешься, вот в чем дело. Ты ведь и сама боишься, что у тебя не хватит сил.

– Я дождусь твоего возвращения и тогда расстанусь.

– Нет! Если ты протянешь четыре дня, то не порвешь уже никогда.

– Расстанусь. Я не могу больше это выносить.

– А он знает, что ты от него уходишь?

– Знал бы, если бы ему было дело до меня. Ему плевать, что я думаю.

– Надеюсь, твои сегодняшние золотые слова ты не забудешь.

– Не бойся. Надо же, как тебе хочется, чтобы я его оставила. А ведь совсем недавно ты бросался защищать Ксавье, стоило мне сделать хоть одно замечание в его адрес.

– Мне кажется, что только вчера я увидел его истинное лицо.

– Я тоже. Не надо было мне приглашать его на премьеру.

– Наоборот! Ты предпочла бы по-прежнему тешить себя иллюзиями?

– Да.

Она все плакала. Совсем тихо – надо было быть человеком-ухом, чтобы услышать ее плач на другом конце провода. Так рыдает снег, когда тает.

– Поедем со мной в Канадзаву.

– Нет.

– Там очень красиво.

– Не сомневаюсь. Но я не смогу уехать. Даже если я сяду с тобой в самолет, это будет неправда: всем своим существом я останусь здесь.

– Разве ты не знаешь, что в любви лучший способ защиты – бегство?

– Мне пока нет необходимости защищаться.

– Ты сказала «пока» – значит, скоро будет. Как я могу уехать и оставить тебя одну, зная, что тебе грозит?

– Грозит страдание, и только. Мне будет больно, но это не в первый раз. Больше я ничем не рискую.

– Я хотел бы избавить тебя от этого.

– Эпифан, ты мой брат, но даже если ты останешься, я все равно буду страдать. Так что уезжай.

– С одним непременным условием.

– Согласна.

– Ты сегодня же купишь факс.

– Что?

– Пойдем покупать вместе, если хочешь. Я помогу тебе его установить.

– Зачем мне факс?

– Чтобы я мог связаться с тобой в любое время. Телефон, особенно на больших расстояниях, отравляет доверительную беседу. Ну что, пойдем?

Надо жить в ногу со временем. В Средние века я отправился бы в дальний путь, заточив возлюбленную в башню или надев на нее пояс целомудрия. В XIX веке купил бы ей смирительную рубашку. Сегодня, во имя глупости, называемой личной свободой, прибегнуть к этим разумным и надежным методам уже нельзя. Чтобы управлять людьми на расстоянии, надо активно использовать телекоммуникации.

Мы купили факс – разумеется, японский. Я установил его дома у Этель.

– Ты можешь поручиться, что Ксавье не будет перехватывать мои послания?

– Не беспокойся. Ксавье никогда не соглашался провести у меня ночь и даже не заходил надолго. Он всегда говорил, что моя квартира ужасна.

– Узнаю его легендарную деликатность.

Она даже не улыбнулась.

Наше прощание вышло трогательным до слез. Я прижал ее к груди.

– Можно подумать, что ты отправляешься на войну, – сказала она.

– На войну отправляешься ты.

Девятого января я понял, что значит выражение «сердце не на месте». Я так ждал этого отъезда, я даже хотел ускорить его – а теперь все бы отдал, лишь бы остаться.

Не в первый раз я улетал в далекие страны. Но казалось, будто я вообще уезжаю впервые в жизни. Ничего подобного я прежде не испытывал: меня словно выпотрошили, я изнывал от страха, сам не зная почему. Пол Боулз [15] писал, что истинный путешественник – тот, кто не уверен, что вернется; пожалуй, это было мое первое настоящее путешествие.

Какой-то абсурд: я знал, что вернусь двенадцатого, обратный билет был у меня на руках, и все же я не мог в это поверить. Во мне поселилась странная и неискоренимая убежденность, что я умру. Не «немножко умру», как говорит пословица, а умру на самом деле. Я понятия не имел, что именно меня погубит – авиакатастрофа, азиатский грипп, убийца-якудза, землятресение века или угон самолета. Я сам сознавал, как смешны мои страхи, но ничего не мог с собой поделать.

Незримая лента связывала меня с этим континентом, не отпуская; она была вроде той, что в старину при отплытии больших пароходов служила последним связующим звеном между эмигрантами и их безутешной родней, – она разматывалась и разматывалась, пока не лопалась, оборванная садистской рукой Парки разлук, и падала в море, и на волнах покачивались скорбные обрывки сердец.

Я покидал Этель как раз тогда, когда она особенно нуждалась во мне: это было подло. Если бы не приказ владычицы моих мыслей, я бы никогда на это не пошел. Это было все равно, что просить садовника, влюбленного в розу, покинуть сад в разгар засухи.

Мне казалось также, что я упускаю единственный момент, когда у меня появился шанс сказать ей о своей любви: она так деморализована, что, возможно, именно сейчас перестала бы замечать мое уродство. Вряд ли такой случай представится еще когда-нибудь. Роза, умирающая от жажды, нуждается в садовнике, но еще больше садовник нуждается в умирающей от жажды розе: без жажды любимого цветка он перестает существовать.

Когда я вернусь из Канадзавы, моя роза наверняка перестанет испытывать жажду. Этель – здоровая молодая женщина; раны ее затянутся быстро, и она сможет справиться без меня. Мысль эта была невыносима, и в потаенном уголке моего сознания созрел постыдный план: я буду издалека подпитывать ее недуг, чтобы по возвращении пожать его плоды.

Без этой низости было не обойтись: я знал, что мод восхитительная дурочка вполне способна забыть о своем желании расстаться с хамоватым красавчиком, и эта связь затянет ее с головой. Отличная была идея – установить у нее факс: я не дам ей забыть о ее благих решениях.

Самолет взлетел, лента порвалась. Прильнув к иллюминатору, я смотрел на то, что покидал. Все это было – Этель: ангары аэропорта, шоссе, раскисшая январская земля, заводские трубы – все это Этель.

Европа скрылась за облаками. Я оторвался от земли, можно было начинать писать факсы, которые я пошлю моей любимой по прибытии.

«Самолет, 9/1/97.

Дорогая Этель!

Мы только что взлетели, а я уже пишу тебе: я предупреждал, что стану твоей тенью. Быть может, в эти несколько дней я буду с тобой даже больше, чем вчера или позавчера.

В этом „боинге“ есть экран, на котором каждые четверть часа нам показывают, где мы находимся: я вижу географическую карту и наш самолет, который движется по ней, как игрушечный. Сейчас мы летим над Германией; потом будет Польша, Россия, Сибирь, Японское море и, наконец, Токио.

Впервые полет производит на меня такое впечатление; этот перечень мест, который я тебе привел, волнует меня, каждое из них – легенда. Я не трепетал бы сильнее, если бы готовился пересечь их на санях с собачьей упряжкой. Обычно авиаперелеты были для меня чем-то формальным, отвлеченным и скучным – сегодня я душой и телом чувствую реальность своего пути, и это кружит мне голову.

Наверно, это мысль о том, что ты страдаешь, сделала меня сверхчувствительным. Моя душа, из солидарности с твоей, утратила защитные силы. Ты сказала, что я твой брат, – ты сама не знаешь, до какой степени это верно. Я всегда связан с тобой. Я хотел не уезжать, остаться с тобой, но ты рассудила иначе. Поэтому я решил посылать тебе вдогонку мои слова.

Лично на меня, оказывается, это действует необыкновенно: мне достаточно писать тебе, чтобы ощутить твое присутствие. Мое перо зовет тебя – и ты тут как тут. Я не понимаю, как фокусникам удается поражать воображение всяких простофиль: чего стоят их трюки в сравнении с всесильной магией письма?

А как на тебя – действует? Чувствуешь ли ты, что я с тобой? Если еще нет, то обязательно почувствуешь часов через двенадцать, при условии, конечно, что самолет не разобьется.

Стюардесса раздала подносы с завтраком. В меню – вряд ли я тебя удивлю – картон под картонным соусом. Я ни к чему не притронулся. Люди же вокруг меня поглощают все с жадностью. Они морщатся, будто жуют какую-то гадость, что понятно: это гадость и есть. Почему же они ее едят? Не понимаю я эту породу и думаю, что ни ты, ни я к ней не принадлежим.

Мы с тобой из породы тех, кто хочет лучшего и отказывается от эрзацев. Мы имеем мало шансов получить то, чего хотим, но для нас это ничего не меняет. Мы стремимся к высокому, к поземному, и тем хуже для тех, кто считает нас дураками.

Ты, Этель, стремишься к неземному через свою любовь, а для Ксавье это глупость. Видишь, какая пропасть лежит между ним и тобой? Он горд тем, что обеими ногами стоит на земле: он из породы тех, кто ест, что дают, потому что это заведомо съедобно, это надежно, это положено им по праву, и надо быть полным идиотом, чтобы отказываться от того, что положено по праву.

Ты понимаешь, о чем я? Вот почему Ксавье взял тебя: потому что ты недурна и сама шла в руки, потому что этого ему было достаточно, чтобы возомнить себя достойным тебя, и не идиот же он, чтобы не взять то, что само идет в руки. Я ни в коем случае не сравниваю тебя с этой безвкусной пищей, просто я уподобляю его этим омерзительным едокам. Я, наверное, обидел тебя. Я этого не хотел; как сказал бы какой-нибудь бесчувственный скот – не я, – я делаю тебе больно, но это для твоего же блага.

Мне не дает покоя мысль, что ты можешь передумать. Ты добра и склонна к состраданию: Ксавье достаточно посмотреть на тебя жалобными глазами, чтобы ты его простила. А ведь я даже не знаю, как далеко он зашел в тот вечер, после премьеры; я понятия не имею, каких еще гнусностей он мог тебе наговорить после того, как вы ушли. Может быть, он и не сказал больше ничего, но это дела не меняет.

Впрочем, должно было случиться нечто худшее. Доказательством служит тот факт, что ты, в последнее время такая щедрая на откровенности, ничего мне не рассказала. Ты, наверно, думаешь: „Так вот каков его утешительный факс? Это же садизм!“ Этель, я сотню раз предпочел бы говорить тебе только хорошее. Увы, я чувствую, что тебе необходима встряска. Я не могу допустить, чтобы твои страдания так ни к чему и не привели. Если ты с ним не порвешь, значит, все муки были напрасны. Сейчас ты – наркоманка, решившая слезть с иглы. В первые дни очень тяжело, мучаешься ужасно. Надо выдержать, тогда если не освободишься совсем, то, по крайней мере, наберешься сил, чтобы бороться с наркотиком. А дашь слабину – значит, прошла через муки ада впустую.

Моя метафора – не ради красного словца: этот тип действует как наркотик. В первый раз он доставил тебе потрясающее наслаждение, которое со временем убывало, пока не сошло на нет. Твоя якобы любовь к нему – это самая настоящая зависимость. Жалкое чувство, подобное тому, кто его внушает. Да, знаю, я совсем иначе говорил о нем не так давно – я ошибался. Кому, как не тебе, знать, до чего он обаятелен. Я и сам клюнул, тем более что он всерьез задался целью меня очаровать. Мне было лестно.

На премьере он показал нам свое истинное лицо. Ты заметила, как поблекло даже его самое неоспоримое достоинство? Он даже не был красив – он стал заурядным и вульгарным. Мурло мещанина, недовольного телепрограммой.

Я на время прервался, чтобы посмотреть в иллюминатор, – смотреть абсолютно не на что, это и интересно. Ничего удивительного, мы ведь летим над Польшей. Альфред Жарри написал такую дидаскэлию к „Королю Убю“: „Действие происходит в Польше, значит, нигде“. Как бы я хотел жить в Польше!

В самолете показывают американский фильм. Не знаю какой (и знать не хочу), вижу только, что ведущая актриса, выразительности в которой не больше, чем в тарелке лапши, одета в платье из туалетной бумаги. Я не вру: эта розоватая ткань точь-в-точь похожа на „клинекс“. Так и хочется в нее высморкаться. Уж я-то в этом разбираюсь с тех пор, как работаю в сфере высокой моды. А ведь фильм вроде бы не комический. Кажется, что-то про любовь. Даже без наушников блевать тянет.

Так вот, люди вокруг меня, все как один, надели наушники и поглощены этим кинематографическим шедевром. Воодушевления на лицах не написано – оно и понятно. Но все равно они смотрят. Тот же завтрак, только в виде зрелища. Я уверен, что Ксавье поступил бы точно так же. „Мимолетный тропизм“ был недостаточно хорош для него, а тарелку лапши в туалетной бумаге он бы съел и не подавился.

Теперь я, пожалуй, дам тебе немного отдохнуть. Я взял с собой „Критику чистого разума“, и, сама понимаешь, мне не терпится ее перечитать.

Всегда твой Эпифан».

Я не брал с собой «Критику чистого разума». Мне необходимо было перечитать написанное и подумать. Я чувствовал себя совершенной противоположностью пейзажу за иллюминатором: наполненным, как яйцо. Эту блаженную полноту любовных мук я принимал за страдание, вместо того чтобы наслаждаться напряжением, звеневшим во мне натянутой струной.

На самом деле думать я был не в состоянии: нужен хотя бы минимум пустоты внутри, чтобы передвигать мысли и находить им нужное место. Я же был слишком полон. Не знаю, сколько часов поглотила эта воронка.

Итак, сочинение посланий дарило мне не только встречи с Этель, но и встречи с самим собой. Я приступил к следующему факсу.

«Самолет, 10/1/1997.

Дорогая Этель!

Я закончил „Критику чистого разума“. Отличная книжица, очень рекомендую. Не удивляйся моему странному почерку, я не смотрю из то, что пишу: не отрываю глаз от иллюминатора. Уже больше часа мы летим над Сибирью, а я так ничего и не увидел. Вношу ясность: ничего общего с польским отсутствием всякого присутствия. Тут другое депо: под крылом самолета целый мир, но я готов поклясться, что там никогда не ступала нога человека. Сколько ни всматривайся, не увидишь ничего похожего на дорогу, дом, даже тропку. Только поросшие лесом и заснеженные холмы, насколько хватает глаз.

А ведь если верить Солженицыну и иже с ним, в этих краях должны быть люди. Или ГУЛАГ прячут под землей? Возможно, это снег скрывает все человеческие следы. Нет, не может быть: я летел над Польшей и Россией, они тоже в снегу, но дороги и дома только отчетливее были видны на его фоне. И вообще, сегодня 10 января: белый покров не вчера окутал землю. А здесь он совершенно, девственно чист. С ума сойти.

Я смотрю на местоположение самолета на экране: мы в самом начале огромной Сибири, лететь над ней предстоит еще часов пять как минимум. Как только замечу первый признак цивилизации, продолжу писать.

Через час: все еще ничего. По-моему, я должен был бы увидеть хотя бы рельсы – где же знаменитая Транссибирская магистраль? В сущности, мне это очень нравится; литераторы когда-то называли молодого Сандрара [16] шутником – „Поэма о Транссибирском экспрессе“ представляла собой, по их мнению, чистой воды юношескую фантазию, ибо этого путешествия на восток на самом деле не было. Теперь я могу ответить очкастым олухам: естественно, Сандрар никогда не ездил Транссибирским экспрессом. По вполне понятной причине: этого поезда нет! Чем обвинять поэта во лжи, не лучше ли снять перед ним шляпы за одно из прекраснейших в мире стихотворений, посвященное несуществующей магистрали?

Я смотрю в окно и представляю себя Сандраром, бежавшим из Европы; в голове у него была одна девушка, некая шлюшка-сифилитичка, которую он звал маленькой Жанной Французской, а у меня – ты. В начале поэмы читателю кажется, что она и в самом деле едет с ним. Мало-помалу начинаешь понимать, что она – только мысль. И ты, не имеющая ничего общего со шлюшкой-сифилитичкой, со мною только мысленно – но твой образ так глубоко запечатлен, что временами ты и вправду со мной рядом.

Через час: все еще ничего. Сколько же тысяч километров я пролетел, не увидев и следа человека? Я, всегда боявшийся перенаселенности планеты, могу только порадоваться этой картине. Пейзаж восхитительно однообразен; эти неизменно пустынные холмы – одно из самых утешительных зрелищ на свете. Впору поверить в Апокалипсис: как прекрасно Земля обходится без нас! Какой величественной и спокойной будет она, когда мы исчезнем!

Через час: все еще ничего. Я, кажется, выигрываю пари. Если мои школьные воспоминания верны, где-то здесь должна быть река Амур. В этом есть глубокий смысл: река Амур, река Любовь [17] не избрала своим руслом какой-нибудь перенаселенный регион вроде Бангладеш или Бельгии – ее выбор пал на самые безлюдные места. Река Любовь не избрала своим руслом теплый или умеренный пояс – ей хорошо в вечной мерзлоте, там, где жизнь если и возможна, то тяжела и полна трудностей. Из холодных краев она выбрала самый неприветливый, чтобы снег ее всегда оставался девственно чистым. Когда мы говорим: „Сибирь“, – это ни у кого не вызывает улыбки, за этим словом тюрьмы и смерть. У нормальных людей не возникает желания увидеть Сибирь своими глазами – надо быть безумцем, чтобы захотеть отправиться туда, где течет река Амур.

А потом, не знаменательно ли и то, что Амур – река, а не гора, не болото, не равнина и не плоскогорье? Река – это ведь то, что течет, что вечно меняется, не правда ли? И не правда ли, любовь – самое гераклитовское на свете чувство? Нельзя дважды войти в одну и ту же любовь.

Река – это то, что связывает землю с морем, постоянное с изменчивым, известное с неизвестным. Река вбирает в себя все окрестные речки и ручейки, как и любовь соединяет все привязанности в русле внутреннего мира, образуя поток. Река то спокойна и судоходна, то бурлит водоворотами, то низвергается водопадами.

А вот и самое поразительное сходство: река неиссякаема. В засуху она мелеет, и порой кажется, что она исчезает совсем, – и все же она есть. Я понимаю, почему в древности обожествляли реки: я и сам ребенком не мог надивиться их способности вечно пополняться вновь и вновь. Я спрашивал себя, откуда берется вся эта вода и куда она девается – не выйдет ли в конце концов море из берегов? Я был глубоко разочарован, когда узнал о конденсации, грунтовых водах и прочих научных объяснениях этой загадки. Есть люди, которые и загадку любви объясняют гормонами и инстинктом продолжения рода.

Но, пожалуй, довольно рассуждать о любви: вряд ли это то, что тебе нужно в твоем состоянии. И уж если на то пошло, Сибирь тебе тоже до лампочки.

Через час: Таласса! Таласса! [18] Я вижу Японское море. Но, что кажется мне стократ невероятнее, – я вижу еще и шоссе, дурацкую прямую дорогу, ведущую к какому-то сооружению на берегу, вроде ангара. Первый след человеческой деятельности за тысячи и тысячи километров. Ты не представляешь себе, До чего это впечатляет.

Через сорок минут: земля! Вот и империя Восходящего Солнца. Если я впервые в жизни по-настоящему ощутил себя путешественником, то, наверно, тому виной чары того места, куда я направляюсь: в моем воображении нет страны более дальней, более „запредельной“, как сказал бы Бодлер, чем Япония. Я знаю, это из области иррационального. Я, должно быть, жертва бесчисленных штампов, раз эта страна в моем сознании обросла такими мифами. Однако у меня нет никакого желания подвергать их пересмотру – напротив, я намерен подтвердить их собственными наблюдениями, даже если придется не поверить глазам. Сегодня всем хочется разрушать мифы – я нахожу это глупым и вульгарным. Куда легче развенчать легенду, чем ее создать, – и что же, интересно, выиграют, развенчав ее? Зато я знаю, что теряют. Это все потому, что во мне есть что-то от Евгении Гранде.

Словно подтверждая мою правоту, за окном встает гора Фудзи. Какой вид! Она возвышается над облаками, белая и совершенная, точь-в-точь соответствующая моему представлению о ней. Да здравствуют штампы!

Самолет Токио-Канадзава, тот же день. Из международного аэропорта Нарита я отправился в местный аэропорт Ханеда, где устроил скандал, пытаясь отправить тебе мои факсы. Ничего не вышло. Я выдавал себя за главу европейского государства, но меня узнали – я и не думал, что моя физиономия так широко известна. Японцы называли меня Квазимодо, но у них получалось „Кадзимото“. У нас возникли проблемы в общении: я не понимал их английского и не уверен, что они понимали мой. Единственное, что я уяснил из наших переговоров: только служащие аэропорта имеют доступ к факсу.

В остальном Япония, которую я увидел между двумя аэропортами, не отвечала моим сусальным образам – значит, будем считать, что я ничего не видел. Я был вознагражден, когда самолет взлетел, снова узрев то, что мне подходит: пустынные, заснеженные горы, прекрасные облака и все ту же Фудзи – действительно, здорово придумано, потому что ее видно отовсюду в этой стране. Не исключено, что это голограмма.

Канадзава – самый заснеженный город Японии: морское течение связывает его с Владивостоком, поэтому здесь такие же ветры и похожий климат. Выходит, в этом путешествии мне никуда не деться от Сибири. Что поделать, красавица, возвращаемся к реке Амур: очень в духе „карты Страны нежности“ [19]. Мы приземляемся. До скорого.

Всегда твой Эпифан».

На такси я доехал до роскошного отеля, где были заказаны номера для членов жюри конкурса «Мисс Вселенная». Первым делом я отправил факсы и потребовал подтвердить получение. Мне необходимо было убедиться, что мой обстрел достиг цели.

Едва устроившись в номере, я снова принялся писать: чтобы огонь не угас, его надо поддерживать.

«Отель в Канадзаве, тот же день.

Дорогая Этель!

Только что отправил тебе уйму факсов. Но не думай, что теперь я оставлю тебя в покое.

Организаторы предоставили нам полную свободу до завтра – полагаю, остальные члены жюри отдыхают или пошли гулять по городу. Я же решил снова напомнить тебе о себе.

Ты, наверное, думаешь, что это глупо, что лучше бы мне пойти посмотреть Канадзаву. Знай, что я это и делаю, только на свой лад: для меня сидеть взаперти в гостиничном номере и писать страницу за страницей подруге сердца – не самый худший способ познакомиться с городом. Как бы то ни было, по-моему, по дороге из аэропорта я успел увидеть главное: снег. В жизни столько его не видел – кубометры снега, громадные сугробы. Меня не обманули.

Столько снега на берегу моря – такое мало где увидишь. Но самое удивительное здесь – деревья: это обычные приморские сосны, довольно хрупкие, им никогда бы не выдержать тяжести этих белых глыб. Японцы любят насиловать природу, когда она в добром здравии, но любят и помогать ей, когда ей худо: они снабдили каждое дерево опорой, длинным шестом вроде мачты, к верхушке которого привязаны тросы, каждый из них поддерживает одну ветку, не давая ей сломаться. Весь груз снега несет на себе мачта. Удивительное зрелище: сосны с такими снастями похожи на парусники. Очень красиво. Мне сказали, что это эмблема Канадзавы.

Я чувствую, что валюсь с ног. Не спал с самой Европы. Знаешь, почему я не решаюсь поддаться усталости? Потому что считаю себя ответственным за твое поведение. Пока я бодрствую и пишу тебе, ты не сможешь наделать глупостей. Я – Шехерезада факса.

Номер у меня великолепный. Особенно хороша ванная, самодостаточная, как поэма Малларме. Когда садишься на унитаз, сиденье греется, а когда спускаешь воду, струйка брызжет точнехонько в задний проход.

Ванна такая огромная, что я мог бы принимать в ней друзей, если б они у меня были. Еще здесь не меньше сорока всевозможных кнопок с иероглифическими подписями; хочется нажать на каждую, чтобы узнать, для чего они, но я не решаюсь: вдруг это окажется катапультируемое кресло или автоматическое харакири!

Ну вот, я уже несу чушь: сил больше нет. Сейчас спущусь к портье отправить тебе факс, вернусь и вздремну часок. Будь умницей.

Всегда твой Эпифан».

«Отель в Канадзаве, 11/1/97.

Дорогая Этель!

Ничего себе, „вздремнул часок“! Моя „сиеста“ затянулась до полуночи. Я проснулся, не понимая, где нахожусь. Сколько времени потеряно зря! Я оделся потеплее и вышел прогуляться: бурные ночи Канадзавы – это что-то! На улицах ни души, полнейшая тишина. Кажется, будто весь мир умер. Толща снега усиливает это впечатление.

Я прошелся к морю; ночь была такая темная, что воду я не разглядел. Вдали мерцали огоньки – корабли плыли во Владивосток, и от этой мысли у меня дрогнуло сердце. С ума сойти, какую власть имеют над нами слова: оттуда, где я стоял, было невозможно ничего увидеть. Но я долго смотрел в черноту горизонта, шепча: „Сибирь“, – и трепетал от волнения.

Долго я не простоял: холод был невыносимый. Я вернулся, сделав крюк через старые кварталы города: невозможно представить ничего прекраснее японских крыш, окутанных снегом, он настолько заглушал звук моих шагов, что впору было поверить, будто меня вовсе нет. Только ради этой ночной прогулки стоило приехать а Японию.

Я так устал, что уже и сидеть не могу. Мне требуется мачта с тросом, как здешним соснам. Этот факс подождет до завтра, отправлю его утром. Засыпаю.

Всегда твой Эпифан».

«Номер в отеле, 11/1/97.

Дорогая Этель!

Сейчас одиннадцать часов вечера. Ты долго отдыхала от моих факсов. Я же провел сегодня самый нервный день в своей жизни.

В десять часов утра я встретился с остальными одиннадцатью членами жюри. Все они из разных стран, и больше сказать о них нечего. Подружился я только с симпатичной женой одного европейского посла. Мы с ней оба не могли понять, почему нас выбрали в это жюри, куда входят еще зубной врач из Перу, ресторатор из Того и папский нунций, – поистине организаторы руководствовались весьма странными критериями.

А принципы отбора девушек понять еще труднее: нам представили тридцать пять мисс в возрасте от семнадцати до двадцати трех лет. Большинство оказались просто уродинами. Я ожидал увидеть невыразительных, безликих девиц, но не мог и предположить, что они будут страшны как смертный грех. Добро бы еще в их безобразии было что-нибудь интересное! Уж не попал ли я на конкурс „Мисс Пугало“?

Я решил бы, что все это розыгрыш, не окажись среди претенденток несколько хорошеньких. Пять девушек более или менее заслуживали своих титулов: если они и не красавицы, то, по крайней мере, смотреть на них было приятно. Их присутствие окончательно спутало карты.

Я остановил свой выбор на Мисс Ливан, похожей на Шехерезаду, какой я ее себе представляю. Жена европейского посла разделяла мое мнение.

Весь день напролет нам пришлось слушать бесконечные речи о том, что „истинная красота – это красота души“, звучавшие по меньшей мере комично в устах людей, выбиравших мисс по их антропометрическим данным.

Девиц представили сначала всем скопом, потом по отдельности; нас проинформировали о любимом блюде, увлечениях и жизненной цели каждой. Я был тронут, узнав, что Мисс Уругвай обожает лазанью. Мисс Украина увлекается народными танцами, а Мисс Папуа-Новая Гвинея имеет цель (цитирую) „преуспеть в жизни“.

Неприятнее всего был благодушный тон дам-патронесс, которым организаторы конкурса излагали анкетные данные участниц. Правда, барышни, казалось, были в восторге оттого, что с ними говорят такими елейными голосами. Да и все, кроме нас с женой посла, выглядели весьма довольными, а папский нунций и вовсе едва не хлопнулся в обморок от восторга.

В жюри была одна пожилая дама с морщинистым лицом. Сначала я не совсем понял, кто она такая. Потом мне объяснили, что это Мисс Вселенная I960 года. Я подсчитал, что ей самое большее шестьдесят лет, но на вид можно было дать все восемьдесят. Настоящая фея Карабос. Каждый раз, когда кого-нибудь из участниц называли красивой, она громко объявляла: „Я в молодости была куда лучше“. Это звучало смешно и жутко одновременно.

Одна из претенденток, Мисс Бразилия, больше остальных приводила меня в уныние. От ее вульгарности просто тошнило: это была не вульгарность портовой шлюшки, насмешливой и бойкой на язык, а слащаво-жеманная вульгарность guide-girl [20] на первом балу.

– Эта хуже всех, – шепнул я на ухо своей приятельнице, жене посла.

Она со мной полностью согласилась.

Я не стану три часа расписывать тебе мерзости выборов: когда идешь на конкурс красоты, знаешь, чего ждать. Не стану изображать удивление. Я был готов, но все оказалось в тысячу раз ужаснее. Если бы они без лицемерия расписались в своем цинизме, я не был бы шокирован: когда торгуешь мясом, нечего скрывать, что ты мясник. Но происходящее казалось мне проституцией, замаскированной под благотворительную распродажу.

Под вечер мы проголосовали. Я остался при своем мнении насчет ливанки. На вопрос: „Какова ваша цель в жизни?“ – она ответила: „Победить на конкурсе красоты“. Мне это очень понравилось.

Организаторы подсчитали голоса, посовещались и торжественно объявили результат. Все сияли улыбками. Когда они сказали, что на сто процентов согласны с мнением жюри, я начал опасаться худшего. И не ошибся: победила Мисс Бразилия.

Мы с женой посла были возмущены. Нам пришло в голову расспросить остальных членов жюри: представь себе, все проголосовали за бразильянку. Когда мы спрашивали почему, нам отвечали: „Потому что она славная, здоровая девушка и у нее добрая улыбка“.

– Предупредили бы, что здесь выбирают Мисс Баден-Пауэлл [21], – сказал я своей приятельнице.

После чествования и аплодисментов на сцену пригласили Мисс Вселенная-1960 и попросили произнести речь, что она сделала с явным удовольствием.

Воспользовавшись случаем, она сообщила, что голосовала за Мисс Бразилия, и, обосновав свой выбор, не преминула добавить свое: „Я в молодости была куда лучше“. Это был самый веселый момент за всю торжественную часть.

Затем последовал банкет. Во главе стола посадили новоиспеченную Мисс Вселенная-1997, еще пунцовую от неожиданной удачи. Справа от нее сидел главный организатор. Слева – папский нунций. Не хочу даже думать о том, что творилось под столом. Я ушел, не дождавшись конца, не было больше сил это выносить. Хотел бы я знать, какому шутнику вздумалось сделать страну самой утонченной на планете культуры сценой для самого вульгарного за весь год события светской жизни.

Я возвращаюсь завтра вечером. Сейчас отправлю тебе факс и лягу спать.

Всегда твой Эпифан».

Поспать мне не удалось: судьбе было угодно, чтобы я провел самую сумасшедшую ночь в своей жизни.

Я лег в постель, думая об Этель. Мало-помалу до меня начало доходить, что в комнате ужасная жара. Я встал, чтобы отрегулировать отопление, но нужного выключателя не нашел. Тогда я позвонил портье с просьбой прислать кого-нибудь помочь, но мне вежливо объяснили, что в отеле единая отопительная система и автономных регуляторов в номерах нет. Я предложил убавить температуру во всем отеле, на что мне с той же безукоризненной любезностью ответили, что остальные постояльцы, все до одного, очень довольны теплом.

– Как это довольны, в такой парилке?

– Прошлой ночью, месье, температура была точно такая же, и вас она устраивала.

– Я валился с ног. От усталости всегда знобит.

– Может быть, месье просто принять снотворное?

– Я пытался открыть окно, но ничего не вышло. Может кто-нибудь подняться ко мне и сделать это?

– Это невозможно, месье. Канадзава – город, обдуваемый сибирскими ветрами и…

– Знаю, знаю. Но ведь должен же быть какой-то выход? Я умираю от жары.

– Нам очень жаль, месье.

Мы были на грани дипломатического инцидента: чем сильнее я кипятился, тем более огорченный голос был у портье. Мне вдруг пришло в голову, что, если я буду настаивать, бедняга, чего доброго, по традиции совершит у меня на глазах сеппуку, ради спасения чести своего отеля. Я плюнул и повесил трубку.

Я снова лег, решив, что уж если сто постояльцев выносят эту жару, вынесу и я. Через десять минут мне стало нечем дышать. Я принял ледяной душ, отчего пришел в еще большее возбуждение. Тогда я попробовал прибегнуть к психологической методе: сосредоточил мысли на холоде, вспомнил мороженое. Северный полюс, вечные снега, метель, фильмы Брессона [22] и прочее, и прочее. Все было без толку.

Обезумев от злости, я ринулся к окну и стал дергать ручку как оголтелый. Безрезультатно. Бешенство нарастало во мне с каждой секундой. Я вскочил на подоконник и уперся обеими ногами, увеличив силу тяги весом своего тела– При этом я на чем свет стоит костерил портье, хозяина отеля и всех японцев.

Наверно, ярость удесятерила мои силы: окно вдруг распахнулось, а я, ошарашенный, отлетел на ковер.

Дыхание Сибири в одну минуту наполнило комнату. Наслаждался же я этим чистым дуновением еще меньше. Я кинулся в кровать, забрался под одеяло: меня колотил озноб. Я попытался было закрыть окно, но это было невозможно. В комнату врывался ветер такой силы, что я не мог даже чуть-чуть притворить распахнутую створку.

Я натянул на себя все свитера, пальто, перчатки, шарф, шерстяные носки и лег, с головой накрывшись одеялом. Ничего не помогало: казалось, будто я лежу в холодильнике.

Можно было бы спастись от холода в ванной, если бы я не оставил ее дверь открытой: теперь там была такая же стужа, как и в комнате. Мне пришла мысль наполнить ванну кипятком и провести ночь в ней, но я рисковал утонуть, уснув в воде: я слышал о таких случаях. Умереть, не повидавшись с любимой, я не мог.

Я снова попробовал заняться самовнушением, представил себе экватор, метро в час пик, вечер у камина, извержение Везувия и порнографические фильмы. Это ничего не дало, кроме мелькнувшей мысли доставить себе удовольствие за неимением женщины собственной рукой: я подумал, что, может быть, так смогу согреться. Увы, я давно заметил, что подобные вещи действуют так же, как рюмка водки: минут на десять становится жарко, а потом еще холоднее.

К этому примешивалась романтика: глупо, но с тех пор, как я влюбился, самому себя ублажать мне претило.

Ни за что на свете я не решился бы позвонить портье и попросить другой номер: ведь тогда пришлось бы признаться во взломе окна, что не делало мне чести. Не только азиаты боятся потерять лицо. Я рассчитывал покинуть отель утром, не пускаясь в объяснение: пусть персонал задним числом обнаружит нанесенный ущерб.

Положение было безвыходное. К утру я превращусь в кусок льда, Холод скоро стал невыносимым. Смирившись с тем, что спать не придется, я снял с себя лишнее и спустился в бар.

Когда я проходил мимо портье, он посмотрел на меня сконфуженно:

– Месье никак не может уснуть? Месье все еще жарко?

– Ничего страшного, мне не хочется спать, – ответил я, чтобы он не вздумал покончить с собой.

На самом деле я был едва жив от усталости. Я заказал бармену кофе-эспрессо, чтобы проснуться. Не ощутив прилива бодрости, попросил вторую чашку, потом третью, и так далее. На восьмой я почувствовал, что выхожу из оцепенения. Не прошло и пяти минут, как мной овладела эйфория.

В моем пьяном от кофеина мозгу рождались такие слова, в сравнении с которыми «Ода к Радости» показалась бы похоронным маршем. Я чувствовал себя счастливейшим человеком на земле: «Мир принадлежит мне. Мое уродство властвует над ним во веки веков, и моя любовь столь же велика, как ужас, что оно внушает. Этель! Я тебя люблю! Какое блаженство любить тебя! Красота так хрупка, так недолговечна! То ли дело мое безобразие – оно прочно и надежно. Бедная моя Этель, я буду твоим защитником! Я скажу тебе, как я тебя люблю, и ты заплачешь от счастья!»

На четвертой скорости я взбежал в свой полярный номер за листком и ручкой. Вернулся в бар и написал факс, выплеснув на бумагу весь переполнявший меня восторг. Моим пером водила грядущая победа.

«Кэнадзава, 12/1/97.

Этель!

Я думал, что не буду больше писать тебе, коль скоро сегодня вечером мы увидимся. Но я ошибался.

Мое душевное состояние в эту минуту кто-то, быть может, назовет неадекватным; мне, однако, кажется, что впервые в жизни я совершенно нормален. Сейчас три часа ночи, и я не спал ни секунды, невзирая на усталость.

Этель, ты помнишь тот день в конце декабри, когда ты пришла ко мне в отчаянии и я говорил тебе о том, как Ксавье тебя любит? Я обнимал тебя и твердил слова утешения: „Он обожает тебя, он живет только тобой, и так далее и тому подобное“. Ты не могла это забыть, а я тем более: то был единственный раз, когда я сказал правду.

Раз глаза твои наконец открылись и ты разглядела, что этот тип недостоин тебя, не пора ли тебе прозреть окончательно и увидеть, кто был и есть „он“, – тот, кто объяснялся тебе в любви?

Неужели трудно догадаться? Что, по-твоему, значит, если мужчина не может расстаться с тобой даже на три дня и забрасывает тебя факсами? Когда бы я не был так уродлив, ты давно бы все поняла, а я не стал бы тянуть с признанием. Но я страдал синдромом Сирано де Бержерака [23] – хоть этот герой в сравнении со мной писаный красавец.

Видишь ли, сегодня ночью я понял одну важную вещь: моя образина – это дар небес. Никто так не обласкан судьбой, как я.

Не будь я так безобразен, я не полюбил бы тебя такой великой любовью. Ну вот, слово сказано: я люблю тебя, с первой минуты я полюбил тебя бесконечно.

Ты прекраснее всех на свете, а я всех ужаснее – это знак, что мы созданы друг для друга. Кому, как не мне, необходимо очиститься твоей красотой, кому, как не тебе, необходимо замараться моим уродством? Я без тебя – дрянь, захлебывающаяся в собственной мерзости, ты без меня – ангел, погубленный самой своей чистотой.

Небо было щедро к тебе, и потому ты можешь стать игрушкой в руках первого встречного. Ко мне оно было немилостиво, и потому ни у кого не возникает желания утолить мою жажду. Оно и к лучшему: я всегда жаждал только тебя.

Земля населена не одними Ксавье, более или менее приятными на вид, и всех их роднит общее кощунство: они не верят в тебя, о единственная религия откровения. Иное дело я: верую в тебя и черпаю в моей вере неведомую смертным силу.

Ты понятия не имеешь, любовь моя, какое всемогущество ты даришь мне! Маркс не был марксистом, Иисус Христос не был христианином, а Этель – не этеличка, это в порядке вещей. Этелик – я, в этом слове слились этил и эфир, и нет здесь никакой игры слов, одно лишь упование.

Упование не имеет ничего общего с упоением: я тобой не упоен, я на тебя уповаю. Высшим промыслом твоя божественность осенила меня, ты уготована мне, как царствие небесное праведнику, как Бог принадлежит тому, кто верует в Него.

Но довольно теологии, я так люблю тебя, что я – это только ты, и ничто больше. Ты говорила, что я твой брат. В чем-то ты была права, ибо твоя красота и мое уродство одной крови, ибо твоя благодать родная сестра моей немилости.

Мы с тобой близнецы, любовь моя. Мы похожи, как похожи добро и зло, ангел и демон. Если мое тело соединится с твоим, мы будем навеки неразделимы. Этого я и хочу.

Я сейчас же отправлю тебе этот факс. Обрати внимание, что я не начал его, как прежде, словами „дорогая Этель“: теперь ты знаешь, что ты для меня много больше, чем дорогая.

Обрати внимание и на то, что я не заканчиваю, как прежде, словами „всегда твой“, ибо моя любовь к тебе не измеряется временем.

Твой Эпифан»,

Я велел отправить факс немедленно. Портье посмотрел на меня как на буйнопомешанного – и не ошибся. В Японии было шесть часов утра, значит, у Этель два часа дня – через несколько секунд она узнает все. От этой мысли у меня кружилась голова. Я лучился неизъяснимой гордостью.

Пора было подняться в номер, чтобы собрать вещи. Открыв дверь, я застыл как вкопанный: всю комнату завалило снегом, а стены и мебель покрылись толстым слоем инея, как в фильме «Доктор Живаго». Мне это показалось исключительно романтичным. Еще более удивительный сюрприз ожидал меня в ванной: вода в унитазе замерзла. Чтобы справить нужду, пришлось делать прорубь.

Я закрыл свой заиндевевший чемодан и спустился вниз. Портье протянул мне бумажки, подтверждавшие, что мой последний факс дошел по назначению. Я вдруг почувствовал себя куда менее гордым.

На такси я доехал до аэропорта Канадзавы. Взошло солнце – эта заезженная метафора напомнила мне, что я побывал в Японии, а Японии, можно сказать, не видел. И в то же время мне подумалось, что все совсем наоборот: еще ни одна страна не оказывала на меня такого определяющего воздействия. Именно здесь впервые в жизни я счел себя вправе кричать о том, что прежде держал в тайне. Теперь я засомневался, действительно ли этот шаг достоин восхищения: не было ли мое признание в любви самоубийством? И когда пройдет первый хмель от моей обманчивой отваги, останется ли что-нибудь, кроме стыда, мне, нарушившему самый священный из моих обетов молчания?

Мой мозг трезвел. Действие кофеина сменило плюс на минус: на меня навалилась смесь тревоги и усталости. Когда самолет взлетел, мой желудок рухнул на несколько этажей вниз. Не осталось сил даже смотреть в иллюминатор.

В Токио пришлось ехать из одного аэропорта в другой, на что ушло безумно много времени. Эти проволочки сломили меня окончательно. Я сел в «боинг», от души желая, чтобы он взорвался и никто не уцелел.

Обратный рейс был нескончаемой пыткой. Вращение Земли на сей раз работало против нас: полет длился на два часа дольше. Мне, как всегда, везло. Мое состояние духа было на такой низкой точке, что стало повышаться в обратную сторону. Чем ближе мы подлетали к Европе, тем сильнее обуревал меня ужас от моего признания.

Мы были, наверно, где-то над Уралом, когда я имел глупость перечитать злополучный факс: мне хотелось убедить себя, что мои откровения не были так уж кошмарны. Увы, закончив чтение, я вынужден был признать очевидное: текст оказался еще хуже, чем мне представлялось. Это была катастрофа.

Если б я мог хотя бы поспать! Бессонная ночь вымотала меня, я то и дело погружался в дремоту, но всякий раз, вспомнив, что Этель потеряна навсегда, просыпался в ужасе.

Отчаявшись, я наконец попросил у стюардессы две таблетки аспирина: ацетилсалициловая кислота оказывает на меня снотворное действие. Я уснул. За час до посадки меня разбудили громоподобные звуки: моя соседка рыгала. Эта милая дама без малейшего смущения объяснила мне, что для нее самое большое удовольствие – пить в самолете газированную воду: давление, иное, чем на твердой земле, вызывает особенно раскатистую отрыжку.

Это меня доконало: я понял, что я из тех людей, кому женщины рыгают в лицо. Как же, наверно, покатывалась от смеха моя любимая, читая проклятый факс.

Судьба опять была ко мне неблагосклонна: «боинг» не разбился.

Я вернулся домой; надо было перевести часы – во всех смыслах. Было 12 января, семь часов вечера, я снова стал самым безобразным человеком на земле, и мне предстояло расхлебывать кашу, которую я заварил своей писаниной.

Я снял трубку телефона и набрал номер Этель, как нажимают спусковой крючок приставленного к виску пистолета.

– Это я.

– Добрый вечер, – ответил мне голос без всякого выражения.

– Ты получила мой факс сегодня утром? – глупо спросил я.

– Да. Повисло молчание.

– Я не хочу говорить об этом, Эпифан.

– Да, давай не по телефону. Мне приехать к тебе?

– Я не хочу тебя видеть.

– Это невозможно! Мы должны поговорить.

– Я так не думаю.

– Так что же мне делать? Разговаривать с тобой так, будто я не писал этого факса?

– Не знаю.

У нее был монотонный, безжизненный голос, как у зомби. Приняв это за слабость, я ею воспользовался:

– Я сейчас приеду.

Через полчаса я был у нее. Она открыла дверь, не глядя мне в лицо. Одета она была исключительно элегантно – уж конечно, не для меня.

– Это ты для Ксавье так нарядилась?

– Я не хочу говорить с тобой об этом.

– О чем же ты хочешь со мной говорить?

– Ни о чем.

– Тебе нечего мне сказать?

– Вот именно.

– Лгунья. Ты же сердита на меня. Тебя так и подмывает закатить мне скандал.

– Ты слишком высокого мнения о себе.

– Я больше не твой лучший друг?

– По-твоему, ты теперь можешь им быть?

– Вот и отлично. Я никогда не хотел быть твоим лучшим другом.

– Надо было сказать мне об этом в первый же день.

– Так вот в чем ты меня упрекаешь? Разве можно обижаться на человека за скрытность?

– Скрытность? Ты хочешь сказать: фальшь, ложь, двуличие?

– Вот видишь, я был прав: ты злишься на меня.

– Нет. Злость – чувство близкое к любви. Ты же вызываешь у меня только отвращение.

– Что я сделал такого отвратительного? Я люблю тебя, а ты меня не любишь. В этом никто не виноват. Я долго скрывал от тебя свою любовь, зная, что она безнадежна. Да, я сглупил, признавшись. Ясно, что этого делать не следовало. Но ты не думаешь, что я достаточно наказан твоей реакцией?

– Нет.

– А я-то считал тебя самой доброй на свете.

– Вот-вот. Давай, скажи, что это я во всем виновата.

– Я же говорю, что никто не виноват. Это печальная история. Зачем кого-то винить?

Зазвонил телефон. Это бы Ксавье. Насколько я понял, он отменял назначенное свидание. Я был этому рад. Лицо моей любимой стало несчастным.

– Этот парень все так же обходителен!

– У него много недостатков. Но все равно в сравнении с тобой он просто святой.

– Не надо преувеличивать. По-твоему, это причина, чтобы остаться с ним?

– Тебя это не касается.

– Ты неделями рассказывала мне о нем все, вплоть до самых интимных подробностей, а теперь это меня не касается?

– Если б ты знал, как я об этом жалею!

– А я? Думаешь, мне не было мучительно выслушивать твои бесконечные откровения?

– Тебе некого винить, кроме себя. Если бы ты с самого начала сказал мне правду, я не стала бы тебе ничего рассказывать.

– Будь у тебя хоть капля чуткости, ты угадала бы эту правду, не дожидаясь моего признания. У тебя перед глазами был миллион признаков, и ты могла бы запросто раскрыть мою тайну.

– Опять я виновата, – насмешливо улыбнулась она.

От этой улыбки я вышел из себя.

– Ты просто дура. Ты губишь свою жизнь с этим идиотом, который уже сколько времени тебя истязает, а меня, чье единственное преступление в том, что я люблю тебя, гонишь как собаку.

Она встала, взяла зеркало и протянула его мне.

– Ты думаешь, я не знаю, как я уродлив?

– Похоже на то.

– Это подло. Она засмеялась:

– Ну конечно. Теперь я подлая.

– Ты не можешь себе представить, как я от этого страдал и сейчас страдаю…

– Да брось. В твоем факсе ты написал, что твоя образина – дар небес.

– Вчера ночью на меня что-то нашло, я спятил. Если б ты знала, как я жалею…

– Бедный страдалец.

– Как ты можешь – ты! – издеваться над человеком, которому и так плохо? Я ничего не понимаю. У тебя самое черствое и бесчувственное сердце на свете.

Она расхохоталась:

– Это точно. Давай я вкратце обрисую тебе ситуацию. Эпифан – самый уродливый человек на Земле, Таким он родился, и понятно, что это не его вина, но ничего не поделаешь. Эпифан вырос и влюбился. В кого? В красивейшую, по его мнению, девушку на всей планете. Увы, его любимая по имени Этель не ответила ему взаимностью. Почему? Потому что она девушка легкомысленная, неспособная оценить высокие душевные качества этого человека. Что за ограниченное создание эта Этель! Ей бы знать, что нельзя судить по внешности! Надо учиться видеть сердцем, и все такое прочее. Бедный Эпифан, оскорбленный в лучших чувствах! Ах, если бы ему досталась девушка с возвышенной душой, которая разглядела бы истинную красоту за его уродством. Ничто не ново в подлунном мире: такое уже случалось с несчастным Квазимодо, способным лишь на самые чистые чувства. С этим жалким чудовищем, рожденным быть жертвой.

Этель говорила, и глаза ее метали молнии. Я никогда не видел ее такой. Она продолжала:

– Но почему-то, как бы случайно, когда наш Квазимодо-Эпифан влюбляется, он не выбирает уродливую девушку с прекрасной душой, чтобы открыть спрятанные в ней сокровища и осчастливить избранницу единением их сердец. Нет, нашему герою этого не нужно, он и не смотрит на дурнушек.

– Послушать тебя, я просто преступник.

– Именно так я и считаю. Быть Тартюфом – преступно. Месье-обладатель-прекрасной-души, чемпион по внутренней красоте, строящий из себя мученика своей внешности и обличающий суетность общества, требует, чтобы его любили за скрытые от глаз достоинства. А за какие, интересно, скрытые от глаз достоинства ты полюбил меня?

– У тебя их хватает.

– Смею надеяться. Но ведь не за эти добродетели ты пал к моим ногам.

– Откуда тебе знать?

– Какое лицемерие! Ты только и говорил, что о моей красоте.

– Это не мешало мне увидеть в тебе тысячу других качеств.

– Я тебя умоляю! Всякому фарисейству есть предел. До меня ты любил кого-нибудь?

– Никогда.

– Тогда совсем скверно. Первая любовь – не шуточки. Как же прикажешь верить твоим речам о праведной борьбе с внешним, если, чтобы влюбиться, ты дожидался встречи с той, кого считаешь прекраснейшей на свете? Хуже всего то, что ты выставляешь меня стервой. Но стервец – ты! Ты требуешь от меня величия души, на которое сам не способен. Ты хочешь, чтобы я закрывала глаза на твою внешность, и строишь из себя жертву, потому что я на это не согласна. А ведь будь я такой же уродиной, как ты, ты бы и не взглянул в мою сторону!

– Мне нечего возразить. С логикой у меня действительно что-то не так. Я непоследователен, но это же не преступление.

– В данном случае – преступление. Ужасно получить такое дивное любовное письмо от человека, которого невозможно полюбить.

– Наконец-то хоть одно доброе слово!

– Никакое оно не доброе, а горькое. Я бы душу продала, чтобы получить такое письмо, но не от тебя.

– Твой Ксавье не способен написать ничего подобного, если ты его имеешь в виду.

– Знаю. И знаю, что ты – единственный человек, способный на такую любовь.

– Я тебя не понимаю. Только что ты оскорбляла меня, корила за то, что я люблю тебя из низких побуждений, а теперь говоришь, что моей любви нет равных.

– Увы, одно другому не противоречит. Твоя любовь уходит корнями в дерьмо – наверно, поэтому так хороши ее цветы. И по той же причине она мне претит. Если бы твое признание не потрясло меня, я сочла бы его жалким; но оно не показалось мне жалким, нет – оно показалось мне гадким. Что я могла ощутить, кроме гадливости, обнаружив, что единственный мужчина, который любит меня так, как я мечтала быть любимой. – чудовище и отвратительный урод?

– Твои слова меня бесконечно радуют и бесконечно печалят.

– Радоваться тут нечему, Эпифан.

– Знать, что мои слова тебя тронули, – это уже счастье.

– Тронули? Ты ничегошеньки не понял. Меня от них вывернуло. В конце твоего факса ты пишешь о соединении наших тел. Но, чтобы лечь с тобой в постель, я прежде должна лишиться рассудка.

– Можно лишиться рассудка, но не потерять чистоту помыслов. Как я.

– В тебе нет ничего чистого.

– Ладно. Допустим, что во мне нет ничего чистого. И все-таки, неужели мне совсем не на что надеяться?

– Не на что! Совсем!

– Но если тебе нравятся мои слова, мы могли бы любить друг друга письменно.

– Ты спятил. Нет ничего более плотского, чем слова. Не настаивай, Эпифан. У нас с тобой ничего не может быть. Я очень жалею, что встретила тебя.

Повисло молчание. Я выложил свой последний козырь:

– Ошибаешься. Нас с тобой кое-что связывает, только ты об этом не знаешь.

– Что же это?

– Рога. Ты сохранила ту диадему из фильма?

– В которой я играла быка? Да.

– Можешь мне ее подарить? Ты не представляешь, что она для меня значит.

– С условием, что после этого ты исчезнешь из моей жизни.

– Клянусь.

Этель принесла рога и отдала их мне:

– Я не знала, что ты еще и фетишист.

– Ты никогда не была так прекрасна, как с этими рогами на голове.

Я провел пальцем по кончику рога – выступила кровь.

– Осторожно. Они очень острые. Когда я играла роль быка, я могла сто раз пропороть матадора по-настоящему.

Ей не следовало этого говорить. Она меня провоцировала.

– И даже ни капельки нежности ко мне в тебе не осталось, Этель?

Она посмотрела на меня с грустью:

– Я бы хотела испытывать к тебе нежность, Эпифан. Я бы хотела быть извращенной или идиоткой, чтобы ответить на твою любовь. Если бы я любила тебя, думаю, что была бы безумно счастлива. Порой я даже проклинаю себя за то, что оказалась не способна тебя полюбить. И тебя проклинаю – за то, что поманил меня такой прекрасной любовью. Ничего и никогда у нас с тобой не может быть.

– Может.

– Что же? – устало вздохнула она.

– Прощальный поцелуй.

– И только-то? – Она улыбнулась.

– Это будет величайшее событие в моей жизни. Она стала ласковой, как прежде. Подошла ко мне.

Я раскрыл объятия и сомкнул руки за ее спиной. Чувства переполняли меня, как никогда. Этель закрыла глаза, чтобы не видеть, как мои губы тянутся к ее губам. Она не видела и того, как мои руки крепко ухватили бычью диадему и вонзили рога ей в спину. Она вскрикнула. Я прошептал самым нежным, самым влюбленным голосом:

– Вот видишь: у нас с тобой все может быть. И во веки веков.

Теперь я сижу в тюрьме за убийство. С учетом медлительности нашего правосудия процесс состоится не раньше чем через год. Я собираюсь признать себя виновным, и пусть делают со мной что хотят. Мне все равно.

У меня полно времени, чтобы писать и перечитывать написанное. И конечно, думать об Этель. Я не мучаюсь совестью и не жалею, что убил ее.

Мне и здесь повезло: меня признали настолько опасным для общества, что поместили в отдельную камеру.

Именно в застенке Жюльен познал всю полноту любви к госпоже де Реналь, а Фабрицио в узилище наконец соединился с Клелией. Стендаль был прав: если в камере нет докучливых соседей, тюрьма – место эротическое.

Здесь мое уродство перестало быть проблемой: никто меня не видит, и я не вижу себя ни в чьих глазах. Наконец-то я остался наедине с моей любимой. Я стал ей необходим: теперь она действительно ничто без меня. Кто, кроме меня, вернет ее в мир живых силой памяти? Кто, кроме меня, подарит ей жизнь, которую она так любила? Если бы Орфей был убийцей Эвридики, ему бы, наверно, удалось вывести ее из ада.

В любви нет ничего невозможного.

Примечания

1

Перевод Эллиса. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Так обозначаются порнографические фильмы.

3

Пьер Луис (1870–1925) – французский писатель, – один из основоположников эротической литературы.

4

Жорж Батай (1897–1962) – французский писатель, считающийся наследником де Сада в литературе XX в.

5

Автор ошибается: одолел разоренного быка и спас царевну Лигию ее верный раб, силач Урс, а влюбленный римлянин Виниций после этого уверовал в Христа.

6

Паскаль, «Мысли». Полностью цитата звучит так: «Человек не ангел и не животное, и несчастье его в том, что чем больше он стремится уподобиться ангелу, тем больше превращается в животное» (перевод Э. Липецкой).

7

Бойтесь данайцев, дары приносящих (лат.).

8

Уродливое красиво (англ.).

9

Рвотное (лат.).

10

В силу самого факта; ввиду самого события (лат.)

11

Бисер перед свиньями (лат.).

12

Ужасный год (лат.).

13

Персонаж романа «Юные девушки» французского писателя Анри де Монтерлана (1895–1972).

14

Мемлинг Ханс (ок. 1433–1494) – фламандский художник.

15

Поп Боулз (191й-1999) – американский писатель. Боулз много путешествовал, в основном по Северной Африке. Самая известная его книга – роман «Под покровом небес», экранизированный Бернардо Бертолуччи.

16

Сандрар Блез (1837–1061) – французский писатель. Произведение, о котором идет речь, называется «Поэма о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской».

17

Амур (amour) по-французски – любовь.

18

Море(греч.).

19

«Карта Страны нежности» – поэтическая метафора любой, созданная французской писательницей XVII в. Мадлен де Скюдери в романе «Клелия».

20

Девушка для сопровождения (англ.).

21

Английский генерал Роберт Баден-Пауэлл (1857–1941) основал в 1908 г. скаутское движение.

22

Брессон Робер (1907–1999) – французский кинорежиссер, мастер интеллектуального кино; режиссерскую манеру Брессона принято характеризовать как «холодную».

23

Герой знаменитой пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак», благородный рыцарь и талантливый поэт, из-за своего физического уродства не может объясниться в любви гордой красавице и вкладывает признание в уста блестящего, но недалекого соперника.

Content

Амели Нотомб
Преступление

Примечания