Кир Булычев

Другое детство

1

Я родился на Чистых прудах, и первым моим воспоминанием, которого я не помню, должны быть похороны Кирова. Мама говорила, что меня завернули в красное одеяло и вынесли на Мясницкую. По Мясницкой несли гроб убитого вождя, видно, с вокзала, а Сталин шел впереди, среди своих соратников. Но, повторяю, я его не запомнил, потому что мне не исполнилось еще двух месяцев. Сталин, конечно, меня не заметил. Хотя, может быть, краем глаза и глянул на красное одеяло.

В следующий раз я увидел Сталина на Ноябрьских в 1945 году, сразу после войны. Отец, который с нами не жил, но мое существование признавал, повел меня на парад. Мы с ним стояли сбоку от Мавзолея, но не очень далеко, потому что папа был почти наркомом. Мне было хорошо видно, как наши вожди поднимались на трибуну и выстраивались в шеренгу, лицом к барьеру, спиной к красной надписи «Ленин». Потом я стал смотреть на танки и самолеты, которые, по три штуки в звене, пролетали над площадью, от Исторического музея к собору Василия Блаженного. Все махали им руками. Я тогда спросил папу, возьмет ли он меня на следующий парад, и он обещал взять.

В тот год мы с Сашей Сулимой увлекались игрой в солдатики. Наверное, в пятом классе поздно играть в солдатики, но наши солдатики были особенными. Отдельно надо было вырезать из трехслойной фанеры туловище с головой, а отдельно – руки и ноги, которые крепились к туловищу проволочками. Так, чтобы они двигались. Если такого солдатика поставить на стол, он не падал. А когда передвигаешь ноги, он шагает. Размером такой солдатик – с перочинный ножик. Солдатики, конечно, отличались друг от друга, у каждого было имя и характер. Но самым интересным было изготавливать для них оружие. Ружья и сабли отливали из олова или свинца. Почему-то у нас было много патронов от мелкашки, и в классе шла широкая торговля порохом и свинцом. Люди, лишенные воображения, просто набивали гильзу порохом, привязывали к шнуру, а к другому его концу крепили гвоздь. Гвоздь вставляли острым концом в гильзу, а потом брались за середину шнурка и били с размаху по стенке шляпкой. Получался «бах». Другой пиротехники мы не знали.

Саша делал солдатиков лучше всех.

С вечера мы договорились поменяться. Саша отдаст мне генерала О’Генри, а я ему пушку на свинцовом лафете, сделанную из винтовочной гильзы. Обмен устраивал обе стороны.

Дело было на весенних каникулах, а может, в воскресенье – не помню. Но помню, что выспался и пошел к Сашке часов в девять. Утро было морозным, мартовским, а снег ослепительным на солнце и синим в тени.

У меня были новые ботинки, и я проверял их на непромокаемость. Для этого пришлось нарочно идти по лужам. Вода залилась сверху, я зачерпнул ботинком и поэтому не узнал, промокают они или нет.

Сулима жил на третьем этаже, на самом Гоголевском бульваре, дом был некогда зажиточным, красивым, но пришел в запустение. Лестницу, наверное, не красили с революции, и кое-где краска осыпалась, а в других местах она отвисала лоскутами.

Я беспокоился, не передумал ли Саша. Ведь прошла целая ночь.

К Сулимам было три звонка.

Открыла Лариса Петровна, мать Саши. Отец у него погиб на фронте, еще давно, в начале войны. Так что мы его не помнили.

– Ты чего так рано? – спросила она.

В коридоре пахло кухней и уборной. Коридор был длинный, с обеих сторон в него выходили двери комнат, а уборная замыкала коридор.

– Совсем не рано, – возразил я. – Уже девять часов.

Я не хотел быть невежливым, но я знал, что обычно Лариса уходила на работу в восемь или даже полвосьмого, ей ехать далеко, с пересадками.

Коридор был не очень узким, но темным, и потолок был высоко.

Вдоль всего коридора наверху, под потолком, висели велосипеды. Трудно поверить, но все эти велосипеды принадлежали одному человеку, бывшему чемпиону Москвы по шоссейным гонкам Никите Прузу по прозвищу Лаперуз. Он еще до войны оставил спорт, но с велосипедами расстаться не смог. Вот они и висели. Порой какой-нибудь велосипед, устав висеть, срывался, с грохотом падал на пол и катился своим ходом к входной двери или к уборной. Силикатная выскакивала из комнаты и начинала кричать, что она перепугана до смерти. Я уже года три ходил к Саше Сулиме и знал жильцов его квартиры и даже их отношения. Сам я жил в небольшой квартире из трех комнат. Две были наши, а в третьей жил папин заместитель дядя Саша Соколов. Потом, когда его арестовали, в его комнате стал жить завхоз из МГБ Борис и его жена, толстая Катерина. Они часто ссорились с мамой и грозились ее посадить, а нас с Наташкой отдать в детдом. Раньше, до того как папа ушел к тете Гале и стал почти наркомом, вся эта квартира принадлежала ему. Но всю ее нам он оставить не мог – кто бы разрешил нам втроем жить в отдельной квартире? Если бы мамин второй муж и мой отчим дядя Яша не погиб на фронте, все могло быть иначе. Дядя Яша стал бы академиком, и у нас была бы отдельная квартира. Но он погиб буквально в последний день войны.

Лариса Петровна пошла впереди.

Я видел, что она недовольна моим приходом.

Это видно было по ее спине.

Но я был не виноват, мы еще вчера договорились.

Сашка завтракал. Он ел котлеты с картошкой. Я сглотнул слюну. У нас дома мяса не было, и утром мы с Наташкой ели овсянку. Я ее и тогда не любил, и сейчас не выношу.

– Я уж решил, что ты передумал, – сказал Сулима.

Я довольно высокий, но Сашка выше меня на пять сантиметров. Он третий в классе по росту.

Пушка была завернута в газету, я поставил ее на стол.

– Ты потише, – сказал Сашка, – там спят.

Он показал на ширму.

У Сашки с Ларисой большая комната с высоким потолком. В ней два окна. Окна выходят на бульвар, и перед ними видны ветки деревьев бульвара.

Я знал, что за ширмой стоял диван, на котором спала Лариса. А Сашка спал на другом диване, слева от двери.

Я удивился и от удивления сказал глупость:

– Ты что! Я твою маму видел. Она мне дверь открывала.

– Там не мама, – ответил Сашка и стал разглядывать пушку, словно от ее состояния зависела судьба сражения.

Я решил, что он шутит. Иначе я бы так не поступил.

Я шагнул к ширме и заглянул за нее.

На диване, под одеялом, лежал незнакомый мне мужчина.

Он не спал. А может, спал, но почувствовал, что я гляжу на него, и открыл глаза.

– Что? – спросил он. – Вставать пора?

– Извините, – сказал я. Мне еще скандала не хватало! – Я не знал, что вы спите, Сашка так сказал, что я подумал, он шутит, понимаете?

– Ты чего туда полез? – Сашка был смущен.

– Убери ширму! – приказал мужчина. – А то мне темно.

Сашка стал помогать мне сложить ширму, а тут пришла Лариса и спросила мужчину:

– Выгнать мальчишек?

– А чего их выгонять? – возразил мужчина. – Они мне не мешают.

Будто он сидел за столом в костюме и галстуке, а не лежал на диване и голая нога не высовывалась из-под одеяла.

Я вдруг подумал, что если бы это случилось у нас дома, моя мама умерла бы со стыда. Представляете, у нее мужчина ночевал, а утром он лежит и не стесняется. Он же – Любовник!

Не такой уж я был ребенок, чтобы этого не понимать.

– Как тебя зовут? – спросил мужчина.

Лариса принялась накрывать на стол. Для себя и мужчины. Сашка отошел к письменному столу и взял с собой фанеру и пушку.

– Игорем, – сказал я.

– Хорошее имя. Веселое.

У мужчины были черные волосы, и, хоть он был еще молодой, справа в волосах была белая прядь. Седая. Такого я раньше не видел. У мужчины было смуглое лицо, как у цыгана, карие глаза, большой острый нос и губы как будто нарисованные – так дети рисуют улыбку.

– Вставать будешь? – спросила Лариса.

– Обязательно, – сказал мужчина. Как будто хотел от нее избавиться. По крайней мере, мне так показалось. – В солдатики играете? – спросил мужчина у меня.

– Это особенные солдатики, – я оправдывался. – Это как бы модели.

– А еще чем занимаешься в свободное от учебы время?

– Я марки собираю, – сказал я.

Когда с тобой серьезно разговаривают, ты тоже так разговариваешь.

Впрочем, никому на свете не было дела до того, что я собираю. Как-то раз во время визита к отцу я завел было разговор о марках. Я решил, что папина организация получает много писем. И если с них папа будет срывать для меня марки, я сказочно разбогатею.

Папа же слушал мои рассуждения, словно терпеливо ждал, когда я кончу нести чепуху. И тут же спросил, какие у меня отметки по русскому языку. И я больше о марках с отцом не разговаривал.

– Я тоже когда-то собирал, – сказал мужчина.

– Артем, – недовольным голосом произнесла Лариса. – Надо и меру знать.

– Я во всем знаю меру, – сказал мужчина. – Ты могла в этом убедиться сегодня ночью.

– Артем!

– Сорок лет как Артем.

Он откинул одеяло и уселся на диване.

Он был в одних трусах. А трусы у него были короткие и белые. Я таких раньше не видал. Ведь трусы бывают синими или черными и, конечно, длинными. Тоже мне, подумал я, на таких трусах любую грязь сразу видно.

А ноги у Артема были жилистыми, тонкими и волосатыми.

Меня смущало его спокойствие. Он вел себя так, будто был один в комнате.

Лариса положила рядом с ним халат. Я сразу догадался, что халат остался от Сашкиного отца.

Но Артем не спешил вставать.

– Игорек, – спросил он, – а тебе что-нибудь для твоих марок нужно?

– Иди, вот тебе мыло, – сказала Лариса. – А вот полотенце. Оно чистое.

Артем накинул халат.

– Проводи, – приказал он Ларисе.

Лариса пошла с Артемом в коридор.

– Он вчера в первый раз пришел, – сказал Сашка. – Я его и не видел. Он меня тоже спрашивал. А я ничего не собираю. Он тогда спросил о моей мечте.

– И ты ему про парашют сказал?

– Сказал.

– А ты хочешь, чтобы он всегда у вас жил?

– Конечно, Ларисе тяжело, – сказал Сашка. – Совсем одна, а зарплата небольшая.

Сашка вздохнул.

Потом Сашка начал набивать пушку серой со спичек.

В коридоре раздался грохот.

– Ну вот, – сказал Сашка.

– Велосипед? – спросил я.

Сашка пошел к двери, выглянул в коридор.

Там уже начался шум, и Лаперуз кричал Ларисе, что к ней ходит кто ни попадя.

Сашка успел выглянуть, а я опоздал и не видел, как Артем звезданул Лаперуза в челюсть.

Потом они пришли, и Лариса всех напоила чаем. Меня тоже позвали за стол.

А Лаперуз буйствовал в коридоре и кричал у двери, что он сейчас вызовет милицию, потому что Лариса пускает на ночь бандитов без прописки.

– Скажи, – спросил меня Артем, – а что тебе надо для твоей коллекции?

У меня была одна мечта. Но совершенно недостижимая.

У Фимки Королева, который жил в цековском доме на Староконюшенном, был кляссер, который отец привез ему из Германии. Трофейный кляссер. Это была новая вещь для наших коллекционеров. Представляете себе – альбом для марок, но листы в нем картонные, довольно толстые. А на листы нижними краями наклеены полоски из папиросной бумаги, и ты можешь засовывать марки в эти полоски. Вот такой альбом назывался кляссером. О кляссере я мечтал целый год.

– Мне нужен кляссер, – сказал я Артему.

– Сделаем, – сказал Артем. – Только, честно говоря, мне это слово незнакомо. Что-то немецкое, правильно?

Я стал объяснять Артему, что такое кляссер.

Лариса стала убирать со стола, и, когда она приблизилась к Артему, он обхватил ее за бедра. Лариса не стала вырываться, а только сказала: «Я тебе не сноп колосьев». И засмеялась.

Я перестал рассказывать и обиделся на Артема, потому что решил, что он на самом деле меня не слушает и, как все взрослые, ведет со мной беседу, а мысли заняты совсем другим. А кончит разговор – сразу забудет о моем существовании.

Лариса Петровна велела Артему идти одеваться, они куда-то собирались уходить.

Сашка сказал мне, что Артем работает в типографии.

Мы немного поиграли с Сашкой. Лариса с Артемом ушли.

Сашка сказал:

– Не женится он на матери. Слишком она легкодоступна. И что ей – со мной плохо?

А мама говорит, что для моего воспитания в доме нужен мужчина.

Но к моей маме не ходят такие мужчины, как Артем. Моя мама не такая красивая, как Лариса. Будь я постарше, сам бы на ней женился, чтобы любоваться. Но никогда бы не позволил себе вести себя так нахально, как Артем. Но мы с ним совершенно разные люди.

Конечно, я ждал следующего воскресенья.

Я не надеялся, что Артем выполнит свое обещание, потому что взрослые, как правило, об обещаниях детям не помнят. К тому же Артем мог разлюбить Ларису. Но все равно я ждал воскресенья. А Сашка забыл о моем разговоре с Артемом. Он готовился стать парашютистом.

Я сам напросился к нему в гости.

Я решил пожертвовать значком парашютиста с подвеской «100», за сто прыжков. У меня этот значок давно лежал, Сашка его выцыганивал, но я не отдавал, а тут отдал совсем ни за что и еще сказал, что сам принесу.

Это чуть меня не погубило. Сашка в субботу сказал после уроков, что забежит ко мне, чтобы взять значок, ему не терпелось его получить. Хорошо еще, я нашелся и ответил, что иду не домой, мать велела сходить в прачечную.

В воскресенье я пришел к Сулиме в девять.

Сашка сам открыл, и мы прошли в комнату.

За ширмой было тихо.

Я отдал Сашке значок.

– А ты не сказал, чего хочешь, – спросил Сашка.

Я кивнул, а сам слушал – есть кто-нибудь за ширмой или нет. Там все еще было тихо. Я уж готов был спросить у Сашки про Артема, но бывает же везение. Из-за ширмы послышался хриплый мужской голос:

– Кто к нам пришел! Ушам своим не верю.

Артем отодвинул ширму и вышел к нам в одних трусах.

– Я думал, что ты забыл, – сказал он.

– Нет, не забыл, – ответил я.

Приближение к счастью – процедура из многих ступенек. На одну поднялся, и тебя охватывает страх, а есть ли еще одна ступенька? А вдруг там обрыв?

Это сегодня, вспоминая тот год, я могу анализировать свои чувства. А тогда я просто мучился от желания ускорить бег времени.

Но в следующее воскресенье Артем не пришел. Я все глядел на ширму, потом пришла злая Лариса, сложила ее, а диван за ней оказался уже убран, наверное, Лариса спала на нем одна.

Я не выдержал, спросил Сашку, а он ответил:

– Слава богу, перестал к нам ходить. А то они мне спать не давали: то целуются, то обнимаются, то шепчутся. А я разве не слышу? Я такого наслушался, как в публичном доме!

Я в публичном доме не бывал, хотя знал, что такое существует. Не у нас, а у них.

– Значит, накрылся мой кляссер большой шляпой, – сказал я.

И стал собираться домой.

А Сашка дождался, пока я оденусь – все-таки подловатый парень, – и сказал, как бы невзначай:

– Возьми, тебе от Артема пакет. Он, когда в последний раз был, просил тебе передать.

И я уже знал, что в пакете кляссер.

Я даже не рассердился на Сашку. Ведь его надо понять – Артем его маму обманул. Наверное, обещал на ней жениться, а сам перестал к ней приходить.

Я сказал Сашке спасибо и пошел домой.

Но далеко не отошел, а выбежал на бульвар. Нашел высохшую лавочку, сел и развернул пакет.

Это был кляссер-мечта, лучше, чем у Фимки Королева. Полоски ровные, все сделано на фабрике.

Перед первой страницей был вложен листок бумаги, отпечатанный в типографии, как газета.

На нем было написано:

Вниманию владельца!

При закладке почтовой марки в кляссер рядом с ней образуется копия данной марки. Число копий – 1 единовременно. Общее число копий – 20 (двадцать). Кляссер содержать в сухом, прохладном месте, беречь от прямого воздействия солнечных лучей.

Я ничего не понял, да и не стал задумываться.

Я снова завернул кляссер в бумагу и побежал домой.

Дома никого не было.

Я достал свои марки, которые лежали в коробке от «Казбека», и решил переложить их в кляссер.

Я выбрал сначала самую ценную из моих марок – Зоя Космодемьянская перед лицом фашистских захватчиков.

Я вставил ее в кляссер.

Есть такая песня про броненосец «Потемкин». Там у кочегара в глазах помутилось.

Вот это случилось и со мной.

Потому что марка задрожала, на какое-то мгновение исчезла, и вместо нее я увидел лужицу воды, которая отражала свет неба за окном.

Я даже зажмурился и пропустил тот момент, когда Мурзик вскочил на стол и стал лапой трогать край кляссера.

– Пошел отсюда! – рассердился я. – Тебя не звали.

Мурзик осел на задние лапы, растерялся. Он, видно, почуял в моем голосе злость и строгость.

Я перевел взгляд на кляссер.

В кляссере рядышком лежали две совершенно одинаковые марки с портретиком Зои Космодемьянской в овале. У обеих не было одного зубца справа внизу.

– Ничего себе дела! – сказал я.

А Мурзик почему-то широко зевнул. И я увидел розовый кошачий язычок.

– Это же копирка, – сказал я Мурзику.

Мурзик спрыгнул со стола и пошел в угол, к миске. Когда он чего-нибудь пугался, у него всегда прорезался аппетит.

Я вытащил обе марки из кляссера и перевернул их. Они и с оборотной стороны были совсем одинаковыми. На обеих были наклейки.

Наверное, Артем решил подшутить надо мной… Нет, тогда в кляссере не было бы вкладки. Он где-то купил кляссер с копирками, значит, их у нас теперь тоже выпускают.

Я решил провести опыт.

Вставил обе марки в кляссер, но моя хитрость не удалась. Получились не четыре марки, а только три. Видно, размножалась только первая марка. А новая размножаться не могла.

Тут я решил, что мне уже достаточно марок с Зоей Космодемьянской, и удвоил марку «Будь героем». Получилось.

Можно было бы размножить все мои марки, всю коробку, но что-то меня остановило.

Я перечитал надпись на вкладке. Правильно – удваивать можно только двадцать раз.

А я уже три раза использовал.

И тогда мне пришла в голову хорошая мысль. Я же могу таких ценных марок наменять! Надо пойти к Фимке Королеву. У него коллекция настоящая, в трех альбомах и немецком кляссере. Ему отец привозит.

Я позвонил Фиме, но, оказывается, он уехал на дачу. У Фимки была настоящая дача в Кратове. Там на участке росли голубые елки, они их специально выращивали для Красной площади. Их вывозили к Мавзолею, и отцу Королева за это платили бешеные деньги. Сулима говорил, что Помидор все врет, но Сулима его не любил, а я с ним был в нормальных отношениях, потому что мы оба собирали марки.

Воскресенье тянулось медленно и тоскливо. Главное для меня было удержаться и не использовать кляссер раньше времени. Но ведь очень хотелось еще разок попробовать с марками. Или с другими картинками.

Я вставлял в кляссер открытки, трамвайные билеты и просто бумажки, но кляссер был неглупый. Он отказывался копировать что ни попадя.

А с марками получалось.

Потом пришли мама с Наташкой. Они ходили к зубному, потому что Наташке поставили шину – стальные накладки на передние зубы, чтобы они не торчали изо рта. Так себе картинка.

Я еле дождался, пока мама с Наташкой разденутся, и повел их к кляссеру.

– Смотрите внимательно! – сказал я. – Фокус-покус номер один!

– Откуда ты достал такой альбом? – спросила мама.

Мама всегда была усталой, и ее мало интересовали фокусы. Мне было обидно, когда, вернувшись из школы, я начинал рассказывать о каком-нибудь невероятном событии, например, как Ленька Седов зафигачил тапочкой из окна в канадское посольство, а она отвечала:

– Ты опять руки не вымыл?

– Наташка! – взмолился я. – Посмотри, какой фокус.

– У меня зубы болят, – ответила невнятно Наташка. Ну ей еще простительно, ей семь лет, но мама могла бы поинтересоваться. Я иногда сомневался, любит ли она меня. Ведь бывают же матери – родить родила, может, отец попросил, а потом пожалела и теперь ждет, чтобы я заболел и умер в страшных мучениях. Хотя нет, лучше пусть я умру внезапно, чтобы маме не возиться со мной. Пускай спохватится, когда я буду лежать в гробу, довольно красивый, очень бледный, и все будут спрашивать: почему этот юноша убил себя? «Нет, – будет отвечать Лариса Петровна, которая поедет со мной на кладбище вместо мамы, – у него разорвалось сердце от бесконечных несправедливостей, которым он подвергался в родном доме».

– Ты меня слышишь или снова витаешь в облаках? – мамин голос прервал поток моих грустных размышлений.

– Слышу.

– Тогда показывай, что у тебя за фокус-покус.

– Уже не хочется, – ответил я, захлопнул кляссер и решил погулять.

– Скоро обед, – сказала мама.

Ну что бы ей меня остановить, попросить меня еще раз.

– Я помню, – сказал я и спрятал кляссер в ящик моего стола.

На дворе никого не было, но я не сразу вернулся домой. Хоть есть хотелось страшно. Но я выгулял себя до полчетвертого. Пускай поволнуется.

В общем, день был безнадежно испорчен.

И хоть потом пришла тетя Люля, соседка сверху, и принесла на всех билеты в «Арс» на трофейный фильм про то, как ирландские революционеры борются с английскими угнетателями, настроение не улучшилось.

В школу я кляссер брать не стал, но на первой же перемене отозвал в коридоре Фимку Королева и сказал, что у меня к нему есть серьезное дело.

Фимка Королев – самый богатый человек в классе. И не только потому, что живет в цековском доме и родители у него гоняют за рубеж. Он сам по себе богатый. Многие в классе собирают разные вещи. Кто марки, кто монеты, а кто спичечные этикетки. Но никто, кроме Фимки, не умеет выменять марку или монету у вечно голодного Пынкина за пирожок с яблочным повидлом и сделать так, что к концу дня у него останется шесть пирожков и десяток марок. Это надо талант иметь.

Он идет домой не спеша – а что ходить, если дом почти напротив, и ест пирожки, он может съесть их шесть или даже десять, а если сил нет все сожрать, то кидает собакам. К нему подбегают собаки, бегут рядышком и ждут – кинет или не кинет.

Королев такой богатый не только потому, что он умелый меняльщик, но и потому, что у него есть интуиция.

То есть он всегда чует, стоит ли ему ввязываться или лучше пройти мимо.

По моему тону он вроде бы сразу сообразил, что связываться стоит. И сказал:

– После истории у сада.

Наша школа – лучшая в Москве. До революции она называлась Медведниковской гимназией. В ней есть библиотека размером с актовый зал и актовый зал как Большой театр. А физкультурный зал во весь верхний этаж. Оттуда Ленька Седов и запустил тапочкой в канадское посольство. А сбоку от школы есть настоящий сад с яблоневыми деревьями и небольшой оранжереей. Мы в нем проводим уроки биологии.

Возле сада мы и встретились с Королевым.

Я с ним одного роста, но кажусь маленьким, потому что я худой, а Королев – как японский борец сумо, если вам приходилось видеть фотографии или кино. Я думаю, что когда он был маленьким, то бабуля кормила его с ложечки и повторяла – это за маму, это за папу, а это за дядю Геню из органов.

У Фимки очень красные щеки и губы, словно на них нет кожи.

Я был краток, как американский индеец.

– Есть у меня, – сказал я, – как бы копирка, хотя в самом деле не копирка, но может делать копии. Предлагаю сотрудничество.

И мы пошли ко мне домой.

От школы до меня идти минут пять, но порой лучше пройти дальним путем. На Сивцев Вражек и Староконюшенный выходят фасады домов, а дворы тянутся сзади.

Дворов всего три. Мой первый, или самый дальний.

Третий двор нейтральный, а вот второй, средний, двор враждебен нам после того, как Боря Солнышко, настоящий вор и очень уважаемый в нашем дворе человек, как следует исколотил одного взрослого мужика со второго двора. А тот взрослый мужик был алкоголиком и нападал на наших ребят.

Чтобы не рисковать, мы с Королевым прошли по Сивцеву Вражку мимо фасадов и уже с Малого Власьевского, через ворота, попали к нам. Потом пересекли двор по диагонали, так как наш подъезд притаился в углу двора.

Мама и соседи были на работе, Наташка в детском саду. На дверях нормальных квартир всегда есть список жильцов – кому сколько звонков, а на нашей нет. Борис с Екатериной никогда не открывают. Даже если к ним гости пришли. А к ним почти никто и не ходил.

Фимка сказал, что его отец из Германии привез новый приемник, «Телефункен», а я сказал, что у моего папы тоже есть «Телефункен», большой, на столе не помещается, с длинными и короткими волнами.

Фимка не стал ничего говорить, потому что знал, что отец с нами не живет. Но ведь если я захочу, то могу позвонить ему по телефону даже на работу, и он все для меня сделает. Фимка мог и не верить – его дело.

А другим в классе, кроме Сулимы и Коли Журуна, я не признавался, а говорил, что отец на фронте погиб. На фронте, правда, погиб отчим, но это почти то же самое, что отец.

Королев сел за стол, покрытый шерстяной скатертью с четырьмя тигриными мордами по углам, открыл кляссер и не удивился.

– Купил или подарили? – спросил он.

– На улице нашел, – пошутил я, потому что не хотелось рассказывать Фимке про Артема. Фимка мне не друг. Просто приятель.

– Вопросов не задаю, – важно сказал Фимка. Он умеет играть во взрослого человека, как в детском театре, когда карапуз играет капиталиста в черном цилиндре. – Сколько? – спросил он.

– Что сколько?

– Что хочешь за кляссер?

– Ничего не хочу, – сказал я. – Ты погляди внимательно на марки.

– А что такого? Космодемьянская, гашеная, ничего не стоит. И еще одна. Одинаковая. Обмен предлагаешь? Не нужно. У меня таких Космодемьянских целый конверт.

– А это?

– «Будь героем!» Ну, получше. Но у меня есть.

– Тогда смотри, – сказал я.

Я взял марку «Будь героем!» и вложил ее за полоску.

И ничего не случилось.

Фимка посмотрел на меня и спросил:

– Я вас не понял, сэр!

Он тогда читал «Остров сокровищ» даже на уроках, не мог оторваться.

Конечно же, я не сообразил – положил копию вместо настоящей марки!

Я вытащил марку, вложил на ее место точно такую же.

– Смотри внимательно!

Фимка смотрел внимательно, но в какой-то момент у него помутилось в глазах – как и у меня, только я был к этому готов.

– Фокус? – спросил он, глядя на две одинаковые марки.

– Не фокус, а аппарат, который копирует марки. Если ты в него положишь марку, он тебе сделает копию.

Фимка, конечно, не поверил, наверное, потому, что отец ему таких кляссеров еще не привозил из Германии. Он потом захотел проверить, но я ему дал только раз скопировать, потому что помнил, что копировать можно только двадцать раз. А чтобы Королев не подумал, что я жмот, я дал ему прочесть вкладку.

И тогда Королев все понял и задумался.

Он морщил лоб, и я буквально видел, как у него в мозгу работает арифмометр.

Когда арифмометр кончил работать, Фимка предложил мне за кляссер свой старый велосипед. Но не подумайте, что это такой уж выгодный для меня обмен. У велосипеда половины спиц не хватало и руль был погнутый. И вообще, ему место было на свалке. А Фимке отец из Германии уже новый велосипед привез.

– Новый дашь, махнемся, – сказал я, в шутку, конечно.

Но Фимка задумался. Он был деловой, но не шибко умный. Не всегда еще умел скрывать мысли.

А я понял, что чего-то не соображаю. Почему-то этот кляссер такой ценный, что Королев крепко задумался.

– Кляссер не отдается, – сказал я.

– Почему? – удивился Фима. – Все отдается. Только надо заплатить.

– Это подарок.

– Подарки тоже можно продавать. А если не хочешь продавать, то подари мне его.

– Шутка, – догадался я.

– Твои условия?

– Сначала скажи, – попросил я, – что ты задумал?

– Как только я тебе покажу мою мысль, – сказал Фима, повторяя чьи-то чужие слова, – это будет уже не моя мысль.

– Говори, говори.

По Сивцеву Вражку под нашими окнами проехал студебекер, он был перегружен и рычал, пересчитывая шинами булыжники мостовой.

– Они цемент возят, – сказал Фимка, который очень много знал. – Там на Малом Афанасьевском военный дом ремонтируют.

Мы помолчали. Королев взял кляссер и стал поворачивать его, словно искал пятно крови или царапину. Ну просто как Шерлок Холмс.

– Значит, не отдаешь?

– А ты бы отдал?

– За тысячу рублей отдал.

– Давай тысячу!

Даже у Фимки не могло быть тысячи.

– Мы ее с тобой заработаем, – сказал Фимка.

– Как?

– Пошли на Арбат, в марочный магазин.

– Зачем?

– А затем, что у некоторых людей есть голова на плечах, а у некоторых ее нету.

– Нет, ты скажи!

– По дороге расскажу.

Королев буквально прямо трепетал от волнения. Видно, ему такая славная мысль пришла в голову, что не терпелось ее проверить.

По Староконюшенному мы вышли на Арбат.

Королев не объяснял, что придумал, а я делал вид, что мне неинтересно, и мы говорили об «Индийской гробнице», о новой математичке, о том, что Ивашкин проигрался в пристенок – нашел с кем сражаться, Спивак вообще опасная личность, меня Боря Солнышко предупреждал, чтобы я держался от него подальше.

Мы учились в мужской школе и девочками не интересовались, их не было в поле нашего зрения.

Я хотел заглянуть в зоомагазин, напротив «Юного зрителя», но Фима тут взъелся на меня.

– Слушай, Егор, – сказал он взрослым тоном. – Ты совершенно не видишь разницы между важными и неважными проблемами. У нас с тобой в руках сокровище. А тебе бы на золотую рыбку поглядеть.

– Сеня сказал, что там попугаев привезли.

– Тем более. Скажи, Моржиха, ты хочешь стать богатым?

– Хочу.

– А очень богатым?

– Не тяни, Фимка, выкладывай.

– У тебя есть кляссер. Который может делать копии марок.

– Я и без тебя знаю.

– Такому, как ты, не грех и напомнить. Скажи, как ты его использовал?

– Я сделал копии марок.

– Каких?

– Какие у меня были.

– Егор, у тебя, считай, марок нет. Ты нищий!

– Не скажи!

У меня в классе и на дворе разные прозвища. На дворе меня зовут Моржом или Моржихой. И не потому, что я толстый или с усами. У меня фамилия похожа на слово «моржиха». А в школе меня чаще называли Егором – от имени Игорь, или Рыжим. Я на самом деле не очень рыжий, но немного все-таки рыжеватый.

Но нищим попрошу меня не называть.

Фимка нарочно дразнился.

– Все на свете относительно, – сказал он. – Но копия с марки, которая стоит рубль, тоже стоит рубль. Значит, нам с тобой надо найти дорогую марку.

– И сделать с нее копию!

– Ну, ты у нас Ломоносов! – засмеялся он.

– Значит, надо взять марку у тебя! – догадался я.

– Дурак. У меня самая дорогая марка, может, пять рублей стоит.

– А у кого есть дорогая марка?

Фимка замолчал, он давал мне время, чтобы я пошевелил мозгами.

Я, конечно, пошевелил.

– Я знаю, в арбатском магазине есть альбом с цепеллинами.

В то время, весной сорок шестого, в марочные магазины на Арбате и на Кузнецком мосту привозили альбомы из Германии. Трофейные. Они лежали на прилавке, толстые, и на каждой странице наклеены одинаковые марки. Большей частью немецкие. Почему-то в тот день я вспомнил об альбоме с немецкими цепеллинами. Их было несколько серий: «Полярный рейс», «Чикагский рейс», «Южноамериканский рейс»… Одни были обыкновенные, а некоторые с опечатками и вариантами цвета. Редкие марки, которые впоследствии совсем пропали. Конечно, они стоили, по сравнению с нынешним временем, сущие гроши. Но и сущие гроши были далеко за пределами наших возможностей.

И пока мы шагали по узкому тротуару, мое воображение начало разыгрываться.

Сколько у нас осталось попыток? Наверное, пятнадцать. Значит, и марок пятнадцать.

– А что-нибудь дороже цепеллинов там есть?

– На Советы посмотреть, – сказал Королев. – Вроде у Клавди есть тетрадка с консульской почтой.

Клавдей он называл продавщицу в марочном отделе. На самом деле марками торговали только за одним прилавком, справа от двери. Клавдя была злая щекастая торговка, ей бы не марки продавать, а водку. Она была толстая, а маленькие светлые глазки лежали на тугих красных щеках, исчерченных синими жилками.

Детей она не выносила. Дети дорогих марок не покупали, а Клавде казалось, что они украдут марку. Но у нее попробуй укради – у нее глаза даже за ушами есть.

Мы пришли и встали у края прилавка. Даже поздоровались. Вернее всего, Клавдя нас в лицо знала – мы уже года два сюда ходили. Она нам не ответила. У прилавка стояли неизвестный старик лет пятидесяти с бородой и Витька-каланча, в шинели и ушанке. Он всегда делал вид, что контуженый, всю войну прошел, на самом деле он всегда здесь, на Арбате, ошивался.

Королев так спешил разбогатеть, что сразу спросил:

– А консульскую почту можно посмотреть?

Каланча рассмеялся, как голубь, забулькал горлом. Наверное, ему показалось, что пришли два оборванца в ювелирный магазин и просят показать им бриллианты. Но мы не были оборванцами. На мне было пальто, которое мама перешила из своего, но вполне приличное. А Королев был в модном лыжном костюме, может, помните, серая куртка с прямыми плечами и кокеткой синего цвета. Румяный, крепкий, ну прямо с плаката о счастливом детстве.

После такой ошибки Королева нам бы вообще ничего не увидеть, но нам помог старик с бородой.

– А я ведь тоже так начинал, – сообщил он Клавде.

– Ну, уж не с консульской почты, – сказал Каланча.

– Пускай ребята смотрят, – сказал старик.

В нем было что-то начальственное, может быть, он был академиком.

– Сопрут они, – сказал Каланча.

– А вот с вами, Виктор, я не разговариваю, – отрезал старик. Он, оказывается, знал, как зовут Каланчу.

И это нашего спекулянта сразило. Он стал говорить:

– А я что, я не возражаю, никаких препятствий.

– Под вашу ответственность! – вздохнула Клавдя.

– Под мою, – улыбнулся старик.

Клавдя сняла с полки альбом и положила перед нами на прилавок.

Она сняла его не оборачиваясь, не глядя – ее руки сами знали, что где брать.

Человеку непосвященному этот марочный отдел показался бы скучным.

Две полки, на них корешки разных альбомов. Витрина с новинками. А под стеклом на прилавке пинцеты, наклейки в пакетах, тетрадки и прочие пустяки.

Я открыл альбом, и, конечно же, оказалось, что это не консульская почта. Не самый смак. Но марки там были наклеены неплохие – немецкие колонии, с кораблями. Какой-нибудь Камерун за три пфеннига – это пустяк. Но на второй странице была марка Того, горизонтальная, за три марки. Чудо!

Теперь предстояло самое трудное.

Мы по дороге договорились, как все сделать.

У меня пальто широкое и незастегнутое. Я раскрыл мой кляссер и прижал его животом к прилавку, открытыми страницами вверх.

Фимка склонился пониже над альбомом и прикрыл ладонью трехмарковый корабль так, чтобы быстро снять его со страницы альбома.

Честное слово, у нас и в мыслях не было воровать, тем более ценную марку. И никогда в обычной жизни мы бы не решились на то, чтобы сорвать марку из альбома. Но мы были в сумасшедшем состоянии. Мы были не только авантюристами, но и учеными. Мы ставили опасный опыт. Мы просто обалдели.

Марка скользнула с прилавка на страницу кляссера.

– Ну! – прошептал Королев.

Наверное, не надо ему было шептать. Его шепот оказался очень громким.

Я стал вставлять марку под бумажную полоску кляссера. Она не слушалась, наклейка мешала, у меня руки тряслись. И Королев, совсем забыв, что мы не одни, принялся помогать мне запихивать марку в кляссер.

А когда это получилось и в глазах у меня возникло мерцание, я поднял голову и тут увидел, что все вокруг смотрят на нас. На кляссер.

И старик, и Каланча, и, перегнувшись через прилавок, Клавдя.

Конечно, никто из них не понял, что мы делаем копию марки. Им бы это и в голову не пришло. Зато все они могли поклясться, что видели, как мы с Фимкой украли из альбома ценную марку, нагло, отчаянно, наплевав на свидетелей.

А такое возмущает даже больше, чем тайное воровство.

Потому что это уже не воровство, а грабеж.

– Стоять! – крикнул Каланча. – Ни с места!

И Фимка Королев сделал все наоборот. Он же стоял между мной и дверью в магазин, у самого конца прилавка. И когда Каланча закричал, то Фима быстро ушел, в дверь. Как в сказке. Был человек – и нет человека.

И весь гнев взрослых обрушился на меня.

Я помню, как они меня трясли, как они кричали, и больше всех кричал старик. Даже не Клавдя. А старик. Наверное, ему было обидно, что он сам упросил дать нам марки.

И я даже не разбирал, кто из них что кричал.

– Не брал я ваши марки! – пытался я крикнуть, но мой голос потонул в шуме.

– Он две марки украл! – кричал старик.

– Может, и больше, – это голос Клавди.

– Я не крал, это копии!

– Он и по карманам лазит! – вопил Каланча.

Он схватил мой кляссер и постарался засунуть его в карман шинели.

– Держите его! – приказала Клавдя старику. – Я сейчас милицию вызову. Пускай они его допросят, воришка малолетний. Он давно уже у меня пасется. Только я раньше его поймать не могла. Марок сто уже спер!

– Фима подтвердит! Королев подтвердит! Мы хотели копию сделать!

Каланча пошел прочь!

– У него марки, у него! – сообразил я.

Клавдя сумела перевалиться через прилавок – разве это возможно для такого толстого человека? А притом она кричала другим продавцам, и некоторые начали хватать и валить старика, а другие – Каланчу.

Клавдя кинулась к Каланче и вытащила у него из-за пояса кляссер.

А я воспользовался тем, что старик боролся с продавщицами, как греческий герой Лаокоон на скульптуре, где он с сыновьями и змеями, и кинулся вон из магазина. Я не такой дурак, чтобы надеяться, что они вернут мне кляссер. Ведь и в самом деле в нем две ценные марки, а одна – из магазинного альбома.

Я побежал по Арбату.

Они так мутузили меня, что надорвали рукав у пальто. Вот будет от матери – на тебя не напасешься!

Я пробежал вдоль Арбатской площади к памятнику Гоголю в начале бульвара. Грустный Гоголь сидел там на кубическом камне, на котором были вырезаны смешные сцены из его произведений. Я еще маленьким сколько раз ходил вокруг и смотрел на эту процессию Бобчинских, Добчинских и Коробочек. Мы, арбатские, учили Гоголя по этим типам.

По углам площадки стояли большие фонари со львиными головами, а между лап были до блеска накатаны узкие дорожки, только для самых маленьких. Меня няня туда водила, я помню, как катался.

И тут я увидел знакомую курточку. С синей кокеткой и прямыми плечами. В нее был упакован Фима Королев. Он сидел на скамейке, нога на ногу, – отдыхал.

– Фимка, ты куда сбежал? – спросил я. Но обрадовался, что вижу его. – Меня же избили.

– Если бы нас обоих взяли, – сказал Фима, – было бы групповое дело. Это на десять лет тянет, а мне с тобой в лагере сидеть не светит.

– Значит, пускай я один в тюрьме посижу?

Я опустился на лавочку рядом с Королевым. Моя радость рассеялась, как торфяной дым.

У дяди на даче всегда горели торфяники – у них особенный, пахучий дым. Многим он противен, а мне нравится.

– Кляссер отобрали, – сказал я.

– А ты чего хотел?

– Фимка, – сказал я, – а это ты в магазин пошел.

– С тобой вместе.

Фимка смотрел на меня, но взгляд его не попадал мне в глаза, а утыкался в ухо.

– Кляссер мой был, – сказал я.

– Да, плохо ты обеспечил боевое прикрытие, – сообщил он мне.

Щеки у него были не просто красные, а какие-то малиновые.

– Какое прикрытие? – спросил я.

– Нашей операции. Подвел ты меня.

Не хотелось мне ссориться. Я вообще миролюбивый человек. Даже еще ни разу не дрался как следует.

– Ладно, – сказал я. – Пускай у меня Зоя Космодемьянская останется. И «Будь героем!»

– Я тоже успел подобрать, – сказал он.

Он достал из кармана трехмарковик Того с пароходом. И тут же спрятал снова в карман, как будто не был уверен, чья это марка.

– Она на пол упала, – сказал он. – А я успел поднять. Теперь ты понимаешь, почему мне пришлось смыться?

Он поглядел на меня и случайно попал взглядом мне в глаза. Он что-то увидел, не знаю что. И сразу заторопился.

– Я пошел, – сказал он. – А то у меня еще сочинение не написано. Привет!

Он встал и пошел прочь. Такой уверенный в себе, плечи расправил, а плечи под кокеткой – из ваты.

Честное слово, я не знаю, что со мной произошло.

Как будто я удивился – вот у него плечи такие, а он уходит. Потому что он меня обокрал.

Я хотел справедливости? Нет, не думал я ни о какой справедливости. Мне было обидно.

Я вскочил и пошел за ним.

Он обернулся и вдруг пошел быстрее.

Я тоже пошел быстрее.

Королев припустил по бульвару.

А мне было смешно. Я знал, что он от меня не убежит. И знал, что раз он убегает, значит, я сильнее.

Я его догнал как раз напротив сулимовского дома. И как-то ловко получилось – я выставил вперед кулак и толкнул его в спину. А он не ожидал такого удара и дернулся, стал падать, но только присел на корточки. Тут я его и ударил ногой в спину. И он очень смешно полетел вперед, как будто прыгнул в воду, только рожей по грязи. Ведь погода так себе была.

Фимка пополз вперед, а я стоял и ждал, чтобы он поднялся, – ведь лежачих не бьют, правда?

Он сел, обернулся ко мне лицом, лицо было грязное и в крови, где-то он оцарапался.

– Ты чего? – заныл он. – Я милицию позову.

Он такую глупость с перепугу сказал. Я прямо всей шкурой чуял, как он трепещет внутри, даже кишки трясутся.

Я не дал ему подняться, а очень точно – самому было приятно, как у меня точно получилось, – врезал ему ботинком по лицу.

Он схватился двумя ладонями за глаз и быстро вскочил, чтобы убежать.

Я не хотел его больше бить – я же не изверг, просто было обидно за кляссер и за его подлую натуру.

Поэтому, когда меня сзади схватили за шиворот и раздался вопль: «Хулиган, малолетний фашист!», я стал вырываться, а тетка, которая меня схватила, стала меня колотить кулачком по кепке.

Но ведь я на нее не нападал?

Я рванулся, кепка упала, я развернулся, отмахнулся рукой и так ей звезданул, что тетка завыла.

А меня словно позвали.

Я посмотрел туда, откуда звали, – это было окно Сашки Сулимы. В окне стояли рядышком Лариса и ее любовник. Они улыбались и махали мне руками.

Но не просто махали, как Сталин с мавзолея, а велели мне бежать.

И я понял, что они правы.

Тетка сидела на грязной дорожке и выла, Королев уже пропал, кто-то бежал ко мне от площади.

Я помчался поперек бульвара, перескочил через чугунную ограду, увернулся от троллейбуса и скрылся от всех в воротах – в проходном дворе, который ведет на Филипповский.

Мне было смешно до одурения.

Даже кляссер я уже не жалел. Черт с ним, с этим кляссером, только теперь они будут меня уважать.

Правда, потом, когда моя радость прошла, стало хуже.

Кепку я потерял, и возвращаться на бульвар за ней не хотелось.

А вечером – трудно поверить – к нам заявился Фимка с мамашей, и было сидение в комнате – мама растерялась, хотела их чаем поить, но его толстая мамаша доставала из сумки рваную куртку и грозила тем, что меня исключат из школы и посадят. Фимка сидел рядом и все слова своей мамаши подтверждал. Я выглядел каким-то хулиганом. И может, мне удалось бы все объяснить, но у него через всю щеку – кровавая царапина, замазанная йодом. И чернота вокруг глаза.

В общем, обошлось, потому что моя мама не смогла всерьез поверить, что ее Игорек может так напасть на человека и товарища. Я и сам уже в это не верил.

2

Сивцев Вражек тянется от Гоголевского бульвара. Сначала на нем стоят довольно высокие дома. А на улице Фурманова, которая отходит налево и сама всего-навсего переулок, куда меньше Сивцева Вражка, есть высокий писательский дом, его специально для писателей строили. В нашем классе три или четыре мальчишки из этого дома. Например, Дима Субоцкий, у него папа был критиком, года через три после войны его самого стали критиковать за космополитизм, тогда как раз посадили папиных заместителей, которые начали рыть подкоп под Кремль. Мама мне доверяла и сказала, что на самом деле Сталин не любит евреев. И его окружение хуже, чем он сам. Но она это сказала как-то мимоходом, и я пропустил ее слова мимо ушей, потому что мне лично Сталин очень нравился, он был красивым и мужественным, и мне хотелось бы отрастить такие усы и так улыбаться, раскуривая трубку или папиросу. С мамой я спорить не мог, так как дядя Яша, мой отчим, а мамин второй муж, погиб на фронте. А он был евреем. И получается, что Сталин не любил дядю Яшу, который сражался с фашистами и, может, даже поднимал свой полк в бой с криком: «За Родину, за Сталина!»

Если пойдешь по Сивцеву Вражку дальше, то справа будет Филипповский переулок, там, в дальнем конце, у Арбата, стоит маленькая церковь, куда я ходил с тетей Ксенией. Там вкусно пахло воском и свечами. И было тепло.

Потом начинается Большой Афанасьевский, совсем близко, он отделен от Филипповского только булочной и овощным магазином.

И тут больших домов становится меньше.

Правда, слева есть довольно крупный дом, где живут братья и сестра Зоркие, целое семейство. Сестра Нея старшая, она не с нами училась, а Петя с Андреем – совершенно наши, только разные. В том доме еще живут интербригадовцы, их самих давно посадили, потому что они оказались шпионами, но некоторые дети остались. Интербригадовцы воевали в Испании с фашистами, и зачем им было потом на этих фашистов шпионить, не понимаю, то есть тогда, осенью сорок пятого, не понимал.

Затем дома становятся все ниже и ниже, и только после Староконюшенного, на котором стоит наша школа, начинается один громадный объединенный дом. Это дом 15/25, у него подъезд под колоннами, дом 19 и мой, дом 21. А я живу в квартире двадцать один – интересное совпадение.

Напротив моего дома – одноэтажный особняк, красивый и старинный, может быть, там Пушкин жил. Ну, может, не Пушкин, так Герцен!

Потом был дом, в котором жил Коля Журун. Сначала его строили как общежитие, а потом там стали жить постоянно. Дом был коридорный, коридоры длинные, а кухня общая в конце.

Дальше шли дома, которые не представляли интереса, потому что в них не жил никто из нашего класса, а упирался переулок в улицу Веснина. Это смешная улица, потому что ее назвали в честь братьев Весниных, но в единственном числе. Значит, один брат остался без улицы. А какой – загадка. Правда, смешно?

Я дошел до конца нашего переулка, потому что все дело в предпоследнем доме по левой стороне.

Это большой дом, этажей в восемь, серый, крепкий и какой-то недоступный.

Он отличается от остальных домов тем, что в него редко кто заходит. Правда, порой в ворота рядом с домом заезжают фургоны.

Когда проходишь мимо дома, то из окон вровень с тротуаром, которые выходят из глубокого подвала, всегда доносится собачий лай.

Очень нервный и жалобный.

Для нас не секрет, что в сером доме прячется Институт мозга. Там изучают мозги разных людей, а собак держат в подвале для опытов по условным рефлексам. Включают свет, бьют их током, иногда кормят – система академика Павлова, как ее показывают в кино.

Фимка Королев говорил, что видел, как в ворота института въезжал фургон с решетками, а в нем сразу десятка два собак. Их ловят на улицах и свозят в институт для пыток. Но тут есть разные мнения. Феля Французов говорил, что главное – спасение человечества. Гитлер ставил опыты над людьми в лагерях, а мы над собаками, потому что мы гуманисты. Иногда я не знал точно, кто смеется и шутит, а кто говорит всерьез.

С этим институтом у меня было связано плохое воспоминание.

Война еще не кончилась, году в сорок четвертом, летом, я видел, как по Гагаринскому ехала крытая телега, на ней стояла большая клетка, словно для тигра. В клетке сидели, стояли, лежали, прыгали, лаяли разные собаки. Рядом с клеткой шли два человека с длинными палками, на концах палок болтались петли. Я сразу догадался, что петлями они ловили собак. Боря Солнышко сказал, что это и есть живодеры. А собак пускают на котлеты. А котлетами нас кормят в столовой. Я после этого полгода котлеты есть не мог. Мать думала, что я заболел. Мясо такое ценное, она с трудом доставала его для нас с Наташкой, по карточкам. А я расту, и мне нужно употреблять белки. А я не мог сказать, что это из-за живодеров.

Когда у Коли Журуна исчезла Жучка, мы все подумали на живодеров.

Она гуляла без поводка, убежала за кошкой и пропала.

А в соседнем переулке кто-то видел живодеров.

Лодик Якубович рассуждал так: Жучку поймали живодеры. Они потом сдают собак куда положено. И, конечно, не на котлеты, это Боря придумал. Но вот в исследовательские институты для опытов часть собак попадает. Значит, Жучка попала в Институт мозга.

Почему он нашел такую связь, ума не приложу.

Вроде бы в Москве много институтов, а к тому же Жучку, вернее всего, просто придушили, потому что бродячим собакам нечего делать в столице нашей родины.

Но Лодик твердо сказал, что Жучка наверняка упрятана в подвале на углу Сивцева Вражка и улицы Веснина.

Мы слушали Лодика и думали, что он придумал про собак, потому что так быть не может.

Полшестого мне позвонил Коля Журун и сказал:

– Давай попробуем, сходим в институт. У меня фотография есть. Мы ее там покажем, и они узнают Жучку. У нее лицо необыкновенное.

Мамы дома не было, она вечерами ходила на вторую работу, чтобы нас с Наташкой прокормить. А я понимал, что Коляну одному идти в институт страшно. Я бы на его месте тоже забоялся.

Мы договорились встретиться в шесть у его подъезда.

Сентябрь уже кончался, темнело рано, но медленно.

С утра капал мелкий дождь. Как будто там, наверху, вода кончалась.

Коля ждал меня у подъезда. Ему из Германии отец привез резиновый черный плащ, как у эсэсовца, с плечами. И фуражка у Коли была черная.

– Я думаю, что тебя там испугаются, – сказал я.

– Шутки в сторону! – ответил Журун. Ему нравилось изображать из себя эсэсовского генерала.

Мы пошли по переулку.

У меня правый ботинок немного промокал, но вода внутри согрелась, и было нормально.

Пока мы шли до института, то ничего не боялись. Фонари отражались на боках булыжников. Иногда проезжала машина, и летели брызги.

Мы остановились возле подвальных окон.

Окна были забраны решетками, а стекла замазаны изнутри известкой.

Лай доносился глухо, но Коле показалось, что он различает голос Жучки.

– Слышишь? – допрашивал он меня. – Ну как ты можешь не слышать!

Мы подошли к подъезду.

Я попробовал ручку – подъезд был закрыт.

– Там вахтер должен быть, – сказал Коля. – Надо позвонить.

Но на двери или рядом с ней не было кнопки звонка.

Я постучал в дверь, но не очень сильно.

Дверь была заперта, а за ней – никого. Я это почувствовал. Иногда я чувствую лучше других людей. Но не намного. Бывает – звонят в дверь. Наташка кричит: «Открой, мама пришла!» А я отвечаю: «Это к соседям».

Коля обернулся ко мне. Фуражка его была мокрой, и с козырька капало.

– Пошли домой? – спросил он. Словно с облегчением.

Мы пошли домой. Десять шагов прошли, до угла дома, а там были ворота. Я, проходя, толкнул их, и ворота дрогнули. Створка чуть отъехала в сторону. Образовалась щель.

Ворота были из листового железа, когда-то покрашенные в зеленый цвет, а поверх перетянуты полосами, как старинный сундук.

Я обернулся, посмотрел вдоль переулка, потом в другую сторону. Никого не было.

Я навалился животом на створку. И сразу пожалел об этом, потому что у меня был не плащ, а куртка. Вельветовая, темно-синяя. Она сразу промокла на животе. А ворота не поддавались.

– Пошли, – потянул меня Журун.

– Струсил, да? – засмеялся я. Мне было приятно его дразнить, потому что человек всегда хочет быть смелым, а если рядом есть кто-то не такой смелый, то ты становишься еще храбрее.

– А зачем? – спросил Журун.

Ворота заскрипели, будто им было больно. Щель была достаточной, чтобы пролезть внутрь.

Я не стал тратить времени.

Я протиснулся во двор, а потом сказал, обернувшись:

– Иди, здесь никого нет.

Двор был невелик. Справа была высокая стена института. Я не сразу вспомнил название, потом вспомнил – брандмауэр. В ней не было окон, только по кирпичной стене поднималась до самой крыши пожарная лестница.

Впереди тянулся одноэтажный гараж. Он был поделен на секции, но двери в них были заперты.

Слева был глухой каменный забор, а за ним возвышался соседний дом.

Я все осмотрел, потому что Журун появился не сразу.

Но все же он вошел во двор.

Теперь я стал как бы главнее. Кто первым вошел, тот и главнее. Журун признавал это.

Я пошел вдоль брандмауэра, завернул направо и вышел в тыл институту. С тыла была дверь. Черный ход.

Если он будет закрыт, придется возвращаться.

И чего меня тянуло? Даже собака не моя. А залезать в секретный институт – это точно преступление. Так и в тюрьму можно загреметь. А этот институт наверняка секретный.

Я подошел к задней двери и потянул ее на себя.

Дверь открылась.

Дальше был темный коридор, но впереди виднелся свет.

Иногда ты идешь и хочешь остановиться и даже возвратиться обратно, но возвращаться поздно.

Свет горел под потолком вестибюля. Там висела большая люстра, но в ней работала только одна лампочка, поэтому в углах зала было совсем темно, как будто там скопилась темная пыль.

Изнутри дом казался совсем не таким мощным, как с улицы.

Плащ Коли Журуна поскрипывал, с него стекала вода. Он снял фуражку и похлопал ею по боку, чтобы отряхнуть ее.

Стены вестибюля в тех местах, куда доставал свет, были давно не крашены, сбоку стоял обыкновенный стол, за ним стул, так чтобы человек, который там сидит, видел входную дверь. За его спиной на стене висел ящик под стеклом, в котором рядами висели ключи.

Я пошел вокруг по вестибюлю, потому что хотел отыскать дверь, которая вела бы в подвал, к собакам. Я дошел до лестницы на второй этаж. Лестница была довольно широкая, с перилами. Когда я был мальчишкой, то любил ездить по перилам. В старых домах хорошие перила, широкие, а в новых их вообще не бывает.

– Смотри, – сказал Коля, – может, дверь там?

Он показал на дверь сбоку от лестницы.

Журун говорил негромко, и все равно его голос усиливался в этом вестибюле, как будто он говорил на сцене.

Дверь была заперта.

– Погоди, – сказал я, – мы можем ее отпереть.

Я пошел к столу, за которым был ящик с ключами. Ключи висели под номерами. Это были номера комнат. Но как догадаешься, какой номер нам нужен?

Мы все время прислушивались, потому что наверняка в институте есть ночной сторож. Он может прийти и нас поймать. Даже страшно было подумать, что тогда будет. Ну, уж из школы мы вылетим наверняка.

Ящик с ключами был двухстворчатый и закрыт на крючок, который соединял стеклянные дверцы.

Я откинул крючок.

Наверное, ключи от подвала – внизу. Каждый ряд – это этаж, а самый нижний – подвал.

– Может, пойдем? – спросил Журун.

– А как же Жучка? – удивился я.

– Мы завтра придем и спросим. Тут же будут люди.

– Если хочешь, уходи, – сказал я, – а я спущусь.

Меня подталкивала его нерешительность. Если бы я попал сюда один, никогда бы не осмелился залезть в подвал.

Но Коля без меня не уходил.

Он стоял за моей спиной, и я слышал, как часто он дышит.

В нижнем ряду висело всего четыре ключа.

Я снял их и вернулся к лестнице.

Я попробовал их по очереди.

Третий ключ подошел.

Я открыл дверь, от нее вела лестница вниз. Я нащупал справа выключатель, повернул его, и загорелась тусклая лампочка. Вниз вела узкая лесенка, которая заканчивалась небольшой белой дверью.

Я сбежал по лестнице вниз. Белая дверь была не заперта. Там, за ней, был чулан, склад, я даже разглядывать не стал, зачем терять время?

– Ищи другую дверь! – крикнул я снизу Журуну, который стоял наверху и смотрел на меня.

Мы обошли весь вестибюль и не нашли другой двери вниз.

Зато обнаружили вход в коридор.

Коридор был довольно широким, и двери в нем были высокими, как у нас в школе. Справа были двери, а слева – окна. Тоже похоже на школу.

Я сразу нашел выключатель, и ряд ламп под потолком ярко загорелся, и под ними мы с Колей сразу стали видны, как тараканы на белой скатерти.

– Пошли домой, – сказал Журун.

Никогда не думал, что он такой нерешительный.

А сам я, хоть и боялся, уже ни за что не отступил бы. Как будто я попал на стадион и бежал к финишу.

Даже если Коля уйдет, я останусь. И не из-за Жучки, шут с ней, с Жучкой. Я должен все здесь увидеть. Такое у меня внутреннее задание.

Я шагал по коридору под ярким светом белых шаров под потолком.

Перед каждой дверью я останавливался и открывал ее. Двери были не заперты.

Но ничего особенно интересного за дверями я не нашел.

Там были кабинеты. Два или три кабинета, со столами и стульями.

Столы были большей частью пустыми. А вдоль стен стояли серые стальные шкафы.

В одной комнате обнаружилась лаборатория. Длинный стол, на нем приборы, здоровая штука под потолком. Может быть, микроскоп, не знаю.

За предпоследней дверью был туалет, на нем была нарисована женская фигурка в юбке. Я не стал туда заглядывать, хоть наверняка там никого не было. Но все равно неловко заглядывать в женскую уборную.

А вот за последней дверью была лестница вниз. Значит, я угадал!

Я уже освоился в этом институте. Даже свет зажигал, не опасаясь, что выскочит сторож. Не было там никаких сторожей, потому что это был заколдованный институт.

Отсюда ушли все люди, может, вчера, а может, давно. А тот, кто уходил последним, заколдовал эти комнаты и весь дом. Они не думали, что найдется юный рыцарь, который знает волшебное слово – «сезам, откройся!».

И тут я услышал собачий лай.

Как будто приподняли заслонку и впустили сюда внешние звуки.

Я обернулся – где Коля?

Вот он – стоит в отдалении, в коридоре, будто никак не решит, идти за мной или вернуться домой, к мамочке.

– Пошли, – сказал я. – Будет тебе и Жучка, будет и свисток.

И он послушался.

Я открыл дверь в подвал, и в лицо мне ударил вопль собак.

То ли их не кормили тысячу лет, то ли они так соскучились по человеческому лицу.

Здесь горел свет, но лампы были синими, и от этого все вокруг принимало мертвецкий оттенок.

А собаки стали черными, синими и голубыми.

Как в черно-белом кино. Как под светом синей лампы. У нас дома была лампа синего цвета, ею грели желёзки и вообще лечили от всех болезней. Ее включали, остальной свет выключали, и все становилось синим-синим.

Клеток двадцать стояло в ряд, в каждой было по собаке.

– Да иди ты сюда! – крикнул я Журуну. – Я тут без тебя Жучку не найду.

Собаки вели себя по-разному. Некоторые кидались на решетку, а другие забивались в угол.

Я прошел до самого конца подвала. Двадцать клеток. Разные собаки. Но, конечно же, Жучки среди них не было. Да и как можно было на это надеяться?

– Ее нет, – сказал мне Журун. Он был удивлен. Как будто другого места для нее не было.

Последняя клетка была освещена совсем плохо. Там, видно, перегорела лампочка.

В клетке лежал зверь.

Не пес, а другой зверь, такой страшный, что мы с Журуном не стали к нему подходить.

Мы отвернулись, чтобы не встречаться с ним взглядом, и пошли к выходу.

Зверь проснулся и поднялся на передние лапы, а задние остались лежать на полу клетки, словно они были у него перешиблены.

И он зарычал.

Очень тихо, из внутренностей.

Этот звук наполнил подвал, как звук контрабаса.

И собаки примолкли.

Только звук контрабаса.

И еще: у этого зверя глаза светились.

Как светятся глаза у кота.

Только это был не кот.

Мы выбежали в коридор первого этажа.

И быстро пошли по коридору к вестибюлю.

Лампы под потолком в матовых шарах стали тускнеть.

Как будто кто-то включил реостат.

Мы припустили к выходу.

Но дверь в вестибюль открываться не желала, словно ее кто-то запер, пока мы были в подвале.

И тут сзади раздался удар. И не надо было оборачиваться, чтобы сообразить: это зверь бьется о прутья клетки, и с каждым ударом прутья поддаются… Собаки замолчали, словно испугались еще больше нас.

Я подергал ручку двери. Никто ее не держал с той стороны, просто выскочил язычок замка.

Но я подумал об этом с опозданием, уже потом – а так все дергал и дергал дверь, а Коля рядом стучал в дверь кулаками и кричал:

– Откройте! Откройте, пожалуйста!

Сзади загремело – вся передняя стена клетки, ряд толстых железных прутьев, грохнулась на каменный пол. Взвизгнули в ужасе собаки.

И тут я увидел лестницу. Как пожарную, только небольшую, она вела вверх к люку в потолке, ступеньки были из прутьев, как клетки.

Я успел оглянуться – к нам несся зверь.

Он был очень большой, а рот был раскрыт, и зубы светились.

И глаза светились.

Я прыгнул к лестнице и полез по ней. Руки срывались с перекладин, я хотел крикнуть Коле, чтобы он тоже лез, вдруг он не заметил, что я нашел эту лестницу?

Зверь пробежал подо мной, прямо под моими подошвами, и Коля Журун стал закрываться от него, выпятив локти, как неумелый боксер в глухой защите.

Зверь ударил Колю, еще ударил, будто бодал, ухватил Журуна за плащ и стал рвать этот несчастный плащ.

А я ничем не мог ему помочь – самому бы остаться живым.

Пока я оглядывался, ноги и руки сами затащили меня к потолку.

– Игорь! – закричал Журун. – Игорь, помоги!

Он кричал как маленький. Будто я мог ему помочь.

«Не могу, – говорил голос во мне, – не могу, не могу…» Я толкнул люк в потолке, и он открылся. Там между этажами было пространство, вроде технического этажа.

– Не надо! – кричал Коля.

Он больше не кричал, потому что зверь повалил его и наступил лапами на плечи.

Я все видел. Я все видел, как будто мое лицо было в сантиметре от Колиного, но я ведь уже залез к потолку и переползаю на технический этаж. И сейчас закрою люк, потому что мне страшно глядеть вниз. Я даже понимаю, что зверь сейчас убьет Колю, и я хочу закричать на зверя, чтобы он ушел, но не смею кричать, вдруг зверь умеет взбираться по лестницам? А почему бы ему и не взбираться?

Важнее было догадаться, как выбраться отсюда.

Наверное, по техническому этажу.

Как страшно хрипит Коля Журун.

Согнувшись, чтобы не удариться о провисающие кабели и мокрые трубы, я побежал прочь от люка. Я пробежал немного, может быть, шагов десять, споткнулся о лопату.

И почему-то остановился возле лопаты.

Наверное, проходили секунды, но во мне так быстро тикали собственные часы, что настоящее время двигалось гораздо медленнее.

Я подумал, что мне надо возвращаться домой, и представил себе, как вечером позвонит встревоженная бабушка Коли Журуна. Она у них в семье воспитывает Колю. Мама всегда на работе, у нее своя жизнь, театр, декорации… Почему я об этом думаю? Потому что я не знаю, что сказать бабушке. Наверное, сейчас мне надо выбираться отсюда – и сразу звонить в милицию. Но что сделает милиция? Они и не поверят мне…

Я им скажу, что собака вырвалась из клетки.

А почему я здесь оказался?

Лучше молчать.

Но бабушка будет спрашивать. Что я ей отвечу? Ведь Кольку все равно найдут и удивятся, почему я забрался в люк и убежал, а Коля не убежал.

Я сообразил, что стало светлее.

Потому что я вернулся к люку.

Как это случилось – не представляю.

Я очень спешил, меня подгонял голос бабушки Журуна, Полины Васильевны, такой маленькой и аккуратной, она всегда меня поила чаем, даже если мне не хотелось…

Никакого зверя внизу не было.

Так мне в первое мгновение показалось.

Коля лежал на полу, плащ в клочья – почему-то я подумал, что плащ – это главная Колина гордость, как он будет без него?

Я стал спускаться по лестнице, держа в правой руке лопату. Лопата была тяжелая.

А в ушах звучал знакомый голос:

«Не надо, не спускайся, уходи. Уходи. Никто не знает, что ты здесь. Уходи поскорее».

– Коль, – позвал я.

Журун не шевелился, его голова была окружена черной кровью – я не сразу понял, что это кровь, но когда спустился с лестницы, то догадался.

И в тот момент, когда моя нога коснулась пола, раздался знакомый уже рев. Вой. Хрипение… Я не могу назвать точно этот звук, но он всегда будет мне сниться.

Где лопата?

Лопата у меня в руке.

А он несется на меня – черное пятно… серое пятно…

Я сначала выставил лопату перед собой и тут же понял, что он ее отбросит, а может, и вышибет из моей руки. И тогда я рискнул. Я занес лопату, и, когда он, прыгнув, уже подлетал ко мне, я рубанул лопатой ему по груди или по морде – не знаю. Я рубанул, как рыцарь мечом.

У меня удачно получилось.

Наверное, от страха.

Я потом уже рассмотрел.

Я попал ему по морде, я располосовал ему щеку – от уха до пасти.

Ему было больно, но, конечно же, зверь был жив – разве так его убьешь?

Он взвыл.

И тут собаки хором – визгом, лаем – откликнулись на его вой.

А я догадался, что у меня есть болельщики, как у гладиатора. Знаете, были такие древнеримские бойцы, они сражались на арене, а среди них был борец за простой народ, революционер Спартак. Они бились до крови и первой смерти, а на трибунах, как на футболе, сидели болельщики.

Зверь кинулся на меня, а я отбивался лопатой, как король Артур мечом.

Я еще раза два по нему врезал, а он тоже успел меня тяпнуть за ногу.

Я думал, что он упадет, он пополз прочь, ему, видно, и на самом деле было так больно, что расхотелось сражаться.

Он отползал, волоча неподвижные задние лапы, а я думал: он же небольшой, ну, чуть побольше овчарки, а может, и меньше, но только мускулистый, а шерсть на нем клочьями и разноцветная.

Наверное, это не собака, а гиена.

«Что ты наделал? – укорял меня голос в ушах. – Это же был твой верный слуга, тебе такого больше не отыскать. Как ты смел убить этого слугу?»

– Я не знаю, – сказал я. – А он убил Колю?

«Какой там Коля! – рассердился голос. – Нам он не нужен».

– А мне нужен.

«И тебе не нужен, пошли отсюда, пока кто-нибудь на шум не заявился».

– Отстань, – ответил я неизвестно кому и положил лопату поближе к правой руке.

Я наклонился к Журуну.

Собаки лаяли как безумные, словно звали на помощь милицию.

Голова Коли была откинута назад, на шее красная полоса, откуда лилась кровь – непонятно. И непонятно, живой ли Коля.

Собаки взвыли! Закричали…

Я послушался их – я понял их предупреждение. Я успел поднять лопату, но вот не обернулся – голову не повернул, – он ударил меня в спину, и я упал вперед.

И он схватил меня за плечо – наверное, он хотел схватить сзади за шею, а попал зубами в плечо.

Но у меня пропал страх.

Страх тоже умирает, потому что он копится в мешке, а мешок заталкивается тебе в глотку. Мешок надувается и лопается. Страх наружу… Это я потом сочинил, потому что в подвале я ни о чем таком не думал. Я был очень простой, как инфузория туфелька. Опасность справа – сжимаемся, опасность слева – сжимаемся с другой стороны.

Я выкатился из-под зверя.

Я оперся о ручку лопаты, чтобы вскочить, но вскочить было нелегко, потому что зверь повис у меня на плече – тяжелый, как мешок с картошкой, – а вот больно мне в тот момент не было. Мне потом больно стало.

Я не вскочил, а только встал на колени.

А Коля застонал – я наступил на него коленкой.

Он был жив!

Я так обрадовался, что стряхнул зверя, и он упал на спину и стал переворачиваться – у меня в глазах все двигалось, как в замедленном фильме.

В тот момент я еще не догадался, что когда мне плохо или очень надо, то я могу двигаться быстрее других. И этого не чувствуешь, только кажется, что все вокруг шевелятся медленно, как под водой.

Лопату я уже подобрал с земли – я опирался на нее, – так что рвануть ее вверх и опустить на зверя было нетрудно. Я даже не почувствовал, какая она тяжелая.

«Не смей!» – крикнул кто-то мне.

Но мне плевать было на приказы.

Я был как рыцарь в сверкающих латах.

Я стал бить этого зверя лопатой, а он отползал от меня и скулил, а я шел за ним, поднимал и опускал лопату, она врезалась в шерсть и мясо, она ударяла по его костям, а собаки из клеток вопили от радости. Они все переживали за меня и ненавидели зверя. Я всей шкурой это чуял.

А голос в моей голове замолк.

Последние его слова были такие:

«Ты пожалеешь».

Я жутко устал. Я остановился.

Зверь неподвижно лежал у моих ног, он оказался совсем не таким уж большим. Может, потому, что выглядел сейчас кучей спутанной, мокрой от крови шерсти.

Я бросил лопату.

Если бы собаки умели петь, они бы запели песню обо мне.

Я медленно вернулся к Коле.

Но когда увидел, что он снова закрыл глаза и молчит, хотя я громко звал его, то подхватил Колю под мышки и потащил по лестнице наверх, на первый этаж.

Коля снова застонал.

За нами оставался черный кровавый след.

Я больше всего боялся, что Журун умрет и все будут считать, что я виноват.

– Ну пускай кто-то будет, – шептал я, – пускай там кто-то будет.

Я падал от усталости, потом уже, в коридоре первого этажа, я стал волочить Колю на плаще, как на салазках.

Но скользкая ткань клеенки вырывалась из рук, и через каждые пять шагов я останавливался, чтобы перевести дыхание.

И тут где-то далеко и высоко, внутри института, начал звенеть тревожный звонок. Я понял, что это сигнализация.

С одной стороны, я обрадовался – кто-то нам поможет, и остановился отдыхать, а пока я отдыхал, то опять начал бояться – ведь мы с Колей преступники. И еще я убил собаку. Или какого-то зверя.

Потом я снова взялся за угол плаща, чтобы тащить Колю дальше, но дверь из вестибюля в коридор отворилась, и вбежал мужчина в военной форме, но без погон.

Это был вахтер.

Он потом вызвал «Скорую» и милицию.

Хотя сначала кричал на нас.

Он еще говорил:

– Ну, все, улетаю я с этой синекуры.

Я тогда не знал, что синекура обозначает легкую работу.

Он там же на полу стал снимать с Коли одежду, но не снял, а сказал мне:

– Лучше подождем «Скорую». А то помрет еще, на меня все свалят, кто их разберет!

Коля пришел в сознание, когда ему сделали уколы, положили на носилки и понесли к машине.

– Я никому не скажу, – прошептал он.

– Говори, чего уж, – ответил я, потому что сначала не понял, о чем он говорить не хочет.

А потом понял – он никому никогда не расскажет о том, как я забрался на лестницу и в люк, а его бросил в когтях у зверя.

Мы говорили правду – искали Жучку. Нам в принципе поверили.

Жучка не нашлась.

Коля со мной раздружился. Я с ним тоже. Мне не хотелось вспоминать, что я убежал, а ему было страшно. Я думаю, что он испугался на всю жизнь. У него шрамы остались. Нам обоим не хотелось вспоминать.

Хотя для многих я стал почти героем.

Ведь это я сражался со зверем, который оказался какой-то баскервильской собакой, я его убил лопатой. И Коля этого не отрицал. И в самом деле, если бы не та лопата, Коля бы наверняка погиб.

Все это так, но он не стал больше со мной дружить.

А я не напрашивался.

Коля долго в больнице лежал, а мама спрашивала меня:

– Ты почему не пойдешь навестить Колю? Мне это кажется странным.

Я отмалчивался.

И мне несколько дней спустя приснился сон. На вид не очень страшный, и когда его рассказываешь, он не кажется страшным, а для меня он был кошмаром.

Во сне я сидел на берегу речки, довольно узкой и какой-то нечистой. И кусты, и трава по берегам ее были пыльными, и от них неприятно пахло. А может, этот запах исходил от воды.

Мы сидели на берегу вдвоем. Я и Артем, любовник Ларисы Петровны.

– Ты вел себя неправильно, – говорил Артем.

Он был одет в голубой халат, как у хирурга. В руках у него была чистая белая салфетка, и он ею протирал себе пальцы. Не спеша и очень тщательно.

– Я знаю, – отвечал я. – Мне нельзя было убегать. Но я испугался.

– Это был спасительный страх, – возразил Артем. – В первую очередь ты должен думать о себе.

– Но там Коля был…

– Я все знаю, – сказал Артем. – Но представь себе, что мир вокруг тебе только кажется. И на свете есть только ты. Все остальное – плод твоего воображения, очень убедительная выдумка.

– И Коля?

– Разумеется.

– И мама?

– Почему бы и нет? Ведь когда ее нет дома, то ее не существует.

– Смешно! А вы?

– Я – твое испытание. Я твоя школа жизни. Я иду рядом с тобой, потому что у тебя в жизни есть высокая цель. Ты должен стать сверхчеловеком.

– Зачем? – Я слышал в чьем-то чужом разговоре эти слова – сверхчеловек, владычество, Ницше, – а может, в журнале прочел.

– Мир делится на серую массу обычных людей и нескольких избранных, обладающих высшим знанием и способных на особые поступки. Но для того, чтобы стать одним из нас, ты должен будешь пройти череду испытаний, отказаться от мелких, человеческих связей и пристрастий. Вот тогда ты поднимешься над миром…

Если вы думаете, что я все это понимал, то ошибаетесь. Вроде бы все слова по отдельности были совершенно понятны, обычные слова, но вместе они становились какими-то узорами, будто и не словами, а чем-то нарисованным на небе.

И, как бы в ответ на мои мысли, над речкой на небе стали появляться живые картины – изображения гигантских воинов, они сражались на изогнутых мечах, из концов которых вырывались пучки зеленых искр, искры обжигали бойцов, и те отмахивались от искр, как от жгучих мух. Из-за этого картина боя становилась очень реальной, настоящей, потому что только живые бойцы могут отмахиваться от искр, а сказочные небесные создания никогда не заметили бы такой мелочи.

– Кто они? – спросил я.

– Мне ли знать, – сказал Артем. – Я лишь Учитель. Один из учителей в твоей жизни. Ты отобран, выбран и ведом, так как у тебя есть высокая миссия.

– Я вас не понимаю, – сказал я. – То вы мне говорите, что весь мир мне только кажется, то уверяете меня, что есть какая-то миссия.

– Высокая миссия, – поправил меня Артем.

– Высокая, низкая, но почему я должен вам верить?!

И говоря так, я понимал, что все это не сон, просто лучше разговаривать ночью, когда я сплю, но разговор этот происходит не в Москве, а где-то далеко от нее.

…Одному из бойцов угодили мечом по плечу. Он схватился за плечо, и хлынула синяя жидкость, она била фонтаном. У них голубая кровь… Артем не смотрел на небо, а рассматривал травинку, которую только что сорвал.

Сквозь воду в речке что-то просвечивало. Я стал вглядываться, чтобы не смотреть на бой в небе – мне уже надоели бои и кровь – я насмотрелся на кровь. Коля еще лежал в больнице, и в классе говорили, что он, наверное, всю жизнь теперь будет хромать. Но я в больницу не ходил, потому что знал, что Журун этого не хочет.

Что же это было в воде? Массивное, зеленоватое…

Будто желая помочь мне, вода в реке стала понижаться, словно в ванне, из которой вытащили пробку.

Это оказался танк. «Т-34».

В башне откинулся люк, и из нее высунулся Каланча в танкистском шлеме. Он стал мне махать, и я нечаянно помахал ему в ответ.

– Ты кому машешь? – спросил Артем.

– Там Каланча. Который ваш кляссер украл.

– Значит, так и надо, – сказал Артем. – Но ты усвоил главное?

– Что же главное?

– Твоя миссия, – сказал Артем. – Тебя нашли с трудом. Сейчас, после войны, все в мире так перепуталось. И нужного человека, если на нем нет очевидной метки, найти очень трудно. Как далай-ламу.

– Кого?

– Ах, необразованный ты мой! Это верховный повелитель Тибета. Главный монах. Когда далай-лама умирает, то по всему Тибету начинают искать нового. По всем деревням ищут, по всем семьям. Наконец находят мальчика, у которого есть все приметы будущего далай-ламы. И родинка на нужном месте, и головка тыквочкой. И букву «б» не выговаривает. Его везут в монастырь и там воспитывают, пока не получится повелитель Тибета.

– Я – далай-лама? – спросил я.

– Не говори глупостей, – сказал Артем.

Воины на небосклоне один за другим падали ниц, и оставшиеся в живых безжалостно добивали их кривыми мечами. Коленки и носы погибших бойцов торчали из-за елового леса на той стороне грязной речки.

– Почему глупостей? Мне же хочется узнать, вы снитесь или что?

– Ты забыл о кляссере?

– Он делал дубликаты…

– Технология такого рода сегодня для Земли недоступна.

– Честное слово, я вас не понимаю!

– Тебе сколько лет?

– Тринадцать. Вы же знаете. Мне столько же лет, сколько Сашке Сулиме.

– Вы – дети войны и рано развились. Ребенок мирного времени отстает от вас года на два. Так что ты уже совершенно самостоятельный.

– Почему вы так говорите?

– Когда я говорю о воспитании героя, то имею в виду не кляссер для марок. Он – лишь толчок к созданию ситуации. Нам надо было увидеть, как ты будешь вести себя с Королевым. С Фимой. Ты жестоко избил его, потому что мы подтолкнули тебя к этому.

– Подтолкнули? Вы?

– А ты раньше кого-нибудь так избивал? С наслаждением, с жестокостью?

Мне пришлось задуматься.

– Нет, – сказал я.

Последний оставшийся в живых боец на небе вложил меч в ножны и побрел прочь.

Мне никогда не приходило в голову…

– А вспомни, как ты напал на Люциферчика?

– На кого?

– На баскервильскую собаку. В подвале.

– Это тоже воспитание из меня…

– Нет, все наоборот. Существо, подобное тебе, должно ставить собственную безопасность, собственное благополучие выше всего. Ты должен стать идеальным эгоистом.

– Зачем? Ведь все вы мне только кажетесь.

– Смотри, запомнил! Но не знаешь еще, что мир нельзя описать по одной примитивной схеме. Он сложнее, чем тебе кажется.

– Что я сделал неправильно?

– Ты кинулся спасать своего дружка. А это было нарушением правил игры. Ты должен был спасти себя. А не рисковать. Это твоя ошибка. К тому же мы потеряли собаку Баскервилей. Чудесное бойцовое животное.

– Тогда, значит, я вам не гожусь?

– Твоя жизнь в значительной степени предопределена. Ты будешь…

– Кем я буду?

Убитые воины на небосклоне начали подниматься. Они поднимались, как старики, с трудом, как будто с неслышными вздохами и стонами, опираясь на мечи и копья.

Артем их не видел.

Это что-то означало?

– Тебе рано об этом знать.

– Тогда чего со мной разговаривать?

– С точки зрения земного обывателя, ты должен стать чудовищем, но принести благо Земле. Тебя нельзя будет мерить простыми человеческими мерками.

– Супермен?

– Супермен.

Голос его становился все тише, словно Артем отлетал от меня, хотя он сидел рядом – мне было достаточно протянуть руку, чтобы до него дотронуться. По речке проплыла большая модель парусника, у нее были белые паруса, по палубе бегали испуганные мыши.

– Где мы? – спросил я.

– Это неважно.

– А раз я супермен, то должен знать…

– Ничего ты не должен, мальчик, – сказал Артем. – Мы продолжим этот разговор, когда подрастешь.

Мне стало обидно.

– Тогда не надо было начинать! – сказал я.

– Плечо не болит? – спросил Артем.

– Я смотрю сон, – ответил я. – А во сне боли нет.

Бойцы, что сражались на небе, уменьшившись в несколько раз, но все равно куда крупнее человека, шли берегом. Один из них поднял голову и встретился со мной взглядом.

– Это он! – воскликнул боец. – Вот он где!

Он выхватил из ножен кривую саблю и стал карабкаться на высокий берег.

– Артем!

Но Артем исчез.

Я вскочил и попытался убежать, но трава была мокрой, и ноги скользили по ней.

Боец с саблей уже настигал меня.

Он дышал прерывисто и часто.

– Артем!

И когда бежать не было сил, я проснулся.

Светало. Небо за окном было синим. Слышно было, как шаркают по тротуару подошвы ранних прохожих. Кто в школу, кто на фабрику. Фонари еще не выключили. По переулку ехал студебекер, я по звуку мотора могу различать грузовики.

Болело плечо.

Я босиком подошел к окну. Мне до сих пор было приятно глядеть на звезды и на улицу. Ведь всего несколько месяцев назад сняли затемнение. До этого каждый вечер надо было разматывать на окне рулон толстой черной бумаги, а все улицы были темными. Даже фонарики нельзя было зажигать. Одним грабителям раздолье. У мамы месяц назад вырвали в подворотне сумочку. Хорошо еще, что карточки она носила на груди, в лифчике. Но несколько рублей пропало. Немного. Рублей триста.

Я смотрел на обыкновенную улицу.

Переулок Сивцев Вражек. Напротив, в одноэтажном особняке, горел свет, за столом сидел человек и читал под лампой с зеленым стеклянным абажуром.

– Рука болит? – сонно спросила мама.

Над крышей особняка синело небо, на котором еще не погасли звезды. Чуть видными силуэтами, словно нарисованными светящимися мелками, были видны бойцы, которые сражались изогнутыми мечами.

– Выпей пирамидону, – сказала мама.

Она встала, принесла мне таблетку и стакан воды. А я даже не заметил.

– А что это на небе, мама? – спросил я.

– Звезды, – сказала мама. – Иди спать. Тебе в школу.

– Я ведь не струсил? – спросил я.

– Ты не струсил, мой мальчик, – сказала мама. – Никто так не думает.

– А что важнее – остаться живым или не струсить?

– Древний вопрос, – сказала мама. – Но смысла в нем немного. Знаешь, как говорил Базаров?

– Как? – Я сделал вид, словно знаю, кто такой Базаров.

– Он говорил, что жертва – это сапоги всмятку. Иди спать.

– Что ты понимаешь! – громко сказал я.

– Всех соседей разбудишь.

И я пошел спать.

Content

Кир Булычев
Другое детство

1

2